Анатолий Баюканский

Заложницы вождя

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Старик с трудом натянул на себя одеяло, никак не мог согреться: то ли забастовали работники коммунальных служб, то ли без объявления причин ЖЭК отключил горячую воду. Только что возвратился с рынка, где торопливо прошел мимо прилавков, которые буквально ломились от продуктов, эти яства были не для него. Купил килограмм костей, но варить суп сегодня не было сил. К тому же вернулся в расстроенных чувствах. Возле рынка какой-то холеный хлыщ подошел к нему, развязно так сказал: «Дед, продай железку!» и показал на медаль «За отвагу», которую он, по привычке, носил на лацкане пиджака с давних пор. «Зачем тебе медаль?» — «Для коллекции, — ответил хлыщ, — у меня советских и немецких наград — уйма».

Медаль он, конечно, не продал, хотя искушение было. На вырученные деньги купил бы сливочного масла, куриных окорочков, но … понимал: вся вкуснятина в горло бы не полезла, соверши он такой «товарооборот».

«Боже Правый, — горестно подумал старик, — как быстро жизнь пролетела. И главное, все было зазря, муки и раны, голод и холод, страдания и нищета. Разве такой доли заслужили они, пройдя огонь и воду? Мечтали о времени, когда, одержав победу, заживут по-человечески, счастливо и спокойно, как те же немцы, но …»

Невеселые мысли вспугнул настойчивый стук в дверь. Старик прислушался, не показалось ли. Стук повторился. Пришлось, кряхтя, вставать с кровати. На пороге стояла улыбающаяся почтальонша Нюра.

— Неужто пенсию досрочно принесла? — обрадовался старик.

— Ну, господин — товарищ Банатурский, — нараспев проговорила Нюра, — танцуй, бандероль тебе приволокла!

— Бандероль? Мне? Шутишь! — старик скривил губы. Давненько не получал ни писем, ни телеграмм. Жил одиноко, как перст, не жил, доживал.

— Заграничная, видать, бандероль, — не унималась Нюра, — любо-дорого в руки взять. На! — протянула толстый конверт, густо заклеенный иностранными марками. — Распишись! Вот здесь, видишь, Банатурский. Теперь распечатывай конверт, интересно, кто тебя, дедок, раскопал.

— Спасибо, Нюра, вы свободны! — попытался улыбнуться старик.

Любопытство разгоралось в нем до зуда в кончиках пальцев. Дождался, когда почтальонка ушла, дрожащими руками распечатал конверт, извлек бланк с фирменным красочным знаком, прочел: «Господину Б. Банатурскому. Общество бывших ссыльных немецких женщин, ныне проживающих в Германии, приглашает Вас на празднование дня Памяти и Благодарения в город Кельн. Расходы Общество берет на себя». И подпись: вице-президент общества Анна Пффаф. Далее шли технические детали, когда выезжать, кто будет его встречать, но Банатурский уже плохо соображал, закружилась голова: «Анна! Анна Пффаф! Господи! Анна — подруга Эльзы, жива. Уму непостижимо!» Банатурский лег на кровать, положил перед собой бандероль, закрыл глаза, стал вспоминать про войну, про немок, про Анну и Эльзу, про первую любовь, про все, все, что с ним произошло.

«ВЫКОВЫРЯННЫЙ»

Хоть и непривычно для городского слуха, зато удивительно точно прозвали эвакуированных из фронтовых городов и деревень в вятской глуши «выковырянными». И впрямь проклятая война вывернула с корнем, выковырнула с насиженных мест измученных стариков, женщин и детей, забросила их в такую глухомань, о существовании которой они даже не представляли.

В середине 1942 года семерых «выковырянных», прибывших из блокадного Ленинграда, на двух подводах доставили в деревушку Замартынье, приютившуюся вдоль кромки девственного леса в одном из северных районов Кировской области, бывшей Вятской губернии. Деревушка сия была подобна древнему граду Китежу — две улочки, десятков пять бревенчатых, почерневших от времени и северных непогод изб, прямо за огородами которых начинался северный лес. Школа-семилетка приняла по случаю войны и отсутствию детей первых «выковырянных», каждый из них являл собой явление уникальное для здешних мест: cухой, высокий старик с золотым перстнем на среднем пальце, заметен был своим истощенным, но надменным лицом, его жена, полуслепая старуха с моноклем, — «барыня», как мгновенно окрестили ее деревенские, вторая пара была тихой и богомольной, оба хромые, затем жена какого-то ученого с дочерью семи лет, отставшие по болезни от эшелона эвакуированных работников института. Семерку замыкал шестнадцатилетний подросток Бориска, которого в Замартынье все стали звать «жиденком», не в силах выговорить его настоящую фамилию — Банатурский.

Вокруг школы по ночам бродили волчьи стаи, высверливая темноту желтыми зрачками. Правда, волков «выковырянные» не боялись, они вообще разучились чего-либо бояться, ибо успели повидать такого, чего и в кошмарных снах мало кому снилось. Однако даже им становилось не по себе, когда деревенские старухи, завидев Бориску, принимались истово креститься, местная ребятня при виде его разбегалась по домам, а женщины-солдатки, не таясь, утирали слезы черными самодельными платками.

«Чего это они хнычут? — удивлялся Бориска. — Городских, наверное, никогда не видели».

Однажды он случайно забрел в полуразрушенное здание, служившее когда-то школьной кладовой, искал чего-нибудь поесть. Здесь было пыльно и прохладно, густо пахло мышиным пометом. Бориска принялся осматривать заброшенную комнатушку и в углу нечаянно наткнулся на старинное треснутое зеркало, заключенное в витую раму из черного дерева. Стер рукавами пыль, взглянул в зеркало и… невольно отшатнулся. На него смотрел, не мигая, живой мертвец — лицо без щек, глаза ввалились в запавшие глазницы, да так глубоко, что нельзя было определить их цвет. С плеч мертвеца спадало прожженное во многих местах, заношенное до дыр одеяние. «Кто это? — поначалу удивился Бориска, не признавая самого себя. Но тут же догадался: это же он. Около восьми месяцев, адовых месяцев, он ни разу не смотрелся в зеркало, не до того было. Более всего Бориску удивило некогда бывшее франтоватой шинелью одеяние.

На шестой день пребывания «выковырянных» в Замартынье, ближе к полудню, Бориска лежал на траве, глядел в небо и думал о том, какие беды свалились на его голову в последние месяцы. Перед войной мать работала на заводе «Светлана», где выпускали электрические лампочки, он был уличным пацаном, вольным и счастливым. Отца своего никогда не видел в глаза. Перед началом войны Бориску мобилизовали в ремесленное училище, определили в группу столяров-краснодеревцев. Мать жила сама по себе, он — сам по себе. Но… пришло страшное время. Фашисты окружили город плотным кольцом, не стало ни хлеба, ни воды. В городе поселился голод. Мать вскоре умерла от голода, ремесленное эвакуировали. Помнится, он лежал на кровати рядом с мертвой матерью и тихо угасал. Не чувствовал ни боли, ни страха, ни голода. В коридоре их коммунальной квартиры на Невском проспекте, на кухне, уже лежали закоченевшие трупы соседей — мадам Рахмилевич, некогда веселого шофера Гоши и еще кого-то. Ему, Борису, оставалось жить всего-ничего, но вдруг появились в квартире какие-то парни с повязками из марли, стянули вниз всех мертвецов, а его на санках доставили в стационар, на знакомую улицу имени Софьи Перовской, в ремесленное училище.

Воспоминания Бориски прервал одиннадцатилетний веснущатый Гришуха — посыльный сельсовета. Скинул, как учили, с головы рваный малахай, тронул Бориску за рукав:

— Слышь, паря, ты — жиденок? Ежели ты, то айда в правление.

— Моя фамилия Банатурский. А зачем идти? — Бориска недоуменно глянул на пацана: от горшка два вершка, а уже на службе состоит. Нехотя поднялся с земли, отряхнулся. Вяло подумал о том что, следовало бы нарвать шпингалету уши за «жиденка», но передумал: «Пусть хоть горшком назовут, лишь бы в печь не ставили».

— Тебя сам председатель кличет. Прям так и наказал: «Найди седого жиденка и зови ко мне».

Делать было нечего. С утра сосало под ложечкой, очень хотелось есть. Когда лежишь, голод словно утихает, как встанешь — будто хищный зверек впивается в желудок и рвет его на части. Бориска встал и пошагал за Гришуткой, с тоской думая о том, куда его определит правление на работу. Лодырем себя никогда не считал, но нынче вовсе не было сил, руки и ноги, словно чужие, висели плетьми, голова кружилась даже во сне. И вдруг почти на ровном месте Бориска остановился. Случилась непредвиденная заминка. До правления было рукой подать, но на пути оказался ручей. Так себе, ручеек, шириной не более метра. Бориска загляделся на цветущий луг и едва не свалился в этот ручей. Встал на камешек, не представляя, каким образом сможет преодолеть водную преграду. Гришутка, легко перемахнув ручей, оглянулся:

— Ты, чо, седой? Иди сюды!

Бориска растерянно развел руками. Как объяснить деревенскому огольцу, что он по гладкой-то дороге передвигается мелкими шажками, по-стариковски, а тут… море не море, но, попробуй, преодолей. Прыгать давным-давно разучился. Знал бы Гришутка, что всего два года назад, он, спортивный малый, уличный задира, играючи переплывал Малую Невку, чтобы без билета попасть на стадион, на футбол. Война изломала его, сделала инвалидом. Так и стоял он в полном смятении, клял в душе собственное бессилие, не замечал слез, градом катившихся по лицу. И уж совсем не подозревал, что его переживания, оказывается, приметили мужики из окон правления. Они никак не могли понять, в чем дело, видя, как неловко топчется Бориска на одном месте, а когда до них дошло, заохали, закачали седыми головами. Потом из дверей правления вышел однорукий конюх Стяжкин, шагнул к Бориске, молча сгреб его единственной рукой в охапку, легко «переправил» на другую сторону ручья. Потом почесал пятерней затылок: «Господи! Отец наш! Спаси и помилуй! Прости мою душу грешную! Что с парнем-то, ироды, сделали. В домовину и то краше кладут».

Как позже узнал Бориска, в правление его вызывали для того, чтобы вместе с тремя деревенскими девками отправить на заготовку леса, но, увидев его «переправу» через ручей с помощью Стяжкина, дружно отказались от первоначальной задумки, после недолгого совета подыскали подходящую работу, определили сторожем на гороховое поле. Мужики, конечно, понимали, что ставят на поле «чучело», однако лучшей работы для пацана не нашли. В тот же день его отвезли на подводе на край узкого клина, засеянного горохом. Поле уже сильно зажелтело — сроки подошли, а убирать урожай было некому. Бабы соорудили «сторожу»— шалаш из еловых веток — и уехали в деревню, оставив Бориску одного в бескрайнем поле.

Странная выпала ему служба. Бориску боялись, наверное, только птицы. Местные же пацаны увидели в новом «стороже» любопытную забаву. Они вплотную подбегали к его шалашику, кривлялись, задирали «сторожа»:

— Эгей, «выковырянный»! Глянь, сколько я гороху нарвал. Полну пазуху и еще мешок. Догонишь, турнепсинку дам! Слабо догнать, слабо!

Более задиристые просовывали в шалашик головы, тыкали в Бориску палки, всячески поддразнивали. Однако и эта забава вскоре деревенским надоела, и они оставили «сторожа» в покое. Теперь он мог часами лежать на спине, глядя на небо и думать свою бесконечную думу о смысле жизни.

Ближе к осени, когда, наконец, убрали горох, Бориску определили подменным ездовым в обоз, который переправлял в район зерно, а оттуда доставлял в Замартынье соль и продукты. Старший конюх Стяжкин специально выделил для «выковырянного» смирную облезлую кобылу, поставил его телегу в середину обоза.

Когда над избами Замартынья замела первая поземка, Бориску, малость окрепшего и посвежевшего, вновь пригласили в правление сельсовета. На сей раз он добрался туда вполне благополучно. В просторной бревенчатой избе клубами плавал сизый махорочный дым, хотя на лавке сидело всего два человека — одноглазый председатель сельсовета по фамилии Пятнышев и седобородый, похожий на святого угодника, мужик с костистыми крестьянскими ручищами.

— Вы меня вызывали, товарищи? — вежливо спросил Бориска, заглядывая в дверь.

— Пошто так говоришь? Приглашали тя, милок, приглашали, — подозрительно-любезно поправил председатель. — Да ты, брат, садись, в ногах правды нет. — Придвинул парнишке глиняную крынку с молоком. — Отведай-ка перво-наперво парное, от Грунькиной коровы, больно баское.

— А дальше что? — Бориска, чувствуя какой-то подвох, не трогал крынку с молоком.

— Апосля и потолкуем по-родственному. Ты хоть и жиденок, но… мы слыхивали, будто бы ваша нация сговорчивая. Можа и мы с тобой сговоримся.

Бориска вовсе отставил крынку, с трудом подавил в себе желание возмутиться, оговорить простодушного старика, мол, какой я вам жиденок? Мать, правда, рассказывала, что его отец — еврей, однако что из этого следовало, Бориска никак понять не мог. В Ленинграде его никто этим не корил, там все жили в дружбе, а тут… К тому же он и отца-то своего ни разу в глаза не видел. Однако, похоже, что это гнусное пренебрежительное словечко «жиденок» доставляет им огромное удовольствие, будто хмельной браги хватанули. Однако на простодушном лице председателя сельсовета Бориска не разглядел ни ехидства, ни желания его оскорбить. Видать, сам-то он за всю жизнь не встретил ни одного еврея, но… Бориска с опаской принял наполненную до краев кружку с молоком, сглотнул слюну. Потом осторожно сделал глоток, оглядел обоих стариков: «С каких это пор он, «выковырянный», стал желанным гостем в правлении? Правда, в деревне их жалели, терпели, однако за глаза охотно называли «антилигентами», «белоручками», «захребетниками», ибо и впрямь ни один из приезжих не был в состоянии оказать местному колхозу помощь.

Председатель сельсовета степенно, будто подчиненный у начальника, принял из рук Бориски опорожненную кружку, жестом пригласил его занять место на широкой деревенской лавке, до блеска отполированной крестьянскими задницами.

Оба мужика начали исподволь выспрашивать Бориску, как ему живется в Замартынье, будто бы вся житуха ленинградских «выковырянных» не проходила перед их собственными глазами.

— Пожалуйста, товарищи, вы сразу мне скажите, что нужно от моей персоны? — не выдержал наивного хождения вокруг да около неглупый Бориска. — Может, какое важное дело хотите поручить? В Ленинграде, в ремесленном, я учился на столяра-краснодеревца, но сразу скажу: топором и гвоздями орудовать нас не учили, готовили мастеров для работы на деревообрабатывающих станках. Мы — не плотники. — Выпалив столь пространно свое соображение, Бориска почувствовал облегчение. Теперь старики поймут, с кем имеют дело.

— Н-да, тяжко вам, бедолагам, ютиться на чужой-то неродной стороне, — огладил седую бороду тот, кого Бориска мысленно окрестил «старцем», — так оно и нам-то, мужикам, не больно-то баско, рвут нашу захудалую деревеньку на части, ну, никакого спасу нет. На лесные разработки людей предоставь, на фронт последнего сына в семье забирают, на облавы дезертирские опять же давай мужиков. А тут еще, будь оно неладно, это ФЗУ. Вот и пораскинули мы мозгами. Скажи лучше ты, председатель. — Старец, видимо, сам не решался высказать главную мысль.

— Э, нетушки, ты сам и досказывай, Кузьмич, лешак тя задери! — беззлобно огрызнулся председатель. У него явно недоставало решимости сообщить новость, ради которой его и пригласили в правление.

— Чо тута толковать-то, — решительно взял быка за рога старец, — я тебе, седой, полмешка сухарей дам аржаных, сала кус фунта на два, извиняй, боле нету. Опять же бутылочку первача соображу, обувку кой-какую предоставлю, ну, еще махру-самосад. Ежели даешь согласие, то… по рукам. — Старец явно торопился завершить наиважнейшую сделку в своей жизни, в глазах его стыл откровенный испуг: вдруг «выковырянный» возьмет да откажется?

— Вы простите меня, товарищи старики, — не выдержал Бориска, недоуменно оглядел мужиков, — только я абсолютно ничего не соображаю. Сознаю, конечно, для колхоза вашего я мало доброго сделал, почти ничего, сижу на чужой шее, а вы предлагаете сало, сухари. Лучше отдайте их тете Ксении, ну, той, что с детьми. — В душе Бориска был спокоен. Все прояснится после его слов.

— Ты, седой, не больно-то куражься, — страдальческим тоном оговорил Бориску председатель, — у вас, у городских, мозги-то будто по кругу какому устроены, соображать ты должон. Дело сплошь как сурьезное, не личное стало быть, да и малец ты опять же ушлый.

— Я к себе пойду, товарищи, — Бориска встал. — За молочко вам большое спасибо, — шагнул к дверям, приостановился, — зачем говорить намеками? — Завидев откровенный испуг в глазах старца, спросил напрямую. — Ну, что вам от моей души надо?

— Сядь, сядь, обратно, милок! — Оба старика встали, начали наперебой успокаивать Бориску, растерянно переглядывались, чем окончательно сбивали пацана с толку. Наконец седобородый кашлянул в кулак, разъяснил, чего именно они хотят от «выковырянного» по фамилии Банатурский.

— Понимаешь, милок, бумажку больно строгую из району в Замартынье, значит, прислали, надоть немедля отправить одного парня в энто проклятое ФЗУ, на завод, значит, в город. А изо всех деревенских парней остался один мой внучек Максимка. Он у нас в колхозе и жнец, и швец. Ты войди теперь в наше горестное положение: заберут Максимку отселева — трактор завести некому будет, да и так, сам видишь, на коровах пашем, парней в деревне боле нету.

— Я вам очень сочувствую, — Бориска, кажется, начал догадываться, о чем должна идти речь, и душа его мгновенно воспарила, готов был вырваться отсюда, из этого лесного угла на любых условиях, — но вы почему-то не договариваете.

— Неужто и впрямь не уразумел? — Председатель с досады легонько пристукнул кулаком по столу, чернильница-невыливайка аж подскочила. — Ты, малец, не в обиду буть сказано, безродный ныне остался, ако лешак в наших вятских краях проживаешь, пользы от тебя тута ни на грош, тебя, извиняй, даже кобыла лягает, потому как не с той руки повод берешь. От я и предлагаю: езжай-ка, брат, Бориска, заместо нашего Максимки в энту фэзеушку, выручи деревню, а мы тута твоим «выковырянным» подмогнем, а за тебя всей артелью молиться станем.

— В Замартынье по весне вовсе оголодаешь, а там тебя и жратвой городской снабжать будут от пуза, — с воодушевлением подхватил председатель, от напряжения покраснев как вареный рак, сильно прихрамывая, опираясь на суковатую палку, проковылял от стены к стене. Остановился прямо против Бориски, протер платком пустую глазницу. — Опять же, думаю, к доброму ремеслу там тебя приспособят, чтоб в жизни не пропал. Можа еще нам во след спасибочко пошлешь. Ну, соглашайся, милай!

Бориска для виду задумался, на короткое мгновение засомневался. Здесь хоть и голодно и бедно, зато возле своих, а там… куда еще попадешь, да и что там делать сможешь? Сил нет. Слабаком стал.

— Ну, — не выдержал старец, — ну?

— Дайте, пожалуйста, подумать. — Бориске вспомнилось родное ремесленное, старинное здание на улице Софьи Перовской, лепной фасад, мраморные колонны. Каждое утро бодро вбегал он в просторный подъезд, за руку здоровался с дружками по группе краснодеревцев — Валькой Курочкиным, Генрихом Шуром, Славкой-боксером, Ахметом. Где они теперь? Живы ли? Вряд ли. Мало кто уцелел после ночного побоища на льду Ладожского озера, когда финская тяжелая артиллерия, обнаружив пешую пятитысячную колонну ремесленников, которую выводили из блокадного города, ударила сначала из пушек по льду впереди колонны, потом размолотила лед сзади, взяла в «вилку» разношерстную толпу плохо одетых, едва волочивших ноги мальчишек. Сам Бориска чудом уцелел: рядом разорвался снаряд, и он вывалился из автомашины, куда его положили, чтобы дать передышку, и через мгновение полуторка стала сползать в полынью, заваливаясь на правый борт. Как завороженный смотрел он на неземное зрелище: из черной глыби озера исходил слабый свет фар тонущей автомашины. Чудеса, оказывается, бывают на свете. И сейчас ему тоже предлагают чудо — дают возможность выбраться из глухого Замартынья. Ежели рассудить, то и правда, он здесь безродный чужак, «выковырянный», разутый и раздетый, вечно голодный, да еще с сомнительным прозвищем «жиденок».

— Ну, пошто молчишь-то? — Председатель нетерпеливо поерзал заношенными кавалерийскими галифе по деревянной лавке. — Живее, милок, соглашайся. Вот те хрест, я самолично тебя до станции дотартаю, пешим не пойдешь.

— Когда нужно выезжать? — спросил Бориска, чувствуя, как вновь закружилась голова: мужики, керосиновая лампа на столе, печь, поленницы дров — все поплыло перед глазами. Бориска испугался: рухнет на пол и… конец надеждам, такого «припадочного» и в ФЗУ не возьмут.

— Завтрева, сынок, завтрева! — Седобородый, не скрывая радости, засуетился, тайком, мелко перекрестил лоб. — Можно бы и седни, но Максимка, стервец, в смерть упитый с горя, сильно первачом закрепился, полдеревни вроде как отпевает его, голосит, а ты… я же толковал: Бориска «выковырянный», совестливый, нам, лесным бедолагам, не откажет. Ну, гладкой тебе дорожки, милок, здорово ты нас подвыручил.

— Да чего там! — захрабрился Бориска, сильно польщенный похвалой председателя. Оказывается, он тоже кой на что годен. — Где наша ни пропадала! В блокаду выжил, поди в ФЗУ не пропаду.

— Ну, милок, ну, порадел! А говорили еще: «жиденок». Да ты почудесней иного русского будешь. — Председатель прижал парня к широкой груди, тяжело задышал, обдав Бориску запахом крепчайшего табака-самосада. — Вещички-то твои бабы сей миг из школы сюды притащат, а ты на лавке отдыхай покедова.

Оба старика поспешно ушли, на всякий случай, чтоб не сбежал Бориска, закинули с внешней стороны дверь на тяжелую задвижку. Бориска удовлетворенно потер ладони, допил молоко, что оставалось в крынке, сел на широкую лавку, протянув руки к теплу. Печь то и дело стреляла искрами, крохотные огоньки падали на прибитый к полу железный лист и гасли. За стеной тонко высвистывала поземка. Бориска сидел на лавке, тупо уставясь в угол и никак не мог понять: радоваться ему или огорчаться…

* * *

Итак, прощай, лесное Замартынье! Правильно сказал великий Пржевальский: «Жизнь еще хороша тем, что можно путешествовать». Снова звонко постукивают на стыках рельсов вагоны, мелькают за окнами станции и перегоны, ослепляя глаза резким светом прожекторов на маневровых горках и подъездных путях. На нарах похрапывают и посапывают новые попутчики Бориса Банатурского — курносые и вихрастые ребята из вятских деревень, мобилизованные в фабрично-заводские училища Сибири. Посредине вагона теплушки чадит знакомая по блокадному Ленинграду печка-буржуйка, труба ее докрасна раскалилась, пышет жаром, но все равно в углах вагона холодно и сыро.

Всего сутки прошли для Бориски спокойно, на второй день пришла к нему, невезучему, большая беда. Вот и лежит теперь в углу, на самом худом месте, под нарами, в который раз проклиная тяжкую свою долю, заодно и одноглазого председателя сельсовета. Казалось, стоит только вырваться из глухой деревни, как расцветет перед тобой веселая, интересная жизнь, но… едва состав отошел от станции Юрья, как власть в вагоне, как говорится, без боя взяли в свои руки трое мордатых парней, как позже оказалось, досрочно освобожденных из северной котласской тюрьмы. Они якобы дали письменные обязательства чинно-благородно учиться в сибирском ФЗУ, и это вместо того, чтобы отсиживать свои сроки за преступления. Новоявленные «ученики», вооруженные ножами и ремнями со свинцовыми пряжками, без лишних разговоров принялись деловито «шманать» по вагону, раздавая направо и налево подзатыльники, отбирали у деревенских «сидоры» — мешки с сухарями, сало, картошку, проигрывали в карты друг дружке чужую одежду, тут же сдирая с притихших парней рубахи, штаны и телогрейки. До Бориски блатные пока не добрались, и он, чуя беду, как не единажды битый звереныш, прятал под сенную труху кусочки сухарей, тихо хрумкал их ночью. И здесь, в вагоне, он впервые ощутил всю беспросветность своего существования, откровенно сожалея, что не сгинул в блокадном Ленинграде.

А поезд спешил на Восток. Покачивалась лампочка, забранная, как на вокзалах, проволочной сеткой, скрипели двухэтажные нары. Из Борискиного тела, как из дырявой бочки, уходило желание жить дальше. Горькие мысли, как воробьи на хлеб, слетелись разом, затомили голову. «И когда только я перестану верить людям? — упрекал себя парень. — Разве справедливо, о Боже, обрушивать столько мук на одного человека? Почему мне всегда кого-нибудь жаль? А кто пожалеет меня? Эти уголовники? От них жалости не жди, на любую подлость горазды, они буквально напичканы злобой и гнусью».

На третьи сутки пути предчувствия Бориски стали, к несчастью, оправдываться. Узнав от своих вездесущих «шестерок», что в вагоне едет «выковырянный», да к тому же еще и жиденок, вожак блатных по кличке «Топорик» — длиннорукий мужик с лицом, лишенным растительности, приказал Бориске предстать перед ним. Недавние заключенные ныне располагались на верхних нарах, в самом удобном месте, у единственного на весь вагон оконца. Когда Бориска вышел на середину вагона, тот присвистнул и перекрестился:

— Чур! Чур меня! Ой, спаси и пронеси, нечистая сила! — Вожак явно дурачился. — Откуда взялся такой доходяга? А ну, отвечай, где и за что ты чалился?

— Не понимаю я твоего языка! — отмахнулся Бориска. — По-русски говори.

— Ясненько. Мне тут уже шепнули: ты по-русски тоже худо понимаешь. Скажи-ка, дружище, слово «кукуруза». Нет, лучше повторяй за мной: «На горе Арарат растет крупный виноград». Ежели не закартавишь, одно очко в твою пользу. Дальше спустим мы с тебя штанишки и посмотрим, есть ли обрезание. Во, комедия будет. Итак…

— Пошел ты, говно поганое! — Бориска попытался уйти на свое место, но двое «шестерок», по знаку вожака, схватили его за руки.

— Какой ты, однако, невежливый! — протянул «Топорик», сладко позевывая. Значит, имя тебе присваиваю такое: «Доход Петрович». Нет. «Доход Абрамович».

— Сам ты доход! — выпалил Бориска. — И в тюрьме я не сидел. — Бориска напрягся, чувствуя, что сейчас этот уголовник отомстит за столь вольное к нему обращение. Можно было бы и промолчать, стерпеть, но как переломить упрямый характер? Однако «Топорик» нахмурился, но кулаки в ход не пустил, спросил Бориску:

— Как же ты тогда дошел? — Криво усмехнулся, переглянувшись со своими дружками. — Таких шкелетов только из «нулевок» вынимали по утрам.

— Я учился в ремесленном, в городе Ленинграде! — с откровенным вызовом ответил Бориска. Он почему-то совсем не боялся уголовников, а этот мальчик-мужик по кличке «Топорик» вообще вызывал усмешку.

— Ого! — присвистнул «Топорик». — Вы слыхали, кореша? Наш прекрасный попутчик, оказывается, постигал науки в самом Санкт-Петербурге. По Невскому пинжаки прогуливал и вполне нагулялся. — Вожаку, видимо, доставляло большое удовольствие поупражняться в тюремной изящной словесности, показать тупым своим корешам собственную эрудицию. Недаром в детстве прочитал столько книг, мамаша библиотекарем служила.

— Слушай, как тебя там зовут, «топорик» или «колунчик», — вовсе осмелел Бориска, — говори, что от меня нужно, лечь хочу, тяжело на ногах стоять после дистрофии.

— Он, как фраер, по проспектам ходил, а мы, как революционеры, все по тюрьмам да по тюрьмам. — «Топорик» спрыгнул с нар, остановился перед парнем. — Лады, слушай сюда, поясню тебе, темному у блатных ребят закон суров, но справедлив: ты умри сегодня, а я — завтра. Удалось схватить фортуну за хвост, держи крепче, считай, зажил, как «вор в законе», не ухватил — кидай якорек на дно, сам иди на корм акулам. Ну, пошутковали и хорош. Теперь о деле. Кончаем толковище. Видишь, «выковырянный», вот эти две ниточки. Они не простые, а золотые. — «Топорик» ловко раскинул черные ниточки толстыми, похожими на сардельки пальцами, на каждом пальце было вытатуировано по букве.

— Чем же они золотые? — по-детски поинтересовался Бориска. Успел заметить: деревенские с любопытством смотрели на них, ожидая, чем кончится беседа с вожаком.

— Счас увидишь кино! — «Топорик» сложил ниточки таким образом, что получились петельки. — В этих петельках твоя судьба заложена. Ты должен сунуть свой ленинградский пальчик в любую дырочку и за кончик потянуть ниточку.

— А для чего это? — Бориска вдруг вспомнил про своего ангела-хранителя, бабушка рассказывала в детстве, что у хороших людей всегда есть такие ангелы. В том, что судьба его хранит, Бориска уверовал после ладожского побоища, конечно же, это ангел успел выбросить его из падающей в полынью автомашины.

— Слышь, паровозик гудет? — «Топорик» поднял вверх указательный палец. — Машинисту не видно, что за поворотом, зато мне далече видать. Итак, начинаем. Затянется петелька на твоем пальце — будешь завтра жрать свою пайку, не затянется — извиняй, пайка перейдет в обчество, нам, то есть. Все справедливо. Ну, тяни, седой, хватай судьбу за глотку. — Вожак придвинул петельки ближе. — Смелей, герой блокады! Лови фортуну!

— Пошел ты, знаешь куда! — Бориска, не ожидая от себя такой прыти, скомкал петельки. Ноги его дрожали от усталости. Вагон сильно раскачивало, и он чувствовал, что теряет сознание. — Глупые свои шуточки для темных прибереги. — Взглянул в пустые, холодные глаза вожака, и ему стало не по себе. Зачем лезть на рожон? Этому дылде, косящему под мальчишку, ничего не стоит изуродовать его. Господи! Сколько раз его уже били, никак не может научиться лукавить или хотя бы держать язык за зубами.

— Ай-яй-яй! Как некультурно выражаешься! — Покачал дынеобразной головой вожак. — Эй, «Костыль»! — позвал цыганского вида парня, также выглядевшего значительно старше своих лет. — Как считаешь, что делать с этим фраерком?

— Мне стыдно и обидно за славный город Ленинград! — стараясь сохранить на лице серьезность, басовито заговорил «Костыль», обратился к Бориске. — Подумай, чертенок, своими куриным мозгом, на кого замахиваешься, на самое светлое в жизни. Мы ведь с тобой не по Невскому канаем, а в каторжную страну Сибирию едем. А по дороге чего только не бывает: вдруг нечаянно упадешь на ходу с поезда, шмякнешься об рельсы, пополам переломишься, сам-то больно хрупкий. Кто твои останки собирать станет? Про гору Арарат говорить не желаешь, петельками пренебрегаешь.

— Хватит! Я устал! — Бориска демонстративно отвернулся от уголовников, хотел было вернуться на свое место, под нары, но не успел. Сильный удар в лицо опрокинул его на заплеванный пол вагона, вслед на его голову упала глиняная миска. Из рассеченного лба хлынула кровь. По знаку вожака услужливые «шестерки» окатили Бориску с ног до головы водой, оттащили в угол, под нары. Медленно приходя в себя, Бориска все же расслышал хриплый голос вожака:

— Эй, седой! За некультурность свою будешь пять дней жить без пайки. Понял? Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Напоминаю: ежели завтра ты самовольно, при дележе, хапнешь пайку — убью. У нас не шутят: закон — тайга, прокурор — медведь.

На следующее утро, а случилось это на станции с символическим для Банатурского названием «Болезино», рано утром, как обычно, на завтрак принесли хлеб, ровно пятьдесят шесть паек, по числу обитателей вагона. Бориска видел пайки совсем рядом, мог даже их потрогать — душистые, золотистые корочки с довесками, приколотыми тонкими деревянными колышками одурманивали его, ибо от паек исходил одуряюще-аппетитный запах, голова кружилась. Наверное, ни один человек на земле не знал настоящую цену хлебу, как он, дважды умиравший в блокаде, похоронивший близких и дальних родичей. Собственными глазами видел, как культурные прежде люди, еще вчера считавшие себя интеллигентами, вырывали друг у друга куски хлеба, выцарапывали изо рта умирающего жидкую кашицу, видел, как, не моргнув глазом, меняли ленинградцы на пайку сырого древесного хлеба золотые часы и браслеты, колье и серьги, обручальные кольца. Видел, как, забыв о милосердии, соседи убивали соседа, чтоб овладеть его хлебной карточкой, видел, как матрос с оторванной осколком бомбы ногой, истекая кровью, полз к разбитой полевой кухне, из котла которой вытекала каша. Сколько лет жил Бориска на свете, столько лет и боролся за еду, за кусок хлеба в своей благословенной стране. Иной цели просто не имел, ибо ему всегда недоставало самого необходимого. Машинально боролся за еду даже тогда, когда вообще уже не хотелось жить, когда денно и нощно молил Бога, чтобы тот «прибрал» его. И вот ему предстоит выдержать новое испытание.

По команде вожака, «шестерки», уложив на одеяло пайки, за четыре конца подняли вверх драгоценное одеяло на верхние нары, к блатным, к хозяевам. После этого, наверное, с полчаса там шло гулкое чавканье, звон стаканов, веселый гомон. Обитатели вагона, затаившись, ждали, когда же им перепадет пайка. Наконец, с нар раздался хриплый голос «Топорика»:

— Эгей, черти вятские! Поди, оголодали? Чую, животики подвело. Не мандражьте, счас накормлю. Я добрый. Итак, делим хлебушек по высшей справедливости. В воровском мире, запомните, все, как у вас на воле: «Кто силен да смел, две пайки хватает, слабак — ни одной не видит.» Значит, так: на артельные нужды берем тридцать паек, а остальные… Ну, гуляй, губерния. — Недавние заключенные с хохотом, с диким подвыванием опрокинули с одеяла оставшиеся двадцать шесть паек хлеба, предназначенные для пятидесяти шести человек. Боже мой! Что тут поднялось! Вагон будто качнуло. Оголодавшие ребята кинулись за хлебом, как бросается волчья стая на загнанного теленка. Мгновенно образовалась куча-мала.

Бориска, конечно, прекрасно помнил о строгом предупреждении вожака не брать хлеб пять дней. Поначалу оторопело наблюдал, как деревенские ребята буквально перли на рожон, пробиваясь к правой стене вагона, к хлебу, били, толкали претендентов на горбушки и мякиши. Конечно же, со стороны Бориски ввязываться в эту жесточайшую бучу было бы чистейшим безумием — мало того, что в свалке ему могли поломать ребра, но и уголовники не простили бы ему ослушания. Но тут будто сам ангел-хранитель подтолкнул Бориску: «Вперед! Чего рот раскрыл? Так и загнуться недолго, хлеб тебе положен, бери его! Рви свое!» И все разумные опасения мигом улетучились. Осталась одна главная мысль: «Хлеб!» Бориска поднялся и стал медленно продвигаться к дерущимся, на ходу подбирая крохи, но тут ему показалось: в ногах у барахтающихся, сопящих, плачущих, матерящихся «чертей» прилипла к полу полураздавленная пайка, к счастью, ее, видимо, пока никто не заметил. И Бориска решился. Получая хлесткие удары по лицу, по голове, не обращая внимания на кровь, заструившуюся из носа, он чудом дотянулся до раздавленной горбушки, сгреб ее в кулак, занозив палец, однако живым выполз из кучи-малы. Привалясь к стенке вагона, тяжело, с хрипом дыша, выплевывая сгустки крови, он победоносно сжимал в кулаке черное тесто, все, что осталось от пайки. Отдышавшись, торопливо, по-блокадному, начал отщипывать кусочки, величиной с ноготь, глотал, не разжевывая, чувствуя, как сладкая истома разливается по телу.

Вскоре в вагоне все утихло. «Счастливчики» уминали хлеб всухомятку, иные, правда, запивали хлеб водой, а те, кому ничего не досталось, по-собачьи, с откровенной завистью заглядывали на верхние нары, где вовсю «гужевали» уголовники, надеялись, что им тоже может выпасть счастливая доля, корочка с барского стола. Неожиданно Бориска услышал чей-то вихлястый голосишко:

— «Топорик», а «Топорик»! «Выковырянный»-то, я видел, жрал пайку.

— Как это, жрал? — свесился с нар вожак. — Я жиденку сие запретил. Ну и ну. Нарушать воровские законы никому не позволено. Это вам не на воле. Счас разберемся, — строго сказал что-то дружкам. Оставив жратву, с нар спрыгнули двое. «Костыль» был уже знаком Бориске, а вот второго, по кличке «Бура», он столь близко видел впервые, хотя о его изощренной жестокости уже был наслышан. На вид этот уголовник казался вполне нормальным, даже интеллигентным — худощавое лицо, бархатные, завораживающие глаза, тонкие холеные пальцы, характерные либо для пианиста, либо для вора-карманника. Лишь татуировка, которой «Бура» был разрисован, что называется с головы до пят, никак не вязалась с обманчивой внешностью. Расставив по-моряцки ноги, уголовники встали посредине вагона, касаясь друг друга локтями. Спрыгнул с нар и сам вожак. Был он в тельняшке, сыто рыгал. Отстранив дружков, подпер руками бока:

— Где туточки наш смельчак «выковырянный»? — Вожак отлично видел Бориску, но, как истый «вор в законе», ничего не делал без рисовки, привычно, «давил на психику» деревенских, тем самым укрепляя авторитет. В глазах «Топорика» не было ни злости, ни тем более ненависти, он просто хотел на примере несговорчивого «выковырянного» дать должную отстрастку всем обитателям вагона, чтоб никому было неповадно идти супротив его воли.

Кто-то из мальцов угодливо подвел блатных к углу, в котором, скрючившись, лежал Бориска. Кровь из разбитого носа перестала сочиться, хлебушек был съеден, поэтому знакомое безразличие охватило все его существо, он смертельно устал — пусть мучают, убивают, все равно, только бы скорей к концу. Здоровенная ручища «Костыля» выволокла Бориску на свет божий.

— Эх, седой, седой, до чего же ты легок, — притворно-сочувственно проговорил «Костыль», — как мне тебя жаль. Зачем нарушил закон?

— Мне положено, вот и ел, вас не спросил. — Бориска, на всякий случай, прислонился к стене вагона. Не терпел, когда били лежачего сапогами по лицу и пинали под ребра.

— Интересно, кто это тебе пайку положил? — склонился к лицу паренька вожак.

— Советская власть!

— Это какая же такая, советская власть в нашем вагоне? — захохотал вожак. — Ну, уморил. Здесь власть тюремная. — «Топорик» махнул рукой, и уголовники с обеих сторон схватили Бориску под р56уки, встряхнули так, что, казалось, оборвались внутренности, резко заныло в груди.

— Глянь, «Бура», — осклабился «Костыль», — седой-то, оказывается, сытый, как буржуйский кот, облизывается. — Со злостью пнул Бориску отработанным приемом под ребра. Парнишка скорчился, обхватив руками грудь, но его тут же снова силком выпрямили. — Отвечай, как на-духу: кто тебе позволил жрать пайку? Ты ведь ее честно проиграл.

— А кто вы такие, чтобы тут командовать? — У Бориски шатался зуб, царапал язык, мешал говорить. О, если бы не проклятый голод, отнявший силы, он дотянулся бы до оплывшей наглой рожи этого мужика, явно «косившего» под подростка, чтобы избежать призыва в армию, сжал бы кадыкастую глотку мертвой хваткой, но… нынче он был истощен до предела. Самому не верилось, что два года назад считался в ремесленном первым забиякой, во время кулачных боев, когда дрались группы модельщиков с краснодеревцами, шел всегда в первом ряду. — Мразь вы! Ничтожества! Нашли себе под силу больного и раскудахтались! — Воспоминания придали силу и смелость, вроде даже кулаки потяжелели.

В вагоне стало удивительно тихо. Поперхнулся куском вожак, приблизил одутловатое лицо, напускную игривость, как ветром сдуло, теперь с откровенным любопытством изучал странного «выковырянного», гадал и никак не мог понять, что стоит за его сумасшедшей смелостью. Ведь не ради фраерства лезет на ножи.

— Надобно тебе нервапатолога пригласить, — внешне миролюбиво проговорил вожак, взял Бориску за подбородок, — а ты, курва буду, мне нравишься, шибко смелый. А все, видать, потому, как папенька с маменькой тебя по головке гладили и никто ни разу не надумал швырнуть тебя на ходу с поезда. — Ничего, этот сольный номер ты нам покажешь. — Он обернулся к дружкам, но в этот самый момент Бориска вдруг изловчился и ударил «Топорика» ногой в пах, затем боднул «Костыля» головой, выскользнул из цепких рук «Буры», истерически закричал, теряя ощущение реальности:

— Да! Да, сволочи поганые! Меня с поезда на ходу не выбрасывали! Зато меня травили голодом, расстреливали, мучили, давили танками, топили в Ладожском озере! — Бориска попытался ухватить «Буру» за горло, но дружки, оправясь от неожиданности, легко пресекли новую попытку Бориски, а он вырывался изо всех сил, кричал: «Гниды! Фашисты недобитые! Нет, вы хуже фашистов!» — Бориска обмяк, с ним началась истерика, изо рта пошла пена.

— Ты нам политику не шей! — слегка опешил вожак, выпуская из рук вялое тело Бориски. — Мы живем-проживаем в третьем мире: Советы, фашисты нас не касаются, мы — люди, воры. — Он все еще придерживал левой рукой ушибленный пах. — И не дави, фраер, на психику. — «Топорик» поднял правую руку, как бы призывая всех посмотреть на фокус-мокус, затем впился крепкими зубами в кожу, прокусил ее до крови, приводя себя в привычное состояние легкого опьянения. Фокус этот однако никого в вагоне не удивил. Вожак уже показал себя мастаком на всякие тюремные штучки — оттягивал мышцу живота и резал по ней бритвой, на спор глотал лампочки, не целиком, конечно, сначала размалывал стекло в пыль, присыпал этим «сахарком» хлеб и преспокойно съедал «бутерброд».

— Как седого мочить будем? — деловито осведомился интеллигентный «Бура», закатывая рукава.

— Перво-наперво следует возвернуть в казну украденную у общества пайку, — предложил вожак и хрипло захохотал, обнажив белые, как у цинготника, десны. — Вы не имеете возражений, товарищ? — наклонился к Бориске, и неожиданно, коротко, без замаха ударил парня в лицо.

Бориска сполз на пол, больно ударясь затылком о косяк двери, на мгновение потерял сознание, а когда вожак наклонился, чтобы рассмотреть лицо жертвы, Бориска плюнул в ухмыляющуюся рожу. Обитатели вагона изумленно ахнули.

Били его сосредоточенно и долго, руками и ногами, били до тех пор, пока он не захрипел. А деревенские расползлись по углам, забрались под нары, затихли, как напуганные мыши в норах.

Когда Бориска очнулся, в вагоне было совсем темно, в приоткрытую дверь задувал резкий ветер. Он осторожно ощупал себя с головы до ног — остро жгло под ребрами, болела грудь, нельзя было до нее дотронуться, горело ссадинами лицо. Бориска тихо застонал, и вновь сознание покинуло его. Пришел в себя от вкрадчивого шепота где-то совсем рядом:

— Санек, а Санек! Помочь бы «выковырянному» след. Негоже так-то. Аль мы не мужики?

— Отстань, Сергуня. Нас тогда прибьет «Топорик», как есть прибьет, — испуганно возражал невидимый Бориске человек. — Пошто лезть-то?

— А седой, молодец какой! Вожаку прямо в харю плюнул. Нет, ты, как знаешь, а я молчать боле не стану. Разобью вожаку морду, лешак меня задери.

Шепот вскоре утих, и к Бориске осторожно подполз кто-то из деревенских, лица в темноте было не разобрать. Склонился над ним, ладонью обтер кровь с лица, посидел рядышком, повздыхал, тихо спросил:

— Живой? Ну и ладно. Все, как на собаке, зарастет, — грубовато успокоил парня. — Где сильней болит-то?

— Воды бы! — с трудом разжимая разбитые губы, попросил Бориска.

Он был несказанно благодарен неожиданному участию, хотел в темноте нащупать руку, но не нашел, слезы тихо покатились по лицу, и было хорошо, что невидимый Сергуня их тоже не замечал.

— Сейчас принесу.

— Зарубит «Топорик», Серега, — предостерег невидимый Санек, — не вяжись ты с седым!

Однако смелый Борискин сострадалец не внял предостережениям, осторожно прошел по вагону, переступая через спящих, коим не нашлось места ни под нарами, ни на нарах, зачерпнул ковшик воды, вернулся к Бориске. Левой рукой приподнял его голову, ладони липли к окровавленным волосам, поднес ковшик к воспаленному рту «выковырянного». Зубы Бориски застучали о край ковша, вода полилась на подбородок, на грудь…

На следующее утро дележка хлеба повторилась. Уголовники, забрав себе половину паек, хохоча во все горло, сбросили, как и раньше хлеб, на «шап-шарап». Конечно, обессиленный Бориска на сей раз в борьбе не участвовал, лежал пластом, тяжело, с хрипом дышал. Часто ловил себя на одной и той же мысли: во время блокады хоть боли не было, а нынче все болело и ныло, жизнь тихо уходила из тела.

Расхватав оставшиеся пайки, размяв и размазав хлеб по грязному полу вагона, недовольные деревенские, матерясь чуть слышно, понуро разбрелись по своим углам…

НЕМЕЦКИЙ ДЕСАНТ

Начальник городского отдела НКВД был чрезвычайно грозен ликом — густые нависшие над глазами седые клочковатые брови вкупе со скуластым лицом придавали Иманту Ивановичу жестокий вид. Серые, со стальным отливом глаза даже на своих сотрудников смотрели так, словно пытались проникнуть в их тайные мысли. На левой руке начальника отсутствовала кисть, и короткий черный протез, казалось, постоянно кому-то угрожал.

В этот день Имант Иванович был не похож на самого себя. Обычно спокойный и уравновешенный, он то садился в кресло и раскачивался, как беззаботный ребенок, то прохаживался взад-вперед по скрипучим половицам. Порой он впадал в некую прострацию, когда, казалось, вообще не замечал никого из присутствующих.

Но, кто так думал, глубоко ошибался. Имант Иванович замечал все и вся, чутко улавливал не только реплики, но и любые движения сотрудников. Каким-то боковым зрением заметив, как сотрудники переглянулись, Имант Иванович вернулся к креслу и сказал ровным тоном:

— Сколько фашистской гадины мы уничтожили, а ее все не убавляется. Ладно бы — на фронте, нет, в глубоком тылу.

Сотрудники молчали. Они понимали: это прелюдия к конкретному разговору. И начальник продолжал:

— Итак, со взрывом во втором сборочном цехе комбината вопрос, надеюсь, ясен? Подозреваемых, а точнее говоря, виновных арестовать и дела передать в военный трибунал. Возражений не имеется?

Четверо молчаливых сотрудников согласно кивнули головой, сделав в блокнотах краткие записи. Всем давно обрыдло это запутанное дело — взорвался конвейер в сборочном цехе, сколько копали, сколько делали технических экспертиз, бесполезно. Признаться в бессилии было нельзя, и поэтому «пришили вину за взрыв группе саботажников».

— А теперь, верные мои друзья! — необычно приподнято заговорил Имант Иванович, встал, прошел на середину кабинета. — Должен сообщить вам приятную новость. На наши с вами плечи ложится благородная задача, можно без ошибки сказать, личное поручение великого нашего вождя Иосифа Вассарионовича. Я не оговорился. — Все сотрудники напряженно смотрели на своего начальника, невольно переводя взгляды на его черный протез, который будто ствол немецкого автомата-шмайсера, тупо уставился в их сторону. — Ну, кто из вас самый догадливый?

— Наверное, речь идет о новом виде оружия, о «седьмом объекте»! — спешно поправился молодой человек в гимнастерке без погон, на ней виднелась желтая нашивка за ранение.

— Берите выше, Комелев. — Имант Иванович обернулся к щуплому остроносому человеку, единственному, кто был в военной форме НКВД. — Капитан Кушак, доложите обстановку с «немецким десантом»! Да, отныне, будете в звании капитана внутренних войск.

— Слушаюсь! — Остроносый капитан встал, раскрыл папку, которую до этого держал на коленях. Сотрудники затаили дыхание. Впервые услышали они о таинственном немецком десанте в глубоком тыловом городе, эта новость на мгновение ошеломила всех, но по мере того, как капитан докладывал о «десанте», лица прояснились. Конечно, о недавнем прибытии ссыльных немецких женщин знали все в горотделе, но не сразу связали это с десантом.

— Итак, — завершил доклад капитан, — ссыльных разместили в бараках «А» и «В» на территории «Сиблага», обитатели этих бараков будут направлены на работу в цеха комбината.

— Точная цифра? Где будут использоваться? — спросил начальник горотдела, помечая что-то в блокноте.

— Всего в наличии пятьсот тридцать пособниц немецко-фашистских оккупантов! — звонко, с чувством исполненного долга, докладывал Кушак. — Руководство комбината намерено использовать всех на самых трудных горячих работах. Охрану ссыльных будут вести подразделения ВОХРА, люди мною отобраны лично. Вот, Имант Иванович, подробный рапорт начальника конвоя, который охранял немок в пути следования! — Капитан подал Иманту Ивановичу три листа, подколотых скрепками.

— Садись, капитан! — дружески приказал начальник. Это обращение на «ты» вновь удивило сотрудников.

Имант Иванович прошел к окну, оттуда к двери, заложив руки за спину, будто раздумывал о чем-то весьма серьезном. Сотрудники терпеливо ждали. Начальник пользовался большим авторитетом. В послереволюционные годы он был в личной охране Ленина и очень этим гордился. За двадцать лет сумел вырасти от рядового до полковника НКВД.

Сотрудники только что вернулись со сборного пункта, куда доставляли задержанных во время облавы, очень устали, надеялись, что после сообщения о «немецком десанте» начальник распустит всех по домам, день-то был воскресным.

— С сегодняшнего дня вы, четверо, занимаетесь немками, только немками, — жестко проговорил Имант Иванович. — Пустозеров, вы обеспечиваете строгую сохранность военной тайны в цехе, где они будут работать. Герасимчук, отвечаете за продвижение почты, ни одной весточки с оборонного комбината не должно уйти. Савельев!

— Слушаю! — Вскочил молодой сотрудник с нашивкой за ранение.

— Для вас есть особое задание. Получите его у подполковника Хайдарова. Детали обговорим отдельно с каждым из вас. Капитан Кушак займется внедрением двух наших агентов в число охранников, пусть смотрят за этой разношерстной ВОХРой. Чем черт не шутит, когда бог спит. У меня все. Спасибо, товарищи! Я вас больше не задерживаю.

Сотрудники встали, задвигали стульями, направились к выходу. У самых дверей их остановил голос начальника горотдела:

— Капитан Кушак! Прошу остаться!

Когда шаги в коридоре стихли, Имант Иванович прошел к сейфу, достал папку, положил ее перед собой, пригласил капитана подсесть ближе. Помолчал, перебирая какие-то клочки бумаг, затем поднял свои жесткие глаза на Кушака, от взгляда начальника капитану стало неуютно, и он мысленно стал вспоминать доклад, ища промашку. Никак не мог привыкнуть к начальственному взгляду, хотя работали вместе они давно и успешно.

— Ну-с, Игорь Валерьянович, — Имант Иванович по привычке пощипал себя за мочку уха, — пришла и твоя очередь.

— Я где-то прокололся? — забеспокоился Кушак, мгновенно вспомнил о недавнем взрыве в термическом цехе, который негласно опекал.

— Будешь решать глобальную задачу по обезвреживанию вражеской агентуры, так-то. Слушай меня внимательно и не перебивай. Но прежде скажу: твоя кандидатура одобрена в наркомате, возможно, о ней доложено товарищу Сталину. Сиди, сиди! — успокоил капитана, который вскочил с места при упоминании имени вождя. — Мне передали мудрое замечание Иосифа Виссарионовича по поводу выселения немцев из Республики. Он сказал: «Эти пособники фашистов будут у нас заложниками».

— А у нас оказались заложницы, — не совсем уместно вставил капитан и тотчас поежился, поймав колюче-недовольный взгляд начальника горотдела.

— В наркомате внутренних дел совершенно справедливо считают, что в среде немецких пособников может быть и обязательно существует скрытый орган сопротивления, диверсионная или саботажная группа, ставящая своей целью нанести урон нашему тылу.

— Я тоже об этом подумал! — Капитана распирала гордость и не терпелось приступить к действию, поэтому он позволил себе и не сдержаться.

— Игорь, я же просил меня не перебивать, — укорил Кушака начальник, — сбиваешь с мысли.

— Виноват!

— То, что советскую власть немки поливают грязью, это — факт. Нам наплевать, что эти фрицевы дочери думают, но… Имант Иванович вскинул свой черный протез и, словно обрез, направил в грудь Кушака. — Ты у нас мастак на глубокие разработки. Посему… внедряйся-ка в самую гущу этих фрау и фройлен, копай глубже, выявляй сердцевину, поддевай корни и выкорчевывай их.

— Я готов, Имант Иванович, но каким образом сие лучше проделать?

Восторг в душе капитана сменился разочарованием, он лихорадочно искал повод, чтобы отказаться от опасного задания. Прекрасно понимал: ежели бы все было легко и гладко, то начальник самолично копнул бы этих немок, но… одно упоминание о наркомате, о вожде имело двоякий смысл: в случае успеха Имант Иванович разделит с ним славу, пожнет плоды, а в случае провала столь сложной операции ответственность падет на одного Кушака, как это бывало не раз в органах. Козел отпущения в органах подобен стрелочнику на железной дороге, он за все крушения в личном ответе.

— Займешь с завтрашнего дня новую должность. Заступишь на пост начальника режимной зоны в Сиблаге, жить будешь прямо в немецком бараке. Все будут думать, что ты старый вохровец, охранник, тупой солдафон. Об истинной цели твоего внедрения в среду немецко-фашистских пособников буду знать в городе только я и еще один агент. С ним я тебя познакомлю после нашего разговора. — Имант Иванович вновь начал раскачиваться в кресле, то и дело поглядывая отрешенно на капитана. Черный протез пугающе лежал на краю стола.

— У меня не завершено расследование о взрыве в цехе, — начал было Кушак, — хотелось бы…

— Раскинь мозгами, Игорь Валерьянович, — начальник попросту игнорировал вопрос капитана, и это означало, что взрыв в цехе — сущий пустяк по сравнению с новым заданием, — как лучше обнаружить гнойник, как оперативнее вскрыть его. Саботажники на особо секретном военном предприятии — это пятая колонна в нашем тылу. И она, без сомнения, существует, вернее, будет существовать. Любой фурункул начинается с маленького прыщика, даже просто недовольные, прибыв на оборонное предприятие, сразу станут вредить Красной Армии, способов и средств в цехах для этого имеется предостаточно. Что думаешь по этому поводу?

— Конечно, наивно предполагать, что немки рады выселению, — неуверенно начал Кушак, — они обозлены на Советскую власть, на органы, им не светит ковать оружие для фронта, для победы над немецко-фашистскими оккупантами, своими единокровными братьями. — Кушак сделал паузу. Его вдруг остановила мысль о том, что ссыльные еще не получили допуска в секретные цехи, а начальник уже толкует о вредительстве, хотя… на то он и начальник, чтобы видеть дальше, чем он, капитан Кушак. И еще он подумал о том, что обязан обнаружить подполье, сделать все, чтобы ссыльные не вышли живыми из цехов, не сделали достоянием фашистов наличие огромного оборонного предприятия в тылу. А если подпольной группы не существует, то… Ему стало страшно от одной мысли: если ее не существует, следует подполье создать и затем разоблачить.

Имант Иванович, ничего больше не говоря, раскрыл папку, достал бумаги, протянул капитану. — Вечером внимательно ознакомься со спецразработками. А пока… не жалей денег, продуктов, подкармливай, умасливай, создавай агентуру в их среде, но… не торопи события, дай плодам хорошо созреть.

Начальник достал из стола начатую бутылку водки, намазал свиную тушенку на хлеб. Затем налил водку в две рюмки, также оказавшиеся в столе. Придвинул рюмку капитану.

— Давай, за удачу! И за победу. Смерть немецко-фашистским оккупантам!..

Кушак впервые за много лет пил вместе с начальником горотдела и внутренне ликовал. Это означало безграничное доверие всегда осторожного полковника. Однако Имант Иванович не стал долго рассусоливать. Решительно убрал со стола водку и рюмки, запер сейф, одернул неизменный синий пиджак и сказал:

— Теперь поехали!..

За всю дорогу от Красного проспекта до ворот Сиблага начальник горотдела не проронил более ни слова, то хмурился, то вдруг начинал что-то про себя шептать, видимо, мысленно проигрывал новую ситуацию. Про Кушака, казалось, вообще забыл. Капитана подмывало спросить, куда он направляется, но не стал форсировать события. Машина остановилась за углом единственного кирпичного здания на территории лагеря. Имант Иванович наказал шоферу ждать их, первым выбрался из машины и повел капитана в сторону от дороги, к служебному входу лагерной больнички. «Зачем приехали в больницу? — недоумевал Кушак. — Может, здесь явочная квартира?».

Имант Иванович по — хозяйски ввел капитана в кабинет главного врача. Навстречу им встал импозантного вида пожилой мужчина в очках, в белоснежном халате, как старым знакомым пожал сотрудникам органов руки.

— Как она? — сразу спросил Имант Иванович.

— Нормально.

— Жалобы, претензии высказывала?

— Нет, ведет себя тише травы. — Главный врач, видимо, хорошо знал Иманта Ивановича, возможно, даже сотрудничал с органами, хотя Кушак видел его впервые. — Ну, что, позвать сюда?

— Будь другом!

Главный врач вышел, плотно прикрыв дверь. А спустя несколько минут в кабинет вошла молодая женщина в заношенном вязаном пуловере, поверх которого было накинуто серое больничное одеяние. При виде Иманта Ивановича серые глаза незнакомки залучились откровенной радостью.

— Ну, здравствуй, Цецилия! — Имант Иванович, оказывается, был уже знаком с этой больной, хотя Кушак все еще не мог связать воедино посещение лагерной больнички с появлением знакомой начальника НКВД.

— Рада вас видеть. — Женщина, которую назвали Цецилией, не спрашивая разрешения, села в кресло главного врача, предварительно по-хозяйски закрыв дверь на ключ. — Сижу тут затворницей, жду, а ко мне никто не идет.

— Не обижайся, пожалуйста, — виновато сказал Имант Иванович, — нужно было все хорошенько продумать.

— Мне кажется, все продумано в Москве. — Спохватилась, недоуменно глянула в сторону ничего не понимающего Кушака. Имант Иванович перехватил ее взгляд.

— Да, разрешите вас познакомить: капитан госбезопасности Игорь Кушак! — кивнул в сторону капитана. — А это… Представься сама. Кушак будет исполнять должность начальника режимной зоны, жить намерен в вашем бараке, но… каждый из вас занимается своим делом, затем вместе скоординируем и примем окончательное решение.

— Извините, но окончательное решение примет наркомат! — Цецилия вежливо, но основательно поставила полковника на место. — Мы с вами, капитан, встречаемся в исключительных случаях, — приказным тоном сказала она Кушаку. — Сигнал для встречи будет таков: я заявляю, что заболела и потребую врача. Вы делаете вид, будто меня совсем не знаете. В бараке постоянно будет человек, который является связным между управлением и мною, а также между мною и вами. Ждите мои сигналы каждую среду. До счастливой встречи! — Цецилия отворила дверь и змейкой выскользнула из кабинета…

На следующий день в управлении НКВД капитан Кушак снова был приглашен в кабинет начальника горотдела на доверительную беседу. Имант Иванович рассказал об агенте, с которым ему отныне предстояло вести работу по выявлению вражеской группы среди немецких ссыльных. Кушак понял, почему так свободно вела себя Цецилия в присутствии полковника Калныша, обрывала его, ставила вежливо на место. Цецилия происходила родом из семьи немецкого коммуниста, который в тридцатые годы вынужден был бежать из Германии в Советский Союз, опасаясь преследований гестапо. Старый коммунист, один из организаторов восстания в Гамбурге в двадцатые годы, воспитал дочь в духе идей товарища Сталина. После учебы Цецилия была направлена в специальную школу НКВД, работая агентом в Германии, сотрудником наркомата. Во время войны получила назначение в действующую армию, где была переводчиком в СМЕРШЕ, а также вела пропагандистскую работу среди немецких войск, как говорили тогда, работу по разложению войск противника. Об остальном капитан Кушак догадался сам. Коль сам Иосиф Виссарионович занимался этими предателями, то высшее руководство НКВД, конечно, продумало все до мелочей. Вероятнее всего, когда началось массовое выселение пособников врага из Республики Поволжья, секретного агента Цецилию доставили из Москвы, а быть может, даже из самой Германии, и незаметно внедрили в разношерстную, разволнованную и ничего не замечающую толпу ссыльных, с ними, в одном эшелоне Цецилия и прибыла в Сибирь, естественно, не вызвав никаких подозрений.

«Что ж, поучимся у столичных», — удовлетворенно подумал Кушак, — тщательно запер все четыре ящика письменного стола, сдал деловые бумаги под расписку в секретную часть. Капитан Кушак не без сожаления вернул коменданту горотдела табельное оружие, без которого сразу почувствовал себя сиротливо.

Когда все формальности были соблюдены, Кушак зашел в кабинет следователей, чтобы попрощаться с сотрудниками, с которыми успел сдружиться. Каждому пожал руку, а молодого следователя Герасимчука, недавно прибывшего с фронта по ранению, потрепал по кудрявым волосам и, чтобы слышали все сотрудники, беспечно проговорил:

— Не скучайте без меня, хлопцы! Вернусь из командировки, всех свожу в ресторан за свой счет. Ну, а ежели на улице попадется некто, напоминающий меня, знайте: вы — обознались.

— Мы думали, что вы едете в дальнюю командировку, — простодушно заметил Герасимчук, — за пленными фашистами, а вы…

— Меньше спрашивай, фронтовик! — Кушак шутливо щелкнул сотрудника по носу и вышел.

Когда за начальником отдела закрылась дверь, следователи многозначительно переглянулись…

«С И Б Л А Г»

— А ну, пошевеливайся! Пошевеливайся, мать вашу так и разэ-так! Ишь, раскудахтались, колонистские наседки! — Маленький офицерик в фуражке с наушниками, поочередно, то правой, то левой рукой тер замерзающие уши. — Вам здесь страна Сибирия, а не фатер-матерлянд! Небось, радовались, когда ваши арийцы пленных в газовые камеры заталкивали, а теперь ноете. У, трусливое племя!

Фрау Гретхен — худая, нервная, с глубоко запавшими глазами, крепче прижала к себе дрожащую Эльзу, заставила отвернуться от грозного офицера в фуражке, прижала лицо дочери к своей груди.

Эльза была единственным ее богатством. Гретхен ничего не могла понять — головная часть длиннющей колонны вдруг начала приостанавливаться, женщины не желали двигаться дальше. Почему? Отчего? Лично она просто мечтала, наконец, прибиться к одному месту, ноги дрожали от усталости. И немудрено — дорога от дома, от Волги, казалась бесконечной. Не представляла прежде, какая огромная у нас страна, жаль, для них нигде не находилось места. Когда их выселили из Республики Немцев Поволжья, сославшись на то, что фашисты вышли к Волге, предполагалось, что немецкие семьи поселят в тыловом городе, но… Сначала их привезли в Среднюю Азию, не в город, даже не в кишлак, а ночью высадили посредине огромного поля. Стояла осень, неделю шли дожди, грязь была такой, что ноги буквально разъезжались в разные стороны. Почти месяц ютились они на этом безлюдном поле, видели только над головами степных стервятников. Высушили поле своими телами, осмотрелись, доели запасы. Солдатам, что охраняли ссыльных женщин, каждое утро привозили на верблюдах откуда-то из-за кургана горячий обед, их же кормили «сухим пайком» — заскорузлым хлебом и протухшей водой. Никто ничего не знал, зачем их сюда пригнали? Что будут делать? Долго ли? У женщин создалось впечатление, что о них просто забыли. Но однажды под утро в степи появился конный обоз. Их спешно погрузили на подводы. Привезли на крохотный полустанок с непонятным казахским названием, вновь загрузили в «телячьи» вагоны. Стены их были рассохшими, истрескались, ветер гулял от стены к стене. Окна оказались забранными стальными прутьями, в углах вагонов стояли оцинкованные ведра, на деревянных крышках — язвительная надпись «ватер-клозет». И опять застучали колеса, замелькали за окнами бескрайние степи, кишлаки с круглыми шатрами, причудливые городские мечети. За трое суток, несмотря на их просьбы, им ни разу не дали размять ноги, хотя порой стояли по часу. Наконец прибыли в загадочную Сибирь, высадились на шумной станции на берегу широкой реки под названием Обь. И вот уже три с лишним часа, навьюченные мешками и свертками, бредут по едва различимой в снежной метели дороге в неизвестность — промерзшие до костей, голодные, абсолютно ничего не понимающие.

Передние ряды остановились перед высоким забором, по обеим сторонам от него вдаль уходил глухой забор с остро заточенными бревнами — палами. Напрасно яростно ругался свирепый офицер в смешной фуражке с наушниками, напрасно конвоиры подталкивали женщин прикладами, никто не желал двигаться дальше. Гретхен спросила соседку:

— Анна, ты — длинноногая, что там впереди? Почему остановились? Я совсем замерзла. Да и Эльза вся дрожит. Нас не пускают?

— Наоборот, приглашают. Клоунада! — зло буркнула Анна. — За что боролись, на то и напоролись. Добро пожаловать! Тюремные ворота, солдаты на вышках. Колючая проволока. Курорт «Боровое». Эренрайхи всегда туго соображали.

Гретхен, не желая дальше выслушивать отповедь зубастой Анны, приподнялась на носки, попыталась разглядеть часовых и ворота, ничего не увидела, кроме чужих спин. Подхватив Эльзу, стала настойчиво пробираться сквозь толпу. Мысленно журила не горемычную свою судьбу, а длинноногую Анну. Соседка и там, на родине, не больно-то дружила с их семьей, считала Эренрайхов неровней, а на деле просто завидовала их душевному согласию и зажиточности. «О, майн готт!» — встрепенулась Гретхен. — О каких мелочах она, оказывается, еще способна думать в пору страшных катаклизмов. Ничего, ничего, все минет. Как сказано в Библии: «Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собой лучше завоевателя города». Хотя… пора перечеркнуть прошлое, поставить на нем крест. Все забыто и никогда не возвратится. Не красовался на берегу Волги их каменный дом, не полнились зерном их закрома, да и она, Гретхен, никогда не была молодой, привлекательной, полнорукой, дебелой, идеальной немкой, для которой святы три понятия: «Киндер, кирха, кухня». Непостижимо тяжко сознавать: все это было да сплыло, ушло, как уходят на Волге льды во время полноводья. Ведь совсем недавно, перед войной, ее щеки излучали румянец, как свежеиспеченные булки из пшеничной муки-крупчатки. Со своим необыкновенным румянцем во всю щеку Гретхен порой боялась сглаза — подолгу не выходила на улицу, дожидаясь, когда уйдут со своими ухажерами Анна и ее подружки. По утрам Гретхен обычно долго молилась, прося Господа об одном: остановить время, сохранить семью, дочь, мужа. Не беда, что соседи за глаза называли их семью «колдунами», лишь бы Михель столь же страстно любил свою женушку. Как он любовался, бывало, ее налитым телом. Обнимая, шутил: «Твоя задница похожа на асфальтовый каток». Михель все сравнивал со строительной техникой, ибо служил в колхозе имени Вагнера бригадиром строителей…

Гретхен и Эльзе наконец- то удалось протиснуться вперед, к самым воротам. И у женщины подкосились ноги. Их действительно пригнали к воротам самого настоящего советского концлагеря. С первого дня войны в газетах писали о немецких концлагерях. Ходили, правда, слухи, что подобное есть и у Советов. И вот он наяву — два ряда колючей проволоки, бараки, вышки для часовых. Однако главный ужас был не в этом. К часовым Гретхен успела привыкнуть. Женщину поразило иное: над бревенчатыми воротами была прибита дощатая вывеска, на которой черными прописными буквами было выведено слово «СИБЛАГ». Что означало сие типично сибирское слово, Гретхен не знала, зато значение его разъяснила красноречивая надпись на плакате, прибитом к забору: «Заключенный! Помни: добросовестный труд для фронта — единственный путь к досрочному освобождению!». «Заключенный!» — Кровь ударила в голову Гретхен. — Разве их уже осудили? Когда это случилось, что-то запамятовала? Сотрудники энкеведе, распахнув двери их дома, объяснили: «Переселение колхозников проводится в виду того, что фашистские войска начали наступление на Волге. Нужно спасти советских немцев, им не простят сотрудничества с большевиками». Никто, помнится, агитаторам не поверил, но что было делать, сила солому ломит. Но с какой целью арестовывали мужчин? Забрали Михеля, уходя, он растерянно улыбался. Чем провинились перед советской властью они с Эльзой? Все это как-то сразу приоткрылось перед мысленным взором Гретхен, она пошатнулась. Неожиданно, впервые в жизни закружилась голова, закачалась под ногами земля. Последнее, о чем подумала Гретхен: «Нельзя упасть на глазах толпы, это — неприлично». Нащупала плечо дочери, оперлась на него. И вдруг неведомая прежде сила остро ударила в голову, и все вокруг померкло. К счастью, соседка по деревне толстая Маргарита и продавщица Игнесса успели подхватить ее под руки.

Эльза, ничего не понимая, схватилась за платье матери.

— Товарищи! Видите, с женщиной плохо! Помогите ей! — запричитала толстая Маргарита, обращаясь к подругам, к солдатам, но конвойные отводили глаза, будто чужая беда их вовсе не касалась. А может, им вообще было запрещено даже разговаривать с ссыльными.

В какую-то минуту Гретхен выпрямилась, обвела толпу ссыльных мутным, отрешенным взглядом, странно хихикнула, небрежно оттолкнув собственную дочь.

Толстая Маргарита и длинноногая Анна попытались увести девчонку подальше от матери, но к месту происшествия уже бежал сержант, потрясая над головой револьвером и страшно матерясь.

— Мама! Мамочка! Тебе очень больно? — рвалась к матери Эльза. И вдруг остановилась, испуганно вскинула голову. Шагнула ближе, поняла, что та ее уже не узнает, некоторое время смотрела на искаженные черты ее лица, на побледневшие щеки, гладила ее ладони, дергала. Однако фрау Гретхен почему-то теряла привычный облик — ее вдруг затрясло. Оттолкнув дочь, рванула ворот платья, будто ей не хватало воздуха, принялась безумно хохотать. Не замечала, как в испуге отступали от нее женщины, как в образовавшийся круг вскочил офицер с пистолетом в руке и замер, ничего не понимая. Гретхен не видела даже своей дочери, которая, как затравленный волчонок, оглядывалась по сторонам, ища помощи. На мгновение фрау Гретхен вроде бы пришла в себя, повела вокруг мутным взором, заслышав яростный рык овчарок, пристукивала ногами, показывала рукой в сторону ворот «Сиблага». Подоспевшие солдаты увели фрау Гретхен…

Как позже узнала Эльза, их привели на жительство в бревенчатые бараки, только сегодня утром освобожденные от заключенных, коих «уплотнили» в соседних зданиях «Сиблага». Колонну загнали в бараки с помощью немецких овчарок. По сему поводу начальник зоны пошутил:

— Овчарки овчарок сразу поняли!

Кое-как разместившись, женщины принялись успокаивать Эльзу, угощали ее сухарями, убеждали, что мать подлечат и они снова встретятся. Девушка сидела на краешке грязных нар, тупо уставясь в одну точку. Ей овладело оцепенение. Слишком много горя выпало сегодня на ее неокрепшие плечи. Утром, на станции, когда ждали конвой, неизвестный оборванец выхватил у нее из рук котелок с баландой и скрылся. По дороге в «Сиблаг» она оступилась, подвернув ногу, шла, превозмогая боль. Все это были мелочи по сравнению с потерей матери. Девушка осталась одна-одиношенька на чужой сибирской земле.

Всю ночь она тихо проплакала, забившись в угол. К полуночи на улице сильно похолодало. Она набросила на себя всю одежду, что оказалась в узле. Лишь под утро забылась в тревожном сне, и привиделось Эльзе, что стоит перед ней отец, грустный-грустный, на лице — черные полосы, а под ногтями траурные венчики машинного масла. Отец прикоснулся к ее голове, и девушка проснулась. На душе было муторно. Отец у них — чистюля, а тут…

Едва за окнами забрезжил рассвет, в бараке поднялось невообразимое. Надзиратели «сыграли подъем», приказали быстро собраться. Началась перекличка. Сразу в двух концах барака слышались монотонные вопросы и ответы.

— Ссыльная Клейнмихель?

— Я.

— Ссыльная Пффаф?

— Я.

— Ссыльная Шнитке?

— Я.

Впервые их назвали «ссыльными», и с этим ничего нельзя было поделать. Их, действительно, выслали из своей среды обитания, вырвали корни из родной поволжской земли. Когда перекличку закончили, последовал новый приказ:

— Развязать платки, снять шляпы и шапки, по очереди выходить в коридор для санитарно-гигиенической стрижки.

Парикмахеры оказались немолодыми личностями в казенной одежде. Возле каждого лежали на табуретке ножницы, расческа и машинка-нулевка для стрижки. Эльза вышла в коридор и замерла. Тетю Аню — гордую, длинноногую красавицу, остригли наголо. Пышными светлыми кольцами падали на пол ее волосы. По щекам молодой женщины текли слязы. Эльзе стало очень жаль Анну. В деревне она слыла недотрогой, парни боялись подходить к ней, а тут… Эльза подошла к бывшей соседке, стала неумело утешать, но вдруг позади раздался зычный голос:

— Девчонка, прочь отсюда!

Она скользнула к окну, едва не столкнувшись с военным, наблюдавшим за стрижкой. Никаких чувств не отражалось на его закаменевшем лице. Офицер был невысок ростом, узкоплеч. Руки неподвижно висели сквозь туловище. Он смотрел в одну точку. Эльзе показалось, что перед ней вовсе не живой человек, а фигура, манекен, одетый в шинель и поставленный в коридор для устрашения.

Женщин остригали наголо. На глазах Эльзы все они превращались в уродов, теряя волосы, за которыми всю жизнь тщательно ухаживали, любовно расчесывали на ночь, завивали кудри, выдумывали замысловатые локоны. Им сказали, что стрижка нужна для гигиены, но ведь для этого нужно мыть чаще голову. И вообще, зачем их подвергают унижению? Что происходит? Почему их семью, работящую, честную, взяли и выселили из дома, который своими руками соорудил отец? Каким законом это позволено? Почему солдаты, молодые ребята, смотрят на них не с осуждением, с откровенной ненавистью? За какие грехи их возят в зарешеченных вагонах по дальним окраинам страны, не находя места для поселений? Спросить бы об этом, но… в душе глубоко засел страх. Сколько Эльза себя помнила, все время чего-то боялась. Страх стал неотъемлемой чертой ее характера, частью жизни. Конечно, она догадывалась: «Они — немцы». Но разве их вина, что фашисты напали на страну, в которой им суждено было родиться и жить, здесь она вступала в пионеры, в комсомол. «А что если набраться смелости и спросить офицера, снять груз с души?» Повинуясь внезапно нахлынувшему чувству, Эльза шагнула к офицеру:

— Вы меня извините, товарищ военный, но почему нас привезли сюда? Почему забрали моего отца, мать? Я думаю…

Эльза запнулась. Офицер не пошевелился, не взглянул в ее сторону. Либо он был глух, либо Эльзы для него вообще не существовало. Какие-то женщины подхватили Эльзу под руки, извиняясь перед офицером, повели девушку прочь, принялись дружно корить ее:

— Ты что, умнее всех?

— Зачем лезешь на рожон? Хочешь, чтобы нас отправили в тайгу на лесоразработки? Или в мокрые шахты? Молчи, терпи, как терпим все мы. И жди, жди.

Одна из женщин, Эльза ее прежде никогда не видела, наклонилась к самому уху и шепнула:

— Терпи, и до Сибири доберутся наши!..

Военный все-таки не был манекеном. Когда новых обитателей барака остригли, молчаливые парикмахеры принялись сгребать груды белокурых, каштановых, рыжих волос в мешки. Закончив дело, унесли мешки из коридора. Тогда офицер шагнул на середину барака и приказал женщинам построиться в две шеренги. Постукивая прутиком по голенищу до блеска начищенных яловых сапог, он прошел вдоль строя, остановился прямо перед Эльзой:

— Ссыльные гражданки! — Голос офицера был неприятно высок. — Меня назначили комендантом вашей зоны. Фамилия у меня самая обыкновенная, но в то же время и многозначительная — капитан Кушак. Хочу внести ясность. Вы будете работать на режимном предприятии, помогать фронту, — криво усмехнулся, — ничего не попишешь: ваши снаряды будут бить ваших единоверцев. Хочу строго предупредить: в цехах, на заводе ничего нельзя зарисовывать, никуда нельзя заглядывать. Учтите, за вами будет глаз да глаз. Да, кормить будут после выполнения сменного задания. Вы — жены, сестры, матери советских немцев, до войны мы вам полностью доверяли, теперь все изменилось. Надежд народа, кормившего вас, немцы Поволжья не оправдали.

— Мы сами кормили себя! — бросила женщина из второго ряда.

— В моем присутствии, при конвоирах и надзирателях, по-немецки разговаривать запрещено! — жестко, не разжимая губ, проговорил капитан, сломал прутик, швырнул в сторону. — Меня зовите гражданин начальник. Вопросы есть? Нет? Выходи строиться!

Эльзе так не хотелось выходить из барака. Она видела: мела сибирская поземка, а у нее было легкое пальтишко без воротника, летние ботинки, в спешке не захватили зимнюю одежду. Однако оставаться одной в бараке было запрещено. Она выскочила из дверей, глотнула морозного воздуха, зябко передернула плечами.

— В колонну по четыре — становись! — Старшина вытянул вперед правую руку. Был он узкоглаз и крупноскул. — Во время движения колонны шаг вправо, шаг влево считается побегом! Оружие применяется без предупреждения. На выход из расположения шагом марш!

Эльза не замечала ни дороги, ни настылых кочек, ни пронизывающего ветра с мелким снегом, не слышала окриков конвойных, что двигались параллельно колонне с винтовками наперевес. Машинально втискивалась в середину ряда, когда поблизости оказывался солдат с собакой. Овчарки были здорово натасканы на людей, рвали поводки, вставали на задние лапы, угрожающе рычали на женщин, молча бредущих по дороге. Эльзе все происходящее казалось дурным сном: окружающий мир потерял краски, все вокруг стало черным, угрожающе-трагичным — приземистые бараки, узкие оконца, забранные решетками, колючая проволока, серая, тронутая морозом стылая земля. Ни единой светлой полосы, ни единого лучика. Когда-то бабушка Луиза рассказывала: Господь порой обрушивает кары за грехи людей на неповинных, кои всю жизнь несут тяжкий крест за чужие ошибки. Наверное, такая доля выпала и ей.

Вроде бы колонна не пересекла никаких границ, отделяющих ссыльных от заключенных, но вскоре женщины очутились в расположении лагеря — на вышках стояли часовые, тускло поблескивали стекла прожекторов. Наглые мужские рожи в окнах бараков жестами звали женщин к себе, делали непристойные движения, кривлялись, кричали, слов невозможно было разобрать.

— Кажется, нас ведут в баню! — первой догадалась Анна. Она шла рядом с Эльзой. Девушка подняла голову и… не узнала бывшей соседки. Мелкое птичье лицо, черный платок, низко надвинутый на лоб, делали молодую женщину старухой. Наверное, после стрижки она лишилась тяжелых кос, потому и стала дурнушкой.

Анна не ошиблась. Женщин привели в санпропускник, расположенный на территории соседнего барака, в котором содержались заключенные. Позже все разъяснилось. До их появления на сибирской земле всю здешнюю территорию занимали бараки «Сиблага». Узнав о прибытии партии переселенцев, осужденных «уплотнили», высвободив два барака под местожительство «лиц немецкой национальности». Санпропускник остался возле конторы «Сиблага».

В холодном предбаннике, продуваемом со всех сторон, женщины стали опасливо снимать с себя одежду, не первый месяц бедствовали они, но по привычке, с чисто немецкой аккуратностью пытались укладывать кофточки, блузки, платья, однако в предбанник набивались люди, и вскоре трудно стало разобрать, где чья одежда. Эльза машинально отмечала, как дородные фрау, прикрывая ладонями срамные места, заливаясь румянцем, бочком входили в двери банного отделения. Воздух в помещении был таким горьким, что Эльза подумала, что вместо пара идет дым. Две лампочки, забранные толстой проволокой, тускло освещали помещение. Ни деревянных лавок, на которые можно было бы поставить шайки, ни шаек она не разглядела. Из труб под потолком лилась едва теплая вода. Какая тут баня! Женщины под этим «душем» старались не задерживаться.

— За чьи грехи нам ниспосланы столь жестокие муки! — простонала одна из женщин за спиной Эльзы. На нее дружно зашикали. Сострадальцы, как и Эльза, все то время жили ожиданием худшего, они предпочитали не говорить вслух. В пути следования в вагонах появлялись военные и гражданские политинформаторы, читали им газеты, специально выбирая статьи о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков. Нацисты, оказывается, умерщвляли своих противников в концентрационных лагерях, в газовых камерах-душегубках. Перед смертью людей стригли, мыли в бане, потом… От страшной догадки захватывало дыхание. Пишут же газеты: «Смерть за смерть! Кровь за кровь».

Страшные мысли девушки отвлек шум за стенами барака. Крики, грохот, яростный собачий лай, выстрелы заставили женщин замереть. И вдруг… в банное отделение ввалились, видимо, прорвав кордон конвоиров, возбужденные мужики в арестантской одежде. Зловещие лица были в крови, одежда изорвана. — Бабы, братцы, бабы! — взревел надтреснутый бас.

— Хватай их, кореша! Вали! — Здоровенный мужик с квадратной мордой сбросил с себя рубаху, схватил Анну мускулистыми, исколотыми синей татуировкой ручищами за грудь. Зеки начали хватать обезумевших от страха женщин. Визг, крики, мольба о помощи, гогот мужиков слились воедино. А в дверь уже ломились солдаты. Ее быстро выломали. На скользком полу завязалась схватка заключенных с охранниками. Когда, наконец, последнего бандита вытолкнули из санпропускника, женщины сбились в кучу, запричитали, стали молить Господа послать им избавление от мук. Эльза, чтобы не слышать женских слез, у нее и так разрывалось сердце, выглянула в противоположную дверь.

— Входи, входи, девонька! — поманила ее пожилая женщина в темном халате. — Выбирай себе одежду! — Кивнула на груду телогреек. — И обувку бери, на всех хватит сибирского леса.

Эльза подняла с пола ботинки, связанные одним шнурком. Никогда таких не видела. Верх у них — парусиновый, а вместо подошвы гладкие деревянные дощечки, крепко посаженные на клей.

Перед ужином в барак вошла женщина в такой же телогрейке, как и у немок. Ее сопровождал капитан Кушак. На голове гостьи была шапка-ушанка. Эльза сразу заметила, что лицо пришедшей имело серый землистый оттенок, глаза запали, руки были настолько тонкими, что, казалось, ладони просвечивают.

— Всем сесть на нары! — приказал капитан. — Прослушайте информацию! Прошу, Зоя Алексеевна!

— Гражданки! — участливо начала та, которую назвали Зоей Алексеевной. — Я — врач. Временно обслуживаю ваше подразделение. Часы и дни установит администрация. Есть ко мне вопросы? Не стесняйтесь, — подбодрила Зоя Алексеевна. У Эльзы отлегло от сердца. Если им дают врача, то не все так плохо. Да и по тону, по глазам было видно: им прислали хорошего человека.

— Ну, что притихли? — жестко сощурился капитан Кушак. — Между собой лопочут, а тут… Он сжал кулаки и с откровенной ненавистью оглядел лица ссыльных.

— Зачем вы так? — мягко укорила Зоя Алексеевна капитана, — они ведь тоже люди, вам никто не давал права даже унижать тех, кто выступает против, а эти женщины… Она оборвала фразу, словно понимала о грозящих последствиях. Нынче одно неосторожное слово может легко сломать судьбу. И немки отлично поняли, что грозит этой ломанной жизнью врачихе. Невысказанная благодарность за каплю участия застыла на губах Анны, Эльзы, десятков их сострадальцев.

— Будь моя воля, — зло буркнул капитан, я бы всех к ногтю прижал! — Он отвернулся, чтобы женщины не могли прочесть то, чем были переполнены его глаза. — Карауль их тут…

Зоя Алексеевна не стала продолжать диалог, медленно пошла вдоль строя, профессионально оглядывая испуганно-настороженные лица немецких женщин. Остановилась против Эльзы, дружески кивнула, совсем, как это делал отец, каждый раз возвращаясь с работы.

— Тебе сколько лет?

— Скоро шестнадцать.

— Комсомолка?

— Послушайте, доктор! — Капитан Кушак побагровел от досады. — Вы забыли, где находитесь. Перед вами жены и сестры тех ползучих гадов, что издеваются над моим народом, пытают детей, насилуют женщин. — Голос капитана звенел где-то под потолком, он почти сорвался на крик. — Давеча несколько уголовников прорвались в ихнюю баню, давно баб не видели, соскучились, хотя понимали, что за этот погляд им грозит карцер, так немки такой визг подняли, небесам стало жарко, а в оккупированных областях…

— Я согласна с вами, капитан, — ровным голосом ответила Зоя Алексеевна, — каждому должно воздаваться по заслугам. Фашистов нужно бить без пощады. Но… только фашистов! — Лицо капитана перекосила гневная гримаса. Он переступил с ноги на ногу, возмущенно запыхтел. — Нам точно известно: целыми семьями и поселками готовились торжественно встретить дорогого им фюрера, цветы запасали тайком, в лесу прокладывали асфальтированную дорогу, белого коня приготовили в подарок, а вы… Капитан Кушак оборвал фразу, его бросило в жар. Врачиха ласково погладила Эльзу по бритой голове, делала это нарочито медленно, словно бросая открытый вызов ему, начальнику зоны.

— До свиданья, граждане! — Зоя Алексеевна застегнула пуговицы телогрейки. — До завтра!

Капитан вышел следом. У контрольно-пропускного пункта бесцеремонно дернул врача за рукав:

— Послушайте, вы! Кто дал право издеваться над Советской властью, а? Говорят, вы перенесли ленинградскую блокаду, что-то мне не больно верится. Жалеть своих мучителей могут только идиоты, либо сообщники. Прошу больше не затруднять себя посещением моих бараков. Сегодня же подам рапорт командованию. Пособники врагов советского народа нам не с руки.

— Что ж, докладывайте, — тихо ответила Зоя Алексеевна, качнула седой головой, — только мне жаль вас, капитан, очень жаль.

— Это с какой стати? — запетушился Кушак. — Объясните?

— Пройдет время — поймете. Прощайте!

По знаку капитана конвоир приоткрыл дверь «на волю»…

И СНОВА — АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Казалось бы, бесконечно длинный «товарняк», прозванный в народе «пятьсот веселым», равнодушный к большим и малым трагедиям, протекаемым в его вагонах, спешил все дальше и дальше на восток, вглубь загадочной и страшной Сибири. Из обрывков фраз соседей Бориска понял: «Нынешней ночью их эшелон прошел мимо каменного столба, который отделял Европу от Азии. От одного таинственного слова «Сибирь» на Бориску повеяло стужей. И всю ночь в уме вертелась пришедшая на ум, знакомая со школьных времен строка: «Во глубине сибирских руд». Что ждало его в той дальней стороне, куда сотни лет ссылали виновных и правых, думать об этом не хотелось. И без того было тягостно на душе. И вдруг на память пришли шутливые скороговорки, которые всегда вспоминала мать, когда ей становилось худо: «Была весна, цвели дрова и пели лошади. Верблюд из Африки приехал на коньках, ему понравилась колхозная буренушка, купил ей туфли на высоких каблуках».

На какой-то крупной железнодорожной станции, за Уралом, будущих фэзеушников, под сильным дождем кое-как построили в колонну, повели гуртом обедать в деповскую столовую. Бориска поневоле остался в вагоне — только-только начинал приходить в себя, но в глазах все еще плавали фиолетовые круги, под ложечкой беспрестанно сосало, желудок просил пищи, от которой Бориска почти отвык, блатные хлеба так и не давали, существовал подачками сердобольных парней. И на сей раз ждать, что ему на тарелочке принесут порцию супа, не приходилось. И тут вновь вспомнил о нем ангел-хранитель. На счастье Бориски, обходя состав, дежурный по эшелону застал его в вагоне и заинтересовался:

— Почему не на обеде?

Бориска пожал плечами, зачем было плакаться в жилетку постороннему человеку, он спрятал голову в воротник рваной ремесленной шинели, подумал про себя: «Мало ли тут ходит всякой шушеры, слямзит что-нибудь, уголовники обвинят его.»

— Болеешь, что ли? — продолжал допытываться незнакомец. — Я — дежурный по эшелону. — Откинул башлык, и на Бориску глянул совсем молодой человек, видимо, комиссованный из армии танкист, потому как лицо его было сильно обожжено.

— Что-то нездоровится, — нехотя ответил Бориска. Захотелось рассказать о своих проблемах, но испугался, что из-за болезни его могут снять с эшелона и оставить на станции. Стоило ли ради такого счастья выбираться из Замартынья?

— А пошто ты, браток, такая худоба? Да и седой не по годам. — В глазах дежурного было участие.

— Вы об этом фашиста лучше спросите! — Невольно огрызнулся Бориска. — Из Ленинграда я, из блокады. Жил в Верховинском районе, потом в ФЗУ мобилизовали.

— Вот оно что, эвакуированный! — сочувственно протянул бывший танкист. — А мы и не знали про тебя. Документы имеешь? Хотя… прости, облик твой достоверней любой справки. Слушай, парень, а как тебя по имени-отчеству?

— Борис Банатурский. — Давненько он не слышал участливых слов и сразу проникся доверием к этому покалеченному войной молодому человеку, которому, как и ему, выпала тяжкая доля ехать в Сибирь.

— Ничего, Борис, держись. Ленинградцы не сдаются. Когда мой танк подожгли, ну, думаю, хана. Выполз весь в огне, давай по земле кататься, огонь сбивать и не заметил, что весь в крови. Ничего, оклемался. Я прикажу обед тебе принести. На следующей станции, она называется Татарск, стоять будем часа три. Там наверняка медпункт есть, врача пригласим, подлечим героя.

Обгорелый танкист ушел. Бориска мысленно сотворил молитву в честь ангела-хранителя, собрал все силы, встал, пошатываясь будто пьяный, протащился к дверям теплушки, сел на опрокинутый ящик, стал с жадным любопытством осматривать пристанционные постройки, мокрый перрон, запруженный снующими взад-вперед людьми с мешками, чемоданами, сумками. Совсем рядом, рукой подать, кишел людьми базарчик. Широколицые женщины в самодельных фартуках, повязанных поверх ватников, наперебой предлагали пассажирам и просто прохожим купить по-дешевке, всего за двести рублей, горячей картошечки. Разваристая картошка была разложена на капустных листьях, и аппетитный запах дошел и до борискиных ноздрей. Торговали вразнос мороженным молоком в кругах, варенцом, солеными огурцами, черными крупными грибами. От одного взгляда на эти яства у него остро закололо в желудке, пересохло горло. Бориска решил лучше не смотреть на базарчик, не расстраиваться, вернулся на место, сел на пол неподалеку от теплой еще чугунной печки, незаметно для себя задремал.

Проснулся от топота ног, ребячьих голосов. Не сразу понял, что возвращаются обитатели вагона. И тут один из деревенских — широколицый, простоватый парень с лицом заросшим белым пушком, с белесыми же ресницами, на виду всего вагона, не страшась уголовников, подсел к Бориске, проговорил уже знакомым ему голосом:

— На-ка, болезный, поешь горяченького! Порцию твою прихватил. — Протянул «выковырянному» алюминиевый котелок. Внутри бултыхался супчик, а на крышке возвышалась аппетитной горкой пшенная каша, в маленькой ямочке золотилось подсолнечное масло — экая прелесть.

— Это все мне? — задохнулся от волнения Бориска.

— Положено, получи! — Паренек с откровенным вызовом глянул в сторону насторожившихся уголовников.

— Спасибо, друг. Тебя как зовут?

— Сергуней.

Бориска прижал ладони к стенкам котелка, приятное тепло разлилось по телу. Захотелось чем-нибудь отблагодарить Сергуню, однако в карманах не нашлось ничего подходящего — ни денег, ни вещей, да и слов достойных момента не смог найти для хорошего человека. Лишь про себя подумал: «Господи! Есть еще на свете люди, которым не чуждо сострадание». Его не столько взволновал принесенный Сергуней обед, сколько сам жест сопричастности, от которого давно отвык. Выходит, он еще кому-то нужен на этом свете, его еще считают за человека. Не найдя весомых слов, молча пожал парню руку.

— А, есть за что! — запросто отмахнулся Сергуня и почему-то заморгал белесыми ресницами, словно в глаз попал уголек из печки-буржуйки. — Чай, мы люди, не звери. — Склонился к Бориске. — Ежели рассудить по совести, тебе надобно сказать спасибочко.

— Мне? — удивился Бориска, невольно отодвигаясь от Сергуни: насмехается.

— Кому ж еще? — Сергуня впервые в жизни чувствовал сухой жар и ломоту в теле, будто вчерашним вечером били не Бориску — «выковырянного», а дубасили его самого. — Синяки-то, браток, заживут, а вот тут, — он ткнул себя кулаком в грудь, — долго жечь будет.

— Мне, наверное, эти гады разум отбили, — чистосердечно признался Бориска, ничего из твоих слов не понимаю, — ведь не ты меня колошматил.

— Верно, однако, не я, но… в нонешнем годе фашисты батю мово насмерть вбили под Ленинградом, земляк описал, мол, геройски пал в бою, а мы… перед этим жульем будто листы осиновые дрожим. А как ты не сробел перед ними, так и я осмелел, дышать стало легче. — Сергуня говорил, не таясь чужих ушей, словно нарочно бросал уголовникам вызов…

Под вечер, когда дождь перешел в мокрый снег, в вагоне стало нестерпимо холодно, деревенские под нарами сдвинулись ближе друг к другу, держась каждый своих земляков. Бориска, как всегда, лежал в своем углу, в одиночестве. Как ни тесно было в вагоне, ему невольно освободили место, рядом ложиться боялись, отодвигались, как от прокаженного. И вдруг появился белесый Сергуня, ничего не говоря, сноровисто и деловито расположился рядом с Бориской, перетащив поближе свой «сидор». Это был уже открытый вызов нынешним правителям вагона. Деревенские зашушукались, предвкушая увидеть драку, но ее не произошло, ибо кто-то от дверей крикнул:

— Станция Березай, кому надо, вылезай!

Забыв о выходке Сергуни, ребята сгрудились у открытых дверей теплушки. Станция, видать, была очень большой, с маневровой горкой, с множеством стальных рельсов, которые уходили вдали на клин. Бориска и Сергуня тоже подошли к дверям. Паровоз дал протяжный гудок, вагоны дернулись раз-другой и замерли.

— Эй, мужичок! — окликнул «Бура» проходившего мимо вохровца. — Что за станция?

— Чо, неграмотный? Станция, всей Сибири известная, Татарск.

Правда, все здесь выглядело внушительно. Кирпичное здание станции походило на большой городской дом. Веером разбегались подъездные пути, горели светофоры, раздавались гудки, свистки и переклички составителей поездов. Очень скоро их паровоз отцепили, и он покатил в депо. Разбежались и ребята: кто на «толчок», кто на станцию за кипятком, уголовники, как всегда, направились в зал ожидания в надежде, что удастся чем-нибудь поживиться у зазевавшихся пассажиров.

Бориска опять остался в вагоне один. Облокотясь на деревянную перекладину вдоль дверей, задумчиво стоял и смотрел по сторонам. И не заметил, когда к вагону подошли двое мужчин. Один показался ему совсем молодым, в руке держал санитарную сумку с красным крестом, второй был постарше, в нагольном полушубке, заношенной папахе, лихо, по-чапаевски заломленной на затылок. Он тоже держал в руках сумку. Бориска рассеяно скользнул по людям глазами: идут, и пусть себе идут, ему-то какое дело?.

— Привет, герой! — неожиданно приостановился у вагона «Чапаев».

— Здравствуйте.

— Ты, наверное, и есть Банатурский?

— А зачем я вам нужен? — У Бориски упало сердце. Сомнений не оставалось. Теперь-то обязательно упекут в больницу. Вон и фельдшер заявился, не запылился.

— Тогда принимай гостей, — сказал «Чапаев», и оба тут же поднялись в вагон. «Чапаев» скромно встал в стороне, а санитар попросил Бориску раздеться до пояса, принялся выслушивать легкие, сердце, щупал суставы, осторожно трогал многочисленные синяки и шишки, прикладывая к ним свинцовые примочки. Закончив обследование, не удержался, сокрушенно покачал головой. — Да, братишка, плохи твои делишки, не позавидуешь, однако снять с поезда, ну, никак не могу, мест в больнице нет. Тебе, брат, Банатурский, обязательно надобно добраться до места назначения. Только в стационаре, при крупном заводе можно поставить тебя на ноги. А я… могу только посоветовать: ты — ленинградец, держись! — Сунул в ладонь несколько круглых таблеток. — Сие, Банатурский, есть новейшее лекарство, называется красный стрептоцид, от всех воспалительных и прочих болезней здорово помогает, принимай три раза в день, хорошо бы еще еловый настой пить, настоящее спасение от цинги, но… все на новом месте. Будь здоров! Санитар осторожно пожал Бориске руку и спрыгнул на землю с необыкновенной легкостью, Бориске даже завидно стало. И тут вперед выступил «Чапаев», до этого молча ожидавший конца осмотра.

— Ну, Банатурский, здравствуй! — Как равному протянул Бориске сильную руку. Присел на нары, пригласил присесть Бориску. Его глаза излучали такую неподдельную радость, что, казалось, он сейчас заплачет от счастья.

— Здравствуйте, — еще раз повторил Бориска, не понимая, откуда «санитар» и «Чапаев» могли узнать про него, про фамилию. И чему этот седоусый так обрадовался?

— Позволь представиться: моя фамилия Фомичев Иван Алексеевич. Начальник здешнего эвакопункта, тоже, брат, эвакуирован из-под Кременчуга. С соседней станции нам сообщили, что в этом эшелоне следует ленинградец, которому нужна помощь. Вот я и пришел.

— Большое спасибо, только я не просил никакой помощи. — Бориска снова испугался: «Чапаев»-то, наверное, имеет право снять его с поезда. Выглянул из вагона: не возвращаются ли ребята? Вот хохоту будет, застань они здесь сочувствующих «выковырянному».

— Специальным постановлением правительства, тебе, как и твоим землякам, блокадникам, по всей восточно-сибирской трассе, вплоть до города Владивостока, положен дополнительный паек для подкрепления сил. — К неподдельному изумлению Бориски, «Чапаев» поднял с пола сумку и начал выкладывать на газету необыкновенные яства: каравай хлеба, две пачки галет, американскую свиную тушенку в блестящей банке, кружок копченой колбасы. — Белозубо улыбнулся. — Рубай на здоровье, тебе положено, быстрей поправляйся.

Бориска, даже не поблагодарив «Чапаева», стал дрожащими руками прятать продукты под нары, в тряпье, не заметил, когда к вагону подошли деревенские, не решаясь подняться, видя чужого человека. «Чапаев» тоже спрыгнул на землю, сказал ребятам:

— Мужики! Вы, пожалуйста, поддержите этого парня. Он столько горя перенес, вам и не снилось. И слава Богу, что не снилось. Счастливого пути!

«Чапаев» одарил Бориску улыбкой и направился к вокзалу.

— Иван Алексеевич! — забеспокоился Бориска. — Подождите! Вы забыли: наверное, нужно где-то расписаться! — Привык, что всюду за любую услугу нужно обязательно расписываться, удостоверять что ты не присвоил чужое. Поэтому не мог себе представить, что продукты, эдакую ценность, можно просто передать без свидетелей из рук в руки, ведь они стоили «на толчке» уйму денег. Однако ангел-хранитель в образе легендарного «Чапая» даже не обернулся: то ли не услышал слабого голоса, то ли посчитал свою миссию законченной.

Вскоре приканали и уголовные, притащив кошелку продуктов. Не успели разместиться, разложить «бациллу», как «шестерки» наперебой принялись рассказывать «Топорику» и его дружкам потрясающую новость: «Нашему «выковырянному» жиденку привезли уйму продуктов, вроде бы в городе Татарске у него отыскались богатые родственники. Однако более осведомленные опровергли эти домыслы, сообщив, что отныне Бориска будет получать щедрые пайки на каждой крупной станции. Рассказывая, «шестерки» с любопытством поглядывали в угол, где лежал Бориска, прикрыв от чужих глаз свое сокровище.

«Топорик», «Бура» и «Костыль», отогнав деревенских, стали о чем-то тихо шептаться. Они дождались момента, когда поезд миновал последний стрелочный перевод станции, вся троица разом соскочила с верхних нар. «Костыль» встал посередине вагона с огромной алюминиевой ложкой в руке, «Бура» хихикал, потирая ладони, ждали сигнала вожака. «Топорик» однако не спешил в атаку. Он подошел к дверям, подпер руками бока, кашлянул, прочищая горло, и заговорил:

— Кореша, «черти» и прочая мелкая шушера! — Как ни старался вожак, голос у него так и остался сиплым. — Сегодня у нас большой праздник, святой праздник. Совсем недавно, сидя за решеткой, под дулами вертухайских винторезов, слушая рык немецких овчарок, мы и не подозревали, что скоро станем гужеваться на воле. Прошу любить и жаловать виновника торжества! — Протянул руку в сторону угла, где лежал Бориска. — Выйди сюда, дорогой друг! — Вожак нагнулся, ухватил парня и самолично выволок на свет, картинно обнял его за худые плечи. — Прими мои поздравления и прочее и прочее. Однако почему ты корешей не угощаешь? — Заглянул под нары. Где-то тут схована пользительная американская пища? Страсть как обожаю бациллу, витамин «ц» — маслице, сальце, винце. Ни хрена не вижу под нарами. Эй, черти! Живо зажгите прожектор!

Кто-то из «шестерок» услужливо кинулся в противоположный угол вагона, загремел в темноте железками, чиркнул зажигалкой. Однако прежде чем «Топорик» успел что-либо разглядеть в углу, Бориска изловчился, нырнул в свой угол, лег на тряпье, прикрывая продукты. Призрачный свет облил пол, выщербленные доски, Бориску, прижимающего к груди продукты.

«Топорик» самолично взял в руку свечу, помахал ею в воздухе, как это делают в ночное время составители поездов и, прежде чем самому нырнуть под нары, еще раз, дурачась, обратился к обитателям вагона:

— Теперича я спрошу вас, дорогие кореша, кто из нас троих самый наиумнейший? Конечно, это я — «Топорик». Выбросили бы мы из вагона на полном ходу зловредного Бориску, а толку — хрен да маленько. И никогда не вкусили бы мериканской тушенки. Я верно говорю?

— Точняк! — охотно поддакнул «Костыль», продолжая делать странные манипуляции алюминиевой ложкой. — Голова у тебя педрит. Выходит, теперича его королевское величество Седого надо пуще глаза беречь. По его милости каждый день «бациллу» жрать будем. Эй, «выковырянный», вылазь к народу, на заставляй терпеть.

Делать было нечего, отпихнув продукты в самый темный угол, Бориска выбрался из-под нар.

— А где же тушенка? — сделал удивленные глаза вожак. — Кушать хоца! Давай жратву, Седой, колись. Ну!

— Накось, выкуси! — Бориска сунул прямо под нос оторопевшему вожаку фигу. — Мне по закону дали, не из вашего котла.

— Опять грубишь! — миролюбиво проговорил вожак, вплотную подходя к Бориске. — Не шали с нами, дойная корова, не шали. Я назначаю тебя главным интендантом вагона номер семь. Хочешь к нам, на верхние нары? Снизойдем, возьмем в компанию на равных. Ну?

— Мне и под нарами не дует.

— Тогда давай делить «бациллу». Думаю, ты не глупый, не оставишь нас голодными, ну за ради Христа, смилуйся, я уже слюной изошел.

Бориска был бледен и решителен. Встал спиной к стене вагона, готовясь к отпору. Скосил глаза. Уголовники и их пособники уже взяли его в полукольцо, отрезая путь к продуктам. Он прекрасно понимал, что последует за дурашливостью вожака — ежели добровольно не отдаст жратву, отнимут силой, но продолжал сопротивляться, надеялся на чудо, на своего ангела-хранителя. И вроде бы не ошибся. Неожиданно, в этот заранее известный своим грустным финалом спектакль, вмешалось еще одно действующее лицо, которое, правда, лишь на время отдалило свершение вопиющей несправедливости:

— Э, братцы! И ты — «Топорик», погодите-ка! — Довольно решительно выступил из-за спин деревенских белесый Сергуня, загородил Бориску широкой спиной. — Как-то не по-божески, не по-людски отбирать еду, последний кусок у хворого. — Сергуня говорил удивительно спокойно, словно увещевал посягателей на чужое добро, но его взъерошенный задористый вид, выставленные вперед костистые руки, сжатые в кулаки, напряженная фигура говорили о том, что Сергуня сделал свой выбор. Бориске захотелось оттолкнуть парня, зачем подставлять себя под удар? Он- то хорошо знал продолжение этой старой, как мир, истории, но язык его будто прирос к небу. Тягостно и страшно было оставаться одному перед наглыми, полными сил уголовниками.

— А это еще что за привидение? — «Топорик» был хорошим психологом. Сразу понял, к чему может привести отчаянный поступок белесого, оценивающе оглядел деревенских: готовы ли к взрыву, не состряпала ли чернь тайный заговор. Облегченно вздохнул, поняв, что это бунт одиночки. И, поигрывая желваками и страшно скрипя зубами, сказал с явным сожалением: — «Из-под каких грязных нар выполз ты на свою голову, дурак? Жить надоело? Теперь не взыщи, бить будем. Сам себе петельку на шее затянул».

Сергуня, набычившись, молчал. До белизны сжал кулаки, будто влитой в пол вагона, стоял прямо перед вожаком. Стало удивительно тихо, лишь торопливо постукивали колеса на стыках рельсов. Вожак на какое-то время выпустил инициативу, почувствовал: его нерешительность передалась дружкам, и он решил наверстать упущенное разом:

— Думал, с вами можно по-хорошему, а вы… Черти есть черти! Теперь заместо туза выкинем из вагона семерку. — Вожак хотел дать знак дружкам, но тут рядом с Серуней встал еще один деревенский, поменьше Сергуни ростом, однако шире его в плечах. — Это еще что за скульптура?

Голос вожака потерял властность и уверенность. «Ежели так дело пойдет, — мелькнула мысль, — как бы самих с поезда не вышвырнули».

— Сергуня-то дело толкует, — глухо сказал парень, — он наш — юрьевский. Зачем слабого терзать-то? — Он еще не мог придти в себя от безрассудного поступка. — Мы, чай, не голодуем, пусть и он живет.

— «Костыль» и ты, «Бура», вы только посмотрите на этих законников-адвокатов! — Вожак по-волчьи оскалил зубы, склонил дынеобразную башку, затем дико взвизгнул, крутанулся на правой ноге, разжигая себя, приводя в состояние истерии, заорал на весь вагон.

— Цыц, фраера! Всех порешу! — Выхватил финку. — Всех замастерю! Псы шелудивые! — И закрутился, размахивая лезвием.

— А ты не больно-то цыкай! — вовсе осмелел Сергуня, будто не замечал ножа, тяжело дышал, незаметно сближаясь с земляком. Сам-то, глянь, пес шелудивый! Каторжник! — Сергуня явно рвался в драку, и эта самоотверженность деревенского парня растрогала Бориску.

— Тэкс, тэкс, шурум-бурум разводишь в благородном семействе, стервоза! — Вожак перестал вращаться, перешел с крика на шипение и, как показалось Борису, обмяк, опал, будто воздушный шарик, из которого выпустили воздух, но никто не мог предположить, что показное отступление являлось очередной тюремной хитростью уголовника, коварный прием. Сергуня, видя, что вожак сбросил обороты, тоже опустил руки, позволил себе чуток расслабиться. Этого и ждал «Топорик». Он будто бы намереваясь повернуться к ребятам спиной, вдруг коротко, без замаха, снизу вверх ударил Сергуню в подбородок. Удар был таким сильным, что Сергуня отлетел в угол вагона, ударясь о стену. Не сразу, но все же Сергуня поднялся, вытер кровь, втянув голову в плечи, пошел на вожака. Началась свалка, в которой уголовникам на первых порах пришлось туго. Сергуня оказался заправским кулачным бойцом, молотил своими кулачищами направо и налево. Его дружок Санек и Бориска, как могли, помогали Сергуне. Но, как говорят, сила начала ломить солому. Сергуню и Санька повалили на пол, молча и озлобленно били ногами. А здоровяки деревенские притаились на нарах, жались к стенкам, трусливо наблюдая за расправой.

Бориска нелепо размахивал руками, норовил попасть в лицо вожака, делал правильные аперкоты, но удары его были настолько слабы, что «Топорик» их попросту не ощущал. И тогда Бориска обернулся к деревенским:

— Несчастные трусы! Чего дрожите? Земляков ваших бьют, издеваются над вами. Ишь вас сколько, а их… Лупите этих сволочей.

«Бура» ударил Бориску ногой в живот, и он рухнул рядом с Сергуней и Саньком. Уголовники отступили на исходные рубежи, взобрались на верхние нары.

Чуток отдышавшись, Бориска принялся судорожно шарить руками по полу в своем углу, чувствуя, как меркнет в глазах свет, как холодеет сердце. Ни хлеба, ни галет, ни американской тушенки не прежнем месте не было. Жизнь закончилась…

Лишь на восьмые сутки эшелон с мобилизованными в ФЗУ прибыл наконец на место назначения. Случилось это событие ранним утром, едва-едва прорисовался рассвет. Бориска давно уже не спал, первым выглянул из вагона. На фронтоне двухэтажного кирпичного здания прочитал надпись: «Станция Щекино. Западно-Сибирская железная дорога».

Обитатели вагона еще только-только просыпались. Хорошо, что эшелон остановился вблизи высокого дощатого перрона, можно было Бориске легко сойти на землю, оглядеться. Впереди, насколько хватал глаз, возвышались громады заводских труб. Словно нарисованные, висели над землей дымы — оранжевые, желтые, красные, ядовито-малиновые. Это была красивая, но зловещая картина.

Вдруг воздух вздрогнул от сильного взрыва, после которого последовала вспышка. Бориске показалось, что где-то совсем рядом рванула полутонная фугасная бомба. Он повернул голову на звук и увидел: по черной горе текла огненная лава, с каждым мгновением угасая. Кто-то легонько толкнул Бориску в бок. Рядом стоял сумрачный Сергуня. Лицо парня было в сплошных ссадинах, кровоподтеках, один глаз заплыл, разбитые губы бугрились.

— Глянь, браток, куды нас завезли, лешаки, — тихо проговорил Сергуня.

Высыпав из вагонов, деревенские, затаив дыхание, смотрели, как шлаковая река стекала по откосу, дивились разноцветным «лисьим хвостам». Эшелон остановился под виадуком, по которому текла густая человеческая река — тысячи и тысячи мужчин и женщин переходили по этому диковинному для деревенских мосту через железнодорожные пути, видимо, направлялись на работу.

Бориска удивленно покачал головой: «Откуда в сибирской глуши столько народу? Куда это они спешат? Неужели на работу? Думал, они будут первыми европейцами среди сибирских чалдонов-аборигенов, а тут…»

Второй взрыв рванул где-то совсем рядом. Деревенские инстинктивно отшатнулись от дверей вглубь вагона. Разом примолкли все. Забыты были все дорожные распри и неурядицы. Рядом с Бориской напряженно дышал Сергуня.

— Боже ж милостивый, — тихо зашептал парень, — Боже правый! Спаси и помилуй. Как есть — Апокалипсис! Живыми нам отселева не выбраться.

Если бы он знал, как близки были его предположения к истине.

АД КРОМЕШНЫЙ

Нескончаемо-длинная колонна ссыльных немецких женщин, окруженная с двух сторон конвоирами ВОХРа, медленно змеилась по огромной территории номерного оборонного комбината, обтекала железнодорожные составы, стоящие под погрузкой на подъездных путях, вагонов тут было видимо-невидимо. Колонна шла мимо гор руды, заиндевелого на морозе угля. Здесь вольнонаемные рабочие не ходили. Конвой, согласно инструкции, вел ссыльных по черной снежной целине, в стороне от людских глаз. То и дело женщины задирали головы — с вершин отвалов порожней породы, похожей на египетские пирамиды, стекали ослепительно яркие шлаковые реки.

Ссыльные шли молча, каждый нес в душе страшную, но похожую думу: «Майн Готт! Что теперь с нами станется? Долго ли сможем существовать под ружьем, в унижении, в обиде, в муках и голоде? За какие страшные провинности перед властями пригнали их сюда на погибель?» Все они смутно догадывались, что, попав волею судьбы на засекреченный военный объект, они не могут рассчитывать на то, что смогут выйти отсюда живыми. Ведь даже в советских газетах писали, что фашисты убивают иностранных рабочих, которые строили им секретные заводы.

Эльза, дрожа от холода в своем легком осеннем пальтишке, с надеждой и тайным ожиданием то и дело посматривала на Анну, но старшая подруга отворачивалась, избегала разговоров, наверное, очень боялась доноса. У всех на памяти был вчерашний случай: кто-то донес начальству режимной зоны, что двое женщин восторженно говорили о Вагнере. Ночью их забрали. Напрасно они убеждали, что речь шла о немецком композиторе. Что же касается Эльзы, то она не боялась доноса, ибо и сейчас считала себя в душе комсомолкой, ненавидела Гитлера, развязавшего войну, всем сердцем верила, что их высылка — недоразумение, которое скоро разъяснится, и женщины возвратятся домой.

Вчера перед строем ссыльным объявили: «Вы будете работать на военных заводах, изготавливать боеприпасы и оружие для фронта». Эльза, услышав это, впервые поймала себя на страшной мысли: «Выходит, теперь она обязана изготавливать оружие для убийства немцев, ведь не вся Германия состоит из фашистов». Мысль, конечно, была по-детски наивной. Шла жестокая война, в ходу у всех людей в СССР на устах был один лозунг: «Убей немца!» «Смерть немецко-фашистским захватчикам!», но что-то нехорошее засело в груди острой занозой, не давало покоя, так хотелось поделиться тревогой с Анной.

Над станцией Щекино редкие электрические лампы под алюминиевым козырьком раскачивались под колючим ветром. Они невольно придавали окружающему пейзажу зловещий вид: рассвет, злой конвой, слева и справа выплески пламени, грохот на недальнем полигоне, сутулые тени женщин, бредущих в черную неизвестность. И господин Мороз, лютый сибирский мороз, когда птицы замерзают на-лету и камешками падают на стылую землю. Мороз как бы пробует ссыльных на прочность. Эльза видела вокруг заиндевелые лица страдалиц, женщины походили на близнецов. А еще появилось ощущение голода. С тех пор, как выехали из Поволжья, все время хотелось есть. Часто вспоминала, как в их дом ворвались сотрудники НКВД, распахнули окна, двери, быстро осмотрели кладовые и сараи, затем приказали срочно собраться, прихватив с собой всего по сорок восемь килограммов вещей ли, продуктов ли. Мать, помнится, прежде всего подумала о еде, достала ключ, отомкнула кладовку, отсыпала из мешка с полпуда белой муки-крупчатки, затем по стремянке взобралась на чердак, отрезала от копченого окорока здоровенный кус, всю еду запихала в прочный мешок. Но… во время погрузки на подводы мешок куда-то исчез. Да и о теплых вещах мать почему-то не подумала. Только теперь Эльза поняла, какой они сделали промах. От холода она вся дрожала, коченели руки и ноги, яростно щипало щеки и нос. Трудно было дышать, мороз обжигал гортань. Над колонной стоял пар от прерывистого дыхания сотен людей. Чтобы хоть немного согреться, ссыльные убыстряли шаг, ломая строй. И тогда конвоиры, закутанные в длинные тулупы, начинали нервничать, угрожающе замахивались на женщин винтовками с тусклыми штыками, зло покрикивали, употребляя выражения, от которых Эльзу поташнивало, она сразу же закрывала глаза, будто щитом загораживаясь от происходящего.

Наконец колонна ссыльных остановилась перед очередными, четвертыми по счету воротами. И перед каждыми их пересчитывали, как скот, привезенный для убоя на мясокомбинат, считали, проводя руками по головам. Но на сей раз их почему-то долго держали на промороженной площадке, видимо, не в порядке оказались документы для входа в цех, а может, не сошелся счет у вохровцев и конвоя. Начальник режимной зоны капитан Кушак, с недавних пор появившийся в бараке, ни на минуту не оставлял ссыльных без внимания. И сейчас, ругнувшись на старшего вохровца, зло дернул наушники на резинке, длинно и замысловато выругался, ушел в бревенчатую контору, из трубы которой мирно курился дымок.

Эльза уже не чувствовала ни рук, ни ног, ни лица. Чтобы не упасть, прислонилась спиной к металлической будке с нарисованным черепом и скрещенными костями, принялась усиленно дуть на пальцы, как вдруг услышала странную команду старшины конвоя:

— Всем пособникам немецко-фашистских оккупантов встать лицом к стене! Не оборачиваться! Надо пропустить спецколонну! Живо! Живо! Чего закудахтали? Кто обернется — стреляю без предупреждения!

Женщины засуетились, не совсем понимая, что нужно делать. Да и кто из них мог считать себя пособником фашистов? Некоторые подумали, что это — ловушка. Кроме того, в колонне было много селян, они плохо говорили и понимали по-русски. Конвоиры принялись бесцеремонно толкать женщин прикладами в спины, освобождая проход в цех. Вскоре железные ворота распахнулись, правда, не для немок.

Эльза очутилась совсем близко от железной калитки перед самыми воротами. Некоторое время, как было приказано, стояла неподвижно, боясь повернуть голову. Слышала топот ног, выкрики конвоиров. Осмелела, расслышав за спиной, совсем рядом, прерывистое дыхание, рык собак, мужские насмешливые голоса:

— Эй, Марусеньки! Перебегай к нам!

— Волей клянусь, не пожалеете! Три года бабы не имел! Есть харч, чихирь есть!

— Душу выну за одну ночку!

— Молчать, сукины дети! — рявкнул на мужиков конвоир.

Эльза осторожно обернулась. Она была пониже соседок, и конвойные ее не могли заметить. Оказывается, по той же дороге, что и они, трусцой двигалась ходко и весело еще одна мужская колонна. Видимо, это были заключенные, потому что с двух сторон их окружал более плотный конвой, да еще шли проводники с немецкими овчарками, собаки так и рвались с поводков. Еще Эльза разглядела у заключенных на фуфайках белые квадратики.

— Кого там ведут? — прошептала длинноногая Анна, легонько тронула девушку за локоть. После потери матери Эльзы она постоянно находилась с девушкой рядом.

— Обернись, не бойся! — тихо сказала Эльза. — За нами никто не смотрит.

— Чо, баб что ли не видели? Пшел живей! — ревели конвоиры. — Счас собак спустим!

После прохода колонны заключенных ссыльные еще с полчаса мерзли у ворот. Прошла еше одна большая группа странно одетых пожилых людей. На их головах в лютый мороз, словно в насмешку над здравым смыслом, красовались тюбетейки, у некоторых поверх тюбетеек громоздилось нечто невообразимое — сооружения из тряпок и грязных полотенец. Экзотичным и жутким была верхняя одежда — стеганые длинные халаты, какие Эльза видела в Средней Азии, когда перед войной она с отцом ездила в гости к знакомым. Халаты, видимо, были «утеплены» одеялами. Этих среднеазиатов не конвоировали, только впереди и позади колонны шли два вохровца.

— Узбеки или казахи, — шепнула подруге Эльза, — взгляни, как они легко одеты.

— Неужели тоже — выгнанцы? — удивилась Анна. — Эти- то чем провинились? Может быть… Она поперхнулась, увидев низкорослого капитана Кушака в неизменной фуражке с наушниками и вальяжного мужчину в длинном тулупе, с суковатой палкой в руке.

— Вот он, мой спецконтингент! — Начальник режимной зоны почему-то ткнул пальцем в сторону Эльзы и Анны. — А ну, слушай мою команду. Всем повернуться лицом к прожектору! Старший вахтер, в чье распоряжение вы поступаете в цехе, желает убедиться, что вы настоящие немецкие бабы, а не фашистский десант в юбках.

— Это верно! — засмеялся старший вохровец. — Первый раз немецкую наживу вижу в натуре. — Он, похохатывая в висячие казацкие усы, пошел вдоль строя, без стеснения рассматривал лица съежившихся от холода женщин, заглядывал в рот, брал за руки, щупал груди, подсвечивая себе фонарем, хотя на дворе уже стало светло. Наконец толстяк утомленно вздохнул. — Н-да, мать-честная, много я тут всяких-яких в Сибири видывал, а фрицеву родню не доводилось. Что ж, гутен морген! Добро пожаловать! — Голос у старшего вохровца был противный, скрипучий, будто по засохшей от жары дороге катила несмазанная телега. — Эй, фрау! Как тебе матушка-Сибирь? — Схватил Анну за рукав, она резко отдернула руку. — Ишь ты, немчура, а с характером. Ничо, в горячем цехе окалину с вас живо собьют. — Обернулся к капитану Кушаку. — А бабенки-то, капитан, так себе, третий сорт. — Плотоядно улыбнулся и крикнул. — Эй, Матрена! Пропускай в цех немецко-фашистских захватчиков!

Старший вохровец, а за ним и капитан звонко рассмеялись. Ворота отворились, и женщин повели в цех, где, вероятно, им предстояло трудиться до конца жизни, ибо никто их не судил, не допрашивал, сроков ссылки не определял. Они становились пожизненными заложниками. Вчера вечером бойкая ссыльная Цецилия шепнула Анне и Эльзе, мол, их специально размещают на военных объектах, чтобы, как щитом, закрыться от возможной бомбежки дальних бомбардировщиков фашистов. Эльза вчера же поинтересовалась у всезнающей Цецилии: «Почему их водят под стражей, держат под замками? Неужто опасаются, что мы сбежим? А куда можно убежать без документов?» В ответ на это Цецилия странно улыбнулась и ответила вопросом на вопрос: «А если достанем документы?»

Эльза вспомнила о вчерашнем разговоре, и ей стало страшно за Цецилию. Капитан Кушак два дня назад проводил в бараке политинформацию. Он прямо намекнул, что сбежать отсюда невозможно. Легче было уйти из-под стражи с острова Сахалин в царское время, чем выйти за пределы станции Щекино. Каждые два часа, по словам капитана, на станции проходят облавы, любого может остановить военный патруль и потребовать документы. Все пригородные поезда тут «прочесывают» наряды милиции и органов…

Анна вслед за Эльзой с величайшей опаской шагнула в черный зев цехового пролета, который разом поглотил, наверное, половину колонны. Она невольно зажмурилась. Из четырех стоящих в ряду прессов вырывались языки пламени, косо стелились по-над землей. Черный дым, сквозь который смутно просматривались снующие взад-вперед фигурки людей в черных робах, густо обволакивал очертания громадных прессов и печей. Гарь, густая копоть буквально окутывали пролеты, оседали на лицах, на стальных поручнях, лестничных маршах, затрудняли дыхание. Эльза машинально тронула указательным пальцем перила, и палец стал густо-черным. Кто-то всхлипнул за спиной девушки, кто-то принялся творить молитву, кто-то заплакал в голос. Анна, всегда веселая, невозмутимая Анна, прижалась к Эльзе и прошептала:

— О, Майн Готт!

Страшный грохот, а за ним вспыхнувшее яркое пламя, заставили женщин испуганно вздрогнуть, теснее прижаться друг к другу. Затем, из-под ближайшего пресса взметнулись мириады искр, вспыхнул яркий огонь, пролет заволокло дымом. Ссыльные стояли будто завороженные. Тяжелый пресс вторично ударил по ярко-малиновой заготовке раскаленного металла, сплющил ее, как картонную коробку. Прошло всего лишь мгновение, и мимо ссыльных проплыла болванка будущего снаряда, обдав их жаром.

— К стене! Всем держаться ближе к стене! — Капитан Кушак — маленький, яростный, забегал перед изумленными женщинами, размахивал руками. — Не путайтесь под ногами! Да и вверх чаще поглядывайте, опасайтесь магнитных кранов. Сорвется с крюка болванка и… мне же потом за вас отвечать! — Капитан, погрозив кому-то кулаком, убежал в конторку мастера, предварительно наказав старшине конвоя «не церемониться» с немками в случае малейшего неповиновения.

— Маргарита, милая, у тебя, кажется, во фляжке оставалось немного воды? — обернулась к соседке Анна. Несколько минут назад она дрожала от холода, а в цехе у нее сразу пересохло в горле.

— Ты же первая смеялась над моими странностями, — мстительно выговорила подруге толстая Маргарита. — Куда, мол, дура, волжскую воду везешь? А теперь просишь. Ни глотка не дам. — Маргарита судорожными движениями вывинтила крышку и выплеснула остатки воды прямо на земляной пол.

— Скотина! — не сдержалась Анна. Ей вдруг нестерпимо захотелось ударить толстую Маргариту, но удержала себя. — О, Господь милосердный! — взмолилась Анна. — Прости нас. От здешнего ужаса все мы, видно, потеряли рассудок. Не после смерти, при жизни угодили в ад кромешный, в преисподнюю. За что такая кара? Вся моя семья была примерной и доброй, все ходили в кирху.

— Как ты не понимаешь, — Цецилия оказалась тут как тут, — большевики хотят отыграться на нас за успехи наших братьев-германцев.

На голове Цецилии была смешная довоенная шапочка с белым пятном, на этом месте, видимо, когда-то красовалось перо. — Ну, ничего, мы им многое припомним.

— Замолчи! — истерически крикнула Анна. Эльза с испугом посмотрела на подругу. — Лучше оглянись вокруг. Разве что сможем им пальчиком погрозить из могилы.

И впрямь прессовый цех был адом кромешным, настоящей преисподней. Эльза даже представить не могла, что собственными глазами увидит такое скопление скверны в едином месте — грязь, огонь, дым, угарный газ. Когда-то бабушка — чистенькая, опрятная, в домашней шерстяной кофточке, сидя в прибранном доме Эренрайхов, с воодушевлением рассказывала о лютеранской религии, о священных книгах древних немцев, о страшной доле грешников, коим предстоит в наказание за грехи тысячи и тысячи лет гореть в огненной геенне, не сгорая. Эльзе тогда было, конечно страшновато, однако она прекрасно понимала: бабушка рассказывала сказки. Сейчас же Эльза угодила прямо в ад. От этой догадки Эльзу затрясло. Да, да, они в аду. И все, что прежде казалось самым страшным, что жгло душу — внезапное выселение из родных мест, дальняя дорога под унизительным присмотром конвоиров, утрата матери, показались не столь уж великими перед черным цехом, где люди не имели лиц: черная одежда, черные маски, черная копоть, черные машины. Словно в гипнотическом сне люди вяло проделывали заученные движения перед зевами разверзшихся печей.

Эльза, будто во сне, следила за тем, что происходило прямо перед ее глазами. Вот у входного отверстия печи отошла заслонка, полыхнул огонь, одежда на людях задымилась, от сильного жара движения их убыстрились. Два черных существа смело приблизились к огненному отверстию, принялись стальными пиками с крюками на концах цеплять раскаленную болванку. Третий подручный подошел сзади, окатил их водой из ведра. И от черной одежды людей повалил едкий пар.

Выдвинув пиками дымящуюся болванку из печи на стальной рольганг, рабочие обхватили ее клещами с двух сторон. Клещи были особенными: они висели на цепях, верхняя часть которых крепилась к колесикам, что катили по рельсам высоко над головами людей. Эльза не знала, что же они будут делать дальше, куда черные люди покатили болванку. Она так увлеклась наблюдением, что не заметила, как над собственной головой появился проволочный крюк. Почувствовала лишь легкий удар по голове. Эльза вскинула голову и… закричала. Нет, не от боли, от обиды. Ее черная шерстяная шапочка — единственная нужная тут вещь, стремительно уплывала в дымную высоту и через мгновение исчезла из глаз. Попросту говоря, шапочку украли. Как же теперь она сможет добраться по морозу до барака? Как будет ходит без головного убора? Эльза заплакала. Белокурые ее волосы остались в мрачном предбаннике барака. Эльза провела ладонью по бритой голове и зарыдала еще громче. Плач девчонки никого из женщин не тронул, людям было не до нее, да и потери Эльзы ни один человек не заметил, кроме Анны. И недавняя зазнайка, форсунья, словно невзначай, ласково погладила девушку, шепнула: «Не реви! Шапочку я тебе новую свяжу, придет время. Вспомни лучше про наш колхоз, полегчает». Эльза благодарно кивнула. Пока колонна, сбившись в беспорядочную толпу, топталась на литейном дворе, ожидая дальнейших команд, Эльза не теряла времени. Прикрыв глаза, стала вспоминать дом. В их колхозе имени композитора Вагнера дни, помнится, летели стремительно — люди работали весело, испытывали от труда удовольствие. Прогулов и тем более пьянства и в помине не было. Вечерами на лужайке перед школой танцевали и пели немецкие и русские песни, по субботам всем классом шли на танцы в Народный Дом. Отрешившись от воспоминаний, Эльза оглянулась. Тут вроде бы и рассвет никогда не наступает. Догадалась: грязь и копоть на окнах были столь густыми что белого света в цехе почти не видно.

Да, в прессовом все-таки царил какой-то сатанинский, странный порядок: невидимые команды словно направляли действия людей и машин, хотя люди не выражали никаких чувств, будто из них вынули души, выпотрошили внутренности, заменив их движущими деталями.

После двухчасового безделия в литейном пролете ссыльных вывели на морозный воздух, буквально втиснули в свободное пространство между прессовым отделением и двором доменного цеха. Здесь намного светлее, хотя очень сильно сквозило. Впервые в жизни Эльза увидела черный ветер, он, словно живое существо, бешено кружился по пролету, подгоняемый, как девушка узнала позже, волнами тепла от воздуходувных машин доменного цеха. В этом пространстве ссыльных, казалось, оставили вобще без внимания конвоя. Капитан Кушак приказал не разбредаться. Ждали какого-то начальника. Женщины сбились в кучки — городские к городским, деревенские — к деревенским, вполголоса переговаривались, гадали, какую работу их заставят выполнять. В одном не сомневались: на их плечи взвалят самый тяжкий груз. Эльза и Анна опасались больше всего подземных цехов, о которых им под секретом рассказала всезнающая Цецилия. Будто бы в тех подземельях наполняют взрывчаткой снаряды и бомбы. Оттуда живым вообще нет выхода. На поверхность выносят под покровом темноты только мертвых. Там вроде бы даже лошади и те слепые. И работают со взрывчаткой в основном убийцы и бандиты, приговоренные к расстрелу, но не расстрелянные. В эти ужасы верили и не верили. Явная чушь, но… Цецилия, единственная из ссыльных, которую часто вызывали, как опытную медсестру, оказывать помощь начальству, она и узнавала хорошие и худые сведения. Вот и вчера, сообщив о подземных цехах, Цецилия утешила: «Терпите, скоро и сюда доберутся наши, и тогда…» Хорошо, что разговор шел на немецком языке, который, конечно же, не мог знать капитан, некстати оказавшийся поблизости.

Эльза и сама не заметила, когда успела отойти от подруг по несчастью. Задрав голову, стала наблюдать, как плывут под смрадным потолком огромные кабины кранов. И ей вдруг вспомнились строки из стихотворения забытого немецкого автора:

«Кто стучит у ворот? Кто под ветром дрожит?

Попрошайка бродячий? Слуга? Или жид?

Нет, смотрите-ка, властитель Тирольский».

Похоже, поэт имел в виду такую же попрошайку, как она. Конечно, это о ней написано. Недавняя отличница учебы, признанная красавица в классе, теперь она вынуждена по чьей-то злой воле ходить под конвоем, дрожать под чужим ветром, быть попрошайкой. И горькие слезы сами по себе вновь потекли по щекам.

Наконец-то по оживлению конвоиров ссыльные безошибочно угадали появление долгожданного начальства. Старший вохровец, расталкивая женщин, пробежал к трапу, перескочил пяток ступеней, заорал во все горло:

— Всем построиться! Грудь вперед! Равнение на середину! Не будьте мокрыми курицами!

Начальство предстало в виде невысокого узкоглазого человека в командирской шинели, без знаков различия. На кривоватых ногах были белые бурки, на голове — огромная шапка из волчьего меха. Лицо начальника — оплывшее, надменно-барское, осматривало женщин с безразличным видом.

Эльза тотчас про себя окрестила его «бухарским эмиром». Позади «эмира», чуть отставая, шла свита из трех человек, в совершенно одинаковых белых полушубках, удивительным образом сохранивших относительную белизну в этом черном пространстве.

Капитан Кушак словно оторвался от стены, даже слегка подпрыгнул, взбадривая себя, печатая шаг, подошел к начальству, громко отчеканил:

— Товарищ третий! Группа ссыльно-переселенцев немецкой национальности женского пола в количестве пятьсот одного человека поступила в ваше распоряжение! Докладывает начальник зоны капитан Кушак! — Прищелкнул воображаемыми каблуками, протянул было руку «эмиру», но тот, сделав брезгливую мину, демонстративно отвернулся. Заложив руку за борт шинели, как это делал товарищ Сталин, выпятил грудь и гортанным голосом, похожим на клекот беркута, проговорил:

— Моя фамилия — Каримов. Я ведаю кадрами сего предприятия! Глаза Каримова при этих словах совсем утонули в узких разрезах. Вы — ссыльные, но ваши рабочие руки очень нужны нам сегодня. И еще вы — счастливчики. Не понимаете? Как это по вашему, по-фашистски: «Них ферштеин». Вам предстоит, не щадя себя, доблестно поработать для фронта. Это высокое доверие. Вместо тюрьмы или колонии вы искупите вину трудом. Да, у меня в цехах тыщи и тыщи всякого рода лишенцев: «зеки», «бытовики», недоумки политические, мобилизованные. — Каримов сделал долгую паузу. Высморкался. О чем-то пошушукался с помощниками, прокашлялся. И продолжил свою речь. — Сегодня нелегко всем советским людям, здесь, в цехах, даже уголовников величают «друзьями народа», а вы — враги народа. Чувствуете разницу? Мы жестоко бьем прямой наводкой из Сибири фашистов! — Каримов рубил фразы, казалось, выжимал из слов живые соки, оставляя самые колючие и обидные слова, больно ранящие сердца и без того несчастных женщин. — Идет война не на жизнь, а на смерть. Почему должно быть легко вам, изменникам Родины? Ваши единоверцы — кровавые фашисты — напали на мирную страну. Вы, конечно, молите своего Бога, чтобы он принес победу Гитлеру, но, к счастью, победы вам не видать. Но выход есть. Как пишут в Коране, «кто хорошо ищет, тот найдет». Ладно, мы не звери. Прикажу выдать сорок одеял, позволю вечерами пить кипяток, а там посмотрим. — Жестко прищурился, оглядел закаменевшие лица ссыльных. — Чего больше всего боятся пленные немцы? Правильно, колхоза и Сибири. В Сибирь вы уже прибыли. И скоро увидите, что бояться вам нечего. А одеяла… сорок штук на всех, помогут чувствовать себя спаянной артелью, колхозом. У меня пока все. Победа будет за нами! — И совсем не к месту выкрикнул, как на митинге: «Смерть немецким оккупантам!»

Сразу обмяк, будто из него выпустили воздух. Однако прежде чем уйти, словно очнувшись от гипноза, оглядел ссыльных, заметил стоящих рядом Анну и Эльзу, подошел к ним. Анну легонько потрепал по щеке, Эльзу бесцеремонно взял за девчоночий подбородок, приподнял голову:

— Фамилия?

— Эренрайх! — Эльза от испуга густо залилась краской. Никогда с ней еще так не обращались, как с собачонкой.

— Всюду у вас — райх, рейх! — раздумчиво, конкретно ни к кому не обращаясь, проговорил Каримов, завороженно глядя на Эльзу. — Начальник был совсем иным, чем пять минут назад. — А ты, фройлен, нормальная девка. Такой, наверное, была ваша прародительница Гретхен. Я где-то читал об этом. — Казалось, Каримов позабыл, где находится. Голос его потеплел, взгляд стал откровенно похотливым. Эльзе даже показалось, что большой сибирский начальник, глядя на нее, даже облизнулся. — Жаль, что не встретил тебя здесь раньше, приказал бы не стричь волос.

— Вы, наверное, тут давно живете? — вырвалось у Эльзы.

— Я? О, нескольков веков! — встрепенулся Каримов и заулыбался. — Мои предки владели всей Сибирью до прихода Ермака. Ну, ладно, живи, покуда, Эрехрейх.

— Эренрайх! — поправила девушка.

— Могу и горшком назвать, и в печку поставить! — обидчиво встрепенулся Каримов. Отрывисто приказал что-то своему помощнику. Сказано было так тихо, что Эльза не разобрала ни единого слова. Зато у нее защипало в носу, видимо, начальник курил очень крепкий табак. И еще показалось девушке, наверное, со страху, что Каримов не совсем трезв — запах табака перемешивался с запахом водки. — Ну, девка! И все остальные, говорите просьбы, жалобы, выкладывайте, немочки, покуда я добрый.

— Да, да, уважаемый товарищ начальник, — заторопилась осмелевшая Эльза, видя к себе благосклонное отношение, — мою маму, правда, звали Гретхен. Гретхен Эренрайх. — Она… У мамы было плохое здоровье. — Девушка невольно всхлипнула. — Когда нас привезли… Возле барака… Маме стало плохо, и солдаты ее отправили в больницу, хотелось бы узнать.

— Бедная мамочка! — ехидно ухмыльнулся Каримов. — Слюнявчика тебе еще не хватает. Ладно, в Сибири, запомните, все в моих силах, — откровенно расхвастался Каримов, по-петушиному расправил перья перед женщинами. — И про маму, и про папу узнаем. Каримов здесь третий после Аллаха. — Женщинам показалось, что большой начальник болен манией величия, он снова вернулся в прежний свой царственный образ, забыв об Эльзе и Анне, обо всем на свете. — Мамочки, папочки, все эти ваши арийские слюнтяйства, — брезгливо оттопырил нижнюю губу, — у меня сидят в заднице. Я вас глажу по головкам, а на фронте каждый час, каждый день тысячи наших героев кладут свои головы на алтарь победы. Мне утром доложили: сибирских героев хоронят без гробов, негде их взять. Сыпят землю прямо на мертвые лица, а вы… — Истерично дернулся, мельком глянул на Эльзу. — И ты… Гретхен, и все вы увидите своих дорогих фрицев в гробу, с осиновым колом…

После ухода большого начальника женщины-ссыльные буквально окаменели от страха, не могли сдвинуться с места. Непоследовательный и оттого еще более страшный Каримов, не моргнув глазом, способен уничтожить любую из них. Даже капитан Кушак, слушая Каримова, то и дело нервно кусал губы.

Темнота накатила на комбинат, казалось, сразу после обеда. В пролете можно было сломать себе шею. Однако в это время и начали расставлять ссыльных по своим рабочим местам. Начальник смены, хромой старикашка с реденькой бородкой клинышком, определял немок к печам, рольгангам, к транспортерным линиям. Из наиболее крепких отбирал на погрузку тяжелых болванок снарядов, пятерых бывших колхозниц, оставил на чистке литьевых канав. Эльзу старикашка тоже поначалу подвел к грузчикам, на подъездные пути, объяснил: как только подадут вагоны, нужно быстро загрузить их ящиками со снарядами, ящик обычно поднимают четверо. Эльза сильно загрустила, не представляя, как справится с поручением. Однако случилось непонятное. Только начали грузить ящики в первый вагон, как появился служащий из конторы цеха, снял ее с участка и самолично отвел в конец транспортной линии. Ее определили помощником контролера, вменив в обязанность разворачивать болванки снарядов торцом к приемщику-военпреду.

— Да, — спохватился служащий, — чуть не забыл: товарищ начальник Галимзян Каримов просил сказать, чтобы ты не забывала добро.

Перед отправкой в барак голодных женщин с трудом затолкали в рабочую столовую — гулкий пролет без крыши. Это было недостроенное здание под открытым небом. Быстро рассадили за деревянные, бесконечно длинные столы. Вскоре мужики-кашевары приволокли ведра с горячей баландой, в которой плавали капустные кочерыжки, мутная жидкость была приправлена соевой мукой. Расставили тарелки. Однако тут произошел обидный конфуз. Оказалось, что есть баланду просто нечем, нет ложек. Позже ссыльные узнали: каждый из многих тысяч «оборонцев» имел здесь личное оружие — ложку. Качество ложки определялось не материалом, из которого она была отлита, а исключительно ее размерами, ибо часто обстоятельства складывались таким образом, что приходилось хлебать баланду из общего котла или ведра. Без ложки нельзя было считать себя нормальным человеком, как и без присвоенного в лагере или в цехе номера. Люди берегли ложки, как зеницу ока, мужчины носили их либо во внутренних карманах, либо держали за голенищем валенка или сапога, женщины обычно держали сию драгоценность в лифчиках, на груди. Все это стало известно ссыльным позже, а пока… кашевары разлили баланду по мискам, вручили каждой женщине по пайке черного хлеба, приказали долго не рассусоливать, столовая закрывалась. Что оставалось делать? Женщины держали в руках миски и нетерпеливо поглядывали в сторону раздачи. С трудом поняли: ложек ждать не следует. В ответ на вопрос старосты барака фрау Ряшке один из кашеваров зло буркнул: «Авось, не бары, жрите руками, пока это дают». Однако, оказалось, что акция сия была спланирована заранее местными «хитрованами». Из полутьмы вдруг стали возникать странные мужики, именовавшиеся здесь «богодулами» — хромые, полуслепые, однорукие, все в донельзя заношенном тряпье. Инвалиды не теряли времени, принялись бойко торговать литыми оловянными ложками, но денег у женщин не брали, требовали вещи — рукавички, платки, семейные кулоны, «камешки». Положение возникло глупейшее: донимал голод, но жаль было отдавать ценности за безделицу. Длинноногая Анна не выдержала первой, сняла с шеи материнский подарок — серебряный кулон, с которым прежде никогда не расставалась. Одна Эльза не могла приобрести ложку. Она просто взяла миску, наклонилась через край, выпила содержимое, гущу вычерпала руками. Женщины переглянулись, и одна за другой тоже принялись освобождать миски подобным образом, стараясь, однако, не глядеть друг на друга.

Возвращалась колонна в барак в кромешной тьме, никто больше не вздрагивал, слыша злые выкрики конвойных, все смотрели под ноги, спотыкались о намерзшие кочки. Пройти три с половиной километра от станции до барака, в суровый морозный вечер, не выходя за границу протоптанной в снегу колеи, с непривычки было очень тяжело. Дороге, казалось, не будет конца. И лишь когда вдали засветились прожектора «Сиблага», ссыльные вздохнули с облегчением.

В тот же вечер капитан Кушак, посоветовавшись со старостой барака фрау Ряшке, назначил дневальными по бараку Эльзу и Анну, выделив их из общей массы женщин, тем более, что именно на них обратил сегодня свое внимание сам Каримов. Старшина-вохровец, имени которого в бараке никто не знал, отправил Эльзу и Анну с двумя ведрами за кипятком к огромному, на четыре барака, кипятильнику, в котельную. Котельная эта обслуживала и ссыльных, и заключенных; конвойных, к их удивлению, за дневальными не последовало, вохровец мирно подремывал у входа, закутавшись в необъятных размеров тулуп. Лишь синеватый штык его винтовки, как показалось Эльзе, будто связал небо и землю, нанизав их на трехгранное острие. «Наверное, теперь до самой смерти этот трехгранный штык будет сопровождать меня», — горестно подумала Эльза, но ничего не сказала подруге. Девушка, несмотря на молодость, была вполне самостоятельной, начитанной, особенно увлекалась религиозными книгами. В них сказано: «Надобно терпеть, бодрствовать, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет».

Набрав полные ведра кипятка, новоявленные дневальные поставили их возле желтого титана, грея руки. И вдруг молчавшая до сего момента Анна неожиданно спросила:

— Ну, как тебе этот узкоглазый?

— О чем ты говоришь? — У Эльзы екнуло сердце, надо же такому случиться: только что подумала об этом Каримове, этот неприятный человек обещал узнать про мать, погладил ее по лицу, правда, потом психанул, раскричался, стал страшным и противным.

— Да не строй ты из себя девочку, — укорила Анна, она была старше и многоопытней, — я же все сразу поняла: этот сибирский Зигфрид, предок Ермака, глазами ощупал тебя и раздел, как старый развратник, он обратил чувственный взор на прелестное детское личико, не неоформившиеся груди. Неужели и правда ты ничего не поняла? Тебе пошел семнадцатый годок, пора разбираться в мужских взглядах, угадывать их желания. Клянусь, ты Каримову сильно приглянулась. — Анна помолчала, потом вдруг огорошила Эльзу. — Я бы пошла к нему в постель за лучшую долю, чем здесь, а ты?

— Стыдно! Как тебе не стыдно даже говорить об этом? — вспыхнула Эльза, от слов старшей подруги загорелось лицо. Поняла: Анна говорит не о себе, дает понять, что может с любой из них случиться. Эльза готова была кричать, возмущаться, убеждать Анну, что та ошиблась, но у самой в душе стыли льдинки страха. Почему-то Каримов именно ее выделил из массы молодых и по-своему привлекательных немецких женщин, куда больше подходящих к его возрасту, чем она. И выбор начальника не сулил Эльзе добра. Недаром всю дорогу от станции до «Сиблага» она истово молила Бога, чтобы их мимолетная встреча оказалась последней. И сейчас, чтобы хоть немного развеять сомнения Анны, сказала: «У начальника тысячи и тысячи женщин, зачем я ему, стриженный наголо, мосластый, как ты говоришь, немецкий волчонок?».

— Тут ты права, — неожиданно легко согласилась Анна, — несчастных женщин, русских, украинок, немок, евреек, насильно загнанных войной в Сибирь, хоть пруд пруди. Я не сомневаюсь: многие из них готовы за кусок хлеба, за «гвардейский талон» на все, но… вспомни немецкую пословицу: «Мельник любит ксендза, сын мельника ксендзову дочку».

Анна тяжело вздохнула, подняла воротник осеннего пальто, поежилась.

Мороз пробирал до костей, спину холодило, а грудь и живот грело. Уходить из этой тиши и безлюдности не хотелось. В бараке, на ходу, в колонне, да и в цехе ссыльные все время на людях, поговорить откровенно, отвести душу не с кем да и опасно. Толстая Маргарита, недавняя продавщица сельпо в их колхозе, предупредила соседей: «В бараке заметила несколько незнакомых женщин. Возможно, это — подсадные утки, «стукачи». А здесь, в котельной, можно было вдоволь наговориться. — Эта проклятая война, — вновь заговорила Анна, — уничтожит нравственные начала, люди уже уподобляются зверям. Мы хоть в тылу, а на фронте… Представляешь, что там делается? Тысячи смертей, страшные пытки, насилия, газовые камеры, лагеря. Хотя… в газетах писали только про немецкие концентрационные лагеря, но наш «Сиблаг» тоже не парк культуры в городе Энгельсе. Правда, я думаю, у фашистов лагеря почище, порядка в них больше да и кормят, уверена, не как скотину.

— Говори да не заговаривайся! — обидчиво воскликнула Эльза. — Фашисты это фашисты, изуверы, разве можно сравнивать?

— Мне отец перед войной рассказывал: когда был заключен договор о ненападении между Германией и СССР, организовали обмен опытом между гестапо и НКВД, отец знал это точно, он, помнишь, был начальником милиции. Вот и научились друг у друга. А мы, дурочки, по букварю зубрили: «Мы не рабы, рабы — не мы». Теперь кто мы с тобой, ответь?

— Умоляю, Анна, замолчи, пожалуйста! — Эльза закрутила головой: нет ли поблизости вохровцев. Всегда считала себя смелой девчонкой, бывало, специально сворачивала с асфальтированной дороги, возвращалась домой через кладбище, закаляла волю, чтобы хоть немного стать похожей на героев — челюскинцев. Но когда осенним днем в отчий дом пришли суровые люди из энкеведе, ничего толком не объяснив, приказали спешно собираться, в душу ее вошел страх и поселился навсегда — липкий, непереходящий, убивающий чувства и мысли. С тех пор Эльза стала панически бояться военных, милиционеров, прохожих, соседей по бараку, капитана Кушака, вохровцев, а уж одно упоминание о войне, о фашистах приводило ее в трепет. — Пошли в барак, Анна, — затеребила подругу, нас могут хватиться, да и кипяток остынет. Подумать только, завтра пятнадцатое ноября, а мороз, как на крещенье, жаль, украли у меня теплую шапочку, этот платок ее не заменит.

— Глупышка, не шапочку у тебя украли, — затаенно-горячо выдавила Анна, — веру нашу в справедливость украли, жизнь порушили. Как ты не можешь понять: мы попали под удары всесокрушающего Молоха, живыми нам отсюда не выйти. Все время ругаю себя: почему не дала деру там, в Энгельсе, во время погрузки в эшелон. Хотела ведь, но…

— Поймали бы тебя, Анна, в тюрьму посадили бы. — Эльза еще раз оглянулась. Из-за угла барака показался вохровец с винтовкой в руке, видно, забеспокоился.

— Ну, уж нет, не поймали бы. Затаилась бы у знакомых, потом стала бы пробираться к Сталинграду, к немецким войскам.

— Зачем?

— Всю жизнь мечтала хоть краешком глаза увидеть родину предков, наш фатерлянд.

— Как ты можешь? Сейчас же замолчи! Мне страшно! Это же настоящее предательство. — Эльза с испугу закрыла ладонью собственный рот, будто бы не Анна, а она сама изрекла фразы, за которые могут расстрелять в два счета. Стоит только подслушать их разговор и… Даже у входа в барак висит плакат, на котором суровый мужчина в буденновском шлеме, приложив палец к губам, призывает всех к молчанию. Об этом же предупреждает лаконичная надпись: «Будь бдителен! Враг подслушивает!». Эльза почувствовала, что вся дрожит. Славу богу! Ни друзей нет рядом, ни врагов. Из-за туч выглянула луна, пролила призрачный свет на ровные прямоугольники бараков. Пугающая, давящая грудь тишина стояла вокруг, лишь изредка, возле заборов с колючей проволокой, по-старинному негромко перекликались часовые. И Эльзе показалось: «Вся советская страна, которую она так горячо любила, осталась где-то позади, по ту сторону Урала. Отсюда, до самого Тихого океана, не имея границ, простирается таинственный, опутанный колючей проволокой, окруженный внутренними войсками и зверями-вохровцами «Сиблаг»…

АГЕНТ ЦЕЦИЛИЯ

Агент НКВД Цецилия, она же капитан военной контрразведки, с душевной радостью включилась в разоблачение вражеской агентуры. Ее абсолютно не смущало, что вокруг тяжко жили и мучились ее единокровные женщины. Цецилия привыкла быть беспощадной к тем, кто посягал на ее вторую Родину. Ее отец — старый антифашист, эмигрировав в Советский Союз после прихода Гитлера к власти, внушал: «Дочь моя, сколько будет сил, борись с людьми, носящими коричневые повязки». Уже в спецшколе НКВД Цецилию многократно отмечало командование за бескомпромиссность и твердость характера. На фронте ей совсем не было страшно, даже по-своему интересно. Главное, что воюет с Гитлером, самым ненавистным врагом, пристрастно допрашивала захваченных «языков», лично дважды переходила фронт, добывала нужные сведения, выдавая себя за сотрудницу магистра, вела передачи по громкоговорящей связи, как тогда говорили, «на разложение войск противника». И когда Цецилию вызвали в Особый отдел фронта и предложили выполнить специальное задание наркома внутренних дел, она не раздумывала. Самолетом была отправлена в Москву. Один из заместителей Наркома подробно рассказал о предстоящей операции в Республике Немцев Поволжья. Что же там произошло? Оказалось, что до сведения органов НКВД на местах доходили слухи о том, что в Поволжье готовятся достойно встретить фашистов, возможно, даже попытаются ударить в тыл Красной Армии. С целью проверки этой версии в ряд населенных пунктов Республики ночью были выброшены ложные немецкие десанты — сотрудники НКВД были обмундированы в немецкую форму, в каждой пятерке один говорил по-немецки. И что же? Жители хуторов и поселков не выдали «диверсантов» властям, не сообщили куда следует, мало того, укрыли врагов от чужих глаз. Узнав об этом, товарищ Сталин приказал выселить предателей в Сибирь и Среднюю Азию, подальше от Волги, что и было успешно проведено. Она ни на йоту не усомнилась в правдивости рассказанного генералом. Немцев выселили, однако главарей и явных пособников фашистов выявить так и не удалось. Вот почему она, агент НКВД, особо доверенный сотрудник СМЕРШа, оказалась в бараке бывшего «Сиблага», расположилась на нарах рядом с новоявленными подружками — Маргаритой, Анной, девчонкой Эльзой, старостой барака, бывшим директором средней школы фрау Ряшке…

Цецилия забеспокоилась, приподнялась на локте: дневальные Анна и Эльза пошли за кипятком и до сих пор не вернулись в барак. Такие мелочи ее не касались, но Цецилия возмутилась в душе: «Куда смотрят эти полусонные вохровцы? Да и Кушак хорош, бродит где-то». Хотела спуститься с нар, но… распахнулись двери, и с клубами пара появились ее новые «подруги».

Цецилия впервые пробовала себя в так называемой «охоте на лис», проще говоря, в провокаторской деятельности. В быту слово «провокатор» стало чуть ли не ругательным, на самом деле это — большое искусство. Она в спецшколе тщательно знакомилась с этой премудростью. Вызов огня на себя с целью дальнейшего подавления его огневых точек — такова была формулировка ее действий. Цецилии казалось, что ее задание походило больше на рыбную ловлю — закидываешь крючок с жирной наживкой и ждешь с замиранием сердца: «клюнет — не клюнет». Работала она мастерски, профессионально, не трудно было ссыльным клевать на ее наживку, ведь Цецилия с дрожью в голосе заводила разговоры об отчем крае, о братстве немцев, о немецкой порядочности и аккуратности, о церкви, детях и милых бабушках. И осторожно, как бы между делом, бросала одну-две фразы о том, что сидеть в тылу сложа руки нельзя, надо как-то помогать «своим». И тут же замолкала, ждала откровений. Дневников не вела, отлично запоминала каждое сказанное слово и уже мысленно комплектовала досье на особенно рьяных женщин, которые без опаски делились с ней самыми «вольнолюбивыми» мыслями.

Тяготы быта, трудная работа в прессовом цехе агента Цецилию не смущали, наоборот, закаляли, злили. Гнев ее был направлен на тех, по чьей вине приходилось жить под чужим именем, носить волчью шкуру. Явных симпатий или антипатий у нее не было, отдавала должное, «всем сестрам по серьгам». Особенно радовалась, что в поле ее зрения попали Анна Пффаф и фрау Ряшке. Первая была осторожна в разговорах, но иногда у нее прорезалась откровенная злоба на советскую власть. Вызывало подозрение еще одно обстоятельство: Анна, по всей вероятности, не должна была подвергнуться выселению, считалась невестой русского и готовилась переезжать в город Энгельс, но, по отзывам знакомых, она сама явилась на сборный пункт и заявила, что должна разделить участь своего народа. Все это, по мнению агента, сделано с какой-то скрытой целью, возможно, с желанием попасть на секретный военный объект. Фрау Ряшке смущала Цецилию неистребимой верой в победу здравого смысла, так она называла несправедливое выселение немцев, не стеснялась ругать всех и вся, виновных, как ей казалось, в беззаконии.

Цецилия начала дремать, когда ее дернула за ногу дневальная.

— Иди к капитану. Вызывает срочно! Зол, как дьявол.

— Почему меня? — поинтересовалась Цецилия, будто дневальная могла знать ход мыслей начальника режимной зоны.

— Да не тебя одну, — отмахнулась женщина, — уже семь человек за вечер вызывал.

«Не глуп, капитан, — удовлетворенно подумала Цецилия, — ради встречи со мной устроил такую показуху». Она набросила на плечи свое тряпье, глянула на себя в крохотное зеркальце, состроила скорбную мину и направилась в кабинет капитана Кушака…

МЫ ИЗ СОРОКОВОГО-РОКОВОГО

Вятские ребята, прибывшие на станцию Щекино, стояли на плацу перед какой-то конторой очень долго. Для Бориски время, казалось, остановилось. Даль была светла, мороз словно струился в воздухе. Даже относительно тепло одетые деревенские, и те постукивали валенками, подталкивали друг дружку плечами, чтобы согреться. А Бориска от боли не находил себе места, огнем горела обмороженная на Ладоге правая нога, да и сам он дрожал, как осиновый лист. А сиблаговский поселок, куда их привезли со станции, жил своей размеренной жизнью — проехал мимо ребят водовоз, из бочки выплеснулась изумрудной чистоты вода и вскоре замерзла. Мимо вятской разношерстной толпы шли, по-городскому засунув руки в карманы, парни в одинакового цвета бушлатах, коричневых кроличьих шапках. Борису показалось знакомым лицо одного из парней. Вроде бы видел его еще до войны в Ленинграде, но он отогнал наивную мысль: «Бред какой-то, разве возможно за тридевять земель от родного города, в Сибири, встретить человека, чью гибель во время ладожского побоища видел собственными глазами».

Наконец из бревенчатого здания конторы вышла группа мужчин, по всему видать, начальство. Впереди шагал, криво ставя ноги в белых бурках, невысокого роста узкоглазый мужчина в генеральской папахе из серого каракуля, в белом командирском полушубке. Ребят спешно построили в три ряда. «Генерал», так окрестил его Бориска, вышел на середину плаца, сказал, поигрывая тростью:

— С приездом, дорогие джигиты! Салям алейкум! Добро пожаловать! От имени руководства предприятия поздравляю вас с прибытием на опорную советскую землю. Мы вас очень ждали. Я — Каримов! Хорошенько запомните эту фамилию, она вам не раз пригодится. — Он произнес фразу с таким значением, что Бориска хихикнул: «Надо же, прожил почти семнадцать лет и не слыхал про такую знаменитость». — Каримов, ребята, не просто Каримов, а начальник управления кадрами нашего оборонного комбината, где вы будете работать. Вы — солдаты трудового фронта, мои солдаты! Не удивляйтесь, джигиты, у нас тут только фронтовые мерки. — Каримов старательно выговаривал каждое слово, как это обычно делают нерусские люди. — Обратите внимание на эти бараки, — с воодушевлением продолжал он. — В них живут настоящие герои, мастера-оружейники, гвардейцы нашего трудового фронта. Среди них нет ни одного шайтана. Запомните, «оборонцы», так называют всех, кто работает у нас, никогда не опаздывают на смену, ибо по законам военного времени опоздание свыше двадцати минут влечет за собой лишение свободы до пяти лет. Согласитесь, лучше ходить на работу вовремя, чем под конвоем? — весело пошутил Каримов. — И еще. «Оборонцы» никогда не делают брака, не попадают в облавы и всегда помнят первую заповедь: «Приказ начальника — закон для подчиненного».

Вятские ребята слушали начальника вполуха, переминались с ноги на ногу. Им хотелось побыстрее очутиться в тепле, сытно поесть. Бориску же более всего оглушили слова Каримова о том, что они будут жить рядом с героями, с гвардейцами. Слыша столь высокопарные оценки других парней, он сильно ощущал собственную никчемность. В сравнении с такими героями, он — доходяга, «выковырянный», словом, полная ничтожность.

— Товарищ начальник! — С правого фланга колонны вятских, где стояли сопровождающие ребят взрослые, вышла женщина в пуховом платке. Бориска приметил ее еще там, в Юрье. — Разрешите задать вопрос?

— Говори, женщина! — Каримов нервно передернул плечами — Только, пожалуйста, быстрее, у меня каждая секунда на особом счету. — Недовольно покосился на свиту, мол, что это еще за непредусмотренные процедурой вопросы.

— Согласно разнарядке, полученной из центра, — напористо заговорила женщина, — я привезла сюда, в Сибирь последних парней вятских деревень. Хочу узнать: настоящим ли делом они будут заняты? Как вы обиходите наших сыновей? Не в лешачьи ли они руки попадут? Вернусь домой, мужики да бабы меня спросят: «Кому отдала наших сынов?» Что мне ответить родителям? Скажи, какому ремеслу ребята будут учиться?

— Учиться? — Каримов презрительно скривил губы. — Нам не до учебы. Ваши парни будут воевать. Здесь, милая женщина, проходит незримая линия обороны Красной Армии, — патетически продолжал Каримов. — Поэтому ваши мужики станут до седьмого пота, день и ночь ковать грозное оружие возмездия. Так и передайте родителям этих парней. Пусть гордятся джигитами. Еще скажите так: над их головами не будут рваться бомбы и снаряды, однако еще неизвестно, кому, фронтовикам или им, придется труднее, хотя это уже военная тайна. — Каримов резко повернулся, не попрощавшись, ни на кого больше не глядя, зашагал к воротам. Молчаливая свита последовала за ним. И сразу на плацу вроде бы стало легче дышать, ребята задвигались, разминая ноги.

Вскоре из конторы вышли комендант, кладовщик, началась перекличка. А Бориска, никого не замечая, стоял будто каменный сфинкс на набережной Невы, и ошарашенно провожал глазами проходивших мимо парней в бушлатах, чуть слышно шептал: «Господи! Господи! Что это за наваждение? Откуда все они взялись? Неужели я сошел с ума?» Мимо вятской колонны проходили его ленинградские друзья. Наверное, от побоев и недоедания у него начались галлюцинации. Откуда взялся вон тот длинновязый, с маленькой головкой парень, как две капли воды похожий на Вальку Курочкина из их группы модельщиков? А этот… Неужели он мог ошибиться? Бориска, не выдержав, тихо окликнул одного из парней:

— Ахмет!

— Я, Ахмет! — Парень в бушлате приостановился, переложил из одной руки в другую сумку, недоверчиво посмотрел на незнакомого доходягу. — Откуда знаешь про Ахмета?

— Ленинградский?

— Питерский, родился на Невском, а что? — Ахмет ближе подошел к Бориске, прищурился, вглядываясь в лицо.

— Прости, пожалуйста, ты не из сорокового ли рокового? — голос Бориски предательски задрожал. Он выпрашивал у судьбы помилования, чувствовал, что находится на грани обморока. Если сейчас этот оголец скажет «нет», дальнейшая жизнь для Бориски потеряет всякий смысл.

— Верно, из сорокового ремесленного строительного дела. — А ты? Откуда, вятский, про меня знаешь? Не из лягавых? — Ахмет тоже смутился, видимо, что-то подсказывало ему: этот седой очень знаком, но…

— Эх, Ахметка, Ахметка, — слезы градом полились из глаз Бориски, — до чего же мы с тобой дожили, старого дружка Борьку Банатурского не признаешь.

— Банатурский? Погоди, погоди. — Ахмет широко раскрытыми глазами смотрел на «вятского», — и правда, здорово похож, но ты черный был, а тут — седой.

— Я, я это, Борис! — Его начали душить спазмы, как рыба на берегу раскрывал рот, не в силах был сделать выдох. — Братишка! Ахмет! — Борис видел: деревенские недоуменно поглядывали на него, кто-то покрутил пальцем около виска, но ему теперь никакие «топорики» с «костылями» были не страшны. Незнакомое прежде чувство тихой нежности переполнили душу Бориса, едва сдержался, чтобы не броситься на шею Ахмету, чтобы не зареветь во весь голос.

— Седой, истощенный, — Ахмет недоверчиво ощупал Бориса, — как же ты здесь очутился? Мы тебя, брат, похоронили. Помнишь, ту ночь на Ладоге? — Приятель все еще не верил своим глазам. — Снаряд разорвался рядом, и ты… Я сам видел…

— Как видишь, выжил, выкарабкался. Вернее сказать, чуть жив. — Нашел в себе силы пошутить. Что бы теперь ни случилось, куда бы ни закинула его судьба, рядом — земляки, ленинградцы, блокадники, это — великое счастье.

К ним подошел еще один бывший дружок Генрих Шур, рыжеволосый, крепко сбитый парень. Борис мгновенно его признал. Правда, Генрих здорово раздался в плечах, но медно-красные волосы по-прежнему выбивались из-под шапки. Несколько мгновений Генрих в упор разглядывал Бориса, потом удивленно всплеснул руками:

— Явление Христа народу! Борька, ты ли? Наш первый драчун? Ущипни меня, не сплю ли?

— Генрих дорогой, рыжая бестия! — Борис бросился к Генриху, и они крепко обнялись. — Ребята, а вы-то какими судьбами попали в Сибирь?

— Кто уцелел на Ладоге, здесь на комбинате. Слушайте, огольцы, — Генрих взял Бориса под руку, будто взрослый ребенка, — айда в барак, чего тут уши морозить. Бориса братве покажем. Ну, пошли.

— Я бы с удовольствием, но мне нельзя уходить, — со слезами в голосе произнес Борис, — нас будут распределять по группам, по баракам.

— Чепуха на постном масле, — встрепенулся Ахмет. — Ты с нами будешь. Я лично знаком с Каримовым, все улажу. Татарин татарину всегда поможет.

Генрих и Ахмет подхватили Бориса с двух сторон и повели, будто захваченного пленного к своему бараку. «Топорик» издали окликнул его, но Борис в ответ только махнул рукой. Перед заиндевелой дверью с вылезшей наружу паклей Ахмет, приложив палец к губам, скрылся в бараке, оставив Бориса и Генриха перед входной дверью. И тут Генрих склонился к уху вновь обретенного друга, сказал:

— Борис, есть просьба: хочу, чтобы ты не называл меня больше Генрихом. Только и всего. Договорились?

— Зачем ты сменил имя? — удивился Борис.

— Не только имя, но и фамилию. — Лицо у Генриха было взволнованным. — Я тебе сейчас все объясню. Оказывается, Генрих — немецкое имя, а я — еврей. Раньше, ну, до войны, мы об этом и не задумывались, помнишь, как дружно жили — русские, эстонцы, татары, евреи, а после Ладожского озера стыдно и страшно мне стало за немцев, за этих фашистов. Что творили с нами эти нелюди — Генрихи да Гансы, топили в озере безоружных, обессиленных. Теперь все зовут меня Генкой, фамилия не Шур, а Шуров.

— Зачем все это, ты ведь не немец?

— Этого еще не доставало. Однако… немцев тут ненавидят, а евреев презирают, хотя мало кто из моих сибирских знакомых видел живого еврея в глаза. Жаль, конечно, но впервые я узнал об антисемитизме здесь. Однажды наш мастер в сердцах сказал: «Жиды продали Гитлеру Россию, а мы за них мучаемся». Я не выдержал и спросил этого вполне симпатичного человека: «А кто именно?» Мастер смутился и ничего не ответил, зато страшно поразился, услышав от меня, что Иисус Христос, Соломон, царь Давид и Моисей были евреями. Ты, кажется, полукровка, но и тебе советую впредь писать в анкетах «русский», иначе не дадут допуск на комбинат. — Генрих хотел еще что-то сообщить, но тут широко распахнулась дверь. Ахмет с восторженным лицом первооткрывателя выскочил на крыльцо, за ним — толпа возбужденных ребят. Бориса подхватили на руки, будто римского триумфатора, внесли в барак, бережно усадили за деревянный стол, окружили со всех сторон, долго хлопали по плечам, разглядывали, как экспонат музея восковых скульптур. Кто-то сунул ему горбушку хлеба, кто-то налил в кружку кипятка. Обхватив кружку стынущими ладонями, Борис постепено оттаивал, приходил в себя.

— Банатурский, ребята, прибыл к нам транзитом с того света! Генрих, которого отныне проще было называть Генкой, добровольно взял на себя роль его личного биографа, однако Генку перебили:

— Как там наш Питер дышит?

— Говорят, в городе по карточкам уже по триста грамм хлебушка дают? Правда ли?

— Училище еще не разбомбили?

— Моих, Семыкиных, не встречал?

— А Глотовых?

У Бориса кругом пошла голова, лица ребят стали раздваиваться, качнулся и поплыл потолок. Первым заметил это странное состояние Валька Курочкин. Как и в далеком сороковом году он тряхнул боевым хохолком своих знаменито-пышных каштановых волос:

— Братцы, ну, чего насели на парня? Прекращайте расспросы, будет еще время, пусть Борис отдышится, чайку попьет. Чумак, сообразил бы лучше что-нибудь пожрать.

Ребята кинулись выполнять Валькин приказ. Борис невольно отметил, что Валька Курочкин пользовался среди ребят непререкаемым авторитетом, а ведь в училище слыл слабаком, «маменькиным сынком». Это мимолетное замечание сразу забылось. Он мысленно возблагодарил судьбу за бесценный подарок — встречу с однокашниками, с друзьями, хотелось так много рассказать им о своих мытарствах, но неожиданная встреча потрясла, отняла силы, он машинально жевал хлеб да переводил взгляд с одного родного лица на другое. Однако постепенно пришел в себя и начал медленно разматывать клубок тягостных воспоминаний, рассказав ребятам о военно-морском госпитале, куда попал после ладожской ночи, страшно заволновался, припомнив вторую эвакуацию из Ленинграда в глухую вятскую деревушку. Разбередил сам себе душу, начал ожесточенно тереть глаза. Ребята деликатно молчали, но когда услышали из его уст рассказ о побоях и издевательствах, которые пришлось вытерпеть от бывших тюремщиков в эшелоне, ребята заволновались:

— Ну и твари!

— Нашли себе по силе!

— Стервы уголовные!

— Братцы! — Валька Курочкин вскочил на табуретку. — Давайте хорошенько проучим этих блатных. Отлупим их, как сидоровых коз.

— Верняк! Вот это дело! — Ребята зашумели, вскочили со своих мест. Предложение Вальки было той искрой, которая мгновенно охватила и воспламенила всех.

— Айда, Борис! Ты покажешь подонков!

— Стойте! — Ахмет растолкал ребят, подошел ближе к Борису.

— У меня есть гениальный план. Ты иди к своим корешам, займи свое местечко и жди нас. Никому о заговоре ни слова. Понял? Молния всегда бьет неожиданно.

— Иди, Борис! — покровительственно проговорил Валька Курочкин. — Потерпи еще немного, а мы тут мозгами пораскинем. Чай-то допей.

Борис кивнул головой, допил сладкий чай и пошел к выходу. Душа его пела от радости, казалось, хвори и те отступили, чувствовал приятную легкость во всем теле. Честно говоря, он совсем не жаждал мести, просто жизнь каждого человека, как написано в одной умной книге, проходит полосами — то худо, то добро, то радость, то горе. Видать, пришла удача и на его долю. Теперь ему не страшны ни «топорики», ни «костыли» да и весь их преступный мир…

Борис чуть было не заблудился на огромной сиблаговской территории, бараки были удивительно похожи один на другой, правда, имелось и различие — возле одних бараков стояли часовые, возле других прогуливались вохровцы.

… В бараке Борис нашел Сергуню, который приютился со своим земляком с краю нижних нар. Середину занимала знакомая шайка-лейка. Вожак издали разглядел Бориса, осклабился:

— О, гляньте, прибыл сам товарищ «выковырянный»! Наше вам с кисточкой! За спецпайком бегал, да? Молодец. А почему мне тушенки не притартал? «Топорик», сам знаешь, страсть, как тушенку любит. Ладно, срок тебе — сутки. — Голос вожака зазвенел угрозой. — Не приволокешь мясца, убью и закопаю. Кстати, с кем это ты на плацу шашни заводил? Хочешь за паек заступников сыскать?

Бориса так и подмывало огрызнуться, бросить в лицо ненавистного вожака, что недолго ему осталось зловредничать, грядет час расплаты, однако, вспомнив про наказ земляков, он сдержался. Прилег на нары, и его охватила безнадежная грусть, стало жалко всех этих горе-блатных, которые, тоже поди, выламываются от безысходности жизни, строят из себя сверхчеловеков, а на самом деле людишки они так себе, трын-трава. И вместе с грустью к нему пришла безрассудная смелость. Слез с нар и вплотную подошел к уголовникам, с открытым вызовом принялся в упор рассматривать их самодовольные нахальные рожи, привстал на цыпочки, отметил не замеченный прежде шрам на шее «Топорика», болезненную одутловатость «Буры», бегающие глазки «Костыля».

— Ты чего это, седой, на нас глаза таращишь? — удивился «Топорик», — может, их тебе выколоть, а? — И залился дурашливым смехом.

Когда Борис уходил из ленинградского барака, кто-то из ребят накинул ему на плечи новенький ватник. Борис совсем забыл о подарке. Однако уголовники мгновенно приметили обнову. С нар легко соскочил «Костыль», сдернул с плеч Бариса ватник.

— Чур мое! Как я замерз! — Быстро напялил ватник на себя, злорадно захихикал, взобрался на нары.

— Отдай ватник! — решительно потребовал Борис. — Мне тоже холодно. — Все еще надеялся, что здравый смысл не совсем покинул уголовников.

— Ишь чего захотел! — засмеялся «Бура», — мы с «Костылем» ватник на базаре толкнем, тебя угостим.

Борис сделал над собою усилие, отвернулся от уголовников. Отыскал Сергуню, присел рядом, обвел глазами свое новое обиталище. По обеим сторонам, вдоль стен хозяева приготовили для них двойные нары. С торцов имелись двери, которые постоянно открывались и закрывались — братва бегала то в уборную, то на улицу. По бараку гуляли сквозняки. Две печки-чугунки не могли согреть не обжитое еще помещение. Однако ребята-северяне на замечали холода, они степенно, по-хозяйски устраивались на нарах, расправляли изрядно «похудевшие» «сидоры», сбивались в артели — деревня предпочитала держаться особняком даже от городских.

Распахнулась одна из дверей. В барак широким мужским шагом вошла пожилая женщина с зачесанными назад седыми волосами. Низким голосом проговорила:

— Прибыли, значит, вятские — парни хватские, семеро одного не боятся, один на один — все котомки отдадим.

— А ты кто такая будешь, баба? — свесился с нар «Топорик».

— Меня зовут Тамара Петровна, я ваш завхоз. Прошу любить, жаловать не обязательно. Тэкс, тэкс. Ну, хватит болтать. Со мною сейчас пойдут пять человек. Ты, ты и вы трое. Возьмем в кладовой матрацы и одеяла.

— Мне покрывашку не забудь, из гагачьего пуха! — сострил «Бура» и вдруг запел: «Есть у меня кофточка, скоком заработанная, шубка на лисьем меху…»

— Ни лисьего меха, ни пуха не обещаю, — не приняла шутливого тона Тамара Петровна, — соломы малость для подушек выделю, на всех ее, правда, не хватит. Ну, за мной! — Не оглядываясь, женщина решительно вышла из барака, не сомневаясь, что пятеро помощников идут следом.

О, если бы завхоз знала, что произойдет через несколько минут после ее ухода, она вряд ли покинула бы барак. Неожиданно, словно по сигналу, распахнулись обе двери, и помещение барака мгновенно заполнилось рослыми парнями в бушлатах и ватниках, которые мгновенно растеклись по бараку, заняли «ключевые позиции» у дверей, окон, у печек-«буржуек». Обветренные, прокопченные в горячих цехах лица ленинградцев казались зловещими в сумеречном свете. В руках у «незваных гостей» были железные прутья, пряжки от ремесленных ремней.

— Всем оставаться на своих местах! — выскочил на середину барака Ахмет. — Не двигаться! — Рывком сбросил на пол ватник, под ним оказалось голое, мускулистое тело, исчерченное татуировкой. Он выхватил из-за пояса ременную плеть, щелкнул над головами ничего не понимающих деревенских, позвал: «Борис, иди сюда!»

Борис Банатурский ждал этой минуты. Прежде чем подойти к Ахмету, он остановился возле нар, где располагались уголовники, увидел наполненные до краев страхом глаза вожака и его сподручных, разом присмиревших «шестерок».

— Зло, запомните, всегда наказуемо! — философски изрек Валька Курочкин своим обманчиво-басовитым голосом. Еще в сороковом году, в училище, огольцы откровенно посмеивались над Валькой: худосочный маменькин сынок обладал мощным басом. — Сейчас мы свершим справедливый суд. Заприте двери! А теперь… Борис, укажи нам тех, кто творил зло, кто издевался над беззащитным блокадником, кто отбирал у ребят последние крохи хлеба.

— Я с радостью сделаю это, — Борису так хотелось отсрочить время «суда», дать уголовникам возможность подрожать от страха, испытать угрызения совести, хотя не был уверен, что им знакомо это чувство. Пятеро ремесленников во главе с Валькой Курочкиным пошли вслед за ним к нарам, на которых застыли в недоумении вятские парни. Борис шел будто король в сопровождении свиты телохранителей. Ему хотелось сначала успокоить деревенских ребят, попавших из огня да в полымя, большинство которых вовсе были не причастны к его грустной истории. Наконец нашел Сергуню и его земляка. Оба парня удивленно хлопали белесыми ресницами, абсолютно ничего не понимая. — Ну, спасибо тебе, брат! — Борис с удовольствием пожал костистую руку парня, повернулся к Ахмету. — Если бы не этот человек, меня бы убили урки.

— Молодец! Отныне ты вступаешь под наше особое покровительство! — подскочил к Сергуне Генка Шуров. Рьяный почитатель Дюма, он часто употреблял в разговорах высокопарные выражения. — Запомни: «сороковое-роковое» всегда придет к тебе на подмогу в трудную минуту, только кликни.

Наконец, «мстители» остановились перед прибежищем уголовников. Деревенские ребята, предвкушая увидеть необыкновенное зрелище, тоже потянулись к центру барака. Борис увидел: лицо вожака побагровело, словно налилось кровью. И он, не раздумывая более, ткнул пальцем прямо в лоб «Топорика»:

— Вот — самый гадкий гад! Он меня мучил…

Закончить фразу Борис не успел. Вожак спрыгнул с нар, выхватил из-за пояса финский нож, занял боевую стойку, намереваясь защищаться, страшно, на весь барак заскрежетал зубами. Однако недавние блокадники лишь дружно рассмеялись. Откуда было знать вожаку, что эти ребята успели прожить несколько жизней, их убивали, топили, морили голодом, но они выжили, оказались самыми стойкими, и зубовным скрежетом их, конечно же, не испугаешь. А тут еще Ахмет, этот ленинградский татарин, сын дворника, гикнул по-восточному, взмахнул гибкой плетью, которая обвила ноги вожака. Лицо «Топорика» скривилось от боли, однако ножа из рук вожак не выпустил. Все еще храбрился, хотя поганая душонка давно уже ушла в пятки.

— Кто позволил вам судить? — сорвался на визг вожак. — Незаконно права качаете! Где доказательства нашей вины, где? За самосуд, знаете, какой срок полагается? Ваш «выковырянный» сам башкой о землю трахнутый! Он и не такое наплетет сдуру. Я его и пальцем не тронул, спросите хоть ванек деревенских.

— Финку брось! — Валька Курочкин решительно шагнул к вожаку, смело протянул руку. — Давай мне железку!

— Уйди! Уйди по-доброму! Зарежу! Насмерть замочу! — «Топорик» привскочил на месте и с диким криком, будто ошалелый, бросился на Бориса, считая его главным виновником своего позора. Но тут же вновь взвилась плеть Ахмета, удар пришелся точно по руке вожака, нож выпал, вожак закрутился на месте, как подбитая муха, затряс ушибленной рукой, присел на нары, стал баюкать руку, тихо, по-звериному подвывая. Ребята схватили вожака, мгновенно скрутили руки сыромятным ремнем. Такая же участь постигла «Буру» и «Костыля». По знаку Бориса земляки отпустили по паре крепких подзатыльников деревенским, особо старательно «шестерившим» перед уголовниками.

— Читай, Геннадий, приговор! — Валька Курочкин, высокий, прямой, лицо, потемневшее от гнева, повернулся к Шурову. — Давай, суд наш скорый!

— Вожак мне постоянно толковал, отбирая еду, мол, закон уголовный суров, но справедлив: ты умри сегодня, а я — завтра!

— Вот он и умрет сегодня! — с каменным лицом произнес Валька.

— Читай!

Генка Шуров пригладил пятерней огненно-рыжую шевелюру, извлек на свет клочок бумаги, расправил на колене, оглядел связанных уголовников, прочел с особым выражением судьи, радующегося завершению дела:

— Высокий суд ленинградского ремесленного училища номер сорок строительного дела, базирующийся ныне временно в Сибири, рассмотрев на экстренном заседании факты злодеяний над бывшим учащимся группы краснодеревцев Борисом Банатурским, постановил: подвергнуть смертной казни через повешение уголовников по кличке «Топорик», «Бура» и «Костыль». Подлинные фамилии не установлены. Приговор окончательный и никакому обжалованию не подлежит!

Борис удивленно закрутил головой. Он не знал глубокого замысла своих вновь обретенных друзей, однако, ни на йоту не сомневался, что казнить уголовников ребята, конечно, не станут, как говорится, не тронь г… оно не воняет, однако привычные к тюремному самосуду уголовники приняли приговор за чистую монету. «Бура», как подкошенный, упал на колени, пополз к ногам Бориса, слезно умоляя простить его, валил все на вожака, мол, он не хотел издеваться над блокадником, вожак заставлял. «Костыля», казалось, хватил столбняк — глаза остеклянели, руки безвольно повисли вдоль туловища. Только вожак продолжал хорохориться:

— Если вы, фраера, считаете себя судьями, то где же наши защитники? Прокурор где?

— В каком месте лучше повесить эту гниду? — Ахмет словно не слышал «претензий» вожака. — Считаю, самое место их — на столбах, у входа в барак. — Он вскинул на руке поданный кем-то из ребят моток веревки.

— Верно, на столбах, — поддержал Ахмета Генка, — пусть все видят, как надо вершить справедливый суд. Да, братцы, осталась последняя инстанция. Ты утверждаешь приговор, Банатурский?

— Да, они заслужили смертную казнь! — Борис демонстративно отвернулся от уголовников. — Но, принимая во внимание их отсталый кругозор, может быть, стоит их помиловать? Вдруг кто-то из них еще прозреет. Борис удачно включился в розыгрыш. — Предлагаю, для острастки отлупить их, как сидоровых коз, а потом посмотрим.

Ребята обрадованно загудели. Уголовников мгновенно повалили на пол, содрали брюки и принялись пороть ремнями на виду деревенского люда. Били, не притворяясь, от души. После «экзекуции» только «Костыль», пошатываясь, поднялся на ноги, но и он долго не мог попасть ногой в штанину. «Бура» и вожак лежали на полу, не в силах даже пошевелиться.

Борис Банатурский попрощался с Сергуней и его другом и ушел из барака навсегда…

ТОВАРИЩ СТАЛИН РЕДКО ШУТИТ

Сталин словно не замечал Берии, сосредоточенно перебирал бумаги на дубовом столе, включал и выключал знаменитую на всю страну лампу под зеленым абажуром. Нарком внутренних дел терпеливо ждал, противно дрожа каждой жилочкой. Вождь знал за собой эту силу: молчание было подобно пытке, ибо ни один мудрец не мог предугадать, каков будет следующий ход Хозяина. Эти мгновения казались для Лаврентия Павловича бесконечными. Небожитель вне Кремля, здесь, в знакомом до мелочей кабинете Сталина, он был никто, амеба, которую Хозяин мог раздавить в любую минуту.

— Лаврентий, — наконец-то глуховато проговорил Сталин, поднял глаза. И Берия почувствовал, как похолодело под ложечкой. Этот взгляд сатанинских, всепроникающих глаз не обещал ничего хорошего. Берия досконально изучил своего Хозяина. Если долго молчит, держит на весу незажженную трубку, глядит, почти не мигая, — жди разноса. — Почему не докладываешь о сибирском немецком десанте?

— Зачем тревожить, все под контролем, Коба, все в кулаке! — Берия привычно хохотнул, зная, что ему одному можно подурачиться перед Хозяином. — Товарищ Калныш докладывает, что…

— Не знаю, что докладывает твой латыш. — Сталин мягко огладил ладонью красную папку, потом тронул оспины на лице. — На Западном фронте — ЧП, установка «катюш» попала в окружение, пришлось взрывать вместе с расчетом.

— Хорошо, хоть в руки фашистов не попала, — забеспокоился Берия, на мгновение, представив, что будет с ним, если фашистам удастся захватить хотя бы одну «катюшу» — главную ударную силу того времени.

— Почему не спросишь, как это случилось?

— Жду, когда сам скажешь.

— Скажу. Немцы стали окружать установку, «катюша» дала по ним два залпа, а снаряды, наши знаменитые реактивные снаряды, не разорвались, выходит, стреляли стальными болванками, дожили!

— Ты шутишь, Коба!

— Товарищ Сталин редко шутит, редко. Прикажи найти саботажников, узнай, кто испортил снаряды, достань их из-под земли. Лучше расстреляй сто невинных, чем упустишь одного виноватого. Да, за это тебя, Лаврентий, тоже расстрелять нужно. Иди!

Берия встал, хотел было оправдаться, мол, у него под рукой несколько тысяч лагерей, «трудармия», десятки, сотни оборонных заводов, откуда ему было знать, где были изготовлены эти злосчастные снаряды, но лучше было промолчать, попадаться под горячую руку Хозяина не стоило. Берия осторожно направился к двери, но выйти не успел.

— Вернись, Лаврентий, — голос Сталина стал мягче, — ты должен знать все, все предвидеть, мы с тобой отвечаем за исход войны. Эти выскочки-маршалы думают, что рисовать стрелки на картах, бросать миллионы солдат на смерть — самое трудное, нет. Трудней нам. Войска нужно обеспечить необходимым, обезопасить и накормить тыл. На, выпей минералки.

— Спасибо, у меня от твоих слов в горле пересохло, — с облегчением сказал Берия, присел на прежнее место, налил «боржоми».

— Действуй жестче! Беспощадней! Ты можешь. Здорово ты выселил этих…с Поволжья.

— Да, сто семьдесят железнодорожных составов с пособниками фашистов было отправлено за одни сутки. — Берия все еще был скован, он панически боялся Сталина, боялся потому, что не мог разгадать ход мыслей вождя, каждую секунду ожидая непредвиденного удара.

— Мы не имеем права позволять этой бабской немецкой «трудармии» спокойно отсиживаться в нашем тылу, есть наш трудовой хлеб. Фашисты рушат и жгут наши города, грабят и убивают, а мы деликатничаем, легкой работой загружаем, будто без этих немок мы фронт не обеспечим.

— Что делать, Коба?

— Прикажи Калнышу, прикажи другим начальникам лагерей и зон, где занята немецкая «трудармия», действовать более активно, пусть выжимают из них все, что можно, а потом… пусть выводят саботажников на чистую воду, провоцируют инциденты, и расстреливают без суда и следствия по законам военного времени! — Сталин примял указательным пальцем табак в трубке, но не поджигал ее.

— Почему именно с Калныша? Немки в Сибири работают на совесть.

— Ты сильно поглупел, Лаврентий, сильно. Немки не могут работать на нас, на своих врагов. Фашистки ненавидят нас, стараются всячески вредить фронту, мы тоже должны ненавидеть их, уничтожать, как бешеных собак, сострадание смерти подобно. — Невесело улыбнулся. — Иди, расстреливать тебя пока не буду…

Этой же ночью Имант Иванович Калныш имел телефонный разговор с Лаврентием Павловичем Берия. Тот потребовал из пассивной позиции по отношению к немкам перейти в более активную. «Под каким лозунгом живет страна? — спросил Берия и — тут же ответил: «Смерть немецко-фашистским оккупантам». А у тебя немецкие бабы греются у печей да песок в корпуса снарядов подсыпают». Бросил трубку…Калныш долго сидел в полной темноте, осмысливая каждое, сказанное Берией слово.

… Смерть оккупантам… смерть, смерть… Но ведь немки-то наши, советские. Испугавшись конщунственной мысли, Калныш стал торопливо одеваться, прямо среди ночи вызвал капитана Кушака… Предстояло ужесточить жизнь и без того обреченного «немецкого десанта»…

КАПИТАН КУШАК И МАРГАРИТА

Ссыльные немки диву давались: начальник режимной зоны капитан Кушак, казалось, никогда не отдыхал. Сопровождал колонну на комбинат, встречал у станции. Истый служака, он даже ночевал в «немецком бараке», оборудав себе комнатку рядом с дежурной комнатой ВОХРа. После возвращения с работы женщины то и дело ловили на себе его странные взгляды, от которых любой становилось не по себе. Обычно перед поверкой, капитан, взяв пример с заключенных, заложив руки за спину, медленно, как говорится, неофициально, входил в женский барак, заставляя стеснительных фрау взвизгивать и спешно натягивать на себя одежду, он проходил вдоль нар, сверля замерших от страха ссыльных колючими, гипнотизирующими глазками. Своих неизменных ватных наушников Кушак не снимал даже в помещении. Эльзу обычно смешил этот маленький человек с голым черепом и при черных наушниках, будто бы в уши ему был вмонтирован некий подслушивающий аппарат. Наверное, все было значительно проще, капитан боялся отморозить свои драгоценные, все слышащие уши. Однако, завидя начальника режимной зоны, Эльза опускала глаза: так было спокойней.

Oднажды, перед самым отбоем, после того, как капитан Кушак обошел свое беспокойное хозяйство, толстая Маргарита — бывшая работница сельпо, подняла истошный вопль. В который раз, перерывая собственную постель, причитала в голос:

— О, мой бог! Все это проклятая деревенщина! Последний кусок утащили! Чтоб руки у вас поотсыхали! Клянусь всеми святыми, я так его берегла! — Маргарита со злостью отшвырнула подушку, набитую жесткой соломой, и, как была в одной ночной рубашке, заношенной до черноты, так и соскочила с нар. Не найдя сочувствия у соседок, кинулась объяснять обиду дежурному вохровцу. Слушая Маргариту, мужик ехидно улыбался в прикуренные усы и, будто желая остудить женщину, невзначай пытался провести ладонью по вздыбленной женской груди.

Эльза не узнала обычно смиренную Маргариту. Глаза ее были мокры от слез, полные руки потерянно повисли вдоль туловища. Вскинув нечесаную голову, Маргарита погрозила кулаком в пространство:

— Я буду жаловаться! Ворье несчастное! Отдайте мое мыло, отдайте по-доброму!

Капитан Кушак, заслышав истошные вопли за стеной, буквально ворвался в барак, на ходу застегивая гимнастерку. Всем своим видом показывал, что готов к любым провокациям и намерен тотчас ликвидировать опасность. Увидев полуодетую Маргариту, топнул ногой, приказал женщине немедленно замолчать.

— По какому поводу шум?

— Гражданин начальник, я вам все сейчас объясню! — заторопилась Маргарита, никак не могла попасть ногой в башмаки.

— Идите за мной! — приказал капитан и, не оглядываясь, направился к выходу.

— Извините, я оденусь.

— Все строите из себя фрау! — с открытой ненавистью проговорил капитан. — Все вам неймется, сидели бы тихо, как мыши в норе, нет, бунтуете! Я вам покажу! — погрозил сухим кулачком в сторону нар, подождал в дверях, когда Маргарита накинет на плечи вязаную поддевку и кофту.

Никогда еще ссыльные женщины, оказавшиеся поблизости, не замечали в глазах начальника зоны такой неприкрытой ненависти, его маленькие, неопределенного цвета глазки, казалось, прожигали всех, кто попадался в поле зрения. Тонкие губы нервно подрагивали, будто он пытался удержать гневные слова, которые рвались из груди. Анна отвернулась, не в силах вынести его взгляда. К ненависти женщины привыкали с трудом. Не только капитан Кушак, случайные встречные при слове «немки» делались откровенно враждебными. Даже когда колонну вели молоденькие солдаты, опасливо отодвигались от женщин, а на одной маленькой станции, это было еще в пути, толпа беженцев, самых несчастных людей на свете, и те, узнав, что везут в Сибирь немецких женщин, начала потрясать кулаками. Однако ненавидеть столь люто, как начальник режимной зоны, пожалуй, не умел никто.

— Я готова, гражданин начальник! — пролепетала Маргарита.

— Тогда — вперед! — скомандовал капитан. Ударом ноги распахнул дверь, провел Маргариту мимо вохровца, дремавшего в коридоре. Здесь было полутемно, тускло светила крохотная лампочка, туго забранная проволочной сеткой. Стоять! — рявкнул Кушак. — Лицом к стене! — Команды капитана походили сегодня на собачий рык. И Маргарита мысленно прокляла себя: «Зачем подняла бучу из-за проклятого куска мыла?» Однако было уже поздно сожалеть о случившемся.

Капитан отворил дверь своей комнатушки, служившей ему жильем и кабинетом, пропустил Маргариту вперед, указал на колченогий стул возле стола. Постарался успокоить себя: не стоило срывать злость из-за того, что агент Цецилия нашла способ «капнуть» начальству, мол, ваш товарищ долго раскачивается. В среде ссыльных процветают антисоветские разговоры, не исключена возможность диверсий в цехах, а он… Садись и рассказывай!

— Да мне не о чем вам рассказывать, — замялась женщина, робея перед начальником зоны, пред которым впервые осталась наедине. — Вы простите меня, пожалуйста, я погорячилась.

— Выкладывай! — Капитан стоял над ней, маленький, взъерошенный, с перекошенным от злобы лицом, с кулаками. Маргарита втянула голову в плечи, ожидая удара. Наконец, собрав последние силы, торопливо заговорила:

— У меня в наволочке, гражданин начальник, хранился кусочек немецкого туалетного мыла, очень душистого. Я его еще в Энгельсе купила, перед войной, мыло не простое, хвойное. Понимаете, у меня кожа… Ой, о чем это я? Теперь в бараке… нет, нет, просто мыло могло бы пригодиться в случае появления вшей, ведь у некоторых женщин… — оглянулась на дверь, — уже появились эти ужасные насекомые, а я их страшно боюсь. Извините, гражданин начальник, за натурализм.

— Да ты сама жирная вошь! — вскипел капитан, бешено раздувая ноздри. — Тебя послушать, так у нас в бараках процветает антисанитария. Забыла, что не в фатер-матер находишься, а в ссылке. А в КПЗ не перевести на недельку? Здесь вы рубашечки ночные носите, мыльце туалетное ищете, ишь, какие фрау-мадам! — Капитан забегал по комнатушке, истерично кривясь, казалось, еще мгновение и он, бедолага, рухнет на пол и станет корчиться, будто эпилептик. Неожиданно Кушак приостановился возле Маргариты и без размаха, мастерски ударил женщину по щеке. — Вот тебе мыльце! Это за один кусок, могу и за второй отплатить. Мыльце, видите ли, пропало, а у нас, у советских людей, тысячи городов, по вашей милости, лежат в развалинах, миллионы обездоленных бродят по стране в поисках прибежища! Да я ваше фашистское отродье своей рукой бы всех перестрелял, как бешеных собак! — рывком открыл ящик стола, выхватил револьвер. К счастью, револьвер был в кобуре и шнурок зацепился за что-то, и этого мгновенья капитану хватило, чтобы опомниться, придти в себя. — Он сплюнул на чистый пол, растер плевок сапогом. Почувствовал, что переигрывает, сбавил тон. — Твое счастье, толстуха, что ты мне нужна будешь, пристрелил бы, как при попытке к бегству из зоны и списал дело в архив. За вас какой ответ?

— Я понимаю ваш гнев, — робко пролепетала Маргарита, — но я ведь совсем не виновата, я честно трудилась, все пять моих поколений на совесть трудились в России.

— Как засажу в мокрый карцер суток на пять, на голую воду, — уже спокойно проговорил капитан, — узнаешь сразу, кто прав, кто виноват. Уверен, все твои поколения только и делали, что вредили России.

— Можете арестовать меня, но говорить так о моих предках оскорбительно, — выдавила из себя Маргарита и удивилась собственной смелости, — мой дед почетную грамоту имеет, он у промышленника Золотушинского в Мариуполе «козла» выпустил из домны, он еще… Вы не имеете права, — повторила Маргарита, на всякий случай искоса поглядывая на дверь.

— У меня свое, кушаковское право! — буркнул капитан, сунул в ящик стола револьвер, тяжело сел, обхватил голый череп обеими руками. — Ничего, придет время и вы, фрицевы дети, узнаете такое, после чего вам небо с овчинку покажется. А пока… — Капитан прошел к умывальнику, вывернул из мокрой мыльницы кусок черного хозяйственного, дурно пахнущего мыла, сунул его в руку Маргариты. — Бери, отмывай телеса, чтоб не завелось вредных насекомых. Не заставляй меня повторять приказ, я этого не люблю. Давно хотел с тобой, Маргарита, потолковать по душам. Знаешь, в России есть умная поговорка: «Долг платежом красен». Но для начала расскажи коротко о себе, о своих поколениях, о деде и бабе, мы все о тебе знаем, хотим проверить, правду ли говоришь.

— Право, я даже не знаю… замялась Маргарита, ей было невдомек, зачем ее исповедь понадобилась капитану. — Предок наш вроде был в Россию царем Алексеем приглашен, а потом…

— Царей давай забудем. При советской власти их уже не было. Выходит, дед доменщиком служил?

— А отец мясником.

— В воскресенье напишешь собственноручно автобиографию, тихо передашь мне. А пока… нам нужна твоя помощь.

— Вы смеетесь, гражданин начальник, — нервно хохотнула Маргарита. Господи! Да что она может? Всю сознательную жизнь работала в мясной лавке, в селе, безошибочно научилась с помощью отца определять у мясной туши огузки, челышки, соколки, голяшки да зарезы, еще могла отлично готовить бифштекс по-гамбургски, преданно любила мужа, по воскресеньям ходила в кирху. Вот, пожалуй, и все ее способности. Простите, гражданин начальник, я глупая женщина, газет не читаю, муж, помню, постоянно «пилил» меня за политическую отсталость.

— Чтобы нам помочь, Маргарита, нужен только советский патриотизм. — Капитан окончательно успокоился, нутром чувствовал, что он на правильном пути, предложил Маргарите папироску. Женщина подумала и … отказалась, хотя нестерпимо захотелось вдохнуть горький дым, придти в себя. У нее даже мелькнула сумасшедшая мысль: не специально ли подстроил этот страшный человек в наушниках похищение мыла, чтобы заставить ее выполнить нечто постыдное и пакостное? — Буду откровенен, — продолжал капитан, — в бараке постоянно ведутся разговоры антисоветского направления, а они, как известно, подпадают не под статью о ссылке и высылке, а идут под пятьдесят восьмую со всеми параграфами. Ты, баба торговая, смекалистая, давно за тобой присматриваю, посему прошу: сообщай мне о тех, кто именно разносит зловредные слухи, готовит диверсионные акты в цехах комбината, подсыпает в снаряды песок, опилки.

— Извините, но я… — Маргарита побледнела, затряслась и беспокойно закрутила головой.

— Ведь вредничает кто-то один, а отвечать будут все. И потом… это не доносы, это работа настоящего патриота, а ты… будешь иметь не только мыло, хлеб, более легкую работу, но и… чем черт не шутит, когда бог спит, возможно, получишь и досрочное освобождение. — Капитан Кушак мысленно ругнул себя: «Опять забурился. Какое досрочное, когда ссыльные и срока-то не имеют. Порой он не узнавал себя, вроде скатывалась с плеч энкеведовская оболочка, и он словно в зеркале представал пред собой чистым и безгрешным, каким мать родила. Не нужно было копаться в чужом белье, подозревать в каждом скрытого врага. Но прозрение, как вода в половодье, скатывалась, и он опять начинал думать, как одурить, оглупить, заставить помогать себе в тайном деле встречного и поперечного, ибо знал: ночей не спят товарищи-начальники, ждут объемистого доклада с фамилиями и именами, с описанием преступных дел. Они тоже люди, их тоже торопят те, что сидят на самом верху пирамиды, с которой очень далеко видно.

— Вы сказали… освобождение? Я не ослышалась? — Маргарите пришлось дважды повторить фразу, капитан вроде на время отрешился от опасного разговора. Маргарита глупо заморгала длинными ресницами. Предложение начальника режимной зоны было столь неожиданным, что оглушило, пронзило ее насквозь, она едва сдержала стон. — И я смогу вернуться домой?

— Во всяком случае мы постараемся этого добиться. Наши карающие органы свято чтут законы, никогда не бросают в беде своих добровольных помощников. Кстати, твоего мужа Герхарда, кажется, арестовали в декабре 1941 года?

— В декабре, но откуда вы и про мужа знаете? — Внутри у Маргариты словно что-то оборвалось. Потайная мысль о муже являлась для нее той тоненькой ниточкой, которая удерживала на грани жизни и смерти. Вера в то, что Герхард обязательно вернется к ней, помогала выжить. — Мы, любезная Маргарита, все знаем, я лично попробую навести справки о Герхарде. — Капитан говорил мягко, вкрадчиво, даже нечто наподобие слез мелькнуло в глазах.

— О, Боже милосердный! — с жаром воскликнула Маргарита. — Не знаю, как вас и благодарить. — Она попыталась опуститься на колени, поймать его руку для поцелуя, но капитан удержал Маргариту.

— А вот этого делать не надобно. Оставь свои немецкие привычки — падать на колени, целовать ручки.

— Если вы так для меня постараетесь, я в лепешку разобьюсь… А не обманете? — Маргарита представила свою встречу с Герхардом, и слезы сами собой потекли по щекам.

— Слово чекиста! — Капитан был совершенно серьезен. Куда девалась нервозность, грубый тон, сейчас он чуть ли не боготворил Маргариту, конечно, ожидал, что женщина отплатит ему добром. — Итак, договорились?

Маргарита обрадованно закивала головой: «Да, да и еще раз да». Она вся горела, не веря в столь редкую удачу. Их семья никогда не симпатизировала ни немецким, ни итальянским фашистам. И теперь не будет большого греха, если, она, простая женщина, живущая своими маленькими интересами, поможет органам вывести на чистую воду прохвостов и смутьянов, из — за которых страдают в ссылке порядочные немецкие женщины.

— Вот и расчудесненько! А теперь, пожалуйста, перепиши своей рукой эту бумагу. Не бойся, простая формальность, должны же высокие договаривающиеся стороны иметь твердые гарантии. — Капитан положил перед женщиной лист плотной бумаги, присел рядом с Маргаритой на табурет, легонько приобнял за плечи. Маргарита не отстранилась, часто задышала от волнения: мужское прикосновение было приятным и неожиданным. Маргарита послушно взяла листок с заранее написанным текстом: «Я, Маргарита Клейнмихель, добровольно обязуюсь сотрудничать с органами НКВД, сообщать им о любой враждебной деятельности, направленной на подрыв советского государства, а также буду сообщать об известных мне фактах вредительства и разглашения военной и государственной тайны. Моим псевдонимом будет… — Маргарита подняла удивленные глаза на капитана. — Простите, гражданин начальник, я не совсем понимаю… псевдоним.

— Ну, это вроде прозвища, твоя тайная фамилия, о которой буду знать только я. Сама посуди, не можем мы в документах особой важности называть истинные фамилии патриотов. К примеру… Эти сведения доставила в органы безопасности гражданка Клейнмихель. Абсурд. Тебя как в детстве дразнили? — неожиданно спросил Кушак.

— Дразнили? — Маргарита нахмурила узкий лоб. — Я однажды пирожными объелась, пришлось промывать желудок. Потом девчонки меня дразнили «коврижка-трубочка».

— Ну, это звучит несерьезно, слащаво. Предлагаю взять псевдоним «Волжская». Маргарита Волжская. Жила на Волге, вполне правдоподобно. Согласна?

— Правда, звучит красиво, как у настоящей артистки. Какой вы умный!

— Не говори глупостей! Запомни псевдоним и своей рукой впиши в обязательство о сотрудничестве. Вот так, хорошо, все свои донесения отныне подписывать надо только так. И дальше. Если я расскажу кому-либо о сотрудничестве с органами, пусть меня постигнет суровая кара и презрение трудового народа. Все!

Маргарита, немного поколебавшись, взяла ручку с пером «86», обмакнула ее в чернильницу-невыливайку и стала переписывать готовый текст. Дело это давалось трудно. Женщина приостанавливалась, вытирала обильный пот с лица, тяжело вздыхала, отрешенно смотрела куда-то мимо плеча насторожившегося капитана. И когда поставила свою подпись, качнулась, будто кто-то незримый сильно толкнул в грудь, осуждая за постыдное содружество. Больше не сомневалась ни на йоту: все, включая пропажу злосчастного куска, было подстроено чекистами, капитаном. Однако, поразмыслив немного, Маргарита поняла, что пока не свершила ничего постыдного. Наоборот, свершенное даже подняло ее в собственных глазах. Ее, простую продавщицу, которую многие в бараке за человека не считают, органы, а у их сотрудников глаз острый, выделили из толпы, заметили в ней особые склонности, чего не желают замечать соседки по нарам, которые часто над ней насмехаются, называют «жалкой торговкой», «жирной вонючкой». «Ничего, ничего, — подбодрила себя Маргарита, — теперь вы у меня попляшете».

Капитан Кушак, не скрывая удовлетворения, бережно спрятал обязательство Маргариты Волжской в стол, закрыл ящик на ключ, затем сходил в коридор, набрал чайник воды, поставил его на электроплитку. Вода вскипела удивительно быстро. Затем мнимый начальник режимной зоны и новоявленный осведомитель дружески посидели за столом, естественно, при закрытых дверях, выпили по кружке вкуснейшего чая со сгущенным молоком, от которого Маргарита успела отвыкнуть. Ее разморило, как от крепкого вина. Начальник собственноручно намазал кусок хлеба толстым слоем американской свиной тушенки, протянул Маргарите: «Ешь, не отказывайся». И снова они повели разговор, шел он обо всем и ни о чем. Правда, Маргарита сразу уловила интерес капитана к старосте барака фрау Ряшке и к длинноногой Анне. Капитан как бы невзначай спросил: «Не могла ли Анна украсть ее мыло?» Маргарита неопределенно пожала плечами: «Нынче за родную мать нельзя поручиться».

— Очень разумно рассуждаешь, гражданка Волжская, — встал из-за стола капитан, принялся убирать посуду и остатки еды, — иди в барак. Запомни: встреч со мной не ищи, на людях делай вид, что боишься или даже ненавидишь меня. И последнее. Не делай никаких записей, все сведения держи в уме, учись примечать любые мелочи. Например, кто-то во время работы отлучился на пару минут, кто-то тайно шептался с подругой, попробуй узнать, о чем шептались? Особенно, Маргарита, поглядывай на конвейер сборки. Мы поставим тебя ближе к контролю военпреда.

— А что можно сделать на конвейере? — простодушно спросила Маргарита.

— О, для врага конвейер — золотое дно. Смотри, чтобы вместо взрывчатки не подсыпали чего иного — песок, опилки. Словом, мы с тобой должны о врагах и саботажниках знать все. А теперь, — капитан подал ей мокрое полотенце, — натри посильней глаза, будто ты у меня не чай пила, а рыдала, и шагай. Чтобы не пало на тебя подозрение, пригласи сюда Анну Пффаф.

Длинноногая Анна Пффаф робко, бочком вошла в комнатушку капитана. Она уже начала дремать, когда пришла зареванная Маргарита и передала ей приказ начальника. Приводить себя в порядок умышленно не стала да и боялась задержаться: капитан — человек непредсказуемый, зарычит, упечет в карцер. Вошла, на ходу застегивая кофту.

— Вы меня звали?

— Садись, вот сюда, на стул. Он еще теплый, нагрела своим задом Маргарита, дал я ей мыла, теперь орать на весь барак не захочет. — Анна не узнавала капитана: часа полтора назад был туча тучей, рычал на всех, бросался с кулаками, а тут вдруг заулыбался. Подошел к ней вплотную, осторожно дотронулся до расстегнутой кофты — пуговичка держалась на одной ниточке, никак не застегивалась. — Ну и сиськи у тебя, Пффаф, жить бы тебе в Германии, лихо плодила бы белокурых бестий на радость Гитлеру.

— Зря оскорбляете, гражданин капитан, — смело отпарировала Анна, — ради этого комплимента меня вызвали? — В ней вдруг вспыхнула острая злоба, которую не всегда сумела сдерживать, ибо прекрасно понимала: женщине с такой внешностью, как у нее, тяжко придется в ссылке, фигура, лицо, длинные ноги, наверное, и в аду будут привлекать сластолюбивых чертей. И одно правило она давно усвоила: если мужчина, будь он самым грозным начальником, начинает разговор с комплиментов, гроза пройдет стороной, хотя, конечно, вызов к капитану никогда не сулил добра. Анна имела опыт общения с ухажерами разных рангов и разных сословий, знала, какое впечатление производит на мужчин, умела оценивать даже их взгляды, хорошо изучила их психологию и была в состоянии безошибочно определять, что последует за разговором — мужские ухаживания походили на забавную игру, в которой только одна сторона знала, чем игра завершится, но то было в вольной жизни, когда легко и просто «отшивала» кавалеров. Но капитан был ей непонятен, и посему с ним нужно было ухо держать востро.

— Ладно, оставь свои античные формы при себе. Скажи лучше: ты украла хвойное мыло у Маргариты Клейнмихель? — Капитан прищурился, включил настольную лампу, направил свет в лицо ссыльной.

— Это она вам нажаловалась? — опешила Анна и покраснела до корней волос. Единственное, чем гордилась на воле и тут, в ссылке, что за двадцать шесть лет к ее рукам не прилипло ничего чужого. Работала директором дома культуры, подписывала документы, имела наличными большие суммы во время гастролей, но, боже упаси, никогда не присвоила и рубля.

— Нет, — поспешил исправить оплошку капитан, — Маргарита не знает имени воришки, зато я догадываюсь.

— Вы, как Шерлок Хомс, но… догадка еще не доказательство, — уже более спокойно отпарировала Анна, а этой толстухе я при случае уши оборву.

Анна понимала, что в таком тоне разговаривать с начальником зоны не положено, однако никак не могла перейти на униженный тон.

— Ладно, не кипятись, я пошутил. — Он вновь подсел к женщине, расстегнул вторую пуговичку на кофте, просунул ладонь, с опаской положил ее на затвердевший сосок. Анна замерла, чувствуя, как рука скользнула вниз, к животу.

«Значит, и этот — обыкновенный кобель, как все мужики»! — горько подумала Анна и резко отстранилась, рука капитана сама собой выскользнула из кофты. Он сразу посерьезнел, сел за стол, нахмурил брови. И Анна теперь окончательно поняла: «Этот непредсказуемый военный не станет добиваться ее любви, он ведет какую-то свою, более далекую и более опасную, чем обыкновенные приставания, игру, нарочно пытается рассердить, вывести из равновесия.»

— Брать чужое — это не для меня, — более миролюбиво проговорила Анна, — даже чужого мыла не возьму. Вы, наверное, по иному делу вызвали?

— Сижу один, как медведь в берлоге, — ушел от прямого ответа капитан, стараясь не встречаться с женщиной глазами, стыдно было за нелепый жест, — холодно и скучно. И парадокс: военный человек, мужчина, можно сказать, в соку, и один, а за стеной — бабы на любой вкус.

— А я здесь причем? — вновь взъярилась Анна, никак не могла дождаться правды. Ее не обманешь, говорил капитан неубедительно, явно тяготясь чужой ролью, была уверена: Кушак не создан для амплуа женолюбца. Говорил о женских чарах, а лицо — твердокаменное, смотрит мимо ее плеча.

— Ты ни причем, я ни причем, … женщина с такой внешностью даже в ссылке не должна ворочать пудовые болванки, хотя и является лично моим кровным врагом. Прикусил губу: «Ох, уж эти начальники! Будь моя воля, вывел бы их в расход за то, что нарушают завет железного Феликса, марают руки о вражью грязь!»

— Это верно, — невольно встрепенулась Анна, — руки отваливаются. — Она легонько потрясла тонкими пальцами. — Прежде-то я на пианино играла, а тут …нет ли у вас, гражданин начальник, работы в детском садике, в яслях? Я добросовестная, детишек обожаю.

— А зеков с «длинными «сроками не обожаешь? — скривил тонкие губы капитан. — Могу к ним в подмогу направить. Но … мне почему-то захотелось помочь тебе. — Забарабанил пальцами по кромке стола.

— Буду вам жизнью обязана, — с пронзительно-жалостливым чувством проговорила Анна, выжидательно глядя на капитана своим зеленоватыми колдовскими глазами. Как объяснить начальнику: тоска съедает, еще неделя, другая, и она наложит на себя руки, родилась вольной, в тенетах не жить. Каждый день брести на работу, лопатками, затылком чувствуя острый штык конвойного, обламывать ногти, плача от бессилия. Ночами ловила себя на мысли: «Помог бы какой-нибудь чалдон уйти с погрузки, легла бы с ним в постель. Даже с этим, свитым из хитрости и ненависти капитаном, постоянно носящим противные ватные наушники.

— Это будет, правда, серьезным нарушением, — бросил наживку капитан, ждал, что Анна возмутится, мол, не уйду от своих товарок из горячего цеха, но Анна буквально уцепилась за его мысль.

— Я в долгу не останусь, — опять сморозила глупость, — какую плату могу предложить за неоценимую услугу? Свое тело, больше за душой ничего не осталось.

— Это у ваших арийцев все куплено-перекуплено, — слегка обиделся капитан, — я по долгу службы обязан заботиться о вверенном мне трудовом подразделении, нужно сохранить людей от напрасной траты сил, вас же, Анна.

— Говорите, говорите! — воскликнула Анна. — Будто бальзам льете. Что вы мне можете предложить?

— Расскажи-ка подробнее о своей родословной. Должен поручиться перед высшим начальством, а для этого надобно, чтоб в роду все было чисто, никаких фашистов, ни врагов народа.

— О, моя родня идет от императрицы Анны Иоановны.

— Любопытно, — протянул капитан, — выходит, мало того, что вы немки, так вы еще и царские ставленники, — хихикнул капитан, — шучу, шучу, хотя, представь себе, знаю: сия императрица окружила российский трон иноземцами, которые посыпались, как тараканы из мешка.

— А что было бы без них? — вновь взыграло самолюбие Анны. Однако она, вспомнив про обещание капитана, смирила себя. — У нас в семье всех девочек в семи или восьми поколениях называли только Аннами в честь императрицы, которая горячо приняла нашего предка, он был, говорят, хорошим врачом. А вы читали что-нибудь о докторе Гаазе?

— Здесь спрашиваю я! — вспылил капитан. — Ты обязана не рассуждать, а отвечать коротко, ясно. Продолжай!

— Доктор Гааз был полицейским врачом в Москве, там его знал любой.

— Я про такого не слыхал.

— Гааз добился введения в России мягких наручников вместо цепей, вместо длинной палки, к которой привязывали заключенных и так вели сотни верст. Гааз, об этом и в книгах написано, лично покупал одежду и продукты для этапов каторжан, для женщин и детей, его даже грабители охраняли, когда доктор шел к больному, а еще…

— Хорош! — отрезал капитан, — Вижу, порочащих связей не имеешь. Врагов народа в семье не имелось?

— Нет.

— Пойдешь, на время, в домашние работницы к одному очень влиятельному руководителю.

— В домработницы? — искренне изумилась Анна. Просто не поверила услышанному. Идет война, тысячи людей ютятся в бараках, живут под открытым небом, с боем добывают скудное пропитание, забывая, какого цвета небо над головой, а тут… Домашняя работница. Это резало слух, от него отдавало нездешней роскошью богатых гостиных. — Вряд ли я справлюсь, — тихо отказалась Анна. — Сама всю жизнь в столовых питалась, опозорюсь перед вашим начальством, извините.

— Разговорчики в строю! — грозно одернул капитан, будто находился не в жалкой полутемной комнатенке с зарешеченными окнами, а перед строем батальона или полка. — Все мы под высшим началом ходим. Тот, кто тебя приглашает, не интересуется, какая из Анны Пффаф повариха. Учти, откажешься, худо тебе будет, у хозяина в доме сытно, тепло и светло, а также мухи не кусают. Он — царь и бог, захочет — казнит, захочет — помилует. Сам сутками на работе, дом — сирота без женского глаза, — без особого убеждения продолжал капитан, втайне страшась и радуясь упорству женщины.

— Жена его, видать, большая барыня, — не сдавалась Анна. Умная женщина сразу поняла: капитан действует не от своего имени, посему можно позволить себе вольность, попытаться прощупать, о чем конкретно идет речь.

— Цену себе набиваешь, — капитан произнес фразу сумрачно, будто приклеил неодобрительный взгляд, — ежели родилась грудастой, это мало что значит в ссылке, таких, как ты, тут сотни тысяч. — Стиснул зубы. «Будь моя воля, — ожесточенно подумал капитан Кушак, — дал бы этой франтихе хорошего пинка под зад, загнал бы на тупиковую погрузку, где здоровенные мужики не выдерживают. Когда только Хозяин успел присмотреть эту сатану в юбке?». Сказал совсем иное: «Кстати, мне известно, жены у этого руководителя нет.»

— Вот оно, оказывается, что! — протянула Анна. — Теперь мне все ясно, как божий день. Буду временной подстилкой, фронтовой женой.

— Ишь, куда метнула, жена! — криво усмехнулся Кушак, как мог улыбаться только он, — одними губами, глаза все время оставались настороженно-холодными. — Ты — ссыльная, запомни это, человек с номером, лишена прав и обязана трудиться до седьмого пота. И вот еще что.

Капитан подступил к Анне вплотную, почти касался ее, женщина невольно встала. — Ходишь по лезвию ножа, смотри, случаем не обрежься. Ненароком упадешь в ковш с металлом, или на ножи к зекам. Инвалидом в наши дни — хуже некуда. — В словах переменчивого капитана была уже не мифическая, а вполне реальная угроза, и Анне стало так холодно, что она плотнее запахнула расстегнувшуюся кофту. — Считай, что я тебе больше ничего не предлагал. Иди!

Анна попыталась что-то сказать, но горло перехватило. Поняла, что доигралась, подписала себе смертный приговор. Странный капитан в наушниках, с порчеными зубами давал ей шанс, а она…

— Гражданин начальник, — застыла у порога, — скажите, ради всего святого, что теперь со мной будет? Молода, еще и не жила, а теперь… неужто у вас нет сердца? — Столько слез было в голосе женщины, что капитан сделал вид, будто заколебался.

— Да, я хотел тебе помочь, потому как внешне ты весьма симпатична, не подумай о сожительстве, просто… настоящие мужчины гибли ради женщин не только в благородном обществе. Теперь будешь знать правду, — неожиданная мысль придала Кушаку вдохновение, успокоила, сам только что был на волосок от большой неприятности, ибо Хозяин никому не спускает промашки.

— Ты, Анна Пффаф, находишься под наблюдением НКВД, только, чур, об этом — молчок. Я тебе ничего не говорил.

— Арестовать хотят? — всхлипнула Анна, тошнота подступила к горлу: «Вот, оказывается, и конец. Боже мой! Ведь она так и предполагала — нас уничтожат рано или поздно, вряд ли кто-нибудь выйдет на волю. Недаром об этом шептались женщины в бараке». Однако Анна тут же подумала и о том, что в словах капитана имеется неувязка. Если ее хотят арестовать, то зачем брать ее в домработницы? — Тяжко вздохнула: за какие провинности пред Господом и пред людьми ее так карает судьба?

— Все тебе разжуй да в рот положи, об остальном догадывайся сама, не то и меня под монастырь подведешь. — Капитан эту сцену сыграл превосходно, сам нравился себе. Анна была готова на все. Еще мазок и…

— Гражданин капитан, — взмолилась озадаченная, напуганная женщина, — скажите, что мне делать? И про вашего хозяина… Что за человек?

— Разве тебе не все равно, кто спасет от неволи — сатана или ангел?

На языке у Анны повисла фраза: «Он что, сатана?». Однако ему было не до словесных выкрутас. Она согласилась бы в эти минуты пойти в услужение и к сатане, только бы не попасть в «ежовые рукавицы» НКВД.

— Я беру все слова свои обратно, — Анна заискивающе заглянула в глаза капитана, — согласна на все. — Холодящий душу липкий страх объял женщину. Сколько жутких рассказов слышала она о застенках, в которых пытают и ломают политических, и разум не мог примириться с тем, что ее молодое и еще здоровое тело будут подвергать пыткам.

— Так и быть, прощу тебе глупое упрямство! — капитан втайне торжествовал: добился своего, и хотя сие не совсем обычное задание было ему не по душе, внутри все бунтовало, однако привык подчиняться старшим по званию и по должности, а этот Хозяин… При одном воспоминании об этом не совсем обычном для органов человеке холодок проходил между лопатками. — Но… запомни, Анна Пффаф: о нашем уговоре никому ни слова, ни полслова, иначе — конец. Тебя арестуют прямо в цехе, на виду у всех товарок, чтобы не было лишних разговоров. Не пугайся, вынырнешь ты, как золотая рыбка, прямо в раю. И еще. От твоего послушания зависит вся дальнейшая судьба. Боюсь, с тобой мы больше никогда не встретимся. Напоследок скажи откровенно: фрау Ряшке, почему она не любит советскую власть?

— Откуда мне знать, почему? Не любит, и все. — Анна все еще была во власти таинственного уговора с капитаном и плохо соображала, что говорит. Но, взглянув в лицо капитана, поняла, что снова проговорилась. Надобно резко ответить, с чего, мол, вы взяли про советскую власть, а она… подтвердила догадку начальника про нелюбовь фрау Ряшке.

— Ладно, прощай, хоть поцелуй меня за услугу.

Анна послушно подошла к капитану и, стараясь не показать подступившей брезгливости, поцеловала начальника в губы и тут же кинулась к дверям, будто застыдившись вынужденного поступка.

— Вот стерва, — капитан сплюнул на пол, — хоть и немка, но сладка, зараза. — Вспомнился Хозяин, его надменный требовательный взгляд. «Губа у тебя, бабай, не дура, — подумал про Хозяина капитан Кушак, и, присев к столу, стал размышлять, как будет докладывать о выполнении задания, которое мысленно назвал так: «Совращение немки». В который раз мелькнула у капитана отчаянная мысль: сесть и накатать рапорт наркому внутренних дел, чистосердечно поведать о том, что заместитель начальника комбината, по режиму, генерал Икс, использует свое служебное положение в корыстных целях. И привести такие данные, при чтении коих у наркома волосы встанут дыбом. О рапорте сразу поставят в известность товарища Сталина. Иосиф Виссарионович, конечно, немедля вызовет его, Кушака, в Кремль и прикажет лично рассказать все о Хозяине. Затем пожмет ему руку и скажет: «А что, полковник Кушак, возьмете на себя должность смещенного и расстрелянного Хозяина?» Кушак вздрогнул, мгновенно отрешаясь от сумасшедших мыслей. «Эк, чего удумал! Да он и охнуть не успеет, как будет стерт с лица земли всесильным Хозяином. Нет, надобно медленными шажками идти к цели, а не бить дробью по горлу. И потом… Имант Иванович — начальник горотдела, который сам, как огня, боится Хозяина, поручил ему спецзадание, оно также, может быть, дойдет до сведения вождя. Под рукой капитана — заложницы, ярые враги отчизны. И сегодняшний день, явно удачный день в его работе: завербована в осведомители Маргарита, выполнен изустный приказ Хозяина, хоть и косвенно, потверждены сведения о фрау Ряшке. Все нормально! Капитан отпер ящик стола, достал толстую общую тетрадь, странички были в косую линейку, прежде чем записать условный шифр, помусолил палец, задумчиво глядя на, казалось бы, бессмысленный набор колонок цифр и условных знаков, понятных только ему одному. Вновь вспомнил о Хозяине. Он — уполномоченный Комитета обороны, ему подчинены не только охранные подразделения и вся рабочая сила, но косвенно и горотдел НКВД: конечно, тошно было выполнять крохоборские поручения, стрелять по воробьям из тяжелых мортир, он… у себя, в управлении, ведал вербовкой осведомителей, любил это увлекательное занятие: что ни человек — загадка, к каждому свой подход, своя философия, иной подступ, а тут… приходится выдавать себя за грубого солдафона-охранника. Ему прекрасно известна история немцев в России, ведь до войны ему, младшему офицеру, пришлось хоть и немного, но поработать с немецкой агентурой. «Ничего, — успокоил себя, — ты — солдат, чекист, задание, как и родителей, не выбирают». Еще раз представил себе масштаб задания по ликвидации вредительской группы немецких ссыльных. Однако мысли его вновь вернулись к Анне. «Кажется, я ей тоже малость приглянулся, баба и впрямь сладка.» Капитан облизал губы, на которых, казалось, до сих пор горел поцелуй. И, откинувшись на спинку стула, он мечтательно закрыл глаза.

Откуда было ему знать, что выйдя из комнатушки начальника зоны, Анна досадливо сплюнула на пол, вытерла губы платком…

СОЛНЦЕ СКВОЗЬ ТУЧИ

В первую ночь на новом месте, среди земляков-ленинградцев, Борис Банатурский почти не сомкнул глаз. Лежал на матраце, набитом измельченной соломой, укрытый свежей, остро пахнущей хлоркой простыней. Вечером ребята отвели его в санпропускник. Борис мылся, а Валька Курочкин, Генка и Ахмет стояли рядом и сочувственно смотрели на ужасающую его худобу, пытались шутить, вслух считали ребра, вспоминали школьные уроки анатомии, благо скелет, совсем живой, был перед глазами.

Теплая вода смыла почти годовую грязь и, казалось, вместе с мутными потоками, смылось, утекло пережитое. Здесь, в холе и неге, он почувствовал себя осчастливленным. Бывало, лежа на полу «теплушки», снося пинки и зуботычины уголовников, мечтал уничтожить, стереть с лица земли свору бандитов, но… свершилось чудо, и ему показалась смешной и мелочной придуманная ребятам сцена расправы над блатными. «Когда человеку хорошо, он становится добрым и щедро расточает милости», — так говорила когда-то бабушка.

Закрыв глаза, Борис представил где-то далеко-далеко от Сибири закованный в лед, истерзанный, израненный великий город. Конечно, Ленинград уже не тот, что был до войны, да и он уже не тот Бориска с Невского проспекта — бесшабашный здоровяк и драчун. Что ж, мало кому из живущих на земле выпадет такая тяжкая доля: в семнадцать лет седой, изможденный старик, инвалид. Тело его ослаблено, зато дух окреп, да и горизонты познания расширились. Встретив земляков, он стал надеяться, что свершится еще одно чудо, он сможет попасть на фронт, встретиться лицом к лицу с ненавистными фашистами и сполна отплатить им за все. Но для этого сперва нужно было встать на ноги.

Лишь перед рассветом Борис забылся в тревожном полусне. И вновь дыбом вставал перед глазами черный ладожский лед, в полыньи рушились грузовики с людьми, сыпались в черную воду чемоданы, покрышки, мешки, раскрыв безмолвные рты, уходили под лед его товарищи. Разрывы снарядов, косое пламя превратили ночь в день. Он, помнится, лежал за ледяным торосом. И вдруг тугая сила подхватила его, как перышко, понесла к сияющей трещине. Он цеплялся за снежные наносы, дико кричал, прощаясь с жизнью. И… проснулся. Две головы соседей оторвались от подушек, сонно-непонимающе глянули в его сторону. И снова все стихло в бараке. Борис больше не пытался заснуть, лежал с открытыми глазами, перебирая в памяти пережитое. Даже не верилось, что совсем недавно, потеряв счет времени, душа его, все, что оставалось от человека, слабо витала в насквозь промерзшей комнатушке, безучастная ко всему происходящему, а сам он без волнения и страха ждал близкой смерти…

Утром Борис вышел из дверей барачного общежития и невольно зажмурился. Березки вокруг барака были украшены сверкающими хрустальным иглами. Казалось, дотронешься до них рукой — хрусталики зазвенят. Неслышно подошел Генка Шуров, охотно пояснил: «Днем мороз отпустил, а вечером снова подморозило, крепко схватило подтаявший снежок. Отсюда волшебство». Однако Борис не поверил в такую прозу. Он видел чудо, свершившееся в его честь, и не желал в этом разочароваться. Жизнь снова приобретала очертания, вкус и цвет. Солнце, медно-красное, словно нехотя, вставало не с линии горизонта на востоке, оно с трудом выбиралось из лабиринтов комбинатских труб. У Бориса снова защипало глаза, вспомнились вещие слова матери перед страшной ее кончиной: «Не грусти, сынок, жизнь проходит полосами, будет и у тебя радость». Что ж, если уравновесить перенесенные им муки, то впереди его ждет долгое и устойчивое счастье.

— Борис! Я с ног сбился, ищу тебя! — В дверях барака стоял Валька Курочкин — деловой, строгий, в рабочем комбинезоне. — Неужто еще не умывался? Живо, живо собирайся.

— Рано еще.

— Нужно до смены зайти в отдел кадров, переоформить тебя в доменный, к нам, Ахмет уже договорился с самим Каримовым. Там анкету заполнишь, на 16 страницах, попотеть придется, вспоминая девичьи фамилии прабабушек. Сам-то в партии кадетов не состоял? А в революции 1905 года на стороне царской охранки не участвовал? Нет. Тогда порядок! Будешь с нами чугун плавить…

ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА! ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!

«Все для фронта! Все для победы!» — Красное, туго натянутое, закаменевшее на морозе полотнище бросалось в глаза работягам, идущим на смену. Полотнище перегораживало улицу перед главными проходными, которых имелось тут около трех десятков. Людская масса поневоле разбивалась перед каждой кабиной на ручейки, ибо каждая кабина разрешала доступ именно в «свой» цех. Десятки «оборонцев» входили каждое утро на территорию этого комбината оружия. А как рассказывали местные жители, до войны тихая станция Щекино оживала лишь по воскресеньям, когда из Новосибирска приезжали сюда чтобы искупаться в Оби, половить рыбу, побродить по лесу в поисках грибов.

Грянула война, и все быстро преобразилось. За полтора-два года на приобском лесном массиве, можно сказать, на полном безлюдье, поднялись десятки оборонных заводов, огласив ревом своих басовитых гудков дальние и близкие окрестности. Строили заводы днем и ночью, в мороз и зной. Подгоняла людей не только святая ненависть к врагу, но, пожалуй, еще сильнее, страх. Любой мальчишка на станции Щекино знал: «За опоздание свыше двадцати минут — тюрьма. За проявление недовольства порядками на комбинате, за брак — скорый суд и расстрел. И огромный оборонный комбинат со своим трехзначным номером, как по мановению волшебной палочки, ожил, запечатлев вдоль кромки горизонта неутихающее зарево в полнеба. Ночами не гасло яркое пламя над Обью, а днем оранжевые, фиолетовые и багровые дымы перекрашивали небосвод, создавая зловещую радугу.

Каждое утро, помимо проходных, к так называемым, спецворотам, которых никто не считал, шли под конвоем колонны всякого рода «лишенцев»: ссыльных, заключенных, мобилизованных в трудармию. Путь этих колонн лежал через деревянную эстакаду, нависшую над железнодорожными путями. С высоты заключенным и ссыльным отчетливо были видны все «военные тайны» — от главных станционных путей отслаивались многочисленные отростки стальных рельсов, они сходились на клин у подъездных путей цехов, откуда круглые сутки паровозы — «кукушки» без передыху выталкивали на главные пути, к маневровым горкам вагоны, из которых спешно и четко формировались длинносоставные маршруты-платформы с ящиками снарядов, мин, боевыми патронами. Груз был тщательно укрыт брезентом, его охраняли часовые, однако ни для кого не было секретом, что именно везут на платформах и в полувагонах. По ночам освещенная перекрестными лучами прожекторов станция была похожа на огромный город…

В доменный цех комбината, кстати, как и в любой другой, пройти было не так-то просто. Узкие проходные кабины, в каждой по два вохровца, придирчиво брали пропуск, сверяли с личностью, не обращая внимания на длинные очереди. Зато у спецворот очередей никогда не было. Их отворяли охранники, не требуя у обитателей колонн пропусков. Через этот «парадный подъезд», как шутили доменщики, ежеутренне доставлялись на открытых платформах и пешим ходом заключенные, ссыльные и так называемые «выгнанцы» — высланные из своих земель «за пособничество врагу карачаево-черкесы, эстонцы, крымские татары и калмыки.

Господи милосердный! Кого только можно было встретить в ту пору на оборонном комбинате! Пожилые среднеазиаты, не подлежащие призыву в Красную Армию по старости или болезни, жалкие, смешные в своей наивной нелепости, они почти не понимали по-русски. Несколько раз в день, бросив работу, усаживались по-восточному на грязный пол в укромном уголке и долго молились. Зато, не зная передышки, трудились коренные сибиряки в низко повязанных на лбу платах, ширококостные, с крупными, раздавленными непосильным трудом ладонями. Отдельной ячейкой предпочитали держаться ссыльные эстонцы, — молчаливые и хмурые, но в особой строгости держали здесь ссыльных женщин из Республики Немцев Поволжья.

Горько, нестерпимо горько приходилось в Щекино этому разноязыкому Вавилону, для коего Господь уже разрушил строящуюся башню, перемешав языки, привычный уклад жизни, и вся разношерстная многотысячная масса людей очутилась как бы у самого основания хрестоматийной башни.

Далеко от Сибири гремела страшная война; здесь же, в глубоком тылу, не взрывались бомбы и мины, но и на комбинате ежедневно и ежечасно перемалывались человеческие судьбы, гибли люди.

Доменный цех комбината считался если не красой, то обязательно гордостью отрасли, и сделалось легендой местного значения. Фронту был крайне необходим металл, сибирский металл, остальное в первые военные годы просто не имело значения. Эшелоны с новоявленными строителями останавливались прямо в степи, стройку начинали под открытым небом, на трескучем морозе. Тысячи людей, как рабы на галерах, стиснув зубы, собрав последние силы, трудились самозабвенно, возводили пролеты, устанавливали агрегаты; металл примерзал к рукам, сдирая кожу, но доменный цех рос быстро. Не прошло и года, как на колошнике, на восьмидесятиметровой высоте, взвилось красное знамя, возвещая всех о том, что пошел сибирский чугун. Первое время давали по четыре-пять плавок, превышая технические нормы, но постепенно стали сдавать и люди, и железо. Однажды после сильного выброса металла, когда заживо сгорело трое горновых, в цех самолично прибыл начальник комбината — высоченный генерал с багровым, отечным лицом. Полушубок генерала был распахнут, на груди рядами сверкали ордена. Нахмурив брови, он молча выслушал жалобы доменщиков. И… тут же приказал арестовать паникеров. Остальные мигом прикусили языки, и снова начался «тихий Сталинград»: горновые и слесаря попадали под струи жидкого металла, травились угарным газом, гибли во время частых «хлопков», когда одновременно в нескольких местах печи прорывалась футеровка и кипящий металл начинал хлестать по площадке. Мертвецов убирали, складывали до вечера рядом с бракованными чушками чугуна, плавки продолжались. Металл ждали в соседних цехах, где рождалась сталь, после прокатки и прессования она превращалась в авиабомбу, снаряд или автоматный патрон.

Борис Банатурский работал в дневной смене Курочкина. К нему все относились заботливо и милосердно, но больше всех привязался к Борису Генка Шуров. Еще в сороковом году, в «ремеслухе» Борису как-то пришлось ненароком вступиться за «маменькиного» сынка, почти целый год опекал его. Война перемешала все. Генка превратился в сильного, широкоплечего парня и в свою очередь взял Бориса «под свое крыло». Борис, как мог, платил Генке своей привязанностью. Обычно, закончив смену, они не спешили домой, в общежитие, забирались в узкую щель между трубами паровой магистрали. Здесь было тепло и относительно тихо. Тайную свою щель прозвали «библиотекой». Конечно, книг там не было, но место для душевных разговоров оказалось идеальным. Правда, говорил больше Генка, но слушать его было для Бориса удовольствием. Родители Генки, как дед, так и прадед занимались биологической наукой. Генка нарушил семейную традицию, неожиданно для всей родни поступив в ремесленное училище строительного дела. Позже, правда, клял себя за необдуманный поступок, но… прошлого не воротишь.

Какие это были для Бориса счастливые тихие минуты. Где-то совсем рядом ревел, клокотал металл, осыпая фуфайки густым слоем серебристой окалины, а мысли ребят уносились далеко-далеко от Сибири, от военного комбината, они видели себя у прибрежных скал тропических районов Индйского океана. Слушая вдохновенный рассказ Генки, Борис совершенно отчетливо видел перед собой сказочную рыбку периофтальмуса — рыба это не просто плавала, но и спокойно лежала в прибрежном иле, запросто ползала, влезала на корни мангровых деревьев, ловко охотилась на суше за насекомыми. У рыбки было бульдожье «лицо», и Борису казалось, что диковинная рыбка смотрит на него из темноты выпуклыми пронзительными глазками.

Обычно их тихую беседу что-нибудь нарушало: жалобный, душераздирающий крик пожилого узбека — во время сна на вентиляционной решетке некие злодеи распороли бритвой ватный халат, «умыли» деньги, или вспыхивали драки за «тепленькое местечко» у воздуходувки. Нарушали беседы резкие свистки работников охраны, которые «выкуривали» из щелей цеха работяг, свободных от смены. Когда «шорох» утихал, ребята снова продолжали разговор. Особенно врезались в память Бориса Генкины слова: «Война закончится, я обязательно займусь биологией, а конкретно, посвящу жизнь изучению волков, этих благородных животных. Люди, Борис, настоящие звери, а волки — чистые животные». Борис усмехался: прекрасно помнил этих «чистых», когда волчья стая, тонко и жутко подвывая, преследовала их обоз возле деревушки Замартынье.

Зато какой чудесной музыкой звучала фраза: «После войны». Она будила воображение, обостряла чувства, заставляла держать себя в кулаке. Интересно, думал Борис, какое место уготовано ему в послевоенном мире? Кем станет? Неужто наступит время без тревог и обстрелов, без вшей и голода, без холода и страха, когда можно будет бездумно, никого не опасаясь, валяться на траве, любоваться закатами, бродить по осеннему лесу, собирая грибы? Одно казалось незыблемым: после победы все вокруг преобразится. После всего, что испытал, хотелось делать добро, помогать людям хоть в самой малости. Иначе, во имя чего пришлось столько страдать?

Неизменно их разговоры заканчивались войной. Как-то Борис открыл Генке свое заветное желание уйти в Красную Армию, попасть на фронт. Генка не удержался от обидной реплики: «Плохой из тебя, братец, вояка, способен ты хоть поднять автомат?»

Генка, конечно, не со зла бил по самому больному месту, он был, к сожалению, прав. Блокадная дистрофия, цинга, две тяжелые контузии, ранение, постоянное недоедание подточили организм. Вечерами наступала общая слабость, немели пальцы на руках и ногах, появлялась старческая одышка. В такие минуты Борис уходил подальше от шумных ребячьих сборищ. Злили не столько физические страдания, сколько болела душа, постоянно терзался своей никчемностью, неприспособленностью. Порой чувствовал, как смерть осторожно вьется вокруг него, обдавая холодом. Он спешил попасть на фронт и там, как подобает мужчине, завершить счеты с жизнью. Тайно разведал, где располагается военкомат. Вечерами жадно ловил рассказы ребят о ежедневных облавах на базаре, возле вокзала, в иных людных местах. У кого не имелось с собой пропуска на комбинат, считали дезертиром, без разговоров забирали в армию. Войну Борис уже повидал, правда, был в ней лишь статистом, удобной мишенью. Однако верно в народе говорят: «Человек предполагает, а Бог располагает»…

ТАЛОН НА «ГВАРДЕЙСКИЙ» ОБЕД

Конвейер не знал передышки ни днем, ни ночью. Стальные болванки нескончаемой чередой плыли по транспортеру из прессового цеха в сборочный, где получали смертоносную начинку. Эльза Эренрайх была поставлена работать на стык двух конвейеров, где размещался пост ОТК. Девушка машинально, думая о своем, перекатывала полупудовые болванки с транспортера в специальные гнезда, там их осматривал старший контролер-военпред — сухонький старичок с впалой грудью, в простеньких очках с проволочной дужкой. Старичок часто кашлял, то и дело сморкался в платок и потирал ладонью грудь. Болванку он измерял по диаметру штангенциркулем, прижимал к себе, затем проверял размеры для головки снаряда, делая на них пометку черной тушью.

Эльза диву давалась, не понимая, откуда у старичка-военпреда берутся силы. Ведь он переворачивает за смену до тонны металла. Обычно уже к обеду Эльза едва стояла на ногах, внутри все тонко подрагивало, казалось, вот-вот от напряжения лопнут жилы. «Только бы не упасть, только бы продержаться до конца смены! — внушала себе. — Еще пяток болванок подам и… еще пять. Еще три — и гудок». Временами терялось ощущение пространства, лицо старичка раздваивалось, раскачивалось, уклонялось то влево, то вправо. Чтобы отогнать тяжкие, пугающие мысли, Эльза вспоминала то немногое приятное, что успевала увидеть в жизни — юношеские забавы, школу. В немецкой школе была замечательная «училка» по литературе. С любовным выражением читала она ребятам вслух произведения Гейне и Гете, древнего писателя Зудермана. Сама сочиняла стихи, подражая великим немецким поэтам. Вспомнив про это, Эльза тоже попробовала найти рифмы в словах: «Фейхтвангер — Вагнер», «Колхоз — форпост». Неожиданно для нее сложилась стихотворная строфа: «В нашем колхозе имени Вагнера любят ребята Лиона Фейхтвангера». Внутренне возликовала удаче и… пропустила без контроля болванку. Военпред заметил промашку, нахмурился, молча погрозил ей сухоньким кулачком. Эльза побелела от страха: «Сообщит в НКВД — беда!».

Плохо помнит, как дотянула до конца смены, как уступила место молчаливой сменщице — чернобровой украинке. Шагнула в сторону, тяжело оступилась на груду чугунных болванок. Ноги дрожали, все плыло перед глазами: «Неужели заберут? За все строго наказывали: брак считается саботажем, за саботаж — расстрел». Она представила себя стоящей у каменной стены, шеренга солдат вскинула винтовки, через секунду командир скомандует «пли» и… Эльзе почудилось: кто-то громко называет ее фамилию. Девушка приподнялась.

— Эй, немки! Есть среди вас молодая ссыльная Еренбайн? Или вы по-русски не ферштейн? Может, ошибаюсь с фамилией, легче вагон угля разгрузить, чем ваши клички выговаривать.

Сквозь дым и копоть Эльза разглядела женщину, похожую на пришелицу совсем из иного мира. Вместо привычного ватника или брезентового фартука на ней красовалось богатое зимнее пальто с пышным воротником, на голове — меховая шапочка. Женщина выглядела очень странно в прокопченном цехе. «Зачем я ей нужна? — встревоженно подумала Эльза. — Промолчать или…» Она хотела уйти прочь, но вдруг подумала о том, что возможно, женщина принесла весточку от мамы. Ведь начальник Каримов обещал узнать, хотя… вдруг старичок-военпред доложил о моем промахе? Да, но тогда вместо женщины в городском пальто за ней пришли бы энкеведисты.

— Вы не меня ищете? — Эльза осторожно приблизилась к женщине. — Я — Эренрайх.

— А зовут как? — грубо спросила городская.

— Эльза.

— Верно, Эльза Эренрайх. Тогда, на, распишись вот здесь! — Ткнула наманикюренным пальцем в лист бумаги, протянула карандаш.

— А зачем это?

— Придет время, узнаешь. Расписалась? Верни карандаш. Теперь держи! Это — талон на дополнительный обед в спецстоловой, талон на «гвардейский обед». — И грубовато пошутила: «Наедай шею, как бычий хвост.»

— Простите, а вы, случайно, не ошиблись? — Эльзу снова бросило в дрожь — ждет сурового наказания за промах в цехе, а ей дают дополнительный обед. — Я — ссыльная Эренрайх, поймите это! — Талон жег ей ладонь.

— Чего тут не понять, — «городскую» перекосило от злости, — вас стрелять надо, как бешеных собак, а вам… добпайки. — Ну, что зенками зыркаешь? Давай, хиляй в столовую, да смотри, чтобы зеки не узнали про талончик, оттяпают вместе с рукой. — Странная грубиянка в богатом одеянии многозначительно хмыкнула и растаяла в дыму.

По цехам комбината в ту пору буквально ходили легенды о «гвардейских талонах». Толковали работяги, будто бы в «спецстоловой» «гвардейцев трудового фронта» кормят «от-пуза», выдают дефицитные блюда, мясо, сметану, курятину. Поэтому Эльза не смогла сразу оценить, какое великое счастье ей привалило, и отупело разглядывала желтый картонный квадратик, не понимая, что дальше с ним делать. Не представляла, где отпускают «гвардейцам» обеды. Но самое удивительное состояло в том, что талон выдали только ей одной. В цехе говорили, что добпайки получают те, кто выполняет по две-три нормы.

— Граждане немки! — прозвучала знакомая команда старшины конвоя. — Всем собираться у ворот прессового корпуса и ждать, когда подадут платформы.

— Вот злыдни, — фыркнула перепачканная копотью толстая Маргарита, — еще платформы нет, а уже на улицу выгоняют.

Платформ еще нет, — дошло до сознания Эльзы, — можно успеть пообедать. — Она заколебалась, рассуждая про себя. Коль ей выдали талон, по логике, она должна его использовать. Родители с детства приучили девушку к пунктуальности, к четкому выполнению распоряжений старших. Она поднялась на десяток ступеней вверх по железному трапу, чтобы высмотреть, что делает конвой, не прибыли ли еще платформы. Разжала кулак.

«Гвардейский талон», — плотный, коричневый, был реальностью. И Эльза решилась пойти поискать столовую, о которой столько слышала.

Помещение, где, по слухам, питались «гвардейцы», Эльза представляла неким сказочным дворцом, похожим на их колхозный Народный Дом. И кушанья, наверное, там и впрямь отменные. Бывало, в деревне в осеннюю пору созывали праздник по случаю окончания уборки урожая. Какое чудесное и волнующее было торжество! Столы ломились от яств — волжские осетры лежали целиком на специальных противнях, дымились домашние бифштексы, призывно розовели в тарелках и блюдах телячьи языки, холодное мясо, а сколько было солений и варений — не сосчитать. Каждая хозяйка пыталась удивить соседей своим кулинарным мастерством. — Эльза облизала потрескавшиеся губы. Вспомнила вдруг еще одну деталь: когда колонна проходит мимо спецстоловой, женщины невольно замедляют шаг, чтобы вдохнуть аппетитные запахи. Девятые сутки ссыльные живут впроголодь, едва таскают ноги, питаются баландой, сваренной на мучной болтушке да мороженой картошке, черной и противно-сладкой. И вот ей представилась возможность подкормиться. «Колонна обычно собирается около часа, — мысленно прикинула девушка, — я за это время успею съесть первое и второе, хлеб захвачу с собой, угощу Анну». И вдруг с горечью вспомнила: Анну еще вчера арестовало НКВД прямо средь бела дня, в цехе. Пришли двое в гражданской одежде, показали мастеру какую-то бумагу и через пару минут увели с собой Анну Пффаф. Куда? Зачем? На эти вопросы ответа никто из женщин не получил.

И все-таки Эльза решилась. Осторожно отделилась от группы ссыльных, занятых грустной беседой, через служебную калитку выскользнула во внутренний, никем не охраняемый двор, давно приметила нужную доску в заборе; много раз видела: таким способом ходят в столовую «вольные» — отодвигают доску, висящую на верхнем гвозде, пролезают в щель и… И вот она за пределами цеха. Надо было спешить, однако ноги словно бы приросли к земле. Страшное смятение охватило девушку. Оказывается, человек может очень быстро привыкнуть к неволе — она не знала и не могла идти, как все люди, без конвоя, стала похожа на слепую, потеряла не только ориентиры, но и привычку просто ходить в одиночку. Редкие прохожие, казалось, подозрительно оглядывали ее, отпускали по ее адресу враждебные выражения, хотя самих выражений и оскорблений она не слышала. Наверное, каждый из них только и думает, как бы задержать и арестовать беглянку. К растерянности присоединился страх — слепой, всепоглощающий, от которого задрожали колени и взмокло под мышками. Эльза представила, что будет с ней, если любой вохровец потребует предъявить документы. Однако, пересилив страх, она побежала к приметному двухэтажному зданию.

Столовая для «гвардейцев» не имела ничего примечательного — обычный огромный зал, столики на четыре человека. Как и в любой рабочей столовой, здесь из кухни валил пар, официантки выскакивали из кухни, как черти из преисподней, на ходу поправляя тарелки, криво стоящие на подносах. Ни лепнин на потолке, ни мраморных колонн, ни жареного мяса и в помине не было.

Эльза осторожно огляделась и присела к столику, за которым доедал пшенную кашу худой паренек в черном ремесленном бушлате. И еще она обратила внимание на то, что паренек был седым. Завидя девушку, он поднял на нее изумительной чистоты голубые глаза, и что-то кольнуло Эльзу в грудь, наверное, жалость.

— К вам можно?

— Садись, не занято! — бросил паренек, даже стул отодвинул.

— Благодарю!

— Откуда ты взялась, такая вежливая?

Вместо ответа Эльза, как пропуск в загадочный волшебный мир, положила на краешек стола заветный картонный прямоугольник, давая понять случайному грубияну-соседу, что попала в спецстоловую не случайно, что они тут все на равных. И еще Эльза заметила такую деталь: паренек бережно подъедал хлеб, ссыпал крошки в ладонь и проглатывал. Это, конечно, было неинтеллигентно, но ей понравилось. С детства в семье Эренрайхов царило прямо-таки молитвенное отношение к хлебу, к любой пище, которую, по словам матери, Господь давал им за труды праведные. Это чувство, как неосознанное до поры суеверие, глубоко сидело в душе. И Эльзе вдруг захотелось отдать картонный талончик на обед этому изможденному седому юноше, он, конечно, из-за гордости откажется, но… можно просто положить талон и уйти. Седой, будто прочитав ее мысли, снова поднял голубые глаза, и взгляды их встретились. Оба почему-то сильно смутились. Хорошо, что в этот момент появилась официантка, сгребла со стола ее талон, презрительно наморщив остренький носик, фыркнула и удалилась на кухню.

Присутствие Эльзы явно смущало паренька. Он вяло доел кашу, допил компот. Официантка необыкновенно быстро принесла поднос с едой. Правда, телятины и осетрины на тарелках не было, зато перед Эльзой появился кус черного хлеба, алюминиевая миска с пшенной кашей, внутри которой поблескивало крохотным солнышком сливочное масло. При виде этого сокровища Эльза сглотнула слюну и принялась за еду.

— Вы не скажете, почему не дали мне первого блюда? — поинтересовалась Эльза, быстро управившись с кашей.

— Поздно пришла, супа и не хватило, а ты… вижу, первый раз в «гвардии».

— Угу.

— Неужто две нормы дала? — пытливо взглянул на девушку. — Не верится.

— Возьми за сказку. — Эльза сделала равнодушный вид, как бы говоря: «Сам знаешь, гвардейские обеды кому попало не дают». В душе сожалела, что села именно за этот столик. Глупая, минуту назад готова была отдать этому насмешнику горбушку хлеба, пшенную кашу с маслом.

— Вижу, наголодалась, — с участием проговорил седой паренек, — я по этой части крупный спец.

— Что, я, по-твоему, пшенной каши никогда не ела? — Эльза усмехнулась, подумала о том, что еще не поздно пересесть за соседний столик, но что-то ее остановило от этого шага. Ведь седой явно не желал обидеть. И разве он не прав в том, что она оголодала?

— Да если хочешь знать, у нас такой каши… Эльза ужаснулась: «Господи! Зачем я рисуюсь? Зачем лгу?».

— Сразу видно, что ты очень важная и богатая! — Седой скривил губы и добродушно улыбнулся, так обычно улыбались умудренные жизненным опытом пожилые люди. — Что ж, каждому человеку своя судьба дана.

— Судьба? — переспросила Эльза. — Может, ты даже знаешь, что это такое?

— Еще бы не знать, — совершенно серьезно ответил седой, — это — суд божий, раздели-ка слово надвое — судь ба…

— Фантазер!

— А у тебя, случайно, папа не генерал Каримов?

«Каримов? — Эльза внутренне задрожала. — Неужели тот самый начальник, который гладил ее по щекам? Да, но откуда седой знает про Каримова? Уж не намекает ли он на их случайную встречу, во время ее начальник и обратил на нее свой странный взор. Боже мой! Какая ересь!»

— А кто такой этот Каримов? — простодушно спросила Эльза и затаила дыхание, ожидая ответа. Боялась себе признаться, что при одном упоминании фамилии начальника ей станет страшно и зябко. Так в деревне пугали домовыми малых неслухов-детей.

— О, да ты, оказывается, салага! Недавно в Сибирь прикатила? — Кривая усмешка растянула губы седого. — Страна должна знать своих героев. Это — великий человек. Сам о себе он говорит скромно: «Я — третий человек в Сибири после Аллаха». А вообще-то… Седой наклонился к ее запылавшему лицу и зашептал: «На комбинате Каримов — самый настоящий царь и бог, у него будто бы жратвы, как в пещере Алладина. Нынче, когда буханка черного хлеба на базарчике стоит тысячу, он…» Седой вдруг спохватился, отпрянул от Эльзы, сказал потерянно: «Слушай, я все выдумал, не верь моей трепотне. Я тебя впервые вижу, а если сам генерал узнает, меня замуруют в болванку снаряда вместо взрывчатки и выстрелят из пушки по фашистам.»

— Не бойся меня, пожалуйста, — робко попросила Эльза, — расскажи мне еще про Каримова.

— Почему я должен тебе верить?

— Не знаю, но мне так хочется с тобой поговорить, — наивно-трогательно призналась Эльза. С ней происходило необъяснимое отодвинулось: уплыло прочь давящее чувство неясной вины, исчез страх, забылись даже соотечественницы, которые, наверное, мерзнут за цеховыми воротами в ожидании пропавшей мерзавки. Она потеряла даже ощущение вкуса пшенной каши с маслом. — Зачем мне вас обманывать? У нас в народе есть поговорка: «Перед зеркалом не плюйся».

— А это видишь? — Седой кивнул головой в сторону плаката на стене: «Не трепли языком, враг подслушивает!». Бывает, человек, не подумав, брякнет недозволенное и… — Седой сделал решеточку из четырех пальцев.

— Похожа я на шпионку?

— Шпионки все длинноносые, уродливые, а ты… ты — фасонистая, хоть и худая.

— Отец у меня очень любил читать вслух книги, — неожиданно для себя призналась Эльза, этот седой юноша уже не казался грубияном, наоборот, чем-то располагал и привлекал к себе. — Однажды отец вычитал про японских тайных шпионов, которых называли «ниндзя».

— Чего? Чего? — заинтересовался седой. — Чего нельзя?

— «Ниндзя», — заулыбалась Эльза, поражаясь детской заинтересованности юноши, — это по-ихнему — «люди-невидимки». Вот это были настоящие шпионы, носили черные капюшоны и черные маски на лице, представляешь, они могли ходить по воде, взбегали на стены, руками давили ядовитых змей.

— А не врешь?

— Так написано.

— Здорово! Обязательно расскажу своему другу, его зовут Генка. Кстати, давай познакомимся. — Седой протянул девушке руку через стол. — Я — два «б» — Борис Банатурский. Приехал из Ленинграда, а ты?

— Эльза, Эльза Эренрайх! — Девушка произнесла имя и фамилию с душевных трепетом, зная, с каким подозрением нынче относятся к людям, носящим подобные фамилии. Волновалась не зря, седой парень поднял на нее глаза.

— Ты — еврейка? У меня лучший друг — Генка Шуров тоже еврей, да и я, признаюсь, еврей наполовину, мать — русская, а отец…

— Я — немка, ссыльная.

— Немка? — Лицо Бориса залила бледность, только еще ярче заалели скулы, на какое-то время он будто потерял способность говорить, беззвучно зашевелил губами, стиснул кулаки, синие молнии заблестели в глазах. Он приподнялся над столом, затем вновь сел, мутно повел взглядом на соседей: не слыхали бы, что за приятельница появилась у блокадника? Наконец, еле шевеля языком, проговорил: «Выходит, ты из фрицевского отродья, что недавно привезли в Щекино? Вот тебе и познакомились!» — Седой встал, угрожающе навис над столом. — Я к тебе, как к человеку, а ты… фашистка поганая, зачем приехала, жила бы у фюрера своего колченогого под боком!

— Борис, что ты, опомнись! — Эльза закрыла лицо руками. — Я тебе сейчас все объясню. Ведь чувствовала: не нужно было называть своего имени, национальности, в который раз обмишулилась. Ни на минуту нельзя забывать, что идет страшная война, и сама немецкая нация вольно или невольно отождествляется с фашизмом, а здесь, в Сибири, слово «немец» будто красное полотнище для разъяренного быка, и дело не в том, что сибиряки столь агрессивны, нынче заполонили этот далекий край беженцы, эвакуированные, сорванные военным ветром с насиженных мест прибалты, узбеки, украинцы и белорусы, немцы, советские немцы в Сибири — источник всех бед измученных людей. Слезы градом покатились по лицу Эльзы. Не обращая на слезы внимания, седой парень отшатнулся от нее, как от прокаженной, схватил стакан с недопитым компотом, опасливо оглянулся и пересел за пустой столик. Эльза затуманенным взором искала дверь и не могла отыскать. Этот парень обидел ее не меньше, чем обижал капитан Кушак, сотрудники НКВД, конвоиры, случайные прохожие. Никто не желает поразмыслить над тем, что они — советские, что к фашизму не имеют отношения, жаль, что русские люди так устроены, что во всех бедах винят кого угодно, но не истинных виновников. Было очень горько и оттого, что Эльза доверилась этому седому мальчишке, которому, как и ей, пришлось несладко. Чем она виновата, что немецкие фашисты напали на страну, где она родилась и росла? Вчера соседка по нарам, вездесущая Цецилия, под страшным секретом сообщила, будто целая русская армия в прошлом году перешла на сторону фашистов во главе с генералом. Выходит, русские теперь будут воевать против соотечественников. И никто здесь не делает по этому печальному поводу трагедии… А ее, невинную девчонку, презрел юноша, имя которого Борис, и она…

Резко распахнулась дверь столовой, и у Эльзы упало сердце: в помещение ворвались два вохровца — старшина конвоя и второй, хромой с рыжими усами. Эльза вскочила, машинально выставив вперед руки, словно пытаясь защититься. Вохровцы, завидев ее, подскочили, схватили под руки.

— Я же тебе толковал, старшина, она в спецстоловке куски сшибает, а ты не верил, — радостно воскликнул хромой, вид у него был счастливый, будто самому удалось пообедать в этом заведении.

— Ну и стервоза, бисова дочка! — Старшина больно ткнул ее в бок. — Мы эту задрыгу по всим закуткам шукаем, а вона, ишь ты, як ударница, кашку трескает.

— Ничо, ничо, счас ей сами фашистки такой мандулы дадут, запомнит надолго! — подхватил хромой и с радости ущипнул Эльзу за грудь…

Это маленькое происшествие редких посетителей спецстоловой вовсе не удивило, покосились в их сторону и тотчас забыли и о вохровцах, и о девчонке. Борис, согласно правилу, отнес грязные тарелки в мойку и случайно до него дошел разговор двух пожилых женщин в засаленных фартуках, складывающих в ванну грязную посуду:

— Чегой-то девку взяли под белы руки вохровцы?

— Толкуют, будто она — ссыльная немка, талончик на обед у раззявы-работяги стырила и с бесстыжими глазищами сюды приперлась, чужую пайку жрать.

— Да, Маруся, фашисты с человеком не считаются, им бы себе поболе заграбастать…

Борис вышел на задымленную заводскую улицу, направился к доменному. И непонятная горестная усталость овладела им, была она не совсем привычной, не физической, а душевной, будто эта синеглазая немчушка наплевала ему в душу, оскорбив самое заветное. И он совсем по-мальчишески подумал о том, что если бы Эльза не была немкой, он исправно встречал бы девчонку на комбинате и разговаривал бы с ней о шпионах-«ниндзя», обо всем на свете. Даже сейчас, на улице, перед глазами, словно вырубленное из белого камня, вставало такое приятное девичье лицо — нежные щеки, строгий разлет бровей, едва приметная родинка на подбородке.

Однако на подходе к доменному цеху Борис забыл про случайную встречу. Шлагбаум перед воротами был перекрыт. «Кукушка» выталкивала на главный путь вагоны, крытые зеленым брезентом. Под брезентом, конечно, покоились боеприпасы. Молоденький часовой махнул ему рукой: «Айда к нам, на фронт!». «Скоро, скоро приеду!» — пробормотал Борис. — Чуток окрепну и…» Поднял голову: по яркому выбросу на домне догадался: пошла шестая плавка. Нужно было спешить к литейной канаве, на подмену Генки Шурова. Борис прибавил шаг и чуть слышно запел: «Прицелом точным врага в упор, дальневосточная, даешь отпор…»

ДУША И ТЕЛО

Эльза с особым нетерпением ждала этой ночи, потому что была переполнена обидой и горечью, и единственное желание девушки сохранить себя, не рухнуть оземь, было связано с чудом, о котором не знали, да и не могли знать соседки по нарам. Однако, как назло, долго о чем-то шептались женщины с краю нар, а толстая Маргарита, тяжко вздыхая, ворочалась с боку на бок, бормотала себе под нос.

Наконец, дежурная по бараку, прикрутив фитиль керосиновой лампы, задремала, положив голову на ладони. Барак затих. Эльзу страшило, радовало и дивило предстоящее, но сознание постепенно, как под наркозом, уходило.

То, что происходило с Эльзой, было загадочным, глубоко личным. О ее ночных полетах не знали ни отец, ни мать, ни подруги. На селе, в окрестных колонистских хуторах издавна поговаривали, будто Эренрайхи якшаются с нечистой силой. Бабушка была знахаркой, лечила от сглаза, заговаривала грыжу, отварами из трав лечила женские болезни. Отец любил собирать сучья причудливой формы, мастерил из них чертенят, забавных и совсем не страшных, с хвостиками и рожками. Мать в одиночку уходила к топкому болоту, которое и парни-то за версту обходили. Распустив длинные русалочьи волосы, она собирала лилии, никого не боясь, в голос распевала псалмы Давида. Соседи порой ожесточались на них, приписывали вину за неурожай, за падеж скота, за семейные невзгоды.

Странные полеты Эльза начала совершать еще в детстве, не понимая, что с ней происходит. Однажды, побывав в доисторическом дремучем лесу, она рассказала об этом матери. Та рассмеялась: «Летаешь, значит растешь». Дома, в Поволжье, такие явления случались изредка, а в Сибири, видимо, чувства девушки обострились, и полеты сделались постоянными, более длительными. Итак, почти каждую ночь Эльза путешествовала во времени и пространстве, посещала прошлое и будущее, будто была обладательницей машины времени. Обычно это было как бы продолжением сна, однако это был не сон. Эльза совершенно отчетливо чувствовала, как среди ночи ее обволакивало тепло, нечто осторожно выскальзывало из ее телесной оболочки, устремлялось на волю. Она не могла объяснить толком даже самой себе, что происходит. Не видела себя со стороны и не представляла, каково обличье души или духа, в который воплощался ее разум. Чистая или нечистая сила влекла ее — неизвестно. За последнее время сон и полеты стали резко отличаться друг от друга. Поначалу девушка попадала в длинный, не очень широкий, полукруглый канал, в конце которого обязательно сиял неяркий, словно бы ориентировочный свет, и она бесшумно и спокойно плыла к этому своеобразному маяку и вскоре оказывалась в безбрежном небесном или подземном океане, где никогда не было звезд. Она испытывала странное чувство: все прекрасно понимала, все видела, однако не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, будто бы их вообще не имелось. Зато были в наличии удивительная легкость, пьянящая радость и божественное ощущение свободы и полнейшей раскованности, эти непременные ощущения являлись спутниками ночных путешествий. Да, самое главное состояло, наверное, в том, что исчезало прошлое, его как бы вообще не было, ни унизительного и страшного выселения, ни долгой дороги под конвоем. Эльза упивалась свободой и счастьем, как это делают утомленные путники в жаркий июльский полдень, смакуя каждый глоток серебряной колодезной воды, благодаря за сию благодать Провидение. И еще Эльза приметила: чем страшнее и больнее была дневная обида, тем легче были ночные плавания — могучие бесшумные водопады извергали сверкающие каскады на острые скалы, и пена оседала на зеленых травах, ласковое море появлялось не внизу, как обычно, а растекалась повсюду, и она плыла, переворачивалась через голову…

Сегодня для Эльзы выдался, пожалуй, один из самых тяжких дней в жизни. Виной всему стал этот злосчастный талон «на гвардейский обед», неизвестно, по какому сатанинскому решению переданный именно ей. Пока она вполне мирно беседовала с седым пареньком из доменного цеха, ела аппетитную кашу со сливочным маслом, ее соплеменницы, несчастные подруги, оказывается, замерзали на тридцатиградусном морозе, проклиная «сволочную девку». Как позже рассказала Маргарита, вохровцы, недосчитавшись номера «258», затворили ворота, закутались в тулупы, напустили на себя безразличный вид, как бы говоря, сами ищите свою девчонку, а мы пока покемарим, солдат, как известно, спит, а служба идет. Однако уже через полчаса заволновались. Капитан Кушак самолично организовал поиски. Когда же старшина с напарником приволок ее, женщины накинулись, ако звери, посыпались оскорбления, пинки и зуботычины, никогда прежде не замечала за землячками такой безоглядной жестокости, били по лицу, колотили дружно по спине. Вохровцы же стояли в сторонке и ехидно посмеивались. Да и перед самым отбоем недобрыми словами принялись вспоминать ее «треклятого» отца, сошедшую с ума Гретхен. Стиснув зубы, она терпела оскорбления, мысленно твердя про себя: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его».

В бараке ей все казалось мрачным и постылым. Соседки продолжали дуться, отворачивались от нее. Одна только толстая Маргарита осторожно протянула ей кружку кипятка, но пить Эльза не могла: распухли разбитые в кровь губы. С трудом взобралась на крутые нары, легла на свое тряпье, закрыла глаза и стала мысленно торопить время, скорей бы вырваться на волю, забыть о дневном кошмаре, напиться свободы, как живой воды, и тогда, не сомневалась, наутро станет намного легче.

Однако вскоре Эльзу позвали в кабинет начальника режимной зоны. Капитан Кушак был не один. Справа от двери сидел человек в белом халате. Капитан предложил девушке раздеться до пояса, и врач, так определила Эльза, принялся смазывать шрамы и ссадины какой-то вонючей мазью, прикладывал примочки. Затем присел к столу и написал медицинское заключение, попросил капитана расписаться, затем привели двух ссыльных, и они тоже поставили свои подписи. Для какой цели сие было сделано, Эльза так и не поняла. Вернулась на свое место, легла на спину…

К СОЗВЕЗДИЮ ГОНЧИХ ПСОВ

Последним земным звуком, который Эльза уловила уплывающим сознанием, был отрывистый и короткий лай сторожевых псов возле бараков заключенных. Наконец, и псы угомонились. И пришел ее час. Неслышно, как во время спектакля, стали раздвигаться стены промерзлого барака, левая его часть вместе с тумбочкой, керосиновой лампой и столиком дежурной вроде бы оставалась на месте, а правая половина бесследно растаяла. Эльза, затаив дыхание, стала высвобождаться из телесной оболочки, сама не предпринимала никаких усилий, лишь смиренно и облегченно подчинялась некоей высшей силе. На краткое мгновенье ощутила крохотную заминку, будто зацепилась за что-то булавка, наверное, помешала ночная рубашка. Но вот, наконец, и знакомый полукруглый канал и свет в дальнем его конце. Рук совсем не ощущала, лишь мысленно делала движения пловца брассом, будто разрезала руками бархатистую гладь Волги. О, превеликое счастье! Безбрежный океан раскинулся перед девушкой, и впервые Эльза разглядела звезды. Они замерли, как на огромной панораме звездного мира. Ничто не двигалось кроме нее. Эльза то поднималась к Большой Медведице, то плыла к созвездию Гончих Псов, то вдруг опускалась к синим зубчатым горам, совершенно отчетливо видела на склонах оранжевую серу. Потом она очутилась на красной земле и впервые встретила живое существо. Это был иссохший старик с блестящим посохом в руке. Спокойно, как сама вечность, он смотрел вдаль и совсем не удивился ее появлению.

— Дедушка, где я нахожусь? — спросила Эльза, не произнеся ни звука.

— Это земля Надежды, — так же молча ответствовал старик, — меня зовут Гуан, я, подобно облаку, путешествую во Вселенной. — Старик приподнял посох, и от соприкосновения с камнями тот зазвенел и сразу потемнела даль, пошел дождь, но Эльза чувствовала, что дождевые струи уходят куда-то мимо нее.

— А посох, он — волшебный?

— Как-то разгребая угли в очаге, я обнаружил этот посох. Он не ломается, не горит в огне, зато может вызывать дождь и ветер, может исцелить душу. Но что с того толку? Тысячи лет я любуюсь посохом, а внизу, в долине, ростки злаков никак не могут пробить засохшую почву. Очень неправедно устроен мир: где не нужен дождь, там много воды, а где его ждут — злая засуха.» — «Почему бы вам, дедушка, не спуститься к людям, — неожиданно предложила Эльза, — с помощью вашего посоха можно было бы помочь тем несчастным». Отшельник очень удивился, он, оказывается, даже не подумал о такой «мелочи», размышляя о судьбах звездных миров, считал, что под луной нет ничего существенного.

— Что такое вечность? — спросил сам себя старик с посохом и тут же ответил. — Это одно мгновенье. Как-то я засмотрелся в горах на духов, играющих в кости, и не заметил, что за это время истлела ручка моего топора…

И снова неземная волна взметнула Эльзу… На сей раз небо показалось ей живым, оно походило на муравьиный рой — какие-то черные и серые существа двигались в различных направлениях, не сталкиваясь друг с другом, будто неслышными сигналами предупреждали о своем движении. Небесные тела самых различных форм и конфигураций, в большинстве своем сине-голубые и светло-розовые, прочерчивали пространство. Эльза буквально купалась в бархатистом воздухе, пыталась рассмотреть небесные тела, но когда подлетела к темно-серой громаде, показавшейся ей полой, тусклый луч остановил ее и стремительно понес прочь…

Однако время подсознательно жило где-то внутри, и под утро Эльзу вновь притянуло к заснеженным просторам Сибири, к станции Щекино. Она медленно проплыла над сонными еще станционными зданиями, над комбинатскими проходными, сверху похожими на игрушечные кубики.

Далее все последовало в обратном порядке: Эльза как бы зависла над своим бараком, медленно стала опускаться. Место ее на вторых нарах было еще теплым, будто бы она вообще никуда не отлучалась. Эльза словно в разношенную шубу нырнула в собственное тело, чуть-чуть вновь зацепилась за некую принадлежность чужой рубашки, расслабилась с чувством великой приязни — так плотно воссоединялись душа и тело. И тут раздался резкий милицейский свисток — сигнал общего подъема. На пороге вырос капитан Кушак в неизменных ватных наушниках, на ходу поправляя ремень с кобурой, закричал привычное:

— Гутен морген, гутен так! Хлоп по морде, вот и так! Подъем, фрицевское отродье!

И ВСТРЕТИЛИСЬ ДВА ИЗГНАНИКА

В доменном цехе даже зимой жара, как в экваториальной Африке, хотя давным-давно горновые вышибли все стекла, чтобы хоть сквозняки дали приток свежему воздуху. Но все напрасно. Дым, копоть, окалина с головы до ног покрывали горновых, желобщиков, газовщиков и водопроводчиков, и не спасал людей даже холод за стенами цеха.

Борис Банатурский мало-помалу втягивался в тяжкую доменную работу, привыкал к нечеловеческим нагрузкам, не успевал за работой улавливать дни, забыл, какой на дворе месяц и даже год. Круглые сутки стояли в глазах чумазые лики, всполохи выпускаемого из леток чугуна. Днем — плавки, вечерами — поиски тепленького местечка под вентилятором. Казалось, ничего уже не в состоянии удивить, всполошить, воскресить память. Однако 31 декабря 1942 года запомнился ему во всех деталях. После обеда на литейный двор цеха въехала черная «эмка», из нее тяжело выбраться и зашагал, опираясь на трость, сам начальник комбината. Его тотчас окружила невесть откуда взявшаяся свита. Был начальник в генеральской шинели, папахе, тяжко, с присвистом дышал. Генералу было жарко и, видимо, душно, возле горна распахнул шинель и ослепил стоящих на смене блеском орденов.

Бригаду Вальки Курочкина собрали прямо в литейном пролете, оставив у печей подменных. Прежде чем начальник комбината успел раскрыть рот, знакомый уже Борису генерал Каримов быстро и ловко раздал ребятам талоны на «гвардейский обед». Начальник комбината, сняв перчатку, прошел вдоль неровного строя чумазых ребят, каждому пожал руку, каждого поздравил с наступающим 1943 годом — годом великих побед и свершений. Затем приостановился, чтобы перевести дух. Каримов был тут как тут, протянул генералу чистый платок, чтобы тот вытер зачерневшую ладонь.

— Сынки мои! — простуженным басом проговорил генерал, и от этого теплого обращения слеза пробилась у Бориса. — Хочу объявить вам свой приказ: «Фронту нужен металл, много металла. Поэтому с завтрашнего дня доменному увеличен план еще на семь процентов. Чем смогу отплатить вам, сынки мои, за сию сверхчеловечную работу? Сам не знаю. Пусть вознаградит вас сознание того, что вы приближаете победу. А я… — глянул в сторону Каримова, — сто литров молока выделяю, да талоны на доппаек, все, что могу, все, что могу… Далее, как обычно, генерал призвал собрать в кулак все силы, волю, умение, утроить трудовое напряжение, проявить классовую сознательность. В этом месте кто-то из подручных качнулся и тихо сполз на землю, потерял сознание. Его оттащили за печь, в тепло и затишье. Генерал, заметив потерю, нахмурился, однако, промолчал. Прошел осматривать агрегаты, но дальше литейного двора не пошел, дабы не смотреть на изрядно прохудившиеся печи.

Обычно, отработав смену, ребята бригады под любым предлогом старались не уходить из цеха. Зима была в разгаре, до барака надо было топать более четырех километров. В цехе же было хоть и шумно, и грязно, зато всегда тепло. Каждый облюбовывал себе «мировое» местечко либо возле вентиляционной решетки, либо возле воздуходувок, либо устраивался поудобнее возле сливных желобов, не обращая внимания на соседство кипящего металла.

Все было бы сносно, однако имелись у завсегдатаев ночлегов в цехе злейшие враги — вооруженные вохровцы. О, это были, как на подбор, жестокие людишки. Большинство из них укрылись на комбинате от призыва в Красную Армию, от фронта, имелись тут и здоровенные лбы, которые ворочали большими деньгами. Никто толком не знал, чего они охраняют, кроме проходных. Колонны заключенных, ссыльных сопровождали конвоиры внутренних войск. Зато всем было известно, что от этих вооруженных нелюдей пощады ждать не приходилось ни старикам-доходягам, ни бабам. За малейшую оплошку они разделывались с виновными по-своему — брали за укрытие от наказания хлебные карточки, талоны на «гвардейские обеды», а то и срывали безо всякой жалости худую одежонку с плеч. А провинности, конечно, у ребят имелись. Они, как было сказано выше, старались не уходить из цеха после смены. Вохровцы, эти шакалы в овечьих шкурах, рыскали по закоулкам цехов, вылавливали и вынюхивали «пoдпольщи-ков», и ежели у кого не было «откупа», силой выталкивали взашей на мороз, за ворота. С вечера до рассвета продолжались эти печальные игры в казаков-разбойников, в которых перевес, естественно, был на стороне вооруженной охраны. Совсем плохо стало ребятам из бригады Вальки Курочкина, когда им согласно приказу директора выдали «американские баретки в двадцать четыре клетки» — парусиновую обувку на толстой деревянной подошве. Попробуй-ка, сбеги от ВОХРа, когда треклятые «копыта» точно указывали охранникам направление беглеца.

Тяжко давался металл военной поры. Пожалуй, без особого преувеличения с трудом горновых мог сравняться труд каторжного на галерах. Ребятам приходилось «держать огонь» в печах без смены по десять-двенадцать часов, корчась и задыхаясь от удушья, от наплывов ядовитого газа, бурого, густющего дыма, клубы которого уходили не в вентиляционные камеры, как положено, а вздымались под купол разбитой крыши, «под юбку», как шутили доменщики. Мириады «белых мух» — огненных искр, во время плавки больно жалили руки, ноги и лицо, насквозь прожигали одежонку, слепили глаза. Борис поначалу удивлялся, видя цепочки слепцов, потерянно шастающих по закоулкам необъятной комбинатской территории. Оказывается, им выжгло глаза выбросами металла. И никто из высшего начальства не обращал на такие «мелочи» внимания. «Людишек», так называли рабочих заключенные, имелось предостаточно, зато металла для изготовления снарядов и авиабомб не хватало катастрофически. И неудивительно, что начальники цехов думали лишь о том, как полностью обеспечить госзаказ, о страшной цене не думали, в любом случае прикрывались спасительной фразой: «Все для фронта! Все для победы!»

Однажды Валька Курочкин показал ребятам довоенную брошюру, в которой говорилось, что доменщикам положено выдавать в месяц брезентовую куртку, войлочную шляпу и черные защитные очки. Ребята пошутили, оглядев себя:

— Нам только черных очков и недостает, настоящими неграми будем.

Все обмундирование доменщиков составляли ватники, прожженные до такой степени, что, казалось, дыр в них больше, чем материи. Но все равно комбинат работал, жизнь продолжалась. Выпустив из гудящего чрева печи очередную плавку, доменщики уступали места следующей смене, сами, найдя затишок, опускались на металлический пол, густо усыпанный окалиной, закрывались с головами теми же ватниками и забывались до первой тревоги, связанной с появлением в цехе вохровцев. Обычно спали крепким сном, не слыша даже грозного рева кипящего чугуна, гулких ударов паровых молотов в соседнем прессовом цехе.

Борис вскоре привык к мысли, что война вообще никогда не кончится, что горькой судьбой ему уготовано весь век работать до изнеможения, спать на голом полу, жить впроголодь, слепнуть, и, в конце концов, по-собачьи подохнуть под заводским забором.

В Ленинграде, в кольце блокады, и то людей жалели, а тут…

В тот памятный для Бориса день в цеховую столовую сразу после обеда, а не под покровом ночи, как обычно, привезли на грузовике мороженый картофель. «Пища богов» была плотно прикрыта зеленым брезентом, которым маскируют ящики со снарядами. На горке картофеля гордо восседали два вохровца с винтовками образца первой мировой войны. Едва грузовик притормозил у «черного» служебного входа столовой, как его мгновенно окружили «богодулы», ослабевшие от непосильного труда и болезней «доходяги»-инвалиды, которых полушутя называли «Доход Петровичами». Они круглый год бродили по огромной комбинатской территории, попадали в «отловы», но вскоре снова оказывались на прежних местах, сшибали, где можно, куски, очищали свалки возле столовых.

Неизвестно, какими путями узнали «доходяги» о заветном грузовике. Вохровцы слезли с автомобиля, взяв «винторезы» наизготовку, дабы не допустить посягательства на государственное добро. Разгрузка началась. Мольбы, напускные слезы голодных «доходяг», просьбы кинуть пару штук картофеля «назубок» их не тронули. Зато сердобольные бабы-грузчицы стали ненароком промахиваться, бросая деревянными совками картошку мимо ящиков. «Мерзляки» звонко стекались о землю, будто рядом ударяли осколки мины. «Богодулы» бросались за добычей, не обращая внимания на удары прикладами, хватали мерзлые кругляши, засовывали их в карманы, набивали пазухи.

Борис, волею случая, тоже оказался тут и вместе с увечными и больными увлекся охотой за картофелем. Он не сразу приметил Эльзу, хотя девушка в упор смотрела на него. Вдруг кто-то словно толкнул парня, он вскинул голову и… увидел девушку с удивительно голубыми глазами, тонкими изогнутыми бровями. Борис не заметил стеганого рваного ватника, что мешком висел на плечах феи, ни грубых ботинок, ему казалось, будто у девушки все ладно и прекрасно, все ей к лицу. Но… не эта ли немка, была в столовой? Догадка обескуражила Бориса, рванулся было прочь, но что-то остановило парня. В прошлый раз, в столовой, когда они поцапались, он просто не успел разглядеть девчонку, а теперь оробел настолько, что забыл даже про картошку.

— Я мимо проходил, — неуверенно начал Борис, — вдруг вижу… Кажется, Эльза Эренрайх. — Сразу вспомнил трудную фамилию. — Ты?

— Я, самое настоящее фрицевское отродье, — горько улыбнулась Эльза, глаза девушки стали печальными, она невольно съежилась, представив себя деревенской юродивой, которую терпят ради уродства. Вот сейчас седой вновь оскорбит и плюнет вслед. — Я надеялась увидеть тебя и, кажется, мне это удалось.

— Придумщица! Никого ты не хотела видеть, просто мы столкнулись. И про отродье, если можешь, не вспоминай, ладно? — Борис ужасался тому, что произносили его уста: как можно мило беседовать с представительницей нации, которую ненавидишь?

— Посуди сам, разве я виновата, что нас взяли и выселили?

— Ты права, только я… — Борис прикусил язычок. Мослатый подозрительный дядька, кривой на правый глаз, грыз крепкими зубами мерзлую картошку прямо с кожурой, вроде бы осторожно прислушивался к их тихому разговору. Не дай бог, донесет, что якшался с немкой, «схватишь червонец» без права переписки. Борис, как и все ребята бригады, наизусть знал все пункты и подпункты страшной «пятьдесят восьмой статьи».

— Отойдем в сторонку, — Эльза будто прочитала его мысли, — здесь людно. И потом…там голодные люди, мне так жаль их. — Эльза, не дожидаясь согласия Бориса, пошла к пролету между доменным и прессовым цехами. И, странное дело, Борис Банатурский — человек, во сне и наяву живущий мечтой о мести немцам, как привязанный, двинулся за девушкой.

— Разгуливаешь по территории в рабочее время? — с трудом изыскал повод для продолжения разговора. В душе все еще садняще сидел страх. Только теперь стало доходить до него, какой опасности подвергает себя, разговаривая с немецкой ссыльной. А тут еще мослатый приблизился к ним.

— А ты тоже не на плавке?

— Я? — Борис, не раздумывая, вытащил из кармана заветный талончик на «гвардейский обед» и устыдился наивного бахвальства, словно ощутил совсем рядом собственную тень, которая скривилась от боли. Боже! Как здорово, что девчонка не ведает, каким «героическим» трудом завоевал он эту драгоценную для любого «оборонца» награду. Разве расскажешь ей, что живет на милостыню земляков, которые усиленно подкармливают его, отдавая по очереди свои драгоценные талоны. — Тебя устраивают мои оправдания? Хотя… зачем весь этот разговор?

— А почему бы нам не поговорить? — осмелела Эльза. Лицо ее просветлело и стало еще краше и привлекательней, полные губы сложились в осторожную доброжелательную улыбку. И она показала Борису точно такой же, правда, с иной литерой, талон, чем окончательно сразила и устыдила седого.

— От души рад, — Борис в душе невольно позавидовал Эльзе: подумать только: в чем душа держится, кожа да кости, а как работает, не чета мне, но… Не рано ли восторгаюсь? Припомнился короткий разговор в столовой двух посудомоек, мол, немка-то стибрила талон у какого-то работяги. «Глупости! Чушь! — попытался отогнать сомнения. — Один раз еще можно украсть талон, но…»

— Я чем-то тебя обидела? — сомнения Бориса не укрылись от глаз Эльзы.

— Ответь, пожалуйста, только честно, — не удержался Борис, — неужто ты по две нормы в смену даешь? — многозначительно глянул на талон, который девушка все еще держала в руке.

— Да не оскудеет рука дающего, — простодушно улыбнулась Эльза, — сама не понимаю, за какие заслуги мне выдают талоны, может, ты объяснишь? — Глаза Эльзы наполнились тревогой, одно упоминание о незаслуженной награде вызывало странную дрожь в теле, острые рыжеватые реснички девушки затрепетали. Она вдруг ужаснулась бездне, которая внезапно открылась перед мысленным взором — тюремные решетки на окнах, суровый суд за обман государства. — Нас, ссыльных, больше, чем пятьсот человек, а талон на «гвардейский обед» каждый день дают только мне, я отказывалась, но… если бы ты знал, как мне стыдно перед женщинами.

— Мистика! — Борис не нашел иных слов, ибо рассказ девушки мало походил на правду. Почувствовал легкий озноб в теле: разве можно было так рисковать? За немкой, конечно, глаз да глаз, а он… тоже мне, нашелся третейский судья. «Уйти, немедля надо уйти!» — наказывал себе, но мозг словно пришел в противоречие с ногами, ноги не шли, не подчинялись.

— Я, признаюсь тебе, неумеха, — зашептала Эльза, — плохо работаю, старший контролер постоянно шпыняет в бок, грозится, но… каждый день на участок приходит важная тетя из конторы, вручает талон, ехидненько так посмеиваясь, заставляет расписаться и удаляется. Я каждый раз, как дура, бегу за ней, сую талон, спрашиваю: «За что сие?» Бесполезно.

— Вот сатана! — Бориса растрогало признание девушки, ее доверие, могла ведь и приврать, как проверить? Оба не заметили, как подошли к запорошенной снегом скамейке, Борис смахнул ладонью снег и, не сговариваясь, оба присели на холодную железную скамью, впервые взглянули в лицо друг друга и засмущались, но через мгновение глаза их вновь встретились. Сближение произошло так естественно и просто, что Борис окончательно забыл и про мослатого мужика, который шастал где-то поблизости, и про недавние страхи.

— А что это у тебя на лице? Обидел кто?

— Где? Ах, это? Споткнулась, наверное! — Эльза потрогала синяк под глазом, и он сразу засаднил. — Я, Борис, очень несчастна, — призналась девушка.

— Я тоже, — смутился Борис. От Эльзы исходил какой-то странный обволакивающий свет. Она, будто гипнозом, вытягивала из него слова и признания, от которых самому становилось страшно и неуютно.

— Сиротой стала, — опять тихо сказала Эльза. — Без родины, без отца.

— И я тоже, — вытолкнул из себя Борис.

— Ссадины зарастут, — совсем по-взрослому произнесла Эльза, — а вот душа… Мне очень плохо, Борис, — Эльза хлюпнула носом, — и про боль рассказать некому.

— Что ж, выкладывай, покуда я добрый. — «Боже, что со мной происходит? Зачем я играю чужую роль?» Борис растерянно оглянулся, почувствовав спиной чей-то настороженный взгляд. Мослатый мужик, привалясь к косяку двери котельной, не скрываясь, наблюдал за ними.

— За конвейером не успеваю, уже шесть болванок пропустила без осмотра, а талон… будто граната в руках, в ней большая опасность. — Эльза утерла мокрые глаза кулачком и выжидательно уставилась на Бориса. Так смотрит обиженный и недоумевающий ребенок на взрослого дядю, ожидая совета.

— Что тебе? Бери, пока дают! — Борис не знал, как успокоить девушку, начал нести околесицу. — Допустим, в управлении сидит человек, который втайне симпатизирует вам, немцам, вот он… Спохватился: какую чушь городит! Заметил, что руки Эльзы посинели от холода, и его вдруг посетила странная мысль: взять бы ее ладошки в свои, согреть бы своим теплом. Удивился, что додумался до такого. С девчонками он еще никогда не имел дела, а тут вдруг пожалел. Кого? Немку, чьи сородичи не пожалели его мать, сестру, родичей. Чтобы остудить вновь вспыхнувшую ненависть, досадливо спросил:

— Сколько тебе лет стукнуло?

— Много. Шестнадцать с половиной. Пора бы разбираться в жизни. Моя бабушка, ее звали Луизой, уже в десять лет научила тринадцати основам жизни, я их хорошо запомнила, но как это применить здесь, не знаю. Прости, что про всякую ерунду рассказываю.

— Тринадцать основ жизни? Что это такое? — заинтересовался Борис, оказывается, эта немецкая девчонка не так и наивна, как он полагал.

— Это из божественных книг, — голова у Эльзы была ясной, тело легким, да и мороз словно отпустил, захотелось довериться этому парню, вывернуть всю душу наизнанку, — если хочешь, я вспомню, жаль, руки замерзли.

— Расскажи, прошу! — Борис осторожно взял пальцы девушки и стал согревать их своим дыханием. Она не отняла руки. А он все еще дивился на самого себя: ведь они едва знакомы, вовсе разные люди, можно сказать, кровные враги, однако почему-то Борису казалось, будто знают друг друга давным-давно.

— В мире есть основа основ, без них трудно понять ход событий. Ой, смотри, картошка из-за пазухи выкатилась. Подбери, не смущайся. А про основы… «Кто знает тринадцать? Я, /сказал Израиль/, знаю тринадцать: тринадцать божественных свойств, двенадцать колен, одиннадцать звезд, десять заповедей, девять месяцев до рождения ребенка, восемь дней до обрезания, семь дней недели, шесть книг Мишны, пять книг Закона, четыре праматери, три патриарха, две скрижали заповедей, но един Бог на небе и на земле».

— Един Бог! — как эхо повторил Борис. — Про Бога я знаю маленько. Про девять месяцев до рождения ребенка тоже слыхал, а про остальное… — У него возникло новое ощущение легкого недоумения и даже расстройства. Все происходящее было противоестественным. Оба изгоя ушли со смены, философствуют, а ведь им уготовано, как карасям, место на раскаленной сковородке. Не так ли и мы, людишки-греховодники, отлично представляем, что нас ожидает за гранью земного бытия, однако переломить себя не в силах, идем супротив закона, надеясь на всесильный русский «авось».

— А ты в Бога веришь? — неожиданно спросила Эльза и затаилась, будто втянула голову в ворот фуфайки. Для нее это было очень важно: верующие зла не плодят.

Борис задумался. Что на это ответить девушке? Соврать легче легкого, но зачем? Всю сознательную жизнь — в школе, дома, в ремесленном училище им, пацанам, не уставали вдалбливать сомнительную истину: «Бога нет! Человек произошел от обезьяны, религия — это гнусная выдумка зажравшихся, осатанелых попов, сосущих кровь трудового народа». До сих пор в уме хлесткий лозунг: «Религия — опиум для народа!» Ему, мальчишке, ничего не оставалось, как безоговорочно верить партии и правительству, умным людям, хотя Борискина бабушка слыла богомольным человеком, истово молилась, ходила по воскресеньям в церковь. Он помнит, что бабушка была еще и чем-то вроде колдуньи. Во дворе старухи толковали, будто у нее по ночам кто-то перелистывает страницы Библии. Даже делали проверку. Оставляли на ночь открытую Библию, помечали страницу. Даже он как-то слышал, как шелестели страницы и закладка оказывалась совсем в ином месте. Однажды и у него вера в безоговорочный атеизм сильно поколебалась. Дело было в блокированном Ленинграде. Фашистские «Юнкерсы» шли на город волнами, от бомбовых ударов содрогалась земля, тяжелело небо, здания рушились, будто были построены из песка. Во время бомбежки Борис случайно очутился в укрытии во дворе ремесленного училища рядом с замполитом — ярым говоруном, по его же собственным признаниям, убежденным безбожником. Замполит вжался в землю и не замечал его. Осколки звонко били по камням, земля ходила ходуном, воздушной волной его время от времени приподнимало и вновь втискивало в землю. И тут-то Борис увидел подлинное лицо замполита. Главный атеист шепотом творил молитву. Сидя лицом к земляному окопу, он твердил: «Господи! Спаси и помилуй! Ради всего святого пронеси смерть мимо! Не дай сгинуть во цвете лет!». Помнится, это открытие потрясло Бориса не меньше, чем яростная бомбежка. Оказывается, замполит все время нагло, беспардонно врал. Лгал, не страшась божьей кары, хотел обмануть ребят и весь мир, молясь сразу двум богам — отцу небесному и правителю земному. Что касается веры, то своим мальчишеским умом он давно чувствовал: «Должно же быть Нечто, сотворившее весь этот прекрасный и ужасный мир. А кто на такое способен, кроме Бога? Нудные и заученные рассказы преподавателей и лекторов о миллионнолетней эволюции природы, о далеких предках человека — обезьянах, мало кого убеждали.

Пауза в разговоре с Эльзой становилась все напряженней и тягостней. Он, словно кот, держал в ладонях ее тонкие пальцы, упрятав коготки. Девушка с замиранием ждала ответа, смотрела на парня широко распахнутыми глазами, будто от его откровения зависела вся ее последующая жизнь. А Борис, чтобы не показать представителю враждебной нации свою политическую отсталость, попытался уйти от прямого ответа:

— Вконец я во всем разуверился. Бог-то, конечно, есть, только почему он допускает войны. — Пытаясь быстрей закончить разговор, вынуждающий говорить полуправду, Борис «переменил пластинку». — Ты сказала, что сирота, а что стало с отцом, с матерью?

— Ничего я о них не знаю, — уклонилась от прямого ответа Эльза, и он по-своему понял ее уклончивость: верно, отец воюет против наших, за фашистов. — Одному поверь: хорошие, добрые были люди Эренрайхи.

Жар бросился в лицо Бориса, ему захотелось отвернуться, уйти, куда глаза глядят. Словно прозрение накатило, будто глянул в волшебное зеркало, увидел себя рядом с немкой: «С какой стати я миндальничаю с фрицевым отродьем? Сказать ей пару крепких слов, чтоб земля под ногами загорелась. Его мать, в сорок лет, осталась в промерзлой квартире мертвой, непогребенной, дядя Семен — трубач фабричного духового оркестра, мастер по наладке швейных машин, остался сидеть в качалке парализованным, видя перед собой на кровати мертвую жену и годовалую дочь. Мои земляки — ленинградцы — изможденные, полуживые, из последних сил обороняют город от озверелых фашистов, а он, трижды умиравший и трижды воскресший, оказался жалким отступником, предателем, мило беседует с немкой да еще интересуется ее негодяем-отцом. Как он мог забыть о времени, о войне. Не мы, а они фашисты, ворвались в нашу страну с оружием, с газовыми камерами, с концлагерями, пришли убивать нас, завоевывать для своих белокурых бестий жизненное пространство. Это ее сородичи сделали из него, семнадцатилетнего здорового парня, инвалида.

Эльза нутром чувствовала, какие бури бушуют в душе Бориса, смиренно ждала его всепроясняющих слов. Он же по-своему истолковал ее дружелюбность, абсолютно не ведая, какими свирепыми когтями сомнение впилось в его израненную душу.

— Пожалуйста, не думай ничего плохого, клянусь тебе, — искренне прошептала Эльза, — все наши беды, твои и мои, из-за Гитлера. Отца забрало в самом начале войны энкеведе, потом приехали нас выселять, будто бы мы помогали фашистам, сброшенным в Поволжье на парашютах, а ничего не знали о парашютистах, честное комсомольское. Отец был тихим, задумчивым, и вдруг… враг народа, немецкий шпион.

— А шпионы вообще тихони на вид! — не удержался от ехидной реплики. — В больших начальниках, наверное, ходил твой папочка?

Помнил по довоенному Ленинграду: забирали в НКВД, в основном, крупных начальников, носящих нерусские фамилии. Бывало, они, огольцы, за которыми не было достаточного отцовского догляда, тайно собирались по ночам на чердак своего пятиэтажного дома на Невском проспекте, в знаменитом на весь город доме, где располагался фирменный магазин «Фрукты». С чердака огольцы смотрели захватывающее и к тому же бесплатное кино, которое демонстрировало НКВД буквально каждую ночь. Начиная с часу, во двор въезжал черный «воронок» — крытая карета, за ней прикатывала черная «эмка». Из машин выходили люди в гражданской одежде, и вскоре из квартир выволакивали «врагов народа». Он, как и все мальчишки, искренне верил, что именно в их доме № 59 находится штаб диверсантов и террористов, скорее с радостью, чем с сожаленьем провожали «врагов» глазами. Но однажды, темной летней ночью, чекисты буквально выволокли из четырнадцатой квартиры профессора Либова — старикашку лет восьмидесяти, который без посторонней помощи давно не покидал своей квартиры, он даже не имел телефона, и Борису стало не совсем ясно, как же мог профессор вредить любимой стране? Борис про себя чертыхнулся: «Ошибочка вышла. За Либова могу головой поручиться». Бедняга профессор сам идти не мог, «ежовые рукавицы» буквально тащили Либова волоком, ноги старика волочились, бились носками по каменным ступеням. И тогда он впервые засомневался в правоте НКВД, хотя и знал, что сомневаться советским людям не пристало. За всех думал и за всех сомневался великий вождь народов мира. И сейчас, в который раз, Борис попытался ожесточить себя: «Как я могу выбирать, сравнивать несравнимое».

— Отец любил конюшни строить, — Борис пропустил начало ее рассказа, — завистники оговорили его. Эльза попыталась заглянуть в глаза Бориса. — Будто батя в колхозе трудился, а его в шпионы зачислили, какие сведения можно передавать из конюшни?

— Не веришь и не очень хотелось! — Эльза решительно встала, постучала озябшими ногами. Сунула в его ладонь свою ледышку. — Прощай, седой! — Одернула куцее пальтишко, повернулась, но Борис придержал ее руку.

— Хватит исповедоваться! Видишь, сколько картошки набрал, аж девять кругляшей. Пища на большой палец с присыпкой. Айда к нам, в доменный. Согреемся, картошки с хрустящей корочкой напечем. — И глуповато пошутил: «За опоздание тебя не посадят, ссыльных под указ не подводят. Скажешь, обедала, очередь к раздаче была. Ну, как, идешь?»

Эльза отрицательно покачала головой. Девушка не восприняла предложение Бориса всерьез. Она затравленно оглядывалась вокруг, упоминание об опоздании вызвало в памяти вчерашнюю головомойку. Чуточку отогрело сердце сознание того, что этот парень, один из немногих, хоть и хорохорится, но втайне сочувствует ей, сопереживает. Однако просветление длилось короткое мгновение. Эльза вспомнила: третьего дня в бараке повесилась одна из ссыльных, оставила приколотую на груди записку, мол, во всех ее бедах виновата Эльза Эренрайх, которая донесла начальству о ее антисоветских разговорах. Эльза вновь всхлипнула. «Разве я Иуда?» — безо всякой связи с предыдущим разговором спросила Бориса.

— Брось хныкать! — строго наказал Борис. — Какая же ты иуда, когда духу-то у тебя с облачко. — Борис тоже внутренне мучился угрызениями совести — пора было возвращаться на смену.

— Проклятые талоны! — глухо простонала Эльза. — Женщины на меня злобятся, подозревают в худых делах.

— За что? — Борис спросил машинально, у него было такое состояние, что разговаривает с немецкой девчонкой кто-то другой, а он лишь стоит в стороне и удивляется их глупой наивности. Ему казалось, что сегодня обнаружились два разных человека, сидящие внутри него. Один вполне взрослый, умудренный опытом, не по возрасту все понимающий, дающий толковые советы, другой, наоборот, ощущал полнейшую беспомощность и никчемность, шелухой необязательных слов пытался прикрыть собственные сомнения.

— Какие из крестьян шпионы? — повторил Борис, скривил губы. Не мог представить себе, что немцы могут доить коров, так в детстве его поразило то, что учителя в школе, как и все обыкновенные смертные, ходят в туалет. — Где же вы жили?

— В колхозе имени композитора Вагнера, в дальней глубинке, — с удовольствием объяснила Эльза, ей больше не хотелось оправдываться, чувствовать собственную незначительность, — однажды отец привез из города Энгельса пирожное «Эклер», до сих пор название помню, только тогда поняла, что за околицей колхоза есть другой мир большой и малопонятный. — Так, разговаривая и, поодиночке дрожа душой, желая разбежаться и однако продолжая идти вместе, Эльза и Борис очутились в складе руды, здесь тоже было холодно, но не ощущалось ветра.

— Вы жили на Волге, в России, так?

— Конечно. Ох, какой ты глупенький! — всплеснула руками Эльза. — Наконец-то догадался.

— А Германия? Эта ссылка? Ты мне голову совсем задурила. — Борис, к своему стыду, только-только догадался, какие это немецкие ссыльные, и у него гора свалилась с плеч. — И вы с теми немцами не виделись?

— Виделись. Года за два до начала войны Советский Союз и Германия, я слышала, заключили какое-то важное соглашение и тогда к нам, в Поволжье, стали часто приезжать немцы оттуда, из фатерлянда, всякие дальние родичи, однофамильцы и просто любопытные богатеи. Товаров в магазинах стало столько, что глаза разбегались, потом все пропало. Сначала товары, потом … — Эльза не договорила, вскинула свои золотисто-голубые одурманивающие глаза и замолкла. И повинуясь непонятному, но властному порыву, взяла Бориса за руку. И он, инвалид, доселе безразличный к радостям жизни, примирившись со своей жалкой участью убогого, вздрогнул, кровь прилила к лицу и закружилась голова, но совсем не так, как прежде кружилась от недоедания, от гнилого воздуха. А Эльза, будто сказочная фея, которой известны секреты обольщения, продолжала опутывать Бориса своими чарами, которых он боялся и ждал одновременно, она протянула руку к его заношенной кроличьей шапке, сняла ее и осторожно погладила Бориса по ожившим на мгновенье седым волосам, опустила руку ниже и невесомо провела по давно немытому лицу, будто снимая черную маску и высвобождая первородное, чистое обличье, видимое ей одной.

— Можно, я буду звать тебя Элей? — Столь счастливая мысль пришла к Борису неожиданно, будто ангел-хранитель, довольный его сегодняшним поведением, шепнул на ухо подсказку. Он наивно предположил, что забыв настоящее немецкое имя девушки, как бы отделится сам и отделит ее от позорной нации, снимет с души часть неосознанной, но гнетущей вины.

— Зови, если тебе так хочется. — Эльза как бы осторожно выглядывала из полумрака, присматривалась к совсем иному парню, в которого превратила Бориса она.

— Какие у тебя поразительные руки, — тихо произнес Борис и не узнал собственного голоса, словно оробевший нищий просил подаяния у важного богача. — И глаза.

— Глаза, как глаза. — Если бы он видел, как Эльза расцвела от его малозначительных слов. Ведь, как и он, предполагала, что жизнь кончилась, что она, мослатый немецкий волчонок, попала в жизненную клетку к таким же, как она, изгоям, и ее теперь можно любому тыкать палкой в бок, а вместо конфет бросать за решетку бумажные фантики.

— Как легко и просто с тобой говорить, совсем, как с русской девушкой, — Борис опять запоздало догадался о новой оплошке, как ни скажет доброе слово, оно переворачивается злым, будто ангел-хранитель улетел на время, уступив его душу сатанинской силе, сам не понимал, почему доверяется немке, почему встреча оставляет такой тревожный и волнующий след. — Так мы идем в доменный?

— Я боюсь.

— Глупышка! Со мной тебя никто не тронет. — Борис снова, уже смелее взял девичью руку в свою ладонь, ощущая, как горячо пульсировала под тонкой кожей ее живая кровь, и эта пульсация отдалась горячей волной, оглушила, лишила возможности рассуждать здравомысляще.

— Чего волноваться, — продолжал уговаривать Борис, — талон получила — получила, столовая — не близкий свет, у раздачи — очередь. Доложишь своему начальнику, так, мол, и так, раз выдают талоны, значит должны выделять время на обед. В случае неувязки меня в свидетели позови. — Тебя позову, — с каким-то особым значением произнесла, и вдруг решимость накатила на нее, — а доменный далеко?

— Видишь, каупер? Широченную трубу? — Борис уже внутренне торжествовал: такая красивая девушка согласилась пойти с ним. Впервые в жизни он приведет свою подругу, покажет Генке Шурову, бригадиру, Ахмету. Обычно, перед отбоем, парни часами говорят о девушках. Борис всегда отрешенно слушает эти тылгурашки. Теперь и он сможет вставить в разговор словцо. Правда, в глубине души у него саднила тревога: не дай бог, если узнают, что Эльза — немка, хотя…по-русски она говорит чисто, называть ее можно Элей, Элеонорой.

— Меня там не обидят?

— Разве я не похож на благородного рыцаря? — грустно пошутил Борис, и грудь его пронзила острая боль: «Хорош рыцарь! Едва ноги переставляет. Господи! Зачем, ради чего я увязаю в этой трясине! Чуть раньше иль чуть позже с меня спадет глупая бравада, и Эльза увидит страшную правду: король и впрямь окажется голым, да вдобавок ко всему еще и нищим телом и духом. Однако слово не воробей…»

— Ну, смотри, ухажер! — Эльза шутливо погрозила Борису пальчиком. — Отвечать за меня будешь. — Она чувствовала, что Борис как бы раздвоился — ему хочется легонько возгордиться и в то же время тревога не исчезает из его глаз.

— Перед кем отвечать? — продолжал манипулировать пустыми словами Борис, — может, у тебя в прессовом, как говорили в Замартынье, дроля завелся?

— Дроли у меня нет, но есть немецкий, — она живо поправилась, — есть советский немецкий народ.

Борис повел девушку не по натоптанной тропе, идущей от итеэровской столовой, а напрямик, по самой кромке границы запретной зоны, там вообще мало кто ходил, опасаясь злых овчарок, которых изредка выпускали из караульного помещения, собаки имели длинные поводки, бежали вдоль забора, таща цепь, верхний конец которой был закреплен на проволоке, висящей в двух метрах от земли. Да и сейчас часовые на вышках отлично их видели, одни показывали кулаки и матерно ругались, другие делали непристойные движения и сами же хохотали. Радостный порыв Бориса быстро угас. Шагая чуть впереди девушки, он откровенно жалел себя, жалел, что пригласил Эльзу. Как же он не подумал, что подвергает опасности не только себя, но и ее. Вдруг кто-то из знакомых встретит с девчонкой в рабочее время? А еще хуже будет, если застукают вохровцы. Тут верняк — солнышко наблюдать сквозь решетку. Борис покосился на Эльзу — девушка очень спешила, крохотная капелька пота блестела у нее на щеке, но Борис уже, кроме досады, никаких чувств к Эльзе не испытывал. «На кой лях она увязалась за мной? — досадливо подумал об Эльзе. — Сидела бы в своем немецком шалмане, за колючей проволокой». — Его уже откровенно раздражали любые мелочи. Даже рассказ об отце предстал в ином, искаженном свете: «Никакой он не колхозный строитель, просто замаскированный враг».

Нет, определенно с ним что-то неладное происходило. Метров за сто от ворот доменного, лихорадочно ища повод, как бы избавиться от спутницы, Борис вновь покосился на чистое, доверчивое и оттого еще более милое лицо девушки и устыдился собственных мыслей, аж жаром обдало. «Разве я не имею права показать девчонку друзьям?» — попытался найти оправдание своему поступку.

Ему удалось вполне благополучно провести Эльзу мимо первой домны, проскользнуть в отделение, где разогревали массу для покрытия литейных желобов. Здесь было жарко и, к счастью, полутемно. Приветливо мерцал желтый огонь в методических печах, шипела в специальных емкостях серая масса. Старичок-богодул, притаившийся в углу, как мышь, при их появлении вскочил, готовый дать тягу, но, увидев парня с девушкой, совсем не похожих на ненавистных вохровцев, успокоился, снова затаился в темном уголке.

За пазухой картофелины начали оттаивать, неприятно холодили грудь. Борис достал перочинный ножик, аккуратно нарезал картофель белыми ломтиками, разложил на железном листе, придвинул самодельную сковородку, ею здесь пользовались многие, к огнедышащему отверстию, к прогару печи. Они присели и молча стали наблюдать, как розовели, пузырились ломтики, распространяя одуряющий запах. И не было для Бориса и Эльзы ни тревог, ни страха.

— Тебе здесь нравится? — Борису так хотелось найти особенные слова, растопить стену сомнений и тревог, которая отделяла их друг от друга. Тепло, близость, огонь располагали к философскому осмыслению их положения. — Вот так бы всю жизнь, а?

— Согласна! — Эльза придвинулась к Борису и коснулась его боком, осторожно оглянулась на старичка в щели. — Хорошо, что рядом никого нет. А этот старичок…Он, наверное, голодней нас. Мы дадим ему ломтик?

— Угостим, обязательно, у нас картошки — навалом, целый лист.

А завтра мы увидимся? — Борис затаил дыхание, ошеломленный собственной смелостью. «Ах ты, доходяга несчастный! — снова ругнул себя. — Возомнил нивесть что, свидания назначаешь. Сам-то не знаешь, доживешь ли до завтра». — Он вцепился пальцами в грудь, будто желал вырвать из груди сердце и тем самым завершить свою позорную, никому ненужную жизнь. Ему стало страшно: «А вдруг Эльза уже опомнилась и сейчас скажет твердое: «нет»?

— Ты этого хочешь?

— Да.

— Я тоже. — Эльза придвинулась еще ближе и положила голову на дрогнувшее плечо Бориса. — Я не представляю, почему так: окружена людьми, но все время одинока. Тюрьма, в которой мы сейчас живем, наверное, переносилась бы легче, знай мы за собой вину, хоть малую, а так… — Эльза закрыла лицо руками, выразив этим жестом свою полную незащищенность.

— Эля, опять ты о тюрьмах, — укоризненно сказал Борис, у него заболели уши от бравурной и торжествующей музыки, что гремела в душе, сердце колотилось так, что перехватывало дыхание. Нахлынуло ужасно-дерзкое желание обнять Эльзу, но волнение и робость мешали сделать это. — Как только закончится война…

— Мы с тобой не доживем до светлого дня! — отрешенно и твердо, не по-детски серьезно проговорила Эльза, — я обязательно сгину в этой сибирской ссылке, чувствую погибель. И сгину, думаю, очень скоро. — Голос Эльзы был печально-трогателен, и эти слова рвали душу Бориса.

— У тебя голова набита глупостями! — он нашел ее податливую руку, притянул к своим губам, осторожно притронулся к ней. — Я не позволю обижать тебя, помогу выжить, дождаться победы. О, какая светлая жизнь наступит тогда! — Борис замолчал, внутренне вновь ужасаясь своим словам: «Трепач! Чем ты сможешь помочь ссыльной? Убежишь с ней из Сибири? Куда? На какие шиши? Ежели нет денег, то не велика беда, на них не больно-то чего купишь, а вот документы где взять? Без «корочек» нынче и ста метров не пройдешь — всюду военные патрули, на каждом углу. Хорошо хоть Эльза не знает, что в округе день и ночь проходят облавы, забирают каждого, у кого нет при себе «палочки-выручалочки» — заводского пропуска, даже паспорта не выручают». Помнишь, ты заикнулась о таинственных шпионах «ниндзю»? — Борис попытался переменить тему разговора. — Откуда они взялись?

— Спасибо тебе, Борис! Ты отогрел меня! — с щемящим чувством сказала Эльза, не приняв новую тему. И вдруг она притянула к себе лицо парня и сама поцеловала Бориса в губы.

— За что ты меня благодаришь? — Борис был оглушен счастьем, едва шевелил губами. Господи! Она поцеловала меня, а я…колебался, как флюгер, готов был прогнать девчонку, накричать, оскорбить.

— За доброе сочувствие. Отец, помню, всегда наставлял меня: «Желание помочь ближнему, — говорил он, — иногда бывает дороже самой помощи». Ой, смотри-ка, картошка подгорает.

Борис встал, пошатываясь, подошел к отверстию печи, поискал глазами железный прут, с помощью которого они всегда вытягивали. И вдруг от сильного удара опрокинулся навзничь. Услышав сдавленный крик Эльзы, Борис с трудом приподнялся, выплюнул кровь. В проеме двери увидел две быстро удаляющиеся фигуры в черных зековских фуфайках. Ни противня, ни испеченной картошки уже не было…

«СКОЛЬКО ВРАГОВ, СКОЛЬКО ВРАГОВ!»

Кремль был погружен в темноту. Светились только окна на третьем этаже, где находился рабочий кабинет «Отца всех народов», которого с недавних пор стали именовать по-новому: «Верховный Главнокомандующий». Здесь существовало незыблемое правило: пока Хозяин бодрствует, никому не было позволено оставлять служебные кабинеты. Сталин в этот поздний вечер тщательно изучал докладную записку Главного управления лагерей Советского Союза. Он специально затребовал эти сведения, готовясь к введению очередного новшества, которое, по его мнению, должно было еще больше напугать врагов, задумано это было им давным-давно — издать указ о введении смертной казни через повешение, заодно вновь открыть во всей полноте такое понятие, как «каторга». Почему-то слово «каторга» радовало слух, щекотало нервы. Сам бывал на каторге, знает, что там погорше тюрьмы.

Набросав схему будущего указа, Сталин налил в хрустальный бокал «боржоми», но пить не стал, внезапная мысль посетила его: обычно на каторгу ссылали после отбытия срока в тюрьме, а тут…можно сразу ссылать неугодных, как это он сделал с чеченцами, калмыками, крымскими татарами, с немцами Поволжья. Отныне под его твердой рукой не только многомиллионная армия, воющая с гитлеровцами, но и многомиллионная держава «Гулаг».

Снова стал перечитывать докладную. «Спасские лагеря», «Экибастуз», «Дальстрой», «Севлаг», «Степлаг», «Сиблаг», всех не перечтешь. Потер ладони, сказал сам себе: «Чехов, кажется, писал, что на сахалинской каторге отбывали наказание 5905 арестантов, а у нас только на Колыме в несколько десятков раз больше. Сколько врагов! Сколько врагов!»

Осторожно в кабинет вошел его давний помощник Поскребышев. Он, как домашний пес, загодя чувствовал, когда нужен Хозяину. Встал в выжидательной позе за спиной.

— Товарищ Поскребышев, не дыши в затылок, сядь, и папку положи.

— Спасибо, Иосиф Виссарионович!

— Помнишь мои слова, сказанные давным-давно: «Сделаем из Сибири каторжной, кандальной, Сибирь советскую, социалистическую»?

— У меня, товарищ Сталин, хорошая память.

— Жизнь, понимаешь, товарищ Поскребышев, вносит свои коррективы. Пришлось теперь из Сибири социалистической делать снова Сибирь каторжную, ряды врагов множатся. Ну, что там срочного?

— Дополнение пришло к докладной о Гулаге, — Поскребышев осторожно протянул Сталину лист с штампиком «совершенно секретно», — о ЧП на Воркутинской шахте N 2.

— Читай!

— Группа заключенных женского лагпункта легла на рельсы под состав с рудой. Погибло 26 человек.

— Выбрали смерть, лишь бы не помогать стране в трудный час! — Сталин швырнул лист в сторону, взял еще одно последнее донесение. Прочел вслух: «Три комсомолки-доброволки, летчицы легкой бомбардировочной авиации, не выполнили боевого задания, сбросили бомбы в открытом поле, мол, пожалели мирных жителей. По-жа-лели! Солдат не должен иметь жалости к врагам, не должен!»

— Они просят отправить их на фронт для искупления вины, — осторожно вставил Поскребышев.

— А почему раньше жопой думали? — вскипел Сталин. — Натворят, а потом каются. Сколько им дали?

— По десять лет.

— Запиши: следует совершить пересуд. Предатели и трусы должны получить на полную катушку, по двадцать пять лет. — Поднял желтые глаза на помощника.

— Владимир Ильич еще в 1918 году требовал наказывать судей за слишком мягкие приговоры, — вовремя поддакнул Поскребышев, глянул на Сталина.

— Вот мы и продолжаем линию Ильича, — миролюбиво проговорил Сталин, — соедини-ка меня с Лаврентием.

Через пару секунд Сталин уже говорил с Берия.

— Я смотрел сводку по Сиблагу, там вполне хватает рабочих рук. Тебе это ни о чем не говорит? Зачем нам в Новосибирске «немецкий десант»? — рубанул воздух ребром ладони, явно досадуя на недогадливого наркома. — Миндальничаете с немками, потакаете врагам советской власти? Пошли толкового генерала с особыми полномочиями в Сибирь, пусть вплотную займется этой так называемой «трудармией», она для фронта ни богу свечка, ни черту кочерга.

— У меня хорошая новость из Колымских лагерей, — начал было Берия, но Сталин уже положил трубку…

«ВРЕДИТЕЛЕЙ — ЛИКВИДИРОВАТЬ!»

— Разрешите войти! — Капитан Кушак не расслышал ответа начальника горотдела, но шагнул за порог кабинета, ибо знал, что его здесь ждали. Наметанным глазом определил, что Имант Иванович в кабинете не один. Сразу приметил в затаенном углу человека в штатском.

— Проходите, капитан! Садитесь! Сюда, ближе к столу! — Имант Иванович был сегодня удивительно мягок и даже непривычно ласков. Таким Кушак начальника не видел еще никогда. Даже седые брови начальника не стояли торчком, как обычно, а были тщательно подстрижены и приглажены.

Капитан сел на указанный стул, спиной чувствуя холодный взгляд незнакомца.

— Ну, капитан, рассказывай, как подвигаются дела в зоне? — Имант Иванович, по обыкновению, встал, прошелся по мягкой ворсистой дорожке, затем о чем-то пошушукался с незнакомцем и поторопил Кушака.

— Говори, я внимательно слушаю. Ах, да! Понимаю. Товарища можешь не стесняться.

— Начну с того, — Кушак невольно встал, чувствовал: незнакомец, конечно, большая шишка, — что мною уже завербованы три женщины-ссыльные разного уровня, разных социальных слоев.

— Сядь, пожалуйста, не стоит маячить перед глазами, мы не на строевом плацу! — ворчливо проговорил Имант Иванович, положил перед собой красную папку. Всем сотрудникам было известно: если появилась на столе знакомая папка, готовься к разносу.

— С помощью новых агентов, — продолжал капитан, думая о том, что может означать сей условный сигнал бедствия, — я теперь имею полную информацию о том, что происходит в среде ссыльных, как в бараке, так и на рабочих местах.

— И что же там происходит интересного? — Имант Иванович подвигал красной папкой, чем еще больше насторожил Кушака. — Знаете, капитан, когда я по молодости охранял вождя революции вместе с другими латышскими стрелками, нас опекал Феликс Эдмундович. Он учил говорить четко, без предисловий, оперировать только цифрами и фактами, итогами наблюдений и кратко высказывать предложения.

— Виноват, Имант Иванович! Итак…

— Скажите, капитан, вами определен приблизительный состав преступной группы? — спросил из угла человек в штатском. Голос у него оказался мягким, завораживающим.

— Окончательно нет, но…то есть, можно сказать, «да», — смутился капитан, крутые скулы его заалели. — Я заканчиваю подготовку докладной и там… — Покосился в сторону Иманта Ивановича, призывая начальника на подмогу. Ведь он-то прекрасно знал, как шли дела: вредительская группа еще не закончила организационно оформляться, практических дел на счету покуда нет, но…

— Прошу вас, товарищи, поторопиться! — мягко пророкотал незнакомец, обращаясь к начальнику горотдела — Иначе вас ждут крупные неприятности.

— Слушаюсь! — Имант Иванович снова сорвался со своего кресла и, чтобы прийти в себя, заходил по кабинету.

— А вы, капитан, плохо работаете, проявляете недопустимую раскачку! — Незнакомец пересел в другое кресло, но опять умудрился устроиться так, что капитану не удавалось разглядеть его лица. — Вот, смотрите! — Он со спины протянул ему листовку, на тетрадном листе изменчивым почерком было написано следующее: «Если в твоих жилах осталась хоть капля немецкой крови, ты не пойдешь на сделку со своей совестью, не станешь собирать в цехах орудия убийства твоих братьев на фронте, твоих единоверцев — стариков и детей в немецком тылу! Победа грядет! Скоро и сюда придет фюрер! Зиг хайль! Зиг хайль!» — Кушак осторожно, будто гремучую змею, опустил листовку на стол, спина его занемела, так хотелось обернуться и посмотреть в глаза этому ловкачу, который, наверное, сам не видел ни единой немки, а вот является обладателем явно немецкой листовки. — У вас под носом вовсю действует вредительская группа, ведущая саботаж, а вы…смешно сказать, завербовали трех человек. Одного агента остроумно, купили за кусок хозяйственного мыла. А ежели немецкое подполье предложит вашей толстой Маргарите, простите, «Волжской», три куска? Она переметнется к ним и будет пересказывать ваши задания. Вы что, хотите дождаться, когда последуют более серьезные диверсии?

— Это исключено! — нарочито бодрым тоном произнес Имант Иванович. — Мы полностью контролируем ситуацию. К концу марта мы завершим разработку операции под кодовым названием «Расчистка». Сейчас среди немецких ссыльных, помимо трех агентов, действуют еще двое, отлично владеющие немецким языком.

— Будем предельно точны, Имант Иванович, — беззлобно укорил таинственный незнакомец, — этих агентов, еще там, в Поволжье, заслали мы. Не будем считаться, ведь дело-то общее, государственное. Нарком торопит, завершайте «расчистку».

— Все возможное будет нами сделано! — привстал Имант Иванович. — Так и доложите руководству.

По невольно подмеченным деталям, по заискивающему тону начальника, капитан Кушак понял: незнакомец близок к высшим кругам органов, посему и старательно уходит в тень. И ему стало холодно и неуютно, ибо капитан прекрасно знал: вредительской группы среди ссыльных не существует. А возможно, он ошибается. Ведь откуда-то появилась подстрекательская листовка. Почерк схож с неустоявшимся, детским. «А не Эльза ли Эренрайх?» — пронзила догадка капитана. Недаром все три агента, не сговариваясь, докладывают о долгих отлучках девчонки во время смены, о дополнительном питании, которое она получает.

— А теперь, товарищи, давайте вместе обсудим завершающий этап ликвидации группы вредителей в глубоком тылу. Капитан, пересядьте ближе к окну. Так, хорошо. Теперь, пожалуйста, пригласите сюда моего агента, которому поручено довести дело до конца. Да, учтите, отныне все приказания его исполняются без промедления.

Имант Иванович снял трубку внутреннего телефона и глухо сказал кому-то:

— Войдите, будьте так любезны!

Отворилась дверь, и капитан Кушак до боли стиснул кулаки. На пороге кабинета появилась Цецилия, агент Цецилия в рабочей робе ссыльных немецких женщин. Увидев Кушака, едва заметно улыбнулась краешками тонких губ…

«ПРИМИТЕ ПЕЧАЛЬНУЮ ВЕСТЬ»

Эта мартовская ночь выдалась не по-весеннему холодной. К бараку, в котором размещались ссыльные немки, забыли подвезти уголь, и стужа в продуваемом бараке сделалась такая, что пар валил изо рта, женщины улеглись на нары раньше отбоя, теснее сдвинулись друг к другу, пытаясь согреться. Эльза долго не могла прийти в себя, дрожала будто в лихорадке, тяжко вздыхала, вспоминая с непомерной горечью, как зеки украли у них с Борисом печеную картошку. Просвета в занудной жизни никак не наступало. Да и в бараке ей житья совсем не стало. Вчера, подождав, когда уйдет в свою каморку капитан Кушак, три незнакомые Эльзе бабы накинули ей на голову одеяло и долго зло били кулаками по голове и лицу, пинали ногами, приговаривая: «Это тебе за опоздания! Это тебе за гвардейские обеды! Это тебе за гнусные доносы!». Да и на работе сгущаются тучи. Сегодня она опять пропустила без осмотра две болванки. Старичок-военпред заставил написать докладную записку, намекнул, что ее якобы отвлекла фрау Ряшке, которая, действительно, на минутку подходила к ней.

Эльза осторожно потрогала правый глаз, он сильно затек, глухая боль засела глубоко под грудиной, отзывалась при любом движении. Да, теперь Эльза больше не сомневалась: божьи ангелы отрешились от нее, отдали в руки сатаны. Бесовская злая сила отныне правит ее судьбой. Эльза постоянно держала глаза на мокром месте, веки покраснели, она больше не сомневалась, что Люцифер играет с ее душой, как с куклой, дергает за ниточку в нужный момент. Как же иначе можно истолковать, что, одаривая гвардейскими обедами, он насылает злобу ссыльных. Хотя…женщины, наверное, по-своему правы: вкалывают до изнеможения, трое уже умерли от истощения, остальные едва тянут на жидком супчике, заправленном серой слежавшейся мукой, она же — Эльза Эренрайх, будто насмехаясь над ссыльными, хорошо питается.

Эльза сама не заметила, как задремала. Ее израненная душа давно подкарауливала, когда, наконец, девушка смежит веки. И ее душа или дух начал привычно выбираться из телесной оболочки. Эльза впала в знакомое состояние — спала и не спала, но отметила четко: прошлое, пережитое вчера и сегодня как бы отрезало разом сомнения, слезы, огорчения, которые более не томили девушку. Стало легко и немножко торжественно. Она уже привыкла к тому, что каждый полет был не похож на предыдущие, он словно бы заранее программировался небесными высшими силами. Сегодня у девушки возникло новое ощущение, будто бы движение вовсе прекратилось, создалось впечатление, что ее подвесили в межзвездном пространстве и забыли о ней. Она видела, как в немом кино, очертания городов и лесов. Как всегда, не испытывала робости. И тут словно сорвалась невидимая укрепа, прочно державшая Эльзу, она сорвалась с места и, подобно самолету, вошедшему в губительный штопор, стала стремительно падать вниз.

Спустя несколько мгновений яростное падение прекратилось. Эльза, к величайшему своему удивлению, зависла над плоской крышей красного кирпичного здания, сверху похожего на гигантские пчелиные соты, комнатки-соты были набиты людьми, очень схожими друг с другом. Эльза видела сквозь крышу, как через обыкновенное стекло. «Тюрьма!» — сразу пришла догадка, и с пугливым любопытством Эльза стала рассматривать все, что делалось в камерах-сотах. Отчетливо разглядела нары вдоль стен, параши в углах, стальные двери, длинные коридоры, по которым чинно расхаживали надзиратели. И вдруг Эльзе показалось, что остановилось сердце: по железным ступеням, заложив руки за спину, в сопровождении двух солдат, ссутулясь, шел отец. Эльза узнала его сразу, хотя волосы отца стали совсем седыми, как у ремесленника Бориса. Эльза хотела окрикнуть отца, броситься к нему в объятья, однако невидимый кто-то сжал ей рот. Она будто смотрела кино и лица героев были удивительно знакомыми. Отца привели в полупустую комнату без окон, приказали встать к стене. Человек в штатском стал что-то читать написанное на бумаге. Затем отца прикрутили к крюку, вбитому в стену. Один из военных вытащил из кобуры пистолет, вытянул руку. Звука выстрела Эльза не слышала, но ее любимый фатер — веселый и добрый, почему-то боком сполз на каменный пол и замер в отрешенной позе. Один из военных снял шинель, на нем оказался белый халат, склонился над распластанным телом, пощупал пульс у недвижимого отца, взял из рук второго военного чернильницу, ручку с перышком, расписался на той же бумаге. После этого вся троица вышла из комнаты без окон.

Таинственность и странность происходящего в тюрьме усугубляло и то, что Эльза, своими глазами увидев, как расстреляли отца, не закричала, не потеряла рассудок, не испытала даже горечи. И прежде чем ей было суждено покинуть сие страшное место, она увидела лицо умершей бабушки Луизы. Обычно приветливая и улыбчивая, бабушка казалась сегодня строгой и печально-торжественной, предупреждающе вытянула вперед иссохшую длань, останавливая внучку. Голос бабушки Эльза расслышала отчетливо: «Девочка моя! У нас, у немцев, есть хороший древний обычай: после смерти хозяина нужно сообщить печальную весть всему домашнему имуществу, скоту и птице. Лишь после этого успокоится навечно мятущаяся душа праведника, моего сына Михеля».

Лицо бабушки стало быстро расплываться, как чернильное пятно на блеклой промокашке, однако наставление ее, строгий наказ Эльза запомнила хорошо. И едва подумала, как осуществить наказ, оказалась у излучины знакомой реки, на знакомом развилке двух дорог. Перед въездом на центральную усадьбу раньше стоял столб и доска с надписями на русском и немецком языках: «Колхоз имени Вагнера». Теперь столба на месте не оказалось. Да и ухоженную прежде улицу Эльза признала с великим трудом: всюду были грязь и запустение, будто по хуторам и флигелям прошла разрушительная война. Возле распахнутых ворот животноводческой фермы, где прежде помещались коровы-рекордистки, гордость всей Республики, сейчас громоздились горы неубранного навоза вперемешку со снегом. И нигде не слышалось людской речи, будто полностью вымер их знаменитый колхоз.

Видение это было очень похоже на сон. Эльза медленно прошла до конца улицы, отыскала их бывший дом, постояла в раздумье у ворот, потом по разбитым ступеням поднялась на крыльцо, подергала за медное кольцо, эта поделка отца заменяла звонок. Никто не отозвался, видимо, дом был пуст. Эльза толкнулась в дверь, вошла в дом, села на широкую деревянную скамью, сработанную еще прадедом Фридрихом, огляделась по сторонам. Немытая посуда лежала у печи и на полу, здесь же валялась промасленная фуфайка, дырявая рукавица лежала на краю стола рядом с солоницей. Эльза осторожно взяла солоницу в руку, залюбовалась отцовской придумкой. По форме солоница напоминала крохотное креслице с декорированной резьбой. Изящная крышка, вращающаяся на вертлюгах, легко откидывалась и упиралась в спинку солоницы, она же служила ручкой, за которую мать, бывало, переносила ее с места на место, приговаривая: «Стол кривой без отцовой солоницы».

Остальных деревянных поделок отца нигде не было видно. Ни пряничной доски, выструганной из липы, ни причудливых цветных коробов, ни пузатых бочонков, ни смешных лесных гномиков. Наверное, новые хозяева их старого дома сочли поделки немецкие блажью и сожгли в печи.

Эльза встала посередине горницы, низко поклонилась на все четыре стороны, со слезами в голосе сообщила им печальную весть. Потом дотронулась до мешка с мукой в кладовке, заглянула в хлев. Корова их была почему-то не на выгоне, стояла по колено в навозе. Грязная, с оттопыренными ребрами, она потянулась к Эльзе с жалобным мычанием, словно признала молодую хозяйку, может быть, даже вспомнила былые времена, когда крутая коровья спина лоснилась, когда женщины по вечерам, при электрическом свете терпеливо выбирали из ее хвоста запутавшуюся мошкару и репейник, вдоволь поили, промывали вымя теплой водой, смазывали соски вазелином. Эльза погладила корову, и та замигала грустными глазами. Ни кур, ни гусей обнаружить Эльзе так и не удалось. На прощанье она сообщила о смерти хозяина исхудалой собаке…

Рано утром, когда барак начал тяжело просыпаться, Эльза почувствовала острую головную боль, стала с трудом припоминать увиденное ночью. И впервые усомнилась в реальности своих полетов, наверное, ей просто снятся диковинные сны, одно успокоило: в ночь с пятницы на субботу, как известно, вещие сны не сбываются. Однако раздумывать над увиденным уже не было времени. По бараку уже привычно метался капитан Кушак с неизменной утренней дурашливой присказкой:

— Гутен морген! Гутен так! Хлоп по морде вот и так! Шнель! Шнель! Выходи на построение!..

НА КРАЮ ГИБЕЛИ

Доменщик, честно говоря, из Бориса Банатурского был в ту пору неважный — не хватало сил выстоять полную смену на ногах, у печи, температура воздуха здесь была выше ста градусов. На его великое счастье, ребята из бригады, в первую голову, сам Валька Курочкин отлично понимали, в каком состоянии находится Борис, и поэтому поручали ему вспомогательные операции — готовить огнеупорную массу, чистить и красить желоба, помогать слесарям и водопроводчикам. Числился Борис подменным горнового, а на самом деле все еще оставался нахлебником, которого содержала бригада из чисто человеческого милосердия. До поры, до времени Бориса за доменщика не считали, но однажды случилась беда, именно она и подняла парня в глазах коллектива.

В тот день Борис случайно забежал в кабину газовщика, откуда бригадир вел плавку. Проверив данные экспресс-лаборатории, Валька Курочкин привычно протянул Борису талон на дополнительный обед. Обычно Борис с благодарностью принимал «подачку», не стеснялся, однако на сей раз вдруг застыдился, начал было отказываться от добпайка, но вдруг вспомнил: «Если не пойдет в спецстоловую, не увидит Эльзу». Посему прекратил «ломанье» и взял талон. Стыдно было признаться самому себе, что отныне дня не может прожить без этой, случайно встреченной немецкой девчонки, как ни пытался вытравить ее образ из памяти, ничего не получалось. Ее колдовские глаза все время стояли перед его мысленным взором.

Между тем, Валька Курочкин, потолковав по внутреннему телефону с начальником смены, направился к выходу из пираметрической кабины. Борис двинулся следом и совершенно случайно заметил, как дрогнула стрелка манометра, качнулась к красной аварийной черте. На всякий случай окликнул бригадира:

— Валь! Иди-ка сюда! Погляди, с печью, по-моему, нелады.

Курочкин вернулся, пристально оглядел показания «ябедников», так старые доменщики окрестили контрольные приборы, и… побледнел. Красные пятна выступили на скулах. Он схватил телефонную трубку внутренней связи:

— Богданыч, ты слышишь меня? — Голос бригадира непривычно вибрировал. — Что это у вас, на насосной станции делается? Как это, все нормалек? Похоже, замедлилась подача воды на печь. Проверь, пожалуйста. Буду ждать команды.

Казалось, после этого разговора пролетело мгновение, как над цехом тревожно завыла сирена, напомнив ребятам о воздушных тревогах в блокадном Ленинграде. Сигнал этот был понятен всем: «В доменном — авария!». А это означало следующее: всем нужно было прекратить работу, укрыться в убежище. Через защитное стекло пираметрической комнаты Борис видел, как стремглав бросились к воротам горновые, теряя на ходу рукавицы и войлочные шляпы, как непрестанно гудя, покатил к воротам цеха чугуновоз. Борис же до конца не представлял, что произошло нечто серьезное, посему только презрительно оттопырил нижнюю губу: «Трусишки! Смазали салом пятки и деру дают»! Много позже ему разъяснили: если бы воду не подали на домну еще с десяток минут, выпарились бы сотни холодильников, которые оберегают броню печи, произошел бы сильный «хлопок», проще говоря, взрыв. Доменная печь, заодно и они с Валькой, взлетели бы на воздух.

Пираметрическая стала быстро наполняться дымом и газом. Валька успел перевести печь на «малый ход», буквально прильнул к приборам, а когда повернул голову, глаза его расширились от удивления:

— Бориска! Ты еще здесь? А, ну, слушай мою команду: бегом к воротам! В укрытие! Живо!

— А ты? — заупрямился Борис.

— Сравнил хрен с пальцем. Мне по штату положено у печи до последнего оставаться, а ты здесь лишний. У меня времени нет. Борис, прошу тебя, уйди с глаз долой! Сматывай удочки!

— Занимайся своим делом! — зло отпарировал Борис. — Меня оставь в покое.

— Неужели ты выжил в блокаде для того, чтобы в тылу загнуться? Да еще по моей вине! — Валька затравленно оглянулся, позади стальная дверь, а из-под нее вползали в пираметрическую бурые дымы. — Еще минута, от силы — две, и мы с тобой…Валька оборвал фразу и досадливо сплюнул.

Борис невольно шагнул к двери, но тотчас вернулся. Его поразил бригадир. Помнил Вальку по сороковому году слабаком, изворотливым, трусоватым, а сейчас перед ним стоял настоящий капитан на мостике тонущего корабля.

— Все! Никуда я не пойду! — резко отпарировал Борис. — Лучше скажи, чем могу помочь тебе? Видишь, даже горновые дали стрекача. Ты сам-то меня в беде не оставил, нет. Вот и молчи.

— Нашел время подбивать бабки! — не совсем уверенно проговорил Валька Курочкин. Он-то понял: душеспасительные разговоры вести больше некогда, глянул на приборы и почувствовал, как внутри похолодело: стрелки подрагивали у самой красной черты, в каком-то миллиметре. И вдруг в переговорном устройстве что-то щелкнуло, затем ребята услышали знакомый, с легкой картавинкой голос начальника цеха Рабина:

— Эй, в пираметрической! Ты слышишь меня, Курочкин? Отвечай! Приказываю немедленно покинуть помещение! Слышишь, домна на грани! Немедленно спускайся по аварийной лестнице!

— Сам спасайся, чего пристал! — буркнул Валька и отвернулся.

— Валентин! — продолжал надрываться голос в динамике. — Не строй из себя героя! Выполняй приказ! Все давно в укрытии.

— Такие, брат, Бориска, пироги! — не скрывая тревоги сказал Курочкин, продолжая манипулировать кнопками и рычажками. — Ушел бы ты по-доброму, по-хорошему, умирать бы мне было легче.

Сказано это было таким потерянным тоном, что на глаза Бориса навернулись слезы. Борис встал вполуоборот, чтобы бригадир не заметил его состояния, но почувствовал, что начинается озноб в теле. Состояние это ему предстояло еще осмыслить: Валька Курочкин, игнорируя приказ начальника цеха, забыв о том, что может через минуту взлететь на воздух, пытался спасти его — самого никчемного на земле человека, нищего дистрофика. Конечно, он заодно пытался спасти и доменную печь. Сам же Борис был абсолютно равнодушен к смерти. Накатило знакомое со времен блокады состояние — убийственное равнодушие к любым катаклизмам, не мог даже представить себя мертвым, разорванным на части, хотя давным-давно уже не надеялся ни на какую жизненную удачу. И тут его словно током шарахнуло — вспомнил про Эльзу. «Господи! — мысленно взмолился Борис. — Зачем насылаешь на меня тяжкую муку? Дал бы спокойно умереть, не сострадая ни о ком другом». Он прикрыл глаза, собираясь с силами, и…готов был позже поклясться: перед его глазами, будто в предутреннем сне, явилось чистое лицо Эльзы, ее полные губы, голубые глаза. Девушка что-то тихо шептала, может быть, молила Божью матерь о спасении его несчастной души. И Борису вдруг стало по-настоящему страшно. Не за себя, за немецкую беззащитную девчонку. Кто поможет Эльзе перенести ссылку?

— Ну, чего застыл? — сердитый голос Вальки Курочкина вывел Бориса из странного оцепенения. — Взялся за гуж… помогай. Видишь эту ручку? — Ткнул черным пальцем в шершавую пистолетную рукоятку переключателя. — Крепко держи печь на этой отметке, не позволяй ручке отклоняться ни на один миллиметр. Если стрелка пойдет дальше, зови меня. Понял?

— Не дурак, чай! — Борис обрадовался делу и вцепился в переключатель, как ему показалось, мертвой хваткой.

Сколько мгновений, секунд или часов удерживали они с Валькой Курочкиным печь «на-грани», Борис не представлял. Не выпуская из рук переключателя, он то и дело судорожно кашлял, выплевывал на пол сгустки крови, дурнел от приторно-сладковатого угарного газа, временами впадал в беспамятство, вновь приходил в себя, однако ручки не отпускал. Краем глаза отчетливо видел, как метался по пираметрической Валька Курочкин, священнодействовал с ручками, рычагами, кнопками. И почти теряя сознание, тяжело поднял веки и не узнал бригадира. Обычно сдержанный, скупой на слова, Валька мчался к нему, будто сумасшедший, воздев к куполу руки:

— Вода! Бориска, вода пошла! Жива домна, слышишь! — Принялся тормошить окончательно одуревшего Бориса. — Да открывай глаза!

Дым вскоре рассеялся, и Борис, постепенно приходя в себя, не вставая с чугунной чушки, удивленно смотрел, как стрелки приборов нехотя начали отплывать от красной отметины. В пираметрической стало медленно рассветать, сквозь разбитые окна, клубясь, выходил на волю дым. Осторожно, по одному-два, возвращались на теплые округлые бока воздуходувок встревоженные сизые голуби.

Валька Курочкин и Борис, словно окаменев, сидели спина к спине, ни о чем не говорили, когда в цехе появились газоспасатели, а вскоре пираметрическая заполнилась горновыми, газовщиками, живо понаехало всякое — большое и малое начальство. Вальке и Борису жали руки, обнимали, один из военпредов сунул Борису две шоколадные конфеты, не представляя, какую ценность подарил парню. «Эльза будет очень довольна», — успел подумать Борис и…потерял сознание…

В воскресенье Борис Банатурский получил сразу две высокие награды за спасение доменной печи: «два куска» денег, в переводе с блатного языка на русский это означало «две тыщи», а также небывалый на комбинате случай — выходной день. Деньги для него мало что значили, зато выходной в сочетании с деньгами это уже было кое-что. Бориса осенила гениальная мысль пойти на привокзальный базарчик, что он и сделал.

«В ОБЛАВЕ»

Стоял первоапрельский волглый день, торгующего люду на «барахолке» оказалось предостаточно. Борис поначалу хотел купить две буханки хлеба, но передумал. Он робко прошествовал мимо баб, торгующих вязаными шерстяными носками и теплыми рукавицами, представил, как баско было бы ногам в таких носках, однако позволить себе такую роскошь не посмел. Немного постоял возле бойкого мужичка, который нараспев предлагал свой товар: «Клопы мигом подыхают, блохи с болью умирают, даже моль прочь улетает, хитрые тараканы опасаются, промеж себя кусаются. Теща спит спокойно, да и вы заживете вольно. Единственное натуральное наследство, верное средство против вшей, блох, тараканов и прочих немецких германов! Покупайте больше и потомству оставите в наследство!»

С острым любопытством прошел Борис мимо рядов, на которых шла оживленная торговля всяческой довоенной ерундой — зеркальцами, шляпками с перьями, цветными шарфиками. И вдруг Борис увидел то, что крайне было необходимо, о чем втайне мечтал. Женщина интеллигентного обличья, в старенькой беличьей шубе, продавала шикарную кофточку — розовую, с ажурными кружевами по вороту и рукавам. Борис даже глаза прижмурил: «Чудо! Настоящее чудо! Если денег хватит, куплю Эльзе в подарок!»

— Из какого, простите, материала? — деловито спросил Борис, протянул руку, чтобы пощупать ткань, но дама отдернула кофточку.

— Из шелка китайского, кантонского! — с вызовом ответила женщина, попробовала отвернуться, дав тем самым понять, что у нее просто нет времени заниматься пустопорожней болтовней, однако презрительно скривила губы, как бы говоря, тоже мне купец нашелся, на ногах едва стоит.

— А цена? — не отступал Борис, сердце его учащенно забилось: неужто заломит больше, чем есть у него?

— Мальчик, — укоризненно проговорила женщина, продолжая наметанным глазом выискивать богатых покупателей, — шел бы ты, милый, по своим делам.

— Хочу купить кофточку… для сестры ко дню рождения, — соврал Борис и почувствовал, что краснеет, — сколько просите за вещь?

— Тебе, сынок, вещь не по карману, — женщина впервые глянула на Бориса внимательно-изучающе. — Возьми для сестры что-нибудь попроще, из ситца.

— Да поймите вы, мне нужно обязательно купить кофту из шелка, лучше из китайского. — Он представил Эльзу в розовой кофте, и радостное тепло разлилось в груди.

— Я же тебе сказала, проходи, пожалуйста, — женщина досадливо отодвинула Бориса, — у тебя, как говорят местные чалдоны, в одном кармане — блоха на аркане, в другом…И потом, кофту я не продаю, а меняю на хлеб и на масло. У тебя есть хлеб? — Вновь пристально оглядела оборванца, седого, как старик, что-то вдруг остановило женщину.

— Сколько просите хлеба? — упорствовал Борис и, чтобы убедить даму в своей кредитоспособности, полез в карман за деньгами. «Две тысячи — не шутка, — подумал он, — хлеб продают рядом, тыща рублей буханка. Можно купить хлеб, а потом махнуть хлеб на кофту, и порядок».

Женщина открыла было рот, но…замерла, ибо на базарчике произошло некое движение. Борису показалось, что деревянные ряды вместе с разношерстным людом дрогнули, будто почувствовали некий подземный толчок, чтобы через секунду рвануться вперед. Оцепенение длилось секунды, где-то совсем рядом прошелестело одно слово: «Облава!». Опомнясь, покупатели и продавцы кинулись врассыпную, стремясь покинуть опасную зону.

Борис, отвыкший от гражданских порядков довоенного времени, не побежал. Стоял, будто истукан, в центре «толкучки». Никак не мог взять в толк, какая может быть облава и на кого в тыловом сибирском городе. Так и не успев разобраться в ситуации, оказался в тесном кольце хмурых, пожилых милиционеров и солдат в заношенных фуфайках. Молча, ничего не спрашивая, ничего и не объясняя, солдаты схватили Бориса за руки и повели к усталому командиру, возле которого уже скапливались задержанные.

Облава продолжалась недолго. У женщин и стариков документов не спросили, поверхностно обыскали и отпустили на все четыре стороны, а мужчин повели по узким окраинным улочкам, мимо частных домиков чалдонов, мимо землянок и бараков, где жили эвакуированные. Минут через пятнадцать их группа остановилась возле двухэтажного кирпичного здания. Это был районный военкомат. Оказывается, здесь их с нетерпением ждали. Пожилой командир с вислыми казачьими усами, ни о чем задержанных не расспрашивая, приказал построиться в одну шеренгу. Всего задержанных оказалось четырнадцать парней и один мужчина. «Казак», Борис так мысленно окрестил командира, сказал совсем не строго:

— Ребятишки, вы, наверное, приметили, что никто в военкомате не спрашивает у вас документы. Объясню. В нашем городе спешно формируется пополнение для сибирского гвардейского добровольческого корпуса. Говорю, как на-духу, надеясь, что среди вас нет немецких шпионов. Нет, и на том спасибо. Читали в газетах: Красная Армия наголову расколошматила фашистов под Сталинградом. Там наши земляки покрыли себя неувядаемой славой. Теперь пришел и ваш черед послужить родине верой и правдой. — Он оглядел хмурые лица задержанных, медленно прошел вдоль ломаного строя, кому-то по-отечески застегнул пуговицу на бушлате, у кого-то потрогал жесткую щетину на подбородке. Борису показалось: «казаку» самому было неприятно отсылать ребят на фронт, на смерть.

— А ты что такой худой? И седой уже. — «Казак» остановился перед Борисом. — Видать, оголодал в цехе-то. Ничего. В армии хоть со жратвой полный порядок. Маршевые роты получают довольствие солидное — галеты, тушенку, шоколад.

— А кто, скажите, заступит вместо меня на смену? — взволнованно спросил командира туберкулезного вида мужчина, — на сборке я стою, на бронебойном участке. Один раз пропуск дома забыл и… забрали.

— Вы задержаны по подозрению в дезертирстве! — помрачнел «казак». Документы надо всегда носить с собой.

— Да, но меня можно легко проверить.

— Фронт проверит. Уйдете в армию, а мы сообщим в ваш бронебойный, что вы решили стать добровольцем. — И, не давая задержанным опомниться, «казак» заспешил. — Вы и нас, ребятушки, поймите, где брать пополнение?

— Мой начальник, чуть что не так, орет: «На передовую отправлю! На фронт!» — несмело вставил белоголовый парень. — Фронтом пужает, а я давно хотел туда.

— Фамилия? — разом приободрился «казак».

— Сушенцев Виктор.

— Ты — настоящий патриот. В танковую бригаду запишу. Отойди, браток, к тому писарю-очкарику.

— Ну и добре! — натянуто-весело проговорил Сушенцев. — Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

— А ты, седой? — «Казака» явно смущал дистрофический вид Бориса. — Хочешь, в больничку определю? Куда живому мертвецу на фронт?

И тут будто что-то отказало в слаженном механизме военного комиссариата. По деревянной лестнице застучали сапоги, подбитые железками. Бросив задержанных, удалился и «казак».

— Видать, попала облава на облаву! — тихо сказал писарь-очкарик.

Широко распахнулась дверь, и в помещение по-хозяйски вошли трое гражданских. Главного Борис признал сразу. Это был тот самый генерал Каримов, что принимал их вятский эшелон. Только на сей раз вместо шапки из волчьего меха красовалась папаха из черной каракульчи. С порога оглядев задержанных, зоркий Каримов неожиданно шагнул к Борису и, к удивлению «казака», протянул ему руку:

— Здорово, седой!

— Здравствуйте, товарищ генерал!

— А я тебя, джигит, сразу запомнил, внешность больно примечательная. — По-приятельски подмигнул парню. — Попал, значит, как кур в ощип. Есть такие стишки про лисичкины проказы. Слыхал?

— Никак нет.

— Тогда внимай: лисичка тихонечко прячется днем, а ночью, лишь люди уйдут из сада, к тяжелым лозам подкравшись тайком, крадет росистую ветвь винограда. С ночной смены в облаву угодил?

«Казак» из-за спины Каримова делал Борису подозрительные знаки, чертил круги в воздухе, однако Борис на мог понять, чего же в конце концов хочет от него командир комиссариата.

— Мне выходной день дали.

— Выходной? Ай-да джигит! Ай-да батыр! Лихо врешь! Нехорошо! — расхохотался Каримов. — Что-то не припомню случая, чтобы на военных заводах давали выходные дни. Война, седой, ни суббот, ни воскресений не признает. Ври да знай меру. — Укоризненно глянул на смущенного «казака», наверное, мол, научил глупого парня.

Бориса покоробило подозрение Каримова, ведь выходной день ему выделили, как поощрение за спасение домны от взрыва, хотел объяснить, доказать, но по насмешливому взгляду Каримова понял, что генерал ему все равно не поверит. Заместитель начальника комбината по режиму вел себя в военкомате как хозяин, и офицеры ни в чем ему не смели перечить. Спутники Каримова, как на подбор, плечистые, в одинаковых черных дохах, будто часовые, стояли у дверей, не впуская в помещение даже сотрудников военкомата.

— Я забыл, седой, ты в каком цехе работаешь? Не бойся, отвечай. Для Каримова, запомни, военных тайн не существует. Кажется, на 65 заводе?

— Да, на второй домне.

— Верно! Молодец! — Каримов радостно хлопнул себя по ляжкам.

— А теперь скажи, только честно: что у тебя в карманах? — Генерал втянул носом воздух, будто гончая собака, по нюху определил запах денег. Молчишь. Тогда выверни-ка кармашки своих драных шкер.

Борису ничего больше не оставалось, как вынуть содержимое карманов на стол. Увидев деньги, Каримов по-мальчишески присвистнул, взял тысячную упаковку, подержал на весу, хитро прищурился:

— Седой, да ты, оказываегся, сукин сын, вор-рецидивист! И вдобавок к уголовке еще и дезертир. Хорош гусь! Хотел сбежать с комбината, укрыться в армии от заслуженной кары? — Каримов сузил глаза и стал будто сквозь щелки наблюдать за парнем. — Оправдывайся, мы ждем.

— Никогда не брал чужого, товарищ Каримов, — с достоинством ответил Борис, — а работаю, честное слово, в доменном.

— Чем докажешь? — Каримов подпер руками бока и насмешливо наблюдал за Борисом, словно ожидая, какой наивный довод придумает этот хитрован-седой, чтобы выпутаться из худой истории.

— Вот, глядите, мой пропуск! — Борис вытащил из потайного заднего кармана брюк коричневые корочки — заводской пропуск и, услышав раскатистый смех Каримова, вдруг понял, что попался на уловку генерала-кадровика. «Казак» за спиной Каримова схватился за голову. Генерал, сразу успокоясь, опустил пропуск Банатурского к себе в планшетку.

Очень скоро все разъяснилось. Как и предполагал хитрый Каримов, большинство так называемых добровольцев, чтобы попасть на фронт, не подозревали, что стали дезертирами трудового фронта, и по законам военного времени их должен был судить трибунал. Лишь один Сушенцев, и правда, нигде не работал, и когда Каримов чуточку «прижал» этого «добровольца», тот объявил себя «вором в законе», для которого работа являлась тяжким грехом.

— Поедешь со мной на комбинат? — предложил Каримов. — Профессию получишь, ну?

— Извиняйте, гражданин начальник, — хохотнул Сушенцев, — я-бродяга беспачпорный, надоело шастать по белу-свету, ховаться от облав, ночевать в собачьих ящиках. Направьте, граждане начальники, в Красную Армию, в обоз, на последнюю подводу.

— И направим, направим, — воодушевился «казак», — все пристроились к «броне», — заворчал военком, — некому стало родину защищать! — Укол был явно предназначен Каримову, однако начальник режима его булавочного укола не ощутил. Каримов достал пачку «Беломора», закурил. С откровенной неприязнью глянул на военкома. В душе был очень доволен собой: быстро провернул операцию, удалось вернуть на комбинат, к станкам и печам «заблудшие» души. И прежде чем пригласить «добровольцев» в полуторку, сказал военкому:

— Запомни, чинуша: у Каримова — всюду глаз да глаз. И сегодня тебе не удалось обдурить меня. Вовремя донесли о твоем самоуправстве. А вам, господа — «добровольцы», — повернулся к недавним задержанным, — париться бы еще с полгода в запасном полку; на хлебе да на воде, потом двинулись бы прямиком под фашистские пули. Да здесь вы сегодня важнее, чем там, олухи царя небесного. За работой нашего комбината зорко следит сам товарищ Сталин. Фронту надо много оружия. И не за красивые глазки вам, лопухам, выдана государственная бронь. Это освобождает от службы в армии, но не от службы на трудовом фронте.

— А эти, — пожилой мужик с бронебойного участка кивнул в сторону писаря-очкарика, — хватают нас на каждом углу, слова не дают вымолвить.

— Не жалуйся на военкоматы, — Каримов прищурился и стал похож на китайского божка, такой божок стоял на комоде в квартире ленинградского профессора Либова, — их тоже понять надобно. Куда же им, бедным, податься? У военных тоже жесткий план, фронт требует пополнения, а кого призывать? Вот мы и играем друг с другом в кошки-мышки. Мужиков в Сибири почти не осталось, старики да калеки-увечные. — Каримов спохватился, видимо, сказал больше того, что требовалось, обвел рысьим взглядом лица «добровольцев» — не засек ли кто ненароком опасные его слова. — Облава, ребятки, дело государственное, честным работягам — не опасное, но дезертирам…

— Так точно, товарищ Каримов! — подхватил «казак», явно обрадованный доброжелательным тоном всемогущего генерала. — Мы и настоящих дезертиров ловим, заодно и тех, кто потерял революционную бдительность.

По команде Каримова, «добровольцы», радостно шумя, взобрались в «полуторку». Бориса генерал придержал за рукав, отвел в сторонку:

— А ты, седой, мне нравишься, для начала хочу серьезно предупредить: надумаешь смыться с комбината — получишь срок. Клянусь Аллахом! Отпустим тебе на полную катушку — от трех до семи лет.

— Я и не смывался! — огрызнулся Борис. — А захотел бы рвануть, фигу с маслом поймали бы.

— Слепой сказал «побачим»! А про деньги и выходной…на оперативке начальник комбината лично упоминал. Не про тебя, конечно, одного, а про спасенную домну, но…

— Чего же мытарили, мол, вор-рецидивист?

— Не мог же я при ребятах этого сказать. Военкоматовских тоже в железной узде держать надо. Вижу, ты настоящий джигит. Молодец. Возьми с полки пирожок! — И с улыбочкой протянул Борису изъятые премиальные деньги.

И ПРИШЛА РАСПЛАТА

Апрельское солнышко, кажется, впервые в этом тяжком году пригрело суровую сибирскую землю. Эльзе казалось, что здешней зиме не будет конца — сугробы громоздились в рост человека, от морозов в цехе рвалось железо, хлеб, оставленный в бараке под подушкой, к утру превращался в камень. И вот, наконец, подала первый, несмелый голосок весна. В затишке, в опадках, на ярком свете зазвенела капель. Весна пришла так неожиданно, что Эльза ошеломленно остановилась, вскинула голову. Разноцветные дымы на голубом фоне неба показались прозрачными, отсвет от шлаковых рек ложился на склоны терриконов. Да и женщины повеселели.

Ловко выскользнув из колонны, Эльза по-девчоночьи, вприпрыжку помчалась к итэровской столовой, помахивая талоном. К ее ежедневным отлучкам соседки стали терпеливо относиться к Эльзе с тех пор, как она стала приносить из столовой остатки пищи. Но и столь «щедрые дары» не мешали ссыльным долгими вечерами, прямо в ее присутствии горячо обсуждать давнюю загадку: «Чья же это «мохнатая» рука столь щедро подкармливает паршивую девчoнку Эренрайх?». Обычно все сходились на том, что это не иначе, как колдунья Гретхен из психбольницы насылает чары на высшее цеховое начальство, и оно, не осознавая, что вершит, щедро подкармливает несчастное немецкое «дитя». В ходу была и такая догадка: «Как ни глупа девчонка, но умишка хватает на то, чтобы «стучать» в НКВД, наживаться на чужом горе». Не укрывалось от глаз ссыльных, что каждое утро, как только маневровая «кукушка» подтягивает открытые платформы, на которых их возят из «Сиблага» к подъездным путям прессового цеха, Эльзу встречает странный русский парень, седой и страшно бледный, вплотную к деревянному настилу не подходит, остерегается вохровцев, но издали постоянно делает девчoнке какие-то знаки, и та, дуреха, улыбается во весь рот.

А время неумолимо двигалось по издавна заведенному кругу. Жизнь немецких женщин с каждым днем становилась все хуже и хуже. Капитан Кушак вовсе остервенел, взял за правило по утрам подхлестывать ссыльных кнутом. Начальник режимной зоны стал очень нервным, дерганным, лишал вечернего кипятка женщин, которые чем-то не нравились ему, а двоих даже отправил в сиблаговский карцер.

Три дня назад внезапно арестовали прямо в бараке тихую Гертруду Шмидт. Приехали за ней двое сотрудников энкеведе, объявили, что забрали Гертруду всего за одну вгорячах произнесенную в бараке фразу: «Скорей бы пришел конец этим мучениям». Женщины, опасаясь доносов, сменили темы вечерних разговоров, стали вспоминать свое житье-бытье в привольном приволжском крае, но мысли ссыльных, словно по замкнутому кругу, неизменно возвращались к Эльзе Эренрайх. «Стукачка!» — единодушно решили соседки по нарам. Да и как можно было не заподозрить девчoнку, если НКВД привязалось к пожилой фрау Берг — давней подружке матери Эльзы. Фрау, наверное, за неделю не произносила больше десяти слов, но… видимо, припомнили ей грехи вольной жизни. Люди видели: чем тяжелее становился режим в бараке, тем легче жилось Эльзе. От непосильного труда, постоянного недоедания женщины к весне превратились в качающиеся тени с поблекшими лицами. На глазах угасала фрау Берг. Вечером ее уводили на допрос. Возвращаясь ночью, она буквально падала на жесткую постель лицом, недвижно лежала до рассвета. Женщины видели: кожа на ее некогда красивом лице обвисла, плечи ссутулились, рваная фуфайка висела на плечах, как на детской вешалке. Резко сдала и толстая Маргарита. Она уже не была полной, но ссыльные звали ее по привычке «толстой». Ноги Маргариты сильно отекли. Вечером женщина от скуки, тяжко вздыхая, показывала подругам жуткий фокус: медленно погружала указательный палец в икру правой ноги, когда палец вытаскивала, в мышце образовывалось отверстие, отливающее по краям синевой, которое затягивалось часа через два. Цеховой фельдшер, осмотрев Маргариту, зябко передернул плечами: «На свежую травку бы тебя, баба, на медвежье сало, на барсучий жир, а тут… в цехе»… Отвел взгляд.

Зато лицо Эльзы, как бы назло всем, заметно порозовело, налилось живой силой. Девчонка Эренрайх словно бы бросала вызов всему бараку, и с этим ничего нельзя было поделать. Бить Эльзу даже самые решительные женщины опасались: в карцер посадят, да и колдунья Гретхен может наслать беду на их и без того горемычные головы. Все хорошо помнили трагический случай. То ли совпадение случилось, то ли и впрямь сумасшедшая мать Эльзы обладала сатанинской силой, наслав порчу на врагов дочери, только на следующее утро после расправы над Эльзой самую заядлую драчунью Ильген неожиданно втянуло в форму пресса за волосы, которые она не успела убрать под косынку, расплющило, как лепешку…

А весеннее солнце, словно забыв, что оно гостит в Сибири, разогревало вовсю. Эльза подставила ладонь под звонкую капель, и сердце сладко екнуло в груди. Обычно на этом месте, вблизи стрелочного перевода, Борис поджидал девушку, и они шли вместе в столовую, на обед. Но почему-то сегодня в назначенное время он не пришел; возле будки стрелочницы, провожая глазами редких прохожих, огорченно подумала о том, что, не дай бог, с парнем что-то приключилось. Боялась себе признаться, что с каждым днем седой юноша нравится ей все больше и больше. Высокий, стройный, с печальными библейскими глазами, он, несомненно, любил ее. Его неумелые ухаживания и слова, идущие от чистого сердца, трогали девушку. Женщины в бараке постоянно бурчали ей вслед, мол, гадкий утенок, стриженый волчонок и вообще паршивка. «Нет, ошибаетесь, — говорила сама себе Эльза, — не такая уж я паршивка, если такой умный ленинградский парень сходит от меня с ума». Вчера, прощаясь, Борис осторожно обнял ее за плечи, потянулся к губам, но словно кто-то невидимый встал между ними, и оба отпрянули друг от друга.

— Милый мой мальчик, — нежно произнесла Эльза, и тихая радость заполнила все существо, — почему ты сегодня задержался? Я уже устала ждать, да и времени нет. Она оглянулась и вздрогнула. В ее сторону шли двое вохровцев. Охранники имели право потребовать документы у любого на территории комбината, время-то военное. А у нее нет даже заводского пропуска. Чтобы избежать возможных неприятностей, Эльза медленно пошла к столовой. Услышав знакомый милицейский свисток, не остановилась, наоборот, прибавила шаг. Топот ног, крепкая матерная ругань оправдали самые мрачные предположения. Не помня себя от страха, Эльза побежала, не разбирая дороги. Вохровцы схватили девушку у самого входа в столовую, заломили назад руки. Не слушая сбивчивых объяснений, даже не потребовав документов, повели в «дежурку». Очень скоро руки Эльза занемели, она попыталась высвободить их, но дюжие охранники сжали девушку с двух сторон так, что стало трудно дышать. Некстати вспомнились рассказы женщин в бараке, которые «перемывали косточки» этим холуям-вохровцам. Истории были одна другой страшней. Боясь попасть на фронт, охранники буквально зверствовали в тыловом городе, всячески угождали начальству, не признавали никаких законов, были глухи к мольбам пожилых работяг и женщин, обирали малограмотных узбеков, за деньги, за ценные вещи они отпускали жулье, зато выкидывали зимой на мороз тех, кому нечем было откупиться.

Неожиданно Эльзу качнуло, охранники почему-то замедлили шаг. Она подняла голову. Навстречу им бежал Борис, раскинув руки, словно загораживал дорогу вохровцам:

— Стойте! Стойте! — Борис задохнулся от быстрого бега. — Куда вы девушку ведете?

— А ну, ослобони дорогу, щенок! — Рявкнул пожилой усач с багровым пропитым лицом. — Ишь, какой дознаватель выискался! — Сдвинул на затылок шапку-ушанку с облезлой звездочкой. — Не видишь, дезертиршу пымали.

— Погодите, погодите, давайте разберемся, — Борис заволновался, не понимая, какой опасности подвергает себя, выгораживая ссыльную, препятствуя вохровцам, — я могу за нее поручиться! Нет, вы ответьте, на каком основании хватаете встречных и поперечных. Она в прессовом работает, на выходном контроле. — Борис машинально уцепился за портупею усача. Охранник охнул, резко ударил Бориса в грудь.

— Тебе что, житуха надоела, сопля голландская! — заревел усач, перекинул винтовку на руку. — Прибью, как вошь, раздавлю, потому как подвергаюсь нападению при исполнении.

— И впрямь, давай-ка стрельнем его, Платоныч! — мрачно присоветовал напарник усача, — дюжий мужик в красноармейской шинели.

— Можа, он бандюга какой.

— Стрельни, попробуй только! — запальчиво вскрикнул Борис, откуда только в нем прорезалась прыть и сила, ловко подхватил с земли кривую железяку, поднял над головой. — Отпустите девчонку! Я за себя не ручаюсь.

Эльза стояла ни жива, ни мертва, потеряла дар речи. Ее поразило лицо Бориса — решительное, искаженное яростью и болью. Запоздало поняла: сейчас произойдет нечто ужасное. Тот, кого назвали Платонычем, кляцнул затвором винтовки.

— Борис! Милый! — Рванулась вперед Эльза, выскользнув из рук второго охранника. — Ради всего святого, успокойся! Умоляю тебя! Уходи! Ради меня! — Эльза тряслась, как в лихорадке. — Все разъяснится, я ни в чем не виновата, и тогда я приду… Ты мне дороже всех на свете! Уходи! Ну, пожалуйста!

— Я без тебя не уйду! — заупрямился Борис. Ему стало нечем дышать, будто из окружающей атмосферы разом выкачали воздух. — Эльза, ты только ничего не бойся!

— Эльза! Немка! — враз ахнули оба охранника. — Как мы сразу-то не догадались. Видать, из ссыльных, без документов ходит по территории. А этот… — Платоныч кивнул в сторону Бориса. — Выходит, этот — фашистский выблядок, сообщник ихний. Давай и яво прихватим. — Не успел Платоныч приблизиться к Борису, как на дощатую насыпь вспрыгнул дюжий парень в лихо надвинутой на затылок кожаной кепочке.

— Тормозни-ка, отец святой! — Парень протянул руку, останавливая Платоныча. — Оставь-ка его!

— А это что за обезьяна? — рявкнул напарник Платоныча, тоже скидывая с плеча винтовку.

— Урка, рази не видишь! — смущенно ответил заробевший старший вохровец. Он был в замешательстве.

— Оставь, Платоныч, седого! Девку взяли и канайте своей дорогой, седой мне нужен. «Топорик», сами знаете, шутковать не любит.

— Ладно, Урка, — опустил рыжие веки Платоныч, — в следующий раз я с тобой, «Топорик», сполна разочтусь. — Старший вохровец, держа винтовку наизготовку, направив острый штык в сторону уголовника, кивнул напарнику и вновь прихватил Эльзу, они, опасливо косясь, пошли прочь. Эльза перестала упираться, лишь обернувшись, крикнула:

— Я очень скоро вернусь! И запомни, Борис: «Их либе! Их либе!»

Когда вохровцы скрывались за поворотом, Борис, уже окончательно придя в себя, протянул уголовнику руку:

— Выручил ты меня, «Топорик», спасибо!

— Как и ты меня! — загадочно проговорил уголовник. — Слышь, ты что-то вроде побледнел, давно, поди, не жравши? — Бывший уголовник вытащил из-за пазухи горбушку хлеба, сунул в руку Бориса. — На, похавай.

— Не откажусь! — Борис буквально схватил горбушку, принялся за еду. Буркнул набитым ртом. — Где нынче обитаешь?

— Для преступного мира нет границ, — загадочно улыбнулся «топорик», — коль понадоблюсь, найдешь меня… Он склонился к уху Бориса и что-то торопливо зашептал.

Камера дежурной части вооруженной охраны комбината представляла собой мрачную квадратную комнату. Под давным-давно не беленым потолком смутно мерцала электрическая лампочка, но электрического света не было. Свет блекло проникал в камеру из узкого, забранного снизу деревянного козырька, на улице быстро темнело, однако Эльза успела осмотреть новое свое прибежище — стены с черными водяными разводьями, деревянная койка на день была поднята к стене и замкнута на висячий замок. В углу светлело ведро без крышки — параша. На каменном полу, по углам проступала изморозь. Эльза дрожала не столько от холода, сколько от нервного перенапряжения. Скорчившись, она устроилась на каменных ступенях. Некоторое время сидела в оцепенении, потом девушку вдруг стали душить слезы. Попыталась успокоиться, взять себя в руки, осмыслить, что с ней произошло. «За какие провинности забрали ее вохровцы и посадили в мрачную камеру? Возможно, арестовали из-за отца? Или из-за матери? Пожалуй, скорей всего взяли за то, что незаконно пользовалась «гвардейскими» обедами. А вдруг прознали про ее ночные видения? Словом, как любила говорить бабушка Луиза, было бы желание, а вину найти можно. Мне всего 16 лет, и я не сделала ничего плохого. И вдруг новая догадка ошеломила Эльзу. Во время видения она стала невольной свидетельницей расстрела отца. Теперь, наверное, пришла и ее очередь. НКВД всегда вырубает «врагов» под корень».

Прислонясь спиной к холодной стене, Эльза стала размышлять о том, какая черная кошка пробежала между их трудолюбивой и смирной семьей и советским правительством. Жили в миру с соседями, пакостей родной стране не творили. Наверное, единственной виной Эренрайхов было то, что они уродились в России немцами. Да, гонения на них начались не сегодня. Она была совсем маленькой, когда в районе начались аресты «врагов народа». Их арестовывали повсюду: на скотном дворе, в сельсовете, в механической мастерской, на пекарне и в магазине. Вечерами, Эльза хорошо помнила это, отец и мать, плотно прикрыв ставни, шептались и жалели пострадавших. Да, творилась недоступная их уму дикость. Соседи — добрые приятели, умелые пахари и сеятели, любители поиграть на губной гармошке, выпить кружку-другую пива, и вдруг… Оказывается, все они, тайно сговорясь, готовили убийство самого товарища Сталина. Зачем он им был нужен? С какой стати нужно убивать вождя? Этого ни отец, ни мать уразуметь не могли.

«С отцом уже разделались, — ужасающе — спокойно подумала Эльза, — теперь уж точно настала моя очередь». Она отчетливо представляла ночное видение: кирпичная тюрьма-лабиринт, камера без окон, ее любимый фатер, беззвучно кривя окровавленный рот, сползает на каменный пол камеры. Дурнота подступила к горлу. Эльзе показалось, что, стуча сапогами, идут к ее камере палачи. Она вскочила, ударилась головой о какой-то крюк, принялась изо всех сил стучать кованую дверь руками и ногами. Но все вокруг было зловеще-тихо.

Выбившись из сил, Эльза опустилась на корточки, дрожа, как в лихорадке, закрыла глаза, моля небо быстрей прислать на землю ночь — верную избавительницу. Сегодня особенно тягостно было дожидаться темноты. И еще Эльза слезно принялась молить Бога, чтобы он не возвращал больше ее душу в бренное тело. Земная жизнь для нее закончилась окончательно и бесповоротно. Никогда больше не сможет она поцеловать Бориса, обнять мать, увидеть родину.

«Какой чудный и в то же время необыкновенный дар выпал на мою долю, — по-взрослому рассуждала Эльза. — Здесь, в мрачной камере, осознав всю глубину падения, она продолжала все еще надеяться на избавление. Жизнь, словно укротитель зверей, дразнила ее — то даст глоток радости, то вновь низвергнет во тьму. Так, с малолетства, дразнят псов, чтобы выработать у них жестокость. — Нет, больше так жить не имеет смысла, — печально решила Эльза. — Надо разлучить душу и тело, но… я сама не в силах свершить это… Мысль, внезапно посетившая девушку, поначалу показалась кощунственной, фантастической, но постепенно Эльза стала к ней привыкать: «Если хорошо поразмыслить, то лучше умереть, чем жить под дулом винтовки.» Вспомнила, как вели ее, словно важную государственную преступницу, по территории комбината под конвоем. Рабочие прессового цеха направлялись на обед, узнавали ее, показывали пальцами, наверняка строили всевозможные догадки, какую мерзость совершила немка.

В камере сделалось совсем темно. В правом углу, там, где валялось какое-то тряпье, запищали мыши. Пугаясь подступающей ночи, страшась, что не сумеет осуществить задуманное, Эльза принялась лихорадочно искать крюк, о который ударилась. Вспомнила о решетке на окне. Как дальше поступить, Эльза знала хорошо. Недавно в бараке повесилась старуха, связав веревку из лоскутков одежды. Эльза, страшась, что решимость покинет ее, стянула с себя фуфайку, попыталась оторвать рукав, не смогла. Ее начал бить озноб. Господи! Да за что мне такие муки! Даже умереть в этом ужасном застенке невозможно. Холод проникал сквозь легкую ткань, она знобко потирала руки и вдруг… Эльзе показалось, что посредине камеры вспыхнул яркий свет, повеяло теплом. Однажды отец взял ее с собой в гости, к приятелю, что жил в большом городе Энгельсе. И у того приятеля горел камин. И сейчас Эльзе послышался треск догорающих поленьев, она даже различала тускло-оранжевое свечение. Протянула к странному огню озябшие руки.

Затем девушке почудилось, что в коридоре разговаривают люди. Побежав к двери, прислушалась и задохнулась от волнения. С той стороны кто-то звякал ключами. Затем послышался скрежет ключа в замке. Растворилась тяжелая дверь камеры. Свет ослепил девушку. Когда ее глаза чуточку привыкли к нему, Эльза разглядела на пороге большого начальника Каримова. «Третий человек в Сибири после Бога» хмурил клочковатые брови. Подбоченясь, встал перед девушкой.

— Фамилия? — грозно спросил Каримов.

— Эренрайх.

— За что арестована?

— Честное слова, я сама ничего не пони… — Эльза заторопилась, боялась, что Каримов не дослушает, захлопнет дверь. — Я шла в столовую, у меня есть талон на обед, — она принялась лихорадочно выворачивать карманы, — а эти товарищи…

— Ничего не скажешь, хороши у тебя товарищи! — буркнул Каримов. — А ну, выходи! — начальник сунул фонарь в руку старшего вохровца, лицо Каримова перекосила гримаса. — Какое вы имели право арестовать человека? Где постановление прокурора? Не сметь оправдываться! Не возражать! — Каримов кричал на молчаливого вохровца, который и рта не раскрывал. Повернулся к Эльзе, взял девушку за подбородок. — Скажи честно, в чем твоя вина?

Эльза на мгновенье потеряла дар речи. Каримов очень странно смотрел на нее, она чувствовала это. В восточном его лице стыло нечто иное, чем гнев или раздражение.

— Почему молчишь, Эренрайх? — Каримов не отпускал потной руки от ее подбородка, будто разглаживал лицо. — Ссыльные — тоже люди. Отвечай, когда старшие спрашивают.

— Я не виновата. — Язык плохо повиновался. Эльзе стало страшно.

Впервые засомневалась: выходить ли ей на волю, как предлагал Каримов, или остаться здесь, в камере, и довести задуманное до конца. Обернулась, и ей почудилось, будто в том же углу, где только что сидела она, на корточках сидит Борис Банатурский. Все в ней оборвалось: «И его арестовали! Из-за меня! Зачем его сюда привели. Борис хотел заступиться».

— Какой еще Борис? — нахмурился Каримов.

— Вон, в углу! — Эльза показала пальцем в глубь камеры.

— До чего довели девчонку! — совсем не зло буркнул начальник. — Галлюцинации появились. Ну, хватит, ведите ее в мою машину!

О, мой Бог! Пусть отсохнет язык у того, кто сказал, что в нашей треклятой жизни не бывает чудес! Эльза увидела чудо собственными глазами. В автомашине Каримов, как заботливый отец, набросил на ее плечи теплую шубу из овчинного меха, заставил выпить глоток крепкого вина из фляжки, отчего по всему телу девушки разлилась приятная истома и вовсе улетучился страх.

Они долго ехали по темным улицам заводского поселка, пересекали железнодорожные пути. Машина Каримова не останавливалась даже перед закрытыми шлагбаумами. Завидев черную «эмку», стрелочники на несколько секунд приподнимали полосатый шлагбаум, и авто проскакивало под ним. Наконец, машина затормозила возле высокого темного дома, на самом краю незнакомой улицы. Каримов выбрался из машины первым, отворил вторую дверцу, пригласил девушку выйти. Отпер калитку, провел ее мимо черных оголенных деревьев к парадному подъезду дома. Вскоре они очутились в просторном коридоре, напоминающем старинный музей. Вдоль стен чучела диких коз, сайгаков, оленьи головы с ветвистыми рогами. Эльза в жизни не видела медведей, а тут испуганно замерла: оскалив белые клыки, чуть приподняв башку от пола, на нее взирал огромный медведище. Ей показалось, что, увидев незваную гостью, зверь ожил.

Каримов включил дополнительный свет в дальнем конце коридора, и Эльза поразилась обилию охотничьих трофеев, которые тянулись до следующих дверей.

— Кто застрелил этих зверей? — вежливо спросила Эльза, постепенно оттаивая душой. Понимала: для приличия надобно поддержать разговор, осознавала, что нельзя быть бесчувственной куклой, хоть как-то преисполниться благодарности к Каримову — оказывается, большой сибирский начальник не такой уж грубиян.

— Тебе нравятся мои скромные трофеи? — Явно польщенный хозяин растянул в улыбке тонкие губы, гордость буквально распирала его. — Снежного барса, вон того, пятнистого, я подстрелил еще в далекой молодости, охотясь на высокогорном Памире. Представляешь, трое суток в одиночку за хищником раненым гонялся, пока не добил, два раза в пропасть срывался. Красивый зверюшка, правда?

— Красивый и очень страшный. — Эльза осмелилась и дотронулась пальцем до пасти барса.

— А это — башка козла, в учебниках его почему-то называют туром, козел живет в труднодоступных для человека местах, в ущельях, между камнями, он совсем не чувствует высоты.

Эльза распахнула фуфайку, ей стало жарко. В коридоре было тепло, но лицо горело от присутствия непонятного, то очень страшного, то вдруг заботливого человека.

— Признаюсь, мне по душе твоя заинтересованность. Клянусь матерью! Ты не похожа на иных, на других.

— Каких других?

— Единицы людей в мире видели на воле красного волка, — сменил тему разговора Каримов, — а я… стрелять красных волков запретили еще до войны. — Хищное выражение появилось на лице Каримова, у самого по-волчьи засветились яркой желтизной глаза. — А все, что запрещено, меня влечет, это — моя слабость. — Каримов мельком взглянув на часы, заторопился. — О, плохому игроку всегда недостает козырного туза, — загадочно проговорил Каримов. — Ну, мне пора на службу. А ты, милая Эльза, располагайся в моих скромных апартаментах, отдыхай, будто ты — дочь иранского шаха. Я скоро вернусь, и мы устроим маленький сабантуй. — Бережно коснулся ее плечика. — Пожалуйста, не стесняйся. Запомни: Каримов — великий труженик, но он щедро вознагражден, сын бедняка- декханина живет не хуже хана. Все вокруг отныне принадлежит тебе.

— Что вы такое говорите, гражданин начальник? — Эльза незаметно для Каримова осторожно ущипнула себя: не спит ли? Или уже начались ночные видения? Нет, она твердо стоит на земле в окружении охотничьих трофеев хозяина.

— Ты видишь белый шкаф? — Каримов привычно выпятил нижнюю губу. — Этот шкаф не простой, а холодильный, прислан нам из Америки. В нем продукты не портятся.

— У нас, в Поволжье, все продукты хранились в погребах. — Эльза из последних сил старалась держаться бодро, боялась показать хозяину, что просто не в состоянии понять происходящего. Почему столь большой начальник, под рукой которого десятки тысяч людей, вся ВОХРа, самолично приехал в дежурную часть, освободил ее из камеры, из темницы привез не в барак, а в этот богатый таинственный дом? Как на ее появление посмотрит жена хозяина? Наверное, сейчас ссыльные женщины гадают, куда она могла деться. Капитан Кушак, человек в наушниках, это уж точно, сообщил начальству: «Сбежала Эльза Эренрайх!»

— Ты меня совсем не слушаешь? — Капризный голос Каримова вернул девушку к действительности. — Во всей Сибири холодильные шкафчики есть только у трех человек. — Каримов невольно напыжился, привстал на носках.

— Вы в Сибири — третий после Аллаха! — невольно вырвалось у Эльзы. И она замерла, ожидая гнева хозяина. Эту поговорку он употребил во время своего знакомства с колонной ссыльных. Однажды про нее сказал и Борис.

— Ты помнишь любимую поговорку? — вскинулся Каримов. — Очень приятная неожиданность. А почему ты ее запомнила? — Он переступил с ноги на ногу, шинель так и осталась висеть на одном плече. — Если рассуждать логично, «твой глаз упал на Каримова». И правильно. Мудрые учат: «Добро порождает добро». — Каримов провел обеими ладонями по щекам, сверху вниз, будто воздавая хвалу высшим силам. Потом надел шинель, застегнул крючки. — Бери любую еду в шкафу, кушай, пей, потом… бай-бай. В большой комнате увидишь две кровати, ты ложись на малой кровати, там перина пуховая, тоже американская. А меня заждались, служба. Каримов махнул Эльзе перчаткой из черной блестящей кожи, вышел, захлопнув за собой дверь…

Эльза осталась одна в коридоре. Посидела на табурете, со страхом и благоговением разглядывала лепнину на потолке, нежно-голубые обои. Поначалу все в девушке было обострено, но на смену возбуждению пришло отупение. Слишком резким оказался переход от тьмы к свету. «Уж не приснилось ли мне все это?» — подумала Эльза. Нет, мирно тикали часы в коричневом дубовом футляре, призывно белела дверь, ведущая в кухню. Немного освоясь, Эльза почувствовала сильный голод. Осмелела, осторожно вошла в чисто прибранную кухню, дотронулась до полированного стола, потом прошла к холодильному шкафу. На красной медной ручке четко выделялись буквы на английском языке. Долго не решалась потянуть ручку на себя, в конце концов голод пересилил страх. Да и она опасалась подвоха. Здесь, в Сибири, все ей казалось призрачным, обманчивым, казалось бы, очевидные события вдруг оборачивались совсем неожиданной стороной, зло и добро как бы соревновались друг с другом, и — Эльза Эренрайх находилась в центре этого странного круговорота.

«Хозяин ведь разрешил мне поесть, — успокаивала себя, — ничего не произойдет страшного, если я возьму кусочек хлеба, вскипячу чай». Собравшись с духом, она потянула на себя ручку дверцы холодильного ящика и… застыла в изумлении. Одинаковые розовые пакетики стояли на полках ровными рядочками. Эльза с опаской взяла один пакетик, развернула его. Боже мой! Перед ней лежала нарезанная ровными ломтиками красная рыба. Когда-то отец ловил на Волге осетров. Вечером вся семья угощалась необыкновенно вкусной ухой, но красной рыбы видеть ей не доводилось. Все, что она видела, никак не укладывалось в сознание, мало походило на реальность. Шла страшная война, от холода пухли люди, мерли, как осенние мухи, вырывали друг у друга кусок хлеба, дрались за каждую мороженую картофелину, а холодильный шкаф в доме Каримова буквально ломился от пакетов с колбасой, рыбой, копченой телятиной, здесь же зазывно, маняще яркими наклейками, стояли консервные банки. Эльза сглотнула слюну. Чувствовала, как силы покидают ее, подумала: «если сейчас, сию минуту она не съест хоть кусочек хлеба, потеряет сознание. Очень осторожно, авось хозяин не заметит, отщипнула отслоившийся от окорока жирок, давясь, проглотила, и чтобы избавиться от искуса, стала лихорадочно заталкивать продукты в холодильный шкаф, захлопнула податливую дверцу и обессиленно откинулась спиной к стене…

«КРАСНЫЙ ЛАТЫШСКИЙ СТРЕЛОК»

Разговор начальника Новосибирского НКВД полковника Калныша с капитаном Кушаком был не совсем обычным. Проходил не в управлении, а на конспиративной квартире, в крохотной избушке бакенщика, на берегу полноводной Оби. Бакенщик был секретным осведомителем НКВД с давних пор. Из окон было видно, как по мосту едва ли не каждые пять минут проходили железнодорожные составы — «товарняки» с военными грузами, «передачи», так называли здесь пригородные поезда, которые перевозили работяг с левого берега на правый и обратно.

— Разговор у нас будет серьезным, — полковник Калныш в душе не был уверен, что поступает по совести, но иного выхода не видел. Из всех «красных латышских стрелков», во время революции охранявших Ленина, оставался он один, остальные …Калныш отмахнулся от внезапных воспоминаний, как от назойливой мухи. — Там, — он поднял указательный палец вверх, — требуют ужесточить содержание «немецкого десанта», обвиняют нас в мягкотелости.

— Они правы или…

— Безусловно, мы, профессионалы-чекисты, занимаемся несвойственной нам деятельностью, выполняем чисто конвойные функции.

— И я о том думаю, — с готовностью подхватил Кушак, — мы, как журналисты, должны быть не только коллективными пропагандистами идей, но и организаторами, вскрывать нарывы лучше хирургическим путем. — Настороженно взглянул в глаза старого чекиста.

— С вами, Кушак, приятно работать, я только подумал, а вы… — Калнышу и впрямь было трудно сказать то, что удалось легко капитану Кушаку. Да, он, Имар Иванович Калныш, был готов нещадно карать врагов, но не по звонку из центра, а по революционной совести. И чтобы оправдать себя, добавил: «На фронте отмечены случаи саботажа, не всегда взрываются реактивные снаряды с секретной меткой нашего комбината».

— Не может быть! — вскинулся капитан Кушак. — Хотя чем черт не шутит, когда Бог спит.

— Анализ показал, что на днища корпусов снарядов подсыпался песок. — Калныш отвел глаза, трудно было многократно повторять чужую ложь.

— Немки! Точно, немки! — Кушак вскочил на ноги. Я давно догадывался! Казалось, он готов был немедленно броситься исполнять любое приказание. — Что нужно делать?

— У вас есть конкретные предложения? — Калныш подумал: вот кого не будет мучить совесть. — Вы же в самой гуще событий. Кстати, капитан, в случае успешного завершения операции «немецкий десант», вы получите повышение, орден, хотя… давайте только без спешки. Знаете, как работают шабровщики? — неожиданно сказал Калныш. — Они так подгоняют заготовки одна к одной, что даже лезвие бритвы не пролезает в щель.

— Ваш намек понял, товарищ полковник! Я на свой страх и риск подготовил ряд операций предупредительного характера. Мы не оставим саботажникам и щелочки.

— Выкладывайте свои предложения. — Сегодня услужливый капитан был неприятен Калнышу. Раньше, в управлении, среди массы сотрудников он не казался столь рьяным.

— Итак, мною разработан план инсценировки взрыва… А подробнее…

Капитан рассказывал с жаром, помогая себе жестами. Глаза его горели. А полковник Калныш слушал его, а думал о том, что пора ему уйти на отдых, забыть эти страшные годы раз и навсегда, вычеркнуть их из памяти.

…Капитан Кушак сторожко вышел из домика первым, торопливо зашагал в сторону станции. Лишь спустя час бакенщик и полковник с удочками в руках направились к причалу, возле крохотного пирса колыхалась деревянная лодка с мотором…

АГЕНТ МАРГАРИТА

Капитан Кушак встал с койки голый, не надев даже офицерских кальсон с мягкими завязками. Босиком прошел в угол комнатушки, зачерпнул из ведра воды, жадно выпил почти полный ковшик, обтер тыльной стороной ладони губы, шагнул к зеркалу, засиженному мухами. Взглянув на худое, мослатое тело, на морщинистую кожу, разозлился на самого себя. Хрипло крикнул, не оборачиваясь:

— Ну, вставай, вставай, зараза немецкая! Ишь, разлеглась, как гамбургская корова!

Маргарита послушно перекатилась по тонкому соломенному матрацу, соскользнула на холодный пол босыми ногами, стала торопливо натягивать дырявые чулки, заштопанные на пятках. Дрожа от холода и страха, накинула на плечи рваную кофту — подарок матери к дню свадьбы, надела юбку, которая стала свободной и ее все время приходилось ушивать. Села на край койки, ожидая от начальника дальнейших распоряжений.

Капитан тоже быстро оделся, присел к столу, сдвинул к середине опорожненную бутылку водки, нехитрую закуску, разложенную на газете. Маргарита за его спиной тяжко вздыхала. Наконец, ополоснув лицо под умывальником, села рядом с капитаном, глядя на начальника преданными глазами.

— Итак, гражданка Волжская, — погасив злорадную усмешку, проговорил Кушак, — приступим ко второй части нашей деловой встречи. Какие новости среди ссыльных? Ну, что глазами лупаешь? О чем поговаривают задушевные подруги? Поди, хают советскую власть? — Испытующе, снизу вверх поглядел на Маргариту. — Знаю, спят и во сне видят, как бы нам навредить.

— О всяких женских делах толкуют, гражданин капитан, — попыталась уклониться от ответа женщина, — ничего интересного, войны да политики они не касаются, все больше о мужьях вспоминают.

— Врешь! — Капитан досадливо пристукнул кулаком по столу. — Своих фашисток выгораживаешь! Мы тебя на легкую работу поставили, подкармливаем, а ты… крышу для своих строишь, выгораживаешь. Я сразу понял: на вас, немцев, нельзя ни в чем полагаться.

— Можно, можно, гражданин капитан!. — пролепетала Маргарита, хлопая доверчивыми коровьими глазами. — Я вас ни в чем не подведу.

— Слышь, Маргарита, — смягчился капитан, — ты не задумывалась, почему, к примеру, Эльза Эренрайх получает незаконные талоны на гвардейские обеды? Почему она уходит со смены во время работы? Как думаешь, в чем тут загвоздка? — Капитан Кушак, конечно, знал про Эльзу все, но решил проверить, что думаю, по этому поводу ссыльные.

— Женщины обвиняют девчонку, — смутилась Маргарита и замолчала.

— В чем обвиняют?

— Будто бы она продалась за талоны НКВД. Ее, извините, зовут сексоткой. Обо всем сообщает.

— Обо всем? — встрепенулся капитан. — Значит, есть о чем сообщать? — Кушак обтер потные ладони. — А тебя?

— Что, меня?

— Ты ведь тоже «сексотка»? — криво усмехнулся капитан. — Сама не знаешь, что являешься крохотным винтиком в нашем гигантском маховике. Доносишь на Эльзу, Эльза — на тебя. Марта сообщает о том, что говорит Луиза. Мы сопоставляем сведения и, если они совпадают, делаем нужные выводы. Но… огульно охаивать невинного человека у нас, запомни, дуреха, не принято, — посуровел капитан. — А ты… расслабься и запомни: дашь ложные сведения — сама угодишь в лагерь, и никто тебя не спасет.

— Понимаю, — Маргарита мысленно осенила себя крестом, — я никогда не лгу, гражданин капитан. Хотя и знаю много, но сначала все взвешиваю в уме. Вот, к примеру, фрау Ряшке … Она — настоящий враг.

— Ну, ну, давай, говори! — не сдержал нетерпения капитан. — Мычишь, а не телишься. Что там у тебя об этой фрау? Не бойся, ни одна живая душа на всем белом свете, кроме, конечно, моего начальства, о наших откровениях не узнает. — Капитан достал из бокового кармана френча несколько «красненьких», протянул Маргарите. — На, купишь в итэровском буфете немного масла, но чтоб никто не видел. Я слушаю.

— Фрау Ряшке — жена профессора, она очень зла на власть. — заторопилась Маргарита, поминутно облизывая сохнувшие губы.

— Постоянно твердит всем, что под Советами нам осталось жить недолго. Братья из фатерлянда скоро возьмут верх. У них будто бы появилось секретное оружие, очень страшное, оно сметает не только людей, но и города. Мол, нас скоро освободят, вознесут, как мучеников и героев.

— Вот за это хвалю! — оживился капитан Кушак. — Молодец! Настоящая Мата Хари. — Чтоб не выдать радости, что охватила все его существо, заблестевшие глаза, разлил по стаканам остатки водки, протянул Маргарите. — На, глотни на дорожку.

— Не могу! — заупрямилась Маргарита.

— Тогда я сам! — Капитан опрокинул в рот содержимое стакана, аппетитно похрустел соленым огурцом, прищурился, отчего, как заметила Маргарита, дряблая гусиная кожа на шее Кушака еще больше сморщилась.

— А эта фрау Ряшке… только, пожалуйста, не спеши с ответом, она не намекала вам на то, что надобно незаметно портить оборонную продукцию, чтобы меньше убивали на фронте ваших соотечественников? Напряги память.

Капитан подался вперед, навалился узкой грудью на стол.

— Я вас не совсем понимаю. — Маргарите стало жарко. Она поняла, какую беду навлекла на Ряшке.

— Не строй из себя дурочку! — прикрикнул капитан. — К примеру, не предлагала вам эта фрау подсыпать песок или крупную соль в корпуса снарядов на сборке?

— Боже вас упаси! — всплеснула руками Маргарита. — Она только словами нас ободряет. И как вам такое могло придти в голову?

— Н-да, грош тебе цена, Маргарита, в базарный день!. — Капитан поиграл желваками. — На постели ты — холодная колода, в агентурной работе — пустомеля, слепа, как кутенок при рождении. И я за таких, как ты, крест несу перед начальством. Отобрать что ли у тебя «тридцатки»? Да и на погрузку можно перевести. — Кушак резко встал из-за стола, уронил табурет, выматерился, подошел к ведру, выпил ковшик воды, вернулся к Маргарите. Проговорил более спокойно. — Начальство, понимаешь, гневается: в сборочном идет много брака, снаряды не разрываются во время испытаний. Откуда сие? Немецкие соловьихи, кажись, за крепкими запорами сидят, в клетках, а насвистывают далеко не богобоязненные мелодии. — Капитан и сам понял, что сказал малопонятную фразу, исподлобья глянул на Маргариту, и женщина поняла: этот взгляд не сулил ей ничего хорошего. — Больше тебе нечего сообщить?

— Еще фрау Зингельман говорила что-то о «втором фронте», мол, англичане нарочно тянут время, не желают помогать Советам! — обрадованно сообщила Маргарита.

Капитан словно бы не расслышал или просто не придал значения сведениями агента, грубо рыгнул, сплюнул на матерчатый коврик, поднял бесцветные глаза на Маргариту.

— Ежели честно сказать, жаль мне тебя, Маргарита. В сущности, неплохая ты баба, домашняя, но… — Развел руками. — Но придется тебя на погрузку или в карьер отправить. Ох, скажу тебе, не сладко там. Десять часов кряду в пыли и угле. Зато будешь в душе гордиться: умрешь, как героиня.

Маргарита отлично понимала: капитан Кушак, ее благодетель и временный сожитель, конечно, недоволен сообщенными сведениями, но пусть не гневается. Разве она виновата, что у нее с детства уши серой заложены. Не слышит, хоть убей, антисоветских разговоров. Все, с кем она общается, только тяжко вздыхают да слезу пускают, про вредительство, против власти не высказываются. Однако понимала и другое: попадать в гнилой карьер, о котором с ужасом говорят в цехе и бараке, тоже не резон. Там кайлят вредную руду приговоренные к смерти. Как избежать страшный участи? Ответа на это Маргарита не знала, она вся дрожала, как в лихорадке, крупное тело женщины содрогалось от подступающих рыданий.

— Скажите, гражданин капитан, что я еще могу сделать для властей? — еле слышно спросила Маргарита. У нее появилось странное ощущение: разговор походил на езду по дороге, усыпанной крупными валунами — то резко подбрасывает вверх, то швыряет вниз так, что дух захватывает. — Я для вас готова на все.

— Не для меня, Маргарита, не для меня! — не смог скрыть раздражения капитан. — Я, сама видишь, живу по-спартански, жертвую собственным благополучием ради своей Отчизны. А тебя… тебе я доверяю, мы ведь были близки, а близость по-русски предполагает полное доверие.

Он состроил нечто наподобие любезности, потянулся к женщине, чмокнул в щеку. — Раскрою тебе служебную тайну: на оборонном комбинате, а именно в цехах, где работали, всякого рода «лишенцы» и «выгнанцы», без сомнения, действует вредительская группа. Только об этом — тсс, молчок, даже под страхом смерти. — Капитан приложил палец к губам. — Недавно военпреды обнаружили крупную партию реактивных снарядов с негодными боеголовками. Зачинщиков вредительства мы уже выявили, теперь дело за тобой, милейшая Маргарита.

— Я? — Бледность залила щеки женщины. — Какое я имею к вредителям отношение? Вы шутите, гражданин начальник?

— Нисколько. Чтобы снять навет с честных немецких женщин, нужно выяснить истинных пособников врага. А ты, настоящая патриотка родной страны, должна помочь вскрыть гнойный нарыв. И забудем о карьере, о погрузке. Патриотов мы ценим и награждаем по заслугам. И не забывай о муже.

— Да, да! Я согласна! — закивала головой Маргарита. — Но как вскрыть этот… нарыв?

Избавление от работы в карьере, которой она жутко боялась, пришло само собой. — Скажите, что мне делать? — Фразу произнесла с трудом. Страх засел так глубоко в груди, что трудно было дышать. Кружилась голова. Чтобы унять волнение, Маргарита взяла кусочек хлеба и принялась жевать, не чувствуя вкуса.

— Слушай меня внимательно. — Капитан Кушак обошел Маргариту со всех сторон, сел напротив. — Достал из полевой сумки два мелко исписанных листка, протянул женщине. — Отдаю в твои руки государственную тайну. Эти листки я нашел в матраце фрау Ряшке. Видишь, они сильно потрепаны, однако разглядеть кружки и значки вполне можно. Как думаешь, что они означают?

Маргарита неопределенно пожала плечами. Она никак не могла взять в толк: какова будет ее роль в разоблачении «врагов народа», засевших на комбинате. Честно сказать, эта чистюля Ряшке ее очень раздражала. Постоянно корчит из себя интеллигентку, брови мусолит химическим карандашом, губы подкрашивает свеклой, каждую минуту посматривает в осколочек зеркала, с которым никогда не расстается.

— Я тебя спрашиваю, — вывел Маргариту из оцепенения голос капитана.

— Что? Все это для меня так сложно.

— Наоборот, все просто, как черенок саперной лопатки. Наши специалисты раскусили эту на вид безобидную картинку. Она к детскому рисунку не имеет отношения. Кружки и значки обозначают цеха комбината, самые секретные цеха, в котором делают новейшее оружие. Видишь стрелку и букву «п»? Это — прессовый. А буква «с», естественно, сборочный.

— Выходит, эта Ряшке и впрямь — шпионка? — простодушно вскрикнула Маргарита и невольно схватилась за грудь. По наивности своей думала, что капитан Кушак нагнетает страсти, чтобы овладеть ею, но…

— По логике вещей — да, она — саботажница. — Капитан приобнял Маргариту, погладил жесткой ладонью груди женщины. Освободил руку. — Тут, правда, маленькая неувязочка вышла. Бумаги у Ряшке я взял тайно, а положить на место не успел. Как теперь мне быть, а?

— Разрешите, гражданин капитан, я положу? — искренне обрадовалась Маргарита. — Я лежу близко от нее, видела дыру в матраце и…

— Умница. Ты положительно умная женщина. И еще: эту капсулу, — капитан оглянулся на дверь, затем подал Маргарите небольшую запаянную банку, — осторожно опустишь завтра утром, часа за два до выхода на смену, в зеленую сумку фрау Ряшке, но… надеюсь, понимаешь: малейший промах и… наша с тобой жизнь повиснет на волоске. И тогда — прощай свобода.

— А что в этой банке? — Маргарита опасливо покосилась на запаянную емкость. — Похожа на банку со сгущенным молоком. До войны у нас в сарае был целый ящик таких банок. — Женщина вновь почувствовала, как злая сила неудержимо потянула ее вниз, в пропасть, на дно черного колодца. Однажды, в молодости, на Волге, во время купания она попала в потайной «ключ». Ноги сделались пудовыми, казалось, к ним злой водяной привесил гири, руки повисли, как плети. Надежд на спасение не было. Однако случилось чудо чудное: ее заметили с проходящей баржи и спасли. Сейчас некому кинуть ей спасательный круг, если ее не выручит капитан, которому она вынуждена улыбаться, строить из себя простодушную деревенскую дурочку, а в душе ненавидеть его.

— В банке — вода, — пряча улыбку, объяснил Кушак, — слово офицера. Обыкновенная вода из колодца. — Уловив недоверчивый взгляд Маргариты, поспешно добавил. — Хочешь, матерью поклянусь?

— Зачем, гражданин начальник? Я вам верю, только скажите, зачем фрау Ряшке эта банка? Зачем держать обыкновенную воду в сумке? В цехе вода есть.

— Если хорошо выполнишь все то, что я тебе прикажу, мы обязательно освободим тебя, Маргарита, — не отвечая на вопрос женщины, продолжал Кушак. — Правда, тебе сначала придется немного пожить на Урале, может, в Ташкенте, а когда война закончится, вернешься домой в Поволжье с чистыми «ксивами», то есть с чистыми документами. Итак, решай сама: на волю с документами или…

— Я согласна! — с твердой решительностью, удивительной для себя, произнесла Маргарита. — Я должна положить банку в зеленую сумку фрау Ряшке, а потом…

— Погоди, погоди! — Капитан взволнованно заходил по тесной комнатушке, теребил жидкие волосы. Если бы знала Маргарита, какая гениальная мысль пришла в голову и ярким светом озарила жалкую комнатушку. Оказывается, нет предела чекистскому совершенству. Поначалу они планировали арестовать Ряшке, обнаружив у нее план цехов комбината и банку, предназначенную для диверсионного акта, но обвинения против хитрой немки были бы, по мнению Иманта Ивановича, весьма шаткими. Начальник горотдела НКВД, да и он тоже, отлично понимал ситуацию. Ряшке, наверняка, откажется о «плана» и от банки, придется ломать, выбивать признания, а теперь… Новый вариант прочно ставил все на места, делал обвинения следствия неотразимыми. Поняв всю серьезность ситуации, фрау Шлипенбаум, чтобы не подвергать опасности подруг по несчастью, всю вину возьмет на себя.

— Вы чем-то взволнованы, капитан? — вежливо поинтересовалась Маргарита. От женщины не укрылась внезапная перемена в лице капитана.

— Да, я подумал о том, что класть банку в чужую сумку очень рискованно. Вдруг кто-то заметит. Лучше, давай, сделаем так: когда завтра утром колонна пойдет на работу, ты займешь место в последнем ряду. Возле платформ с металлическим ломом невзначай приостановишься, будто бы для того, чтобы завязать шнурок на ботинке. Конвой тебя не окликнет, вохровцы будут предупреждены. Ты швырнешь банку на платформу, прямо на металлолом. Запомни: на платформе надпись белой краской: «В депо. Осмотрено Жуковым».

— И это все? — Маргарита подняла повлажневшие глаза на капитана.

В них стыло неподдельное удивление. Городили огород ради мышиного горошка. Бросить на платформу банку с водой, делов-то. Мысленно готовилась к необыкновенному, рисковому, к отступничеству, предполагала, что придется балансировать буквально на грани последнего падения, а ей вдруг предложили свободу за столь мизерную цену.

— Почти все, любезная Маргарита! — Капитан положил узкую ладонь на пухлую руку женщины. — От тебя, наш осведомитель гражданка Волжская, не стану ничего скрывать. — Этой жесткой фразой странный капитан еще раз указал ссыльной ее место. Едва колонна пройдет середину состава, наши сотрудники сразу обнаружат банку. Колонну остановят, задержат несколько человек, тебя в том числе. Потом начнется следствие, затем закрытый суд, и враги народа получат по заслугам.

— И меня судить? — ужаснулась Маргарита. Стены качнулись и поплыли. Она вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

— Не перебивай! — резко отрубил Кушак. — Ты будешь вызвана в суд в качестве свидетеля, только и всего. Но на все вопросы следствия и суда твердо говори одно и то же: «Банку с водой я бросила по приказу старосты барака фрау Ряшке, совсем не понимая, зачем это нужно». Вот теперь — все! И от своих слов даже под пыткой не имеешь права отказаться. Вопросы есть?

— Гражданин капитан, почему эту банку не может бросить на платформу сама Ряшке? Ведь такие платформы всегда стоят не только по пути колонны, но и у входа в наш цех.

— Резонный вопрос. — Капитан искренне удивился: никак не ждал от Маргариты такого вопроса. — Что ж, объясню: фрау Ряшке, как руководитель вредительской группы, очень осторожна и даже изворотлива. Наверняка она подозревает, что чекисты следят за каждым ее шагом, а ты, гражданка «Волжская», в бараке — вне подозрений.

— О, матерь Божья! Из-за какой-то железной банки такие страсти-мордасти. А фрау Ряшке… что будет потом с ней?

— Вот чего не ведаю, того не ведаю, — развел руками капитан. — Только суд, наш праведный суд решит ее судьбу, но ты уже будешь далеко отсюда. — Капитан взглянул на часы-ходики. — О, заговорился я с тобой. Тебе давно пора быть на месте. Бери банку в сумку, бумаги за пазуху и… вперед! И чтоб ни единая живая душа…

— Я все досконально уразумела! — дерзко перебила Маргарита, пряча бумаги под лифчик, как это делали сибирские женщины. — Для вас, гражданин капитан, я готова и на более существенные жертвы. Маргарита осмелела, поняв, что без нее начальник сейчас обойтись не может.

— Ну, до свиданья, дорогая Маргарита! — льстиво улыбнулся капитан. — И всегда помни: я приду на выручку в трудный для тебя час.

— Благодарю.

Заперев за ссыльной дверь, капитан устало опустился на жесткое ложе, перевел дыхание: «Ну, кажется, все. Операция, ради которой он, был специально заслан в лагерь немецких ссыльных, близится к завершению. Эта дуреха Маргарита, кажется, поняла многое, но… она умнее, чем представляется и здесь, и в бараке». Капитан опрокинулся на спину, положив под голову руки, стал предугадывать, каким образом будут далее развиваться события: операция может пойти по двум путям — либо после ареста процесс сделают закрытым, чтобы не дать возможность уйти сообщникам и не возбуждать общественное мнение, либо наоборот, широко разрекламируют органы свой несомненный успех. Второй вариант больше подходит для Иманта Ивановича, для Цецилии и, конечно, для него, капитана НКВД Кушака. От одной этой мысли приятно защекотало что-то внутри. О разоблачении диверсионной группы немецких ссыльных в Сибири обязательно доложат Сталину, а вождь всех народов поблагодарит за это наркома. А нарком… Разве забудешь, как народный комиссар внутренних дел приметил его рвение и способности, приблизил к себе, послал учиться, своим зорким глазом следил за его сложной чекистской судьбой. Однако хватит. Прочь честолюбивые мысли, надо целиком сосредоточиться на завершении дела. Итак, завтра Маргарита забросит банку с водой на платформу с металлическим ломом, ни о чем худом не помышляя, а между тем, хорошо известно каждому школьнику-старшекласснику, что вода внутри кипящего металла приводит к химической реакции, в результате которой происходит взрыв страшной силы. Кушак представил себя в роли следователя и стал рассуждать с его позиции: «Враги народа рассчитали точно: с помощью крана металлолом засыпят в печь, затем зальют кислородом и…». Замечательные сотрудники органов не допустят взрыва, обнаружив емкость с водой вовремя, зато эксперты точно высчитают, какой страшный урон мог бы нанести взрыв: вышли бы из строя не менее трех цехов. И это во время выполнения секретного задания по выпуску особого вида бронебойных снарядов. Группа фрау Ряшке, а список уже подготовлен и утвержден, будет полностью изобличена. Маргарита обязательно подтвердит на следствии все, что ей положено сказать. Кушаку просто по-человечески было жаль простодушную толстуху, вряд ли ее спасет чистосердечное признание, но… его учили, что жертвы в большой игре неизбежны, в цене только тузы и короли, шестерки в счет не идут. Обычно дальнейшая судьба врагов народа, изобличенная им, мало его интересовала. Расстреливали врагов или отправляли «на перековку» на Колыму, какая разница! Главное, он выполнил сложное государственное задание, а пускать слюни по поводу мелких людишек — не в его характере. Пусть не вредят.

И снова мысли Кушака, проделав некий круговорот, возвратились к исходной точке, к финалу операции: «Случается, конечно, обходят славой главных исполнителей, но… это не тот случай, — стал успокаивать себя Кушак, — звание досрочное обеспечено, возможно, и орден дадут». Как это ни странно, но полной уверенности в успехе почему-то не было, глухая тревога так и не выветрилась из сознания, сидела крепко, и саднила, и временами больно колола. Сделав над собой волевое усилие, капитан Кушак достал из потайного шкафчика маленькую бутылочку французского коньяка, откупорил ножом крышку банки с консервированным мясом, присел к столу. За успех операции, которую он мысленно назвал «Маргарита», следовало выпить… Через полчаса он уже спал сном праведника…

«СВЯТОЙ» КАРИМОВ»

Большой сибирский начальник долго не возвращался домой. А Эльза, так и не обойдя загадочные комнаты, в которых то и дело вроде бы возникало некое движение и тотчас пропадало, сторожко задремала на кухне, присев на белый полированный табурет. Кажется, только успела смежить веки, как привиделось девушке, что в каримовском доме бушует пожар. Она, ища спасительного выхода, мечется из стороны в сторону, натыкается на многочисленные двери, но все они крепко-накрепко заперты, а огонь уже совсем рядом, лижет занавески, загорается под ногами пол. Внезапно одна из входных дверей сорвалась с петель, и в лицо Эльзы ударил сноп яркого света. Девушка проснулась, не понимая, где находится, закрутила головой. Не сразу поняла, что яркий свет был не во сне, а наяву. Вскочив с табурета, Эльза подбежала к окну и увидела у главного подъезда автомобиль с включенными фарами. Кажется, на такой машине она приехала сюда с хозяином. Вскоре разглядела и самого Каримова. Хозяин стоял к ней спиной, принимал от шофера какие-то свертки. Эльза испугалась, вернулась на прежнее место, села на табурет, притворилась дремлющей. С замиранием сердца стала ждать появления Каримова.

Хозяин вошел неслышно, лишь чуть звякнув щеколдой, запирая дом. И еще Эльзе почудилось, будто бы он тихо-тихо отдал кому-то приказание, однако эту догадку отмела сразу: «С кем может шептаться хозяин в доме, где нет людей?». Она еще не видела самого Каримова, но хорошо представляла, как тяжело снимает он шинель, стягивает с ног бурки, затем… Эльза почувствовала на себе его сверлящий взгляд. Каримов обошел ее сзади, нежно поцеловал в затылок, облапил со спины. Эльзу охватил леденящий страх: «Зачем он это делает? Разве может старик целовать девчонку?». Начальнику управления кадров было лет сорок пять, однако не только столь почтенный, по ее понятию, возраст смутил Эльзу. Она испугалась еще и потому, что была ссыльной, немкой, человеком второго сорта. И вдруг… большой сибиряк-начальник забыл, видимо, про ее тяжкий крест.

— Ну-с, хватит притворяться, будто спишь! — нарочито-укоряюще произнес Каримов, утробно хихикнул, плотоядно потер влажные ладони. — Ты ведь не спишь. Только один несравненный Ходжа Насреддин мог спокойно спать и видеть сны, лежа на острых камушках.

— О, извините меня, пожалуйста! — притворно встрепенулась Эльза. — Я, правда, немного сегодня устала. Простите меня, гражданин начальник!

— О, правоверные! — Картинно воздел руки к потолку Каримов. — Горлица моя, ты ведь ничего без меня не ела. Неужели побрезговала моей скромной пищей? Знаешь, как в Коране записано: «Руки дающего не отталкивают».

— Я побоялась, — честно призналась Эльза. Каримов, оказывается, не столь и страшен.

— Запомни, моя горлица! — глубокомысленно проговорил Каримов. — Если мой взгляд упал на тебя, можешь считать себя осчастливленной. На востоке есть мудрая поговорка: «Лучше щедрые ладони, чем крепкий кулак». Людей на земле не меньше, чем песчинок на речном берегу. У каждой ящерицы своя норка. Так и у людей. Одним лучше бы не появляться на свет, ибо они лишь засоряют землю, взгляни на наших доходяг, это же ходячая зараза. Другие существуют ради поддержания рода человеческого, третьи — сильные и умные, осененные небесной благодатью, имеют право на процветание. Это не просто красивые слова товарища Каримова. Это — древняя философия уратов. Подожди-ка меня здесь.

Каримов удалился в соседнюю комнату, а когда появился на пороге кухни, Эльза даже глаза зажмурила. На хозяине был расшитый золотыми нитями восточный халат. На ногах — мягкие туфли с загнутыми носами. На пальцах хозяина ярко сверкали дорогие перстни. Через правую руку Каримова был перекинут еще один халат. Хозяин взмахнул яркой шелковой тканью перед глазами изумленной девушки, затем небрежным жестом набросил халат на ее дрожащие плечи. — Бери! Я дарю тебе это скромное одеяние! Смотри, не отказывайся, не обижай меня. Халат — китайский, очень дорогой по нынешним временам. Тебе он великоват, зато чувствовать себя в нем будешь, как шахиня Ирана. Еще запомни, горлица, я — восточный человек, а по нашим законам женщина обязана выполнять любую волю мужчины. — Каримов огладил худенькие плечи девушки.

— Что вы, зачем? — Эльза нервно передернула плечами. Халат, казалось, жег тело, проникал огнем сквозь ткань фуфайки. Она покраснела до корней волос, робко взглянула в лицо Каримова. — Зачем вы смеетесь над бедной девушкой? Я не могу принять такой дорогой подарок, ничем его не заслужила. Отпустите меня в барак.

— Экие пустяки! — небрежно-весело отмахнулся Каримов. Лицо лоснилось от гордости. — У меня, горлица, одеяний цариц вполне достаточно, а такого тряпья… Читала про пещеру Алладина? Считай, что ты побывала в ней. — Каримов приподнял лицо девушки за подбородок, пытливо заглянул в глаза. — А милости мои с лихвой отслужишь, придет и твое время собирать камни, я никогда женщин не тороплю.

— Я очень устала. — Эльза чувствовала: если сейчас не поест, рухнет на пол без сознания.

— Понимаю тебя. Иди прямо по коридору. Первая комната налево — ванная. Разденься, прими теплый душ, найдешь мыло на полке, иранское. Там же — кремы, благовония. Смой с себя тревоги и сомнения, предстань предо мной в первозданной чистоте. А я, тем временем, потру волшебный фонарь Алладина, попрошу всемогущего джина накрыть стол и по-домашнему, как старые друзья, поужинаем.

— Я — ссыльная девушка, — пролепетала Эльза, — вы — начальник, поэтому…

— В священных книгах сказано: «Все люди — братья!». Каримов неназойливо, по-отечески приобнял Эльзу и легонько вытолкнул девушку в коридор.

Неполных семнадцать лет прожила на белом свете Эльза Эренрайх, однако ничего подобного в своей короткой жизни не видела даже в мирное время. Помнится, в Поволжье немцы-колонисты жили довольно богато, но пища была проста и калорийна, без вычурностей и излишеств. Любая семья имела в достатке мяса, муку-крупчатку, овощи, молочные продукты, были и окорока, домашние колбасы. В повседневном быту обходились скромными туалетами, лучшей косметикой для немецких девушек издавна, с петровских времен, считался яркий румянец да гладкая кожа, а в доме у Каримова и впрямь был филиал пещеры Алладина. Ванная комната отделана розовыми плитами, краны для горячей и холодной воды сверкали никелем, пушистый голубой ковер вел от ванной до двери. Но окончательно сразили Эльзу кремы и мази — целая полка разноцветных коробочек и бутылочек, на них Эльза не без труда прочла: «Сделано в Иране».

Несмотря на страх, таившийся в глубине души, Эльза приняла душ, смыла многомесячную грязь. Оглянулась на приоткрытую дверь, быстро скинула пропотевшую, пропитанную копотью одежду, по пружинистому коврику, приятно щекотавшему ноги, прошла к сверкающей ванне, включила горячую воду. Истинное блаженство разлилось по телу. Всю зиму ссыльных под конвоем водили в санпропускник, происходило это по средам, но разве в той «бане» можно было мыться? Прохладная вода едва капала из проржавевших под потолком труб. Женщины спешили «отметиться», пробежав под» душем», знали, что только в предбаннике можно будет унять дрожь, а тут… Эльза вытянула вперед руки, и теплые струйки побежали по выпуклостям девичьих грудей, животу и спине. Теплая вода гладила молодое тело, словно вливала в душу бальзам. Эльза намылила голову душистым мылом. И тут ей показалось, что скрипнула дверь. Подставила ладошку под струю, промыла глаза и тихо вскрикнула. В дверях стоял Каримов, жадно, не отрываясь, смотрел на нее. В глазах хозяина застыло нетерпение.

— Пожалуйста, уходите! — Эльза прикрыла ладонями груди. — Как вам не стыдно?

— Сейчас, сейчас, — непривычно робким голосом произнес Каримов. — Я удаляюсь, моя несравненная горлица. Послушно удаляюсь. Не отводя блестевших глаз от тела девушки, Каримов медленно попятился к двери.

Из ванной комнаты Эльза вышла в своей заскорузлой рабочей робе, роскошный халат оставила на вешалке. Сделала это с большим сожалением, ибо барачная униформа, сшитая из «чертовой» кожи, после мытья остро царапала тело. Каримов увидел девушку и строго нахмурил кустистые брови. Эльза вздрогнула, почувствовав себя жалким кроликом под гипнотическим взглядом удава.

— Как объяснишь этот маскарад? — Каримов не скрыл своего неудовольствия. — Или мои слова для тебя, непослушная немецкая девчонка, ничего не значат?

— Разрешите мне постепенно привыкать? — нашлась Эльза. И эта неожиданная фраза погасила гнев хозяина странного дома.

— Я постараюсь тебя понять. Как записано в книге «Гулистан» поэта Саади: «Лучше старое рубище буду латать я, но зачем напрокат брать новое платье»? На этот раз прощаю ослушание, но в будущем никогда не серди меня, девчонка. Теперь, за мной! — Не оборачиваясь, Каримов направился в ванную комнату, приостановился на пороге, пропустил девушку вперед. Эльза зарделась от стыда. Ничего не понимала, но сердце чувствовало: сейчас должно произойти нечто страшное. Каримов приблизился к ней, во всей его фигуре, в движениях чувствовалась твердая решимость. Протянув руку, начал расстегивать пуговицы фуфайки, снял с плеч затвердевшую от грязи кофту, швырнул в угол, тяжело дыша, властно привлек Эльзу к себе, принялся деловито, не торопясь, снимать с нее рубашку, задержал руку на плече, скользнул ладонью по соскам. Эльза не шевелилась, дрожа от стыда и страха, наконец, собравшись с духом, прошептала:

— Бог вас накажет, гражданин начальник! Что вы делаете со мной?

— Разве не видишь? Каримов лично переодевает тебя. — Хищно улыбнулся, обнажив мелкие, как у хорька, зубы. — Не переживай. Все твое с тобой и останется. — Он гладил юные, неоформившиеся груди, живот, рука его скользнула ниже. И вдруг… Эльза что было силы оттолкнула хозяина, зажмурила глаза от страха, ждала расплаты за выходку. Однако Каримов улыбнулся, сузив глаза:

— Молодец! Человек должен сопротивляться до последнего мгновения. Хотя добрую руку не клянут, но… я сам виноват — начал форсировать рубеж без артиллерийской подготовки. — Эльза ничего не поняла, но послушно подставила руки, видя, что Каримов распахнул халат, это было спасение. Хозяин подпоясал ее талию цветастым пояском, потом сделал то же самое руками. Она молчала, терпела его руки. — А ты — бедовая и… глупая. Я не уважаю покорных. — Каримов по-хозяйски, словно ребенка, взял Эльзу за руки и повел в одну из комнат, стена которой поразила девушку: женщина с мечом в руке, а у ее ног отрубленная голова мужчины.

— Ты не туда смотришь! — услышала голос Каримова. Обернулась и увидела еще одно чудо. Вдоль правой стены стоял широкий стол, уставленный яствами. Кто накрыл стол? Когда? Может быть, и правда в доме начальника хозяйничают джины?

Каримов, как городской кавалер из довоенного фильма, галантно пропустил девушку вперед, отодвинул стул от стола, предлагая Эльзе сесть. Сам устроился напротив. Некоторое время оба молчали. Хозяин как бы давал возможность новоявленной Золушке насладиться видом роскошных блюд, большинство из них немецкая девушка и в глаза никогда не видела. Неожиданно глаза их встретились. Каримов растянул тонкие губы в улыбке, а душа Эльзы заныла в тягостном предчувствии. В доме их открыто говорили о семье, о взаимоотношениях женщины с мужчины, поэтому Эльза смутно догадывалась, зачем ее привез в дом большой начальник, догадка утвердилась после того, как она увидела плотоядный взгляд Каримова в ванной. Поначалу готова была молиться на этого странного начальника, позже засомневалась в его благородстве. И от догадки захолодела спина. Но голод пересилил все. Каримов же, будто хитрый дракон, все понимал и нетерпеливо ждал, когда сладкий плод окончательно созреет и сам упадет в его руки.

— Скажи откровенно, Эльза, — неожиданно спросил Каримов, глядя в глаза девушки, — я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь? Забудь, что я твой начальник. Думаю, что заслужил право знать твое мнение.

— Товарищ начальник, гражданин, — Эльза молитвенно сложила на груди тонкие руки, — вы спасли мне жизнь, я обязана вам буквально всем на свете, только простите, ради Бога, зачем вам гадкий утенок? Так называла меня подруга по нарам в бараке. Анна очень красивая. Парни в нашей округе бегали за ней.

— Анна, говоришь? — Тонкие губы Каримова сложились в ироническую усмешку. — Анна, и правда, красива и опытна в любви, но у меня с возрастом стачиваются зубы, и притом… изысканная пища быстро приедается. Эльза абсолютно ничего не поняла из последних фраз Каримова, однако заметила, что разговор об Анне пришелся ему по вкусу. И еще ей показалось, что ослышалась, когда сибирский начальник с видом знатока оценивал Анну Пффаф, которую никогда не видел с той поры, как принимал в цехе ссыльных.

— Очень жаль, что Анну арестовали, — посетовала Эльза, наивно надеясь привлечь внимание Каримова к судьбе старшей подруги, — почти месяц, как о ней ни слуху, ни духу. Анна — очень гордая и, если бы вы…

— Анна! — воскликнул волшебник Каримов и громко хлопнул в ладоши.

И будто по мановению волшебной палочки, отворилась дверь и… Эльза зажала рот рукой, чтобы удержать дикий крик. В комнату, с привычной насмешливой улыбкой на красивом, но сильно осунувшемся лице, вошла длинноногая Анна. Она была в неприлично коротком халатике, верхние пуговицы расстегнуты. Да, это была она — исчезнувшая из цеха Анна Пффаф. Каримов, скрестив на груди руки, с садистским наслаждением наблюдал за неожиданной встречей немецких ссыльных.

— Почему не здороваетесь? — ехидно спросил Каримов, отчетливо видя, как растеряны встречей недавние подруги. Он уже давно понял, что может возбудить интерес к жизни, к половому влечению только в момент наивысшего пика человеческих отношений.

— Девочка моя, — Анна прижала голову Эльзы к своей пышной груди, — очень рада тебя видеть. Вскинула глаза на хозяина, уловив кивок, грустно заулыбалась. — Это я очень просила нашего хозяина вызволить тебя из цеха, из тюремной камеры. И вот ты здесь.

— Хотя бы поцеловала дядю в щечку! — скривил губы Каримов. — Плохое у вас, немки, воспитание. Ладно, Анна, дорогая, — замурлыкал хозяин совсем не своим голосом, — пожалуйста, поухаживай за нами. Ты уважаешь бедную Эльзу? Она голодна. Положи хорошей колбаски, красной рыбки, на улице зарождается весна, а у нас уже есть красные помидоры.

Эльза затаила дыхание. Ни на секунду не сомневалась в том, что гордая, неподкупная Анна вспылит, грубо откажется выполнять приказ хозяина, но… первая красавица поселка, затравленно глянув на хозяина, склонила голову, принялась ухаживать за ними, время от времени бросая кроткие взгляды на Каримова и униженно-просящие — на Эльзу. Так смотрит не единажды битая собака на грозного хозяина.

Эльза была в полном замешательстве, абсолютно ничего не могла понять, и от этого ей сделалось еще страшнее. Сидела с обмякшим лицом, десятки вопросов терзали мозг девушки: «Каким образом арестованная органами НКВД Анна очутилась в доме Каримова? Если ее привезли сюда силой, то почему она не возмущается, не протестует, не рвет на себе волосы, а послушно выполняет приказы хозяина, двигается в комнате, как сомнамбула, прислугой в богатом доме. И еще Эльза не могла усвоить: почему Каримов свел ее с Анной в своем таинственном доме?

У Эльзы возникло странное состояние: глазами она жадно ела вкусные блюда, но аппетита не было, поеживаясь под испытующим взглядом хозяина, она пожевала холодную консервированную курицу, откусила ветчину. Редкие по тем временам яства просто не лезли в рот. До слез жалко ей стало молчаливую Анну, хотелось спросить Каримова, почему он не приглашает подругу, но Каримов, словно чародей, уловив это самое мгновение, жестом руки остановил Эльзу.

— Итак, как говорят у вас, в фатерлянде, фройлян, фрейлин! Прошу меня правильно понять и с пользой для себя сделать выводы. Я в душе — интернационалист, любую нацию разделяю по одному принципу: что сегодня ты делаешь для фронта, для победы. К вам, немцам, отношение у меня сложное, как и у всего советского народа. Я сильно рискую, приютив у себя в доме представителей враждебной нации… Я постоянно перерабатываю на службе, держу на своих хрупких, можно сказать, плечах весь промышленный комплекс. И, наверное, могу позволить себе исключение из правил. А вы обе… Каждый человек должен знать свое, предписанное судьбой место. Один восточный мудрец сказал так: «Невольник пусть таскает воду, для кирпичей пусть глину месит. Когда его ты избалуешь, он взбесится и начудесит». Сегодня Аллах и нам разрешил маленько почудесить. Садись! — резко приказал Анне. Молодая женщина послушно села рядом с Эльзой. — Давайте-ка, милые немочки, выпьем вина за нашу победу. Кто не выпьет, то выдаст себя, как пособник фашистов. Учтите, вино особенное, не сибирский первач из самосада. Мне привезли бочонок виноградного вина из далекой земли Бейлаканской. — Каримов разлил по хрустальным бокалам янтарную жидкость, при виде которой у Эльзы запершило в горле. — Ну, за победу и за ваше благополучие, фройляйны. — Каримов пил вино маленькими глотками. Зато Анна опрокинула рюмку залпом, по-мужиски. Лицо женщины раскраснелось почти мгновенно. Не спрашивая разрешения хозяина, Анна сказала по-немецки:

— Милое дитя. По старой дружбе дам тебе совет: обстоятельства сильнее нас. Мы попали в страшную мясорубку, в лабиринт, из которого нет выхода. Немки в России — это грешники в аду. Не противься хозяину, ты даже не представляешь, как он всемогущ. Только в нем наше спасение. А живем мы только один раз.

— О чем ты, Анна? — почти взмолилась Эльза. — Я предпочту смерть, чем позор.

— Тебе виднее, я предупредила тебя.

— Я совсем не понимаю по-немецки, — признался Каримов, поглаживая до синевы выбритый подбородок, — однако хорошо знаю: Анна — рассудительная и умная женщина, и она ничего худого о своем благодетеле не скажет.

Все дальнейшее происходило словно в знакомом ночном полете, когда душа устремляется к звездным мирам и где-то далеко позади остается страшное прошлое. Каримов заставил Эльзу выпить большой бокал вина. Она вынуждена была подчиниться. Вино поначалу обожгло внутренности, затем стало тепло и совсем не страшно. Каримов, Анна, даже хрустальная люстра над головой стали покачиваться, раздваиваться. Забыв о том, кто есть кто, все ели, пили и даже смеялись. Эльза так увлеклась едой, что не заметила, когда Анна бессовестно успела сесть на колени к хозяину. Эльза вообще стала плохо соображать. Ей казалось, что снится бесовский шабаш, так бывало, когда всю ночь лежала на левом боку. Каримов, казалось, забыл о ее присутствии, был занят только Анной, кормил ее с ложечки, обнимал, сам снял зажелтелый лифчик, извлек правую грудь, положил себе на ладонь. Хозяину сделалось жарко, она распахнула его халат, обнажив волосатую грудь. Эльзу Каримов не трогал, лишь приказал сесть напротив и, не отрываясь, смотреть на их неприличия.

— Я этого делать не буду! — мгновенно протрезвела Эльза. И демонстративно отвернулась.

Каримов нахмурился, решительно ссадил Анну с колен, кинул ей халатик. Лицо хозяина приняло озабоченное выражение.

— Госпожи немочки! — Каримов кашлянул, прочищая горло. — Чтобы дальнейшее не вызывало у вас сомнения, вынужден кое-что объяснить. Вы попали в очень скверную историю. — Каримов встал, запахнул халат, свирепо нахмурился, обернулся к зеркалу и, словно невзначай, взглянул на свое отражение. И тотчас переменил выражение, придав лицу задумчивую мудрость. — Человек, девочки, существо весьма странное и малоизученное, имея деньги и здоровье, тянется к сомнительной власти, заполучив оную, стремится к славе, к всеобщему признанию. — Каримов почувствовал: на него нашло вдохновение, посещавшее его весьма редко. И еще с большим чувством он продолжал проповедовать, ни на йоту не сомневаясь, что достигнет цели, сопротивление девчонки лишь еще больше раззадоривало его. — Немецко-фашистские захватчики вознамерились сделать советских людей рабами. К счастью, по Гитлеру не вышло. Рабами станут скоро ваши Гансы и Фрицы.

— Скажите, пожалуйста, а кем станем мы с Анной? — робко вопросила Эльза и подняла наполненные слезами глаза на хозяина.

— Волею судьбы вы уже стали феррашами. Нох ферштейн? По-арабски — «ферраши» — слуги, расстилающие ковры для господина. Исполнять работу с коврами довольно легко, иное дело — трудиться на оборонном заводе, сутками стоять у огня, точить и прессовать снаряды для уничтожения захватчиков, особенно если они одной с тобой крови, это тяжко и физически, и нравственно. И потом… вас никогда не простят даже немцы, узнав, кто отливал для них пули. — Устав от столь пространной речи, Каримов вновь наполнил фужер вином, не приглашая женщин, выпил, вытер салфеткой влажные губы. — Теперь о словах этой паршивой девчонки. Признаюсь, у меня в спальне перебывало много женщин разных наций, очень много. Считаю, это заслуженно, и полагаю: Аллах ниспослал на меня сию благодать. У мусульман, к коим я себя втайне отношу, существует древний закон, нарушить который — страшный грех: «мужчина вправе иметь столько жен, сколько он может прокормить». Однако, признаюсь, до вас у меня не было немецких женщин. Обладать ими мне казалось заманчивым и экзотичным, клянусь Хафсой, одной из четырех жен пророка Мухаммеда! Анна, ты довольна мной?

— Вполне довольна, хозяин. — Анна едва слышно прошептала сии слова, и мертвенная бледность залила ее лицо, отчего черты его сделались некрасивыми.

— Пожалуйста, гражданин начальник, — жалобно, по-девчоночьи захныкала Эльза, — отпустите меня в барак. Или снова в камеру. — Она сообразила, что дело принимает худой оборот, о котором легко было догадаться. Каримов устраивает маленький немецкий гарем и хочет сделать их этими проклятыми феррашами. — В груди ее крепла уверенность, что всесильному хозяину она не поддастся даже под угрозой смерти. — В камеру вернуться желаешь? К мышам? К зверям-охранникам? — Уголки рта Каримова жестко затвердели. — Погибель ищешь? — Когда говорит мужчина, женщина, тем более девчонка, должна внимать и помалкивать. Барак от тебя не уйдет, как и тюрьма. — Каримов почесал волосатую грудь, азарт охотника начал спадать, глядя на этого и впрямь мослатого волчонка. — Отсюда вы можете выйти другими людьми, я помогу вам исправиться. Вы, надеюсь, понимаете, я мог бы свободно выбрать вместо вас красавиц — украинок, евреек, татарок, наконец, местных сибирячек. Они, как те пролетарии, которым нечего терять. Не-че-го терять! А найти можете многое! — Как древний мудрец Каримов поднял вверх указательный палец, будто собирался произнести заклинания. — Главное мое личное расположение, а оно здесь дорого стоит. Я понятно говорю?

Анна, а за ней и замешкавшаяся на мгновение Эльза согласно закивали головами. Каримов говорил понятно. Это они уже знали: хочет — казнит, хочет — помилует.

— Коль все уразумели, то марш-марш в объятия морфея! Я скоро приду навестить вас! — Каримов встал, пошатнулся, едва не уронил тарелку. — Завтра я, возможно, отпущу вас и щедро вознагражу. — Мы вернемся в барак? — Анна ухватилась за рукав халата Каримова. Совсем недавно мечтала об избавлении, готова была на все ради того, чтобы не ходить на работу под конвоем, а теперь мечтала о встрече с землячками, как о небесном благе.

— Да, вы будете выглядеть героями. Затем переведу на более легкие работы, в другой, естественно, цех, — Каримов загнул указательный палец, — во-вторых, прикажу выдать новое белье, дополнительное питание. Наконец, в-четвертых, если станете послушны и молчаливы, как глухонемые евнухи, постараюсь переселить вас из бараков в общежитие расконвоированных заключенных, так называемых, вольнопоселенцев, там режим, как в детском саду. Но и у меня есть к вам условия: немецкие фамилии, раздражающие слух россиян, на время придется забыть. Весной направлю в подшефный колхоз, на молочко, на свежую зелень. Годится? Ну, а коль разинете очаровательные ротики, то… Провел ребром ладони по горлу. — Не пугайтесь, все будет хорошо, а теперь, пора бай-бай. Анна, покажи подружке спальню. Хотя…я сам провожу вас.

Ссыльные послушно двинулись за хозяином дома. Каримов завел ссыльных в богато обставленную спальную комнату — ковры по стенам и даже, это особенно удивило Эльзу, ковры на потолке. Трудно было представить, что здесь коротает ночи бедный холостяк, горящий на оборонной работе. — У генерала здесь денщик и охрана, — тихо сказала Анна, — не дури особенно-то.

— Никого не видно и не слышно. — прошептала в ответ Эльза. Ее удивило, что две кровати стояли рядом, застелены обе шелковыми покрывалами с китайскими драконами.

Немки застыли посреди комнаты. Внимательно наблюдали за хозяином, ожидали, когда он укажет им постели и сам удалится. Однако Каримов и не думал уходить. Он извлек из потайного шкафчика в стене новую бутылку вина, три красивых бокала, наполнил их до краев. Эльза прислонилась к стене, была в полуобморочном состоянии — ни пить, ни есть не могла, все плыло перед глазами, поташнивало, однако рассудок не теряла, все время молила Бога, чтоб избавил ее от кары небесной, укрыл чужой грех.

— Пейте, я сказал! — Повысил голос Каримов. — И спать. А ты, горлица, — голос хозяина сделался притворно-нежным, — ложись вот на эту постель. Анна, ты — рядом. Я по-русски толкую, что замерли? — Хозяин сбросил с плеч халат, нырнул под одеяло, поманил Анну. — Чего это вдруг заробела?

— Гражданин начальник, — голос Анны звучал заискивающе, — я не робею, только разрешите свет погасить. Не хочу, чтобы девчонка видела. Рановато ей.

— Рановато? На Востоке жен берут в двенадцать лет, а ей почти семнадцать, можно сказать, старуха, — хохотнул Каримов. — А свет гасить я запрещаю. Нам бояться некого, тут все родичи. Ну, Аллах! Будь милостлив к дурным людям, к добрым ты уже милостлив тем, что сотворил их добрыми. — Каримов, не спуская глаз с Эльзы, обнял Анну, сказал Эльзе. — Укрываться с головой одеялом запрещаю тоже. Я постоянно должен видеть тебя. Если отвернешься к стене, могу сильно разгневаться.

— За что вы меня мучаете? — Простонала Эльза. — Лучше убейте!

— Ишь, как ты заговорила! — свесился с кровати Каримов. — А почему молчала, получая по моему приказу ежедневно талоны на «гвардейские» обеды? Думала, ваш немецкий боженька тебе с неба поддержку шлет. А за все на свете, горлица, платить надобно. Смотри сюда!..

«ЗАБУДЬ МОЮ «КЛИКУХУ»

С мрачных небес падал на черную от копоти землю теплый, влажный дождь. Все вокруг здания доменного цеха раскисло, грузовые машины буксовали на каждом шагу, и прохожим то и дело приходилось подталкивать машины, чтобы вытащить их на сухое место. Обходя синеватые лужи, Борис вдруг приостановился и, как грустную новость, рассказал рыжему Генке о том, что два дня назад бесследно исчезла Эльза. Думал, приятель заинтересуется, посочувствует, но Генка, не глядя на Бориса, посоветовал:

— Есть о ком жалеть! Пропала и пропала, самому будет спокойней. Плюнь и разотри.

— Да как ты можешь? Ее без вины взяли!

— А вот это ты зря! У нас людей зазря не арестовывают. Может, вскрылись у твоей девчонки связи с немецкой разведкой? Те — арийцы и эти — арийцы, одним миром мазаны. Чего их жалеть? Они, гады ползучие, нас с тобой на Ладоге, помнишь, как трогательно жалели? Да я бы их всех своими руками!.. — Генка сжал кулаки и, не оборачиваясь, пошагал к дверям цеха.

После этого разговора обращаться за советом и поддержкой к друзьям-ремесленникам Борису Банатурскому расхотелось. Он понял: в «немецком» вопросе ему никто не поможет. А у него работа буквально валилась из рук, не мог перестать думать об Эльзе, фантазировал, рисуя самые жуткие картины.

Однажды, во время обеденного перерыва, Борис шел в столовую. И нежданно-негаданно, лицом к лицу столкнулись с бывшим уголовником по кличке «Топорик», с тем самым блатным, что столь неистово издевался над ним в вагоне, когда они ехали сюда из Вятки. Борис хотел было демонстративно пройти мимо, но бывший вожак первым протянул руку и дружески заулыбался:

— Здорово, «выковырянный»! Гад буду, рад тебя видеть! — «Топорик» был в новенькой телогрейке, подпоясан широким ремнем, на голове — солдатская шапка-ушанка и, самое удивительное, — был гладко выбрит.

— Здравствуй и прощай! — Борису было не до болтовни с этим неприятным человеком, тягостные думы одолевали.

— Чего такой колючий? Аль давно не битый! — в своей манере пошутил «Топорик».

— О чем нам толковать? Ты — блатной, я — нищий. Сам определил.

— Не блатной я, «седой», а гвардеец трудового фронта! — с удовольствием поправил «Топорик». — Хочешь, на твоих глазах козырного туза вытащу! Раз, два и… Опа! — Он потряс перед носом Бориса знакомым квадратным талоном с печатью. — Первый раз сегодня две нормы врубил, как пишут в газетах, с чистой совестью иду доппаек хавать.

— Свистнул талон, поди? — презрительно скривился Борис, хотел уйти прочь, но «Топорик» загородил дорогу.

— Представь себе, не свистнул, не стырил и даже не слямзил! Трудом своим доблестным заработал! — У бывшего вожака было желание поделиться с ним своей радостью. Лицо расплылось в довольной улыбке.

— Не верю я тебе.

— Клянусь! Чтоб мне сто лет воли не видать! Мамой клянусь! А ты куда хиляешь?

— В столовку, тоже талон имею.

— Счастливое совпадение! Слушай, «выковырянный», не рвись от меня, — лицо «Топорика» приобрело совершенно иное выражение. — Вместе почапаем в вашу обжираловку. Я, понимаешь, там еще ни разу не бывал, покажешь, что и как. — Бывший вожак пошел радом с Борисом, по дороге с жаром стал рассказывать были-небылицы о том, как по душе пришлась ему работа в сталеплавильном цехе, как поначалу он отлынивал от работы, был верен уголовному закону: «грязной тачкой руки не пачкать».

Борис вполуха слушал вчерашнего уголовника, постоянно ловил себя на иной боли, не верил ни единому слову «Топорика», а тот вдохновенно живописал про «живой огонь», про новых дружков-сталеваров. И вдруг приостановился возле огромной лужи:

— Я ведь тебе, браток-седой, по гроб жизни обязан.

— Чем же? Синяками, что ли?

— За дурака держишь? Шепни ты тогда, в бараке, своим корешам пару словечек, и мне был бы сплошной каюк. Хотя, понимаешь, и в стране Сибирии живо отыскали меня «воры в законе». На дело позвали, я отказался. И до сих пор «пришить» грозят, коль работенку горячую на заводе не брошу. Знаешь тюремную песенку:

«Грязной тачкой руки пачкать, ха-ха!

Это дело перекурим как-нибудь!..»

В столовой, исподволь наблюдая за новоявленным «гвардейцем», за обе щеки уплетающим пшеничную кашу, прозванную на комбинате «шрапнелью», Борис поймал себя на мысли, что «Топорик» и впрямь сменил кожу. И Борису захотелось излить бывшему уголовнику собственную боль, слишком тяжко было носить в душе непосильный груз. Конечно, «Топорик» — человек без нервов, без сантиментов, не та фигура, коей доверяют сердечные тайны, но что поделать, если верные друзья отвернулись, не хотят даже слышать про ссыльную немку, без которой ему нет житья. И вдруг «Топорик» поднял глаза от тарелки:

— Тебя-то какая змея гложет?

Вопрос был столь неожидан и задан прямо в лоб, что Борис, отбросив колебания, стал «исповедоваться» перед недавним уголовником, дивясь на самого себя. Заволновался, страшась ехидных подковырок блатаря, однако «Топорик» даже жевать перестал.

— Бывало, во время блокады, просыпался утром с мыслью о жратве, а сейчас… глаза открою и о девчонке все думы. — Борису было нисколько не стыдно признаваться в этом. — Что она со мной сделала, чем приворожила, ума не приложу. И, понимаешь, не русская она, совсем не русская.

— Со мной тоже, помню, похожее случилось, — «Топорик» не стал насмехаться над Борисом, — хорошо, что меня тогда в тюрьму упекли, а маруха моя с корешем утешилась. — И бывший уголовник тихо пропел:

«Люби меня, детка, пока я на воле,

Пока я на воле, я твой.

Тюрьма нас разлучит, я буду жить в неволе,

Тобой завладеет кореш мой.»

Бориса словно тугой пружиной подкинуло. Он душу изливает, а «Топорик» вместо того, чтобы дать совет, эдак небрежно напевает блатные песенки. Борис изругал себя за то, что излил душу, поддался порыву, теперь пойдет гулять среди вятских «сарафанное радио».

— Ну, будь здоров! — Борис встал.

— Да, сядь ты, псих ненормальный! Счас кашку добью и вместе назад почапаем. — «Топорик» силком усадил Бориса на место. И, будто между делом, попросил. — Слушай, седой, не называй меня больше «Топориком», идет? Обрыдла тюремная кликуха. Зови, как матушка нарекла, — Вячеславом.

— Шутишь? — У Бориса даже слезы в глазах закипели: недавний вожак блатарей, уголовник, изукрашенный татуировкой, как фазан перьями, «урка», на его глазах начал превращаться в настоящего человека.

— Настоящая-то фамилия твоя как?

— Я ее, родненькую, чуть было не запамятовал, кочуя по тюрьмам да по этапам. Сам родом из хохлов — Сергиенком звали. — Он обнял Бориса за плечи. — Вот такие пирожки. И, странная штука, захотелось мне помочь твоему горю, «выковырянный». Не оттого, что меня в ту зимнюю ночь пощадил ты в бараке. Дело зрело давным-давно. Помню, в заполярной Воркуте, там я «семерку» тянул, подкатился вечерком ко мне бывший попик — «контрик» и давай раскачивать мою гнилую душонку, мол, сколько можно злодействовать, вредить людям праведным, мол, в священных книгах указано: «Зло десятикратно порождает зло, радуя сатану, добрые же дела уничтожают зло». Я, помнится, тогда похохотал, послал попа подальше Заполярья, но где-то тут, — новоявленный Вячеслав постучал себя по груди, — отметочка осталась, крохотная такая заноза. После додумался, что прав был поп: коль все вокруг будет черное, то и воровать станет не у кого, а за белое можно и повоевать.

— Что тебе сказать, Вячеслав Сергиенко, — Борис все еще не верил вчерашнему уголовнику. — Большая путаница у тебя в голове, но слушать, честно скажу, было приятно. Ну, пока! Авось еще когда-нибудь потолкуем.

— Не спеши! Давай так договоримся: сегодня после смены в барак не спеши, встретимся у ворот сталеплавильного. Родилась одна задумка по поводу твоей девчонки.

— Какая, если не секрет? — Борису показалось, что Вячеслав окончательно с преступным миром не порвал, а эти лихие ребята многое могут.

— Есть в команде ВОХРа у меня фраерок, очень нам обязанный. Высвистаем его из дежурной комнаты и слегка потрясем, выспросим о твоей девчонке.

— Шутишь? — Борис готов был броситься на шею новоявленному спасителю, но тут же остудил себя: «Забыл разве: этот уголовный элемент и не такое наплетет». Вячеслав же тотчас разгадал ход его мысли:

— Сам знаешь, как любил я пошутковать, а теперь — шабаш. Научили меня здесь уму-разуму, будем действовать: сам погибай, а товарища выручай.

— А если тот вохровец нам ничего не скажет? — Борис уже проникся верой в благополучный исход дела. Скажи ему сейчас: «Отдашь свою жизнь за Эльзу», и он, не колеблясь, согласился бы на это.

— У блатных, седой, есть такая душещипательная песенка:

«Когда я был мальчишкой,

Носил я брюки-клеш,

Соломенную шляпу,

В кармане финский нож».

— К чему эта припевка: меня в том ВОХРе за большого пахана до сих пор считают, хороший слушок обо мне прошелестел, а охранники тоже люди, боятся наших ножей, а тот… Платонычем его зовут, гад из гадов, есть его, за что покарать. На том и петь будем. Ну, пока, седой, до вечера!

После обеда, часа в четыре, в доменном неожиданно сыграли большой сбор. Оказывается, в цех прибыло под охраной самое высокое руководство. Вскоре ребята увидели его. Впереди вышагивал начальник комбината — огромного роста мужчина в генеральской шинели и папахе, болезненное, одутловатое лицо генерала отливало желтизной. За ним, как всегда, семенил заместитель по режиму, он же начальник управления кадров Каримов, тоже в комсоставской шинели, позади них толпились какие-то чины помельче рангом. На глазах начальника комбината Каримов запросто подошел к Борису Банатурскому, пожал ему руку, покосился на своего шефа, вот, мол, смотрите, я работяг лично знаю.

Генерал оглядел доменщиков, которых спешно согнали на свободный «пятачок» перед первой печью, привстал на чугунную чушку:

— Братцы! — простуженным басом начал краткую речь. — Знаю, работаете на последнем пределе, сочувствую, сам едва дышу, но, поверьте, скоро войне конец, тогда и отдохнем всласть. А пока… у меня старая песня: «Фронту нужен металл». Наши ученые разработали новую технологию. Суть ее вкратце такова: мировая практика на домнах имеет норму подачи кислорода в дутье, превышать которое никто не решается. В Америке, а недавно и в имперской Германии, была предпринята попытка увеличить процент подачи кислорода в дутье, но… домна взлетела на воздух. — Генерал тяжело вздохнул, вытер пот со лба. — Короче говоря, нам с вами ошибаться нельзя. Посему приказываю: за два месяца провести сложный эксперимент, надо заставить домну-матушку взять кислорода больше, чем положено на один-два процента. Дело крайне рискованное, но кто, скажите, в войну не рискует? Зато в случае удачи мы получим дополнительно многие тысячи тонн чугуна.

Далее начальник комбината рассказал ребятам, что такое государственное дело нельзя проводить на шап-шарап, придется поднатужиться, не останавливая плавок, вечерами будем перестраивать системы газоподач. Коллектив цеха с сего дня переводится на казарменное положение. Выход за ворота комбината до особого разрешения запрещается. И под конец краткой речи сообщил ошеломляющую новость:

— Эксперимент поручаю ленинградской бригаде Валентина Курочкина. Ребята, вы не робкого десятка, прошли огни, воды и медные трубы. Думаю, и тут не сдрейфите.

— Да, да, эти не сдрейфят, — подхватил Каримов, ловко вынырнув из-за широченной генеральской спины. — Я этих гвардейцев хорошо знаю. — Указал на Банатурского. — К примеру, вон тот, седой, его Борисом зовут. Помните, товарищ генерал, это он домну спас от взрыва.

— Не я спас печь, — возразил Борис, краснея от смущения перед ребятами, — это бригадир наш Курочкин. Если бы не он, то…

— Не к месту, братец, ложная скромность, — устало процедил генерал, — мы никого не забываем, хочу, кстати, сообщить: за спасение доменной печи вы, двое, предоставлены к правительственным наградам, так что, просверливайте дырочки на пиджаках. Генерал вдруг пошатнулся, невольно прислонился к стене, испачкав шинель. Каримов воспользовался паузой, стал поспешно вручать членам бригады аванс за будущий опасный эксперимент, как говорится, плату за страх — отрезы на брюки цвета хаки, коробки шоколадных конфет. Передавая коробку Борису, дружески подмигнул:

— Теперь, седой, все сибирские девчата-твои…

К БЛАТНЫМ ЗА ПОДМОГОЙ

Вечером, как и было условлено, Борис встретился с «Топориком» в назначенном месте. Бывший уголовник пришел не один — Борис не сразу признал «Буру», знакомого ворюгу с интеллигентной внешностью. Поздоровались за руки, как порядочные. О неприятном прошлом, невольно связавшим обе стороны, никто в этот вечер не вспомнил. Было другое дело, которое требовалось, по словам «Топорика», «обтяпать». По описанию Бориса, бывшие блатари сразу догадались, о ком идет речь: Эльзу «брал» Платоныч — старший вохровец, гад, каких на белом свете раз, два и обчелся. Тут же решил, не откладывая, начать разведывательные действия.

Скрытно, чтобы не привлечь внимания запоздалых прохожих, потенциальных свидетелей, добрались до окраинного района, в сплошной темноте подкрались к двухэтажному кирпичному дому, огороженному высоким забором. С парадной стороны окружающую местность освещал луч прожектора. «Топорик» быстро отыскал кнопку звонка, решительно нажал на черную пуговку. Спустя несколько мгновений в калитке, забранной железными полосами, откинулся «глазок», хриплый голос недовольно спросил:

— Какого лешака надобно?

— Платоныч, ты?

— Допустим, что из того?

— Выскользни-ка за барьер на минутку, дело есть.

— А ты кто?

— Не узнал? «Топорик» пришел тебя проведать, голубок ты мой! Только, пожалуйста, не поднимай шухер, себе дороже встанет. Я слов на ветер не бросаю. Выйди, очень надо.

По ту сторону калитки долго молчали. Наконец, звякнула щеколда, и в проеме появился Платоныч. На нем был тулуп, на голове — лохматая баранья шапка. Борису вохровец показался богатырем из сказки. Завидя блатного, вышел на тропинку, метрах в десяти от караульного помещения.

— Ну, живей толкуй, какого рожна надобна! Времени у меня в обрез, скоро развод караула. — Платоныч явно нервничал, беспокойно крутил головой, очень боялся, что кто-нибудь заметит стража в компании с уголовной личностью.

— Мои добрые дела помнишь?

— Какие еще дела! — огрызнулся Платоныч. — Не темни.

— К примеру, кто, как не я, не заложил тебя вместе с говном, когда ты пропустил налево грузовик с железом? Или про оброки напомнить?

— Опять брешешь?

— Сколько миллионов ты нащипал с несунов? Кто чего тащит, тот…

— Тс-тс! — Платоныч приложил палец к губам. — Чего расшипелся? Кругом глаза да уши. Толкуй: зачем я тебе понадобился?

— Скажи, по дружбе, ты арестовывал немку, девчонку?

— Тебе-то, блатарь, какой в том интерес? Тут, брат, «политика», «пятьдесят восьмая статья».

— Интерес имею. — «Топорик» дал знак ребятам. — Где сейчас та немка? Кто приказал арестовать ее?

— Беги-ка ты отселева, пока я конвой не вызвал! — обозлился Платоныч, скрежетнул в темноте зубами. — Фашистка она, понял? Поли-тика! Вижу, мало тебе шьют уголовки, под «пятьдесят восьмую» загреметь захотел? Будешь настаивать, я тебе эту радость устрою.

— Мальчики! — сладкозвучно позвал «Топорик» ребят. — Прошу ко мне!

Не успел старший вохровец опомниться, не успел рта открыть, как «Бура» и Борис прижали его с двух сторон. Платоныч беспокойно закрутил головой, не решаясь кричать, звать на подмогу. Понимал, вякнешь и… получишь финкой в бок.

— Итак, верный страж порядка, — «Топорик» выхватил финский нож, лезвие матово блеснуло в темноте, — давай играть в открытую: или ты чисто перед нами колешься, получаешь куш на лапу или… не взыщи, заработаешь двухметровую жилплощадь на кладбище. Нам терять нечего, сам знаешь.

— А коль Хозяин прослышит про наш уговор? Тогда хана всем! — Платоныч попытался выбраться из чужих объятий, матерно выругался, понял, что попал в переплет по своей оплошности, теперь не ведал, как выбраться из огня, чтобы не угодить в полымя.

— Наш хозяин, Платоныч, пострашней вашего будет, — успокоил вохровца «Топорик», — он в первом бараке «Сиблага» приписан, за «мокрые дела» сидит, полную катушку отматывает, но скоро на воле появится. Да ты, поди, слыхал про Ваню Питерского?

— Еще бы, — не выдержал Платоныч, — знатный мокрила. Эх-ма, не знаешь нынче, какому богу молиться. Лады, клади на лапу, все обскажу, что знаю. — Голос вохровца подрагивал. — Один уговор имею, граждане жулики: про меня молчок до самого смертного часа. Казнить, пытать будут, молчок. Ну, чем платите? Есть шмотки, гроши, желтый металл?

— Металл будет за нами! — ухмыльнулся «Топорик». — А пока… Кивнул Борису. — Давай наводчику откупного, это аванс.

Борис, не раздумывая, протянул вохровцу драгоценный сверток с диагоналевым отрезом на брюки, коробку шоколадных конфет. Эх, пропади все пропадом! Как мечтал угостить Эльзу шоколадкой, жаль, не довелось. — Платоныч дрожащими руками развернул пакет, рванул тесемки, спешил убедиться, что в пакете все натуральное, не «кукла», привык к обманам.

— Жаден ты, Платоныч, — недобро проговорил «Топорик», — жадность, говорят, многих фраеров сгубила.

— Не каркай!

— Ладно, я умолкаю, а ты живей колись, времени нет! — жестко приказал бывший уголовник, не давая вохровцу времени на раздумье.

— Заберите назад свое жалкое барахлишко! — отпихнул дары Бориса Платоныч. — Игра не стоит свеч. У вас плата дешевая, а я за сведения могу «червонец» схлопотать.

— А про «перышко» в бок забыл? — хмуро проговорил молчавший до сего момента «Бура». — Учти: супротив нас пойдешь, доложим Ване Питерскому, он тебя живьем на костре спалит.

— Уговорили, сволочи! Мотаите на ус! У Каримова в частном доме ваша немка, — зашептал вохровец, постоянно озираясь по сторонам. — Вот те крест! — Быстро осенил лоб крестом. — Наводка такая: дом его под белой жестью, на Новосибирской улице, однако вы, граждане, ухо держите востро, потому как этот Каримыч — страшенный человек, вроде как энкеведешник, губернаторскую власть по Сибири имеет, его даже начальник комбината побаивается, да и охраняют его крепкие «шестерки», любого кокнут, глазом не моргнут.

— За какие провинности этот бабай приказал арестовать девчонку? — продолжал допытываться «Топорик».

— Этого не ведаю. Мы сами о нем мало что знаем, за глаза кличем «бобылем», а в натуре, он зам по режиму, все у него в кулаке.

— Не до конца, Платоныч, колешься! — Голос «Топорика» снова был напорист и решителен.

— Я, ребятки, человек маленький, чего не знаю, того не знаю, — попытался уйти от прямого ответа вохровец, — правда, догадка, догадка у меня простая: Карим-бобыль глаз на вашу немочку положил.

— Как это, глаз положил? — У Бориса от страшной догадки похолодело под сердцем.

— А толковал — «политика», «контрик», мол, — злорадно усмехнулся «Топорик». Последняя фраза Платоныча облегчало дело. Здесь хоть «пятьдесят восьмой статьей» не пахнет.

— Темные вы людишки! — тяжко вздохнул вохровец. — Когда на рядового работягу посягнешь — уголовщина, на начальство хвост поднимаешь — политика.

Борис уже плохо соображал, о чем дальше идет речь, он непроизвольно прикусил губу, чтобы не застонать от душевной боли, солоноватая струйка крови побежала по подбородку. «Каримов! Начальник, что сегодня при всем честном народе жал ему руку! Эльзу арестовал Каримов. Она приглянулась. Господи! Неужели, все это правда?

— Мы ему немочку прямо из КПЗ безо всякой расписки выдали. Я, было, заикнулся, но… попробуй ослушаться, — разоткровенничался Платоныч.

— Среди охраны, да и в городе, в милиции слушок прошелестел, будто у Карима, под домом, своя тюрьма, иль камера обустроена, а в ней узники. Ой, хлопцы, кажись, я лишнего трепанул. Возьмите за сказку.

— Не боись! — приободрил вохровца «Топорик». — Мы — ребята верные, о твоей персоне продажной нигде ни гу-гу, заметано. А теперь разбежались. Ну, ВОХра, будь здоров, не кашляй, о нас тоже лучше помалкивать.

Днем было по-весеннему тепло, а к вечеру снова подморозило. «Топорик» и «Бура», завершив опасный разговор, засобирались домой, в барак. Борису захотелось тем же временем отыскать дом Каримова и собственноручно устроить там «шорох», но лихие ребята отговорили.

— Ты, седой, жалкий фраеришко. Запомни: на волка с вилкой не ходят, — авторитетно заявил «Топорик». — Двое суток нам нужны для точной наводки: поначалу узнаем, где точно живет этот Каримов, там ли находится твоя подружка, есть ли возле дома охрана. Может, еще придется твоих ленинградских гавриков на подмогу звать. Да и о крючке надобно подумать: на что брать большого начальника. На испуг? На совесть? На шантаж? Внаглую такого кита не зацепишь, он завтра же всю нашу троицу под трибунал подведет, мол, диверсанты, нападали на руководство военного комбината. Так что, седой, не кипятись больше. Иди домой и смотри голубые сны. И запомни: ежели Вячеслав Сергиенко за дело взялся, можешь не волноваться. — «Топорик» мрачно улыбнулся, поскреб затылок. — А если честно, не нравится мне, седой, это дельце. Худое предчувствие имею, ну да ладно, где наша не пропадала!..

Почти всю ночь Борис не спал, ворочался с боку на бок. Его одолевали тяжкие сомнения: с какой стати решили проникнуть в дом Каримова? Это же не только страшный риск, но и явный грабеж, квартирная кража, любую статью под них сумеет подвести коварный Каримов. Ранним утром Борис решил посоветоваться с Валькой Курочкиным, рассказать ему об опасной задумке, подошел к нему, но заговорить не решился. С трудом дождался конца смены, поднялся по железному трапу в пираметрическую, на главный пульт управления домной. Здесь не так громко был слышен рев плавки, не слепили глаза ковши с раскаленным чугуном. Борису очень нравилось бывать в этом царстве «хитрых» приборов. Тут ритмично постукивают переключатели дроссельных групп, подрагивают стрелки чутких манометров.

Когда Борис вошел, Валька Курочкин, как всегда серьезный и сосредоточенный, записывал данные в паспорт плавки. Борис молча постоял за его спиной, ожидая, когда бригадир освободится, но когда Валька обернулся, решимость вновь покинула Бориса: как ему можно объяснить, что жизнь без этой девчонки потеряла всякий смысл?

А Р Е С Т

Барак готовился ко сну. Дневальные уже притушили лампы, затихла возня на вторых нарах, где обычно толстая Маргарита долго искала наиболее удобное положение для свего рыхлого тела. И почти никто из ссыльных не заметил, что сегодня вечером в бараке не появился капитан Кушак. Да и днем его, как оказалось, никто не видел.

И вдруг совершенно неожиданно вспыхнул яркий электрический свет. Ссыльные уже успели привыкнуть, что лампочки под потолком — бутафория, они еще ни разу не зажигались, но когда включилось электричество, женщины заволновались, приподняв головы от подушек, как по команде, стали всматриваться в людей, появившихся в дверях. Лица их были вовсе незнакомы женщинам. Когда же вперед вышел капитан Кушак, многие облегченно вздохнули: начальник режимной зоны сумеет отстоять их, ибо знает каждую ссыльную.

— Граждане! — сухим ломким голосом вскрикнул Кушак. — Попрошу всех оставаться на своих местах. Для проверки сейчас будут вызваны несколько человек. — Повернулся к незнакомому в кожаном пальто. В нем без труда можно было разглядеть военного — слишком подтянут, скуп на движения, прямил спину. — Прошу вас, товарищ!

— Фрау Мария Ряшке! — резко, будто плетью ударил «товарищ». — Быстро одеться, с собой ничего не брать! Выходите в коридор.

— На каком основании вы забираете меня? — сухо спросила фрау Ряшке. Оказывается, женщина, будто предчувствуя недоброе, не успела даже раздеться или вообще спала в одежде.

— Вы все очень скоро узнаете! — Человек в кожанке отвернулся от старосты барака, давая понять, что разговор их окончен. — Фрау Маргарита Клейнмихель!

— Я здесь! — пролепетала Маргарита и устремила на капитана Кушака глаза, полные слез. — Да, но позвольте мне остаться, ведь гражданин Кушак…

— Не задерживайтесь! Вас ждут.

Не прошло и получаса, как от ворот барака, в котором жили немецкие ссыльные, отъехали три грузовика с брезентовыми верхами. Их сопровождали две легковые автомашины — одна шла впереди, вторая — сзади…

Следователь — пожилой мужчина в военной гимнастерке без знаков различия, во время допроса нет-нет да поглядывал на Иманта Ивановича. Начальник горотдела НКВД, положив черный протез руки на стол, почти не мигая, смотрел в непроницаемо-каменное лицо бывшей директрисы средней школы, ныне ссыльной фрау Ряшке. «Эту не сломаешь, — невольно подумалось Иманту Ивановичу. — И на смену секундному уважению пришла и завладела всем его существом злоба на немку. Подсев ближе к арестованной, он подключился к допросу. Так было заранее оговорено: когда обвиняемая станет рьяно все отрицать, учинить ей перекрестный допрос.

— Давно установили связь с фашистской разведкой? — глухо произнес он.

— Это — наговор! — склонила по-бычьи голову недавняя староста.

— Что вы обещали Маргарите Клейнмихель после выполнения задания? — заспешил следователь. И тут же, не дожидаясь ответа на поставленный вопрос, подступил начальник горотдела. — Может быть, вы вообще не знаете Маргариту?

— Повторяю. Никакого задания Маргарите я не давала, — сорвался голос старосты барака. — Это — провокация, гнусная провокация!

— Гражданка Ряшке, — холодно процедил Имант Иванович, — последний раз предупреждаю: запирательство ваше смерти подобно. Все доказано, и только ваше упрямство…

— Я хочу видеть Маргариту Клейнмихель! — потребовала обвиняемая. — Пусть она при мне скажет все, что наговорила вам.

— Очная ставка — ваше законное требование. — Имант Иванович снял телефонную трубку и сказал дежурному. — Доставьте сюда обвиняемую Клейнмихель…

Отворилась дверь, и Ряшке увидела Маргариту. Сегодня ее никто бы не осмелился назвать «толстухой» — лицо женщины осунулось, под глаза легли темные тени, нос резко заострился.

Маргарита инстинктивно дернулась назад, к выходу, но рослый конвоир легонько подтолкнул женщину к столу, за которым сидел Имант Иванович.

— Проходите, гражданка Клейнмихель! — пригласил следователь. — Сядьте напротив гражданки Ряшке. Вот так. Скажите, вы знаете эту женщину?

— Конечно, — изумилась побледневшая Маргарита, — в Поволжье она работала в школе, директором. Это же фрау Ряшке…

— Она была фрау, — мягко поправил женщину Имант Иванович, — теперь она — фашистская шпионка.

— Оскорбляете? — вскинула жгучие черные глаза Ряшке. — Ваша сила.

— Помолчите! Лучше скажите: вам знакома Маргарита?

— Вот на этот вопрос я отвечу с удовольствием, — злорадно вскинулась Ряшке, — это гнусная торговка! Продажный огузок! Провокаторша!

— Молчать! — Имант Иванович стукнул протезом по столу, и это было так неожиданно, что Ряшке словно споткнулась о невидимую преграду. Опустила голову.

— Клейнмихель! О чем вас попросила гражданка Ряшке в тот памятный для вас день? — Следователь подобострастно склонил седеющую голову, как бы приглашая Маргариту повторить то, что она уже показала на предварительном следствии. Следователь прекрасно знал ответ, который обязана была дать эта неопрятная рыхлая женщина с потухшим взором бесцветных глаз, но по смятению на ее лице понял: ссыльная замешкалась с ответом, ее что-то смутило.

— Не забывайте, Клейнмихель, за дачу ложных показаний вы можете угодить в тюрьму! — вмешался Имант Иванович. Начальник горотдела нутром чувствовал, что выстроенная система допроса и всего следствия, за которым следит Москва, в любую минуту может разрушиться. И просветленно выдохнул, услышав ответ Маргариты.

— Фрау Ряшке подала мне вон ту коробочку, что лежит у вас на столе, и попросила выбросить.

— Куда именно? — настаивал следователь.

— На платформу, закинуть на платформу, — поправилась Маргарита, стараясь не смотреть на бывшую старосту барака, которую почему-то всегда боялась. Страшилась ее убежденной логики, ее непроницаемого лица.

— Почему на платформу? — спросил Имант Иванович, запоздало поняв, что вопрос был излишним.

— Ну, она очень любит порядок, — начала фантазировать Маргарита, — не желала бросать банку куда попало. Вот я и сделала, что велели. Больше ничего добавить не могу.

— Ничтожество! — твердо и горестно выпалила Ряшке. — Как таких сволочей земля носит?

— Можете злиться, ругаться, но я врать не желаю, вас выгораживать тоже не намерена. — Кротко взглянула на следователя. — Я могу уйти?

— Остались формальности, — следователь и начальник горотдела обменялись быстрыми взглядами, — подпишите свои показания. Вот тут и тут. Благодарю. Суд учтет ваше чистосердечное признание и помощь правосудию. — Следователь хотел вовремя остановить фразу, задохнулся от волнения, но не успел. Ведь было договорено, что Маргарита ничего не должна знать о суде, ей обещано органами за дачу нужных показаний свобода и поблажки, но… Фраза была привычной и сорвалась с языка.

И женщина сразу поняла, что ее может ждать, привстала со стула.

— Меня будут судить? — Оглянулась на дверь, видимо, ожидая, что она сейчас отворится и войдет ее спаситель, он дал честное слово, она так верила капитану, пошла на сделку со своей совестью, отчего и в камере не может уснуть, пытаясь прогнать кошмары.

— Суд, гражданка Клейнмихель, предполагает заслушивать не только обвиняемых, но и свидетелей, — сделал неловкую попытку выправить положение Имант Иванович. — Не нужно волноваться. — Поманил стоявшего у дверей конвоира. — Проводите гражданку!

Когда Маргариту увели, стало ясно, что сейчас самое время прервать допрос, отправить Ряшке в камеру, затем встретиться с Маргаритой, угостить ее обедом, успокоить, отправить отдыхать не в общую камеру внутренней тюрьмы НКВД, а куда-нибудь подальше, к примеру, в лагерную больницу. Там есть комната, где ждала в свое время момента, чтобы вступить в действие, агент Цецилия, но… Гражданка Ряшке была не дура, от ее проницательных глаз не укрылась тихая паника следователей. И, чтобы как-то восстановить деловую обстановку допроса, Имант Ивановию вновь обратился к Ряшке.

— Итак, вы отрицаете, что поручили гражданке Клейнмихель провести диверсионный акт путем подбрасывания запаянной емкости с водой в металлический лом? — Имант Иванович понимал, сейчас должен свершиться юридический казус: задавая вопрос, он желал, чтобы обвиняемая отказалась от ответа, тем самым он получал возможность передышки. Так, полководец, чувствуя, как ускользает победа, велит трубить отбой, чтобы обозреть поле боя, просчитать потери и придумать новые ходы.

— На вопросы, оскорбляющие меня, отвечать не буду! — с каменным лицом отпарировала Ряшке. — А эту торговку вы бы лучше проверили у психиатра. — Не дожидаясь команды, Ряшке встала, привычно заложила руки за спину.

Не успели стихнуть шаги бывшей старосты барака в коридоре, как в кабинет буквально ворвалась Цецилия. Агент центра все еще носила форму ссыльной, фуфайка, прожженная в нескольких местах, грязный платок, растоптанные чоботы. Во время допроса Цецилия находилась в соседней комнате и с помощью специального устройства слушала ход допроса.

— Горшков! — накинулась на следователя. — Кто вас учил так плохо работать! Вы едва не провалили нашего агента Клейнмихель! Она была на грани шока, с ее уст вот-вот должны были сорваться слова: «Меня заставили говорить». Я немедленно подам рапорт на имя высшего командования с просьбой отстранить вас от следствия. — Повернула возбужденное, в красных пятнах лицо к начальнику горотдела. — А вы, Имант Иванович, зачем предприняли неподготовленную очную ставку, перекрестный допрос? Дело — ясней ясного. Показания есть. Заставить обвиняемых признать свою вину, подписать протоколы допроса и все, а вы… затеяли тягомотину. Предлагаю: Маргариту Клейнмихель отвести на любую явочную квартиру НКВД, устроить ей теплую встречу с Кушаком, он, видно, пользуется у женщины определенной верой. После доверительного разговора оставить женщину до суда на воле, естественно, под негласным контролем, дать ей денег, пусть успокоится, побродит по поселку. Надеюсь, в горотделе есть толковый «топтун», который не упустит ссыльную ни на один миг?

— А эта… Ряшке? — несмело спросил следователь Горшков. — Крепкий, видать, орешек. Что с ней будем делать? Отказывается от обвинений наотрез.

— Она в одиночной камере?

— Так точно!

— Подсадите меня сегодня на ночь к этой неприступной! Завтра встретимся. Теперь мне пора! — В дверях агент Цецилия обернулась и ожгла обоих сотрудников таким взглядом, от которых им стало не по себе…

ТАИНСТВЕННЫЙ ДОМ

Частный дом заместителя начальника Комбината по кадрам и режиму генерала Галимзяна Каримова был хорошо виден издалека: блестела под скупым солнцем белая крыша, крытая оцинкованным железом, высоко вздымалось строение, как бы нависая над одноэтажными домиками здешних поселян. Что было во дворе — никто не знал, ибо дом окружал высокий, метра в два забор.

«Топорик», прильнув к щели между калиткой и забором, сумел разглядеть не только парадный подъезд с четырьмя колоннами, но и в треугольном оконце второго этажа чуть приметный в вечерней полутьме лучик света. Ставни только в этом оконце были приоткрыты. По всему выходило: в доме либо сам хозяин, либо прислуга, иль охрана. Хозяина в доме быть не могло, ибо они сами видели, как генерал сел в машину и уехал, самолично заперев калитку на ключ.

Борис Банатурский и дружок «Топорика» по кличке «Бура» стояли в затишке, под чужим зеленым забором и ждали указаний вожака. «Топорик» оказался человеком осмотрительным, не спешил высказываться, тщательно взвешивал все плюсы и минусы. Да и как было не понять: девчонка в доме, но… мало вероятно, что ее никто не охраняет. Да и где ее искать? Для сокрытия от нежелательных глаз Каримов, по словам Платоныча, имеет под домом камеру. А туда вряд ли доберешься.

«Топорик» не был простаком в подобного рода делах. Для полной подстраховки, с помощью местного жулья сделал глубокую «наводку» на хозяина таинственного дома. Местные кореша дали утешительные сведения: живет Каримов один-одинешенек, днями, когда он на службе, в дом заходят две женщины, открывая калитку и главную дверь своими ключами, женщины местные, чалдонки-домработницы. Вечером же, по словам корешей, дом оживает. Сюда подъезжают «эмки», из которых выходят солидные «тузы» с красючками-бабами. Высказались и о том, что местные к дому Каримова подходить не решаются — однажды хозяин без предупреждения выстрелил в подвыпившего мужика, случайно ткнувшегося в калитку. Держал в голове «Топорик» и сведения, добытые Борисом. «Седой», как обычно, встречал утром колонну ссыльных немок, конвойные из ВОХРа давно присмотрелись к нему, перестали отгонять. Почему-то не обнаружил в колонне ни фрау Ряшке, ни Маргариты. Не иначе, как вслед за Анной взяли Эльзу и ее подруг, арестовали, но… Если Эльза в доме Каримова, то где же остальные? Однако дальнейшее уже «Топорика» не касалось, дальше шла политика. Да и сейчас чуяло сердце бывшего уголовника скрытую тревогу. «Зря связываюсь с «контриками», с немцами», — думал он. От одного слова «немцы» пересыхало в горле. «Немцы — наши враги. Плюнуть бы на это все и уйти прочь от этого таинственного дома, но взглянув на измученного Бориса, широко открытыми глазами глядящего на него, «Топорик» устыдился собственной нерешительности. Такого раздвоения у него прежде не наблюдалось. Идя на «дело», он был внутренне готов к любой неожиданности, знал, что следует предпринять в каждом конкретном случае, а тут…на всей истории лежал густой туман. «Топорик» отвел ребят метров на сто от дома Каримова. Они спрятались за темный глинобитный сарай.

— Мне, чудится, девка твоя, «седой», там, — тихо предположил «Топорик». Он то и дело потирал озябшие руки — апрель апрелем, а Сибирь Сибирью — холодновато было вечером. — Кому еще сидеть в светелке.

— Давай пошуршим в хате, а? — предложил «Бура», ему не терпелось чем-нибудь заняться.

— Погоди, шуршила! — одернул напарника «Топорик». — Как говорят на фронте, «без разведки нет наступления». Я сторожко взберусь на крышу, там карниз есть, пройду по нему и…гляну в окошечко. Да, поначалу выясню, нет ли в доме охраны. Для этого ты, «Бура», пройди мимо и швырни за забор камешек. Ежели зашебуршатся охранники, руки в ноги и — вперед, к станции. Ну, коль все останется втихую, ежели ВОХРы близко нет, мы ее мигом сосватаем, а коль в доме сам хозяин, то… Развел руками.

— Мы и хозяина возьмем за «яблочко», прижмем за «пищик»! — захорохорился «Бура». — Он же — форменный пес! Платоныч врать не станет. Чтоб шумок не поднимать, затребуем с него откупного. Он — жмот, пять косых не пожалеет.

— Притормози! — «Топорик» оттер «Буру» плечом. — Счас я все самолично разузнаю, там видно будет. А вы стойте тут. Чуть что близко зашуршит — свистните…

Не прошло и часа с момента их прихода на Новосибирскую улицу, как наступила полная темнота. Правда, вскоре из-за туч выскользнула желтая луна, призрачно высветив пустынную улицу. И всем сделалось неуютно — дом Каримова стоял на виду, особняком, и был виден со всех сторон. Но отступать было поздно. Дружная троица вновь сторожко прокралась к ограде, замерли, переводя дыхание. И тут, совсем не ко времени, Борис почувствовал, как сжалось сердце. Ему вспомнилось: «Кровные земляки, дружки по «сороковому-роковому» не сумели понять его, а эти… которых он и за людей-то не считал, пошли ради него на смертельный риск, без выгоды, без условий…»

«Бура» и Борис затаились у забора. «Топорик» легко, по-кошачьи вскарабкался на суковатое промерзшее дерево, с него перекинулся на сарай, крытый шифером. Вскоре гибкая фигура бывшего вора показалась на крыше каримовского дома.

Борис вобрал в себя воздух и замер, взмокли ладони, а сердце взбеленилось и, казалось, еще мгновение — и оно выпрыгнет из груди. Сейчас больше всего на свете ему хотелось быть там, на месте бывшего вожака, своими глазами видеть все, что происходит в таинственном и ненавистном доме, о котором даже перерожденец Платоныч говорил с откровенной опаской. До боли напрягая зрение, Борис следил за тем, как «Топорик» осторожно спускался с крыши на деревянный карниз, как, держась за невидимые снизу выступы стены, начал осторожно продвигаться к единственному окошку, откуда чуть заметно струился призрачный свет…

«Топорик», казалось, никогда в жизни так не волновался, как сейчас. Ноги сделались чужими, ватными, он вдруг представил себе, что вдруг, не удержавшись на карнизе, он рухнет вниз, в чужой двор. Хоть и не видно охранников, но, скорей всего, какая-то сигнализация там есть на случай появления жулья, но коль хозяин держит в темнице людей, то… вряд ли оставит их без охраны.

Когда он добрался до заветного окна, заглянул за занавеску, то почувствовал радость, сердце глухо забухало в груди. Комната была пустой, лишь посредине стоял массивный стул, на котором что-то смутно белело. «Топорик» присмотрелся и… чуть не оступился, не сорвался вниз. На стуле, спиной к нему, полулежала девушка. Руки ее за спиной были связаны. И вот тут-то недавнему уголовнику стало по-настоящему страшно. Не раз, бывало, «хаживали на дело», всегда, конечно, волновался, но тогда азарт и жажда наживы пересиливали страх, в глубине души всегда жила постоянная мысль о возможном провале, о тюрьме. Однако сегодня «Топорика» обуял страх иного рода, он буквально парализовал, сковал тело. Застанут его в каримовском доме — каюк! Получишь полный букет самых страшных статей — шпионаж, диверсия, покушение на жизнь и имущество руководителя комбината, черт знает чего еще. И приговор загодя известен — расстрел. Даже если чудом удастся выбраться отсюда, кончины ему вряд ли избежать. Купленные Каримовым крупные «водилы» не простят посягательства на хитрый особняк.

Пересилив страх и внезапно подступившую вялость, «Топорик» еще раз заглянул в оконце. Присмотрелся повнимательней и сообразил: девчонка, видимо, привязана к стулу, кои уголовники называют «якорем», стул сей ввинчен ножками в пол. Вот почему Эльза не могла встать, не в состоянии была пошевелиться.

Одиноко тявкнула в конце улицы дворняга, и снова все застыло в напряженной тишине. «Топорик» не мог оторвать глаз от девушки. Велик был соблазн окликнуть девчонку, перекинуться с ней парой слов, однако хватило ума не делать этого. Когда стал спускаться, внезапно что-то загорелось под сердцем и долго не отпускало. Постоял, прислушиваясь. Даже в ушах зазвенело. Подумал о том, что не для приманки ли выставил хозяин молодую немку? Намного безопасней было бы держать ее подальше от людских глаз. Не дошел ли до Каримова слушок о том, что они задумали «вытащить» Эльзу? Платоныч, гад ползучий, точно, мог сыграть и нашим, и вашим»…

За углом глинобитного сарая «Топорик» немного успокоился, отдышался, рассказал Борису и «Буре» о том, что увидел в окошке особняка, не скрыл и свои опасения, даже предложил оставить опасную затею. «Бура» с охотой согласился, но… Борис решительно воспротивился:

— Мотайте отсюда, мотайте! Раз Эльза там, я один пойду к Каримову! К черту, к дьяволу! — Парень дрожал, перед глазами стояла страшная картина, нарисованная «Топориком». — Понимаю, труса празднуете, наживы нет. Что ж, идите по домам, а я останусь. Да если бы во дворе была охрана, шиш бы ты выбрался оттуда живым!

— Утихни, силач-бамбула! — уже спокойнее проговорил «Топорик». В словах «выковырянного» был свой резон: коль его спокойно выпустили — значит в доме пусто. Но признаваться в трусости было не в его правилах.

— Чушь собачью ты городишь. Один пойдешь, тебя прихлопнут, как муху, и концов потом не сыщем. Никак не поймешь: на нашем чертовом комбинате людишек вообще тыщами считают, их там тьма-тьмущая, сотни без фамилий, одни с кликухами, другие с номерами. — «Топорик» готов был психануть, понимая, что его доводы не убедили «седого».

— Ладно, огольцы, — решительно проговорил Борис, — правда, шагайте в барак, а мне без Эльзы дороги назад нет. Один пойду.

— Коль так, я тоже останусь, — неожиданно решил «Бура», он нащупал в темноте руку Бориса, — подмогну «выковырянному». У меня тоже финарь с собой, в случае большого шухера прикрою «седого» с девкой.

— Еще один герой с большой дырой! — разозлился «Топорик». — Чую: большая опаска в доме кроется, по запаху чую. Домишко-то на вид пустой, окошечко одно светит, будто сало в капкане, а в темноте — серый волк.

— Там — Эльза! — с болью выдавил из себя Борис. — вам этого не понять. Не в силах я уйти, ребята, должен докопаться: для чего Каримов Эльзу к себе в дом привез?

— Дитятка ты у нас еще, — беззлобно хихикнул «Бура», подтолкнул локтем «Топорика», — вот как встретишь Каримыча в темном переулке, финку приставишь к горлу и спросишь про энто. — «Бура» примолк, слишком хорошо успел изучить характер психованного «выковырянного»: как Ваньку-Встаньку его долбили в поезде, другой бы башки от пола не оторвал, а этот поднимался.

— Ну, что стоите? Скатертью дорожка. Честно говорю, спасибо за помощь, но зачем рисковать всем? — Борис сразу понял: «Топорик» ищет повод, чтобы уйти, не связываться с хозяином таинственного дома, а ему лично терять и впрямь нечего. Да и никак не мог Борис уразуметь, какая угроза может исходить от Каримова. Ему казалось, зам. начальника комбината должен хорониться от чужих глаз, ведь не он, Борис Банатурский, по сути дела, украл немецкую девушку. Припомнил, как лебезил Каримов перед начальником комбината у них в доменном цехе, а всякие рассказы о могуществе Каримова — придумка. Не похож этот «бабай» на главаря мифической банды, которая занимается похищением молодых девушек. Однако… «Топорик» тоже не дурак. «Может, и правда, не стоит лезть на рожон, — подумал Борис, — есть зацепка: Ахмет как-то сказал: «С Каримовым я всегда договорюсь, как мусульманин с мусульманином».

— Лады! Я все решил. Кончаем толковище! Слушайте сюда! — По тону «Топорика» «Бура» и Борис поняли: их предводитель принял окончательное решение. Но прежде чем что-то сказать, бывший уголовник вытянул из кожаного чехла лезвие ножа, посмотрел на свет, снова спрятал финку в ножны. Взял Бориса за обе руки, притянул к себе. — Помнишь, про попа колымского вам рассказывал? Только зубы не скальте. Засомневался было я по твоему делу, «седой», но вдруг от попа того вроде как добро получил.

— А финка зачем?

— Не для «мокрого дела». В оконце крючок да задвижка, вот ножичек и сгодится. Лады, хрен с вами, рискнем, где наша ни пропадала! Сделаем так: я взбираюсь на крышу хаты, потом к окну, скидываю крючочек, тихо окликаю твою маруху, приветик ей от тебя передам. Ежели в доме никого нет, беру ее в охапку, спускаюсь на первый этаж, там либо окно, либо дверь есть. Отмычка при мне. — «Топорик» быстро проверил карманы. — А вы ждите меня здесь, носа туда не кажите. Ежели все обойдется — свистну, зашухерюсь — бегите прочь. Ну, пока! До скорого! — «Топорик» мгновенно растворился в темноте.

Какой раз вспоминал Борис о примете: «Когда торопишь время, оно течет медленно». Он весь извертелся, до боли в глазах всматриваясь в темень. Казалось, еще мгновенье — и перед ним появится Эльза, живая и невредимая. «Бура», прислонясь к холодной стене, застыл в одной позе, как цапля на болоте, лишь изредка дул на зазябшие пальцы.

И вдруг, словно по резкому сигналу, разом вспыхнули огни во всех комнатах каримовского дома. С угла забора, прежде неприметный, рванулся в темноту разящий луч прожектора, высветив Новосибирскую улицу, глинобитный сарай, трансформаторную будку. Это было так неожиданно и так страшно, что оба парня окаменели, боясь произнести хоть слово, очнулись, заслышав выстрелы, возбужденные голоса. Борису почудилось: множество солдат разом выскочили из скрытых убежищ, кинулись искать тех, кто посмел нарушить покои черного таинственного дома.

— Все! Полный прогар! Живо «рвем когти»! Бежим! — приглушенным шепотом выдохнул «Бура». — Влип наш «Топорик»! — И, не дожидаясь ответа Бориса, рванулся в густую темноту улицы, побежал в сторону железнодорожного разъезда, за которым, как им рассказал бывший уголовник, на целый километр растянулись складские помещения. Борис на мгновение замешкался, но, заслышав скрипучий звук отпираемых ворот каримовского дома, приударил вслед за «Бурой»…

И СНОВА КАРИМОВ

На следующий день после ночного происшествия в доменный цех вновь пожаловало высшее руководство комбината — одутловатый генерал в той же самой шинели и папахе, и как всегда внешне невозмутимый, застегнутый на все пуговицы Каримов.

Начальство, как догадались все в бригаде Вальки Курочкина, явилось неспроста: вторая «экспериментальная» доменная печь резко пошла на похолодание. Вместо того, чтобы взять больший процент кислорода, домна стала «задыхаться», ее попросту загнали, а это грозило крупной аварией — встанут сталеплавильные и прокатные цехи, фронт останется без снарядов и бомб, без мин и патронов. И тогда полетят генеральские головы, после них и рядовым не сдобровать.

Угрюмый начальник комбината прошел в конец литейного двора, миновал разливочные канавы, постоял у горна, самолично убедился, что фурму забрасывает шлаком. После осмотра приказал начальнику цеха собрать в красном уголке бригаду горновых и технологов. Пришли и ученые мужики, старшему из которых было чуть больше тридцати.

Генерал с трудом втиснул грузное тело между обшарпанным столом и скамейкой, до блеска отполированной парусиновыми штанами доменщиков. Прежде чем начать разговор, выпил стакан прогорклой воды, по-мужицки сплюнул в угол.

— Ну, братцы-ленинградцы, вижу: пар из штанов выпустили. Выдохлись, меня под монастырь подвели, да и себя тоже. Давайте сообща решать, что далее делать. Повиниться перед товарищем Сталиным, мол, простите, кишка тонка оказалась. Или есть другие предложения? Предлагайте. За любую критику спасибо скажу.

Ребята не заставили себя упрашивать, не сробели перед наместником Государственного комитета Обороны в Сибири, заговорили, перебивая друг друга, словно летку в печи прорвало.

— Со всех сторон слышалось: давай! В тюрьму пойдешь! Под статью! Хоть бы план малость снизили!

— Талоны на добавочный паек выделять перестали, с голоду, как в блокаду, пухнем!

— Из огня да в полымя!

— Сами поработайте в этом аду!

Начальник комбината поднял руку.

— Кто приказал лишить доменщиков пайка? — Сурово глянул на оробевшего Каримова.

— Гвардейские пайки, Владимир Николаевич, получают согласно последней инструкции только гвардейцы трудового фронта, — твердо отрубил Каримов, тон его не оставлял сомнений: паек гвардейцев доменщики не получают, потому как … с черепахи второй месяц не слезают.

— Глупости! Здесь творю инструкции и приказы я! — Побагровел генерал, не сдержался, прекрасно знал: инструкция-то Наркомата Обороны. — Доменщикам талоны на добпаек выдавать ежедневно. Для поддержания духа выделяю из своего резерва бригаде Курочкина двадцать пять тысяч рублей. Тебе понятно, Каримов?

— Так точно! — не поднимая глаз, ответил заместитель. Уголки его тонких губ выпрямились и затвердели от прилюдной обиды.

— И все-таки, почему домна пошла на похолодание? — Генерал повернулся в сторону начальника цеха Рабина и не узнал первого доменщика Сибири — тот сник, утратил неизменно бравый вид, под глазами засинели круги, даже нос, знаменитый нос Рабина, над которым потешается весь руководящий состав комбината, вроде бы усох и заострился. — Твое мнение, Георгий Борисович?

— Печь устала, товарищ генерал! Надо бы остановиться, стены подфутеровать, канавы хорошенько почистить, горн подновить, нельзя же доить корову без передышки, забывая вовремя ее покормить.

— Что ты знаешь, Гриша, о коровах? — Каримов первым понял: «в воздухе запахло грозой», попытался разрядить обстановку. Однако начальник комбината не обратил внимания на реплику своего заместителя, он выбрался из-за стола, пошел к ребятам. Борис сидел во втором ряду, не слышал ни вопросов, ни ответов. Задыхаясь от ненависти к Каримову, в который раз вспомнил «Топорика», его горячую исповедь о том, что окончательно порвал с прошлым, его опасения. К сожалению, Вячеслав оказался прав. В доме была ловушка для лопухов, какими являлись они. Может, сейчас гады мучают Вячеслава, допытываются, зачем лез в дом. Он, конечно, не станет темнить, назовет мое имя и тогда… Что же теперь делать? Схватить при всех свидетелях за глотку этого начальствующего бандита, прямо при начальнике комбината потребовать объяснения. Ребята свои рядом, в обиду не дадут, но… страшновато решиться. Да и наставления «Топорика» хорошо помнил: «Зачем трогать разъяренного тигра?» Да, лучше выбрать подходящее время, чтобы удар был более чувствительным.

Валька Курочкин сильно толкнул Бориса в бок. Оказывается, генерал обращался к нему, а Борис настолько был увлечен своими тягостными думами, что этого не заметил. В глазах начальника комбината уже не было жгучего интереса, даже не просматривалось любопытства, просто стыла на лице холодная усталость. Да и чего он мог ожидать толкового от подручного горнового?

— Тебе, «седой», тоже, наверное, сказать нечего? — дружески спросил генерал. — Будешь, как все, попугайничать, мол, дядя виноват, кто угодно виноват, а мы — ангелы во плоти.

— Зачем попугайничать, товарищ генерал? У меня всегда есть свое мнение. — Борис вложил в эту фразу всю накипевшую обиду, только что думал о Каримове, о страшном злодее, волке в овечьей шкуре, о бедной Эльзе, сидевшей в заточении в таинственном доме на Новосибирской улице.

— Да, у меня есть особое мнение! — твердо повторил Борис, с открытым вызовом глядя на генерала.

В глазах усталого человека в комсоставской шинели проглянул слабый интерес. Он отодвинул чуть дальше Вальку Курочкина, тяжело опустился на скамью рядом с Борисом. Словно впервые увидел рядом седого, как лунь, мальчишку, посокрушался в душе, вот, мол, что делает проклятая война с нашими детьми, но углублять мысль не стал — сердце колотилось в груди, да и надо было выяснить до конца, почему сдает домна.

— Ишь ты, какой прыткий! — слабо улыбнулся генерал. — Ну, выкладывай свое мнение, только давай уговоримся: без лести и обходных маневров, режь правду-матку.

— Он скажет, — шепнул генералу Каримов, который тоже подсел к ним, — толковый малый, блокадник, я вам о нем докладывал, когда спасли домну.

— Могу и скажу правду! — Борис понял: шла козырная карта, шла прямо в масть. Надо объяснить причины их неуспеха, а потом содрать маску с Каримова.

— Прошу! Только без лирики! — генерал легонько отодвинул локтем Каримова, тяжело было дышать, а Галимзян буквально прижался к его левому боку. — Почему срывается эксперимент, знаешь?

— Догадываюсь.

— Давай, говори. Иногда маршалов спасали рядовые.

Бориса словно холодной водой окатили. Наваждение какое-то. Генерал спрашивает его о домне, а он слышит голос Каримова. Ребята затихли, Валька Курочкин дружески подмигнул Борису, выкладывай, брат, ты — человек маленький, с тебя спросу никакого, а мы на виду, с нас потом начальство шкуры спустит.

— Я — подручный горнового, товарищ начальник, — Борис сбросил оцепенение, заставил сосредоточиться на одном, на домне, — может, ошибаюсь в чем, однако, кажется понял, загвоздка известна. Много раз я мысленно спрашивал себя, почему греется броня домны? Почему наружная поливка не спасает? Меня недавно в пожарники определили, лью и лью воду на броню, без толку, кладка горит.

— Интересно, продолжай!

— Во всем цеховое начальство виновато! — прямо в лицо генералу выпалил Борис. — Ваш эксперимент им сбоку-припеку, лишняя забота.

— Факты? — сурово потребовал начальник комбината. — Или это твои эмоции, обидели, может быть? — Генерал жестом подозвал к себе помощника, тот выхватил красный блокнот и застыл в ожидании.

— Все, что я скажу, легко проверить. Посмотрите, кто приказал снять на время эксперимента большинство холодильников, это, мол, надобно для экономии воды. Кто ученых постоянно провожает с литейного двора, в кабинеты выгоняет? — жгучая досада овладела Борисом и еще безрассудная смелость, вкладывал всю скопившуюся за последние дни боль. Задохнулся от волнения, невольно скосил глаз на начальника цеха. Взгляд Рабина, откровенно негодующий, обжег Бориса, он не сулил ничего хорошего. На мгновение Борису стало жаль начальника цеха: Рабин днюет и ночует в своей конторке, спит на раскладушке в кабинете, тяжко болеет. Как-то сам признался ребятам: «За план с меня голову снимут, за эксперимент пожурят маленько и только». Однако обвинения были высказаны. И тут на смену Борису пришел Генка Шуров, Ахмет, Курочкин, казалось, все заговорили разом. Смелость подручного устыдила их.

— Рабин запрещает технологам вести плавки по-новому!

— Сколько раз докладывали: колеблется температура в ковше!

— Ученые дело предлагают, а старший мастер… Вон и сейчас глаза таращит.

— Погодите, ребята, — откровенно зловеще проговорил Каримов, его голос разом заставил всех примолкнуть, — это же не деловой разговор, а самая настоящая антисоветская агитация. Сколько в вас злобы! Зря вы кидаете камни в стену, они могут отлететь в ваши головы. Начальство, выходит, виновато, а вы — в сторонке? Сами и вредите, коль не выполняете приказа. Забыли: приказ начальника — закон для подчиненных.

И, странное дело: всемогущий начальник комбината, всесильный хозяин, не знающий ограничений генерал-губернатор, смолчал, не дал отповеди своему заместителю, тем самым показал, что разделяет его взгляды. Будто не слыша высказываний Каримова, глухо спросил бригадира:

— А ты, Курочкин, чего молчишь, будто воды в рот набрал? Защищай начальника или свою бригаду.

— Боюсь заняться, как сказал товарищ, антисоветской агитацией, — дерзко отпарировал бригадир, — хотя уверен: эксперимент можно довести до ума.

— Каким образом?

— Режим работы печи надо изменить.

— Ну, Эдисон! Ну, Уайт! Открыл Америку! — генерал снял папаху, пригладил пятерней космы нечесаных седых волос, пристально-изучающе оглядел Вальку Курочкина. — Может, ты даже знаешь, как изменить режим?

— Вот, посмотрите! — Валька словно ждал этой минуты, протянул начальнику комбината общую тетрадь, перетянутую резинкой. — Мы сообща кое-что прикинули, с учеными мужами посоветовались.

— На Сталинскую премию, поди, метите? — не удержался от ехидной реплики генерал, покачал на ладони тетрадь, будто взвешивая истинную ценность, настороженно глянул на Рабина: неужто начальник цеха ничего не знал о задумке ребят? А, может, и правда противился? Эта мысль сильно огорчила генерала. Рабин опустил глаза, укрываясь от взгляда начальника комбината. — Что ж, Генерал привстал. — Почитаем ваше сочинение.

Борис невольно отметил, как болезненно выглядит сегодня Хозяин, кавалер самых высших орденов страны, лауреат сталинских премий. В красном уголке было полутемно — лампочки давно покрылись густым слоем копоти, и в синеватом отсвете лицо генерала казалось желтым, восковым, как у покойника. Дышал тяжко, с хрипотцой. Каримов скользнул змеей мимо генерала, услужливо приоткрыл дверь, но приостановился, услышав сорвавшийся на дискант голос «седого».

— Товарищ начальник комбината! Разрешите доложить вам еще про одно крайне неприятное дело? — Борис шел ва-банк.

— Оно касается эксперимента? — чуточку задержался генерал. — Нет, хочу рассказать об одном вашем помощнике, — Борис глотнул воздуха, — у него, понимаете, два лица, человек этот — очень опасен.

— Прости, «седой», только это не по моей части, — генерал невольно поморщился. С удовольствием бы выслушал парня, сил больше не оставалось, кружилась голова. — Все кляузы и сплетни выслушивают в отделе кадров, а если дело поважнее, обращайся прямо в НКВД.

— И вы туда же, — разочарованно произнес Борис, — думал, по справедливости разберетесь. — Сердце глухо ухнуло. Все его надежды рухнули. Генерал не пожелал даже выслушать, теперь никто его не спасет. Тайна похищения Эльзы тоже не раскроется. Зато Каримов все прекрасно понял, от ненависти весь съежился. Он все сделает, чтобы избавиться от опасного свидетеля.

— Идемте, Владимир Николаевич! — Каримов буквально подталкивал начальника комбината к выходу, обернулся, обжег Бориса коротким рысьим взглядом. Генерал подвинулся, но в дверях, видимо, что-то остановило начальника.

— А ты, герой — блокадник, — через силу проговорил генерал, — приходи завтра в отдел кадров, прямо к товарищу Каримову, он тебя внимательно выслушает, а сегодня… занедужил я что-то, братцы-ленинградцы.

— Да, завтра, завтра! — как эхо повторил Каримов. — Я буду тебя ждать. Запомни, «седой», третий этаж, седьмая комната. Пропуск будет заказан.

«АМБА, СЕДОЙ, АМБА!»

На следующий день Борис в управление кадров не пошел. В ушах все еще звучали уклончивые слова Каримова: «Я буду тебя ждать». Хотел вообще уйти с работы, пробраться в прессовый цех и там осторожно расспросить женщин о том, что случилось в их бараке. На комбинате только и было разговоров о раскрытии немецкой вредительской группы. Слухи были один другого страшней: будто бы немки подсыпали песок в снаряды и бомбы, готовили взрыв цеха, убийство руководителей комбината и города. Хорошо, что в цехе «ежовые рукавицы» вовремя сумели обезвредить и уничтожить фашистских наймитов. «Уничтожить… уничтожить…» Это страшное слово засело в мозгу и не давало ни на секунду покоя, разболелась голова и, как было в самые тяжкие дни блокады, Бориса начало поташнивать.

Неожиданно в обеденный перерыв его отыскал на литейном дворе «Бура». Всегда насмешливый и уверенный в себе, сегодня «Бура» был каким-то дерганным. Интеллигентная внешность слетела с бывшего уголовника, как головка одуванчика под ветром. Борис его не сразу и узнал: «Бура» замаскировался под доходягу — глубоко нахлобучил на лоб заячью шапку с оторванным ухом, прихрамывал.

— Амба, «седой», амба! — без предисловий, срывающимся шепотом заговорил «Бура», опасливо косясь по сторонам. — Втянул ты нас в темное дельце. «Топорика» на той улочке насмерть кокнули! Хана! Доигрались! В крутую засаду угодили! «Топорик» сильным волком был, ноздрей беду чуял, ты не поверил.

— Не тараторь! — резко оборвал его Борис. — Говори толком. Чего дрожишь?

— Умирать неохота. На меня, шкурой чую, глаз положили граждане-начальнички. Утром приходил тайно в цех тот рыжий из ВОХРа, Платоныч, наводил справочки. Пришьют нас теперь каримовские холуи, как пить дать. Заварил кашу, тебе и расхлебывать, а я… учти, «выковырянный», ежели не выручишь, все на тебя свалю.

— Не трусь, «Бура»! — деланным бодрым тоном сказал Борис. Вспомнил рысий взгляд Каримова, но рассказывать невольному сотоварищу не стал. — Я своим ремесленникам обскажу ситуацию, они всюду верх держат, ВОХР, если потребуется, вверх дном перевернут, а тебя к нам в доменный зачислим. — Борис говорил ерунду и был противен сам себе, однако «Бура» вроде поверил.

Но после ухода бывшего уголовника Борис загрустил. Мерзкое ощущение липкого страха сковало сознание. Плохо помнил, как доработал смену. После гудка, возвестившего о конце рабочего дня, не дожидаясь «Буру», побежал к прессовому цеху; на сбор колонны ссыльных обычно уходило около часа, за это время можно было переброситься парой фраз с кем-нибудь из знакомых женщин, узнать, что слышно об Эльзе.

Думая о своем, Борис поднялся на дощатый перрон, куда обычно сходились перед посадкой на платформы немки, поднял голову и похолодел. Навстречу им, заложив руки в карманы шинелей, шли двое знакомых вохровцев — Платоныч и рыжий с двумя нашивками на рукаве. Не доходя метров тридцати, Платоныч выхватил револьвер:

— На ловца и зверь бежит. Подь-ка сюда, дружочек!

Борис замер, хотел бежать, ноги словно вросли в деревянный настил, хорошо хоть мысль работала четко, лихорадочно прикидывал, в какую сторону лучше рвануть: слева железнодорожные пути, по шпалам далеко не убежишь, справа — разбитая в кисель дорога, но, чтобы добраться до нее, нужно спрыгнуть с перрона да еще пробежать метров пятьдесят. Приостановились и вохровцы, ожидая ответных действий с его стороны.

— Что вам от меня нужно? — Борис старался говорить спокойно, но язык заплетался, как у пьяного, и сердце колотилось о ребра.

— Не волнуйся, проверка документов. Иди-ка сюда. Я ведь тебя признал, «седой», — зло прохрипел Платоныч и медленно направился к Борису, поигрывая в воздухе револьвером. — Шагнешь в сторону, ей-бо, стрельну!

И тут дал о себе знать благословенный ангел-хранитель Бориса Банатурского. За спиной у него послышался топот ног по дощатому перрону, женские голоса, окрики конвойных солдат. На площадку гуртом высыпали ссыльные. Платоныч оглянулся на них и… упустил мгновение, которое так необходимо было Борису. Он спрыгнул с перрона, слегка подвернул ногу, успел юркнуть за груду бракованных стальных болванок, задыхаясь, побежал к складу слябов, там были многие закутки, в которых ютились богодулы-доходяги. Вохровцы кинулись было следом, но уже весь настил заполонили немки, перегородив перрон. Ничего не подозревая, они с визгом отшатывались от вооруженных людей, однако женщин было так много, что Платонычу и его спутнику не удалось просочиться сквозь толпу. Старший вохровец, страшно матерясь, принялся расталкивать женщин, отпуская направо и налево пинки и подзатыльники. Сотоварищ Платоныча — рыжий, сопя, неторопливо двигался следом, не упуская случая, чтобы ущипнуть женщин за груди…

Ночью Борис увидел во сне Эльзу. Сон был настолько убедителен и реален, что, открыв глаза, он еще долго лежал в оцепенении, отчетливо слышал удаляющийся ее бархатистый голос, до последнего словечка помнил их странный обрывочный разговор. Эльза как-то внезапно появилась в их бараке, легко, как бывает только во сне, вспорхнула на верхние нары, прилегла рядом. Он, помнится, от неожиданности тихо вскрикнул, но девушка мягкой ладонью закрыла ему рот. Она все время старалась поворачиваться к нему в профиль, чтобы не показать своего лица. А Борису все же удалось рассмотреть ее: кровоподтеки под глазами, на шее — багровый шрам и синева, будто злые силы душили девушку.

«Господи! Да кто же тебя так?» — холодея от боли и ужаса, спросил Борис. «Каримов, — ответили ее губы, — большой сибирский начальник, плохой человек. Люцифер!». Эльза закрыла лицо руками. «Я убью Каримова! Этот зверь растерзал мою душу, уничтожил». — «Прости, Бориска, я боролась, сопротивлялась, как могла, но… Господь не услышал моих молитв. Он и тебя погубит, берегись! И прощай!» — Эльза потянулась к нему разбитыми синими губами, этот жест испугал Бориса, он осторожно отстранил девушку, но она вновь потянулась к нему. Борис вскрикнул и проснулся. Весь был в холодном поту. Борис приподнялся, плохо соображая, где находится, протер глаза. Синяя лампочка, как на вокзале, тускло светила под потолком, и ему почудилось: краешек одеяла чуточку примят, протянул руку и невольно вздрогнул: одеяло еще хранило тепло чужого тела.

В бараке все спали, похрапывая и постанывая, рыжий Генка Шуров привычно бормотал во сне. Борис повернулся на другой бок, но уснуть долго не мог. Неясные тревоги мучили его. К тому же совершенно осязаемо чувствовал близкую опасность, она исходила отовсюду, даже от дежурного, мирно клевавшего носом у входа в барак.

Утром, задолго до начала смены, Борис добрался до проходных комбината и поспешил к подъездным путям прессового цеха. Едва ступил на знакомый перрон, как услышал короткий гудок. Маневровая «кукушка», пыхтя и отфыркиваясь паром, медленно вытягивала вдоль деревянного настила открытые платформы со ссыльными женщинами, сидящими на скамейках по пять-шесть человек в ряд. Борис скользнул глазами по рядам закутанных в фуфайки и одеяла женщин и… не сразу поверил своим глазам. В конце третьей платформы, прямо на полу, в одиночестве, как отверженные, сидели Анна и Эльза.

— Эльза! — не своим голосом закричал Борис, не обращая внимания на конвоиров. Побежал вслед за платформой. — Ты жива, Эльза!

Однако ни Эльза, ни Анна даже голов не подняли, будто не слышали. Ему показалось, что девушка сделала было некое движение, но Анна обхватила ее за плечи, пригнула голову. Вдруг какая-то женщина из ссыльных приподнялась и крикнула:

— Беги! Беги!

Бориса словно толкнуло в грудь, он приостановился, оглянулся: «Куда и зачем ему бежать? Эльза жива, и это главное.» Однако, если его предупреждали об опасности, значит она существовала. Да, как и в прошлый раз, он попал в ловушку на том же самом месте. Платоныч и еще трое вохровцев будто специально подкарауливали его. Успел подумать о том, что, наверное, Эльзу нарочно вывезли сюда, чтобы выманить его, Бориса, из доменного. «Сейчас меня схватят, — горестно подумал Борис, — а если не даться им в руки? Пусть Эльза увидит, как он умрет, и пожалеет. Колеса платформы совсем близко. Собрать всю силу и…» Борис еще раз смерил глазами расстояние от него до вохровцев. И, словно в чудесном сне, когда все сбывается, увидел идущих по дороге своих ребят — Вальку, Ахмета, Генку и еще троих незнакомых парней.

— Огольцы! — что было силы крикнул Борис, подбежал к краю платформы, показал рукой в сторону вохровцев. — Эти за мной!

Его, слава Богу, услышали. Валька что-то сказал ребятам, они побежали к деревянному настилу. Борис, более не раздумывая, спрыгнул в образовавшийся полукруг между преследователями и ребятами. И в это мгновение запыхавшийся Платоныч выхватил револьвер:

— Всем стоять смирно! Не двигаться! Мы преследуем особо опасного преступника!

— Этого, что ли? — Ахмет, самый отчаянный из ребят, медленно пошел на Платоныча. — А чего это он, скажите на милость, напреступничал? Паровоз с боеприпасами уволок? Я знать желаю.

— Не дури, узкоглазый! — яростно выкрикнул Платоныч, и лицо его налилось кровью. — Всерьез толкую: политический он, покушался на жизнь государственного человека, — ствол револьвера закачался у самого лица Ахмета.

— А вы, пожалуйста, предъявите нам ордер на арест! — вежливый Генка Шуров присоединился к Ахмету, загораживая своим телом Бориса.

— Ишь, грамотей какой отыскался! — окончательно рассвирепел Платоныч. Лицо его побагровело. — Всех заарестую. Немедленно выдайте того, седого! Ждать не намерен, сами пойдете в тюрягу, как сообщники. — Платоныч, завидя подошедших парней, стал заметно нервничать.

— Если он — политический преступник, — продолжал бесстрастно-ровным голосом Генка, — то арестовывать «врага народа» должны сотрудники НКВД, а вы — охрана комбината. Я не ошибаюсь?

— Короче, посему вы получите фигу с маслом вместо седого! — нахально добавил Ахмет.

— Да как ты смеешь так разговаривать с охранниками, татарва несчастная? Я тебя в тар-тарары упеку! — Платоныч отступил на шаг, скомандовал своим спутникам. — Эй, ребята! Дайте-ка этим говнюкам жару! Я отвечаю.

Однако рыжий и его сотоварищи-охранники даже не пошевелились.

— Сидоренко!

— Ну, я! — рыжий с опаской подошел вплотную к старшему вохровцу. — Слушаю тебя.

— Уши что ли ватой заложило! Приказываю: арестовать всех бандюг! Кто окажет сопротивление, стреляю! Ну, считаю до трех. Раз!

— Слышь-ка, Платоныч, — рыжий наклонился к уху старшего вохровца, — невжель ни бачишь, хтось пред нами? То ж сиблаговцы! Они, считай, почище урков будуть. Плюнь ты на их бисовы души. Седого все едино ж изловимо, не то шушера и дежурку спалить, да и нас…

Платоныч грозно сверкнул глазами, хотел приструнить трусливого сотоварища, однако не успел. Ремесленники, окружив «седого», медленно, как ни в чем не бывало, двинулись к главной аллее, по которой уже плыла на смену людская густая река. Платоныч, конечно же, знал, с кем имеет дело, и в душе порадовался, что все так удачно получилось — сам не струсил и ушли они, благодаря случаю. Эти ленинградские ремесленники, и правда, почище сибирских уркаганов, выработали тактику поведения. Истощенные блокадой, не в силах оказывать сопротивление местным парням поодиночке, они по-волчьи объединялись в стаи и гуртом яростно защищались и нападали, дрались обычно с нечеловеческим отчаянием, никому не прощали обид. Однако, заметив, что один из ремесленников, тот самый, узкоглазый, приотстал, Платоныч машинально рванулся к нему, но парень смело остановил его окриком:

— Ты, я вижу, больно смелый, да? С ума спятил, шайтан! Детишек хочешь сиротами оставить, да? Или жизнь надоела, куда бежишь? Хошь, бесплатный совет дам: запишись добровольцем на фронт, там тебя живо закопают. Стой, не рыпайся!..

ТАКАЯ «ЛЕГКАЯ» СМЕРТЬ

Сибиряки не помнили прежде такой теплой весны, какая выдалась в апреле 1943 года. Почти весь месяц воздух, будто заколдованный, стоял недвижно. Заводские дымы не поднимались вверх, а стелились над самой землей, принося рабочим цехов комбината невыносимые страдания. В доменном горновые и газовщики осколками чугунных чушек разбили окна, чтобы у огня дышалось легче, однако сквозняков не получилось, воздух в рабочих помещениях едва струился. Зато у печей, у огненных леток жар обжигал глаза, небо, щеки, у ребят выгорали веки и ресницы, пот разъедал лица.

По приказу Вальки Курочкина было выделено два человека, которые таскали от колонки воду ведрами и окатывали с ног до головы горновых.

Борис сам не понимал, какие физические или нравственные силы продолжали удерживать его на ногах. Во время смены все плыло перед глазами, огонь казался не ослепительно белым, а оранжевым, иногда даже синим. Он, наверное, грохнулся бы без сознания, но Генка Шуров вовремя приметил его состояние, подменил у печи, а Борису посоветовал выйти на свежий воздух. Борис, шатаясь, вышел на литейный двор, над постройками которого стелилось синее марево, приостановился, заслышав возбужденные голоса. Подошел к коксовому завалу. Здесь двое незнакомых вохровцев обнаружили и изо всех сил пытались выкопать из угольной горы старого узбека. Тот хоть и был чуть жив, но все же пытался сопротивляться, из последних сил отпихивал дюжих охранников, по-бабьи тянул одно и то же:

— Улярге! Улярге! Курсак пропал! Яман — работа!

Что означает слово «улярге», Борис не знал, зато сразу вспомнил: «курсак» вроде бы означает по-ихнему «живот», «яман» — «нет». Вот все понятно и без перевода: голодный человек работать не может, просит оставить его в покое. Однако, когда узбека выволокли на свет божий, Борис невольно отпрянул — старик сгнил заживо, даже охранники, видавшие виды, зажали носы и попятились. Некогда богатый ватный халат узбека истлел, на желтом узком лице, лишенном растительности, явственно проступали знакомые Борису одутловатость и синюшность, желтоватый оттенок на крыльях носа, нагляделся в блокаде на умирающих от голодухи. Заставил себя не глядеть на узбека, пошел прочь, чувствуя стеснение в груди. «Жил себе человек на своей пустынной земле, выращивал хлопок или виноград, трудился в охотку, принося людям пользу, нет, взяли узбека за шиворот, втиснули в теплушку и приволокли сюда на смерть. Кому от этого польза?» — подумал Борис. Жаль было человека, но чем он мог помочь? Сам быстро «доходил». Зимой еще как-то держался, ребята поддерживали, а по весне резко усилилось головокружение, через каждую сотню метров невольно останавливался, пытаясь побороть сильную одышку. Видимо, молодому организму не хватало витаминов да и просто еды. Талоны на «гвардейские обеды» ребятам стали выдавать от случая к случаю.

Сегодня, как назло, с утра сосало в желудке. Утренний мучнистый супчик — «болтушка» не только не насытил, казалось, обострил чувство голода. Борис решил подняться в пирометрическую, разжиться сухариком у Вальки Курочкина. Возле горна остановился. Летку снова забрасывало шлаком, клубы дыма рвались под купол. Ахмет-горновой то и дело открывал рот, как рыба, выброшенная на берег, с размаху ударял стальной пикой в загустевшее отверстие летки. После пятого или шестого удара летку, наконец, прорвало, чугун, словно нехотя, потек узкой струей, но с каждым мгновением отверстие расширялось. И вот уже в ковш хлынула тугая струя ослепительно-желтого металла, в воздух взвились мириады «белых мух». Ахмет устало стянул с головы прожженную шапку, размазал пот по скуластому лицу и, заметив Бориса, приветливо помахал ему рукавицей. Однако ни сухарика, ни завалящей горбушки хлебца ни у Ахмета, ни у Вальки не оказалось. Опечаленный, побрел Борис по узкому пролету аварийного стального трапа, железные ступени вели его вверх, на колошник домны, на головокружительную высоту. Чем выше поднимался, тем труднее становилось дышать. Он и не представлял, что даже здоровяки-газоспасатели не выдерживали здесь больше получаса. Шел, мучительно тая одну страшную думу — закрыть глаза и… С такой высоты испугаться не успеешь.

На переходной площадке постоял немного, голова кружилась. Подержался за перильца. С высоты открывалась впечатляющая панорама. Внизу, будто игрушечные, плыли магнитные краны, сновали по пролетам автопогрузчики. Необычайно красиво выглядели сверху ковши с жидким кипящим чугуном, стоящие на платформах чугуновозов. Каждый ковш был как бы самостоятельным маленьким солнцем. На поверхности металла перекатывались ребрышки шлака, будто пена на молоке.

Вспомнился некстати Борису умирающий узбек, но почему-то ни горечи, ни сожаления в душе уже не осталось. Если хорошенько подумать, то какая это невидаль. Денно и нощно на комбинате и в бараках мрут люди от голода, от болезней, да и просто гибнут под прессами, у печей, от выхлопов металла. А кто ныне считает ссыльных, зеков, мобилизованных и расконвоированных, не говоря уж об эвакуированных, которые ежедневно «отдают концы» на оборонном комбинате? Особенно много людей гибнет по весне. Замедленные их движения не совпадают с ускоряющимся постоянно ритмом отработанной технологии. Достается «бабаям». Наивные люди, воспитанные на заповедях Корана, они поначалу просто не могли поверить в воровство, потом опомнились, принялись зашивать деньги в ватные халаты. Просыпаясь поутру, долго молились Аллаху, прося всемогущего объяснить, куда подевались их сбережения.

Видел Борис и такие грустные картины, когда один из узбеков умирал, земляки бросали работу, какой бы срочной она ни была, собирались у остывающего тела и долго молились, не обращая внимания на пинки и ругань вохровцев.

Вдруг что-то сильно подтолкнуло Бориса, отвлекло от печальных вселенских мыслей. Он перегнулся через перила и не поверил собственным глазам: по узкому проходу, в сторону аварийной лестницы бежала девушка, удивительно похожая на Эльзу. На бегу она странно размахивала руками, на изгибе железной галереи скинула фуфайку, осталась в знакомом ему сером, заношенном платьице.

«Эльза!» — враз пересохшими губами прошептал Борис. — Наверное, она ищет меня? Ей, плохо! Конечно, она от кого-то убегает, — заметались мысли Бориса. Сверху фигурка девушки казалась девчоночьей, крошечной. Мгновенно позабыв о своей страшной задумке, о головокружении, плохо соображая, Борис стал стремительно, насколько хватало сил, скатываться по ступенькам, до блеска отполированными тяжелыми ботинками газоспасателей, спотыкался, падал, ударялся коленями о железные ступени, не чувствуя боли. Он задыхался от слез и бессилия. На крохотном железном «пятачке» приостановился, чтобы перевести дух, глянул вниз еще раз и понял, почему бежала Эльза — ее, оказывается, преследовали два человека в форме ВОХРа, третьим был военный. Борис сразу признал в нем низкорослого, который обычно сопровождал колонну немецких ссыльных. И фамилию его вспомнил: «Кушак».

Вытолкнув из легких горячий воздух, Борис вновь устремился вниз, обдирая ладони о стальные перильца. Старался не упускать из вида Эльзу и ее преследователей. Конечно, охранникам не догнать легконогую девчонку, подгоняемую отчаянием, но… Эльза, бедная девочка, она не знала, что впереди был тупик. Правда, если вовремя свернуть влево, толкнуть узкую, обитую железными полосами дверь, то можно было попасть на главную аварийную лестницу, по ней спускаются прямо на литейный двор. Там — спасение! Там свои ребята, они не дадут девчонку в обиду. Борис готов был спрыгнуть с высоты прямо в лабиринт стальных трапов.

— Эль-за! — что было силы крикнул Борис, катаясь по перилам. — Ты слышишь меня, Эльза? Это я — Борис! Влево, влево держись! Там лестница! — горестное отчаяние охватило парня. Эльза не могла его услышать. А преследователи приближались к ней. Схватив на ходу обломок стальной пики для пробивания летки, Борис взмахнул ею в воздухе, намереваясь кинуть в преследователей. И вдруг Эльза оглянулась, будто почувствовала, что он где-то рядом.

Борис выскочил из бокового отвода лестницы в тот самый момент, когда девушка добежала до тупика и в смятении остановилась. Перед ней была глухая стена. Эльза еще раз обернулась, что-то крикнула вохровцам, закрыла лицо руками, загораживаясь от жара, что желтой стеной вставал от стоящего внизу ковша с жидким металлом, привезенного на разливку в изложницы. И вдруг легко перегнулась через стальные перильца, взмахнула чем-то призрачно-белым и пропала из глаз.

— Господи! Боже милостивый! — ахнул Борис, не смея думать о том, что произошло. Представил себе Эльзу, лежащую с переломанными ногами, но когда перегнулся через перильца, зажмурился, и ужас охватил парня. Он все понял. Опустился на горячие ступени, обхватил голову руками. Слезы у блокадников были давным-давно выплаканы, а тут… горючие, прожигающие кожу слезы потекли по щекам. Собрав последние силы, тяжело опираясь на пику, как ходят старики, помогая себе клюкой, он побрел, пошатываясь, как пьяный, к тому месту, возле которого сгрудились не на шутку перепуганные вохровцы. Они нехотя расступились, пропуская Бориса. Он, не обращая внимания на сильный жар, глянул вниз: на удивительно ровной поверхности жидкого металла еле заметно перекатывались черные ребрышки шлака. Тысячеградусная плазма бесследно растворила то, что всего несколько мгновений назад было человеком — волновалось, отчаивалось, страдало и любило.

— Товарищи из вооруженной охраны, — злорадно и даже радостно закричал капитан Кушак, — разве забыли последнюю ориентировку? Глядите, это же — «седой»! Тот самый. Явился — не запылился. Хватайте его! — Будто бы и не было на его глазах ужасной смерти.

Борису даже тяжко было обернуться, он вяло поднял левую руку, будто пытаясь защититься и…, получив удар по голове, стал проваливаться в вязкую пустоту…

«ВРАГ НАРОДА»

Пришел в себя Борис Банатурский на четвертые сутки. С невероятным трудом повернул голову, прищурив глаз, огляделся. Окна с белыми занавесями, на беленом потолке приютился солнечный зайчик. Все вокруг было белым- бело: стены, простыни, тумбочка и даже стол. И всюду солнце. Оно вдруг стало о чем-то страшном напоминать Борису, и он застонал. Напряг память, чувствуя, как застучала в висках кровь, и заставил себя ни о чем больше не думать. За последние два года он пролежал в госпиталях, больницах и в медпунктах более восьми месяцев, умирал и вновь оживал, невольно научился управлять своим состоянием. И сейчас, отрешась от воспоминаний, заставил размышлять о всяких пустяках. Не занял ли кто-нибудь его койку в бараке ремесленного училища? Не разбилась ли его фарфоровая кружка, оставленная на тумбочке в общежитии? Однако мысли вновь и вновь требовательно возвращались к тому, что случилось в последние дни. Итак, он, к сожалению, снова выжил, но что это за жизнь на больничной койке, это больше походит на существование. А Эльза? Она, как ни трудно поверить, умерла, погибла в муках. Не нужно, нельзя об этом думать. Боль вновь пронзила тело, да так, что заныли зубы. Борис невольно застонал, ибо знал: Стон облегчает на время боль. Но его услышали. В комнате появилась суровая женщина в безукоризненно чистом халате, однако вместо привычного участия сестры милосердия он вдруг услышал откровенно злой вопрос-упрек:

— Очухался, наконец, вражина?

Борис закрыл глаза, боясь поверить услышанному. Не попал ли он за свои грехи в царствие самого Люцифера? Слишком нереальным получился переход от появления зловредной медсестры до первой ее фразы. Даже, бывало, в блокадном Ленинграде едва живые медицинские сестрички так к больным никогда не обращались.

Очень хотелось пить, губы растрескались, першило в горле. Борис, преодолевая внутреннее сопротивление, хотел было попросить у суровой мегеры в белом халате глоток воды, однако служительницы в палате уже не оказалось. Наверное, ему просто почудилось: воспаленный мозг представил ангела вместо дьявола.

Лучик солнца, между тем, медленно скатился с потолка, плавно сполз на занавеску окна, а вскоре он уже играл бликами на противоположной стене. Борис снова впал в тяжкое забытье. Открыл веки, когда в палате вдруг вспыхнул яркий свет, хлопнула входная дверь. Борис стал всматриваться в силуэты людей, что появились в палате. Ближе всех к нему стояла медсестра с каменным, словно выбитым из серой скалы, лицом. Рядом с ней — мужчина в роговых очках, полноватый и хмурый, третьим был военный с двумя звездочками на погонах. Халат у военного был перекинут через правую руку. Все трое немного постояли возле его кровати, очкастый шепнул что-то медсестре, та в ответ кивнула головой, открыла стеклянный шкафчик в углу палаты, достала из блестящей металлической коробки шприц, откинула одеяло и, не церемонясь, ловко вогнала иглу в руку Бориса. Затем насыпала в чайную ложечку горку лекарства, похожего на красный перец, подала Борису, так и не согнав с лица презрительного выражения.

— Пей! — ложка ударила по зубам, часть порошка просыпалась на одеяло. — Не дури, тебе говорят, пей!

Борис отрицательно покачал головой, и это движение принесло резкую боль. И без порошков его сильно мутило, а тут еще яркий свет бил в глаза, туманил сознание.

— Подождите, пожалуйста, товарищ старшина, — очкастый легонько отстранил медсестру-старшину, поправив очки, склонился над больным.

— Банатурский, это — красный стрептоцид, очень хорошее средство, снимает воспалительные процессы, поддерживает силы, пей, тебе станет легче. — Очкастый присел на краешек кровати. — Почему не хочешь лечиться?

— Свет! Мне больно глазам, — слабо попросил Борис, — выключите лампу.

— Потерпи, дружок, — неожиданно вмешался в разговор военный, придвинул табуретку, тоже сел рядышком, — будет день, будет пища. И свет притушим, и в футбол поиграем, все у нас с тобой впереди. А пока… надо поговорить по душам. Согласен? — он широко улыбнулся, обнажив ряд безупречно белых зубов. И эти, словно вылепленные из фарфора зубы заворожили и ослепили Бориса. Он подумал о том, что вряд ли во всем блокадном Ленинграде хоть у одного человека сохранились столь превосходные зубы. И еще он заметил, что хоть военный и улыбался, глаза его, настороженно-колючие, были очень похожими на откровенно-враждебные глаза медсестры. Военный легонько отстранил врача, прочно завладел вниманием Бориса. — Итак, Банатурский, мы уже вполне нормально себя чувствуем. Форменный порядок. Если есть у тебя вопросы, пожалуйста, спрашивай, с удовольствием отвечу.

— Где я?

— Охотно поясню: в больнице НКВД. Это тебя, конечно, не устраивает, — обернулся к врачу и сестре. — Все свободны, товарищи! Итак, для начала я дам совет: бежать отсюда, гражданин Банатурский, невозможно, не пытайся. В конце коридора — часовой, во дворе — сторожевые собаки, разорвут в клочья, а у нас здоровьице — аховское.

— Я в НКВД? — Борису захотелось зарыться лицом в подушку, не видеть этого переменчивого военного, осмыслить слова о побеге. Беды повалили, как лавины с гор. Настала пора горя, хотя, пора радости где-то затерялась. Что может быть хуже, чем попасть в «ежовые рукавицы»? Любой человек, малыш или старик, невольно пугается при одном упоминании этой организации. Не каждый мог расшифровать, что такое НКВД, но все знали другое — если ты упомянут в связи с этой страшной организацией, жить тебе на воле осталось недолго. — Скажите, каким способом я сюда попал? — нашел силы спросить у военного.

— Подробный рассказ об этом у нас впереди, а пока… — военный вновь дружески улыбнулся, даже, кажется, подмигнул Борису — Давай договоримся: не станем морочить друг другу головы. Откровенность пойдет на пользу обоим, тебе, пожалуй, больше, чем мне.

— Эльза! — невольно вырвалось у Бориса. Собственными глазами он видел жуткую гибель любимой девушки, но в глубине души продолжал верить, что ошибся, что ему просто привиделся сон, хотел услышать, что скажет человек, который явно не будет благоволить к нему, тем более, обманывать.

— Понимаю тебя, Борис, как мужчина мужчину, — охотно подхватил военный, — представляю, как тебе нравилась смазливенькая немочка. Или я ошибаюсь?

— Это правда, — Бориса охватила тихая радость, — только она не просто смазливенькая, но… — не знал, как дальше развивать мысль, хотел сказать военному о том, что дело вовсе не в том, что Эльза — немка, здесь было нечто большее, не признающее национальности.

— Что ж, ты, видать, парень хваткий, хоть и явно не вятский, — с веселым добродушием продолжал военный, — двойная удача: красивая девчонка и… отличная крыша для агентурной работы. Понимаю, тебя особенно печалит, что прервалась связь с центром. Я не ошибаюсь?

— Я плохо понимаю, о чем вы говорите, — у Бориса снова потяжелела голова, видимо, действие укола, который привел его в чувство, заканчивалось, — вы-то кто?

— Извини, забыл представиться. Мурашко. Зовут Николай Васильевич. Для тебя, Борис Банатурский, если это настоящее имя, я — следователь внутренней тюрьмы НКВД. А ты…, надеюсь, знаешь, в нашей стране невиновных не сажают в тюрьмы, зато врагам народа пощады не дают и давать не будут. — Мурашко сделал паузу, пытливо оглядел бледное лицо парня, как отреагирует на его жесткие слова. Затем положил на колени портфель, щелкнув замком, выложил перед собой коробочку довоенных леденцов с разрисованной крышкой, на которой алела ветка вишен, бросил в рот леденцы. — Курить, понимаешь, врачи запретили, вот — сосу конфетки, чтобы отвлечься. Хочешь?

— Благодарю.

— У нас с тобой мало времени. Надо быстрей закончить предварительное следствие и… основательно подлечиться перед судом. Здесь хоть и решетки на окнах, зато кормежка хорошая, — следователь говорил ровным тоном, будто дело шло о какой-то мелочи.

— Меня будут судить? — Борис приподнялся на локте — За какие преступления? — Беленый потолок стал быстро чернеть, глаза самопроизвольно закрылись. Борис снова опустился на подушку.

— Нет смысла опережать события, — философски-спокойно пояснил следователь. — В обвинительном заключении все будет разложено по полочкам. Поверь, мне от души хочется по-человечески помочь блокаднику, так глупо попавшему в западню врага, но… — следователь наклонился к лицу Бориса, заслонив собой яркий свет. — Отвечай честно. Когда тебя завербовали? В какой обстановке? Как выглядели вербовщики? Что обещали? Отпираться — не советую, мы все про тебя знаем. И помни, что чистосердечное признание облегчает меру наказания.

— Вы, пожалуйста, не выпрямляйтесь.

— Не понял?

— Хорошо заслоняете свет. При свете я ничего не могу соображать. Теперь спрашивайте.

— Так удобно? Ну, и порядок. Хочешь леденец? Нет. Твоя воля. Что ж, для начала объясни, герой, каким образом ты попал на секретный комбинат?

— Я учился в ремесленном, в Ленинграде, а потом…

— Это я уже знаю. Однако и тут у следствия есть серьезные сомнения. Ваше сороковое училище эвакуировалось из Ленинграда в декабре 1941 года. Во время переправы через Ладожское озеро учащийся Борис Банатурский внезапно исчез, по заявлению очевидцев, он погиб под обстрелом. И вдруг, спустя год, появляется в Щекино некто, сильно похожий на бывшего Банатурского, правда, седой. Объясняет недоуменным дружкам, будто поседел во время ладожской трагедии. Вроде бы все правдоподобно, но… немецкая разведка не предусмотрела еще один момент. Продолжать?

— Ребята, которые меня знали по Ленинграду, — криво усмехнулся Банатурский, — тоже оказались подкуплены немецкой разведкой? Или вы шутите.

— Шутки тут неуместны! — резко прервал следователь Мурашко, и лицо его стало откровенно враждебным. — Шутки начнутся на дальней Колыме, на золотых приисках. — Некоторое время Мурашко сидел на стуле прямой и суровый. Потом вновь напустил на себя доброжелательное выражение. — Будешь раскалываться? Нас не проведешь. Грубо говоря, если станешь запираться, скрывать фамилии сообщников, вполне можешь схлопотать девять граммов свинца в лобешник. Ладно, оставим приговор для трибунала. Знаешь, что такое «тройка»? Итак, повторяю: чем можешь объяснить, что твое появление на комбинате странным образом совпало с прибытием в Сибирь крупной группы врагов народа из Поволжья?

Банатурский неопределенно пожал плечами. Совсем недавно в его жизни был стержень, смысл, а теперь… Он в полной растерянности смотрел на лицо следователя с крупной родинкой под правой скулой и не знал, что ответить.

— Всего через неделю ты встретился со своим связным.

— А как его звали? — машинально, думая о другом, спросил Борис.

— А ну-ка, кончай придуриваться! — впервые злобно ощерился Мурашко. — Разве тебе не знакома Эльза Эренрайх, которая, пряча концы в воду, покончила жизнь самоубийством, чтобы спасти всю цепь, всю организацию. Молчишь? Ладно, я тебе кое-что открою: ваша вредительская организация полностью изобличена. Почти все арестованные немки сознались в совершенном преступлении против советского народа. Одна только Ряшке, очевидный главарь и особо доверенный агент врага, успела отравиться, а остальные, — криво усмехнулся, — отправились к своим праотцам с нашей помощью.

— Так вот оно что! — наконец-то догадался Борис. — Вы раскрыли вражескую организацию? Смешно слушать. Я не знаю, чего вы там насочиняли, но одно мне хорошо известно: вы затравили девчонку, вовсе невиновную. И еще я знаю, в чем она была виновата. Прячете негодяя Каримова, да? — Борис провалился в черную пропасть, последними судорожными усилиями воли пытался удержаться на грани небытия хоть какое-то мгновение, чтобы успеть высказать все, жизнь окончательно потеряла всякую цену. — Пошли вы все к черту! Делайте со мной, что хотите! Но… придет время и вы… — Последним тусклым видением его стало желтое, но совсем не яркое солнце в ковше чугуновоза, он облегченно закрыл глаза.

— Симулируешь! — усмехнулся Мурашко. — Научили тебя хорошо, как это делать. Ладно, подождем. А чтобы тебе лучше дышалось, проснешься утром в мертвецкой. Там есть один жмурик, утром окачурился, составишь ему компанию — живой с мертвым, хорошая комбинация. — Мурашко встал, крикнул сестру. — Старшина! — Суровая медсестра словно ждала вызова, тотчас появилась в дверях. — Вызовите санитаров, пусть откатят этого… в «нулевку», на ночь, там свежо, мозги проветрит, а завтра…

— Мне все ясно, товарищ лейтенант!..

В мертвецкой, как ее еще здесь называли, в «нулевке», пожалуй, было похуже, чем в белой зарешеченной палате. Рядом, на полированном столе, покрытый простыней, лежал мертвый человек. Под потолком тускло светила крохотная синеватого цвета лампочка. Поначалу Борис не чувствовал холода, сознание возвращалось очень медленно, но часа через два его начал бить колотун. То ли случайно, то ли умышленно ему забыли положить одеяло, и парень дрожал под простыней. Страха перед смертью не было, только горечь и обида заполнили все существо. Чтобы отвлечься от страшной действительности, он стал вспоминать, как во время ленинградской блокады, в военно-морском госпитале, его тоже поначалу поместили в мертвецкую, правда, тогда он был без сознания. На следующее утро санитары пришли с носилками. Посидели среди трупов, покурили, посплетничали, ругая начальство, он все слышал. А потом вскочили, услышав его тихий голос…

Рано утром Бориса Банатурского на руках перенесли в палату, бросили одного в комнате, окна которой были зарешечены стальными прутьями. Оглядевшись, Борис забился в рыданиях и долго ничего не мог с собой поделать. Чувствовал себя ничтожно маленьким и убогим, которого любой из власть имущих да и просто недовольных может раздавить и пойти дальше, не оглядываясь. Немальчишеские мысли одолели его. «Как мы живем? Что за страна, где ничего не стоит самого честного человека обратить в виновного? Недаром слышал поговорку: «Был бы человек, а статья для него найдется». Не заметил, как прошел озноб, и Борис забылся.

Проснулся от посторонних шагов. Открыл глаза и увидел лицо, показавшееся знакомым. Не сразу признал следователя Мурашко. На нем был цивильный черный костюм, под пиджаком — белая косоворотка. Сам следователь, начищенный, упитанный, казалось, распространял вокруг себя теплые волны участия. Наклонясь над Борисом, подмигнул ему и легонько потеребил за плечо:

— Ну, ну, блокадник! Чего мокреть разводишь, подушки нынче дороги. Любишь кататься — люби и саночки возить. Любил вредить… Молчу, молчу. — Мурашко устроился на краешке кровати, поерзал, пересел на табурет, спиной к пустующей второй койке. Лицо следователя постепенно стало меняться, исчезли сочувственные токи, затвердело лицо.

— Ну-с, гражданин Банатурский, продолжим допрос. — Заметив, как судорога передернула лицо Бориса, поправился. — Продолжим наши душеспасительные беседы. Хочешь закурить? — Протянул Борису пачку «Герцеговины флор». — Здесь, правда, дымить не позволено, но мы тишком, в форточку. Не желаешь? Да если бы ты знал, что такие папиросы любит курить сам товарищ Сталин. Все равно не желаешь? Вольному воля.

— Вы сразу к делу приступайте, — ехидно посоветовал Борис, — попугайте, избейте до полусмерти, в мертвецкую. — Он чувствовал, что опять срывается, но ничего не мог с собой поделать. — Ну, начинайте! Леденец предложите. — Борис ночью окончательно решил свести счеты с жизнью, она, который раз, потеряла всякий смысл. Правда, еще не знал, каким образом сделает это. Скорей всего, ударит конвоира табуретом по голове, захватит оружие и… Приняв решение, почувствовал, как прошел страх перед НКВД, перед тюрьмой.

— Мертвецкой больше не будет! — Мурашко будто не расслышал обидных слов. — И бить тебя никто не собирается. Знаешь, почему?

— Кулаки отмахали?

— Нет, кулаки у нас — пудовые, но и они боле не нужны. — Мурашко весь вновь заискрился сочувствием. — У тебя, седой, заступники высокие объявились, счастливчик. Кто бы мог подумать. Что молчишь? Неужто не хочешь знать, кого я имею в виду?

— Мне один черт! — отмахнулся Банатурский. — Делайте со мной, что хотите, только быстрей. Нашли себе под силу. — Борис демонстративно закрылся одеялом, но Мурашко мягко, но настойчиво стянул одеяло. — Умереть хочу, всех вас ненавижу!

— Все умрем! — философски изрек Мурашко. — К заступникам мы еще вернемся, а пока… время поджимает. Начальство торопит, пора закрывать дело, врагов на фронте и в тылу — уйма, не известно, где больше. Немецкая агентура здорово поработала. Для нее война — пир во время чумы.

— Я устал. Спрашивайте по существу, — набычился Банатурский, — мне надоели ваши сказки про братьев Гримм, тоже, между прочим, немцы.

— Ишь, какой начитанный. Не желаешь отвечать, поможем, но когда прижмем, на снисхождение не надейся. Итак, подведем черту под твоей антисоветской деятельностью. Через ссыльную Эльзу Эренрайх ты поддерживал связь с Анной Пффаф — резидентом немецкой разведки в Сибири, она входила в ведомство адмирала Канариса. Так?

— А кто этот кана… кана…каналиус?

— Не притворяйся! Ты — молодой и глупый, прежде чем продолжить допрос, я прочту тебе выдержку из газеты. — Мурашко расправил на колене газету «Красная звезда», начал читать: «Комендант Яновского лагеря, оберштурмфюрер Вильгауз, ради спорта и удовольствия жены и дочери, систематически стрелял из автомата с балкона канцелярии лагеря в заключенных, работавших в мастерских, потом передавал автомат жене, и она тоже стреляла. Иногда, чтобы доставить удовольствие девятилетней дочери, Вильгауз заставлял подбрасывать в воздух детей и стрелял в них. Дочь аплодировала и кричала: «Папа, еще, еще!» И он стрелял».

— Хватит! — Рыдания подступили к горлу Банатурского. — Зачем вы мне это читаете? Я сам видел смерть, а вы… в тылу отсиживались. Толком-то объяснить не можете. Только и знаете, что называть немецкие фамилии. Сами-то хоть воевали на фронте?

— В тылу, Банатурский, врагов не меньше, чем на фронте, — многозначительно отпарировал самодовольный Мурашко, — но… ближе к делу. Я постараюсь кратко обрисовать твою преступную деятельность, слушай внимательно и тогда поймешь, что полностью изобличен. Анна Пффаф, по заданию своих немецких шефов, добровольно примкнула к ссыльным, чтобы проникнуть на один из важнейших советских стратегических и оборонных объектов. Для чего? Для сбора сведений о поставках фронту оружия и боеприпасов. Мало того, она даже сумела проникнуть, войдя в доверие к одному из руководителей комбината, в святая святых секретного комбината.

— К Каримову, что ли?

— Это — псевдоним, и зря ты думаешь, что располагаешь сведениями, которыми можешь опорочить руководителя. Ну, дотумкал? Мурашко постучал указательным пальцем по виску Бориса. — Все сходится?

— Нет, — криво усмехнулся Борис, — как же могли навредить немки, если они на работе, в бараках, под конвоем вохровцев? Как же Анна сумела попасть в дом Каримова? Из цеха-то просто так не выйдешь, а с комбината…

— Эх, молодо-зелено, не знаешь ты еще всех уловок вражьей агентуры, да она в любую щель пролезет. Что же касается Анны Пффаф, то… Ладно, на суде обо всем узнаешь.

Борис больше не сомневался в том, что Мурашко говорит сущую ерунду. Какие шпионы из Эльзы и Анны? Да и он вроде как вражеский лазутчик со своими связными и центром. Все это было бы забавно в иное время, но сейчас… Не иначе, как большой сибирский начальник, как называла Эльза Каримова, пытается свалить всю вину на них.

— Будешь отрицать свое участие в саботажно-вредительской группе, — напористо продолжал допытываться Мурашко, — только усугубишь вину. Следствие располагает полными данными о причастности к немецкой группе тебя, Борис Банатурский, а также одного замаскировавшегося еврея, который здесь, в Сибири, сумел сменить фамилию с Генриха Шура на Геннадия Шурова. Вы, в свою очередь, привлекли к работе деклассированных элементов из уголовников, носящих воровские клички «Бура» и «Топорик».

— Вы, оказывается, и про «Буру» знаете! — простодушно изрек Борис, чем крайне обрадовал следователя, у Мурашко от радости аж затряслись губы. — Это я, дурак набитый, втянул ребят в плохую историю. «Буру» надо выпустить, он — чистый.

— Следствие разберется! — Мурашко, не поднимая глаз, что-то быстро писал в общую тетрадь.

— И как же мы вредили? — пытался шутить Борис, хотя на душе было муторно. Надо было отдать должное следователям — все подшили к делу, каждый их промах. И раскопали про Генриха. Ведь все ребята знали, что он сменил имя, но…

— Здесь вопросы задаю я! — самодовольно отрубил Мурашко. Он отложил тетрадь в сторону, склонился к Борису. Ладно, коль у нас пошел доверительный разговор и дабы окончательно сбить с тебя спесь, отвечу и на этот каверзный вопрос: недавний взрыв на вспомогательном производстве — ваших рук дело? Молчишь? Анна Пффаф уже чистосердечно призналась в этом. Сейчас завершается расследование еще одного ЧП о крушении состава с боеприпасами. Налицо еще одна ваша акция, которая, к счастью, сорвалась.

— Даже покушение на товарища Сталина мы готовили! — скривился Борис. — Вали кулем, потом разберем. Я еле ноги волочу, немки — под конвоем, «Бура» с комбината неделю не выходит.

— Нервничаешь, Банатурский, сгибаешься под тяжестью улик. — Мурашко едва ли не торжествовал, и Борис никак не мог понять: валяет он дурака или все принимает за чистую монету.

— Ну, до товарища Сталина вам никак не дотянуться, руки коротки, а вот на руководителей комбината вы попытались замахнуться.

— На Каримова, что ли? — Сам назвал фамилию! Сухое лицо следователя покраснело. — Надеюсь, и на суде отпираться от сего факта не станешь. Скажешь: выполняя задание фашистского центра в Сибири, я с помощью местных уголовников решил убрать одного из многоопытных руководителей.

— Подлец ваш Каримов, — выдавил из себя Борис, — прохвост, каких свет не видывал.

— Еще и оскорбляешь? Защита — лучшее нападение. Вы надеялись изъять из домашнего сейфа заместителя начальника комбината секретные данные. А твои байки насчет любовных мук — детский лепет на лужайке.

— Разве генерал Каримов хранил секретные документы дома? — Борис попытался приподняться на подушке. — Каримов — самый настоящий враг народа, им бы вы лучше занялись.

— Странны дела твои, Господи! — дурашливо скривился Мурашко. — Ты Каримова грязью поливаешь, а он просит органы проявить к тебе снисхождение, мол, преступники малолетние, сами не ведают, что творят. С чего бы это, а? — У следователя, как заметил Борис, была привычка задавать вопросы и, не дожидаясь ответа на них, переходить к следующим вопросам.

— Плевать я хотел на каримовские снисхождения! — продолжал дерзить Борис, кожей чувствуя, что вот-вот Мурашко сорвется на крик, ударит в лицо. На всякий случай, отвернулся к стене. Зубы блатными выбиты, лицо ноет от боли.

— А вот это совсем невежливо! — Мурашко резким движением отшвырнул Бориса от стены. — Говорить со мной не желаешь, твое дело, тогда бумагу подпиши!

— Что в бумаге?

— Твое чистосердечное признание. Подпишешь, и я, клянусь честью, обещаю полное содействие при определении меры наказания. — Мурашко сунул под нос Борису аккуратно исписанный лист бумаги. — Подпишешь?

— Отказываюсь! — Борис сжал кулаки так, что боль пронзила руку до локтя. — Вины за собой не признаю, кроме одной!

— Это уже интересно! — Мурашко подался вперед, буквально впился глазами в бескровное лицо Банатурского: не шутит ли снова этот доходяга? — В чем же твоя единственная вина?

— Мне понравилась девушка. Я не думал про ее нацию. Не понимаю, как не смог сберечь ее, такую чистую, скромную. Она в худых делах не замешана.

— Святая наивность! — всплескнул руками Мурашко. — Да твоя Эльза — матерая шпионка, злейший враг советского народа.

— Она чище Каримова да и вас тоже! — в запальчивости воскликнул Борис. Смерть больше не страшила, надежд признать себя невиновным не оставалось, и он решил нарочно обозлить следствие, приблизить трагическую развязку. И Мурашко дрогнул, не выдержав последнего выпада.

— Наконец-то ты полностью раскрыл свою личину, фашистское нутро! — внушительно, со значением произнес Мурашко, удовлетворенно потер ладони, усмехнулся одними губами. — Ну, спасибочко! Чем же твоя немка чище меня? Деда моего в Белоруссии фашисты живьем сожгли в собственной хате, братуху повесили на площади, как партизана, а ты, щенок, память их оскверняешь! И не моя вина, что сижу здесь, в тылу, общаюсь с такими подонками, как ты, трижды подавал рапорты с просьбой отправить в действующую армию, трижды. А мутер-фатер, между прочим, отец твоей немочки, белокурый ариец Михель Эренрайх сбежал из мест заключения, возможно, зверствует на временно оккупированной советской территории.

— И снова — вранье! — не выдержал Борис. Решил не отвечать ни на один вопрос, но… Отца Эльзы расстреляли в тюрьме!

Он вспомнил рассказ Эльзы про ночное видение.

— Ага, попался с поличным! — вскочил Мурашко, уронил табурет. — Откуда тебе сие известно? Ответить нетрудно: здешнее немецкое подполье держит связь с местами заключения в уральских лагерях. Запираться бессмысленно. Последний раз спрашиваю: будешь подписывать обвинительное заключение, протокол допроса или…

— Не буду!

— Твоя воля. Хотел сделать по-божески, не получилось. — Мурашко щелкнул замком портфеля. — У нас есть средства, с помощью которых мы докажем твою вину. Ты полностью изобличен свидетелями.

— Дутые у вас свидетели, гражданин начальник! — недоверчиво проворчал Борис. Глаза слипались, в затылке появилась знакомая тяжесть.

— Не скажи. Разве уголовник «Бура» не существует? А немки по имени Анна и Маргарита? И это не все. За тобой, Банатурский, длинная цепочка потянулась, зря рыпаешься. Не советую дальше катушку мотать. Вижу, косишь под больного, мол, мне не до вас, но выслушать придется. Тебе вменяется в вину связь с немецкой саботажной группой, участие в покушении на генерала Каримова. И еще. Пожалуй, самое страшное. Не вмешайся своевременно органы в твою преступную деятельность, произошло бы еще одно несчастье.

— Кража мороженой картошки из столовой?

— Взрыв домны. Остановка цеха, а, возможно, и всего комбината.

— Берите выше. Может, я — сам Гитлер. Надо же такое придумать?

— Не задумывался, почему тебя, седого сопливого мальчишку, охраняет автоматчик. Да под окном — второй с собакой? У нас есть доказательства, что изменение режима работы домны, плавки по твоему предложению привели бы к охлаждению печи, а затем и к взрыву.

— Не подавал я никаких предложений! — Борис был на грани обморока, в глазах плавали разноцветные мураши. Следователь, заметив его состояние, усилил нажим:

— Врешь, фашистское отродье! — Больно ударил по подбородку какой-то толстой книгой. — Эта тетрадочка тебе знакома? — Мурашко потряс перед носом Бориса общей тетрадью Вальки Курочкина. — Эксперты доказали: записи и расчеты сделаны твоей рукой.

— От этого я не отказываюсь. — Борис приподнялся на локтях. — У меня хороший почерк, бригадир всегда просил переписывать протоколы и предложения, у любого спросите. — Борис вдруг вспомнил: общую тетрадь с записями Валька Курочкин передал из рук в руки начальнику комбината. Каким же образом тетрадь оказалась у следователей? Не иначе, как этот гад ползучий Каримов, выкрал ее.

Мурашко достал из кармана шинели плоскую армейскую фляжку, отвинтил крышку, хлебнул глоток. Ему порядком надоел этот седой парень. В глубине души Мурашко даже жалел его, не спешил применять средства «термической обработки», знал, что тогда «седой» вмиг бы подписал любую бумагу, даже собственный смертный приговор. Сам Имант Иванович, начальник горотдела НКВД, советовал «попарить ему кости», спешил завершить «немецкое дело». Мурашко отлично знал: любое «дело» можно повернуть — ужесточить и облегчить, стоило допросить ребят из бригады и… они, кстати, в управление НКВД приходили порадеть за «врага народа». Однако чекистский конвейер не остановишь голыми руками, лучше арестовать десять невинных, чем пропустить одного врага на комбинат. Факт есть факт: Банатурский связался с фашистской нацией, теперь ему предстоит ответить за это по закону, невинной овечкой смешно прикидываться.

— Ладно, до завтра, герой! — насмешливо проговорил Мурашко, встал, потянулся, халат спал с плеч, и Банатурский впервые разглядел на его петлицах не два, а три кубика. «За меня, наверное, присвоили», — подумал Борис. А следователь, заметив беглый взгляд больного, охотно пояснил:

— Должность у меня капитанская, но… зачем гнать коней? А ты… — Приостановился на пороге. — Хочешь, добрый совет дам? Покорись судьбе. Если честно сказать, без свидетелей, лично я не верю, что ты, блокадник, покушался на чужие руководящие жизни, взрывал поезда, но так сложились обстоятельства, все против тебя, Банатурский. Получишь обвинительное заключение, спокойно подпиши его и… гора с плеч. Мы сами позаботимся о твоей дальнейшей судьбе.

Мурашко вышел. Дверь снаружи заперли. Скрежет ключа остро царапнул по сердцу. Жизнь осталась за стенами этого красного кирпичного здания. Жить ему осталось всего ничего.

Ночью больничную палату, похожую на камеру, посетила Эльза. Не говоря ни слова, легко подхватила его под руку, взметнула к окну, и они полетели низко над трубами заводов, к лесопарку, но спускаться к земле не стали, будто в предутреннем сне мягко стелились над бараками «Сиблага». Часовые в будках задирали головы, смотрели им вслед, ссыльные немки тоже смотрели на них и не шевелились. А потом Эльза вдруг очутилась в колонне подруг по несчастью. Их повели по поляне, заросшей странными черными цветами. И тут она снова увидела Бориса. Она подозвала парня и потянулась к его губам. «Иди прочь! — вдруг лихорадочно прохрипел Борис. — Ты умерла, тебя растопило стальное солнце! Мертвым с живыми не по дороге! Иди прочь!»

Во сне вспомнил забытый совет бабушки, перекрестил девушку. И случилось чудо. Эльза вяло шевельнула рукой, от которой чуть заметно поднимался парок, будто попрощалась и растаяла среди черных цветов.

В «ШТРАФНИКИ»

За сутки до заседания трибунала-«тройки» Банатурского под усиленным конвоем доставили в тюрьму, поместили в камеру, набитую подследственными. Воздух в камере был таким спертым, что едва переступив порог, он закачался, как пьяный, и стал судорожно хвататься за стену.

В камере все уголовники ждали решения своей участи. От переполненной параши в углу распространялся тошнотворный запах. Борис, теряя сознание, сполз на каменный пол, в гущу распаренных тел. Какое-то время лежал, ничего не соображая, проваливался в пучину, взлетал к потолку, плыл в белесом тумане. Когда отдышался, стал соображать, что с ним происходит. Следователь толковал: «У нас невинных не сажают». А он? Почему его посадили? Почему собираются судить? А настоящие враги, злодеи, перерожденцы, такие, как Каримов, наживаются на войне, наслаждаются жизнью, купаются в роскоши, насилуют женщин. Н-да, как говорят мудрые: «Нет правды на земле, нет ее и выше». Завтра — трибунал. Будет великое счастье, если «тройка» приговорит его к расстрелу. Отмучился бы сразу, жизнь чертовски надоела, потеряла смысл, краски, вкус. Тюремное заключение — та же медленная смерть.

После обеда обитателей камеры вывели на прогулку. Не ради заботы о подследственных, просто пришло время убирать камеры. Разношерстная толпа вывалила во внутренний дворик, залитый ярким солнцем. Где-то слышались звуки духового оркестра. Борис поднял голову и вдруг вспомнил: «Сегодня — праздник, сегодня 1 Мая — день солидарности народов всего мира! Вот это да! А он — в клетке. Ребята вышли на демонстрацию, улыбаются, несут плакаты. Мысли Бориса вспугнул зычный голос:

— Всем встать в пары! Живо, живо! Разобраться по двое! И… марш по кругу! Не разговаривать! Из строя не выходить! За нарушение — карцер!

Кто-то осторожно тронул Бориса за локоть. Перед ним стоял «Бура», щербато улыбался. Ничего не объясняя, протянул руку:

— Здоров, «выковырянный»!

— Здравствуй! — Банатурский несказанно обрадовался. Великое счастье — встретить в застенке знакомого. — У тебя вроде полон рот зубов был.

— Шабаш, теперь я не кусачий, — грустно прошепелявил «Бура», — оперы повышибли зубы на допросе. — Он встал с Борисом в пару. Не сговариваясь, пошли рядом по кругу. «Бура» мгновенно приспособился к обстановке: когда они поворачивались спиной к калитке, по обеим сторонам которой стояли надзиратели, он шепотом выкладывал новости. Когда пары поворачивались, они шли с каменными лицами. «Бура» быстро рассказал удивительную историю. Борису показалось, что часовые на вышках и надзиратели давали им поблажку, не мешали разговору.

— Мне вменяли «контру», — торопился «Бура», — я отнекивался, на мне провели «термическую обработку» — шпарили кипятком, потом били по зубам никелированными молоточками. И я, гад, сломался. Признался во всех смертных грехах, коих и не совершал, мол, вредитель, шпион, этот, как его, террорист. Тем и спас душу от мук. Ладно, поместили меня в «одиночку». И вдруг… здрасьте-пожалте, входит в камеру сам Каримов.

— Брешешь?

— Чтоб мне сто лет воли не видать! — «Бура» тайком перекрестился. — Каримов сел, угостил папироской, всю пачку оставил. И так все разобъяснил: «Через три дня вас будут судить, это — хреново. Десять лет без права переписки гарантирую. Я же попробую отвести «маслины» от вас с Борисом. За это вы должны напрочь забыть про Эльзу, упрямо толковать, что лезли ко мне в дом с целью хищений. Клятву дал, мусульманин, после суда отправят нас не к «контрикам», а к уголовникам, а оттуда ему нас легче будет вытянуть, руки, мол, у меня длинные. Итак, забудь про девчонку! Спасешься от смерти.

— Пусть стреляют! Не могу отказаться от Эльзы!

— Ну и хрен с тобой, пропадай! — «Бура» досадливо сплюнул. — А я жить хочу, к теплому морю съездить должен, на крупный фарт надеюсь. Девку-то свою с того света не вернешь. — «Бура» был в замешательстве. — Да, Карим предупредил: «Сегодня вечером будет очная ставка, чтоб мы не толковали вразнобой. Раскинь мозгой, блаженный!..»

«Бура» не обманул. Перед самым ужином Банатурского привели в комнату без окон, где кроме Мурашко, восседал важный военный без знаков различия на гимнастерке. Сюда же доставили и «Буру», усадили напротив.

— Очная ставка! — простуженным басом объявил незнакомый военный. — За ложные показания дополнительный виток за решеткой. Итак, Банатурский, знаешь ли ты этого парня?

— Еще бы, все звали его «Бура», — Борис решил не кривить душой, — вместе ехали в Сибирь из Кировской области.

— А ты, Старостин?

— Полностью подтверждаю.

— Со всеми пунктами обвинительного заключения согласны?

— Э, нетушки! — решительно затряс головой «Бура». — Там мне приписали про какую-то девку. — «Бура» дурашливо кривил щербатый рот. — Мол, мы лезли в дом Каримова с целью выручить немецкую овчарку. Не до девок нам, жратвой разжиться хотели.

— Нужно наказать тех, кто готовил обвинительное заключение, — деланно-строго выговорил Мурашко начальник. — И вам впредь наука.

— Виноват, товарищ начальник! — скромно потупил голову Мурашко.

— А ты, Банатурский, с какой целью проникал в дом генерала Каримова? — И, опережая Бориса, устремив прямо ему в лицо настойчивый взгляд, посоветовал. — Знаю твой характер. Не спеши, хорошенько подумай.

— А чего мне думать, — как можно беззаботнее произнес Борис, — полностью поддерживаю слова Старостина. — Борис старался не глядеть на следователей, был противен сам себе. Столь гадливого чувства прежде ни разу не испытывал, было такое состояние, будто уголовники окунули его башкой в парашу и не отпускали. Краем глаза он все же невольно отметил, как силился удержать довольную ухмылку мокрый от напряжения следователь Мурашко. — Да, и ни одной живой души в доме мы вообще не видели.

— Да и как вы могли увидеть, если дом Каримова был пуст? — Начальник, откровенно удовлетворенный, потирал руки. — Что ж мы с вами, товарищи, предъявим трибуналу, а? Молодой немки в живых, увы, нет, тот уголовник, что лез в дом, убит, у него не спросишь. А в остальном… забили вы друг другу головы, пошли по самым легким следам и уткнулись в г….

— Не было там девки! — обрадованно встрепенулся «Бура». — И потом, мы с Борисом вообще за калитку не заходили, стояли на стреме, на улице.

— Все ясно. Ладно, подписывайтесь вот здесь и здесь. Только разборчиво. — Начальник подождал, пока парни расписались в бумагах, забрал их, хитровато сузил глаза. — Слышь, Мурашко, не знаю, как тебе, а мне, честно говоря, жаль этих хлопцев, разве они — война во всем виновата, оголодали и полезли в чужую хавиру.

— Вы, как в воду смотрите, товарищ начальник! — Захлопал рыжими ресницами Мурашко. — Ну, поставят хлопцев к «стенке», а какая польза выпадет стране? Вы меня извините, но… нельзя ли дело прикрыть?

— Ну, Мурашко, скажешь тоже! — притворно нахмурился начальник. — Наказание они, конечно, заслужили. А что, хлопцы, если мы вам и впрямь послабление сделаем, а? Нас под монастырь не подведете?

— Послабление? — насторожился Борис. — Какое же? — Он ждал от хитрых следователей какой-нибудь гадости, предчувствовал: они ведут свою партию, заранее отрепетированную.

— К примеру, отправим вас в Красную Армию, на фронт?

— На фронт? — Борис от неожиданности привскочил со стула. Не издевается ли над ними гражданин высокий начальник? Попасть в армию, на фронт — его самая заветная мечта. — Я бы пошел с полным удовольствием.

— Эх, где наша не пропадала! — махнул рукой «Бура». — И меня запишите, двину на войну, буду бить немецко-фашистских захватчиков. — Озорно, не таясь, подмигнул Борису.

— Значится, так, хлопцы, — начальник потеребил седой вихор, склонился над столом, — мы со следователем Мурашко, можно сказать, идем на должностное преступление ради спасения ваших заблудших душ, — перекинулся многозначительным взглядом с Мурашко, — завтра вас будут судить. Дело полностью закрыть мы не в силах, но… слово офицера, послезавтра вы уже будете в воинском эшелоне.

— Обманете ведь?

— Плохо о нас думаешь, гражданин Борис Банатурский!..

Оказалось, что следователи и впрямь их не обманули. Буквально на следующий день Банатурского и Старостина привели под конвоем в зал заседания трибунала. Борис думал, что суд — некое величественно-строгое здание с лепными украшениями и статуями бога справедливости, но… в пустом, не больно-то чистом помещении с зашторенными окнами, за столом, крытым красным сукном, восседали трое военных, все, как на подбор, очкастые и лысые. Воинских званий у членов трибунала снизу разглядеть было невозможно, да ребятам было не до званий. Привыкли не доверять судейским — наобещали с три короба, а что получишь — один Бог знает. Борис страшно волновался — многое в жизни перепробовал, под судом, к счастью, только не бывал, казалось, отныне будет на нем несмываемое пятно, однако процедура длилась не более пяти минут. Несколько кратких формальных вопросов, на которые можно было вообще не давать ответов. И вот уже зачитывается приговор. Длинное вступление, перечисление статей, наконец… Старостина Алексея Федоровича и Банатурского Бориса Семеновича приговорить к десяти годам лишения свободы. Однако, учитывая ходатайство коллективов и неких общественных органов, трибунал считает возможным отправить означенных лиц в ряды действующей армии, в состав штрафного батальона для искупления кровью вины перед народом и государством…

Ровно через неделю со станции «Новосибирск-товарный» отошел железнодорожный состав с боеприпасами. В хвосте поезда находились два «столыпинских» вагона с зарешеченными окнами. Едва переехали по мосту реку Обь, как новые попутчики Бориса и «Буры» с веселым гомоном принялись извлекать из объемистых «сидоров» водку, шматки сала, соленые огурцы, хлеб, лук, селедку. «Добровольцы» ехали на фронт из тюремных камер, но припасов у них было много, будто призывались в армию из отчих домов. И пошел пир горой по случаю освобождения. Подносили чарки и конвою. Пожилые солдаты из запаса от первача не отказывались. В вагоне стало жарко и весело. Завязались разговоры, все вертелось вокруг штрафбата:

— Братцы! Кажись, у штрафников такой закон: воюешь до первой крови. Ранение получил, из госпиталя вышел — в общий строй переводят.

— А будто бы, кто если во время атаки хоть на шажок отстал, того свои «пришивают»?

— В атаку идут — ура не кричат, страшно матерятся.

Вскоре началось невообразимое: кто-то диким голосом орал блатные песни, кто-то пьяно мычал, размазывая по лицу слезы. «Бура» сильно перепил и методично, будто маятник, бился головой о стену. Один из «блатарей» выхватил из тайника острую бритву и перекрестил ею живот. Конвой с трудом остановил хлеставшую кровь.

Борис смотрел на своих новых попутчиков с любопытством и без злобы. Был обмундирован и сыт. Позади — тысячи невообразимо страшных ночей и дней, впереди — неизвестность. Ему казалось, колеса вагонов, отстукивая ритм на стыках рельсов, выбивали одну и ту же фразу: «В штраф-бат еха-ли, в штраф-бат еха-ли фра-ера!» Он не заметил как задремал, а когда открыл глаза, то увидел, что солнце уже не било в зарешеченное окно, оно странным образом съежилось, округлилось и уместилось в ковше чугуновоза. Такое он уже где-то совсем недавно видел: по его жаркой поверхности чуть заметно перекатывались волнышки шлака. А на перилах, над доменным цехом, над кипящим ковшом с металлом, над смертельно уставшим от ужасов миром, над ослепшими от ненависти людьми, застыла на мгновение легконогая, девчонка. И он, Борис Банатурский, блокадник и «пособник врага», тянется, тянется к ней, губы его непроизвольно шепчут: «Их либе, Эльза! Их либе!»…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИЗ АДА В РАЙ, И ОБРАТНО

Судьба — индейка, жизнь — копейка.

Ранним утром сражение в полосе нашей стрелковой дивизии вспыхнуло с новой силой, беспрестанно изрыгали огонь пушки всех калибров, прочерчивали дымное небо реактивные снаряды, волна за волной заходили на наши позиции бомбардировщики, а бронебойщики и артиллеристы потеряли счет фашистским танкам. Из-за плотной дымовой завесы поле плохо просматривалось. Горело все: металл, земля, люди.

Борис Банатурский хорошо слышал, как командир полка Макляр кричал по телефону:

— У меня тоже не прогулка по Ришельевской! Держись до конца! Ну, где я тебе возьму станковый пулемет на стык рот, где? Как это отойдете на вторые позиции? Под трибунал отдам! Ладно, уговорил, пошлю тебе в помощь «седого»! Прими, обласкай, это геройский парень! Все!

Макляр бросил трубку, поманил Бориса к себе.

— Выручай, друже! Бери моего ординарца «Буру», станковый пулемет. Спешно отправляйся во второй батальон, к капитану Обозову. Нужно поддержать их огоньком. И еще очень вас прошу, хлопцы, возвращайтесь живыми!

— Есть вернуться живыми! — Борис обрадованно вскинул руку к пилотке. Глупая душа пела от счастья. Он наконец-то стал нужен, его посылали в самое пекло на выручку. А «Бура», его давний друг, бывший блатарь, стоял рядом, все слышал. Не теряя времени, подвешивал на ремень гранаты…

Они добирались до комбатской землянки очень долго, ползли по-пластунски, двигались короткими перебежками. «Бура» катил пулемёт, Борис нес коробки с патронами. Наконец-то добрались до второго батальона. Капитан Обозов, хотя и носил кличку «Наполеон», внешне резко отличался от славного француза. Внешне был худ и высок, голова в бинтах, один погон оторван. Банатурский шагнул к нему, начал докладывать о прибытии, но Обозов, выкатив глаза, истерически заорал, обращаясь почему-то к «Буре»:

— Ты кого мне приволок, а? Балаклавская килька! Командир полка обещал боевого железного парня, по кличке «седой», а этот… сопля голландская, он же под ветром шатается, да его галс винным духом сразит наповал. Ты оставайся здесь, а ты… марш назад!

«Бура», не сдержав ехидной ухмылки, сказал: «Зря горячишься, капитан, «седой» — геройский малый.

Обозов хотел что-то возразить, но тут Борис спросил капитана:

— Где занимать оборону?

— Кру-гом! — теряя терпение, заорал Обозов.

— Послушайте, капитан, — Борис задохнулся от возмущения. — Меня направил сюда командир полка. Если он прикажет уйти, уйду.

— Ишь ты, — изумился Обозов, — верещишь здорово! Ладно, иди-ка быстрей вон на ту высотку, к двум сгоревшим березам. Окопайся и… шей гадов. И не сдержал раздражения. — Убьют, так хоть настоящих пулеметчиков пришлют!

— Ты не больно-то, капитан! — «Бура» потянул со спины немецкий «шмайсер».

В этот момент к Обозову подбежал запыленный солдат, что-то доложил капитану. Обозов приложил к глазам бинокль, выматерился. А «Бура» с Борисом уже тащил «максим» к высотке. Капитан, опомнясь, закричал им вслед, приказывая вернуться, но они даже не обернулись. Как позже выяснилось, солдаты прозвали высотку «братской могилой», она была пропахана свинцом вдоль и поперек. «Бура», не теряя времени, принялся окапывать пулемет, его саперная лопатка то и дело натыкалась на осколки, которые он отбрасывал в сторону. Борис, глядя на это, вспомнил, как в начале войны они, пацаны, даже коллекционировали осколки мин, снарядов, хвалились друг перед другом. Глупыми были.

И еще удивило Бориса, что фашисты по высотке не стреляли, снаряды и мины летели через их головы. Борис уткнулся в сухую траву, силился сдерживать стоны, не ко времени открылась старая рана, все плыло перед глазами. Он закрыл глаза. «прав был капитан, — горестно подумал Борис, — какая из них может получиться огневая поддержка?»

«Бура», конечно, тоже все понимал, однако помалкивал. Окопав пулемет, тщательно замаскировал его зелеными ветками, принялся сооружать запасную позицию. Потом, тяжело дыша, прилег рядом с Борисом.

— Как думаешь, почему фрицы по нам не шмаляют?

— Не обнаружили еще.

— Им трудно представить себе фанатиков-самоубийц, которые решились бы появиться в пристрелянном квадрате. — «Бура» взял какой-то сухой корешок, разгрыз крепкими зубами, посмотрел из-под руки в сторону вражеских позиций и встрепенулся. — Идут! Прямо на нас!

Немецкие автоматчики бежали трусцой, поливая высотку огнем. Борис прилег к пулемету, «Бура» был рядом.

— Седой, — не выдержал он, — хватит фраериться! Открывай огонь, ну!

— Сейчас, сейчас! — Бориску словно кто подтолкнул. Он оглянулся назад, к своим позициям, и застонал. Дрогнула ближайшая стрелковая рота, не выдержала атаки. Согнувшись, побежал какой-то солдатик, за ним четверо, потом пятеро. Стремглав помчались к спасительному лесочку.

— Бегут славяне! — горячо выдохнул «Бура». — И нам пора катить назад!

— А приказ? — глухо спросил Борис.

— Посмертно решил Героя заработать! Командир приказал вернуться живыми.

— Беги, я тебя не держу, а меня с позиции никто не снимал. Я должен этих… остановить. — Борис стал поворачивать пулемет в сторону своих окопов.

— Ты что, змей! — зашипел Борису в лицо «Бура». — Психопат! Что удумал, а? По своим шмаляешь, а потом ноги в руки и к фрицу? — Он ткнул Бориса в бок стволом автомата.

— Эх ты, блатной! — огорченно вымолвил Борис. И эта малопонятная фраза, как ни странно, поколебала «буру». Он стал нехотя помогать Банатурскому. Они навели пулемет на узкий коридор, который отделял роту от лесочка.

— Ну, хрен с тобой! На себя ответку берешь! — Махнул рукой «бура». — Под «вышку» захотел?

Борис еще раз выверил прицел, нажал на гашетки, полоснул по дороге, отрезая своим путь к отступлению. Солдаты залегли, закрутили головами, пытаясь понять, откуда бьет по ним пулемет. И медленно, по одному, стали возвращаться в окопы.

Теперь настала очередь фашистов. Кинжальный, прицельный огонь заставил их залечь, а чуть позже и отступить. И тут нежданно-негаданно появился на высотке здоровенный старшина с ручным пулеметом.

— Привет, славяне! — весело выкрикнул он, улегся рядом с Борисом.

— Откуда взялся, копченый? — ревниво спросил «бура».

— Все побежали к лесу, а я к вам, — белозубо улыбнулся старшина, — вижу, хорошие ребята пропадают. Кстати, будем знакомы, Роман Киреев. А копченый потому, что до войны кузнецом работал.

Бориса порадовали ослепительно-белые зубы на прокопченном лице, бойкая речь, да и пулемет был весьма кстати.

«Мальчишка был убит в Иркутске, — неожиданно продекламировал Борис, — ему семнадцать лет всего. Как жемчуга на белом блюдце, сверкали зубы у него».

— На меня намекаешь? — снова улыбнулся старшина. — Меня ни в Иркутске, ни в Курске не убьют. Я бабкой заговоренный. Э, гляди, фрицы опять головы подняли.

Борис отметил, что десятка два автоматчиков, отделившихся от основной массы атакующих, бегом направились к высотке. Подпустив автоматчиков поближе, Борис сам себе скомандовал:

— Огонь! — И перестал волноваться, ибо рядом «заработал» и ручной пулемет Киреева. Фашисты не выдержали и на этот раз шквал пулеметного огня, и отступили в свои траншеи.

— Сейчас в самый раз бы в контратаку вдарить бы Наполеону! — вслух сказал старшина. И, случается же такое, из наших траншей поднялось красное знамя и роты двинулись в контратаку.

— Вот и порядок! Спасибо, славяне, за привет-ласку! — Киреев сдернул с головы пилотку, засунул ее за ремень, подхватил ручной пулемет и стал спускаться по склону высотки. И вдруг Борис и «Бура» разом вскрикнули. Киреев словно обо что-то споткнулся, уронил своего «дегтяря», стал заваливаться на бок.

«Убили! Копчёного убили!» — простонал «Бура» и, закинув автомат за спину, скатился в низинку, пополз к тому месту, где рухнул в траву старшина. Борис никогда в жизни не видел такого ловкого «пластуна». «Бура» двигался легко, стремительно, извиваясь, как змея.

Время тянулось очень медленно. Борис, не отрывая глаз от вражеских позиций, нет-нет, да поглядывал в низинку. Ждал «Буру». Наконец-то ординарец командира полка приволок раненого старшину, тяжело дыша, упал в пожухлую траву. Борис взглянул на старшину, склонился над телом. Веселого, «заговоренного» от пуль старшины больше не существовало. Лицо Киреева посерело, нос заострился, светлые глаза подернулись дымкой. Все это было так противоестественно: жаркое лето, солнце и молодой умирающий человек на пожелтевшей траве.

Охо-хо! Сколько тяжких смертей довелось увидеть Борису — не сосчитать, но тут вдруг всплыл в памяти рассказ ротного снайпера Самара о птице — «топорке». Когда в «топорка» попадал заряд дроби, красный клюв птицы мгновенно делался черным, все цветы оперения тоже быстро блекли. Откуда, из каких глубин памяти пришло это сравнение — раненый старшина и таежная птица «топорок»?

Всего минут сорок прошло с тех пор, как они познакомились с веселым старшиной. И вот его уже, считай, нет на белом свете. Бесчувственная, равнодушная ко всему живому смерть задела ненароком его своим черным крылом, молодого, здорового еще час назад. Борису до сердечной боли вдруг захотелось спасти старшину, сделать для него невозможное, но… они сами были обречены, спасти их на высотке могло только чудо. Следующей атаки им не выдержать.

На какое-то мгновение все вокруг стихло. И позади Бориса зашуршала трава. Метрах в пяти от пулеметного гнезда лежала собака. Крупная, серая овчарка, навострив уши, смотрела на раненого всё понимающими глазами. «Собака-санитар, — первым догадался Борис. О таких санитарах он слышал, однако видеть их воочию не приходилось.

— Бобик! Шарик! — позвал собаку «Бура». — скажи, ты чей, фрицевский или наш?

Овчарка тихо взвизгнула, поползла к ним, оставляя на траве ржавый след. Видать, собака сама была ранена. Санитарная сумка волочилась по земле, ремень соскользнул со спины. Овчарка тяжело улеглась возле раненого, высунула язык, на кончике его закипала кровавая пена.

«Бура» ловко отвязал сумку, достал из нее бинты, пузырек с йодом, вату, но что делать с этими медикаментами, не знал.

— Устала, бедненькая, — Борис хотел погладить собаку, но она ощетинилась, обнажила клыки.

— Хочет, чтоб мы оказали раненому помощь, — догадался Борис. — Сама ранена, старшина ранен, да и мы — мертвецы.

— Не знаю, как ты, а я еще живой! — огрызнулся «Бура».

— Сквозить надо отсюда! Решай, рыцарь! Отступим к своим, жить будем, а тут…

Борис промолчал. На войне порой все так закручивается, что не поймешь, кто вертит человеческой судьбой. Надо же было такому случиться, что именно он и «Бура» попались на глаза командиру полка в самый неподходящий момент, когда комбат-два взывал о подмоге, а послать было некого. Вот и угодили из огня да в полыня, из жизни в смерть. Честно говоря, Борис в душе даже был рад случаю. Наконец-то получил возможность исполнить заветную мечту — встать лицом к лицу с врагом, который принес ему лично и стране столько горя. Если бы не случай, служил бы на подхвате, выполняя разовые поручения начальства. А ведь ему до одури не хватало личного общения с войной, личного участия в ней, хотя, конечно, понимал: они — пушечное мясо, орудие исполнения высших приказов. «Бура», тот самый «Бура», что был связан с Борисом одной веревочкой еще с вятских времен, вообще старался не показывать вида, что они близко знакомы. Он откровенно рассуждал по-своему, едва сдерживал злобу, ворчал, почему-то обвиняя Бориса в том, что очутился с ним вместе на склоне «братской могилы». Ему, налитому до краев жизненной силой, изворотливому, удачливому, хотелось жить еще долго-долго.

— Слушай, змей-горыныч! — «Бура» приблизился к Борису вплотную, размазал по лбу грязь Хорошая идейка у меня проклюнулась. Не могу смотреть, как старшина мучается, а мы помочь ему не в силах. Судя по обстановке, затишек наметился. Давай так, ты покарауль фрицев минуток двадцать, а я старшину в медсанбат оттартаю. Толковал — заговоренный, а пуля, брат, дура.

— Хочешь спасти старшину? — недоверчиво спросил Борис, никак не ожидал от «Буры» эдакого участия. Поймал себя на мысли: «Бура» и впрямь выбрал удачный момент. Пока фашисты перегруппировываются, он успеет вернуться, но… страшно было оставаться одному на высотке, совсем одному, на людях, говорят, и смерть красна. — Лады, «Бура», иди к своим, попроси у Обозова подмогу, … или приказ отступить. Свою задачу мы выполнили. — А про себя подумал: оставаться на высотке — смерти подобно, они — легкая добыча, живая мишень. — Быстрей возвращайся с подмогой!

— Будь спок! — «Бура» обрадовано засуетился, закинул за спину автомат, осторожно перекатил на загорбок раненого, пополз прочь. Удивительное дело, но овчарка, тихо повизгивая, поползла вслед за ними, оставив Бориса одного на высотке.

Едва все его невольные сотоварищи скрылись из вида, как Борис загрустил, пытаясь отогнать тяжкие думы, прикрыл глаза, чтобы не видеть клочковатого пшеничного поля, перепаханного танками. Изо всех сил старался не думать о предстоящем конце, хотя слух уже различал знакомый далекий гул. Борис привстал, увидев крупного зайца, стремительно мчавшегося прямо к высотке. Что он тут обнаружил? Заметив человека, заяц резко свернул в сторону, к лесочку. Нетрудно было догадаться, что спугнуло зайца. Впереди, в расположении противника, уже поднималась к небу пыльная стена, все громче и громче подступал хорошо знакомый, пробирающий до костей гул моторов.

Борис невольно начал оглядываться по сторонам в надежде увидеть подмогу, но до него, видимо, уже никому не было дела. На войне цена человеку гроша ломаного не стоит. Можно было отойти назад, отступить, но болезненное упрямство не позволяло этого сделать. Приказа об отступлении Борис не получил. На мгновение защипало в носу, захотелось громко, в голос заплакать. почему его не сменяют? Нет смысла тут оставаться. Защитить высотку он не сможет, патроны на исходе, гранат нет, да будь их целый ящик, толку-то что? Пулеметная точка уже отмечена на картах, одного-двух снарядов вполне хватит, чтобы спокойно подавить ее…

* * *

…Танки с крестами ходко шли по пшеничному полю, наплывали, как на экране, в кино — медленно, грозно, неотвратимо. Казалось, их зелено-пятнистые башни с пушками двигались отдельно от гусениц. Машинально Борис начал считать танки, но вскоре бросил. Все! Конец! И так ему захотелось сказать кому-нибудь последнее «прости», но кому? Эльза погибла, дружки далеко, в Сибири. Правда, можно было сказать «прости» душному июльскому дню, порубанному снарядами лесочку, перепаханной железом высотке. Крикнуть бы им, что был на белом свете такой парнишка, который не прожил и восемнадцати лет, ничегошеньки не успел сделать на белом свете настоящего, ни доброго, ни злого, не ел досыта, не износил ни единого костюма, всего один раз поцеловал девушку. И очень горько стало на душе у блокадника. Стоило ли вообще родиться, чтобы вот так, бесполезно, вдали от дома умереть на самом пороге, который называется жизнью.

А танки уже совсем рядом, кругом рвались снаряды, но Борис их уже не слышал, он будто смотрел немое кино. Но …внезапно погас свет, и он провалился в бездонную пустоту…

* * *

В сознание Банатурский пришел, как ему позже сказали, на шестой день. Его о чём-то спрашивали, прикладывали к губам тампон, но он почти не реагировал на это. На следующий день сознание прояснилось. Он лежал с закрытыми глазами, пытался воскресить в памяти все, что с ним произошло в тот жаркий июльский день 1943 года. Видения были обрывочные: командир полка с бледным лицом, собака, ползущая к нему из последних сил, «копченый» старшина с ручным пулеметом, «Бура»…

«Выходит, опять меня спас ангел-хранитель, — подумал Борис, не испытывая радости от того, что остался жив в том пекле. В это трудно было поверить. Вот уже два с лишним года его морят голодом, бьют, замораживают, поджаривают на адском огне и …тьфу, тьфу, ничего не могут с ним сделать. Хотя, конечно, какая это жизнь — одна боль сменяет другую. «Брось гневить Бога, — одернул себя, — разве жизнь не выше боли, а боль можно вытерпеть»…

В один из дождливых дней возле его кровати присел совсем юный офицер с чуть приметными усиками над верхней губой. Вежливо представился:

— Младший лейтенант Аракелов! — выложил на колени общую тетрадь. Борис обрадовался, подумал о том, что его, наверное, отыскал кто-то из родной части.

— Что от меня нужно?

Аракелов наклонился к Борису, чуть слышно спросил:

— У меня пара вопросов. Рядовой Банатурский, с какой целью ты стрелял по своим из пулемета в районе высотки «0085?»

Борис смотрел на его тронутое загаром лицо и никак не мог понять смысла вопроса: в кого он стрелял? Напряг память. И все поплыло перед глазами. Жаром обдало голову, что-то липкое потекло по лицу. Теряя сознание, услышал, как сквозь вату, голос младшего лейтенанта, который звал доктора…

Пять раз приходил следователь. Оказывается, он все знал и про Эльзу, и про взрыв в цехе. Задавал одни и те же наивные вопросы, на которые Борис вообще отказывался отвечать. Наконец его оставили в покое…

* * *

Два ранения, три контузии числились в его истории болезни. Около года провалялся в госпиталях. Врачи кроили, сшивали, стягивали его израненное тело. Боль стала привычным ощущением. Раны затягивались. И снова, в который раз, Борис получил направление в действующую армию, на фронт…

* * *

Прошло тридцать лет.

Майским днем 1975 года Борис Банатурский прибыл в Москву. В военкомате, отправляя его, ничего толком не объяснили, только просили захватить награды. А в Москве, на Павелецком вокзале, едва он сошел с поезда, как услышал объявление по громкоговорящей связи; «Пассажир Банатурский, прибывший поездом № 33, вас ожидают у справочного бюро!» Объявление повторили дважды.

Борис пошел к справочному, недоумевая, что все это значит. Навстречу ему шагнул элегантный полковник:

— Вы — Банатурский?

— Да, а вы?

— Сотрудник министерства обороны, — деловито сообщил он, — прошу к машине.

На площади, у вокзала их ожидала черная «волга». Полковник предупредительно распахнул перед Борисом дверцу. Возле гостиницы «Минск» автомашина остановилась. Полковник провел Банатурского в одноместный номер.

— Располагайтесь! — присел на стул, вытер потное лицо. — У вас есть парадный костюм?

— Костюм? — Этот вопрос поразил Бориса. Не сам вопрос, а голос, когда-то он уже слышал этот голос, только с угрожающей интонацией. — Костюм на мне! — а мысль уже настойчиво стучала в виски: «где я слышал этот голос?»

— Сегодня, — полковник посмотрел на часы, — в девятнадцать ноль-ноль к вам приедет закройщик из ателье военторга, снимет мерку. — Полковник легко поднялся на ноги.

— Минуточку! — Борис тоже встал. — Мы где-то с вами встречались? Лицо и голос очень знакомы.

— Да, мы встречались, — сухо проговорил полковник, но… — вам будут неприятны эти воспоминания, забудем о прошлом. Я только начинал службу, — он приостановился в дверях, — все вокруг было предельно ясным: здесь — друг, там — враг.

— Послушайте, — Борис тронул полковника за рукав, — вы не погнушаетесь выпить со мной чашечку чая? Есть баночка варенья из айвы.

— Предложение приемлемое.

Борису показалось: полковник слишком быстро согласился, видимо, тоже был заинтересован в проясняющем разговоре. Присел к столу, расстегнул ворот гимнастерки, терпеливо ждал, когда Борис достанет китайский термос. Бросил одну фразу:

— Душисто пахнет.

Они пили чай, долго молчали, оба чувствовали: пауза становилась неприличной. Наконец полковник поинтересовался:

— Догадываетесь, с какой целью вас пригласили в столицу?

Борис пожал плечами. Все было так неожиданно: вызов в Москву, в министерство обороны, да еще в канун ЗО-тилетия со дня Победы. Черная «волга» у вокзала. Возможно, его с кем-то спутали. Вот будет позор!

— Министр обороны, по традиции, устраивает прием воинов, особо отличившихся в годы Великой Отечественной.

— Да, но я с какой стати? У меня и одного ордена нет.

— Пожалуйста, Банатурский, больше ни о чем меня не спрашивайте.

— А про госпиталь? — Борис наконец-то вспомнил младшего лейтенанта Аракелова. — Как вы мучили раненого.

— Жизнь так запутана! — Аракелов чувствовал себя неловко. — После приема, если пожелаете, поговорим…

На следующий день министр обороны принимал ветеранов войны. Борис чувствовал себя неловко в обществе людей, чьи имена были широко известны в народе. Парадные мундиры героев были увешаны сверкающими орденами. И вдруг министр, высокий, худощавый, скользнув взглядом по рядам воинов, протянул руку Борису.

— Ну, здорово, герой!

— Здравие желаю! — срывающимся от волнения голосом ответил Банатурский.

— Н-да, дела! — министр качнул коротко стриженой головой. — многого я навидался за годы войны, но, пожалуй, впервые встретился с человеком, у которого шесть медалей «За отвагу». Редкий случай. Когда мне представили список приглашенных на прием по случаю ЗО-летия Победы, я не поверил, что есть и такие герои. А какие ордена у вас есть?

— Не имел чести их получить, — чужим голосом ответил Банатурский, страшно смущаясь, что поневоле оказался в центре внимания маршала, военачальников, героев страны.

— В каких частях служили? — министр не отходил от Банатурского.

— В пехоте, товарищ маршал, наводчиком станкового пулемета, а последний год, после госпиталя, автоматчиком в танковом батальоне прорыва, шестой гвардейской армии.

— У Баграмяна?

— Так точно, у Ивана Христофоровича.

— И все-таки, любопытно про ордена.

— Простите, товарищ маршал, — искренне ответил Банатурский, — не за ордена воевали, но… так получалось, — на мгновение замялся, стоило ли говорить об очевидном, знакомом каждому фронтовику.

— Продолжайте.

— Прорвали оборону противника, командиру — орден, нам по медали. В бою сгорел вражеский танк, командиру орден…

— Вам медаль, — с доброй усмешкой подхватил маршал, — разъяснением доволен, — сказал через плечо кому-то из свиты, — представьте бывшего солдата к ордену Красной Звезды. И пошел дальше вдоль строя.

Банатурский так растерялся, что даже не поблагодарил министра. Смутно помнил, как жали ему руки прославленный Маресьев, летчик Кожедуб, военачальники, хорошо известные всему народу. Все было словно в волшебном сне. Но и сны имеют обыкновение заканчиваться.

Потом был незабываемый прием. Шампанское лилось рекой, звучали заздравные речи, назывались цифры убитых фашистов, сбитых вражеских самолетов. А Борису вдруг совсем не к месту и не ко времени припомнилась первая и последняя любовь — Эльза. Она тоже была немка. И такая каша заварилась в его голове, что стало дурно. Кто кого и за что убивал? Да, фашисты ворвались в нашу страну, мы их убивали, они — нас, но зачем, с какой стати? Мы что, стали жить лучше, чем жили? Вряд ли. И еще он подумал о том, что обязательно придет время прозрения, когда народы поймут, кто толкал их на смерть, кому была нужна и выгодна эта бойня. И, наверное, перестанут хвалиться числом убитых ими людей, русских ли, немцев ли, просто людей, миллионы которых, как он, Борис Банатурский, не долюбили, не дорадовались…

В просторном холле Бориса по-прежнему ждал полковник Арутюнов. Борис невольно улыбнулся: рядового опекает полковник, готовый выполнить любое его пожелание.

И снова они ехали по людных московским улицам, но Банатурский ничего не замечал. Он был во власти воспоминаний. Перед глазами было золото генеральских мундиров, слышал доброжелательный голос маршала, дивился услышанному. И не мог поверить, что это было на самом деле.

В гостиничном номере полковник неожиданно выставил на стол бутылку пятизвездного армянского коньяка, собственноручно нарезал тонкими ломтиками лимон. Предложил выпить за встречу с маршалом.

Разговор шел вяловато, наконец, когда половина бутылки опустела, полковник сказал с явным сожалением:

— Такой замечательный для вас день, но …тень на него напускают давние воспоминания. Не так ли? Вы презираете меня за тот допрос в госпитале?

— Это было давно, — рассеянно ответил Банатурский, — да и презирать обидчиков не в моем характере. Помните, в Библии: «благословляйте убивающих вас». Странно, но это так. Хотя, какого дьявола вы тогда прицепились к увечному? Я у Бога на краешке облачка качался, ножки в ад свесил, а вы… с такими обвинениями.

— Но вы по своим все-таки стреляли?

— Приказ был выстоять любой ценой. А во время атаки стрелковая рота позади нас дрогнула. Я и решил ее остановить, припугнуть что ли, стрелял по «мертвой зоне», впереди роты. Часто думаю: кому нужна была та обреченная высота? — Банатурский налил себе еще коньяка, выпил, помолчал.

— Грех на душу взяли самостоятельно? — продолжал допытываться полковник Аракелов.

— Жаль, не поймете. Хотите, еще похожий случай?

— Валяйте, рассказывайте. Официальная часть почти закончилась.

— В сорок пятом это случилось, в Карпатах. Славяне попали в засаду в узком горном ущелье, стали беспорядочно отступать. А фашисты их выцеливали из-за каменистых валунов. К нам примчался полковник, то ли из СМЕРШа, то ли из штаба, приказал командиру батальона встать в заградотряд, заставить солдат прекратить отступление. Командир наш нарушил приказ, по своим стрелять не стал. Пропустили солдат за свои спины, прикрыли их, потом сообща встретили фашистов, — Банатурский замолк. Этот случай ничего не объяснял, был совсем ни к месту, мысли путались то ли от коньяка, то ли от волнения.

— Я все понимаю, — мягко согласился полковник, — с годами пережитое видится яснее, однако тогда на следствии бывший ваш напарник сержант Субботин … по кличке «Бура»… — «Бура» — мой старый знакомый, еще по сорок второму году. Что мог он показать на следствии? Сам сбежал с поля боя.

— По его словам, вы вели прицельный огонь по своим, видел убитых солдат. Мне неловко ссылаться на этого гражданина, тогда мы не знали, что он дважды судимый, но…

— Договаривайте.

— Субботин письменно утверждал, что вы хотели оголить стык рот для прохода фашистских автоматчиков на участке северного фаса курского выступа.

— Я решал судьбу курской битвы! — не сдержал горькой улыбки Банатурский.

— Почему же меня тогда не расстреляли? — в душе всколыхнулась буря: уголовник остается уголовником, в какие одежды его ни обряди, подставил его, а сам смотался с высотки.

— О, это долгая история, она мне едва не стоила лейтенантских погон, полковник попытался уйти от неприятного разговора, — как вам наш армянский коньячок, а?

— Коньяк — потрясающий, но … почему меня не расстреляли?

— Дело прекратили, изучив показания очевидцев и свидетелей — капитана Обозова, помните такого? командира полка Макляра, который посмертно представил вас к медали «За отвагу», старшины Киреева.

— Старшина погиб!

— К счастью, он выжил. Но, давайте о более приятном. Вы — везунчик, Банатурский, два дня назад мне передали просьбу одного всемирно известного учёного, точнее сказать, не просьбу, а требование — найти вас хоть не дне моря. Этот учёный неделю назад прибыл из Америки.

— Вся жизнь — сплошная ошибка, — грустно улыбнулся Борис, — принимают за кого-то другого. Нет у меня знакомых — учёных с мировыми именами. И вообще, я один, как перст. Я — однолюб, древнее ископаемое.

— Кто же она? — вежливо поинтересовался полковник.

— Этой девушки давным-давно нет в живых, очень давно.

— Простите, я не хотел вас обидеть. А учёный с мировым именем вас отыскал наконец-то.

— Сегодня был слишком волнующий день, — отмахнулся Борис, — не томите, кто он?

— Поехали! — Полковник поднялся…

Чёрная «волга» снова помчалась по Кутузовскому проспекту, мимо высотной гостиницы, мимо фабрики-кухни, мелькнуло за окнами величественное здание Бородинской панорамы.

— Далеко ещё?

— Почти приехали! — и действительно, автомашина остановилась возле массивного серого здания с округлыми арками. Полковник первым вышел из машины. — Прошу, Банатурский, вас, кажется уже ждут…

Борис, абсолютно ничего не понимая, тоже выбрался из автомашины, и воскликнул, не веря своим глазам. От подъезда к нему спешил массивный человек, широко улыбаясь. Борис узнал его сразу. Только у Генки Шурова могла быть такая копна ярко-рыжих волос, смешно оттопыренные уши.

— Генка! Не может быть!

— Ещё как может! — пробасил Шуров, обхватил Бориса, крепко прижал к своей груди друга юности.

Прохожие с любопытством и благоговением смотрели, как два немолодых человека стояли в обнимку на тротуаре и не скрывали слёз…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

И вдруг сердце Банатурского встрепенулось, забухало так, что разом потемнело в глазах. Острейшая боль ударила под левую лопатку, будто с размаху в тело вонзили нож. Боль резко отдалась в левой руке. Угасающим взором старик удивленно разглядел прямо под головой легкое золотистое облачко, а на нем — смутный силуэт девушки.

— Эльза! Милая Эльза, все такая же юная, манила его к себе.

Рука безвольно упала, смахнув письмо и оно, словно подбитый голубь, соскользнуло на холодный пол.

Content

Анатолий Баюканский
Заложницы вождя

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«ВЫКОВЫРЯННЫЙ»

НЕМЕЦКИЙ ДЕСАНТ

«С И Б Л А Г»

И СНОВА — АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

АД КРОМЕШНЫЙ

АГЕНТ ЦЕЦИЛИЯ

МЫ ИЗ СОРОКОВОГО-РОКОВОГО

ТОВАРИЩ СТАЛИН РЕДКО ШУТИТ

КАПИТАН КУШАК И МАРГАРИТА

СОЛНЦЕ СКВОЗЬ ТУЧИ

ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА! ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!

ТАЛОН НА «ГВАРДЕЙСКИЙ» ОБЕД

ДУША И ТЕЛО

К СОЗВЕЗДИЮ ГОНЧИХ ПСОВ

И ВСТРЕТИЛИСЬ ДВА ИЗГНАНИКА

«СКОЛЬКО ВРАГОВ, СКОЛЬКО ВРАГОВ!»

«ВРЕДИТЕЛЕЙ — ЛИКВИДИРОВАТЬ!»

«ПРИМИТЕ ПЕЧАЛЬНУЮ ВЕСТЬ»

НА КРАЮ ГИБЕЛИ

«В ОБЛАВЕ»

И ПРИШЛА РАСПЛАТА

«КРАСНЫЙ ЛАТЫШСКИЙ СТРЕЛОК»

АГЕНТ МАРГАРИТА

«СВЯТОЙ» КАРИМОВ»

«ЗАБУДЬ МОЮ «КЛИКУХУ»

К БЛАТНЫМ ЗА ПОДМОГОЙ

А Р Е С Т

ТАИНСТВЕННЫЙ ДОМ

И СНОВА КАРИМОВ

«АМБА, СЕДОЙ, АМБА!»

ТАКАЯ «ЛЕГКАЯ» СМЕРТЬ

«ВРАГ НАРОДА»

В «ШТРАФНИКИ»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИЗ АДА В РАЙ, И ОБРАТНО

ВМЕСТО ЭПИЛОГА