Джеймс Уилсон

Игра с тенью

Посвящается Поле, а также моей матери, Тому и Киту, с любовью

* * *

Лиммеридж, Камберленд

21 января 18…

Я начал эту книгу, но не закончил.

Я не мог ее закончить.

Много раз я был готов уничтожить ее, думая, что не найду покоя, пока она укоряет меня самим своим существованием.

Я не смог этого сделать.

Поэтому я велел запечатать ее в ящик и не открывать, пока живы я, моя жена Лора, ее сестра Мэриан Халкомб и все наши дети.

Сейчас, когда я пишу эти слова, человек, чью историю я собираюсь рассказать, уже ответил за свою жизнь перед самым высоким судом из всех возможных. Когда вы будете их читать, я тоже последую за ним, и мне придется отвечать за себя.

Если вы будете судить нас, помните, что и вы предстанете перед этим судом.

У.Х.

Книга 1

I

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Бромптон-гроув

18 июля 185…

Вторник

Дорогая моя!

Надеюсь, ты читаешь это сидя, потому что у меня для тебя весьма странные новости. (Не тревожься — кажется, новости хорошие!) Рассказывать все и тебе, и моему дневнику у меня времени не хватит, так что сохрани, пожалуйста, это письмо — как ты поймешь из дальнейшего, оно еще может мне пригодиться.

Но прежде всего, расскажу про совпадение. Отчасти оно произошло из-за тебя — во всем виновато мое вчерашнее настроение после вашего отъезда. При виде того, как ваши милые лица удаляются, меня охватила такая печаль, что я еле удержался, чтобы не вскочить в поезд, и должен признаться, что потом я расплакался. Не в силах объяснять свои слезы кэбменам, домой я пошел пешком. Я брел на запад по Новой дороге и вдруг увидел ее так, как никогда не видел раньше, — будто сцену из ада: стук лошадиных копыт, вонь навоза; подметальщик, которого чуть не раздавила телега щеточника; женщина кричала: «Изумительные апельсины!» — но слова звучали так уныло и явно выдавали, что она давно потеряла надежду продать эту горсточку жалких сморщенных фруктов и заработать на обед своему ребенку; мальчик ходил колесом, а люди на крыше омнибуса кидали ему полупенсовые монетки и фартинги, а потом хохотали, когда он упал в канаву. Везде стоял удушающий желтый туман, такой густой, что даже утром дальше пятидесяти шагов вперед ничего не было видно. Телеги плиточников и подводы торговцев непрерывным грохочущим потоком подвозят материалы для армии новых домов, которые ежедневно уводят этот Вавилон еще дальше к лугам и проселочным дорогам Мидлсекса. Хоть я и радовался, что ты и дети скоро будете дышать более чистым воздухом и любоваться более живописными видами, но все равно чувствовал себя потерянно, словно застрял один посреди гигантского механизма, из которого изгнали красоту, радость, цвет и тайну.

Я был так подавлен всем этим, что быстро свернул в сторону и начал вилять по лабиринту улочек и проулков к западу от Тоттенхэм-Корт-роуд. Я руководствовался достаточно простым принципом: если пройти немного на запад, а потом немного на юг, рано или поздно я выйду на Оксфорд-стрит и не слишком сильно заблужусь. Так я пересек Портленд-плейс (где много лет назад началось мое невероятное путешествие к тебе), прошел сквозь неприятный пыльный дворик, где висело мокрое белье, уже испачканное сажей, и внезапно вышел на улицу, застроенную красивыми старомодными домами, которые показались мне странно знакомыми. Но это впечатление было не из привычной повседневности; скорее я почувствовал призрачный блеск давно забытого детского воспоминания или чего-то увиденного во сне. Я постоял минуты две, оглядывая ряд темных окон, почерневшей кирпичной кладки и тяжелые двери с медными ручками. Где и когда я их видел? Эхом какого долгого звука они казались? Как я ни старался, не мог вспомнить. Только почувствовал, что этот вид связан в сознании с ощущениями беспомощности, своего малого роста и с неким восхищением.

Все еще пребывая в задумчивости, я двинулся дальше. Пройдя метров сорок, я заметил возле одного из домов мальчика лет восьми-девяти. Шапка была ему велика, куртка маловата, а ботинки непарные — один черный, другой коричневый. Когда я повернулся к нему, он вжался в сырую стену и поднял на меня перепуганные глаза загнанного зверя. Я спросил, чтобы удовлетворить свое любопытство и успокоить его страх:

— Что это за улица?

— Улица Королевы Анны, — ответил он.

Это мне не помогло: название я знал, но не мог припомнить, чтобы здесь когда-либо жил кто-то из моих знакомых. Я достал из кармана пенни и протянул мальчику.

— Спасибо, — сказал я.

Он сжался, как собака, которую и голод тянет к ошметку мяса, и страх терзает, что вот сейчас ее пнут.

— Не бойся, — сказал я. — Я не причиню тебе зла.

Он немного поколебался, но потом робко приблизился и взял монету. После этого он не бросился бежать, как я ожидал, а посмотрел на меня с удивлением, будто даже столь незначительная доброта выходила за пределы его представлений о жизни. Я заметил, что глаза у него были болезненно большие, а бледные щеки запали, словно годам не терпелось отметить его своими знаками. И вдруг меня пронзила мысль о маленьком Уолтере и о том, как жутко было бы увидеть на его лице эту печать нужды, боли и болезни. Так что я дал мальчику еще шестипенсовик, и он молча убежал, боясь, что еще мгновение, и чары рассыплются, восстановится естественный порядок вещей, я передумаю и потребую деньги обратно.

Вот тебе и совпадение. Я уже слышу, как ты говоришь: «Уолтер, я не вижу никакого совпадения!» Но ты его увидишь, любимая, обещаю, просто потерпи и прочитай дальше.

Без трех минут двенадцать я снова был на Бромптон-гроув. Возвращение домой было мрачным. Мелочи, рассказывавшие о нашей счастливой жизни здесь, уже казались неуместными, будто кукла или шляпа, вынесенные волной на берег. За несколько коротких часов дом захватил чуждый дух, который теперь был недоволен возвращенных фруктов и заработать на обед своему ребенку; мальчик ходил колесом, а люди на крыше омнибуса кидали ему полупенсовые монетки и фартинги, а потом хохотали, когда он упал в канаву. Везде стоял удушающий желтый туман, такой густой, что даже утром дальше пятидесяти шагов вперед ничего не было видно. Телеги плиточников и подводы торговцев непрерывным грохочущим потоком подвозят материалы для армии новых домов, которые ежедневно уводят этот Вавилон еще дальше к лугам и проселочным дорогам Мидлсекса. Хоть я и радовался, что ты и дети скоро будете дышать более чистым воздухом и любоваться более живописными видами, но все равно чувствовал себя потерянно, словно застрял один посреди гигантского механизма, из которого изгнали красоту, радость, цвет и тайну.

Я был так подавлен всем этим, что быстро свернул в сторону и начал вилять по лабиринту улочек и проулков к западу от Тоттенхэм-Корт-роуд. Я руководствовался достаточно простым принципом: если пройти немного на запад, а потом немного на юг, рано или поздно я выйду на Оксфорд-стрит и не слишком сильно заблужусь. Так я пересек Портленд-плейс (где много лет назад началось мое невероятное путешествие к тебе), прошел сквозь неприятный пыльный дворик, где висело мокрое белье, уже испачканное сажей, и внезапно вышел на улицу, застроенную красивыми старомодными домами, которые показались мне странно знакомыми. Но это впечатление было не из привычной повседневности; скорее я почувствовал призрачный блеск давно забытого детского воспоминания или чего-то увиденного во сне. Я постоял минуты две, оглядывая ряд темных окон, почерневшей кирпичной кладки и тяжелые двери с медными ручками. Где и когда я их видел? Эхом какого долгого звука они казались? Как я ни старался, не мог вспомнить. Только почувствовал, что этот вид связан в сознании с ощущениями беспомощности, своего малого роста и с неким восхищением.

Все еще пребывая в задумчивости, я двинулся дальше. Пройдя метров сорок, я заметил возле одного изломов мальчика лет восьми-девяти. Шапка была ему велика, куртка маловата, а ботинки непарные — один черный, другой коричневый. Когда я повернулся к нему, он вжался в сырую стену и поднял на меня перепуганные глаза загнанного зверя. Я спросил, чтобы удовлетворить свое любопытство и успокоить его страх:

— Что это за улица?

— Улица Королевы Анны, — ответил он.

Это мне не помогло: название я знал, но не мог припомнить, чтобы здесь когда-либо жил кто-то из моих знакомых. Я достал из кармана пенни и протянул мальчику.

— Спасибо, — сказал я.

Он сжался, как собака, которую и голод тянет к ошметку мяса, и страх терзает, что вот сейчас ее пнут.

— Не бойся, — сказал я. — Я не причиню тебе зла.

Он немного поколебался, но потом робко приблизился и взял монету. После этого он не бросился бежать, как я ожидал, а посмотрел на меня с удивлением, будто даже столь незначительная доброта выходила за пределы его представлений о жизни. Я заметил, что глаза у него были болезненно большие, а бледные щеки запали, словно годам не терпелось отметить его своими знаками. И вдруг меня пронзила мысль о маленьком Уолтере и о том, как жутко было бы увидеть на его лице эту печать нужды, боли и болезни. Так что я дал мальчику еще шестипенсовик, и он молча убежал, боясь, что еще мгновение, и чары рассыплются, восстановится естественный порядок вещей, я передумаю и потребую деньги обратно.

Вот тебе и совпадение. Я уже слышу, как ты говоришь: «Уолтер, я не вижу никакого совпадения!» Но ты его увидишь, любимая, обещаю, просто потерпи и прочитай дальше.

Без трех минут двенадцать я снова был на Бромптон-гроув. Возвращение домой было мрачным. Мелочи, рассказывавшие о нашей счастливой жизни здесь, уже казались неуместными, будто кукла или шляпа, вынесенные волной на берег. За несколько коротких часов дом захватил чуждый дух, который теперь был недоволен возвращением прежнего жильца. В какую бы комнату я ни входил, я чувствовал его присутствие как тихий поток воздуха, толкающий меня обратно к двери.

Мэриан еще не вернулась, и только далекий шум голосов Дэвидсонов в кухне говорил мне, что я не совсем один. Я чувствовал себя потерянным и одиноким, как ребенок. Я попробовал рисовать, но дело не шло. Через десять минут я отложил карандаш и взялся за книгу, но очень скоро отложил и ее. Звонок к обеду напрасно обещал отвлечь меня — я сидел один в пустой столовой как восточный деспот, а Дэвидсон торчал неподалеку, будто мне могла потребоваться помощь, чтобы поднести вилку ко рту. Я отослал его, сказав, что справлюсь сам и позвоню, если мне что-то понадобится. В результате бедняге пришлось бегать вверх-вниз по лестнице, чтобы принести свежую воду и еще горчицы.

Закончив с обедом, я пошел в сад, где рабочие закладывали фундамент для новой студии, и торжественно повторил все требования (нужно, чтоб свет был с севера, вход должен быть защищен от непогоды), которые они и так уже отлично знали из планов. Там-то Мэриан и нашла меня, когда вернулась домой, и спасла их от меня, а меня — от меня самого.

— Ты же не можешь идти в таком виде! — немедленно заявила она с напором, от которого рабочие вздрогнули. Но она улыбалась, а ее черные глаза сверкали. — Ты выглядишь как человек, который прошел пешком пол-Лондона.

— Куда идти? — спросил я.

— К леди Истлейк, конечно, — сказала она уже тише и повела меня к дому. — Она была на выставке сегодня утром, потом мы вместе обедали и говорили о том, что Лора уехала, а я осталась, а от этого вполне логично перешли к тебе. — Мэриан взяла меня за руку и завела в дом. — И она очень просила, чтобы я привела тебя познакомиться сегодня вечером.

Я немедленно вообразил, что все это как-то связано с моей картиной. Ведь сэр Чарльз — директор Национальной галереи, и, признаюсь, на одно безумное мгновение я представил, как он выходит из-за ширмы в гостиной своей жены и говорит: «А, Хартраит, мне очень понравились „Жена и дети художника в Лиммеридже в Камберленде" — я видел картину в этом году в Академии, и я бы не прочь купить ее для страны». Но я быстро понял, какая это жалкая фантазия, и решил, что милая Мэриан просто надеется отвлечь меня от разлуки, познакомив со своей подругой — «синим чулком».

Как оказалось, правда была куда более странной, чем любое из предположений.

Мэриан никогда не описывала тебе дом Истлейков? Сейчас слишком поздно ее спрашивать (уже за полночь, и она наверняка спит), так что, если описывала, просто пропусти следующий абзац.

Они живут на Фицрой-сквер, в одном из тех прекрасных старых каменных домов (кое-где на стенах сквозь грязь еще виден первоначальный медово-золотой цвет) с высокими окнами и такими большими парадными дверьми, что туда могла бы пройти лошадь. Как раз когда мы прибыли, по лестнице буквально слетела модно одетая женщина в отороченном мехом жакете и крошечной шляпке-таблетке с перьями (насколько вообще может лететь тот, кто ниже талии закован в гигантскую птичью клетку) и вскочила в ожидающий ее экипаж. На скулах у нее горели гневные пятна румянца, и она едва кивнула нам, быстро проходя мимо.

Парадную дверь открыл высокий лакей с седыми волосами и густыми темными бровями. Мэриан обратилась к нему легко и привычно, что меня удивило:

— Добрый день, Стоукс. Ваша хозяйка дома?

— Да, мэм.

Он провел нас через широкий вестибюль, уставленный мраморными бюстами, наверх, в большую гостиную. Она была обставлена по-современному, с толстым турецким ковром, резными дубовыми стульями; на зеленых стенах тесными рядами, словно кареты на Пикадилли, выстроились акварели. Над карнизом для картин стоял ряд японских тарелок (явно сделанных в самой Японии, а не в Стаффорде!), а над камином висел большой классический пейзаж кисти самого сэра Чарльза, как я решил, поглядев на слащаво-приторные цвета.

Когда мы вошли, с кушетки у окна поднялась необычно высокая женщина. На мгновение вечерний свет выделил ее силуэт, и ясно разглядеть я смог только ее голову, странно склоненную набок, как у птицы. Она подошла к нам, и я увидел, что ей около пятидесяти, одета она в мягкое зеленое платье, отделанное плетеной тесьмой, а ее все еще темные волосы просто стянуты назад и убраны в сетку. У нее был широкий неровный рот, который расплылся в искренней улыбке, когда она протянула руку Мэриан.

— Мэриан, — сказала она, — ты как на крыльях прилетела.

Голос у нее был негромкий, но четкий, и я различил легкий шотландский акцент. Она повернулась к лакею:

— Спасибо, Стоукс. Если кто-нибудь еще зайдет, меня нет. — Она тронула руку Мэриан и улыбнулась мне. — Тебе не пришлось связывать его и втаскивать в кэб, чтобы заставить прийти?

Мэриан рассмеялась:

— Леди Истлейк, это мой зять — сводный зять — Уолтер Хартрайт.

— Сводный зять, — со смехом повторила леди Истлейк. — Как сложно. Очень рада вас видеть, мистер Хартрайт, как поживаете? — Я пожал ее руку, а она огляделась, словно внезапно поняла, что ей здесь не нравится. — Думаю, нам будет удобнее в моем будуаре, — она произнесла последнее слово с иронической интонацией, которая снова заставила Мэриан рассмеяться, — если вы простите меня за беспорядок.

Она прошла в глубь комнаты и распахнула двустворчатые двери. За ними была непарадная гостиная, светлая и приятная, с высоким окном, выходившим в сад. С первого взгляда она напоминала скорее кабинет оксфордского профессора, чем будуар леди. Вдоль стен тянулись стеллажи, некоторые из них были заставлены книгами, а другие, похоже, — стопками бумаг. В углу помещался секретер, крышке которого не давал закрыться ворох бумаг и писем. По сторонам камина располагались большие шкафы, заполненные камнями, раковинами, осколками горшков, там же была видна половина этрусской головы; а в центре, что казалось самым странным, стоял большой стол красного дерева, заваленный фотографиями, которых было больше, чем я когда-либо видел в жизни. Я невольно пробежал по ним глазами в поисках общей темы или знакомых картин. В первом я не достиг успеха, потому что темы были разнообразны, как сама жизнь, — портреты, сельский домик, большая фабрика, проступавшая сквозь дым собственной черной трубы, но во втором добился лучших результатов, заметив между стогом сена и смазанным изображением тягловой лошади портрет самой леди Истлейк.

Должно быть, она наблюдала за мной, потому что, как только я наклонился, чтоб рассмотреть фотографию, отрывисто поинтересовалась:

— Ну, мистер Хартрайт, и что вы скажете?

— Вполне похожий портрет, — ответил я уклончиво. Я опасался, что она, как и многие другие, могла быть недовольна тем, как безжалостно камера выявила каждое пятнышко и морщинку, нанеся ущерб ее красоте.

— Я имею в виду фотографии, — сказала она.

— Ну… — начал я. Но как продолжить, я не знал, потому что до сих пор об этом не задумывался. Я не хотел показаться невежливым, если отнесусь к теме слишком прохладно или же буду горячо высказывать мнение, отличное от ее собственного.

Она вывела меня из затруднения, продолжив:

— Вы сами этим занимались?

— Нет, — ответил я. — Я все еще предпочитаю карандаш и кисть.

— И почему же так, мистер Хартрайт?

Этот допрос так сильно отличался от того, что я ожидал, что мне пришлось на минуту задуматься. Наконец я сказал:

— Потому что мне кажется, что фотография всего лишь бесстрастно отражает факты.

Она не дала мне даже секундной передышки.

— Тогда как ваш карандаш?…

— Тогда как карандаш может, я надеюсь, — в верной руке — намекнуть на истину. Возможно, это не одно и тоже.

Она уставилась на меня бесстрастным взглядом, так что было не понять, сочла она меня сумасшедшим, занудой или оригинальным мыслителем. Потом осторожно открыла секретер, стараясь, чтобы переполнившие его бумаги не посыпались на пол, и достала небольшую записную книжку и карандаш.

— Вы не возражаете, если я это запишу? — спросила она, уже начиная записывать. — Я пишу статью.

— Ну вот, — сказала Мэриан с веселой фамильярностью, которая снова меня озадачила, — готовься увидеть свои слова в очередном номере «Куотерли ревью».

Леди Истлейк рассмеялась.

— Только под его собственным именем, — сказала она. — Кем бы я ни была, я не воришка. С чего ты взяла, что я захочу выдать мысли мистера Хартрайта за свои?

Она отложила записную книжку и опустилась в кресло у огня, сделав знак Мэриан, чтобы та села рядом. Она вздохнула и вытянулась в кресле, без слов демонстрируя крайнюю усталость. Я подумал, не было ли это комментарием к моим словам, и невольно покраснел.

— Простите меня, — сказала леди Истлейк. — Мне только что пришлось вынести очередной визит миссис Мэдисон. Вы не встретили ее, когда входили?

— Мы видели какую-то женщину, — сказала Мэриан.

— Она была здесь не больше четверти часа, но ощущение такое, будто прошло три дня. Боюсь, моя способность говорить о детской одежде быстро иссякла. Я попробовала перейти на погоду, но даже это было слишком смело.

Вошел Стоукс и начал накрывать для чая низкий столик у кресла леди Истлейк. Она осторожно наблюдала, склонив голову набок, пока он не отошел, а потом продолжила уже тише:

— Она из тех женщин, кто считает, что особа ее пола не должна иметь никаких взглядов. И ни в коем случае не читать книг. В чем, надо сказать, она может служить превосходным примером.

Мэриан рассмеялась. Леди Истлейк стала разливать чай, потом поставила чайник и тронула руку Мэриан.

— Поэтому я так ценю общество вашей невестки, мистер Хартрайт. Она держится на одном со мной уровне. У нее всегда найдутся свежие и интересные мысли, куда бы ни завело меня бурное воображение.

— Я знаю, как она ценит вашу дружбу, леди Истлейк, — ответил я. — У нас дома ей наверняка подчас не хватает таких собеседников.

— Но это неправда! — воскликнула Мэриан.

— Она мне рассказывала совсем другое, — сказала леди Истлейк. — Вы ведь пишете, не так ли, мистер Хартрайт?

Я как раз передал чашку Мэриан и наклонился, чтобы взять свою. Лицо леди Истлейк было всего в двух футах от моего собственного, и я сполна ощутил силу ее упорного взгляда. И снова нельзя было не почувствовать, что меня допрашивали, хотя я никак не мог понять, зачем.

— Я написал книгу, — ответил я. — Но это всего лишь история заговора против моей жены, и мой собственный опыт сильно облегчил задачу. Наверное, меня следует назвать не историком, а автором хроники.

Леди Истлейк кивнула.

— Или даже редактором, — продолжил я, — потому что по возможности я старался рассказывать историю словами тех, кто был ближе всего к событиям и мог наиболее точно их описать. В их числе и Мэриан, дневник которой оказался бесценным источником информации.

Я глянул на Мэриан. Я ждал, что она станет возражать мне («Какая ерунда. Уолтер, ты слишком скромен!»). Вместо этого она напряженно смотрела на меня, и ее смуглое лицо вспыхнуло от возбуждения. Когда я повернулся к леди Истлейк, то уголком глаза снова увидел стол с фотографиями.

— Можно сказать, — продолжил я, — что в живописи я ищу истину искусства. Тогда как…

— Тогда как в написании книг, — подхватила леди Истлейк, — вы скорее фотокамера, так?

— Именно, — сказал я. Я был слегка ошарашен как быстротой ее ума, так и резкостью, с которой она меня перебила.

Я снова посмотрел на Мэриан. Она улыбалась леди Истлейк с таким видом, будто хотела сказать: «Вот видишь, я же тебе говорила». Мысль о том, что между ними может быть какой-то тайный сговор, предметом которого я являюсь, сам того не ведая, встревожила меня.

— Могу я спросить, — сказал я (признаюсь, с некоторой холодностью), — что все это значит?

Леди Истлейк ответила не сразу. Она еще раз украдкой переглянулась с Мэриан, потом достала из рукава платок и тщательно расстелила его на коленях. Наконец она откашлялась и сказала:

— Мистер Хартрайт, вы не могли бы закрыть двери? Я так и сделал. Она продолжила:

— Я, конечно, не стану просить вас хранить секреты от жены, но для начала попрошу вас не упоминать об этом разговоре никому, кроме нее.

Я не мог принять это условие, не зная, в чем дело, и старался придумать, как это высказать вежливо. Она, должно быть, поняла мои сомнения, потому что добавила:

— О, не стоит беспокоиться о вашей чести, мистер Хартрайт. Я не собираюсь признаваться в убийстве или краже ребенка. Кроме того, присутствие в комнате вашей невестки само по себе должно быть достаточной гарантией.

Я решил, что это справедливо, и кивнул. Она продолжила:

— Я только хочу защитить своего мужа. Его положение — к которому, видит Бог, он никогда не стремился, — и так достаточно сложное, и меньше всего я хочу разворошить осиное гнездо прямо у него над головой.

— Хорошо, — согласился я.

— Спасибо, — Она осторожно посмотрела на дверь и заговорила шепотом: — Вы, случайно, не знаете человека по фамилии Торнбери?

— Нет, — сказал я. — Кто он?

— Журналист, — ответила она. — И к тому же порядочная шельма.

— Это неудивительно, — сказал я. — Циник мог бы заметить, что одно неразрывно связано с другим.

Леди Истлейк рассмеялась.

— Я сама его не встречала, — сказала она, — но я узнала от моих друзей, что он собирается, исключительно ради того, чтобы продать жалкую книжку, которую пишет, оклеветать несчастного и непонятого человека, который больше не может защитить себя сам. А в результате, боюсь, пострадает не только память этого человека, но и сама Англия, и английское искусство. Потому что герой книжки, по мнению не только моему, но и многих других, — величайший гений нашего времени.

И в этот момент, словно по команде, в сознание мое вернулась улица Королевы Анны, и я немедленно вспомнил, откуда она мне знакома. На мгновение мне снова было восемь, и я сидел в кэбе рядом с моим бедным отцом. Зимний холод превращал наше дыхание в облачка пара, и я прижимался к отцу, потому что теплое пальто делало его островком тепла и безопасности. Когда мы проехали мимо высокого дома с грязными окнами и тяжелой парадной дверью, он накрыл мою руку своей рукой в перчатке и указал на окно:

— Смотри, Уолтер. Это дом сорок семь по улице Королевы Анны. Здесь живет величайший гений нашего времени.

И вот теперь, через тридцать лет, в течение шести последних часов я снова прошел по той же улице и снова услышал те же самые слова. Не раздумывая, я спросил леди Истлейк:

— Вы говорите о Тернере?

На этот раз удивилась она. Она смотрела на меня в изумлении, приоткрыв рот, потом взглянула на Мэриан:

— Ты не?…

Мэриан была озадачена ничуть не меньше.

— Нет, — ответила она, — я ничего не говорила. Уолтер, как ты?…

Признаюсь, мне хотелось озадачить их еще больше, притворившись, что я обладаю некими тайными сведениями, но я просто сказал:

— О, это всего лишь догадка, — А потом, чтобы избежать дальнейших вопросов (поскольку обе они все еще выглядели озадаченными), я продолжил: — Значит, мистер Торнбери пишет биографию Тернера?

— Так он заявляет.

— Но если вы никогда его не встречали, — спросил я, — откуда вы знаете, что это будет биография клеветническая?

— Я следила за его работой, мистер Хартрайт, — должна признаться, с все возрастающим унынием. Кое-кто из близких Тернеру людей благоразумно отказался разговаривать с этим человеком. Те же, кто согласился, скорее напоминают сборище злобных сплетников, большинство из которых едва знали Тернера. А они, как обычно и бывает в таких ситуациях, свели Торнбери с другими такими же.

Должен признаться, что мне сразу пришла в голову старая пословица: «Нет дыма без огня». Возможно, леди Истлейк заметила мой скептицизм, потому что сказала:

— Ни один значительный человек не мог не нажить себе врагов среди людей менее удачливых или менее одаренных — а тем более Тернер, с его полным презрением к условностям и лести. Вы наверняка и сами слышали достаточно историй о нем.

Судя по тому, как она приподняла бровь, она ждала моего ответа, но я ничего не сказал. Кроме нескольких бородатых анекдотов о его скупости и неразборчивой речи, которые бродили в Академии, я знал о Тернере постыдно мало. Она помедлила немного, потом продолжила:

— Не спорю, он был странным, упрямым и эксцентричным человеком, но он не чудовище и заслуживает того, чтобы его помнили не по сплетням. — Она наклонилась поближе, будто делясь со мной секретом: — В последние годы я достаточно хорошо его узнала. И мне говорили, — тут ее голос задрожал, а глаза заблестели от слез, — что, умирая, он звал меня. Я не могу забыть о том, что обязана защитить его память. — Она поспешно вытерла глаза и скомкала платок. — Мистер Хартрайт, я прошу… я предлагаю… чтобы вы подумали о написании книги «Жизнь Дж. М. У. Тернера».

Секунды на три я потерял дар речи от изумления. Сознание мое переполнили сотни вопросов, но они улетели прежде, чем я нашел слова, чтобы выразить их. Я чувствовал на себе взгляд Мэриан — внимательный, тревожный, почти умоляющий; он говорил, что каким-то образом, которого я пока не понимал, ее надежды и счастье зависят от моего ответа, и это еще больше меня смущало. Возможно, леди Истлейк приняла мое удивление за расчетливость, потому что сказала:

— Я поговорила со знакомым издателем, и он уверил меня, что для такой книги есть готовый рынок…

— Меня не это тревожит. Я…

— И я уверена, что все друзья Тернера присоединятся ко мне в желании поддержать вас… — Она замолкла, внезапно заметив, что мои мысли движутся в другом направлении. — Что? — спросила она. — Вы думаете, для этого могут найтись более подходящие кандидатуры?

Я кивнул:

— Например, вы сами.

— Как я объясняла, мои отношения с сэром Чарльзом… Кроме того, для женщины закрыты многие двери, в которые мужчина входит свободно и легко.

— Не могу поверить… — начал я.

— Вы должны понять, мистер Хартрайт, что бедный Тернер умер отшельником, — сказала леди Истлейк. — Большинство из тех, кто хорошо его знал, давно в могиле. Из тех, кто жив, естественной кандидатурой был бы мистер Раскин, но он, — тут она слегка улыбнулась, — натура слишком олимпийская, чтобы браться за такое. Мое положение вы уже знаете. Что же касается моего мужа, то об этом, боюсь, не может быть и речи.

— О, это я понимаю, — сказал я. — Но…

Она словно меня не слышала.

— Миссис Бут, экономка Тернера, и его друг Джордж Джонс — люди очень славные, но… — Она сделала паузу и покачала головой. — Честно говоря, ни один из них с этим не справится. Кроме того, я слышала, что мистер Джонс сейчас в основном занимается тем, что наряжается герцогом Веллингтоном. В лучшем случае они могут поделиться с вами воспоминаниями.

Она снова замолчала, и я не знал, что отвечать ей. Молчание нарушила Мэриан:

— Больше никого нет, Уолтер. Если ты за это не возьмешься, победа упадет Торнбери прямо в руки.

— И не надо себя недооценивать, мистер Хартрайт, — сказала леди Истлейк. — В отличие от Торнбери, вы художник и можете понять натуру художника Тернера…

Тут я не удержался и воскликнул:

— Но нельзя же сравнивать!

— Может, он и был генералом, а вы, уж простите, только полковником, — ответила леди Истлейк, — но все художники принадлежат к одному полку, сражаются в одних и тех же битвах и стремятся к одной и той же победе. И потом, — продолжила она прежде, чем я нашел, что еще возразить, — вы, по собственному вашему признанию, пишете хронику и знаете, как собирать, оценивать и сопоставлять отчеты разных свидетелей.

— И ты боец, уже доказавший свою решимость исправить великое зло, — сказала Мэриан.

Леди Истлейк кивнула.

— Кто может подойти лучше?

Потом они умолкли, позволив мне обдумать эти слова. Я снова попытался навести порядок в своих спутанных мыслях, но все они, кроме одной, которая звенела в мозгу ясно, как колокольчик, не слушались меня. Наконец Мэриан сказала:

— Для бедного Уолтера все это так неожиданно, надо дать ему время обдумать свой ответ.

— Да, конечно, — согласилась леди Истлейк.

На этом мы и закончили. О книге больше не упоминали, и после нескольких минут вежливой беседы мы с Мэриан собрались уходить. Только когда Стоукс уже провожал нас к выходу, леди Истлейк сказала:

— Надеюсь скоро услышать от вас ответ, мистер Хартрайт.

По пути домой мы почти не разговаривали. Я пытался разобраться с мыслями — прежде всего о тебе, о детях и о том, как изменится наша жизнь, если я приму предложение леди Истлейк. Но меня все время отвлекали наплывы бурных эмоций — страха пополам со странным головокружительным возбуждением, для которых я не находил причины; они являлись без приглашения из какого-то тайного источника в моем сознании.

Мэриан тоже проявляла непривычную сдержанность. Тогда я не обратил на это особого внимания, просто отметил, и все; но сейчас мне думается, что она приняла мое молчание за признак гнева. Когда мы вошли в нашу гостиную, уже за закрытой дверью она легко тронула мою руку и сказала:

— Я надеюсь, Уолтер, ты не считаешь, что я поступила неправильно.

— Когда? — спросил я. — Когда пригласила меня к леди Истлейк?

— Нет, — сказала она, — когда пригласила тебя, не объяснив причины. Она настаивала, что ты не должен ничего знать, пока она сама с тобой не познакомится и не решит, подходишь ли ты. Но когда я увидела, как ты ошеломлен, я почувствовала себя предательницей. Или, скорее, почувствовала, что ты наверняка считаешь меня предательницей.

Бедная Мэриан!

— Должен признаться, я был изумлен, — сказал я, — но я ни на миг не подозревал тебя в предательстве или в том, что ты не заботишься о моем же благе.

— Это хорошо.

Она помолчала, глядя на свою сумочку и вертя в руках ее ремешок. Потом, будто решив наконец высказать то, что давно было у нее на уме, она выпалила:

— Давай поговорим откровенно, Уолтер!

— Ничто на свете не может помешать тебе говорить откровенно, если ты так решила, — сказал я. — И уж я точно не в силах тебя остановить.

Она рассмеялась. Когда она ответила, в ее голосе снова слышались оттенки прежнего веселья:

— Но я сказала «поговорим», а не «я поговорю».

— Ну что ж, давай, — сказал я.

Мы сели рядом на кушетку. Уже темнело, но ни я, ни она не предлагали включить газовое освещение. Возможно, нам обоим казалось, что открыть сердце легче, когда хотя бы наши лица скрывает сгущающийся сумрак. После паузы Мэриан заговорила:

— Много лет назад я сказала тебе, что мы всегда будем друзьями, так ведь, Уолтер?

— Да, — ответил я, беря ее за руку. — Так оно и будет.

— Я надеюсь, — кивнула она. — Именно поэтому я говорю то, что сейчас собираюсь сказать. Может быть, ты решишь, что я слишком дерзка, но, пожалуйста, поверь — мною движет лишь сестринская любовь к тебе и Лоре.

— Конечно, я в это верю, — сказал я. — Я никогда в жизни ни в чем так не был уверен.

Это была правда, но все равно я ждал ее следующих слов в тревоге. В животе у меня будто трепетала крыльями стая бабочек, а ноги налились свинцом настолько, что, если бы сейчас вбежал Дэвидсон с криком «Пожар!», не знаю, смог ли бы я добежать до двери.

— Спасибо. — Мэриан глубоко вдохнула и продолжила: — Ты ведь понимаешь, что мы живем в таком тесном соседстве, что невольно замечаем малейшие перемены в настроении друг друга.

— Да, — сказал я.

— Ну вот, — продолжила она, — недавно я начала замечать в тебе такие перемены. Ты стал беспокойным и рассеянным. Ты рисуешь меньше, чем раньше. И хотя ты все такой же любящий муж, отец и брат, иногда мне кажется, что теперь тебе для этого требуются усилия. Как будто… как будто тебе нужно возвращаться откуда-то издалека, чтобы побыть с нами.

— Мне трудно здесь заниматься живописью, пока студия не закончена, — заметил я. — И ты же знаешь, я был очень занят планами и надзором за строительством.

— Раньше отсутствие студии никогда не мешало тебе писать, — сказала она. — И наверняка ты можешь доверить работу строителям. Им вовсе не нужно, чтобы ты подходил к ним по двадцать раз в день и говорил, что делать.

Я вспомнил, где она нашла меня днем, и порадовался, что в темноте не было видно, как я покраснел.

— Нет, — продолжила она, — тут нужно искать более глубокую причину. Думаю, я знаю, в чем дело.

Хотелось бы мне избавить тебя от того, что она сказала дальше; это неизбежно тебя заденет и заставит думать обо мне хуже. Но это правда, и ты должна это знать, иначе ты перестанешь знать меня.

— Дорогой Уолтер, — сказала Мэриан еще более тихим и ласковым голосом, — ты жертва своей собственной чувствительной натуры. Никто, зная все обстоятельства, не мог бы обвинить тебя в том, что ты получил 'незаслуженное богатство, женившись на Лоре и разделив состояние, которое она в конце концов унаследовала. Но если я права, именно этим ты себя и мучаешь. Ты знаешь, что твое поведение всегда было безупречным и что ты принес ей больше счастья, чем она когда-либо видела в жизни. И все же, и все же, и все же… Тебя терзают смутные подозрения, что ты стал иждивенцем, и для тебя это невыносимо.

Я открыл рот, собираясь возразить, но мне не хватило сил это отрицать. Она молниеносно осветила темный угол моего сознания и нашла язву, для которой до сих пор я не находил имени.

— Хуже того, — продолжила она, — ты ощущаешь пустоту в самом центре жизни. У тебя есть все, что, по мнению света, делает человека счастливым: ласковая и любящая жена, двое прекрасных детей, большое состояние и уважение собратьев-художников. Но кое-чего не хватает: дела, способного разбудить твою душу и вывести тебя за пределы забот о семье и доме.

Я кивнул, и, думаю, она это заметила, потому что я почувствовал, как она сжала мою руку.

— Стыдиться тут нечего, — сказала она. — Просто ты, как все благородные натуры, знаешь, что дом и семья сами по себе бессмысленны, если только не связаны с какой-то высшей целью.

Снаружи заскрежетала и загромыхала по камням телега. Я благодарно ухватился за этот звук и закутался в него, как в мантию, потому что глаза мои были полны слез.

— Много месяцев, — сказала Мэриан, — я искала для тебя облегчение. И именно поэтому сердце мое вздрогнуло, когда леди Истлейк поделилась со мной тревогами по поводу биографии Тернера. Вот наконец, решила я, то великое дело, которое тебе по плечу. — Она помедлила, но продолжила: — Надеюсь, ты не сомневаешься, что я с радостью помогу тебе, как делала это раньше, когда судьба вовлекла нас в одну и ту же битву. Дорогой Уолтер, пожалуйста, скажи, что ты за это возьмешься!

Однажды, много лет назад — помнишь тот день? — я назвал Мэриан нашим добрым ангелом, и так оно и есть: подобно ангелу, она знает все, что в нас есть хорошего, куда лучше нас самих.

Только через несколько мгновений я сумел выговорить:

— Спасибо.

Так что завтра, любовь моя, я напишу леди Истлейк и скажу, что на определенных условиях принимаю ее предложение. И если она согласится, ты сможешь узреть меня в новом качестве. Учитель рисования, детектив, муж, мальчик на побегушках, а теперь еще и биограф!

Уже поздно, и становится холодно. Я отправляюсь в постель, чтобы прижать к себе подушку, которая еще хранит запах твоей кожи и твоих волос.

Спокойной ночи.

Уолтер

II

План письма Уолтера Хартрайта леди Истлейк,

19 июля 185…

1. Спасибо за приглашение, был очень рад наконец с Вами познакомиться.

2. Обдумав Ваше предложение написать «Жизнь Дж. М. У. Тернера», с удовольствием его принимаю.

3. Должен, однако, сказать: уважаю Ваши чувства к Тернеру, но не могу руководствоваться ни ими, ни желанием помешать Торнбери. Беру на себя только раскрытие правды (которая в биографии должна, думаю, соответствовать фактам). Без страха и предвзятости отправлюсь туда, куда приведет меня след. Таким образом, не могу обещать, что создам именно тот портрет, которого желаете Вы.

4. Прошу прощения за прямоту, но важно все обговорить сразу, чтобы избежать недоразумений в дальнейшем.

III

Леди Истлейк — Уолтеру Хартрайту

Фицрой-сквер, 7

19 июля 185…

Среда

Дорогой мистер Хартрайт!

Благодарю Вас за Ваше утреннее письмо, которое положило конец моим тревогам.

Я очень рада, что Вы согласились на мое предложение, и помогу Вам, чем смогу. Конечно, я понимаю, что Вами должна руководить только правда. Я жду именно этого; если бы я хоть на минуту допускала, что предвзятость отвлечет Вас от истины, я бы не просила Вас взяться за дело, которое требует духовной устойчивости.

Надеюсь, что Вам не покажется, будто я слишком на Вас давлю, если я дам Вам некоторые рекомендации. Конечно, Вы сами выберете своих собеседников, но я советую для начала обратиться к мистеру Раскину, мистеру Джонсу и миссис Бут. Я дала их адреса Мэриан вместе с этим письмом, и сегодня вечером сама напишу мистеру Джонсу и миссис Бут о том, что вы можете к ним обратиться. Я знаю, что миссис Бут отказалась разговаривать с мистером Торнбери, поэтому мне пришло в голову, что поначалу Мэриан, как женщина, может добиться большего успеха в завоевании ее доверия. Что же касается мистера Раскина — боюсь, здесь мое письмо Вам ничем не поможет, так что Вам надо набраться храбрости и самому потревожить этого великого человека.

Искренне Ваша

Элизабет Истлейк

IV

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Читальный зал библиотеки Британского музея

20 июля 185…

Четверг

Дорогая моя!

Спасибо за письмо и рисунки Флорри и Уолтера — похоже, дети скоро превзойдут своего отца, если он будет почивать на собственных лаврах!

Вчера я написал Раскину и Джорджу Джонсу, но не получил ответа ни от одного из них. Поэтому, не желая терять времени, я отправился, как ты уже поняла по адресу на конверте, в новый читальный зал библиотеки Британского музея. (Кстати, это изумительное здание. На мой взгляд, оно принадлежит к совсем новому классу строений — большое, внушительное и полное тишины, подобно большому собору, оно построено как храм не Бога, а наших знаний о Его творении. Бывало ли прежде нечто подобное? Может быть, в древней Александрии; но то, что человечество знало о мире в те времена, теперь кажется нам незначительным. Теперь же в Лондоне Древо познания добра и зла впервые возведено из кирпичей и цемента, и кто знает, благословением это окажется или проклятием?)

Здесь я решил прочитать все, что только можно отыскать в книгах о Тернере, — и, судя по тому, что я нашел, работать мне предстоит недолго. Он родился в Лондоне в 1775 году, в День святого Георгия; он рисовал; он писал красками; он умер. В общем, если не считать немногих деталей вроде его путешествий по стране и по Европе, — это все, что известно о его обыденной жизни. Он никогда не женился, никогда не дрался на дуэли, никогда не пропагандировал революцию, никогда не признавался в любви принцессе — тысячи англичан прожили точно такие же жизни, интересные только семье и друзьям. В жизни Тернера выделяется лишь одно — его фанатичная преданность искусству. Она помогла создать прекрасные полотна, но мало что оставила для биографа. Я начинаю жалеть несчастного Торнбери, который, должно быть, перешел на клевету в отчаянной попытке сделать повкуснее жидкую водичку своей истории.

Именно поэтому я, понимая твою тревогу, считаю ее беспочвенной. Конечно, возможны непредвиденные трудности, их нельзя недооценивать, но я уверен, что наше расставание придется продлить всего на две-три недели — иначе, клянусь тебе, я немедленно написал бы леди Истлейк и сообщил ей, что передумал. Похоже, близких знакомых у Тернера было до смешного мало, и большинство из них уже умерли; встречи с немногими оставшимися друзьями — если они захотят со мной встретиться — займут всего несколько дней. Потом мне придется брать себе в помощь дневники, письма и другие документы, особенно для восстановления картины его ранних лет, живых свидетелей которых, скорее всего, не осталось вообще. Потом я со своим уловом смогу вернуться в Лиммеридж и большую часть работы сделать там. Может быть, возникнет необходимость пару раз уехать, но все-таки я уверен, что спокойно просижу в Камберленде до тех пор, пока мы все вместе не вернемся в Лондон в следующем сезоне.

Так что, пожалуйста, дорогая, не надо беспокоиться! А в конце письма позволь побеспокоиться мне — я рад, что ты гуляешь по нашим любимым местам на пустошах, но разве благоразумно в твоем нынешнем состоянии уходить так далеко, особенно одной? Вдруг что-нибудь случится? Пожалуйста, будь осторожна.

Твой любящий муж

Уолтер

V

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Бромптон-гроув

1 августа 185…

Вторник

Дорогая моя!

Твое письмо пришло сегодня утром. Спасибо! Признаюсь, я надеялся, что оно будет не единственным в моей почте, потому что в последние несколько дней моя работа над биографией остановилась в ожидании ответов Джонса и Раскина (в результате чего, к раздражению Дэвидсона, я стал дожидаться писем, шагая по дому, будто волк в клетке перед полнолунием).

Но твои слова подтолкнули меня к действию, и, как только я закончил читать, я решил двинуться в атаку и попытаться найти свой собственный путь в мир Тернера. Честно говоря, у меня не было ясного представления, с чего начать (где-то в сознании теплилась мысль, что если ничего другого не получится, то останется Атенеум, где я могу наткнуться на кого-нибудь, кто помнил его) — я хотел просто пуститься в поиски и посмотреть, куда приведет меня день. И хотя это, возможно, слишком пышные слова, но моя вера была вознаграждена.

В Гайд-парке народу было еще больше, чем обычно, но, избегая проезжих путей и следуя самыми узкими тропками через заросли и по травянистым холмам, я пытался представить себе, что я не в центре величайшего города на земле, а в каком-то уютном сельском Эдеме. Наконец, миновав цепочку деревьев, я вышел к Серпентайну, который, будто придавленный тяжелым небом, лежал неподвижно и сиял тусклым оловянным блеском, как только что наполненная ванна. На берегу дети под присмотром нянь играли с палочками и обручами, укладывали в собственные коляски кукол или гонялись за глупой собакой (комок белых кудряшек, полностью закрывших морду), которая утащила мяч и наполовину сжевала его. Один маленький мальчик безутешно рыдал, и я остановился и спросил его, в чем дело.

— Я потерял свою утку, — всхлипнул он, указывая на маленькую деревянную птичку, которую волны вынесли за пределы досягаемости, будто она поспешила к настоящим уткам посреди озера.

Тут в действие и вступили силы судьбы. Я вернулся к деревьям, отломил ветку и после нескольких не вполне удачных попыток сумел достать игрушку и вернуть ее владельцу. Если бы не эта задержка, меня бы уже не было на этом месте пять минут спустя, когда вдруг послышался крик:

— Хартрайт!

Я повернулся и не сразу смог узнать модно одетого молодого человека, который отделился от толпы и приближался ко мне, улыбаясь. Только после того, как он указал на мокрую палку в моей руке и сказал, смеясь: «Что, обед себе ловишь?» — я узнал его по голосу.

— Трэвис! — воскликнул я.

Неудивительно, что я его не узнал: он отрастил бороду, а вместо обычного костюма на нем были клетчатый жилет и новая мягкая фетровая шляпа. В руках он держал большую папку. Он зажал ее под мышкой, пока снимал безупречную желтую перчатку и пожимал мне руку.

— Ты сейчас куда? — сказали мы одновременно и рассмеялись.

— К сэру Уильяму Баттриджу, — ответил он. Он пытался сохранить небрежный тон, но лицо его сияло, и, стараясь подавить улыбку, он скомкал следующие слова так, что я сумел разобрать только слово «обсудить».

— Обсудить что?

— Его заказ.

— Правда? Это замечательно! — сказал я.

Я был и вправду рад за него. Но не стану скрывать, что почувствовал и укол зависти, который тут же сменился удовлетворением от моей собственной работы, а потом, так же быстро, — раздражением на то, что я обязался сохранить тайну и, следовательно, не могу в ответ на упоминание о сэре Уильяме Баттридже рассказать о леди Истлейк.

— Здесь рисунки? — спросил я, кивнув на его папку.

— Только несколько набросков. Хочешь посмотреть?

Он разложил папку на скамье. Внутри оказались черновые наброски девы болезненного вида, с распущенными волосами, цеплявшейся за обломок колонны.

— У нее закружилась голова при виде возлюбленного, — объяснил Трэвис, указывая на смутное пятно слева, — который возвращается после семилетнего отсутствия, смертельно раненный. Вера и Чистота — вот чего хочет сэр Уильям. Кажется, у меня получилось. А ты как считаешь?

— Думаю, ему понравится. — Мне, конечно, пришло в голову, что, поскольку сэр Уильям нажил состояние, изгоняя вдов и сирот с земли, на которой строил железные дороги, вера и чистота ему пригодятся куда больше, чем многим другим; но я ничего не сказал.

— Средневековье приносит деньги, — сказал Трэвис. Кажется, он почувствовал, что не произвел на меня впечатления как художник, и решил попробовать добиться той цели как светский человек. — Послушай мой совет, Хартрайт: найди себе рыцаря и деву и возьмись за работу.

— Сейчас у меня нет на это времени. — Я сделал паузу, давая ему возможность задать вопрос, но он продолжал собирать наброски; поэтому я просто спросил: — Скажи, что ты помнишь о Тернере?

— Тернер? Я почти не знал его, — сказал он, закрывая папку. — Мой первый обед в Академии был для него последним. Я видел его пару раз на вернисажах, но мне никогда не приходило в голову с ним заговорить. — Он повернулся ко мне, и его густые каштановые кудри встряхнулись от беззвучного смеха, как цветы на дереве. — Это все равно что прошествовать к алтарю и налить себе церковного вина.

— Он и вправду был такой невероятный? — спросил я.

— Не внешне, — сказал он. — Нет, и внешне тоже, но не так, чтобы поражать с первого взгляда. Роста он был такого, — Трэвис указал рукой пониже собственного плеча, — с огромным еврейским носом, маленькими серыми глазками, вечно в огромном цилиндре с ворсом, расчесанным не в ту сторону, и старомодном сюртуке, полы которого почти доставали до земли и были такие пыльные, будто на самом деле мели землю, а длинные рукава полностью закрывали его грязные руки. Вот так. — Он сгорбился, изображая комическую фигуру, которую описывал.

Несколько прохожих остановились посмотреть, и одна маленькая девочка неудержимо захихикала. Я и сам невольно рассмеялся — Трэвис всегда выглядел особенно ангельски, когда злорадствовал, и видеть, как его правильное бледное лицо кривится, изображая гротескного коротышку, было очень смешно. Но в то же время мне стало не по себе, будто я присоединился к насмешкам над бедолагой, вся вина которого заключалась в неказистой внешности.

— Я хотел спросить, правда ли он был столь великий гений?

— Несомненно, если уравнять гений с трудолюбием, — ответил Трэвис — Он никогда не останавливался. В дождь, солнце, во сне и наяву, в сортире… Он и сейчас небось царапает закаты на крышке фоба.

— Да ладно тебе, — сказал я, смеясь. — Ты на самом деле так думаешь?

Он помолчал, глядя на землю, будто надеялся прочитать там ответ. Наконец он ответил:

— Тогда мы так думали. Во всяком случае, мы думали, что он гений, который потерял свою силу и погрузился в безумие.

— Безумие — до какой степени? — спросил я.

— А ты посмотри на его поздние картины, — ответил он. — Цвета, не связанные ни с каким предметом. Всплески краски, которые не похожи ни на что, кроме всплесков краски. Картины ни о чем, как сказал один критик, и очень узнаваемые.

— А что ты теперь думаешь? — спросил я. Он пожал плечами:

— Кое-что из ранних работ. Голландские морские пейзажи. Гравюры.

Я ждал продолжения, но его не последовало, Трэвис достал из кармана часы, посмотрел на них и взял папку.

— А ты можешь посоветовать кого-нибудь, кто бы знал его получше? — спросил я.

— Может быть, Джонс?

— Я ему написал.

Он снова пожал плечами и покачал головой. Только после того, как мы попрощались и уже на несколько шагов разошлись в разные стороны, он обернулся и крикнул:

— Попробуй обратиться к Дэвенанту! Он теперь в отставке, живет в Хэмпстеде. Но память его при нем, иногда он открывает ее для публики и выставляет содержимое.

Эта короткая встреча принесла мне очень, немного; но почему-то — возможно, потому, что я наконец взял инициативу на себя, — она подарила мне новое воодушевление. Или, вернее сказать, старое воодушевление: как лицо в толпе иногда внезапно напоминает давно забытого товарища детских игр, так я узнал это чувство, знакомое прежде. Сердце билось быстрее, ноги ныли от дрожи возбуждения; я глубоко вздохнул и почувствовал в дымном воздухе, еще час назад казавшемся серым и болезненным, пьянящий намек на романтику — в общем, я снова почувствовал себя молодым человеком, который вырвался из скучной рутины и вот-вот отправится в великое приключение. Если б ты видела, как я шагаю по Риджентс-парк и по Авеню-роуд (мне даже не пришло в голову взять кэб), ты могла бы решить, что перед тобой призрак того Уолтера Хартрайта, который пятнадцать лет назад, полный великих надежд, три раза в неделю легко ходил пешком из Лондона в Хэмпстед. Мне и самому казалось иногда, что он идет рядом со мной; это по его подсказке я сделал остановку в простой придорожной гостинице, и мы вместе пообедали хлебом, сыром и элем — я, серьезный хозяин Лиммериджа, и он, молодой веселый учитель рисования, лишенный радостей и трудностей богатства, не ожидающий впереди ничего, кроме самой жизни.

Мистер Дэвенант, как я узнал на почте, жил примерно в полумиле от старого коттеджа моей матери, в одном из тех странных красно-кирпичных домов на Черч-роу. От возраста дом осел, и изначально стройные линии его фасада исказились, придавая ему вид неуверенного детского рисунка (Флорри наверняка нарисовала бы лучше), словно он устал от классической трезвости и решил напиться. На втором этаже дерзко выделялось большое окно-фонарь в деревянной раме, будто корма старого военного корабля, что усиливало впечатление беспорядка.

Дверь открыл юный слуга, еще мучительно робко выполнявший свои обязанности. Когда я спросил, дома ли мистер Дэвенант, он сказал: «Я пойду спрошу его»; через минуту он вернулся, краснея, чтобы узнать мое имя, а потом, через несколько шагов, остановился и снова обернулся — очевидно, чтобы уточнить, что мне нужно. Однако его перебил донесшийся сверху громовой мужской голос:

— Кто это, Лоуренс?

— Мистер Хартрайт, сэр! — крикнул мальчик.

— Кто?

— Мистер Хартрайт!

— А чего он хочет? — крикнул хозяин, словно отдавая команду воинскому подразделению.

— Чего вы хотите? — выговорил мальчик, заикаясь.

— Поговорить о Тернере, — сказал я.

Мальчик передал ответ наверх, и хозяин немедленно взревел:

— Какого черта это значит?

— Какого черта… — начал мальчик, смущенный до такой степени, что от его горящих щек можно было бы зажечь сигарету. Я прошел мимо него в коридор, где меня встретили ряды неулыбчивых семейных портретов и, у подножия лестницы, большая картина маслом, изображавшая, насколько я понял, битву при Ватерлоо. С площадки второго этажа на меня смотрел красивый старик лет семидесяти с седыми бакенбардами, благородным носом и героическим лбом. На нем был испачканный красками халат, его шея была почти открыта, и он черенком кисточки нетерпеливо стучал по перилам.

— Мне сказали, что вы хорошо знали Тернера, — сказал я.

— Ну да, — ответил он, — и что с того?

— Я надеюсь написать его биографию.

— Да неужели? — Он наклонился и уставился на меня. — Вы не этот как-его-там, который столько шуму поднял?

— Это вы про мистера Торнбери? — спросил я.

Он утвердительно буркнул.

— Нет, — сказал я.

Он подумал немного, потом сказал:

— Поднимайтесь наверх. Пятнадцать минут.

Над лестницей висел освещенный луной морской пейзаж, а выше царила еще одна сцена битвы — несколько солдат в красных мундирах собрались у изодранного британского флага, а невидимый враг подбирается к ним сквозь туман пороховых выстрелов. Я остановился перед картиной и спросил:

— Это ваша?

Он отрывисто кивнул.

— Не могу сбыть с рук. Теперь никто не хочет ничего, кроме красивеньких портретиков собственных домочадцев, отмытых дочиста и наряженных, как портновские манекены. Да еще этих чертовых обморочных девиц. — Он покачал головой. — С ума можно сойти.

Я не мог не улыбнуться — одним ударом он задел и меня, и Трэвиса, — но, к счастью, он был занят тем, что вытирал пальцы о халат, и ничего не заметил.

— Очень впечатляет, — сказал я.

Он снова кивнул.

— Ну вот, теперь я вас не испачкаю, — сказал он и пожал мою руку. — Как поживаете?

После этой незамысловатой формальности я почему-то стал достойным его доверия, и он повернулся и провел меня в двойную комнату, разделенную посередине складными дверьми. На одной стороне было окно-фонарь, позволяющее разглядеть вересковые пустоши вдали и омывающее стены и пол серебристым светом; на другой — выходящее на юг заднее окно, ставни которого были раскрыты, но само оно завешено тканью, очевидно, чтобы смягчить солнечный свет.

На грубой раме фонаря возле стола с кистями и раскрытой коробкой красок стояло огромное незаконченное полотно. Оно было повернуто так, чтобы на него падал свет из северного окна, поэтому я мог видеть картину только наполовину, но я разглядел достаточно — женщина верхом на лошади, вооруженные мужчины вокруг и цепочка парусов на горизонте, — чтобы догадаться, что она изображает королеву Елизавету перед Испанской Армадой. На помосте в середине комнаты позировала для центральной фигуры женщина в голубом бархатном плаще и высокой шляпе. Ее «лошадь» была хитро сооружена из трех поперечин, связанных вместе и укрепленных на козлах, а перед собой натурщица держала деревянный меч, который (наверняка потому, что она уже долго тут сидела и рука ее устала) опасно подрагивал.

— Отлично, — сказал Дэвенант. — Можете передохнуть, миссис Холт.

— Как раз вовремя, сэр, — сказала она, снимая шляпу, — чтобы мне успеть вам с обедом.

— Бросьте обед, — сказал он. — Раз я вас тут весь день продержал, уже не до него — пошлите за пирогом. Выпейте чашку чаю в кухне, чтобы прийти в себя, а потом будем дальше поджигать королю Филиппу бороду.

— Да, сэр, — сказала она вроде бы послушно, но закатила при этом глаза с выражением насмешливого раздражения, которому чуть-чуть не хватало до дерзости.

— Иди, чертовка, — сказал Дэвенант, поднимая руку и делая вид, будто собирается ее ударить. — И скажи Лоуренсу, пусть подаст нам вина!

— Да, сэр, — отвечала она, смеясь.

После ее ухода на мгновение воцарилась тишина. Дэвенант выглянул из окна, потом повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Он сказал необыкновенно серьезно:

— Тернер был мне другом, мистер Хартрайт. Я не собираюсь его порочить. Если вам нужны скандал и сплетни, здесь вы их не получите.

— Даю слово, — ответил я, — меня интересует только правда.

— Это я вам расскажу, — сказал он. — Но учтите, я говорю только о том, что знаю. — Он помедлил и, придвигая пару стульев от стены, пробормотал: — Хотелось бы мне, чтобы и другие поступали так же. Садитесь.

— Спасибо.

— Иногда мне кажется, что можно постучать в любую дверь в Лондоне, и там непременно найдется кто-нибудь, кто раз в жизни видел, как Тернер садится в кэб, и на этом основании охотно поклянется, что он был самым угрюмым, подозрительным и несчастным скрягой в мире.

Я рассмеялся, и он ответил мне смешком и странным коротким кивком, будто я похвалил его за какой-то солдатский навык. Он продолжил:

— Но я знал его тридцать лет, и он был добрее и общительнее многих других. А уж более надежного друга, чем он, и точно не найти. — Он сел, поддернув на коленях свои старомодные брюки под халатом. — Я однажды был сильно болен. Доктора уже почти опустили руки, и большая часть моей семьи тоже, но Тернер приходил каждый день, чтоб узнать о моем здоровье и передать пожелания выздоровления, — даже, как я потом узнал, в те дни, когда я был слишком слаб, чтобы принимать его, и ему перепадала лишь пара минут разговора с экономкой.

Он покачал головой, и в глазах его заблестели слезы, которых он не скрывал.

— А как насчет его мрачности и скупости? — спросил я.

— Ну, когда он был с друзьями и без забот, веселее его человека не было. Стоило затеять любую вечеринку, профессиональную или просто для приятелей, и он охотно приходил и вносил свою долю, а иногда, насколько мне известно, даже брал расходы на себя так, чтоб другие об этом не знали.

— Откуда же взялась его репутация? — спросил я, потому что дружелюбный человек, которого он описывал, ничем не напоминал ни безумного гнома из рассказа Трэвиса, ни скупердяя-мизантропа, о котором я слышал в Академии, ни лишенного друзей затворника леди Ист-лейк.

— О, я не спорю, что у тех, кто судит о человеке по поверхности и не заглядывает поглубже, были причины для своих выводов, — сказал Дэвенант. — Почти всю свою жизнь он прожил со старым отцом, а остаток в основном один; вести дом он толком не научился, поэтому не мог принимать друзей у себя, как ему бы хотелось, — он часто мне это говорил. И рассердиться он тоже мог — особенно если думал, что вы лезли в его секреты без спросу или мешали его привычкам.

Но зачем, сразу подумал я, человеку так охранять свои секреты, если только ему нечего скрывать? Я не стал задавать этот вопрос, но Дэвенант продолжал, будто читая мои мысли:

— Я не знаю, есть ли у вас жена, мистер Хартрайт, — и если есть, то как вы с ней живете, а если нет, то как вы без нее обходитесь, — но вполне признаю ваше право считать, что это не мое дело. Пока вы сами не захотите рассказать мне об этом, я буду с вами совершенно согласен.

Вошел юный слуга. В его руках был поднос с графином и двумя бокалами, и он стоял, дрожа, в то время как Дэвенант расчищал место на столе с красками, куда потом благополучно все поставил.

— Спасибо, Лоуренс, — сказал Дэвенант, когда мальчик отошел. — Вот и Тернер так считал, — продолжил он, будто нас и не прерывали. — У него это было почти религией — ненавидеть суету, непрошеное вмешательство и осуждение. Я никогда не слышал, чтобы он о ком-нибудь плохо отозвался или не истолковывал бы чье-то поведение в лучшую сторону. Если он не мог защищать вас или одобрять вашу работу, он молчал. Не выпьете ли вина, сэр?

— Спасибо.

— Тернер не стал бы лезть в ваши личные дела, — говорил он, разливая вино, — и в ответ ожидал только одного — что вы не будете лезть в его дела. Я могу сказать одно — мне жаль, что подобных ему людей мало. — Он протянул мне бокал, до краев полный коричневым шерри, потом поднял свой и, глядя прямо перед собой, будто видел там лицо Тернера, произнес: — За твою память, старый плут. — Он выпил и повернулся прямо ко мне: — За ваше здоровье, мистер Хартрайт.

— И за ваше, — ответил я, но не выпил; каким-то странным образом мне казалось, что это наложило бы некую печать на наш разговор, словно я принимаю не только его гостеприимство, но и его рассказ о Тернере, который, честно говоря, совсем не удовлетворил меня и очень удивил. Так что я просто прикоснулся губами к краю бокала, лихорадочно пытаясь придумать вопрос, который не рассердил бы его, но заставил бы рассказать больше.

Он опять будто угадал мои мысли.

— Вы можете спросить, — сказал он, усаживаясь на свое место, — как этот человек стал предметом такой злобы и стольких гадких историй? Единственный ответ, который я могу вам дать: зависть. Большинство людей считают художников почти ангелами, но им до этого далеко. По моему опыту, вряд ли где еще можно найти столько ревнивых, скандальных и коварных обманщиков, разве что среди учителей. Все художники стараются выставить себя гениями, а если не получится, они придумают что угодно и сами поверят в это, лишь бы доказать, что гении похожи на них.

Он помедлил. У меня мелькнула мысль, не сказать ли ему, что я и сам художник, но я быстро раздумал.

— А Тернер был настоящим гением, мистер Хартрайт, — продолжил он. — Клянусь, он был первым из гениев. В вернисажные дни в Академии, перед выставкой, когда мы все заканчивали работы, он присылал почти чистый холст. Молодежь смотрела, смеялась и спрашивала, что он будет с этим делать. А он входил, открывал свою волшебную коробочку и брался за работу. Он никогда не отходил от холста и не смотрел, что получается, будто у него все это было в голове, — и через несколько часов он из ничего создавал картину. Дикарь сказал бы, что это магия. Я помню, однажды парень из Шотландии наблюдал за этим, бледнея, и шептал что-то насчет колдовства.

— Но ведь ни один художник, — сказал я, — не мог бы не восхищаться…

Он презрительно фыркнул.

— Представьте себе, мистер Хартрайт, — сказал он, — что вы полгода работали над картиной, и очень довольны результатом, и думаете, что получите за нее рыцарский титул; и тут появляется Тернер и за день рисует вашу погибель, картину, которая совершенно вас затмит…

Я нервно рассмеялся, потому что его слова попали в цель. Внезапно я почувствовал, что могу это представить, и очень легко; на мгновение на меня тенью упал холод бездонного отчаяния.

— Если б вы рисовали яркое солнце или голубое небо, — сказал он, — он бы попробовал сделать ярче и голубее. Я помню, один раз он написал прекрасную серую картину с Хелвет-шлюзом, без единого яркого пятна. Рядом с ней висело «Открытие моста Ватерлоо» Констебля, словно написанное жидкими золотом и серебром. Тернер пару раз посмотрел сначала на одну картину, потом на другую, достал палитру, наложил на серое море пятнышко красной свинцовой краски чуть больше шиллинга и молча ушел. — Он засмеялся. — И бедный Констебль простонал: «Пришел Тернер и выпалил из пушки», — потому что его картина, конечно, по сравнению с соседней теперь выглядела тусклой и вялой.

— Ну тогда, — сказал я, — неудивительно, что его так не любили.

Дэвенант кинул.

— Но никто из них не понимал, что он ничего дурного не хотел. Это было вроде дружеского соперничества: он заставлял нас работать лучше, совершенствовал наше искусство. Если б вы его обошли, он бы посмеялся, хлопнул вас по спине и поздравил с победой. И он с той же готовностью помог бы вам, с какой стал бы ссориться. Ни у кого не было более верного глаза на ошибки в живописи и на то, как их исправить. — Он встал. — Давайте я вам кое-что покажу.

Я пошел за ним, и мы спустились по лестнице до лунного морского пейзажа, который я заметил, поднимаясь сюда пятнадцать минут назад. Теперь я увидел на раме крупные черные буквы: «Дуврское побережье, ночь. Джон Дэвенант, К. А. Выставлено в 1837».

— Ну вот, — сказал он.

Сцена была достаточно драматичная; лунный свет пробивался через густую полосу темных туч, рассыпаясь потом на сотню кусочков в черном море. У самого горизонта торговое судно разворачивало паруса, которые казались в странном свете почти черными.

— Мощная сцена, — сказал я радостно — наконец-то можно было похвалить что-то от всей души.

Он кивнул, вспыхнув от удовольствия.

— Но вся мощь — это заслуга Тернера. Моя изначальная идея была совсем другая: никаких туч, лунный свет падает прямо на корабль и заставляет паруса сиять белым светом. Так я и рисовал. Когда мою картину вставили в раму и повесили в Академии, я понял, что это неправильно, и мои друзья тоже — но разве могли мы определить, что именно не так? — Он покачал головой. — Ничего не выходило, пока мимо не прошел Тернер с палитрой в руках. Он посмотрел с полминуты и сказал: «Тут нужны глубина и контраст. Прикройте луну — пусть основная масса облаков будет черной, с серебром по краям, чтобы самый яркий и самый темный цвет были по соседству. Паруса погрузите в тень и оставьте пятно света на носу». Я чувствовал его правоту, но осторожничал и, как ни старался, нужного эффекта не получал. Тернер подошел ко мне раз-другой, чтобы посмотреть, как идут дела, и наконец, потеряв терпение, схватил кисти и сделал все сам. Два мощных мазка черным, два — белым, — Дэвенант подчеркнул слова широкими размашистыми жестами, — раз, два, три, четыре. И, конечно, все мы сразу увидели, что он прав.

Он отошел, чтобы полюбоваться картиной, усмехаясь и изумленно покачивая головой. Меня же слегка встревожили как резкое вмешательство Тернера, так и результат — он за мгновение превратил сцену бесцветного покоя в нависающую угрозу. Но мои мысли в этот момент были прерваны шагами снизу и внезапным ревом Дэвенанта, таким громким, что я чуть не подскочил:

— Черт возьми, Хартрайт, вот вам и преданность!

Я повернулся и увидел, что к нам поднимается миссис Холт.

— Смотрите, она не ждет, пока ее позовут! — сказал Дэвенант. — Ей не терпится снова гонять донов.

— Я просто подумала, сэр, что мы потеряем свет, вот и все, — сказала кухарка.

— Верно, миссис Холт, — сказал Дэвенант и повернулся ко мне: — Боюсь, она права, мистер Хартрайт. Надеюсь, вы меня простите…

— Конечно, — сказал я. — Очень любезно было с вашей стороны уделить мне столько времени.

— Ерунда, — ответил он. — Рад помочь. Если я помог. В чем я сомневаюсь…

Я заговорил было, но он жестом остановил меня и продолжил:

— Никакой лести, черт возьми. Поднимайтесь, миссис Холт, и облачайтесь в регалии. Я сейчас приду. — Он дружелюбно взял меня под руку и повел к двери.

Уже открыв дверь и собираясь пожать мне руку на прощание, Дэвенант вдруг остановился и спросил:

— Вы не подождете минутку, мистер Хартрайт? Думаю, я могу вам еще кое-чем помочь.

Он прошел по коридору в глубину дома. Я встал под окном в фонаре и огляделся. К югу смог висел над Лондоном, будто огромная мантия, такая густая и черная, что один ее вид рождал тяжесть в груди, но здесь волосы мои трепал свежий ветер, а между серыми тучами, бурлившими и кружившими над пустошью, пробивались осколки синевы. Что-то в беспорядочном движении туч напомнило мне игры морских животных, и я смотрел на них как зачарованный, пока голос Дэвенанта не оторвал меня от этих фантазий.

— Вот, — сказал он, протягивая мне сложенный листок. — Эти два человека хорошо его знали. Ни один из них не художник, так что можете быть уверены, что их слова не испортит артистическая злоба. Майкл Гаджен — антиквар, он много лет назад путешествовал с Тернером по Кенту и Сассексу. А Амелия Беннетт — дочь старого Бенджамина Уэйли…

Он помедлил, стараясь понять по моему лицу, знакомы ли они мне. Я покачал головой.

— Наверное, вы слишком молоды, — сказал он со вздохом. — В свое время он был знаменит. Великий покровитель искусства, который подружился с Тернером, когда тот был еще мальчишкой.

Я тепло поблагодарил его и отправился в Кенсингтон в отличном настроении. Я доверился судьбе, и судьба вознаградила меня. Какое-то почти суеверное чувство говорило мне, что судьба на этом не остановится и еще кое-что покажет, когда я вернусь домой.

И я не ошибался, потому что в прихожей меня ждало письмо от Раскина! Прилагаю его.

Как всегда, с любовью к тебе и детям,

Уолтер

VI

Джон Раскин — Уолтеру Хартрайту

Деннмарк-Хилл, 163

1 августа 185…

Уважаемый мистер Хартрайт!

Благодарю Вас за Ваше письмо от 21 июля. Я бы ответил на него раньше, но меня не было в городе — я только вчера вернулся из долгой поездки по Италии и Франции.

Да, я буду рад поговорить о Тернере, хотя я не уверен, насколько я (или любой другой человек) могу помочь Вам в Ваших поисках. К сожалению, я не имею возможности встретиться с Вами на этой неделе — я уверен, Вы понимаете, что по возвращении из путешествия часто обнаруживаешь, что сад твой зарос сорняками, и если не взяться за дело сразу, то кое-какие самые нежные цветы (моя книга, лекция и тысяча слабых росточков, пробившихся от моих слов, которым нужно только ободрение, чтобы расцвести) непременно погибнут. Будет ли Вам удобно встретиться в следующий четверг, в три часа?

Искренне Ваш

Джон Раскин

VII

Отрывок из дневника Мэриан Халкомб

4 августа 185…

Маленький коттедж (на каждом этаже всего по одному окну), совершенно неприметный, если бы не странные железные перила по краю крыши, которые выглядели так, будто балкон решил переехать на крышу. С одной стороны таверна, с другой — лавочка с рекламными надписями «Пиво», «Прохладительные напитки» и «Первоклассное имбирное пиво»; рядом осевшие ворота с потрепанной вывеской: все, что можно прочитать, — это «Ло. ки Алек. андерса», а пропущенные «д» и «с» надо вставлять самому, — за которыми неопрятной кучей лежали доски, веревки и рейки. Перед домом, через дорогу, текла большая река, ограниченная неглубокой набережной из грубых камней; к ней вели ступени, на которых собирались лодочники, курившие трубки в ожидании клиентов. Чуть дальше унылая маленькая армия оборванцев копалась в вонючей грязи в поисках сокровищ.

— Вы уверены, что это тот самый адрес? — спросила я кучера.

— Дэвис-плейс, шесть, мисс, — медленно повторил он, будто я идиотка.

Я вышла. Мальчишки, пинавшие разбитую бутылку, остановились посмотреть на меня, а двое-трое лодочников напряглись и повернулись ко мне. Может, они скучали или ждали, что я найму лодку, но в их неулыбчивых лицах мне чудилась какая-то звериная настороженность, как будто одинокой женщине нечего здесь появляться даже в это время суток. Но я знала, что, если проявить страх, он будет лишь питать пугающее нас чудовище, так что я заплатила кэбмену и пошла по тропинке, не оглядываясь.

Однако, когда я постучала в дверь, я почувствовала за собой движение и, оглянувшись, увидела, что мальчишки пошли за мной и прижались к воротам, будто стая диких собак. Почти все немедленно отвернулись, чтобы не встречаться со мной глазами, но один тощий высокий мальчик лет двенадцати-тринадцати встретил мой взгляд спокойно.

— Вы насчет Пагги узнать пришли? — крикнул он.

Я не знала, насмехается он надо мной или старается помочь, но поскольку я заметила, что, если ожидать от людей лучшего, они обычно стараются оправдать твои ожидания, я улыбнулась и сказала:

— Бут. Я ищу миссис Бут.

— Она вам ничего о нем не скажет, — сказал мальчик. Из дома не было слышно ни звука, так что я постучала еще раз.

Мальчик крикнул:

— Спросите о нем у мистера Нива!

Едва он успел договорить, как я услышала мужской голос:

— Верно, мисс, я знал адмирала!

Я повернулась и увидела, что один из лодочников (очевидно, мистер Нив) идет ко мне через дорогу. Он, похоже, успел выпить, потому что слегка спотыкался и размахивал руками, чтобы привлечь мое внимание.

— Я их всюду возил, — сказал он, указывая через реку на Баттерси. — Идемте со мной, я вам покажу, куда они ездили.

Я не понимала, о чем они говорят, но не хотела этого показывать, боясь, что они используют мое непонимание в своих целях, так что я ничего не сказала и постучала в третий раз. Я начала беспокоиться — вдруг миссис Бут нет дома, и мне придется идти обратно через всю эту толпу? Мой кэб давно исчез из виду, а другого нигде не было заметно. Беспокойство усилилось, когда из таверны вышло еще несколько человек, очевидно, привлеченных шумом. Один был особенно заметен: чернобородый гигант в красной фланелевой рубашке и черных в полоску французских брюках; он прошел вперед, растолкав людей, и закричал с акцентом вроде русского или польского:

— Я рассказать про адмирала! Бутылки! Женщины!

— Ах ты, чертов иностранный поганец! — закричал мистер Нив. Он расхрабрился от выпитого, сжал кулаки и двинулся вперед, расшвыривая мальчишек в стороны, хотя едва дотягивался до плеча противника.

— Пожалуйста! — крикнула я. — Никакой адмирал меня не интересует!

Я надеялась, что это их успокоит, но результат получился противоположный. Мужчины разделились на две группы, а мальчики выстроились вдоль ограды — то ли потому, что они хотели посмотреть, то ли потому, что не могли сбежать. Я быстро составила план: надо воззвать к рыцарским инстинктам тощего мальчишки и предложить ему и его друзьям по пенни на брата, чтобы они довели меня до ближайшей стоянки кэбов.

Я уже повернулась к ним, когда наконец-то услышала, что дверь у меня за спиной открывается. Повернувшись, я увидела красивую темноволосую крепкую женщину лет шестидесяти в простом сером платье и белом переднике. Она смотрела мимо меня на толпу у ворот. На ее тяжелом желтоватом лице было выражение бесконечной грусти, будто у няни, питомцы которой опять совершили какой-то проступок, прекрасно зная, что это плохо. К моему изумлению, одного этого взгляда хватило, чтобы восстановить порядок: две противостоящие фракции рассеялись без единого слова, а мальчишки, словно их отпустили из плена, бросились бежать по улице.

— Миссис Бут? — спросила я.

Она повернулась ко мне и слегка наклонила голову, но не улыбнулась.

— Я Мэриан Халкомб, — сказала я. — Леди Истлейк должна была вам написать…

— Да, — сказала она. Выговор у нее был сельский, а интонация абсолютно нейтральная — ни дружелюбия, ни враждебности. — Входите пожалуйста, мисс Халкомб.

Прихожая была такая темная и тесная, что я почти ничего не видела, и двигаться пришлось за подпрыгивающим маячком завязок фартука миссис Бут. Но маленькая гостиная, в которую она меня завела, была вполне уютной; там горел в камине огонь, а перед ним на ковре растянулся странный бесхвостый кот. В клетке у окна чирикала канарейка, а у двери успокаивающе тикали тяжелые часы с маятником, будто само время было поймано, укрощено и поставлено в угол, чтобы добавить его голос к домашнему хору.

— Пожалуйста, садитесь, — сказала миссис Бут, — а я принесу чай. — Она вышла, и через мгновение я услышала, как она спускается в подвал.

Я встала и огляделась. В общем и целом в комнате не было ничего необычного, она напоминала комнату экономки в любом другом ухоженном большом доме: аккуратные шкафчики с белеными дверцами стояли по сторонам камина; кавалькада фарфоровых молочниц шагала по каминной полке, возглавляемая кружкой от Макриди, а над камином висели акварель с изображением церкви и несколько миниатюр в овальных рамках.

Только снова повернувшись к двери, я заметила кое-что необычное. К стене между дверью и окном были прислонены две картины маслом, одна за другой, полускрытые простыней. При виде позолоченной рамы и какого-то завитка свинцового цвета на полотне меня охватило любопытство, и я немедленно наклонилась и приподняла ткань. Образы, представшие моему глазу, были столь ужасны и в то же время столь смутны, словно они явились из кошмарного сна. На первой картине я увидела буйное серо-зеленое море в неутолимом гневе; на переднем плане смутные фигуры отчаянно цеплялись за странный змеевидный обломок судна, поднявшийся из пены подобно морскому чудищу, а издали им на помощь спешила яхта. Вторая картина изображала, возможно, ту же самую сцену на следующий день: на берегу собралась толпа, ошеломленная окружавшими ее ужасными свидетельствами разрушительной силы природы, а на горизонте, в жгучем и безжалостном свете желтого солнца, сквозь туман виднелся искалеченный корабль без двух мачт. Впечатление от полотен — по крайней мере, на меня — было почти физическим; так, думала я, должен действовать месмеризм. Я потеряла ощущение времени и забыла, что я здесь делаю, а только все смотрела, пока не вернулась миссис Бут.

— Ах да, — сказала она, слегка покраснев. — Это его. Он их мне оставил.

— Как, мистер Тернер! — воскликнула я. Боюсь, голос у меня был более удивленный, чем следовало бы, отчасти потому, что единственной картиной Тернера, которую я видела, была торжественная гравюра «Вид на Лондон из Гринвич-парка» в прихожей Бромптон-гроув — спокойный классический ландшафт с далеким видом на покрытый смогом город и его реку, который не имел ничего общего с этими полными отчаяния картинами; и отчасти потому, что мне не приходило в голову, что у миссис Бут могут быть какие-то его картины.

— Да, — ответила она и поставила поднос.

Я ожидала, что она продолжит, но вместо этого она занялась чаем, разлила его в чашки, а потом поставила чайник на край жаровни, чтобы он не остывал. Надеясь продолжить тему, я сказала:

— Это было очень щедро с его стороны.

Я пожалела об этих словах раньше, чем успела договорить их. Она снова покраснела и сказала:

— Вы не думаете, что я заслужила такой доброты, да?

— Нет, конечно, нет. Я просто хотела сказать… — Но я, конечно, не могла сказать то, что на самом деле подумала: мало кто из удачливых художников был так щедр к служанке.

Чтобы скрыть свое смущение, я сказала:

— А почему вы их не повесите?

— Я держала их наверху, но все время боялась, что их украдут. Мой сын скоро положит их на безопасное хранение.

Признаюсь, я задумалась над тем, почему она их не продаст, таким образом одновременно и избавившись от тревог, и обеспечив себе спокойную старость. Должно быть, она догадалась, о чем я думаю, потому что тут же сказала:

— Я не могла с ними расстаться.

— Они вам напоминают о море? — сказала я.

Она кивнула.

— Возможно, у вас есть родственники во флоте? — сказала я. — Мальчики снаружи упоминали…

— Адмирала?

— Да.

Она снова кивнула, на этот раз устало.

— Так они его звали.

— Мистера Тернера? — переспросила я. Это было странно, но ведь больше ни о ком мы не говорили.

— Да, — сказала она. — Они звали его адмирал Бут. — Она помедлила, спокойно наблюдая мое удивление, а потом, словно я должна была догадаться сама, продолжила: — Они считали, что он мой муж.

Я растерялась, словно путник, который внезапно обнаруживает, что у него нет ни карты, ни компаса. Что мне спросить, чтобы не показаться грубой? Самый очевидный вопрос «почему?» явно попадал в эту категорию и, с другой стороны, мог обнаружить новую удивительную информацию, которая только еще больше меня бы запутала. Наконец я осторожно спросила:

— Вы долго были знакомы с мистером Тернером?

— Двадцать лет, — сказала она. — Мы впервые встретились, когда у меня был пансион в Маргейте. Потом, после смерти мистера Бута, мистеру Тернеру захотелось поселиться у реки, так что он попросил меня переехать в Челси и вести его дом.

— Должно быть, он очень вам доверял, — сказала я.

Она кивнула, с гордостью принимая заслуженную похвалу.

— Он называл меня «служанкой искусства».

— Так вы помогали ему в работе?

— О да. Я подготавливала его палитру каждое утро и проверяла, все ли в порядке. — Она сказала это с теплотой, словно ей стало легче от нашей беседы.

Через пару секунд мне неожиданно помог кот, который встал, запрыгнул на мои колени и начал лениво запускать когти в мое платье. Впервые за время разговора миссис Бут улыбнулась.

— Это большая честь, — сказала она. — Джейсон обычно любит только мужчин. Особенно он любил мистера Тернера — сидел у того на колене, на плече, даже на голове иногда.

Я рассмеялась и решила, что сейчас можно попробовать заглянуть поглубже.

— Что за человек был мистер Тернер?

— Иногда мне казалось, — сказала она, — что он бог.

— Бог! — удивленно повторила я. — Что, он напоминал греческую статую?

Миссис Бут рассмеялась.

— Да нет, я вовсе не про внешность, — сказала она. — Я про его работу. — Она махнула рукой в сторону двух картин маслом. — Мы с вами могли бы смотреть туда же, куда и он, и видеть только непогожий день или зимнее солнце. А он видел то, чего не видят глаза простых смертных. Он видел суть вещей.

Про себя я понадеялась, что суть вещей все же выглядит иначе. Но вслух заметила:

— Да, его картины великолепны.

Это, похоже, ей понравилось. Она засияла и, будто удивленная собственным пылом, спросила:

— Не хотели бы вы увидеть комнату, где он умер, мисс Халкомб?

Вообще-то я предпочла бы остаться на месте, допить чай и порасспрашивать ее еще; но отказаться я не могла, так что ответила:

— Конечно, спасибо.

Мы поднялись по узкой лестнице, которая скрипела под ногами, словно целая процессия жалобно пищащих мышей, и вошли в небольшое чердачное помещение в передней половине дома. Сквозь квадратное слуховое окно пробивались солнечные лучи, рисуя размытый узор из света и тени на стене. Всю левую сторону комнаты занимала простая медная кровать, а перед окном стоял стул с гнутой спинкой. Полы были голые, а из мебели, кроме кровати и стула, имелись только простой шкафчик, столик, где стояли миска и кувшин. Железная лестница вела к люку в потолке. Такие комнаты обычно снимали коммивояжеры или бедные актеры.

— Это была его комната, — сказала миссис Бут. — Каждое утро он вставал перед рассветом, набрасывал одеяло на плечи и поднимался вон туда, — она указала на лестницу, — на крышу, чтобы сделать набросок восхода.

— А, — сказала я, — так вот почему крыша огорожена? Она кивнула.

— А потом он возвращался в постель и отдыхал до завтрака. Так и шли дела до его последней болезни. Он был неутомим, мисс Халкомб. Даже когда он был болен и я за ним ухаживала, приходилось следить, чтобы у него всегда были под рукой карандаши и бумага.

— Так он еще мог рисовать? — спросила я.

— В конце уже не мог, — ответила она. — Но сама надежда долго поддерживала его. Я продолжала притворяться и говорить: «Может, завтра получится, дорогой».

Много ли экономок зовут хозяина «дорогой»?

— Ему повезло с вами, миссис Бут, — сказала я.

Она не ответила, очевидно, погрузившись в собственные мысли. Потом произнесла:

— Скажу вам кое-что странное, мисс Халкомб. За несколько недель до его смерти полиция вытащила из реки какую-то несчастную девушку, которая попала в беду и утопилась. — Она подошла к окну и указала на ступени набережной, где до сих пор болтались лодочники: — Вон там. И мистера Тернера это очень беспокоило, он все будил меня ночью и говорил, что он видел ее лицо и боится спать. «Я должен его нарисовать, — говорил он. — Я должен нарисовать это лицо, иначе не будет мне покоя». Он его нарисовал, и это была почти последняя его картина.

— И после этого лицо его не тревожило? — спросила я.

— Больше он об этом не говорил, — ответила она. — Во всяком случае, я такого не припомню.

Потом она замолчала, и я испугалась, что она опять погрузилась в воспоминания. Я спросила:

— Как же он увидел девушку, если сам был в постели, а она снаружи?

— Зима была ужасная, — сказала она. — Целыми неделями только туман и дым. Он говорил: «Хорошо бы мне снова увидеть солнце», но к тому времени он уже едва мог это прошептать, у меня аж сердце разрывалось. Он скатывался на пол и пытался подползти к окну — за солнцем.

— Понятно, — сказала я. — Там он и был, когда полиция ее вытащила?

Она рассеянно кивнула, будто думая о чем-то более важном.

— Иногда, — сказала она, — у него не хватало сил доползти, и я находила его на полу, так что мне приходилось помогать ему вернуться в постель.

Она снова помолчала, и, хотя она стояла лицом к окну, мне показалось, что я увидела слезинку в уголке ее глаза. Наконец она вздохнула и продолжила:

— Но он еще раз увидел солнце. В одно утро оно внезапно прорвалось сквозь тучи; мы с доктором усадили его в коляску и подвезли к окну, чтобы солнце светило ему прямо в лицо; через час, будто успокоившись на этом, он умер, не издав ни звука, прислонив голову к моему плечу.

Голос ее не задрожал. Но все же что-то в ее тоне, в том, как она вызывала воспоминания из глубины своего сердца, а потом осторожно возвращала их на место, словно они были ей дороже любых сокровищ, ясно говорило мне, что женщина не просто служила Тернеру, но и любила его во всех смыслах этого слова. Теперь я знала, как ни сложно было в это поверить, что человек, которого леди Истлейк называла первейшим гением нашего времени, жил и умер в этом бедном домике под чужим именем, будучи мужем своей экономки.

Честно говоря, это открытие вызвало во мне только глубокую жалость к миссис Бут, смешанную с искренней симпатией. Но что, подумала я, скажет об этом Уолтер? Я была уверена, что к пожилой вдове он, как и я, испытает симпатию и сочувствие; но отнесется ли он с таким же сочувствием к Тернеру? Не отвратит ли сразу же такое доказательство эксцентричности героя (сформулировала я со всей возможной мягкостью) от написания его биографии?

Так что я с некоторым трепетом сказала:

— Вы мне очень помогли, миссис Бут. Не могла бы я зайти к вам еще раз вместе с братом? Я знаю, ему захочется самому с вами поговорить.

Ответ ее я принес мне облегчение, смешанное с разочарованием.

— Не хочу вас обидеть, мисс Халкомб, но память мистера Тернера для меня священна. Я не люблю о нем говорить, и, если честно, я рассказала вам больше, чем собиралась. Так что я всегда буду рада вас видеть, если вы окажетесь в наших краях, но попрошу вас не приводить вашего брата. Я не смогу рассказать ему больше, чем рассказала вам сегодня.

VIII

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Бромптон-гроув

11 августа 185…

Пятница

Дорогая моя!

Я пишу тебе, а твое письмо лежит рядом. Когда я заглядываю в него и читаю: «Я так горжусь тобой, Уолтер», эти слова жгут меня, как пощечина, потому что я уверен — если бы ты сегодня меня видела, то ни в коем случае не смогла бы гордиться. Видишь ли, я только что вернулся от Раскина. Я не знаю, что думать о нем и о том, что он сказал мне, — но я боюсь, он выставил меня дураком, чему я сам поспособствовал, и в результате меня терзают уныние и смятение.

Прежде всего, меня сбила с толку сама личность Раскина. Разве не удивительно, что знаменитое имя рисует в нашем воображении образ, созданный из бог знает каких обрывков, мелочей и деталей, но тем не менее достаточно сильный, чтобы олицетворять человека, с которым мы еще не знакомы. До сих пор, даже не задумываясь над этим, я представлял себе Раскина лохматым дикарем, который прячется где-то во тьме (в пещере или подземелье), подстерегая в засаде и смертельно поражая неосторожных незадачливых художников. Возможно, этот образ был вызван моим собственным страхом: когда я выставлял свои работы, я всегда боялся, что он заметит их и обольет презрением; и еще — стишком в «Панче». Помнишь его?

Пишу я полотна, их хвалят охотно,

Немедленно их раскупают,

А как вступит Раскин с разносом ужасным,

Купить их никто не желает.

И подумай только, если бы я с ним не встретился, этот привычный фантастический образ так и остался бы в моей голове, и наши внуки представили бы его своим внукам в качестве реального портрета великого человека!

Теперь они, как и я, будут от этого впечатления избавлены, потому что переворот, произошедший во мне за последние двенадцать часов, полностью уничтожил все мои прошлые идеи и отправил их в изгнание, из которого им никогда не вернуться.

Первый сюрприз ожидал меня еще до встречи с самим Раскиным. Его дом номер сто шестьдесят три по Деннмарк-Хилл оказался высоким, беспорядочно выстроенным старым зданием, которое не прячется в тени, а демонстрирует себя миру с грузным самодовольством провинциального лорд-мэра. Там есть привратницкая (где мне пришлось назвать цель своего прихода плотному человеку с подозрительными глазами, изо рта которого пахло лакрицей, когда он спрашивал: «Это к мистеру Джону Раскину, да?» — и прежде, чем я успел отозваться, он посмотрел на меня и ответил на свой собственный вопрос: «Да, это будет к мистеру Джону»), дорожка для экипажей, заросшие плющом стены и укрывшаяся в глубине тяжелого портика входная дверь, к которой надо подниматься по лестнице с перилами. В общем, своим размером и позой Джона Булля — ноги расставлены, руки в боки — этот особняк больше напоминал дома наших соседей в Камберленде, любителей охоты на лис, чем жилище самого знаменитого в мире художественного критика на краю величайшего в мире города.

Лакей, открывший дверь, был вполне обычного вида, но на мгновение у меня возникло странное впечатление, что сумрачный квадратный вестибюль за ним заполнен бледными старообразными лицами (поручиться за это было трудно, потому что мои глаза еще не привыкли к мраку), которые рассеялись, увидев меня, словно испуганные вторжением кролики.

— Мистер Раскин дома? — спросил я.

— Мистер Джон Раскин? — мрачно повторил он, будто пародируя привратника.

— Да, — ответил я, про себя гадая, сколько всего слуг тут может быть и у всех ли есть мнения по поводу искусства.

Он поднялся наверх; как только он ушел, появились еще двое из кроликов (как я их назвал): старушка в чепце и черном платье и коренастый старик с неровно остриженными седыми волосами и густыми бакенбардами, одетый в темный пиджак и саржевый жилет в крапинку. Они не были похожи на слуг, и в их поведении было что-то хозяйское, но они все же держались в конце вестибюля, будто боялись предъявлять свои полные права, смущенно улыбались мне и снова отворачивались. Они были похожи на процветающих владельцев гостиницы, дом которых принадлежит им, но в его стенах они должны учитывать мнение других.

— Мистер Хартрайт, — раздался мягкий мелодичный голос.

Подняв голову, я увидел человека, спускающегося по лестнице. Сначала он показался невероятно высоким, но когда спустился в вестибюль и встал вровень со мной, я увидел, что он просто очень худ, а длинный узкий голубой сюртук облегает его тонкую фигуру и подчеркивает все ее вертикальные линии. Он был примерно моего возраста или чуть старше, с румяной кожей, густыми светлыми волосами и бакенбардами и нависшими бровями. Было что-то кокетливое и даже женственное в том, как он двигался, и в том, с каким явным старанием он уложил часовую цепочку и завязал галстук; но этому противоречили его острый нос и глубоко посаженные голубые глаза, которые придавали ему встревоженный и недовольный вид зверя, потревоженного в своем логове.

— Как я рад вас видеть, — сказал он, беря обе мои руки в свои.

Я заметил, что его нижняя губа слегка изуродована, но улыбка более чем смягчала это впечатление, за секунду превращая его лицо из раздраженного в приветливое. Он повернулся к старикам и вежливо сказал:

— Папа, мама, это мистер Хартрайт. Он пришел поговорить о Тернере.

Я, конечно, слышал о сложностях в его браке, но все равно не мог понять, как в зрелом возрасте, на пике своей славы, он отказался от роли мужа и вернулся к роли сына. Я вспомнил то, что Дэвенант рассказал мне о Тернере и его отце, и то, что Мэриан узнала от миссис Бут, и задумался, не является ли неспособность к нормальной семейной жизни признаком гения.

— Как поживаете? — спросил старик. Когда он и его жена неловко подошли, чтобы пожать мою руку, я наконец понял, что означает странная смесь их гордости и почтительности, и внезапно почувствовал себя школьником, приглашенным в гости к талантливому, но излишне чувствительному товарищу.

— Не согласитесь ли прогуляться со мной по саду, мистер Хартрайт? — сказал Раскин. — Я все утро был в гуще боя, и дым застит мне глаза, а грохот пушек не дает думать.

Не дожидаясь ответа, он поспешно вывел меня в переднюю дверь, будто старался сбежать прежде, чем родители ему запретят.

— Что за бой, если я могу поинтересоваться? — спросил я, когда мы выходили к дорожке у крыльца. — Новая критическая статья?

— Я пытаюсь закончить последний том «Современных художников», — сказал он. — Но, к сожалению, я пришел к печальному выводу, что вся моя критическая и историческая работа до сего дня не имеет практически никакой ценности.

— Ну, право же… — сказал я.

— Мысль грустная, — отозвался он, — особенно для тех, кто, как я, посвятил свою жизнь одной теме. Но когда я оглядываюсь и вижу весь груз безмолвных бед нашего мира, и понимаю, насколько малую его часть я сумел поднять своими рассуждениями о Веронезе, о Тернере и готике… — он покачал головой.

— Но «Современные художники», — сказал я, — для многих стали источником знаний и доставили удовольствие тысячам людей. Миллионам. — Признаюсь, мне стало слегка стыдно при мысли, насколько ничтожную часть его работ прочитал я сам, но этот стыд не смог помешать мне прибавить: — Включая и меня.

— Очень мило с вашей стороны пытаться меня утешить, мистер Хартрайт, — сказал он и, остановившись, устремил на меня пронзительный взгляд. — Но, вы уж простите, вы не производите впечатление бедствующего человека. Во всяком случае, в том смысле, который я имею в виду. Когда я говорю о бедах, я имею в виду бессчетные массы страдающих людей, которые окружают нас, которых мы видим — и в то же время не видим — каждый день и которых все наши идеи и заботы почти никак не касаются.

Мы обошли дом, и он наклонил голову, чтобы войти в темный тоннель, остро пахнущий влажными листьями, который образовывали прижавшиеся к стене густые старые кусты лавра.

— И именно поэтому, — сказал он, и в тесном пространстве его слова позвучали приглушенно, — я начал обращать внимание на вопросы политической экономии.

Должен признаться, что я был удивлен и, в общем-то, польщен его откровенностью, но, когда я следовал за его сутулой фигурой сквозь полумрак, к чувству благодарности примешивалось легкое отвращение — хотя в тот момент я не смог бы объяснить его.

— Конечно, вы можете сказать, что мне самому не на что жаловаться, — сказал он с усмешкой, когда мы вышли из-за дома. Он вяло махнул рукой в сторону газона перед домом, где росли деревья, а переплетающиеся дорожки уходили прочь от нас, и в сторону сада, огородов и ряда сельскохозяйственных зданий за ними. — Собственное молоко и свиньи, — сказал он, — и персики из теплиц, и луга для лошадей. Все, что может понадобиться смертному, кроме реки и гор.

Я оглянулся и увидел на его лице улыбку, но почти немедленно он покраснел, похоже, смутившись.

— Но хватит обо мне, мистер Хартрайт, — сказал он, внезапно снова срываясь с места. — У меня сегодня вечером лекция, поэтому мне придется уйти в четыре. Так скажите мне, как продвигается ваше великое начинание?

— Оно едва сдвинулось, — сказал я. — Но я поговорил с несколькими знакомыми Тернера.

— Вот как, — сказал он. — И с кем же?

Я назвал имена. Он никак не ответил, так что я продолжил:

— А моя сестра посетила его экономку.

— Ах да, добрая миссис Бут, — пробормотал он. — Разъяснила она тайну или добавила тумана?

По его внимательному быстрому взгляду я понял, что это какое-то испытание, и его хорошее мнение обо мне зависит от того, дам ли я правильный ответ; но поскольку я не знал, какой ответ правильный, то беспомощно сказал:

— Я не знаю.

Он не ответил, только кивнул и, остановившись у зеленой калитки в стене, вывел меня в огород. Вокруг периметра шла мягкая травянистая тропа, окаймленная фруктовыми деревьями и розовыми кустами, а кое-где и скамейками с деревянными сиденьями.

— Покой, — сказал он, оглядываясь. — И последние благословенные лучи солнца.

Мы сидели на скамье под кустом ползучих роз, который был до сих пор усыпан цветами. Раскин молча смотрел на два яблочных дерева у противоположной стены, будто собираясь с мыслями. Наконец он сказал:

— Вы ведь знаете, что вы не один, мистер Хартрайт? Что в этом винограднике уже работает другой?

— Вы о мистере Торнбери? — сказал я.

Он кивнул.

— Позвольте спросить, почему вы уверены, что лучше подходите для этого дела?

Это был вопрос деликатный, и я поколебался, прежде чем ответить.

— Ко мне обратился друг Тернера, который питает некоторое доверие ко мне и никакого, к сожалению, — к мистеру Торнбери.

— Могу я спросить, какой именно друг?

— Боюсь, этого я вам сказать не могу.

— Понятно. — Он постучал пальцами, кивая, будто отбивал ритм мелодии, звучавшей у него в голове.

Я выбирал слова осторожно, но не мог не чувствовать, что даже для моего слуха они звучали слабо и неубедительно. Поэтому я не был особенно удивлен, когда он продолжил:

— Иногда, мистер Хартрайт, мы обманываемся или позволяем другим внушать нам обманное убеждение, что мы способны на некое великое дело, которое нам не по силам. Я говорю это как друг и знаю по собственному опыту. Я считал Тернера своим учителем. Я почитал его. Я лично знал его в последние десять лет его жизни. Большую часть этого времени и потом, когда он умер, я не думал почти ни о чем, кроме него и его работы. И все же мне теперь кажется, что я его совсем не знал.

Чтобы не показаться глупцом, я промолчал. Он вытянул руку и коснулся белой розы, свисавшей над его плечом. Капля влаги сорвалась с лепестка, на котором притаилась, и скатилась по пальцу.

— Возможно, вы знаете, мистер Хартрайт, что первый том «Современных художников» был задуман как защита Тернера от его критиков. Это была, как я прекрасно понимаю, юношеская попытка, порыв, вызванный заблуждениями молодости. Книга имела некоторый успех, но она, как мне кажется, не дала Тернеру ни капли удовлетворения. Как бы холодно и одиноко ему ни было, моя поддержка его не согрела. Прошло полтора года, прежде чем он впервые упомянул при мне книгу; и тогда он все-таки поблагодарил меня по-своему — как-то вечером пригласил к себе после обеда и угостил стаканчиком шерри в подвальной комнате, холодной, как могила, которую освещала одна сальная свеча. Но он никогда не скрывал, что, хотя я считал его, как считаю и сейчас, величайшим пейзажистом в истории мира, я все же не уловил значение и цель его работы. Боюсь, он был прав.

В огороде появился тощий седой человек в белой рубашке, толкавший перед собой тележку. Увидев нас, он остановился и снял свою подъеденную молью войлочную шляпу.

— Добрый день, Пирс, — сказал Раскин.

— Доброе утро, сэр.

— Пожалуйста, не обращайте внимания на нас с мистером Хартрайтом, — сказал Раскин, и тот продолжил свой путь. Раскин снова повернулся ко мне.

— Но я так мало видел… — Он покачал головой. — Это я обнаружил только прошлой зимой, когда взялся за каталогизацию его рисунков и набросков — которые, как и следовало ожидать в Англии, хранились в пыли и плесени в подвале музея Саут-Кенсингтон.

Внутри меня возникла электрическая волна возбуждения и добежала, покалывая, до кончиков моих пальцев.

— Что вы обнаружили? — спросил я.

Он вздохнул.

— Я обнаружил такой пессимизм, мистер Хартрайт. И такое мужество! — Он внезапно развернулся и поднес розу к самому моему лицу: — Тернер видел цветок во всей его красе более истинным глазом, чем любой другой из живущих. И в то же время, — он погрузил палец в лепестки, раздвигая их, — он видел червоточину внутри и не уклонялся от нее. Посмотрите повнимательнее на любую его картину, и в самом сердце ее вы увидите темный ключ.

Что-то в его тоне, когда он это сказал — зловещая дрожь в голосе, печальные, как у охотничьего пса, глаза, — вызвало у меня желание рассмеяться. Однако я победил это желание и спросил:

— Ключ к чему?

Он не ответил, только важно поднял палец и бросил на меня суровый сожалеющий взгляд, будто учитель, поправляющий на редкость тупого ученика, который снова не понял чего-то очень простого.

Я постарался не выдать раздражения.

— Вы говорите о каких-то конкретных работах?

— Их больше девятнадцати тысяч, — сказал он. — Вы должны сами увидеть их. Я могу дать вам записку.

— Спасибо.

— И вот лучший совет, который я могу вам дать: если вы надеетесь познать Тернера, надо погрузиться в его работы.

— Но что насчет него самого? — настаивал я. — Его характера? Его вкусов? Его привычек?

Ответ последовал не сразу. Он поднял руку и подозвал садовника, который как раз проходил мимо с нагруженной тачкой:

— Пирс!

— Да, сэр? — сказал тот, останавливаясь и щурясь в нашу сторону.

— Пойдите в дом и попросите Кроули найти автопортрет Тернера, и…

— Прошу прощения, сэр, найти что?

— Автопортрет Тернера, — повторил Раскин (слегка раздраженно, как мне показалось). — И принести его сюда.

— Да, сэр.

— Так что вы говорили? — спросил Раскин, когда тот ушел, а потом, прежде чем я успел заговорить, продолжил: — Ах да, его характер. Ну что ж, все, что я могу сделать для вас, — это то, что я сделал для мистера Торнбери, а именно — назвать основные, по моему мнению, его качества.

— Это бы мне очень помогло, — сказал я.

Он глубоко вздохнул, а потом, глядя вперед, будто слова были написаны перед ним на каком-то невидимом щите, медленно произнес:

— Честность. Щедрость. Нежность. Чувственность. Упрямство. Раздражительность. Неверность. — Он повернулся ко мне. — И никогда не забывайте, что он жил и умер один и без надежды, уверенный, что никто не поймет ни его самого, ни его мощи.

«Ну и что мне с этим делать?» — подумал я.

— Простите меня, — сказал Раскин серьезно. — Я опять выражаюсь слишком загадочно? Боюсь, это мой вечный недостаток. И что хуже всего, я иногда грешу противоположным, — он внезапно рассмеялся, — и свожу друзей с ума болтливостью.

На лице его снова отразилась мальчишеская искренность, и я подумал, что никогда еще не слышал, чтобы человек так часто и эмоционально говорил о своих недостатках. Но, глядя в его прозрачно блестящие глаза, я внезапно понял, почему это столько же тревожило меня, сколько обезоруживало: под верхним слоем открытости и тепла лежало змеиное хладнокровие, напоминавшее, как ни странно, арктические земли, чья поверхность летом тает, но почва под ней замерзла навеки.

— Признаюсь, — сказал я, — я довольно-таки смущен.

— Простите, если это моя вина, — отвечал он. — Я просто хотел указать пустыни, которые вам придется пересечь, и пики, на которые придется подняться на вашем великом пути.

— Боюсь, — сказал я, улыбаясь и стараясь перевести все в шутку, — вы считаете, что дело мне не по плечу и я паду на пути.

Он не поспешил успокоить меня, как я, признаюсь, ожидал, а снова устремил взгляд вдаль, постукивая пальцами по колену. Через несколько секунд он наклонился вперед и слегка коснулся моей руки.

— Думаю, будет лучше всего, — сказал он, — если вы продолжите свои исследования и повидаетесь со мной еще раз позже. Возможно, тогда мои слова покажутся вам более понятными.

Он говорил с такой невыразимой снисходительностью, что я ощетинился и не смог полностью скрыть следы раздражения, когда спросил:

— И как вы предлагаете мне тем временем действовать?

— Действовать? — сказал он, будто мысли его уже упорхнули куда-то и ему пришлось усилием воли вернуть их назад. Он подумал немного, потом продолжил: — Вы скоро обнаружите, что мало кто имел даже слабое представление о его истинной натуре. Вам стоит написать полковнику Уиндэму в Петуорте, отец которого хорошо знал Тернера…

— Вы имеете в виду третьего графа Эгремонта? — сказал я, стремясь показать, что я не полный невежда. Я вспомнил из библиотечных расследований, что Тернер провел некоторое время в Петуорте при жизни третьего графа. Раскин только устало моргнул, сумев одним этим движением превосходно показать, что он находит мое вмешательство утомительным и не собирается останавливаться из-за этого хотя бы на секунду.

— Полковник может помнить какие-то семейные истории о Тернере, — продолжил он, — как и Хоксуорт Фокс из Фарнли, сын другого его покровителя и сам истинный любитель искусства и истинный друг Тернера.

— Могу я сослаться на вас? — спросил я осторожно.

— Конечно, — сказал он. — И сходите на Мэйден-Лейн; чтобы узнать Тернера, вы должны видеть, где он родился и вырос — Он нахмурился, словно ему пришла в голову новая мысль. — Вы сразу собираетесь вернуться в Лондон, мистер Хартрайт, после того, как мы здесь закончим?

— Да.

— Тогда, если хотите, я могу вас отвезти. Я еду на Ред-Лайон-сквер.

— Спасибо.

Он достал часы из кармана, посмотрел на них и кивнул.

— Но я должен предупредить вас, что мне надо готовиться, — сказал он, вставая и смахивая лепесток с рукава. — Так что я буду вести себя так, будто вас тут нет, и вы должны обещать не обижаться.

Мы двинулись вместе к дому, занятые каждый своими собственными мыслями, и дошли до газона, когда увидели, что к нам спешит слуга с тонким пакетом, завернутым в белый муслин, в руках.

— О боже, Кроули, — воскликнул Раскин, — что это такое?

— Пирс сказал, что вы просили это принести, — ответил тот, протягивая пакет.

Раскин посмотрел на него с мгновение, а потом сказал:

— Вы правы, просил. Положите его в экипаж; он развлечет мистера Хартрайта.

Он не преувеличивал; всю дорогу мы провели словно в разных мирах: он доставал предметы из коробки — куски стекла, яблоко, шар на цепочке — и сверялся в записной книжке или рисовал (очень красиво, должен заметить) розу на краешке страницы, пока думал; я сидел напротив него и сначала смотрел в окно, пока мы ехали по Воксхолл-роуд и через мост, а потом достал картину Тернера и развернул ее.

К моему удивлению, на ней был не мужчина, а мальчик, напряженные глаза которого прямо и с некоторой дерзостью смотрели из-под темных бровей. Нос у него был длинный и мясистый, а в рисунке полных неулыбчивых губ чудился намек на похотливость. Он был одет по моде семидесятилетней давности — в коричневом сюртуке и белом галстуке, тщательно завязанном на шее, а волосы его были аккуратно разделены посередине и расчесаны двумя крыльями. Сзади был написанный от руки ярлык: «Тернер в возрасте ок. 24 лет, автопортрет. Дар Ханны Дэнби».

— Кто такая Ханна Дэнби? — спросил я.

— Его экономка на улице Королевы Анны, — пробормотал Раскин, не поднимая головы.

Я снова посмотрел на картину. Меня уже и так нервировал разговор с Раскином, а сейчас я снова был смущен, потому что опять вместо того, чтобы углубить уже имеющиеся знания о нем, я обнаруживал совсем другую версию его жизни. Это был портрет не шута из рассказа Трэвиса, не славного парня Дэвенанта и не непонятого мученика Раскина. Это был кто-то совсем другой, кто словно бросал мне вызов своим загадочным автопортретом — предлагал разгадать его и заранее объявлял, что я проиграю. На мгновение меня охватило что-то вроде паники. Я сумел взять себя в руки, только когда рассудил: если он нарисовал себя в таком молодом возрасте, неудивительно, что портрет не похож на того Тернера, каким его запомнили позже.

Когда мы подъехали к Ред-Лайон-сквер, Раскин наконец оторвался от своих дел, закрыл коробку и сказал:

— Ну, здесь, мистер Хартрайт, нам придется распрощаться.

Я обернул картину тканью и протянул ему.

— Я покажу ее своим слушателям, — сказал он, — чтобы вдохновить их.

Кучер приоткрыл дверь; выходя за Раскином, я спросил:

— А есть другие его портреты?

— Очень мало, — сказал Раскин. — Он не любил, когда его рисовали. Кажется, он несколько раз ходил в фотостудию Майелла на Риджент-стрит. Можете разузнать там.

И вот мы расстались; он был уже на девять десятых в своей лекции, а я так задумался, что забыл поблагодарить его.

Всю дорогу домой мои мысли ходили ходуном; снова и снова я спрашивал себя:

«Что ты собрался сделать? Куда это тебя приведет? Что, если у тебя не получится?»

И я до сих пор не нашел ответа. Уже почти четыре утра, и, хотя я уверен, что не усну, мне необходимо лечь, иначе я никогда не смогу собраться с мыслями. Так что позволь мне закончить это письмо поцелуем и тем, что я знаю точно: я люблю тебя.

Уолтер

IX

Джордж Джонс, К. А.[1] - Уолтеру Хартрайту Трафальгар-сквер

Королевская академия

14 августа 185…

Уважаемый сэр!

Отвечаю на Ваше письмо от 24 июля. Я уже сообщил свои краткие воспоминания о Тернере другому джентльмену, дальнейшее поведение которого, говоря прямо, убедило меня в необходимости сохранять молчание в будущем. Таким образом, боюсь, что я не смогу с Вами встретиться.

Искренне Ваш

Джордж Джонс

X

План письма от Уолтера Хартрайта

Дж. Раскину, эсквайру,

14 августа 185…

1. Спасибо, что встретились со мной, Вы очень мне помогли.

2. Написал лорду Эгремонту и мистеру Фоксу.

3. Сегодня, как Вы советовали, схожу в Ковент-Гарден (если дождь прекратится).

4. Если мне в будущем понадобится (а я в этом уверен) еще один разговор с Вами, могу я воспользоваться Вашим любезным приглашением?

XI

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Бромптон-гроув

15 августа 185…

Вторник

Дорогая моя!

Боже, ну сегодня был и дождь! Он лил без перерыва с рассвета почти до самого вечера. Это был не просто ливень, а настоящий библейский потоп, будто Бог устал от грязи и безобразия, которым мы наполнили Его мир, и послал второй потоп, чтоб смыть их. Зрелище это на мгновение внушило мне восторг пополам со страхом; ярость погоды сочеталась с обескураживающим письмом от Джонса (хотя оно было вызвано действиями Торнбери, я не мог не воспринять его как личный провал) и моими болезненными воспоминаниями о предыдущем дне — легко было решить, что все три события посланы некой высшей силой специально, чтобы помешать мне!

Вскоре, однако, я отбросил столь недостойные мысли (и не только потому, что я боялся насмешек Мэриан) и решил воспринимать эти события не как препятствия, а как побуждение к дальнейшему действию. Поэтому я занялся чтением и письмами, пока после четырех дождь не утих достаточно для того, чтобы я мог выйти из дома без риска немедленно промокнуть до костей.

Как показали дальнейшие события, лучше бы я был суеверным и весь день просидел дома.

Мэйден-лейн — узкая улочка между Ковент-Гарденом и Стрэндом. Должно быть, я проходил здесь сотни раз по пути в театр и из театра; но я должен со стыдом признаться, что до сих пор едва замечал ее существование. Четно говоря, место это бедное, унылое и облезлое, но при этом не полностью заброшенное — два-три дома еще сохраняют остатки респектабельности, словно обноски нарядов, унаследованных от богатых соседей на Бекингэм-стрит или Вильерс-стрит. Но сегодня днем она выглядела совсем уныло; дождь смыл все, что не успели продать, с прилавков рынка Ковент-Гарден, и компании детей сидели в канавах, терпеливо строя горки из грязи, старых капустных листьев и треснутых фруктов. Когда я приближался к ним, они поворачивались и смотрели на меня, а потом, когда я проходил мимо, молча возвращались к своей игре.

Я знал, что у отца Тернера была цирюльня на углу Хэнд-корт, но существовал ли еще Хэнд-корт, и если да, то какой из полудюжины мрачных узких проходов (втиснутых то тут, то там между домами под странными углами, будто в результате действий некого гигантского зубного врача) мог к нему вести, я не представлял. Пока я искал, кого бы спросить, мой взгляд упал на девочку лет двенадцати или тринадцати, стоявшую чуть в стороне от остальных.

— Добрый день, — сказал я.

Она уставилась на меня, но ничего не ответила. Глаза у нее, как я заметил, были большие, карие с янтарными искорками. Темные волосы спутались, а на щеке было заметно грязное пятно, но если бы ее отмыть, переодеть и посадить в любой гостиной на Харли-стрит или Беркли-сквер, ее бы сочли красивой, и она вызвала бы одобрение всех дам.

— Ты не скажешь мне, — спросил я, — где Хэнд-корт?

Она по-прежнему молчала, глядя на меня так, будто хотела понять по моему лицу то, чего не разобрала в моих словах. Наконец она вытерла руку о запачканный передник и ткнула потрескавшимся пальцем на мрачный проход на другой стороне улицы. Он был закрыт железными воротами, и за ними не было видно ничего, кроме ряда выцветших деревянных перекладин, которые в нескольких ярдах от нас растворялись в темноте.

— Это цирюльня? — спросил я, указывая на угловое здание.

Она слегка поколебалась, но все-таки нарушила молчание.

— Нет, сэр, — раздался ее тусклый усталый голос, — этот дом принадлежит Паркину.

— Паркину?

— Бакалейщику, сэр. У него здесь склад.

Я подошел к окну, стер налет сажи с одной из его створок и заглянул внутрь. Сначала я смог разглядеть только тяжелую металлическую решетку, но потом мои глаза привыкли к слабому серому свету, и я увидел ряд чайных сундуков, стоявших в тени у дальней стены. Это развеяло мою надежду найти цирюльню и семью цирюльника на прежнем месте.

— В этом дворе кто-нибудь живет? — спросил я, снова поворачиваясь к девочке.

Она посмотрела на меня так, будто я спросил ее, теплое ли солнце и мокрая ли вода.

— Ну конечно, сэр. — Она засмеялась. — Целая сотня людей!

Я не мог себе представить, как тут могла уместиться сотня людей, если только двор не в милю длиной, но спросил только:

— Есть кто-нибудь по имени Тернер?

— Тернер? Нет, сэр, не знаю таких.

— А старики есть? Кто-нибудь помнит, как все было много лет назад?

— Ну, сэр… — Она нахмурилась и глянула на ворота. — Есть старая Дженни Уоттс, говорят, ей лет девяносто…

В ее голосе внезапно послышалось оживление, и я заметил, что она следила за тем, как я полез в карман и достал шиллинг.

— Ты отведешь меня к ней? — спросил я.

В ответ она посмотрела на закладную лавку напротив, потом подошла к своим игравшим в канаве подопечным и что-то сказала старшей девочке. Потом бегом вернулась ко мне и взяла деньги, оглянулась осторожно и пробормотала:

— Только ненадолго.

Ворота она открыла легко, но, когда мы вошли, из тени вдруг появился мальчик лет пятнадцати и перекрыл нам дорогу. Не сводя с нас глаз, он чуть повернул голову и выкрикнул в сторону двора слово — я не мог точно разобрать какое, но что-то вроде «халим». Потом я увидел спешащие в темноте тени, послышался звон и скрежет металла, и это заставило меня предположить, что тут играли на деньги и теперь прятали улики.

— Все в порядке, — сказала девочка. — Он не… — тут я опять не разобрал слово, похоже на «эсклоп» или «ислоп».

Мальчик по-прежнему не желал пропускать нас; он расставил ноги и, сложив руки на груди, стал медленно и дерзко насвистывать.

— Да ладно тебе, Сэм, — сказала девочка, — мы просто к Дженни Уоттс идем.

Глаза мальчика расширились, и он ухмыльнулся; потом, снова оглянувшись, чтобы проверить, закончили ли дело его сообщники, лениво шагнул в сторону.

Может, причиной тому определенно арабские интонации, но, когда мы вошли, моей первой мыслью было: я попал в какой-то восточный город. Здания из четырех или пяти этажей стояли друг против друга на таком маленьком расстоянии, что, как рассказывают про Дамаск или Багдад, женщина на верхнем этаже могла пожать руку соседке напротив, ничем не рискуя. Несколько мальчиков, которые стояли вокруг и молча наблюдали за мной, только усиливали впечатление; пусть в их одежде и цвете лица не было ничего экзотического, но бледные мрачные лица легко позволяли предположить, что они принадлежат к совсем другой расе. Только подняв голову и увидев полоску мрачного серого неба с коричневым оттенком, которое становилось с каждой минутой все мрачнее и темнее от дыма из очагов тех, кто мог себе позволить их зажигать, можно было вспомнить, что этот двор — не прохладное укрытие от средиземноморского солнца, а часть нашего собственного города, которую мы обрекли на вечные сумерки.

— Сюда, сэр, — сказала девочка, останавливаясь у зеленой двери, одна петля которой была сорвана. Она толкнула ее плечом и провела меня в коридор, из которого вела наверх потертая и грязная деревянная лестница.

Воздух был прохладный, но затхлый, а воняло так, что мне приходилось прижимать платок к носу.

— Вы нездоровы, сэр? — спросила девочка, явно непривычная к такой чувствительности. — Надо еще подняться, и это трудно, если вам тяжело дышать.

Причина ее тревоги скоро стала ясна. Осторожно ступая (ступеньки погнулись, были истерты до блеска и внушали опасение, что мои ботинки продавят их насквозь), я поднялся вслед за ней на три пролета вверх до чердака, где она закашлялась так сильно, что я посмотрел, нет ли крови на руке, которую она прижимала ко рту.

Прошла почти минута, прежде чем она достаточно пришла в себя для того, чтобы постучать в дверь. Слабый голос отозвался (слишком тихо, чтобы я мог разобрать слова), и девочка, прижавшись лицом к двери, просипела:

— Это Сара Бейтман. Со мной джентльмен, хочет повидать вас.

На этот раз я ясно расслышал:

— О, входите же.

Девочка открыла дверь и… — как описать то, что я увидел? Сначала свет: жемчужно-серая дымка, пробивавшаяся сквозь грязное окно в потолке, чуть меня не ослепила после мрака на нижних этажах; потом впечатление обширного пространства, которое, как я вскоре понял, было вызвано не размером комнаты, а ее пустотой. Пол был голый, и на стенах тоже ничего не висело, только на каминной полке стояла гравюра, изображавшая охотника с собакой. Над угасшим очагом висел один железный горшок, дно которого было испачкано сажей. Завершали меблировку небольшой стол, ящик, служивший прикроватным столиком, и грубая кровать в алькове.

Но больше всего меня поразила фигура, которая сидела у маленького чердачного окошка. Она была не выше девочки, но ее прямая осанка и старомодное шелковое платье цвета морской волны придавали ей величественность, так что она казалась слишком большой для своего лилипутского окружения. У стены рядом с ней лежали кучи тряпья, а перед собой она держала черные штаны, которые, похоже, только что зашила. Лицо у нее было цвета пробки и сморщенное, как у обезьянки; когда мы вошли, она обратила на меня живой взгляд светлых глаз и приветливо улыбнулась.

Я ждал, что девочка скажет что-то еще и представит меня, но она просто отошла в сторону; через несколько секунд я осознал, что придется вести беседу самому.

— Миссис Уоттc? — начал я.

Женщина не ответила, и я решил, что она глухая, но девочка сказала:

— Говорите, она слышит хорошо.

— Вы ведь помните, как здесь все было много лет назад? — спросил я.

Она снова ничего не сказала, но наклонила голову и заерзала в кресле, как делает наша Флорри, когда готовится слушать свою любимую историю.

— Меня интересует семья по фамилии Тернер, — сказал я.

Она нахмурилась и через несколько секунд повторила:

— Турнер?

Голос у нее был сильный и чистый, но из-за отсутствия зубов она словно держала слово во рту и с трудом выдавливала его.

— У них была цирюльня, — сказал я. — На углу.

— Ах цирюльня. — Она кивнула. — Да, туда еще капитан Уайетт ходил.

— Капитан Уайетт? — переспросил я.

— Чтоб причесываться! — пояснила она таким тоном, будто я сам должен был знать, кто такой капитан Уайетт и зачем он ходил к цирюльнику.

— Вы их знали? — сказал я. — Уильяма Тернера, и Мэри, и их сына?

Она снова кивнула, а потом, к моему удивлению, подмигнула мне, будто знала что-то особенное о них и признавала мою ловкость, раз и я об этом догадался.

И, как бы ни было это глупо, мысль о том, что я могу первым открыть какую-то тайну детства Тернера (я не мог представить, чтобы Торнбери сюда заходил — тогда, мне казалось, у нее был бы менее заговорщицкий вид), заставила мое сердце заколотиться сильнее.

— Вы мне можете что-нибудь о них рассказать? — спросил я.

Женщина наклонилась и выдвинула из-за стула табуретку, которую предложила мне. Я сел и, поскольку она опять замолчала, попытался подтолкнуть ее, продолжив:

— Я бы особенно хотел услышать про мальчика.

— А! — Она усмехнулась. — Он был скользкий.

— Скользкий?

— Вверх и вниз, сэр. Внутрь и наружу.

— Вверх и вниз по двору, вы хотите сказать?

Она кивнула.

— Прямо как рыбка.

Девочка захихикала; миссис Уоттc неуверенно смотрела на нее пару секунд, а потом тоже засмеялась, будто она знала, что пошутила, но на всякий случай ждала подтверждения.

— А как насчет Стрэнда? — спросил я. — Мальчик часто туда ходил, на реку посмотреть?

— О да, сэр.

— Это как раз годится для рыбы, — сказала девочка, и они обе снова засмеялись.

Я упрямо продвигался вперед, опасаясь, что интервью грозит превратиться в сплошное веселье.

— Ему нравились корабли?

— Ах, верно, — сказала миссис Уоттc, — корабли. Их было куда больше, пока не построили новые доки.

— А он их рисовал, вы не помните?

— Да, сэр, — сказала она, но я сомневался, что она помнила, потому что интонации у нее были механические, и она сразу же продолжила: — Папаша мой горячим пивом тут торговал для проходящих судов. Но доки эти его погубили, потому что с ними он к лодкам подойти не мог, а матросу на суше горячее пиво ни к чему, так ведь, сэр?

— Да… — начал я, но не успел сказать слова, как она продолжила:

— Ему ничего не надо, кроме как посидеть в таверне с дружками да с девками. — Она засмеялась и посмотрела мимо меня, на девочку: — Верно ведь Дженни говорит, малышка?

— А о матери вы что-нибудь помните? — спросил я, надеясь, что новый вопрос вернет ее к теме Тернеров.

— Нуда, сэр, — сказала она, внезапно оживившись, — помню. — Она покачала головой. — Она, сэр, была очень штормовая.

— Какая? — переспросил я, решив, что неправильно понял.

— Штормовая, сэр. Будто конец света пришел. — Она огляделась и, увидев небольшой фонарь, схватила его, встряхнула за ручку и постучала пальцами по стеклу: — Вот так. Капитан Уайетт как-то слышал, как она воет из подвала, и сказал, что никогда такого не слышал, даже в Индии, где он видел, как тонет корабль в ураган.

— Рыбка, — сказала девочка, — а мамаша — шторм.

Она захихикала, и через несколько секунд женщина к ней присоединилась; скоро они всхлипывали и отплевывались от смеха, будто пара младенцев, пока от перенапряжения девочка не зашлась очередным приступом кашля. Это развеселило миссис Уоттc еще сильнее, она смотрела на девочку слезящимися глазами и смеялась, пока я не сказал:

— Вы что, не видите, что бедняжка больна?

Должно быть, я был слишком резок; мне начинало казаться, что этот поход оказался напрасным, потому что старуха слишком глупа или безумна, чтобы вспомнить что-нибудь полезное. Однако я решил сделать последнюю попытку.

— А вы не помните, — спросил я уже мягче, — каких-нибудь особенных историй о них?

На мгновение вид у нее стал озадаченный, будто она меня не поняла; но потом она сжала руки и сказала:

— Зимняя ярмарка! Сейчас и поверить-то трудно, сэр, и мост сняли, но тогда реку всю льдом затянуло, отсюда до Саутварка, и был фейерверк, и кукольники, и я даже скачки видела, а потом капитан меня проводил до Сити-роуд и остановился у лотка, и он сказал: «Ты же кожа да кости, девочка, тебе надо мясца нарастить» — и купил мне пудинг.

— Сколько вам тогда было? — спросил я.

— О, дайте-ка подумать. — Она втянула щеки и принялась считать на пальцах. — Шестнадцать, сэр, или около того.

На этом можно было завершать дело, потому что я прекрасно помнил, как отец мне рассказывал о последней зимней ярмарке: «Посередине, Уолтер, был большой проспект, где гуляли леди и джентльмены, и его назвали Сити-роуд», — и я знал, что это была зима 1813-го. Если ей тогда было шестнадцать, то она должна была родиться в 1797 году, когда Тернер был уже удачливым художником; всего за два года до того, как он переехал с Хэнд-корта на Харли-стрит. Может, в том, что она рассказывала, и были остатки истинных воспоминаний о его семье, но правда была неразличимо перемешана с воспоминаниями о ее собственной жизни, будто отражение в разбитом зеркале.

Я встал, чтобы уходить, поблагодарил старуху, дал ей шесть пенсов (она оставила их лежать на раскрытой ладони, будто ожидая, что я могу еще что-нибудь добавить) и поманил девочку. Но мы едва дошли до двери, когда снизу на лестнице послышались торопливые шаги, и женский голос закричал: «Сара! Сара!» Девочка охнула и застыла на месте; потом, повторяя с плачем: «Мама с меня шкуру спустит!» — она убежала обратно в альков и спряталась, как могла, за одеялом, служившим занавеской.

— Ну что ты, — начал я, — с чего ей сердиться?… — но тут в комнату ворвалась женщина. Ей было лет тридцать, одета она была бедно, но прилично, и, должно быть, когда-то была красива; усталость и разочарование, как армия победителей, оставили на ее лице свои разрушительные следы. Она лихорадочно огляделась и, не заметив сразу дочери, угрожающе ткнула в меня пальцем.

— Где моя девочка? — спросила она, тяжело дыша. Голос у нее был тихий, но от эмоций, которые она едва сдерживала, он дрожал и срывался, а глаза — очень похожие на глаза дочери — горели гневом.

Не желая предавать девочку и не желая лгать, особенно в такой безвыходной ситуации, я промолчал. Но, должно быть, я невольно выдал ее, потому что взгляд мой метнулся к алькову. Женщина сразу все поняла и двинулась к кровати. Я сумел преградить ей дорогу, но девочка уже выдала себя, захныкав, а потом покинула свое хрупкое убежище и спряталась за моей спиной.

— Что ты натворила, кошка ты этакая? — сказала женщина, бросаясь к ней и занося руку, словно для удара.

Девочка не ответила, а только еще сильнее вжалась в узкое пространство между мной и стеной; но Дженни Уоттс захлопала в ладоши и снова засмеялась, будто это все было устроено специально для ее развлечения.

— Она ничего плохого не сделала, — сказал я, коснувшись плеча матери, чтобы удержать ее.

— Я бы и не догадалась, если б не Сэм Телфер, — сказала женщина, игнорируя меня и обращаясь к девочке. — Я вышла всего минут на десять, только за закруткой, возвращаюсь, и он мне говорит, что джентльмен тебе денег дал, а ты его сюда отвела.

— Я всего лишь попросил ее отвести меня к миссис Уоттс, — сказал я.

— Ах, вот как это теперь у вас называется! — воскликнула женщина, внезапно поворачиваясь ко мне.

Я напрягся; ее так трясло, что я уже ждал, что она не сдержит гнева и, пожалев дочь, выплеснет его на меня. Но через пару секунд она взяла себя в руки и только сжала кулаки, сказав со жгучим презрением:

— Отвести тебя к миссис Уоттс!

Мне хотелось закричать: «Господи, женщина, за кого ты меня принимаешь? У меня у самого дочь!» — но я знал, что это будет бесполезно. Глядя на мужчину перед собой, она видела не меня, а кого-то совсем другого. Весь ее жизненный опыт научил ее, что джентльмены заговаривают с девочками на Мэйден-лейн и дают им деньги с одной-единственной целью, и, что бы я сейчас ни сказал и ни сделал, это не убедит ее, что я скорее бы умер, чем тронул ее дочь.

— Я ничего такого не делала! И он тоже не делал! — закричала девочка, вдруг выскакивая у меня из-за спины и задирая платье. — На, посмотри сама, если не веришь мне!

Не проронив ни слова, женщина так и сделала, помедлив лишь на секунду, чтобы чуть натянуть одеяло, чтобы не позорить дочь еще больше.

Наконец она что-то буркнула себе под нос и отошла. Она ничего не сказала, просто посмотрела на меня; я впервые увидел в ее глазах сомнение, и она как будто стала меньше ростом, будто воздушный змей, который потерял ветер и начал оседать. Я почувствовал, что на мгновение преимущество было на моей стороне, и решил им воспользоваться.

— Я не стану оскорблять вас, предлагая вам еще денег, — сказал я, — но у Сары есть шиллинг, который она заработала честно, приведя меня сюда. Думаю, вам лучше бы потратить его на доктора: кашель звучит опасно, его бы надо подлечить.

И не успела она ответить мне или приказать девочке вернуть шиллинг, как я удалился, закрыв за собой дверь, и прошел обратно по улице, вызвав лишь тихий шепоток да презрительные смешки мальчишек. Через несколько минут я был на Стрэнде, и его уличные торговцы, газовые фонари и толпы веселых театралов заставили меня почувствовать себя так, будто я проснулся после кошмарного сна.

Прости, дорогая, если то, что я описал, тебя расстроит; но, как ты можешь себе представить, это очень встревожило меня, а мы договорились не иметь друг от друга секретов. Меня мучает не только мысль о бедной девочке с ее матерью и о том, что я, пусть ненамеренно, добавил новых забот в их тяжкую жизнь, но еще и неизбежный вопрос — зачем Раскин вообще предложил мне сходить на Мэйден-лейн? Наверняка он понимал, как понимаю я сам, стоит только об этом задуматься, что по прошествии шестидесяти лет почти невозможно найти кого-то, кто бы помнил Тернеров. Тогда зачем (если не подозревать его в жестокости, а я не хочу верить, что он мог быть так жесток с человеком, который не причинил ему никакого вреда) он послал меня в вонючие трущобы, откуда давно исчезли все следы этой семьи?

Я надеюсь, что найду ответ, когда увижу картины Тернера, Это с пучится очень скоро, потому что мы с Мэриан идем и Мальборо-хаус в понедельник.

Как всегда с любовью,

Уолтер

XII

Майкл Гаджен — Уолтеру Хартрайту Сторри, Восточный Сассекс

Бокс-коттедж

15 августа 185…

Уважаемый мистер Хартрайт!

О господи, конечно, я помню Тернера, хотя нашему совместному путешествию уже почти сорок лет. Если бы я составлял список своих воспоминаний, то распределил бы их примерно по следующим пунктам.

1. Как я мерз.

2. Как я промокал.

3. Как меня тошнило в лодке.

4. Как у меня вечно были либо ноги стерты, либо мозоли от седла.

5. Какие ужасные были ночлег и еда.

6. Какие прекрасные были ночлег и еда.

7. Как мне было наплевать на все вышеперечисленное, потому что со мной был великий гений, а я был здоровый и беззаботный молодой человек.

8. Трезвый Тернер очень молчалив.

9. Пьяный Тернер очень буен.

Боюсь, не могу представить Вам длинные мемуары, потому что страдаю от ревматических болей в руках (это письмо пишет под диктовку моя многострадальная жена); и в последнее время я почти не выезжаю. Однако друзья любезно навещают меня, и, если Вы сочтете, что подобный визит стоит Вашего времени и затрат, я буду рад встретить Вас как друга и рассказать Вам все, что помню.

Искренне Ваш

Майкл Гаджен

XIII

Из дневника Мэриан Халкомб

16 августа 185…

Я уверена, что Мальборо-хаус далеко не самый великолепный дворец в мире; это простое длинное красно-кирпичное здание в стиле палладио стоит, немного отступив от Пэлл-Мэлл, будто стесняется показать свой неброский фасад в такой знатной компании. А теперь, когда первый этаж превратился в галерею, там всегда столько людей, что здание больше напоминает железнодорожный вокзал, чем частную резиденцию. Но все же это первый дворец, в котором я побывала, и, когда мы прошли по длинному крытому коридору в высокий зал (такой большой, что Дженни Линд выступала здесь перед сотнями слушателей) и заплатили шиллинг за путеводитель, я не могла не подумать о том, как он отличается от дома, в котором Тернер провел свои последние годы и в котором я впервые увидела одну из его картин.

Возможно, и Уолтера занимала подобная мысль, потому что всю дорогу он был необычно молчалив, а когда мы пришли, огляделся почти с изумлением, словно сравнивая дворец и место своего последнего приключения. Грязная улочка, на которой родился Тернер, по расстоянию была ближе к Мальборо-хаус, чем коттедж, где он умер, но отличалась от дворца еще сильнее.

Потом мы дошли до цели, и все эти мысли и расчеты сразу были забыты. Мы оба, конечно, уже видели отдельных Тернеров, но никогда — это первая его публичная посмертная выставка — больше трех десятков сразу. Нас встретили невероятно сияющие краски — куда ярче, чем я считала возможным в живописи. Красные, оранжевые и желтые цвета, жаркие и буйные, как горящие угли, рвались со стен, неожиданно делая даже самые яркие предметы вокруг — зеленое платье какой-то женщины, огромную картину с изображением Бленхеймской битвы над камином — унылыми и безжизненными. Картины казались куда более реальными, чем глядящая на них толпа или само здание — словно мы застряли в пещере Платона, и это не плоские куски холста, висящие на стенах, а дыры в скале, сквозь которые можно увидеть невообразимый мир снаружи.

На Уолтера они подействовали сразу, и впечатление проявилось так выразительно, что я пожалела об отсутствии возможности это запечатлеть — так можно бы доказать силу искусства самому закоренелому скептику. Он замер и выпрямился, будто с него внезапно сняли огромную ношу; губы его изогнулись в легкой улыбке, а кожа на лбу натянулась, когда он изумленно и радостно поднял брови. Он не отрывал взгляда от квадратного полотна на противоположной стене: там смутная белая фигура возникала из дыма и пламени бешено горящего костра. С того места, где мы стояли, подробнее разглядеть картину было невозможно; но вместо того, чтобы подойти ближе (что было сложно из-за скопления публики), Уолтер оставался на месте, словно его не интересовал сюжет и ему было достаточно, как кошке на солнце, греться в сиянии цвета. Я немного подождала его, но так как он, похоже, двигаться не собирался, дальше отправилась смотреть самостоятельно.

Впечатления следующего получаса столь сильны и противоречивы, что я постараюсь изложить их здесь в деталях, прежде чем они рассыплются блестящей путаницей. На выставке было больше тридцати картин, и первое, что бросалось в глаза, — их удивительное разнообразие. Здесь был пейзаж, который я всегда связывала с Тернером, — «Вид на Лондон из Гринвич-парка», но оригинал демонстрировал яркое великолепие, не заметное из нашей гравюры; а жуткая картина крошечного коттеджа, попавшего под горную лавину и раздавленного обвалом ледяных обломков, вывороченных деревьев и гигантской скалой (нарисованной с такой яростью, что краска легла густо и шероховато, как цемент), напомнила об ужасе, возникшем в моей душе при виде картины из дома миссис Бут. Почти все остальное меня удивило. Тут был великолепный морской пейзаж, на котором далекие корабли разворачивались по ветру, — если не видеть угрожающих волн, которые собрались в правом нижнем углу, грозя перелиться за раму и задеть ноги зрителей, его можно принять за работу кого-то из голландских мастеров; был тут и великолепный классический пейзаж, полный медового света, и изысканная гора в окружении гневных туч. Самое сильное впечатление производили дикие завитки краски вроде тех, что так захватили Уолтера. В них чистый цвет словно рвался на свободу, отделяясь от формы, как душа покидает тело, поэтому трудно было даже разобрать сюжет.

Мне думается, что большинство из тех, кто увидит такое изобилие и разнообразие, с трудом поверит, что это все сделано одной рукой. Во всяком случае, именно об этом думала я во время своей экскурсии. Только рассмотрев три-четыре картины вблизи, я поняла — внезапно, как замечаешь наконец долгий настойчивый звук вроде лая собаки вдали, — что между ними действительно было семейное сходство, не в очевидном подобии стиля, но в некоторых повторяющихся особенностях и странностях. Что они означают и означают ли они что-нибудь вообще, я до сих пор не знаю; но они внушили мне неотвязную мысль, что это какое-то зашифрованное послание, и нужен правильный шифр, чтобы его разгадать.

Первая картина, в которую я всмотрелась (просто потому, что она была ближе всего), изображала сверкающую золотом историческую сцену, и с первого взгляда я могла бы приписать ее Клоду. Из-за возбуждения я не запомнила точное название, но темой было падение Карфагена. Зритель словно располагался в нижнем левом углу картины — возможно, при входе в большой дворец, потому что передняя часть в тени. Прямо перед ним, как мусор, вынесенный на берег прибоем, лежала куча самых разных предметов: горка фруктов; знамя с гербом и венок увядших цветов; брошенные плащи и оружие; странный коричневый предмет, с выступом сверху, похожий на бакен с цепью, но если подумать пару секунд, он мог быть и чем-то из живой природы, вроде огромного спрута или внутреннего органа зверя. Позади видна была узкая набережная, а потом сверкающая полоска воды, окаймленная на расстоянии проступающими сквозь дымку рядами мачт, которые тянулись до горизонта. Над ними — почти в центре холста, только чуть-чуть смещенное влево — сияло пылающее солнце, и оно наполняло небо таким ярким сиянием, что оно жжет глаза всем, кто на него посмотрит.

По сторонам гавани, словно створки челюстей, теснились классического вида здания, на ступенях которых стояли крошечные кукольные фигуры. Здания слева отличались барочной пышностью и были покрыты узорной резьбой, но те, что справа — а именно они притягивали взгляд из-за диагональной перспективы, — более сдержанны: минуя странную башенку, похожую на маяк для гномов, зритель словно входил в них по узкой лестнице (такой узкой, что чувствовалось, как стены не позволят вам свободно выдохнуть), а потом постепенно поднимался, пока наконец не достигал храма, простого, как Парфенон, на вершине далекой горы.

Я мало что помнила о падении Карфагена — только то, что защитникам пришлось сдать свое оружие и детей Риму, но смысл картины казался достаточно ясным. На самом деле это была притча, написанная красками, в отличие от написанных буквами, из правого верхнего угла к левому нижнему. Когда-то карфагенцам хватало сил и строгости, чтобы взбираться по прямой узкой тропе, но по мере того, как их богатство и мощь стали расти, они оставили строгие высоты величия, забыли о труде и дисциплине, спустились в пышно разукрашенные кварталы по левую сторону, где и рассеяли свое могущество в лени и роскоши.

Картина была датирована 1817 годом — два года после поражения Наполеона, и мне внезапно пришло в голову, что Тернер, наверное, задумал ее как предупреждение Англии — ведь могущественная торговая империя представляет собой Карфаген наших дней, — чтобы она не расслаблялась и не погружалась в созерцание. Преисполнившись уверенности (глупой, как я сейчас думаю), что я правильно поняла этот сюжет, я повернулась ко второй сцене в духе Клода — «Залив Байя, с Аполлоном и Сивиллой», чтобы попробовать разгадать и ее секреты.

Вторая картина была попроще и поспокойнее, яростное солнце и резкие линии зданий сменились мягким светом и плавными изгибами. Зритель словно стоял (снова чуть слева от центра) на широкой песчаной тропе, которая манит и ведет к золотому берегу. Каменный пирс, вдоль которого выстроились лодки, уходит по диагонали в море, показанное только как длинный голубой лоскут посередине холста, но этого хватает, чтобы вызвать приступ томления и заставить почувствовать теплый ветерок на лице, запах соли и аромат диких цветов. Залив окружен невысокими холмами бледного желтовато-зеленого цвета, этот цвет превращается в серый на горизонте и распадается на темные кусты, заросли и листья вблизи. Только присмотревшись, можно разобрать, что среди листвы и камней есть разрушенные здания: руины каменных стен теряются среди песка, а заросли колючек прикрывают две подземные арки, будто два больших глаза, разделенные кирпичным носом, на верхушке зарытого черепа. Подчеркивая атмосферу опасности, в нижнем правом углу картины прячется, поджидая добычу, едва заметная змея того же цвета, что и земля.

Над картиной доминирует V-образная пара деревьев справа; от нижнего края холста они тянутся вверх, откидывая полосу тени почти до левого края. Здесь появляются новые живые существа: сначала, прямо под деревьями, крошечный белый кролик (будущая жертва змеи?), а потом, с другой стороны тропы, — сами Аполлон и Сивилла. Аполлон, одетый в красную мантию, с венком на голове, протягивает руку к Сивилле, а она, обнаженная выше пояса, стоит на коленях на камне, вытянув руки и слегка наклонившись. Оба персонажа какие-то плоские, слишком маленькие и производят странное впечатление, будто их вырезали из другой картины и наклеили на эту. Особенно поражает кукольная внешность Сивиллы, как у фигур на «Падении Карфагена», — будто ее нарисовал талантливый ребенок, а не гений, создавший остальную картину. Форма ее рук и ног тоже странная: они затуплены, как плавники, вместо сложной геометрии человеческих конечностей. Можно подумать, что Тернер замыслил ее русалкой, а не женщиной, и это впечатление только подчеркнуто ее платьем, которое сверкает, как чешуя, и липнет к ее ногам.

Уолтер несколько раз ругал меня за излишнюю практичность — за то, что я предпочитаю сухие факты сладкому, но нематериальному миру мифа и фантазии. Теперь я впервые чувствовала справедливость его критики, потому что, если я когда и знала историю Аполлона и Сивиллы, то совсем позабыла, и мне пришлось найти его и попросить объяснить. Когда я его нашла, он как магнитом был притянут к еще одной вспышке цвета вроде той, что поразила нас при входе: квадратный холст, разрезанный пополам горизонтальной кроваво-красной полосой, такой яркой, что ее было видно за полмили. Я встала рядом с ним и спросила:

— Что Аполлон сделал Сивилле? Или это не стоит рассказывать на публике?

— История грустная, — отозвался он, — но вполне приличная. Он позволил ей жить столько лет, сколько она удержит песчинок.

Это, по крайней мере, объясняло форму ее подобных плавникам рук.

— И что получилось?

— Он сдержал слово; но она забыла попросить о вечной юности и постепенно усохла до такой степени, что от нее остался только голос.

Я решила, что теперь понимаю тему, и все же у меня до сих пор остается легкое ощущение неразгаданной загадки. Но тогда меня отвлекла квадратная картина, которая, когда мы подошли, властно захватила наше сознание новыми тайнами. Теперь я увидела, что красная полоса — это огненный закат, разливающийся (изображение было столь смутное, что точнее сказать было трудно) по какому-то заброшенному берегу. На берегу стоял Наполеон со сложенными на груди руками и задумчиво опущенными глазами; за спиной у него виднелась фигура британского часового, а на мокрый песок падала его длинная тень. Он смотрел на крошечный треугольный предмет, который я опознала, прочитав название картины: «Изгнанник и наскальный моллюск, 1842». Справа сгрудились обломки, возможно, разбитого корабля, и над всем этим дымился разрушенный войной город.

Мы постояли несколько секунд, молча глядя на картину, потом Уолтер вздохнул и произнес:

— «И свет во тьме светит…»

Он помедлил, будто ожидая, что я продолжу, и я сказала:

— «…и тьма не объяла его»?[2]

Он кивнул, но больше ничего не прибавил. Я не совсем поняла, что он имел в виду, — может быть, будучи художником, он просто восхищался даром создавать такой яркий цвет, который будто жжет изнутри, — но его слова помогли мне кое-что узнать и удивили так сильно, как если бы он выругался. Подумав немного, я разобралась в своих чувствах. Несомненно, Тернер запечатлел красоту солнца лучше любого другого известного мне художника, но во всех его картинах присутствовало и что-то ужасное — жестокость, неудержимое стремление к разрушению, и это более подходило для кровожадного божества ацтеков, чем для чистой любви Господа нашего, выраженной в прекрасных строках из Евангелия от Иоанна.

Ничего этого я не сказала Уолтеру, потому что не желала его беспокоить, во всяком случае, пока не посмотрю побольше и не решу, справедливо ли мое впечатление. Однако я, не колеблясь, указала на другую замеченную мной странность: хотя техника очень отличалась от ранних работ Тернера — мазки такие грубые и размашистые, будто краску накладывал безумец в приступе лихорадки, — фигуры Наполеона и его охранника тоже казались игрушечными, будто они не люди, а оловянные солдатики. Я решительно сделала из этого вывод.

— У тебя люди лучше получаются, — сказала я, смеясь.

Я думала, что этот комплимент будет приятен Уолтеру, но он едва его заметил; и я оставила его наедине с его мыслями, чтобы продолжить самостоятельные исследования. Вместо того чтобы изучить детали еще одной картины, я решила проверить свою теорию, бросая взгляды на каждую по очереди. Быстро переходя от одной к другой, я вскоре убедила себя, что была права. Уже не помню сейчас все картины, но увиденного хватало для доказательства: кровавый закат освещает последний путь героического военного корабля «Боевой Темерер» — для слома на верфи; охваченные ужасом люди бегут от гневного «Ангела на солнце», и их тела испепеляет его всепоглощающий огонь; даже солнечный пейзаж Венеции, с первого взгляда напоминающий жизнерадостную картину Каналетто в дымке тумана, постепенно открывает свой трагический секрет: если присмотреться, там изображен мост Вздохов, по которому осужденные преступники шли на смерть.

Мои наблюдения привели к еще одному открытию. Когда я спешила мимо темной картины — которую уже отмела как непригодную для моей цели, так как там вообще не было солнца, — глаза мои привлек блеск золота и намек на знакомый силуэт в середине холста. Я остановилась, чтобы рассмотреть получше, и увидела кольца гигантской змеи, выползавшей из наполовину скрытой кустами темной пещеры, что сразу напомнило мне змею и руины «Залива Байя». И это было не все: впереди, перед тварью, я увидела человека — очевидно, Ясона, потому что картина называлась «Ясон в поисках золотого руна». Он преклонил колени на расколотом и искривленном стволе упавшего дерева, которое, если к нему приглядеться, превращалось в извивающееся чудовище или, вернее, двух чудовищ, как бакен в «Падении Карфагена». Через пару минут я наткнулась на «Богиню раздора в саду Гесперид», где эффект был обратный: перед прелестной лесистой долиной, населенной нимфами и богинями, высились две огромные каменные стены. Они склонялись друг к другу через узкий проход, словно стороны незаконченной арки. В одном месте вершина скалы имела странную зубчатую форму, и если приглядеться, то скала оказывалась спиной сторожившего вход ужасного чудовища с крыльями того же цвета, что камни вокруг, и челюстями, как у крокодила, которые вполне могли оказаться выдолбленными из гранита ветром и дождем.

Я не представляла, что делать с этими связями, и до сих пор не представляю, но должна признаться, что открытие меня порадовало и на секунду заставило подумать, не заняться ли мне критикой и не вступить ли в конкуренцию с мистером Раскином. Одновременно оно встревожило меня (вид у картин был несомненно тревожный) и поставило проблему, которую я не разрешила даже сейчас, когда пишу эти слова: следует ли мне рассказать все Уолтеру? Если рассказать, то я рискую снова внушить ему мрачное настроение как раз тогда, когда наслаждение работами Тернера его взбодрило; но если промолчать, то он может пропустить нечто важное, а я, если говорить честно, не смогу похвастаться собственной наблюдательностью.

Однако судьба избавила меня от необходимости принимать немедленное решение. Я долго озиралась в поисках Уолтера, но как только наконец нашла его перед еще одной сияющей в углу картиной, тотчас услышала за своей спиной голос: «Мэриан!»

Я повернулась и увидела, что ко мне, возвышаясь над всеми женщинами и большинством мужчин, идет Элизабет Истлейк. Она была не одна; когда толпа расступилась перед ней, я заметила небольшую процессию — ее сопровождали немолодая пара (как я предположила) с дочерью и старуха в кресле, которое катил слуга.

— Мэриан! — повторила она, подойдя поближе, а потом увидела Уолтера: — О, и мистер Хартрайт здесь! Какой приятный сюрприз! — Пожав нам руки, она повернулась к старухе и, повысив голос, сказала: — Леди Мисден, могу я представить вам мисс Халкомб?

Я поклонилась, и на секунду у меня возникло странное ощущение, что я знакомлюсь с кем-то из кукольных людей Тернера; лицо старухи было белым как мел от пудры, с пятнами румян на каждой щеке, а кожа вокруг глаз сморщилась, превратив их в блестящие черные пуговки. Она несколько мгновений смотрела на меня, не улыбаясь, а потом кивнула, словно птичка, пьющая из пруда.

89 — А это ее зять мистер Хартрайт, — сказала леди Ист-лейк.

Уолтер обычно располагает к себе даже самого мрачного мизантропа, но старуха была с ним не менее холодна, чем со мной. Мне показалось, что леди Истлейк с облегчением повернулась, чтобы представить нас остальным своим спутникам — миссис Кингсетт, дочери леди Мисден; ее мужу, который вдобавок ко всем своим несчастьям еще и носил имя Маурициус; и их дочери Флоренс — неловкой семнадцатилетней девочке, красневшей, когда на нее смотрели.

— Мэриан — моя лучшая подруга, Лидия, — сказала леди Истлейк.

— В самом деле? — воскликнула миссис Кингсетт. Ей было лет пятьдесят; седеющая коса уложена аккуратным узлом на затылке, а ее свободное прогулочное платье в мелкую красно-белую клетку выглядело невероятно удобным. Коренастая фигура и грубоватые черты лица не позволяли ей считаться красавицей, но я почувствовала ее живое обаяние, когда она улыбнулась и сказала: — Ну, лучшей рекомендации и быть не может.

— А как насчет «Одобрено ее величеством»? — пошутила леди Истлейк.

Миссис Кингсетт рассмеялась и, словно пытаясь снять впечатление от холодности своей матери, пожала мне руку с искренней любезностью и дружелюбием.

— На следующей неделе мы с сэром Чарльзом отправляемся в осеннюю поездку по Италии, — продолжила леди Истлейк, — так что я решила напомнить себе о величии английского искусства.

— А вы что думаете, мисс Халкомб? — спросила миссис Кингсетт, обводя взглядом выставку. — Картины потрясли вас?

— Разумеется, — сказала я.

— Меня тоже.

Тут ее муж, стоявший рядом, презрительно цокнул — на что она старательно не обратила внимания — и отвернулся со страдальческой улыбкой. Природа обошлась с ним неласково: у него был вздернутый поросячий нос, вялый рот со слишком большим количеством зубов, как у волка, и такие курчавые бакенбарды, будто они вились от жара его горячего раскрасневшегося лица; по слабости его вызывающего жеста и тому, как жена подчеркнуто отказалась его замечать, я внезапно поняла (такое иногда случается) всю историю их брака. Непривлекательный мужчина и непривлекательная женщина поженились, как они думали, для общей выгоды: он — ради респектабельности, связанной с ее положением и титулом ее матери, а она, бедняжка, побоялась, что застенчивой и некрасивой девушке не найти другого мужа, если она откажет этому. Но с годами оба поняли, что она превосходит его по уму, а не только по общественному положению; и, пока она уверенно развивалась и приближалась к цветущей зрелости, его съежили зависть и разочарование. Какие бы истинные чувства они ни испытывали друг к другу, их выела кислота его раздражения и ее презрения, оставив их брак пустой скорлупой, внутри которой жена раздвинула свои границы, чтобы создать себе жизнь, независимую настолько, насколько это возможно для респектабельной дамы, а мужу пришлось дуться в углу.

Нельзя было не сочувствовать обоим, но я должна признаться, что мои симпатии были большей частью на ее стороне — хотя бы потому, что похожая судьба вполне могла ожидать меня. Возможно, мистер Кингсетт это почувствовал, потому что, когда он пожимал мне руку (иначе он поступить не мог после того, как мою руку пожала его жена), ладонь его была вялой и отстраненной, как дохлая рыба, он что-то неразборчиво пробормотал и немедленно отвернулся, уставившись водянистыми глазами на камин. Я отошла от него и тут с удивлением заметила, что леди Мисден внимательно и гневно наблюдала за нами.

Причина враждебности мистера Кингсетта не была связана с его положением в обществе. Уолтера он встретил как старого друга — или, вернее, он вцепился в него, как тонущий вцепляется в бревно, потому что наконец нашел возможность спастись от гибели в океане женщин, в котором тонул. Меньше чем за минуту он увел Уолтера подальше от меня и устроил в углу что-то вроде клуба для двух джентльменов. Я расслышала, как он начал заседание словами: «Мне кажется, картина должна что-то изображать, и должно быть понятно, что именно она изображает».

Я не желала смущать Уолтера и подслушивать его ответ, поэтому повернулась к миссис Кингсетт; та упрямо продолжала игнорировать своего мужа и снова погрузилась в разговор с леди Истлейк, а я чувствовала, что не могу вмешиваться. Чтобы не связываться с воинственной леди Мисден или ее застенчивой внучкой, я решила рассмотреть ближайшую картину.

Тема опять была классическая: «Улисс высмеивает Полифема». Зритель снова оказывался в нижнем левом углу, глядя по диагонали на низкий горизонт, где блистающий рассвет бросал в небо лучи, опаляя дно туч и пуская по нему кровавые отсветы. На переднем плане располагался корабль Улисса; его позолоченный корпус, отделанный красными и черными полосами, двигался слева направо в центр холста, направляясь в открытое море. Вода сонная и спокойная, крошечным волнам едва хватает энергии добраться до берега, но на борту все заняты делом: на палубах полно народу, весла в воде, матросы суетятся на реях, лихорадочно ставя узорчатые паруса или поднимая красные флаги. За ними, почти в темноте, темнеет остров Полифема.

Мне кажется, что еще до того, как я сознательно отметила какие-то детали, я знала, что эта картина не похожа на другие — или, скорее, что она каким-то образом совмещала все другие; как песня, из которой до сих пор ты слышал только несколько нот и половину припева, теперь она объединяла все те особенности, которые я заметила раньше, и чудесным образом сливала их в великолепное целое. Тут было и прекрасное, но безжалостное солнце, и вход в подземный мир — устье пещеры Полифема, черноту которого на этот раз нарушал не блеск змеи, а единственное красновато-золотое пятно, которое могло быть светом как костра внутри, так и солнца снаружи; и странные гибриды — то ли два предмета сразу, то ли один превращался в другой. Нос корабля Улисса был разверстой рыбьей пастью, и его форму повторяли две огромные дугообразные скалы в море позади него; а вокруг в пене играли серебристые фигуры — нимфы? духи? — которые постепенно угасали до прозрачности, пока не сливались с водой и не исчезали. С правого края холста их приветствовала фигура на носу другого корабля, которая поднималась вверх, как сжатый кулак, — или одна из странных конечностей-плавников, плоть, рыба и дерево разом — перед скоплением облаков, которые, если посмотреть внимательнее, были лошадьми колесницы Аполлона, вывозившими солнце в небо. А силуэт самого раненого гиганта, вздымавшегося над своим островом, был таким смутным, что вполне мог оказаться тучей или покрытой туманом вершиной горы.

Каждый из этих элементов сам по себе вызывал бы тревогу, но вместе они внушали некое сонное очарование, которое на мгновение заставило меня думать, что теперь я разглядела (хотя и не могла выразить словами) истинные намерения Тернера. Тема была достаточно мрачная и подана до безумия странным способом, но (по крайней мере, на этой картине) красота, похоже, наконец-то перевесила ужас и безумие, впитала все низкие элементы нашего бытия и превратила их в золото. Я взволнованно открыла записную книжку и написала: «Волшебник. Алхимик».

Едва я закончила, как меня заставил вздрогнуть (это видно по длинному хвостику «к» в слове «алхимик») чей-то голос, произнесший у моего локтя:

«Великан Полифем был могуч и свиреп,

Но Улисс оказался хитрее…»

Я изумленно оглянулась. Это была леди Мисден — она подняла руку и дала знак слуге остановить кресло возле меня. Без всякого перерыва она продолжила:

«…кровожадный Циклоп в результате ослеп

И о встрече с Улиссом жалеет».[3]

Голос у нее был слабый, но что-то в нем заставляло прислушаться — не повелительный тон, которого можно было бы ожидать от женщины ее положения, а какой-то оперный размах, словно это было представление, а не разговор. Я заметила, что несколько человек на нее оглядываются, будто ожидая, что она вот-вот запоет; честно говоря, я и сама почти ждала того же, потому что не представляла, о чем она может говорить. Она вполне могла оказаться сумасшедшей, которая вспоминает развлечения юных лет, как Уолтерова старуха в Хэндкорт.

— Том Дибдин, — сказала она вместо объяснения.

Имя было знакомое. Каким-то образом оно напомнило мне о каретах и парусных кораблях, о ветреных весенних утрах в те времена, когда железные дороги и заводы еще не превратили Англию в большой механизм и не окутали ее дымом, — но я пока не могла сообразить, откуда оно взялось.

— «Без ума от мелодрамы», тысяча восемьсот девятнадцатый год.

Тогда я вспомнила: мой отец очень любил «Воспоминания» Томаса Дибдина, когда я была маленькая, но мне читать их запрещал, опасаясь, что книга меня совратит и заставит сбежать из дома, чтобы поступить в бродячий театр, как его автор. (Этот запрет, конечно, только увеличивал для меня привлекательность книги, заставляя раз за разом пробираться в библиотеку и глотать две-три страницы баек про актрис и режиссеров, пока приближающиеся шаги не заставляли меня бежать.) Но я все равно не понимала, при чем тут Тернер; должно быть, недоумение отразилось у меня на лице, потому что леди Мисден указала дрожащим пальцем на картину и сказала:

— Вдохновил его на это. Так, во всяком случае, он говорил.

— Вы Тернера имеете в виду? — спросила я.

— Ну конечно, Тернера, — сердито сказала она, но потом, смягчившись, улыбнулась (чудо из чудес) и продолжала уже мягче: — Но, возможно, на самом деле все было не так.

— Зачем бы он тогда это сказал?

— Ну как же — чтобы шокировать, — сказала она, будто ничего не могло быть естественнее, а я задавала глупые вопросы. — Все дело в дурочке, которая шептала одному священнику: «Так туманно, так духовно, так воздушно, мистер Как-вас-там. Клянусь, я не знаю, как Тернер это делает. Должно быть, он волшебник». И еще какая-то чепуха в этом роде.

Признаюсь, я покраснела, но мне хватило самообладания улыбнуться.

— А он сказал ей, что взял идею не из «Одиссеи», как мы все полагали, а из куплетов в комическом спектакле. — Она покачала головой и почти беззвучно рассмеялась. — Как пить дать, она больше никогда в жизни не посмела высказывать мнения.

— Вы там тоже были? — спросила я.

— Он мне потом рассказал.

— О, так вы его лично знали?

— О да, я Тернера знала, — сказала она, сделав многозначительный упор на слове «я», и этим невольно навела меня на мысль о том, что у них было нечто большее, чем дружба.

Очевидно, та же мысль пришла в голову и собравшейся вокруг нас небольшой аудитории, потому что толстуха, которая давно нас слушала (но изображала, что не слушает), бросила на леди Мисден суровый взгляд, а мужчина за нами взял жену под руку и увел прочь.

— Он театр очень любил, — продолжила леди Мисден, не обращая ни капли внимания на то, какую суматоху создала. В ее тоне было что-то собственническое, что заставляло предположить, что театр — это ее мир, и она, разумеется, знает всех, кто к нему причастен. Мне впервые пришло в голову, хотя это казалось невероятным, что по внешности и манере говорить ее вполне можно принять за старую актрису.

— А вы там сами выступали? — спросила я достаточно шутливым тоном, чтобы при необходимости перевести все в шутку.

— Ну конечно, — сказала она, смеясь, а потом, чтобы избавить меня от необходимости задавать дополнительные вопросы (я уже пыталась их придумать), пояснила: — Я Китти Драйвер.

— Та самая миссис Драйвер?

Она кивнула.

— Была ею, пока Мисден не перетащил меня из фойе в салон. — Фраза была явно давно и хорошо отрепетирована, и я невольно подумала, что за прошедшие пятьдесят лет она не раз ее употребляла, рассчитывая насмешливым упоминанием своего происхождения обезоружить недовольных.

— Мне не посчастливилось вас увидеть… — начала я.

— Конечно, вы слишком молоды.

— Но мать Уолтера до сих пор вспоминает вашу леди Вюрцель.

Она покачала головой, но сквозь белую маску на ее лице было заметно удовольствие.

— Это уже конец моей карьеры. Вот моя миссис Мэндибл в тысяча восемьсот десятом — это было что-то. Или Люси Лавлорн в «За один день». Мисден этот спектакль видел тридцать девять раз.

— Правда?

Она снова кивнула.

— Он слал мне записки каждый вечер; а в конце концов пришел за кулисы и сказал: «Ничего не поделаешь, миссис Драйвер, вы похитили мое сердце. А если вы мне его вернете, я выйду на улицу и предложу его первой попавшейся женщине, вот увидите — если я не смогу заполучить вас, то мне все равно, что со мной будет».

В толпе вокруг нас снова началось шевеление, но леди Мисден опять не обратила на это внимания. Она расхохоталась и продолжила:

— Мне оставалось только выйти за паршивца! Я рассмеялась.

— А что с Тернером? — спросила я немного неуклюже, так как не могла придумать другого способа вернуть разговор к первоначальной теме. — Он тоже был вашим поклонником?

Прямого ответа она не дала, оперлась подбородком на руку и на секунду уставилась в пол, словно эта идея ее удивила. Наконец она сказала:

— Он был человек хитрый и скрытный, мисс… мисс…

— Халкомб.

— Мисс Халкомб. Он чувствовал обиды острее любого из мужчин, которых я встречала, и поэтому изо всех сил старался избегать публичного унижения. Мало кто из нас что-то знал о его личных делах, только то, что он жил с отцом и имел сумасшедшую экономку. Ходили, конечно, слухи о женщине, но… — Она помедлила и покачала головой.

— Актриса? — сказала я нервно.

— Симпатичная вдовушка, как говорят. Родила ему пару ублюдков. Но это так, разговоры, точно не известно.

Джентльмен у меня за плечом, о присутствии которого я догадывалась по сильному запаху сигарного дыма, шумно откашлялся и удалился; я, должно быть, тоже выглядела растерянно, потому что леди Мисден сказала:

— Господи, женщина, а что в этом такого? Мужчинам не положено быть одним, да и женщинам тоже. — Она внезапно уставилась на меня своими глазками-буравчиками, смутив еще больше. — Лучше одна теплая постель, чем две холодных.

Очень глупо было смущаться, но я все же смутилась и, испугавшись услышать дальнейшие признания (или, если честно, я не хотела, чтоб меня видели здесь слушающей их), двинулась в сторону Уолтера со словами:

— Знаете, мой брат пишет биографию Тернера.

Теперь я жалею, что так сделала: если бы не застенчивость, я бы узнала больше.

— Не зовите мужчин, — сказала леди Мисден жалобным тоном. — Они теперь такие зануды, будто все юристы да школьные учителя.

Я задержалась, но было уже слишком поздно. Я услышала, как Уолтер говорит «Мою дочь тоже зовут Флоренс», будто все темы разговора, кроме имен детей, уже были исчерпаны, а потом он посмотрел на меня умоляющим взглядом, который растопил бы айсберг, так что отступить было невозможно.

— Я начинаю думать, что надо было назвать их Венециями, — сказал мистер Кингсетт, издал гогочущий смешок и махнул рукой в сторону «Моста Вздохов».

Уолтер шагнул поближе ко мне, и на лице его было ясно написано то, чего он не мог произнести вслух: «На помощь!»

— Ты знаешь, Уолтер, — сказала я, — леди Мисден была дружна с Тернером.

— Неужели? — сказал он, направляясь к ней. — Как интересно!

Но мистер Кингсетт с неожиданной ловкостью поспел прежде него, а через мгновение, словно получив какой-то сигнал (хотя я ничего не видела), к нему присоединилась жена со словами:

— Ну же, мама, не стоит задерживать мисс Халкомб и мистера Хартрайта. Если мы не уйдем сейчас, то просидим здесь всю ночь и завтра полдня.

На мгновение меня охватила ярость, но потом я вспомнила свою собственную реакцию на старуху и невольно подумала о том, что, если бы это была моя мать и я услышала бы, как неблагоразумно она беседует с посторонними, я бы повела себя так же.

Когда я уже попрощалась со всеми, а Уолтер вежливо обсуждал с леди Истлейк свои исследования, я вдруг придумала — как моряк, который успевает схватить только одно сокровище с тонущего корабля, — последний вопрос для леди Мисден. Наклонившись, я спросила:

— Какая картина здесь больше всего напоминает вам Тернера как человека?

Не колеблясь ни секунды, она ответила:

— «Пристань Кале».

Когда они ушли, мы с Уолтером отыскали эту картину. Это морской пейзаж, где мраморно-серое море кипит и волнуется под штормовым небом. Справа выступает к горизонту потрепанная деревянная пристань, усеянная беспорядочными кучками людей. Видны силуэты двух далеких кораблей, а из щели в тучах на воду падает росчерк солнечного света. Ближе к зрителю, в центре картины, — хаотическое скопление лодок, направляющихся в гавань и стремящихся выйти из нее. В ближайшей лодке гребец с одним веслом отчаянно старается, чтобы его не ударило о столбы, а человек на корме не помогает, а сердито машет бутылкой коньяка в сторону своей жены на пристани. Только приближающийся английский пакетбот с широко развернутыми парусами кажется надежным и управляемым.

Этот грубоватый патриотизм — толпе пьяных, трусливых неорганизованных французов показывают пример английские моряки — отражается и в названии: «Пристань Кале, французские пуассары отправляются в море, прибывает английский пакетбот»; если верить моему словарю, «пуассар» означает вовсе не «рыбак», как можно было бы предположить, а «грубиян».

Мы стояли перед этой картиной минут пятнадцать, и с тех пор я вспоминаю ее каждый час; несложно представить, как автор этой лихой и насмешливой патриотической сатиры цитирует Тома Дибдина, но я не могла заметить ни малейших следов того, что тот же художник написал «Улисса, смеющегося над Полифемом».

XIV

Полковник Джордж Уиндхэм — Уолтеру Хартрайту

Петуорт

29 августа 185…

Уважаемый сэр!

Я получил Ваше письмо от 17 августа и буду рад Вас видеть, как только Вы окажетесь поблизости от Петуорта. Боюсь, однако, что Ваше время будет потрачено зря, потому что я мало что могу рассказать о Тернере и его делах с моим отцом.

Искренне Ваш

Джордж: Уиндхэм

XV

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Бромптон-гроув

19 сентября 185…

Вторник

Дорогая моя!

Ты, наверное, уже начала обо мне беспокоиться, так долго я не писал. Меня трясло в каретах и вагонах поезда, дважды я даже чуть не выпал из экипажа, а в то единственное утро, когда я надеялся найти время для письма, мне пришлось выехать спросонья, и у меня не нашлось даже получаса свободных. Но сейчас наконец я дома, и все мои неприятности — это пара синяков да потрепанные от меловых камней ботинки.

Новая железная дорога до Брайтона — настоящее чудо скорости и удобства (и ты это увидишь сама: я решил, что, когда ты вернешься, мы удивим детей, свозив их на море и обратно за один день), но именно поэтому она меня угнетала. Каждая новая миля все дальше уводила меня не только от Лондона, но и от Тернера, ведь его поездка с Майклом Гадженом много лет назад наверняка была совсем иной — им приходилось трястись от одного постоялого двора до другого по пыльным дорогам, под стук копыт и скрип колес, а пар шел только от лошадиных боков. Едва я почувствовал, что приблизился к нему, разглядев его невероятные картины в Мальборо-хаусе, я снова потерял его из виду в дыму и суете современного мира.

Но когда мы прибыли, мое настроение улучшилось. Я нанял на станции экипаж, и через десять минут мы уже ехали мимо широких веселых фасадов крытых белой штукатуркой пансионов, которые, должно быть, стояли тут еще при Тернере. Прошло еще десять минут, и мы начали спускаться в долины, которые вряд ли особенно изменились с тех пор, как их увидел Цезарь, а то и за тысячелетие до него. Вокруг раскинулся бегущий волнами, шелестящий океан травы, а когда я посмотрел назад, то увидел вдали становившуюся все шире серебристую ленту моря.

Проехав мили три, у въезда в деревеньку мы свернули влево по узкой аллее, заросшей кустами ежевики. Скоро она превратилась в тележную колею, и именно здесь чуть не случилось первое несчастье; возница на секунду отвлекся, а лошадь спокойно тронулась дальше по ухабам, споткнулась и, резко свернув направо, столкнула одно из колес в глубокую выбоину с таким грохотом, что чуть не перевернула экипаж. Вознице пришлось растянуться на козлах, чтобы его не сбросило. Экипаж остановился.

— Простите, сэр, — сказал возница. — Дальше нам не проехать. Еще один такой удар, и потребуется новая ось.

— Отсюда далеко? — спросил я.

— Меньше полумили, — ответил он, указав на дымок из трубы прямо за следующим пригорком.

Я заплатил ему, поднял чемодан и пустился в путь пешком, осторожно обходя корни. Ветер нежно погладил мне лицо, и на мгновение все, что связывало меня с беспокойным миром, отступило вслед за отъезжающим экипажем, а мне остался лишь звук собственных шагов да крик ласточек, призывавших взяться за великое дело или напоминавших о великом горе, которое я почему-то позабыл в суете повседневности.

Выйдя на пригорок, я увидел перед собой небольшую ферму с грязным двором и двумя рядами ветхих сельскохозяйственных построек по бокам. С третьей стороны между ними стоял длинный низкий дом из беленого камня, защищенный сзади рядом деревьев. Это было так не похоже на уютный коттедж, которого я ждал, что я сразу решил, будто возница ошибся. Пока я шел к воротам, я успел убедить себя, что мне придется вернуться в деревню или даже в Брайтон и начать путь снова.

Тощий черно-белый пес при виде меня вскочил на ноги и яростно залаял, дергая свою цепь, будто это была детская игрушка, и пугая бродивших по двору кур. Через мгновение из сарая вышла румяная женщина лет шестидесяти пяти с закатанными до локтя рукавами и направилась ко мне. У нее была неестественно широкая походка комической вдовушки из пантомимы, и я сначала решил, что она пьяна, но потом заметил у нее на ногах деревянные сабо, позволяющие ей не утопать в грязи.

— Доброе утро! — крикнул я. — Я ищу мистера Гаджена.

Должно быть, лай и писк заглушили мои слова, поскольку она нахмурилась, покачала головой, а потом разогнала кур и стала успокаивать собаку. Она приложила ладонь к уху и приподняла брови, жестами давая понять, что не расслышала.

— Мистер Гаджен здесь живет? — повторил я.

— Вы мистер Хартрайт? — спросила она мягким сассекским говорком и, когда я кивнул, протянула мне руку и сказала: — Я Элис Гаджен.

— Очень приятно, — сказал я.

— Он у себя в кабинете. Ничего, если я вас с черного хода проведу?

Она провела меня по двору в теплую кухню, полную пара, аромата вареной свинины и сладкого дымного запаха мяса, которое жарилось на вертеле. Низкие балки потолка, черная плита, заставленная горшками, охотничья добыча — связка подстреленных зайцев, видневшаяся сквозь полуоткрытую дверь кладовой — все говорило о том, что это дом зажиточного фермера. Только стол выбивался из общей картины: из-под старой скатерти были видны изящные ножки красного дерева, говорившие о том, что он когда-то украшал гостиную, но попал в затруднительные обстоятельства.

Мы вошли в прохладный вестибюль, вымощенный отполированными каменными плитами, и миссис Гаджен остановилась.

— Оставьте саквояж здесь, — сказала она, указав на подножие лестницы, — а потом мы вам покажем вашу комнату.

Она говорила медленно и громко, поглядывая на дверь напротив, и это заставило меня предположить, что слова предназначались не только для меня, но и для ее мужа. Предупредив его таким образом о моем появлении, она несколько мгновений повозилась, устраивая мой чемодан, после чего выпрямилась и, уперев руки в боки, сказала:

— Ну вот, теперь никто об него голову не сломает.

Потом она без стука открыла дверь.

Прежде всего я заметил множество бумаг. Отдельные листы и грубые пачки, связанные ленточками, старые записные книжки, сложенные неустойчивыми стопками так, что они вот-вот готовы были рухнуть, покрывали почти всю поверхность пола и мебели. В воздухе пахло плесенью и старой кожей, а пыли было столько, что видно было, как она висит перед окном, будто муслиновая занавеска. Я подумал, что передо мной зрелище доселе невиданное: комната, где беспорядка больше, чем у леди Истлейк в будуаре.

Но это впечатление немедленно рассеялось, когда я повернулся к самому Гаджену. Он был невысок и щеголеват, глаза у него были светло-карие, а седые волосы он зачесывал назад со лба. Белоснежный галстук (такой же белый и пышный, как лебединая грудь) и хорошо скроенный коричневый шерстяной сюртук придавали ему безупречно аккуратный вид. Он подошел поздороваться, осторожно пробираясь между кипами бумаг, словно генерал, который старается не потревожить расположение войск.

— Мистер Хартрайт? — сказал он, поглядев на жену. Она кивнула, и он протянул мне левую руку: — Как любезно, что вы приехали, сэр.

— Да нет, это с вашей стороны любезно… — начал я, удивленный его тоном, но он остановил меня, качая головой.

— Вы просто ангел, — сказал он, — посланный небом, чтобы спасти меня. — Он взмахнул рукой, будто сеятель, рассыпающий семена. — Вы видите, что тут творится.

Он грустно покачал головой, и на губах его появилась печальная усмешка, которая придала мне храбрости спросить:

— А что это такое?

— Плоды сорокалетних трудов, — сказал он. — И мне потребуется еще сорок лет, чтобы их систематизировать, если я не поспешу.

Я посмотрел на ближайшую стопку. Она была перевязана шнурком, а под узел кто-то (очевидно, сам Гаджен или его жена) подсунул карточку, помеченную буквой «альфа» и цифрой 7. Над этой пометой была слабая карандашная надпись: «Гл. 1? Гл. 3? Гл. 4?»

— Вы собираетесь писать книгу? — спросил я.

Тут его жена, все еще стоявшая в двери и наблюдавшая за ним ласковым и снисходительном взглядом живых глаз, рассмеялась; он сердито глянул на нее, но не удержался и тоже начал смеяться над собой.

— Когда я был моложе, мистер Хартрайт, — сказал он, — меня избрали членом Бифштекс-клуба в Брайтоне; там на ежемесячных обедах председатель мог по своему усмотрению потребовать сочинить мгновенную эпитафию себе или другому члену. И Джек Марвелл из Королевского театра, большой шутник, сочинил про меня вот что:

Внемли, прохожий! Здесь лежит хороший человек,

Не совершивший ничего за свой достойный век

Дурного. Книгу написать, и то не смог добряк.

Он только планы составлял, а дальше ни на шаг.

Он ежедневно приступал и снова начинал,

Он все пытался, а потом Господь его прибрал.

Он в жизни книги не создал, свои закончил дни.

Чтобы в Книгу жизни он попал, колена преклони.[4]

Когда он закончил, в глазах у него были слезы. Я не мог понять, от смеха это, от воспоминаний о друзьях или просто от меланхолии, которую у всех нас вызывает мысль о собственной смерти. Наконец он снова усмехнулся и сказал:

— Но в следующем месяце я взял свое. Председатель потребовал, чтобы я сочинил эпитафию Марвеллу, а я сказал: «Я ее пока еще планирую», и за остроумие меня освободили от обязанностей.

Я рассмеялся и, оглядевшись, сказал:

— Мне кажется, вас оклеветали — здесь материала на полдюжины книг.

«— Материал! — воскликнул он. — Материал! Но что из него сделать, вот в чем вопрос. Вот тут могилы, — он указал на одну стопку, — тут римские укрепления, — на другую, — и бедренная кость гиганта, и камни друидов, и тысяча других редкостей. Всего этого хватит на достойный путеводитель по природным достопримечательностям и древностям графства Сассекс, для которого я их и собирал. — Он сделал паузу, возможно, потому что вспомнил вдруг причину моего визита, и продолжил: — С этой целью я вообще-то и отправился путешествовать с Тернером — я надеялся, что он сделает для меня гравюры.

— А он отказался? — спросил я.

— Прямо я его не спрашивал, но он, похоже, разгадал мои намерения, потому что прямо мне сказал, что все рисунки предназначены для издателя, который планировал собственную книгу. Потом я слышал, что с этим планом ничего не вышло, и можно было бы снова к нему обратиться, но я решил, что сам недостаточно продвинулся. — Он покачал головой, внезапно преисполнившись раздражения. — Как ни пытаюсь, не могу найти способ систематизировать собранное. Как только я что-то придумаю, черт возьми, появляется нечто новое, и все опять переворачивается с ног на голову! — Он делал размашистые жесты, как дирижер оркестра. — Если я распределю материал географически, придется сваливать вместе храмы Дианы, средневековые монеты и орудийные батареи времен последней войны; если в хронологическом порядке, то и у меня, и у читателя кругом пойдет голова, так мы будем метаться из одного конца графства в другой и обратно, и все за один день. — Он покачал головой. — В конце концов это сведет меня с ума.

— Может, я помогу вам? — спросил я, сочувствуя бедняге и искренне желая освободить его из сети, в которой он запутался. — У меня есть некоторый опыт, да и в «Жизни Тернера» передо мной встают похожие проблемы.

— Благослови вас Бог! — сказал Гаджен. — Очень любезное предложение, но видит Бог, нельзя же тратить на это еще и вашу жизнь, вслед за моей. Кроме того, — он улыбнулся жене, а она покраснела и улыбнулась в ответ, словно у них был какой-то секретный договор, — жена рассчитывает, что вы меня хотя бы ненадолго вернете в разумное состояние, уведя от всего этого безобразия. — Он дотронулся до моего плеча: — Пойдемте в музей. Клянусь, там я буду говорить только о Тернере.

Он настоял, чтобы я снова надел сюртук и взял у него шарф, а сам облачился в старый редингот и захватил пастуший посох — можно было подумать, что до музея идти целый день, да еще и в гору. Но на деле оказалось, что музей располагался в углу двора, в старом сарае для скота между домом и конюшней, из которой, пока Гаджен возился с засовом, за нами наблюдал, тряся головой и нетерпеливо вздрагивая, коричневый пони с лохматой белой гривой. В комнате (если это можно назвать комнатой) было холодно и влажно, пахло сырой землей и старой соломой, а свет проникал из ряда маленьких грязных окошек высоко в стене, придававших помещению вид мрачной церкви. Я не мог ничего как следует разглядеть, но ощущал, что меня окружают смутные силуэты, которые при всей своей неразборчивости давали ощущение объема и присутствия и давили на меня столь же ощутимо, как толпа людей.

Гаджен нашел за дверью фонарь, зажег его с удивительной ловкостью (если учесть, что правой рукой он мог разве что держать коробок) и повесил на крюк своего посоха.

— Вы не подержите это? — спросил он. — Если я буду указывать, дело пойдет лучше.

Я поднял посох, словно он был епископский, направляя свет на сломанную черную каменную плиту, которая была прислонена к стене прямо передо мной (настолько близко, что если бы я сделал еще шаг в темноте, то непременно споткнулся бы об нее). На ней были вырезаны неровные буквы; я наклонился и прочитал:

«Gai us Ter

Et sua coniunx caris

HSE».

— Это с римского кладбища у Льюс, — сказал Гаджен. — GainsTertius, надо полагать. Et suaconiunxcarissima. — Он легко провел пальцами по верхушке плиты и одобрительно кивнул; полагаю, он думал в тот момент о своей любимой жене, так же как я думал о своей. — Ніс Situs Est — значит, он умер первым, а ее имя добавили позже.

— По-моему, это очень трогательно, — сказал я.

Он снова кивнул.

— Но Тернеру это не нравилось. Он сказал, что настоящий художник женат только на своем искусстве. Помнится, он заимствовал эту идею у такого авторитета, как сэр Джошуа Рейнолдс — Он улыбнулся и сказал: — Видите, я держу слово. Ничего, кроме Тернера! — и, резко повернувшись, двинулся вглубь.

Я пошел за ним, держа фонарь и глядя, как его желтый свет рассеивает тень. Поначалу мне пришло в голову, что я попал в пещеру какого-то безумного Али-Бабы. Вдоль стен стояли грубые полки, разделенные на прямоугольные отсеки, словно койки в каюте корабля. Они были переполнены невероятным количеством разнообразного хлама: битые горшки; костяная рукоятка ножа; подошва от старого ботинка, усеянная ржавыми заклепками; половинка черной коробки из волокнистого дерева (вторая половина, похоже, сгнила); поднос с кремневыми осколками, которые могли бы быть грубыми наконечниками для стрел, но края их были так изломаны, словно их грызла собака, а не вытачивала человеческая рука. Я не мог не подумать, что это результат какого-то умственного заболевания (на что уже намекало состояние кабинета), не позволявшего своей жертве выкинуть даже самую бесполезную мелочь и тем более — навести порядок в жизни.

Но если это и безумие, то оно придерживалось системы: на каждой секции имелся аккуратный ярлык, надписанный от руки, с указанием места и даты — «Брэйстед, 1845», например, или (здесь чернила выцвели с годами): «Тэмберлоуд, 1816».

— Это всё ваши находки? — спросил я.

Он коротко кивнул и пробормотал что-то, чего я не расслышал. Нельзя было не восхищаться его трудолюбием (но не его разборчивостью!), хотя сам он, похоже, думал, что это не заслуживает внимания, потому что двигался дальше, не меняя шага и не поворачивая головы, и ничего не сказал, пока не дошел до конца комнаты и не хлопнул рукой по полке, подняв фонтан пыли.

— Вот вам и Тернер, — гордо объявил он. — Ему это местечко очень нравилось.

Здесь я увидел предметы из четырех разных по времени экспедиций: самые ранние помечены одна тысяча восемьсот одиннадцатым годом, а самые поздние — двадцать пятым. Но все они были из одного места, обозначенного большой табличкой на стене: «Стерди-Даун».

— Он этого не говорил, потому что вообще любил помалкивать о таких вещах, но мне кажется, ему тут нравились слои, — сказал Гаджен.

— Слои? — повторил я, не уверенный, правильно ли его расслышал.

Гаджен кивнул.

— Встаньте на вершине Стерди-Даун, и на две мили вокруг, если только у вас есть глаза, вы увидите знаки почти всех периодов истории нашего острова. — Он поднял железную головку топора и взвесил ее на руке. — Вот, англосаксонская, из могилы какого-то князька. — Не успел я осмотреть эту вещь, как он положил ее на место, подобрал блестящий обломок оранжевой черепицы и уронил его на мою ладонь. — А это римское, из остатков виллы в долине. — Так же быстро он указал на изящную брошку, выгнутую, как раковина улитки. — Бронзовый век. Погребена с дочерью вождя или жрицей, чтобы она явилась в иной мир достаточно нарядной. — Он тыкал пальцем так быстро, что я едва успевал разглядеть одно сокровище, прежде чем он переходил к другому. — Камень из средневекового аббатства, большую часть которого растащили, чтобы построить то дурацкое сооружение наверху. Кремневый наконечник для копья, которым, возможно, убили мамонта.

— Но что тут интересовало Тернера? — спросил я, отчасти чтобы заставить его говорить помедленнее, а отчасти от искреннего удивления: на картинах в Мальборо-хаус был ясно виден интерес художника к мифологическим темам, еще больше — к явлениям природы, но ничего похожего на пристрастие к британской истории я не припоминал.

— Он был человеком из народа, — сказал Гаджен. — Из трудового народа. Я много раз видел, как он останавливался зарисовать рыбака или пастуха — не ради курьеза, не в качестве любопытной фигуры для классической сцены. Его симпатия была вызвана собственным опытом. И он хотел познакомить тех многочисленных британцев, которые никогда не ступят ногой в галерею и не наберут денег на картину, с видами их собственной страны.

— Но все же… — начал я.

— Потому что он тоже, — перебил меня Гаджен (но при этом он кивнул, давая понять, что услышал мое возражение и в свое время на него ответит), — знал, что значило жить в бедности, ходить в тесной обуви, быть продуваемым всеми ветрами, работать изо всех сил целый день и ложиться в постель голодным.

Он помедлил и продолжил уже спокойнее:

— Когда он стоял там, на вершине, в его глазах были слезы. Словно он видел, как они движутся через долины — поколения, которые жили, трудились и умерли здесь. — То ли от волнения, то ли от свежести голос Гаджена охрип, и ему пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Признаюсь, тогда я сам этого не понимал. Я был слишком молод. Теперь легче; чем старше я становлюсь, тем больше чувствую свою близость с теми, кто сделал эти вещи, — тут он оглянулся и кивнул, будто приветствуя группу старых друзей, — пользовался ими и в конце концов умер, а они остались, чтобы я мог их найти.

Он несколько секунд помолчал, а потом (возможно, чтобы взять себя в руки, потому что он чуть не плакал) резко отвернулся и схватил с полки следующую вещь:

— Вот это может вас заинтересовать, мистер Хартрайт.

Сначала я не мог понять, что это, но когда он поднес предмет к свету, я увидел, что это нижняя челюсть какого-то огромного животного, длинная и усеянная острыми зубами, как у крокодила. Она была огромная, и если тело ей соответствовало, то зверь должен был быть раз в пять или шесть больше самого большого крокодила в Зоологическом саду. Признаюсь, когда я взял ее в руки, то невольно ахнул.

— Останки вымершего дракона, — сказал Гаджен с привычным смешком человека, который много раз наблюдал такую реакцию. — Как я понимаю, теперь Оуэн называет это динозавром.

— Оуэн? — переспросил я.

— Уильям. Сэр Уильям, следует сказать. — Судя по интонации, сэр Уильям был последний человек, которому следовало давать рыцарское звание. — Главный хранитель Британского музея. А следовательно, авторитет, на который нужно ссылаться в любых вопросах классификации.

Он мрачно оглядел свою коллекцию, шевеля губами, будто рычащий вулкан, который вот-вот извергнется; я приготовился выслушать длинное перечисление его разногласий с сэром Уильямом. Но он, вспомнив, похоже, свое намерение не говорить ни о чем, кроме Тернера, кивнул на челюстную кость и сказал:

— Во всяком случае, мы с Тернером сами видели, как ее выкапывают из мелового слоя. Он стоял, словно зачарованный, лицо его сияло, как у школьника; а потом он начал быстро рисовать ее вот так, — он показал рукой бурные взмахи, — будто от этого зависела его жизнь. Потом, если я не ошибаюсь, он воплотил ее в одной из своих картин.

— Да, — сказал я. Пока он говорил, перед глазами у меня словно проползло чудовище с полотна «Богиня раздора в саду Гесперид», и я узнал в нем эту тварь так же уверенно, как узнаешь лицо, прежде виденное на фотографиях. — Я это знаю.

— А вот это, — продолжал Гаджен, смеясь, — кисть, оставленная на холме величайшим художником нашего времени.

Он протянул мне потертую деревянную ручку.

— Вы хотите сказать, это принадлежало Тернеру? — переспросил я. Когда он кивнул, я почувствовал, что по моей коже молнией пробежала дрожь. Если не считать автопортрета, принадлежавшего мистеру Раскину, я никогда еще не держал в руках вещей Тернера. На мгновение я вообразил, что этот тонкий деревянный стержень сохранил его силу, и она может перейти ко мне, чтобы я писал, как он. Потом я поднес кисть к свету фонаря и увидел, что там осталась только одна щетинка.

Гаджен, должно быть, заметил мое удивление, потому что снова рассмеялся и сказал:

— Он говорил мне, что ему прекрасно работалось с тремя волосками, да и с двумя тоже неплохо, но когда дело дошло до одного, даже ему пришлось сдаться.

— Но почему? — спросил я, со стыдом вспоминая, как отвергал кисти с малейшими недостатками. — Он ведь наверняка мог заменить ее раньше?

Гаджен кивнул:

— Да, он был уже богат в то время. Но он предпочитал жить просто.

— Но ведь при отсутствии необходимости, — сказал я, внезапно вспомнив кое-какие слухи, дошедшие до меня, — называть такое поведение «простой жизнью»…

— Да, — сказал Гаджен, — я знаю, что его считали скупым. Но это не то слово, которое ему подходило. Он был экономный, это верно. Осторожный. Он быстро гневался, если подозревал, что его обманывают или используют. Но я видел, как он дал пять шиллингов молодой вдове с плачущим младенцем, велел купить что-нибудь для ребенка и следить, чтобы он ходил в церковь и научился отличать добро от зла.

— Тогда это бравада? — спросил я, вспоминая, как Тернеру нравилось демонстрировать свой талант во время вернисажей.

— Отчасти, возможно. Он и правда очень гордился тем, что может обходиться немногим. И еще он боялся потерять независимость. Как-то раз он сказал мне, когда мы оба много выпили, что больше всего он ненавидит необходимость подчиняться капризам меценатов.

Он помедлил, а когда заговорил снова, в голосе его слышалось сомнение, будто это соображение только что пришло ему в голову и он пока не был в нем уверен.

— Дело было еще в чем-то. В чем-то вроде предрассудка.

— То есть, вы хотите сказать, — отозвался я, сам не зная почему — наверное, вспомнил образы роскоши и разрухи, повторявшиеся на выставке в Мальборо-хаус, — он верил, что расточительность приведет его к катастрофе?

Почему-то Гаджен слегка покраснел, словно я его смутил, а потом кивнул и сказал:

— Очень проницательно с вашей стороны, мистер Хартрайт. Приведет к катастрофе не только его, но и всю страну. Или даже весь мир.

Он улыбнулся и вдруг тронул меня за руку:

— Думаю, у вас все получится, сэр. Замечательно получится, — и добавил, кивнув на кисть: — Оставьте ее себе. Я хочу, чтобы она была у вас.

— Правда?

Он снова кивнул.

— Я всегда буду носить ее с собой, — сказал я, опуская ее в карман. — Как талисман.

Это, конечно, была мелочь, но я был рад получить первую реальную поддержку после встречи с леди Ист-лейк, ведь снисходительные замечания мистера Раскина обрушились на меня, как ведро холодной воды. Сейчас я получил подтверждение тому, что почувствовал (хотя и едва решался верить), когда увидел картины Тернера, — я наконец начал его понимать.

Гаджен достал из кармана часы, посмотрел на них и сказал: «У жены небось обед уже готов, лучше не задерживать ее. Пойдем?» Я искренне ответил: «С удовольствием, сэр», — и пошел за ним к дому.

Обед был традиционный и обильный, в старомодной столовой с тяжелыми балками и огромным камином, в котором, должно быть, сгорело целое дерево, пока мы съели вареную свинину, пудинг и половину бараньей ноги. Гаджен сам не мог разделать жаркое, и я подумал, что его жена попросит меня это сделать, но она взялась за дело сама, и я скоро понял, почему: когда она подошла к порции своего мужа, то потихоньку нарезала ее на маленькие кусочки, чтобы его не унизила ни собственная неспособность держать нож, ни то, что ему, как ребенку, режут мясо прямо в тарелке. Возможно, другой мужчина, не желая привлекать внимания к своей беспомощности, не стал бы отмечать эту доброту; но Гаджен тронул руку жены и поблагодарил ее ласковой улыбкой. Пока мы обедали, я раз двадцать видел такие проявления их взаимной привязанности и уважения. Будем надеяться, дорогая, что мы с тобой сумеем так же относиться друг к другу, когда достигнем их возраста!

Мы поели, миссис Гаджен убрала тарелки и оставила своего мужа и меня наедине с вином. Мы поговорили немного о его семье, а потом без всякой моей подсказки он начал рассказывать мне про свои приключения с Тернером. Он вспоминал, как Тернер любил шторм — «Чем хуже погода, тем лучше!» — как они однажды в Брайтоне наняли лодку, и тут началась буря, море с грохотом билось о планширы,[5] и всех тошнило, кроме Тернера, который просто напряженно глядел на воду, отмечая ее движение и цвет, и бормотал: «Отлично! Отлично!» Или как они проходили в день по двадцать-тридцать миль в дождь и солнце, иногда останавливаясь в самых ужасных гостиницах, где Тернеру не требовалось ничего, кроме хлеба с сыром, стакана портера и стола, чтобы приклонить голову, если уж не было постели.

— Прекрасные были вечера для молодого человека, — сказал Гаджен, покачивая головой, поглощенный приятными воспоминаниями. — Днем Тернер не показывал мне свои работы и не говорил ни слова, но эль развязывал ему язык, и он пел, шутил (хотя понять его шутки было трудно) и хвастался своими успехами и тем, что он станет величайшим художником в мире.

После этого он надолго замолчал и, думаю, заснул, потому что он вдруг кивнул и дернул головой, посмотрев на меня озадаченно, будто не знал, кто я такой. Потом он улыбнулся, все еще ничего не говоря, словно то, что мы вот так вот сидели вместе, тоже считалось за разговор. Не было слышно ни звука, кроме жалобного блеяния овец вдали и шепота огня, который казался таким же сытым и сонным, как мы. Гаджен бросил в камин еще полено, когда долил нам вина, но пламя едва его обуглило. Свечи догорали; в окне я видел, как в небе появляются первые звезды; я подумал о тех днях (на самом деле не таких уж далеких), когда молодой Гаджен и еще не старый Тернер вот так же сидели вместе, и о том, как за одно мгновение, долю секунды в жизни звезды, время надвигается на нас и побеждает нас. Похоже, в конце концов и я заснул, потому что следующее, что я помню, — это миссис Гаджен, которая трясла меня за плечо, смеясь, и предлагала проводить наверх в спальню.

На следующий день я проснулся поздно и неспешно позавтракал на кухне, которая из-за огня очага была в этот час единственным теплым местом в доме. Потом мы сидели с Гадженом в его кабинете и обменивались благодарностями и выражениями радости от знакомства, пока не пришла его жена и не сказала, что пора уезжать, если я хочу успеть на поезд. Он вышел со мной во двор, а его предприимчивая супруга тем временем уже запрягла в тележку коричневого пони, и тот притопывал, как будто ему не терпелось в путь. Потом Гаджен укрылся от резкого восточного ветра в дверях и, развязав галстук, замахал им как шарфом, держа его здоровой рукой.

После этого миссис Гаджен доставила меня на Брайтонский вокзал с достаточным запасом времени для того, чтобы сесть на поезд в Чичестер, который должен был отвезти меня в Петуорт, и я…

Но нет, если я сейчас начну про это рассказывать, то придется писать еще день. Так что пусть Петуорт останется на следующее письмо, а сейчас я перейду к самому важному моему делу — заверю тебя, что со мной все в порядке и я тебя люблю.

Уолтер

XVI

Из дневника Уолтера Хартрайта

19 сентября 185…

Майкл Гаджен еще кое-что рассказал мне о Тернере, это его собственные слова, и я записываю их по памяти.

«Я помню один день, когда все ему нравилось: готические руины, вид моря, световой эффект, который он очень любил, когда солнце пробивается сквозь тучи наискосок и делает их зернистыми, как сланец. Ближе к вечеру мы остановились в пивной, а потом перебрались в „Королевский дуб" в Пойнингсе, распевая: „Я монашек в серой рясе".

Вы знаете „Королевский дуб", мистер Хартрайт? Нет? Ну, вам, наверное, он покажется неприметным, да сейчас, возможно, и мне тоже, но тогда после всего, что мы испытали, это был настоящий дворец: постели были удобные, и у нас по комнате на брата. (Пауза, смешок.) Тем вечером, выпивая после ужина, мы заговорили с двумя здоровыми деревенскими девицами; я помню, Тернер сказал им, что его зовут Дженкинсон, и по блеску в его глазах я понял, что лучше ему не противоречить. Меня это рассмешило, и девушки тоже рассмеялись, хотя и не знали, в чем тут дело; в итоге я поднялся к себе вместе с девицей с темными кудряшками, а он повел к себе другую.

(Должен заметить, что я не знаю, чем было вызвано его следующее замечание; я ничего ему не сказал.)

Боже, мистер Хартрайт, вы, молодежь, такие теперь зануды. Неужели вы никогда не проводили время с веселой девицей? (Еще пауза и смешок.) Но девица Тернера, кстати, следующим утром казалась не такой уж веселой. Глаза у нее были красные, а кожа вся в царапинах».

XVII

Миссис Тобиас Беннет — Мэриан Халкомб

Брентфорд,

21 сентября

Дорогая мисс Халкомб!

Спасибо за Ваше письмо от 17 сентября. Я буду рада видеть Вас — и Вашего брата, если он к тому времени уже вернется — в любой день на следующей неделе. Потом нас здесь Вы уже не застанете, потому что доктор предписал моему мужу поездку на море, и мы можем пробыть в отъезде несколько месяцев.

Стоит заговорить о Тернере, и я сразу вспоминаю Темзу, лодки и пикники. Я знаю, что в это время года погода на редкость бурная и неустойчивая, но если день будет хороший, не согласитесь ли отправиться с нами на небольшую поездку по реке (у нас есть ялик, которого как раз хватает на четверых), чтобы посмотреть кое-какие места, связанные с наиболее приятными воспоминаниями о нем?

Пожалуйста, сообщите мне, какой день подойдет лучше всего и устраивает ли Вас мое скромное предложение.

Искренне Ваша

Амелия Беннет

XVIII

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Бромптон — гроув

22 сентября 185…

Пятница

Дорогая моя!

Уже три часа, и я наконец сел за письмо, которое обещал тебе вчера. Мне следовало начать утром, но я проснулся рано и отправился в парк, чтобы попробовать написать рассвет. Результат, как и следовало ожидать, ужасен: переваренное яйцо, раздавленное на куче золы. И как он получал на своей палитре такие цвета?

Так на чем я остановился? Кажется, на том, что я сел в поезд на Брайтонском вокзале. Он с головокружительной скоростью пронес меня через Шорэм и Уортинг, Ангмринг и Литтлхэмптон и наконец — прошло чуть больше часа с начала пути — доставил меня как заботливо оберегаемую посылку в Чичестер. Потом на постоялом дворе «Корабль» я сел в дилижанс до Лондона и продолжил дорогу в Петуорт. Таким образом я, как можно было предположить, проехал вполовину меньшее расстояние за вдвое большее время, и меня так трясло и подбрасывало, что скоро на лбу и на плече у меня появились синяки, и я почувствовал себя посылкой, за которой никто не присматривает.

Но хотя я этого и не осознавал — про себя я проклинал свои беды словами, которые наверняка бы тебя шокировали, — судьба мне улыбалась. Среди моих соседей по дилижансу (там также были две пожилые сестры-вдовы, молодой чертежник с полной папкой рисунков, которые он мужественно пытался просматривать, пока от толчка они не полетели на пол, а наверху — компания пьяных студентов, которые орали и гоготали при каждой встряске) была приятная женщина лет сорока. Она сидела напротив меня и, как оказалось потом, сыграла важную роль в моем приключении. Хорошо, но не модно одетая, она была похожа на жену сельского врача или адвоката и, когда нас трясло по сторонам, улыбалась мне как товарищу по несчастью. Когда же я ударился головой, она поморщилась, охнула сочувственно и сказала:

— Джабез Бристоу.

— Прошу прощения? — переспросил я.

— Джабез Бристоу.

Должно быть, вид у меня был недоумевающий, потому что она продолжила:

— Вы, значит, не местный?

— Нет.

— Джабез знаменит. Или, скорее, печально знаменит. Он не может управлять дилижансом, пока не проглотит пинту бренди, чтобы согреться. А когда человек примет пинту бренди, ему уже, ясное дело, на все наплевать.

Я улыбнулся. По голосу тоже трудно было понять, кто она такая; она говорила не как леди, но в речи ее чувствовалась уверенность, говорившая о благополучной жизни, и привычная легкость в общении с людьми любого разряда и состояния.

— Далеко едете? — спросила она.

— До Петуорта.

Она кивнула и, глянув на двух вдов, наклонилась ко мне и сказала потише:

— Жаль мне тех бедняг, что едут до самого Лондона. Нам хотя бы недолго осталось страдать.

Мы почувствовали, как лошади замедляют ход, а потом начинают идти с трудом, будто их груз внезапно стал тяжелее. Выглянув в окно, я увидел маленькую ферму, огороженную кривоватыми каменными стенами, а за ней наша дорога резко поднималась к долинам.

— Через год-другой, — сказала моя спутница, — нам больше не придется все это терпеть.

— Почему? — спросил я. — Что, здесь строят железную дорогу?

Она кивнула.

— Но все равно придется идти пешком от станции, — добавила она с улыбкой. — Или нанять повозку; станция будет в двух милях от города.

— Боже мой, — сказал я, — неужели нельзя построить поближе?

Она покачала головой:

— Полковник не желает, чтобы она была рядом с его парком.

— Полковник Уиндэм? — спросил я.

Она кивнула и, помедлив, добавила:

— Вы с ним знакомы?

Тон ее был нейтральный, но при этом она напряженно изучала мое лицо, будто вопрос был вызван чем-то еще, помимо простой вежливости.

— Нет, — сказал я, — но надеюсь с ним встретиться.

— Правда? — сказала она так же вежливо, все еще внимательно за мной наблюдая.

У меня было сильное впечатление, что она что-то знала о полковнике — что-то полезное для меня; но как игрок, который не открывает свои карты, пока не увидит карт противника, она готова была признаться только тогда, когда узнает цель моего приезда и установит, что я — незаинтересованное лицо и мой приезд ей ничем не угрожает. Поэтому я сказал:

— Я пишу биографию Тернера.

Она не отреагировала, и я добавил:

— Художника.

— О да, я знала Тернера, — сказала она. — Я их всех знала при третьем графе. Чентри, Кэрью, Филипса, Хейста, Констебля…

На такое я не смел рассчитывать. Едва веря в удачу, я начал:

— А какой?…

Но как раз в этот момент, к моей крайней досаде, одна из двух вдовушек с мрачным видом наклонилась ко мне и суровым тоном, будто поймала меня на краже, спросила:

— Это вы про Тернера?

— Да, — ответил я.

Посмотрев на нее ровно столько, сколько требовалось по элементарным правилам вежливости, я решительно повернулся к женщине напротив:

— Каким он был?

— О, — заговорила она; наверное, следующие слова мне давно пора было научиться предугадывать, — он был забавный. Очень краснощекий, — она постучала пальцами по собственной щеке, — и всегда носил с собой большой зонтик. Посмотришь на него, так ни за что не подумаешь, что это художник. Скорее он выглядел как… как…

Она на мгновение задумалась, и эта пауза все погубила: она позволила вдове А перезарядить свою разговорную пушку и — точно в тот момент, когда моя спутница закончила: «как морской капитан», — бухнуть:

— Мы видели «Боевой „Темерер"» в Академии в тридцать девятом. — Будто боясь, что я не поверю в такую невероятную новость на основании одних ее слов, она повернулась к сестре и закричала: — Правда?

— Что? — завопила вдова Б.

— Видели «Боевой „Темерер"»!

— Что? — повторила ее бедная сестра.

Должно быть, она была полностью глуха — даже студенты на крыше услышали шум. Один из них постучал по двери рукой в перчатке и заорал:

— Эй, потише там, внизу!

Его товарищи едва удерживались от смеха. Должен признаться, меня и самого охватило отчаянное веселье, и я старался не встречаться взглядом с моей новой приятельницей, боясь, что и меня охватит хохот.

Наконец вдова А поняла, что от сестры толку не добьется, и уставилась на меня своими пронзительными глазками.

— Нам эта картина была особенно интересна, — сказала она тем же обвиняющим тоном, который, как я начинал понимать, был для нее обычным, — потому что наш отец служил под началом Нельсона как раз на этом корабле.

— Правда? — сказал я. — Как интересно.

Это было бы интересно в других обстоятельствах, но в тот момент и в том месте ее слова были нежелательной помехой, и я почувствовал растущее раздражение. Но судьба снова пришла мне на помощь: молодой чертежник, украдкой подмигнув мне, словно бы говоря взглядом: «Предоставьте это мне», снял шляпу, протянул руку вдове Л и сказал:

— Я немного занимаюсь кораблестроением, и для меня большая честь с вами познакомиться.

Через минуту он уже очаровал и обезоружил обеих сестер, хотя одна не могла его слышать, а другая едва понимала. Корабли, о которых он говорил, не имели ничего общего с романтическим старым военным судном на картине Тернера, скорее, они походили на современный пароход, который тянул его к гибели. На мою новую приятельницу его обаяние тоже подействовало, хотя и косвенно — увидев, что остальные пассажиры заняты собственными разговорами, она явно успокоилась и была готова со мной беседовать.

— Да, тогда все было по-другому, — сказала она, снова усаживаясь поудобнее.

— Вы имеете в виду, в Петуорт-хаусе?

Она кивнула.

— Да, в Зале Свободы. Люди свободно приходили и уходили, всегда находили постель, обед и комнату для работы, если хотели.

— Так это все были художники?

— Большинство из них. Третий граф был крупнейший меценат в Англии, как про него говорили. И коллекция у него была замечательная. Сама-то я в этом не понимаю, хотя мне нравилось пробираться в галерею и смотреть на статуи. Четырнадцатилетней девчонке было интересно посмотреть на мраморного мужчину без одежды.

Я взглянул на вдовушек, но они, судя по всему, ничего не слышали. Я хотел спросить, как она туда попала в столь юном возрасте, но не знал, как сформулировать вопрос, чтобы ничем ее не оскорбить. Ясно было, что она не член семьи (такое предположение было бы чем-то вроде фальшивой снисходительности и ничем не лучше противоположного отношения), а единственным другим возможным объяснением было то, что она была прислугой. Поэтому я спросил:

— Тернер часто там бывал?

— О да, его светлость позволил ему использовать старую библиотеку под студию, и Тернер, — я внезапно заметил, что она говорила «Тернер», а не «мистер Тернер», что было необычно, поскольку речь шла о госте ее хозяина, — Тернер там запирался, иногда на все утро; никому не разрешалось его тревожить, кроме его светлости. — Она улыбнулась и негромко рассмеялась. — Я слышала, что один раз сэр Фрэнсис…

— Сэр Фрэнсис?

— Чентри, ну, скульптор, знаете?

— Знаю, — сказал я.

— Так вот, он решил подшутить над Тернером. Он изобразил шаги его светлости в коридоре и его особенный стук в дверь и так замечательно все проделал, что обманул Тернера, и тот его впустил.

— И что же случилось? — нетерпеливо спросил я. Меня огорчало, что даже теперь, когда я чувствовал, что начинаю понимать Тернера, не мог угадать ответ. Все зависело от того, кого в Тернере предпочесть — подозрительного отшельника, ревниво охранявшего свое уединение, или славного парня, которого описывал Гаджен? Первый наверняка бы разозлился на такую шутку, а второй хлопнул бы себя по ноге и от души повеселился.

— Он все по-доброму принял, посмеялся, когда понял свою ошибку. Они с сэром Фрэнсисом были старыми друзьями, насколько я знаю, и любили друг друга поддразнивать. Тем вечером за ужином они уж посмеялись, будьте уверены.

Очко в пользу Гаджена, подумал я. Улыбнувшись, я сказал:

— Интересная история. Как думаете, сможет полковник припомнить еще что-то и рассказать мне?

— Может быть. — Она поколебалась, сжала губы на мгновение и решительно продолжила: — Но он не похож на своего отца.

— В чем это выражается?

— Он очень замкнутый. И у него ужасный характер. — Она помолчала, будто удивляясь собственным словам. — Вообще-то у его отца тоже такой был. Но полковник… он не умеет любить, как его отец. В этом вся разница.

— Кого любить? Или что? — спросил я.

— Все, — пробормотала она, слегка краснея, а потом добавила уже увереннее: — Своих людей.

— Вы про него прямо как про короля говорите! — сказал я, смеясь.

— А он такой и был! — воскликнула она. — Какого-то французского короля ведь называли «король-солнце», верно?

— Да, — сказал я. — Людовика Четырнадцатого.

— Вот таким был третий граф, — сказала она. — Он был нашим солнцем.

Мы уже добрались до вершины холма, и чувствовалось, что лошади набирают скорость; поводья у них на плечах ослабли, и колокольчики начали позвякивать. Моя спутница выглянула из окна, но я не отводил от нее глаз, надеясь, что она снова вернется к нашему разговору. Похоже, однако, она думала, что рассказала достаточно, и после долгой паузы я решил снова привлечь ее внимание.

— Людовик был деспотом, — сказал я.

— А? — Она резко повернулась, будто отошедшее в сторону животное, которого вдруг резко потянули за поводья.

— Тираном, — продолжил я. — Он внушал страх. Сотни людей погибли при строительстве его дворца. Вы вряд ли имели в виду…

— О нет! — воскликнула она.

Похоже, она была по-настоящему потрясена. Нахмурившись и оглядевшись, словно ища способ объяснить, что она имела в виду, она наконец продолжила:

— Я просто хотела сказать, что солнце для нас светит, так ведь? Вот и его светлость так — он светил для нас всех. Даже для животных: он обожал своих собак, и лошадей, и коров, и овец, и весь скот. Он любил, когда они рядом, так что запросто можно было споткнуться о свинью по пути в огород, или даже наткнуться на нее в комнатах, а за ней и на поросяток. — Она улыбнулась; глаза ее затуманились от воспоминаний, и она опустила тяжелые веки, чтобы смахнуть с них влагу — И с людьми тоже так было. Все играли в крикет у него на лужайках и в парке гуляли, будто в своем собственном, — вы бы видели, что там творилось иногда! Мальчишки выцарапывали свои имена на стенах и на окнах, и он им ни слова не говорил.

— Правда? — сказал я. Я не мог себе представить ни одного знакомого землевладельца, который стал бы терпеть подобное, да и сам я у себя в Лиммеридже такого не допустил бы.

Она кивнула.

— Каждый год он отмечал свой день рождения большим пиром для бедняков. Однажды, когда ему уже было за восемьдесят, пир не могли устроить, потому что он был болен; так он устроил праздник в парке следующим маем. Раздали четыре тысячи билетов, но народу пришло больше. Старый граф не мог стерпеть, чтобы за воротами у него оставались голодные, и приказал снять ограды, чтобы все могли войти. Я слышала, в тот день накормили шесть тысяч человек. Шесть тысяч, вы только подумайте! Даже Спаситель стольких не накормил. Я там была, и такого мне больше никогда не увидеть — огромный полукруг столов перед домом, телеги, полные сливовых пудингов и караваев, сложенных, точно боеприпасы, и целая армия людей бегает взад-вперед с бараньими боками да говядиной на вертеле. А его светлость то и дело выглядывает из своей комнаты, чтоб полюбоваться на все это, посмотреть, как все устроилось.

— Великолепно, — начал я, — но…

— Да, великолепно, — сказала она; поток памяти и чувств настолько захватил ее, что она уже не могла остановиться и должна была говорить дальше. — Он оплачивал дома для бедняков и доктора; он провел в городе газ за двадцать лет до того, как это сделали в Мидхерсте.

— И правда, как солнце, — пробормотал я.

— Что? — спросила она довольно резко, но потом, будто только вдруг поняла смысл моих слов, рассмеялась и отозвалась: — Да, об этом я не подумала!

— Но обычным смертным сложно следовать такому примеру, — сказал я, возвращаясь к прежней теме.

— Это вы про его сына?

Я кивнул. Честно говоря, мне было жаль полковника. Только ангел мог выдержать сравнение со столь великолепной фигурой, и только святой мог выносить это без злобы. Но не успел я заговорить, как женщина гневно покачала головой и сказала:

— Не стоит тратить на него жалость.

— Почему? — спросил я. — Что он сделал?

— Он с самого начала взялся задела по-своему, — сказала она. — Избавился от меня и от десятков других — это за то, что мы работали на его светлость. Невозможно представить, что они люди одной расы, а не то что из одной семьи.

Внезапно вопрос, медленно созревавший у меня в голове, четко сформировался:

— Почему он только полковник, если его отец граф?

— Потому что он ублюдок, — сказала она язвительно.

Я попытался добиться от нее чего-то еще, но она уклонилась от всех вопросов и замолчала. Только раз, когда мы чуть позже остановились у сельского моста рядом с одинокой будкой для сбора пошлины (напоминавшей сказочную избушку с узорными стеклами в окнах и высокой трубой), она заговорила снова. Указав на глубокую расщелину в долине, где возились рабочие, она сказала:

— Вон! Вон там будет станция Петуорт. Вот как полковник Уиндэм любит человечество.

В путеводителе упоминалось, что в Петуорте три отеля; я заранее решил, из-за детской причуды, что остановлюсь в первом же, который увижу. Это оказалось гостиницей торговцев с названием «Лебедь» — длинное неприметное белое здание непонятного возраста у рыночной площади, где нас высадил дилижанс; выделялась только большая вывеска с лебедем над центральным окном второго этажа. Признаться, это был вовсе не тот романтический постоялый двор, который я себе представлял, — даже с улицы видна была слишком ярко освещенная столовая и курительная комната, обычно полная затхлого воздуха и несвежих коммивояжеров; но я, стараясь сохранить решимость, благодарно попрощался с чертежником и по-дружески — со своей собеседницей, перешел улицу и зашел внутрь.

Внутри было даже более уныло, чем я представлял себе. В мрачном вестибюле пахло скисшим пивом, и, когда я подошел к девушке за стойкой, чтобы спросить комнату, на душе у меня было тяжело. Но мне снова повезло: она ответила, что все комнаты заняты, и послала меня в «Ангел», где, по ее уверению, меня наверняка устроят с удобствами.

Она была права: «Ангел» оказался старым покосившимся постоялым двором, доски которого скрипели, а карнизы обвисли, но внутри он был чистый и ухоженный, с отдраенным полом и ярким огнем камина в вестибюле. Встретил меня старик в жестком кожаном фартуке; он торжественно снял с панели у себя за спиной ключ, который по размерам подходил для лондонского Тауэра, и повел меня наверх, в аккуратную комнатку, где в камине уже лежали угли, а окна выходили на ряд чудных домиков. Когда он ушел, я сел на кровать, прислушался к шумному дыханию и топоту стада, которое гнали по улице, поблагодарил собственного доброго ангела за то, что тот привел меня сюда, и подумал, сколько путешественников за долгие годы испытывали те же чувства.

Вскоре у меня появилась еще одна причина благодарить судьбу за то, что я оказался в «Ангеле». Но я обнаружил это только через пару часов, о чем расскажу в свое время.

Петуорт-хаус встречает посетителя неожиданно. От рыночной площади вы идете по унылой мощеной аллее, по сторонам которой стоят лавочки и таверны, и вдруг — вот он! Множество крыш и труб, кухонь, конюшен и каретных сараев сгрудились вокруг северного края города, будто огромная змея собралась сжать его в своих объятиях, но устала и заснула, не закончив дела.

Ворота, рядом с которыми стояла небольшая сторожка, были открыты. Похоже, полковник Уиндэм все же отчасти соблюдал традиции третьего графа, потому что даже сейчас, холодным сентябрьским днем, поток людей проходил в парк или из парка так же свободно, будто они гуляли у Серпентайна. Я бы очень удивился, если бы эти почтенные матроны и скромно одетые лавочники стали царапать свои имена на стенах, но если бы захотели — они смогли бы, поскольку тропа целую сотню ярдов шла вдоль дома. Если не замечать современного покроя их одежды, можно было легко представить себе, что я перенесся на тридцать лет назад, когда Тернер жил здесь в своей студии. Эту иллюзию поддерживали угасающий свет, печальные осенние запахи опавших листьев и далеких костров, которые всегда вызывают призраки прошлого так ощутимо, что об их присутствии напоминают комок в горле и мурашки на коже. В этот волшебный миг я позволил себе надеяться, что моя спутница преувеличивала и что сын в итоге окажется столь же гостеприимным, как и отец.

За воротами Петуорт-хауса гостя ждут впечатления сродни тем, которые испытываешь, идя к нему из города. Привратник указал мне на дверь настолько неприметную, что сам я бы ее не нашел, — она находилась под углом к стене, и не было ни одной детали, обозначающей вход в большой дом: ни ступеней, ни колонн, ни фронтонов. На секунду я потрясенно задумался: неужели Петуорт так великолепен, что даже торговцы здесь одеваются как гости и привратник принял меня за мясника или бакалейщика и направил в кухню? Наконец на мой звонок ответил самый безупречный лакей, какого я только видел в жизни, — в темно-синей ливрее, желто-голубом полосатом жилете и молескиновых бриджах, достойных костюма посла. Услышав, что я пришел встретиться с полковником Уиндэмом, он кивнул и пригласил меня в дом.

Я помню, как шел по неприметному коридору, который показался бы слишком простым даже для дома сельского священника, не говоря уже об одном из крупнейших землевладельцев Англии. А потом отворилась следующая дверь, и я вдруг оказался в мире, задуманном совсем с другим размахом и построенном на других принципах. Мы прошли под первым пролетом огромной лестницы, которая поднимается вдоль трех стен огромного вестибюля, пока не доходит до огромной площадки с балюстрадой, занимающей всю протяженность четвертой стены. Над средней частью — два огромных окна, каждое высотой в три человеческих роста; почти каждый дюйм покрыт украшениями: фестонами и завитушками, медальонами и вазами, смеющимися ангелочками со щитами; на фоне ложных ниш стоят живописные фигуры в тогах и лавровых венках, и мраморные бюсты в париках с локонами высокомерно рассматривают мир из ниш настоящих. Над всем этим царят огромные барочные фрески на стенах и потолке: мрачный Прометей лепит людей из глины, Юпитер заставляет Пандору открыть ларец, женщина (возможно, из предков Уиндэма) восседает на колеснице, с земной и небесной свитой и черно-белым псом. Трудно было найти поверхность, не украшенную узорами (даже тыльная сторона ступеней была покрыта панелями и росписью), — за исключением двери, которая, подчиняясь практической необходимости входить в это странное королевство фантазии и выходить из него, была сделана в форме женской фигуры.

Должен сказать, что ощущение было такое, будто меня закутали в гобелен. Но хотя изобилие украшений на меня давило, я был бы не прочь посмотреть подольше — чтобы насладиться этим складом сокровищ, а также попытаться увидеть все это глазами человека, выросшего на Хэнд-корт. Ему все это наверняка казалось еще более чуждым, чем мне. Но невозмутимый лакей не проявлял ни капли интереса к окружающему и явно ожидал от меня того же. Он прошагал вперед и встал у двери на другом конце зала, дожидаясь меня. На его скучающем лице было написано, что хозяин не любит опозданий.

Он быстро провел меня через две небольшие комнаты, которые вполне могли бы служить примером в моральной проповеди об опасностях излишеств. Они были набиты сокровищами, каждое из которых можно было бы рассматривать часами, но все вместе они просто ошеломляли, как изобилие хорошей кухни приглушает вкусовые ощущения. Потом он постучался в дверь третьей комнаты, и через мгновение мы услышали слабое: «Войдите!»

— Мистер Хартрайт, сэр, — доложил лакей и шагнул в сторону, точно заводная игрушка, чтобы впустить меня.

После столь необычного знакомства с домом я с удивлением (и сильным облегчением) вошел в уютную библиотеку, немногим больше нашей гостиной в Лиммеридже, которую почти можно было назвать обыкновенной. Первым было ощущение тепла — от яркого пламени угля в мраморном камине, от закатного солнца, пробиравшегося в окна и бросавшего последние лучи на желто-золотой ковер, от рядов переплетенных в кожу книг вдоль выкрашенных красным стен и от двух шипящих газовых светильников у алькова в дальнем конце комнаты, ярко освещавших полированную кожу и позолоченные буквы. На большом круглом столе посреди комнаты умывалась светло-бежевая кошка, повсюду стояли мягкие диванчики и кресла, обитые красивой белой тканью в цветочек, которые так и звали присесть и отдохнуть.

Полковник Уиндэм, однако, явно пребывал в ином настроении. Это был широкоплечий мужчина лет семидесяти с желтоватой кожей и седой гривой. С того самого момента, как я вошел, он ясно дал понять, что с нетерпением будет ждать, когда я уйду. Он, правда, подошел пожать мне руку, но после этого снова отскочил, словно магнит, который поднесли к другому магниту той же полярности, и зашагал по комнате, потирая пальцами ткань отлично скроенного серого сюртука.

Я подождал, пока он заговорит, но он упрямо хранил молчание, и через минуту-другую я понял, что если мы вообще будем разговаривать, то разговор придется начать мне.

— Возможно, вы помните, — сказал я, — что я вам писал. О Тернере.

Он кивнул.

— Я хотел знать, возможно…

— Я едва его помню, — пробормотал он, не глядя на меня (все время, что я там был, он ни разу не встретился со мной глазами; он смотрел куда-то поверх моей головы, в сторону или под ноги, будто комната еще не открыла ему всех своих секретов, и постоянно обнаруживал новые интересные предметы, которые его отвлекали).

— Но наверняка, — сказал я, — Тернер здесь появлялся, когда вы были моложе…

— Солдату часто приходится бывать в отъезде, мистер… мистер…

— Хартрайт.

— Адом большой. Люди вовсе не обязательно встречаются.

Я ждал, пока он продолжит, но он повернулся к огню, сжал руки, а потом развел их над пламенем, словно закрывая тему.

— А слуги? — спросил я. — Может, они?

— Большая часть прислуги прибыла с нами, — сказал он, качая головой. — Из предыдущего дома. Вряд ли кто-нибудь здесь его знал.

Я снова стал ждать — ведь в Петуорте десятки слуг, и, если подумать, наверняка можно найти хотя бы одного, кто был здесь при третьем графе. Но я снова ждал напрасно. Он продолжал мрачно смотреть на огонь, и мне снова пришлось заговорить.

— Могу ли я увидеть картины, которые ваш отец у него заказал?

— Боюсь, не получится, — сказал он, снова покачав головой. — Сейчас все картины чистят и вносят в каталог.

— А комнату, где он работал? — продолжил я настойчиво.

— Закрыта на зиму.

— А спальню?

— Все крыло закрыто, — сказал он, нетерпеливо взмахивая рукой.

Ответ был похож на правду — эти громадные залы, построенные для того, чтобы быть наполненными людьми, смехом и музыкой, служили немым упреком одинокому человеку, напоминая ему о собственной незначительности и одиночестве, и вполне естественно, что он их запирал. Но я не мог не заподозрить, что он лжет, потому что он слегка покраснел и, уставившись как зачарованный на мраморный Эюст на книжном стеллаже, принялся пощипывать кончик своего носа, будто более интересного занятия у него не было.

Но я, конечно, не мог бросить ему вызов. Подождав несколько секунд в напрасной надежде, что совесть заставит его что-то для меня сделать и переменит его настроение, я понял (как он, надо признать, и предполагал), что зря трачу время.

— Ну что ж, — сказал я, — спасибо.

Он, похоже, не заметил моего ледяного тона и просто кивнул, будто получил наконец возможность согласиться со мной, и с радостью взялся за звонок. Пока мы ждали, он не сказал ни слова, а только нервно шагал взад-вперед по комнате, растирая пальцы, а я, стараясь сохранить достоинство, смотрел тем временем из окна в парк на хитро устроенную панораму — греческий храм на холмике, изящные склоны, засаженные рощицами, где паслись олени. Пока я смотрел, умирающее солнце истекало последними алыми каплями, и они пропитывали горизонт, на мгновение делая небо краснее, а землю чернее, чем могла передать краска. В тот момент я понял, почему Тернер так любил этот вид и возвращался к нему снова и снова.

— Да где этот чертов парень? — пробормотал полковник Уиндэм себе под нос.

Словно отвечая ему, дверь открылась, и появился лакей. Через несколько минут — всего через полчаса после того, как я проходил здесь, направляясь к хозяину, — я снова оказался у привратницкой и явно заметил, что дворецкий из окна скалится на меня, будто хочет сказать: «Так и думал, надолго вы здесь не задержитесь».

Как ты можешь себе представить, настроение у меня на обратном пути в «Ангел» было ужасное. Оно было вызвано естественным огорчением по поводу того, что моя поездка оказалась напрасной. Но помимо этого меня тревожило неуловимое раздражение, будто я чувствовал, что меня надули при игре в карты, но доказать этого не мог. Я будто бы чувствовал себя испачканным чем-то непристойным и не мог идти обедать, пока не умылся и не надел свежую рубашку.

Когда я устроился за столиком у огня, служанка расстелила передо мной чистую скатерть, и вокруг расположились веселые гости, а старик, провожавший меня в комнату, теперь уже в качестве официанта спешил выполнить мой заказ, я почувствовал, что слегка пришел в себя. Но я знал, что мое настроение улучшилось ненадолго. Это поможет мне добраться до постели, но покой покинет меня ночью, когда я проснусь один и буду лежать в темноте и холоде, страдая от унижения.

И тут удача, которая уже столько раз в тот день помогала мне — судьба ли это, провидение или что-нибудь еще, но я сам вижу действие добрых сил, — снова взялась за дело. Я как раз доел суп и взялся за мясной пирог, когда женский голос у меня за спиной сказал: «Да это же мистер Хартрайт!» Обернувшись, я увидел изумленные и радостные глаза своей спутницы из дилижанса. Рядом с ней стоял бородатый мужчина. Я, конечно, тоже был рад ее видеть, но в то же время и удивлен, потому что не помнил, чтобы называл ей свое имя, и уж точно не знал ее имени. Должно быть, она заметила мое удивление, потому что рассмеялась и взяла ключ от моей комнаты, который я положил рядом со своей тарелкой.

— Тут нет никакого секрета, — сказала она. — Джайлз сказал мне, что седьмую комнату занял мистер Хартрайт. Хотя, признаюсь, я и не подозревала, что это вы.

— Джайлз? — повторил я.

Она мотнула подбородком в сторону официанта-носильщика, который как раз выходил из кухни с полным подносом тарелок.

Я не сразу понял значение ее слов, и, пока я соображал, она стояла и улыбалась, будто ребенок, загадавший трудную загадку.

— Ах, — сказал я наконец, — так вы?…

— Да, — ответила она, — мы содержим «Ангел». — Она кивнула на бородатого мужчину, вовлекая его в разговор. — Дорогой, это мистер Хартрайт, джентльмен, о котором я тебе говорила.

— Как поживаете, сэр? — спросил он.

Голос у него был серьезный и уверенный, но он слегка покраснел, кивая мне.

— Мистер Хартрайт, это мой муж, мистер Уайтекер.

Я встал и пожал ему руку.

— Не присядете ли выпить со мной по стаканчику вина? — спросил я.

— Нет, сэр, пожалуйста, — вы окажите нам честь и в нашем доме выпейте с нами, — сказала миссис Уайтекер.

Я начал было протестовать, но она настаивала, и скоро я понял, что если откажусь, то обижу их.

— Что ж, с удовольствием, — сказал я.

— Джайлз! — позвала она. — Иди сюда, пожалуйста!

Они придвинули стулья к моему столу, и, как только перед нами оказалась новая бутылка и вино было разлито по стаканам, она наклонилась ко мне и спросила негромко:

— Ну, как полковник?

— Точно так, как вы его описывали, — сказал я, — и даже хуже.

Она рассмеялась шаловливым смехом человека, который собирается услышать сочную сплетню и получить от этого удовольствие.

— Ну, рассказывайте, — сказала она уверенно, будто мы были не хозяева и постоялец, а трое друзей, которые случайно встретились в клубе.

И, как это ни странно, я рассказал; я не был ничем обязан полковнику Уиндэму, и мне нечего было терять, так как стало ясно, что теперь он мне уже не поможет. Честно говоря, я почувствовал облегчение, рассказав все внимательным слушателям, которые к тому же были расположены ко мне сочувственно.

— Ох ты, господи! — воскликнула ехидно миссис Уайтекер, когда я закончил. — Это даже для него слишком уж недружелюбно!

Ее муж усмехнулся и посмотрел себе в бокал; видно было, что его смущала прямота жены (торговцу в Петуорте наверняка опасно вслух критиковать полковника), но он знал, что не сможет ее остановить.

— И вы уже думаете, — продолжила она, — что вы вообще напрасно сюда ехали, раз это все, что вы получили за свои старания?

— Да, — сказал я, удивленный ее чуткостью. (Я признаюсь в этом со стыдом — она была умна, да и почему хозяйка гостиницы должна хуже нас понимать, что такое разочарование?)

Она наклонилась к мужу и что-то прошептала ему на ухо. Тот явно удивился, но почти сразу — с быстротой, показавшей, что его не впервые застают врасплох идеи жены, с которыми приходится потом соглашаться, — кивнул и пробормотал что-то, чего я не расслышал.

— Мистер Хартрайт, — сказала она, снова повернувшись ко мне, — вы готовы к приключению?

— Думаю, да, — ответил я, — если из него выйдет какой-то толк.

— Ну, тогда слушайте, — сказала она, понизив голос и наклонившись поближе. — Племянник Уайтекера Пол служит в доме лакеем. Он хороший мальчик и все для нас сделает.

— Это потому, что он надеется унаследовать гостиницу, — сказал Уайтекер. — Так что ему важнее мнение дяди, чем хозяина.

Он кивнул и слегка улыбнулся, будто говоря своей улыбкой: «Может, я и под каблуком у жены, но не думайте, что я сентиментальный дурак».

— Ой, — сказала миссис Уайтекер с притворным упреком и игриво хлопнула его по руке, а потом снова повернулась ко мне. — Мы передадим ему, что вы хотите осмотреть студию Тернера, а потом устроим вам встречу возле коровника.

От вина она разрумянилась, глаза заблестели, а в голосе появилось бесшабашное возбуждение.

— Но наверняка это будет для него опасно, — сказал я. — Если его обнаружат…

Она покачала головой:

— Мы скажем, что вы родственник из Лондона с визитом.

— Вот именно, — добавил ее муж с мрачным смешком. — Из благородной ветви семьи. Прибыл приятно провести время в гостиной для прислуги.

— Тсс, — сказала миссис Уайтекер. Она откинула голову и, прищурившись, внимательно меня разглядывала, будто целящийся лучник. — В твоей шляпе и твоем сюртуке, дорогой, он вполне сгодится.

Она посмотрела еще немного/а потом, явно довольная, спросила:

— Ну, сэр, что скажете?

Я до сих пор не знаю почему — поверил ли я, что узнаю что-то полезное, или мне просто хотелось перехитрить человека, который меня унизил, — но я даже не колебался.

— Я согласен, — сказал я.

И вот так-то через полтора часа я во второй раз отправился в Петуорт-хаус в котелке с загибающимися полями, в старом шарфе и тяжелом шерстяном пальто, которое было слишком туго в плечах, слишком широко в талии, а руки из манжет торчали сантиметров на пятнадцать. Если бы ты была тем вечером в Петуорте и столкнулась со мной на одной из узких улочек, уверен, ты не узнала бы своего мужа, а приняла бы меня за человека совсем другого сорта и перешла бы через дорогу, чтобы со мной не столкнуться.

Ведшие к коровнику ворота, как оказалось, располагались на дороге в Лондон, чуть дальше от центра города — и это было даже хорошо, потому что мне пришлось ждать минут двадцать, и, будь я на виду у привратника или любопытных прохожих, меня бы кто-нибудь наверняка остановил и спросил, что я тут делаю. Хотя я держался в тени, мне было не по себе; меня мучила мысль, раньше не приходившая в голову, что племянник Уайтекеров может оказаться тем самым лакеем, который впустил меня утром. Вряд ли это было так, потому что они называли его мальчиком; но я все равно сомневался, пока не увидел, как из тьмы ко мне спешит высокий молодой человек в голубом плаще. Уже было темно, и он опустил голову, но я заметил свежее румяное лицо, золотистые, почти белые волосы и наконец убедился, что никогда прежде его не видел.

Он огляделся по сторонам и сказал негромко:

— Добрый вечер, сэр. Я Пол Уайтекер. Извините, что заставил вас ждать тут.

— Ничего страшного, — сказал я, — спасибо, что помогаете мне.

— Я бы пришел вовремя, — сказал он, — только миссис Смит велела к ней зайти, а она экономка, и я не мог отказаться.

— Разумеется.

— Дело-то мелкое оказалось, — сказал он явно для того, чтобы я не вообразил, будто он украл серебро или убил помощника дворецкого.

Он быстро провел меня по мрачному сырому двору, вонявшему навозом и влажной соломой, а потом — сквозь арку во второй двор, отличавшийся от первого, как день от ночи, полный шума, запахов кухни и света из кухонных окон. Его план (который я полностью одобрял) состоял в том, чтобы идти тихо, в тени, не привлекая к себе внимания, но не слишком уж скрытничать, чтобы, если кто его остановит, не создалось впечатления, будто что-то не так.

Внимательно посмотрев, не заметил ли кто нас, он открыл боковую дверь кухни и провел меня в широкий, ярко освещенный коридор, который, если не считать тусклой желтой краски на стенах и неизгладимого запаха маринада и вареной капусты, очень напоминал тот, через который я входил в дом раньше. Беззубый старик с облезлой седой бородой, который как раз выходил, при виде нас замер и с открытым ртом следил за нашими движениями. Я испугался, что он что-то заподозрил и немедленно выдаст нас, но как только мы отошли подальше, молодой Уайтекер прошептал:

— Не бойтесь, старик ничего не скажет, а если и скажет, никто ему не поверит, потому что он полусумасшедший.

Тут, однако, он явно почувствовал более серьезную опасность, потому что взял меня за локоть и подтолкнул вперед, когда дверь справа приоткрылась и в коридор выплеснулись смех, разговоры и густой запах вина. Я только успел разглядеть толстяка в черном сюртуке и изящные ножки старомодного буфета красного дерева, как мы повернули за угол и стали спускаться по каменным ступеням.

— Столовая для старших слуг, — пробормотал Уайтекер. — Если можно, лучше держаться от нее подальше.

Теперь мы оказались в длинном низком подземном тоннеле с изогнутым потолком и потертыми каменными плитами на полу. Он был выложен трубами и освещался газовыми фонарями, хотя в его стенах, ледяных на ощупь, были на равных расстояниях проделаны ниши, где, очевидно, раньше стояли факелы. Справа, примерно на середине нашего пути, оказалась кирпичная арка, перекрытая железной калиткой, которая словно вела в пропасть. Уайтекер ткнул в ее сторону большим пальцем.

— Колодец, — сказал он, а потом прибавил, будто вспомнил о моем невежестве и понял, что должен объяснить подробнее: — Вход в большой дом вон там.

Наконец мы вышли в небольшой двор, напоминавший старые дворики оксфордских колледжей; судя по обработке стен и простоте квадратных окон, он был старше остального дома. Однако, к собственному удивлению, я не чувствовал перемены воздуха, как бывает, когда выходишь из глубины наружу, и когда я поднял голову, то увидел не звезды, как ожидал, а грубые балки, и за ними — черноту темнее самого темного неба. Я мгновенно понял, что громадный замок выстроен вокруг другого дома, который все еще стоял внутри него, невидимый окружающему миру, вроде призрачных костей ног, которые, если верить анатомам, располагаются у тюленя под кожей.

— Студия Тернера вон там, — сказал Уайтекер, кивая на темное окно наверху.

Он открыл узкую дверь и, потянувшись во мрак, достал фонарь — доказательство его ума и предусмотрительности, поскольку он явно подготовил фонарь заранее, чтобы не вызывать подозрений, — и быстро зажег его. Потом, подняв фонарь повыше, он тихо повел меня по старой каменной витой лестнице, которая так воняла пылью и плесенью, что запах этот прилипал к моему нёбу будто жир — вкус этот чувствуется даже сейчас, когда я пишу тебе письмо. И мне вдруг ясно вспомнилось совсем другое место. Это было так неожиданно, что его название кружилось несколько секунд в тени моего сознания, будто мощная, но полузабытая картина из сна, пока я ее не вспомнил: Хэнд-корт.

— Минутку, сэр, — прошептал Уайтекер, когда мы добрались доверху.

Теперь вид у него был куда более взволнованный, и он осторожно выглянул вперед, чтобы убедиться, что все чисто. Когда он вышел на площадку и подал мне знак идти за ним, двигался он так быстро, что следующее мое воспоминание — это большое темное пространство вокруг, а Уайтекер закрывает дверь и прислоняется к ней, тяжело дыша и беззвучно смеясь от облегчения.

— Простите, сэр, что не зажигаю газовые фонари, — сказал он, отдышавшись, — но я боюсь, что нас заметят.

Хотя утверждение, что комната заперта на зиму, было неправдой, но вид у нее точно был заброшенный. Воздух казался прохладным и влажным, а об огне напоминал только затхлый запах давно погасших углей. В студии было большое арочное окно без занавесей и ставней, и в пробивающемся через него слабом сером свете я увидел силуэты софы, нескольких стульев и контуры изогнутой фигуры, поднимавшейся с пьедестала огромным неровным конусом, напомнившим мне сбившуюся набок высокую шляпу, как у ведьмы в сказке. Судя по всему, она изображала какое-то мифическое сражение двух людей или человека и зверя. Яснее разобрать было трудно, потому что фонарь, качавшийся в руке Уайтекера, освещал всего несколько квадратных футов ковра, но, когда мои глаза больше привыкли к темноте, я заметил, что полки уставлены книжными стеллажами, и понял, что это еще одна библиотека. (Господи, сколько же книг у полковника Уиндэма? И сколько из них он прочел?) Не было никаких следов того, что комната когда-либо использовалась как студия — не было вообще ничего, связанного с живописью, за исключением нескольких картин над камином.

И все же я не мог не ощущать присутствие Тернера с необыкновенной силой — с такой силой, что на мгновение я будто увидел его тень у окна перед мольбертом: одна кисть сжата в зубах, другая в руке, а глаза ярко блестят от азарта. Может быть, я и правда теперь его лучше узнал, а может, просто продолжаю мысль, пришедшую в голову на лестнице, но на мгновение я, кажется, понял, почему ему здесь нравилось: это словно идеальная Мэйден-лейн, которая в большем масштабе и с куда большим комфортом дает ему то же равновесие между обществом и уединением, которое он знал, когда рисовал мальчиком у себя в комнате. Большая дверь, которая надежно защищала его от любопытного мира, с той же легкостью могла вернуть его к людям, потому что за этим уединенным островком тянулся огромный сад, полный слуг, детей и товарищей-художников, и над всеми возвышался его добрый покровитель. Точно так же и Хэнд-корт когда-то был полон знакомых лиц.

Представь себе мои ощущения, любовь моя, когда посреди этих размышлений я вдруг услышал в десятке ярдов от себя сдавленное девичье хихиканье. Любой храбрец на моем месте — если он не полный чурбан без капли воображения — ахнул бы, почувствовал мурашки на коже и вспотел от неожиданности.

— Нэнси! — сказал Уайтекер. Он, похоже, был удивлен почти так же, как и я, и фонарь у него в руке задрожал, бросая брызги желтого света на пол и стены.

В этом лихорадочном свете я увидел, как из-за софы поднимается девушка, отряхивая пыль с юбки в цветочек. Она все еще смеялась, но это был неуверенный смех человека, который надеется избежать упреков, представив свой поступок забавной выходкой.

— Я думал, ты еще не пришла! — воскликнул Уайтекер.

— Я ждала на лестнице десять минут, — сказала она обиженно. — Но тебя все не было и не было, и я решила, лучше уж я тут спрячусь…

Он не мог больше ее упрекать, но все же по его тону чувствовалось, что он с трудом сдерживает гнев на то, что его застали врасплох и заставили испугаться.

— Ну, — сказал он отрывисто, — ты принесла?

— А как же, — ответила она и двинулась к нам вокруг софы мелкими неуклюжими шажками. Когда она вышла на свет, я понял, в чем дело: под фартуком она что-то держала.

— Нэнси, — сказал Уайтекер уже мягче, — это мой кузен из Лондона, мистер… мистер…

Признаюсь, на мгновение я растерялся; если Нэнси, что было очевидно, участвовала в заговоре, почему не представить меня моим собственным именем? Но я почти сразу нашел ответ: он все с тем же похвальным благоразумием старался защитить и ее, и нас. Если нас обнаружат, так будет меньше шансов, что она нас выдаст. И сама она не так провинится, если окажется, что она не знала, кто я такой, а просто помогала развлекать заезжего родственника Уайтекера.

— Дженкинсон, — сказал я, и если бы ты меня слышала, наверняка сказала бы: «Вот человек, рожденный в Ковент-Гардене, но добившийся успеха».

— Здравствуйте, мистер Дженкинсон!

Она была молоденькая, лет пятнадцати-шестнадцати, смуглая, как цыганка, и с тонкими четкими чертами лица. Руку мне она пожала со скромной учтивостью, которая заставила меня подумать, что ей хотелось мне понравиться — возможно, произвести впечатление подходящей жены для моего предполагаемого кузена.

— Давайте посмотрим, — сказал Уайтекер.

Нэнси присела, достала из-под фартука старый клеенчатый мешочек и положила его в круг света на полу.

— Он это маме моей подарил, — сказала она, вытащив завернутый в бумагу плоский предмет и начиная его разворачивать.

— Тернер? — спросил я.

Я не знаю, ответила она или нет, потому что в этот момент я увидел у нее под пальцами первое пятно знакомого жгучего красно-оранжевого цвета, потом темную полосу фона и яркую кнопку солнца, пылающего, как свежая рана, истекающего сиянием на разлинованное тучами небо.

— Ну, вот, — сказала она.

Взяв картину в руки, я увидел, что это небольшая акварель с видом парка, может быть, послужившая наброском для большого полотна маслом. Мазки были такие грубые и смазанные — иногда предмет был обозначен всего одной линией или пятнышком краски, — что трудно было что-то различить ясно, но я сумел опознать греческий храм, стадо оленей (просто россыпь точек) на склоне холма и что-то вроде пустого кресла в нижнем левом углу, очевидно, на террасе перед домом.

— Твоя мама хорошо его знала? — спросил я.

— Ну, она его часто видела, — сказала Нэнси. — Она здесь служанкой была, как я.

— И почему же он ей подарил эту картину? — спросил я с ухмылкой, от которой мне самому стало неловко.

— Я даже и не знаю, мистер Дженкинсон, — сказала она. — Мама об этом не рассказывала. А вы как думаете, почему?

Она смотрела мне прямо в глаза, слегка улыбаясь, но я заметил, что она краснеет.

Я почувствовал, что не могу дальше задавать вопросы, не выходя при этом из рамок персонажа, который я изображал; так что я усмехнулся, отдал ей картину и сказал с видом человека, ограниченное любопытство которого было вполне удовлетворено:

— Очень интересно, девочка. Спасибо.

Ты можешь подумать, что эта встреча мне мало что дала; но все же мой визит в Петуорт приобрел смысл, и у меня появилось ощущение — пока не могу сказать, верное или нет, — что я узнал нечто ценное о Тернере и понял его характер.

Я ушел бы совсем довольный, если бы не случай на обратном пути. Мы как раз снова вышли из тоннеля в служебное крыло, и я уже вздохнул с облегчением, как вдруг увидел, как ко мне приближается, направляясь к дому с полным подносом бокалов и кувшином, человек, встречи с которым я боялся больше всего, — лакей, провожавший меня сегодня утром к полковнику Уиндэму. Отворачиваться или прятать лицо в воротник смысла не было — он уже наблюдал за мной с озадаченным выражением лица и наверняка счел бы любое колебание или уклончивость признанием вины. Я понял, что единственный выход — заставить его усомниться в правоте его собственных глаз. Поэтому, когда он замедлил шаг и собрался нас задержать, я остановился, улыбнулся ему и сказал:

— А это кто, Пол?

— Мистер Бонд, — сказал Уайтекер. — Мистер Бонд, это мистер Дженкинсон, мой кузен из Лондона.

— Рад познакомиться, мистер Бонд, — сказал я. Я не предложил ему руку, потому что он все равно не мог ее взять, но уважительно кивнул. — Пол хороший мальчик, он часто пишет и всегда упоминает, как вы ему помогаете осваивать его обязанности.

Бонд не ответил, только внимательно посмотрел мне прямо в глаза, потом на Уайтекера и снова на меня. Наконец он спросил:

— А где вы остановились, мистер Дженкинсон?

Не успел я ответить, как Уайтекер — спеша, без сомнения, показать, что не нарушил правила, пригласив меня остановиться в доме, — ответил:

— В «Ангеле», мистер Бонд.

Бонд больше ничего не сказал, кивнул и пошел дальше. Но сворачивая в тоннель, он оглянулся, и в его прохладном взгляде я ясно прочел, что он все еще сомневается. Я понял, что он может рассказать о встрече экономке, а та — полковнику Уиндэму; и тогда полковник пошлет в «Ангел» расспросить обо мне. Поэтому я решил, чтобы не создавать проблем для моих добрых хозяев и избежать неприятностей — или даже увольнения — для их племянника, уехать из Петуорта через час.

Поэтому у ворот коровника я поблагодарил Пола Уайтекера, дал ему соверен за труды и пять шиллингов для Нэнси, вернулся в отель и заказал повозку до Хоршема, где, по моему предположению (правильному, как оказалось), я смогу сесть на ранний поезд до Лондона. Мистер и миссис Уайтекер умоляли меня остаться, уверяли, что ничего ни с ними, ни с Полом не случится, но я был неумолим. Потом они отказались взять деньги за комнату, раз я не собирался там ночевать, а я настаивал. Мне удалось их уговорить, и мы расстались, преисполненные добрыми чувствами с обеих сторон.

Я так устал, что на обратном пути ночью даже холодный воздух не мог взбодрить меня. Я то и дело соскальзывал в сон и грезил, что убегаю откуда-то из темноты с Тернером, который довольно усмехался, радуясь побегу, — или что я и есть Тернер, и это я усмехаюсь.

Но сейчас я полностью пришел в себя — я уверен, ты будешь рада это слышать.

Твой любящий муж

Уолтер

XIX

Из дневника Мэриан Халкомб

29 сентября 185…

Я упала на колени и вознесла благодарственные молитвы. Я знаю, что снова встречусь с горем, болью и усталостью духа, как бывало прежде; но сегодня — с радостью признаю это — я по-настоящему счастлива. Благодарю тебя, Боже.

Надо сказать, что утро ничем не предвещало того, что случилось позже; я плохо спала и почти испугалась, когда вместо собственного живого и веселого лица увидела в зеркале полузнакомую осунувшуюся женщину среднего возраста с темными кругами под глазами и проседью в спутанных черных волосах. Я ее быстро прогнала с помощью щетки для волос, дружелюбной улыбки (как при первой встрече с новой знакомой) и бормотания себе под нос всяких глупостей: «Ты справишься, Мэриан, да-да, обязательно справишься», — но мрачная картина отпечаталась в моей памяти как ужасное видение будущего.

Дела не особенно улучшились, когда, выйдя чуть попозже из дома, мы внезапно оказались посреди густого тумана, неподвижного и холодного, как могила, который жег нам глаза, забивал рот и нос, оставлял на лице и на руках мелкие острые кристаллики сажи. Я вдруг поняла, с какой нелепой детской радостью ожидала лодочной прогулки, и мысль о том, что теперь я ее лишусь, легла на меня тяжелым грузом, заставив опустить плечи и замедлить шаг. Я попыталась все же скрыть разочарование и, взяв Уолтера за руку, рассмеялась и сказала храбро, как только могла:

— Нам повезет, если в таком тумане мы хотя бы найдем реку, а не то что увидим что-то с воды.

Путь в Брентфорд казался бесконечным, потому что кэбмен, не видя дальше ушей своей лошади и, судя по всему, боясь столкнуться с другой каретой или сбить ребенка, полз как улитка, причем очень осторожная. Когда мы выглядывали из окна, то не видели ничего, что могло бы нам подсказать, где мы и как далеко продвинулись в пути; вполне могло оказаться, что мы очень медленно ехали по кругу и находились сейчас всего в сотне ярдов от нашей собственной двери. Но внезапно туман начал рассеиваться, и показалась цепочка черных стен (это был не романтический замок, как я вообразила поначалу, а ряд ужасных кирпичных вилл, хозяева которых, похоже, считали, что спрячут новизну за фальшивой стариной), а потом он и вовсе растаял, так что, когда через десять минут мы подъехали к Брентфорду, сквозь сверкающую меловую пелену ясно был виден блеск безоблачного неба.

Мы свернули на широкую дорогу, огражденную деревьями, и, проехав примерно полпути, остановились у скромных ворот, втиснутых между каретным сараем и высокой стеной. Сам дом стоял чуть поодаль, за заросшей сорняками подъездной дорогой, и казался с улицы совершенно безликим: не большим и не маленьким, не старым и не новым; его невозможно было описать, можно лишь указать количество углов и размеры. Но как только мы вошли внутрь, то оказались в просторном вестибюле, увешанном изящными набросками портретов и свежевыкрашенном в бледные старомодные цвета, которые усиливали ощущение света и простора.

Коренастый слуга лет тридцати с румяным лицом и милой улыбкой (уже одно это подчеркивало необычность дома — где еще лакеям велят улыбаться посетителям?) провел нас в большую гостиную в задней части здания. На мгновение мне показалось, будто я вхожу в будуар Элизабет Истлейк: гостиная располагалась в том же месте дома, и на нас так же сильно действовала сила замысла архитектора — смутная тяжесть вестибюля и лестницы толкала вперед настойчиво, как рука на шее, а большое французское окно манило к себе, обещая свободу и свежий воздух. Но через мгновение стало ясно, что дух в двух комнатах совсем разный: где на Фицрой-сквер были дуб, лак и титанический хаос, здесь царили яркость, элегантность и классический порядок. Книги с военной строгостью выстроились на полках; нигде не было видно никаких курьезных мелочей (если не считать пары изящных фарфоровых фигурок на каминной полке), а на месте набитого бумагами бюро был небольшой столик для письма с греческими ножками, резной столешницей и ящиком, в который, судя по всему, едва влезала небольшая пачка конвертов; выглядел он так, будто за ним императрица Жозефина писала записочки мужу.

Навстречу нам с кресла с завитушками поднялась стройная женщина лет шестидесяти пяти, в прямом голубом платье, очень модном двадцать пять лет назад.

— Мисс Халкомб! Мистер Хартрайт! — сказала она, протягивая к нам руки. — Вы принесли с собой солнце!

Голос у нее был нежный и мелодичный, без следа привнесенной возрастом резкости, и по нему можно было подумать, что он принадлежит женщине лет на тридцать моложе. Она посмотрела в окно, всплеснула руками почти молитвенным жестом, а потом одним движением, изящным, как у танцовщицы, взяла за руки Уолтера и меня, так что теперь мы стояли цепочкой, как будто собирались сыграть в «веночек».

— Если мы задержимся из-за церемоний, — сказала она, — потеряем день. Может, прямо сейчас рискнем отправиться в путь?

— Да, — сказали мы с Уолтером хором, не колеблясь ни секунды.

Она покраснела и кивнула с явным удовольствием.

— Признаюсь, я совсем не отчаялась, когда увидела туман, — сказала она, направляясь к двери, — но мой бедный муж сразу решил, что ничего не выйдет. Он будет рад услышать, что все исправилось.

Она помедлила и добавила, будто только сейчас вспомнила:

— Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы сесть на весла, мистер Хартрайт? Для нашего слуги места не останется.

— Да, я вовсе не против.

— Отлично. — Слегка ссутулив плечи, она возбужденно потерла руки, радостно воскликнула: «О!» — и скрылась в вестибюле.

Иногда родители, когда их малыш сделал что-то особенно милое, обмениваются заговорщической улыбкой, полной ласки, снисходительности и удовлетворения; именно такой улыбкой сейчас и обменялись мы с Уолтером. Потом, не произнеся ни слова (зачем говорить, если все, что хотелось сказать, и так ясно?), мы подошли к окну и выглянули на пестрый ковер дорожек, газонов и розовых кустов, усеянных цветами, к которым кое-где цеплялись, словно пух на колючках, последние лоскутки тумана. Сад был окружен аккуратно подстриженными живыми изгородями. Так мы простояли в дружелюбном молчании минуту-другую, когда Уолтер внезапно удивил меня, сказав:

— Должно быть, он слеп.

— Что?

— Ее муж. Посмотри. — Он указал на окно, а потом, чтобы пояснить свою мысль, открыл его. — Нет, понюхай.

Я понюхала. Воздух был холодный и резкий, с дымными остатками тумана, но к нему примешивались последним эхом забытого мира резкий запах тимьяна, дурманная сладость розмарина и дыхание умирающих роз.

— Сад сажали ради запахов, а не для вида.

— Это недостаточное основание для такого серьезного вывода, — сказала я. — Может, они оба предпочитают свежие ароматы ярким краскам?

Уолтер покачал головой:

— Если бы он мог видеть, то сам бы узнал, и не потребовалось бы говорить ему.

— Знал что? — спросила я с улыбкой (признаюсь, я ничего не понимала).

Он поднял голову и посмотрел на яснеющее небо:

— Что погода улучшилась.

— Почему ты решил, что он не знает?

— Потому что она сказала: «Он будет рад услышать, что все исправилось».

Я на мгновение задумалась. Уолтер был прав, миссис Беннетт действительно так сказала, и теперь, когда я задумалась, это и мне показалось любопытным, хотя сначала я пропустила ее слова мимо ушей.

— Очень ловко, — сказала я. — Так ты скоро станешь полицейским детективом.

Думаю, именно в этот момент я впервые заметила перемену в Уолтере — перемену, на которую, возможно, следовало обратить внимание раньше, потому что все признаки ее наверняка были видны со времени его возвращения из Сассекса. Увидев однажды, я стала замечать эту перемену чаще и чаще. Вместо того чтобы рассмеяться и ответить в том же духе, как он наверняка сделал бы всего несколько недель назад, он промолчал и продолжил смотреть из окна, слегка наморщив лоб от какой-то мысли, которую я даже не пыталась угадать. Не то чтобы он стал холоден и неприступен, нет, — просто наша дружба, с ее привычными поддразниваниями, насмешками и самоиронией, уступила место в его голове чему-то более важному. Признаюсь, на несколько секунд (я не могла бороться с этим тогда и не стану отрицать сейчас) я почувствовала себя уязвленной и брошенной, как ребенок, чей товарищ по играм внезапно повзрослел и оставил забавы. Но почти сразу же этот привкус горечи был смыт приливом радости — разве я не молилась о том, чтобы мой дорогой брат пришел в себя и снова вошел в полную силу? И разве не это происходило теперь прямо у меня на глазах? И разве мы не станем еще более близкими и истинными друзьями?

— Ну, думаю, теперь мы вполне готовы, — послышался у нас за спиной голос миссис Беннетт. Мы повернулись и увидели, что она стоит в дверях рядом с пожилым толстяком в плотном черном рединготе. Он был почти лыс, но с густыми седыми бакенбардами, словно его волосы решили переехать, почти как балкон миссис Бут, с макушки на щеки — от чего получалось странное впечатление, будто лицо его в ширину больше, чем в высоту.

— Дорогой, это мисс Халкомб и ее брат мистер Хартрайт, — продолжила она. — Но вы еще успеете как следует познакомиться.

Она уже двинулась к выходу, но ее муж остался на месте, протянул руку и пробормотал: «Как поживаете?» — глядя ровно посредине между Уолтером и мной тускло-белыми глазами слепца.

Интересное, должно быть, зрелище мы представляли, направляясь к реке: миссис Беннетт, в ярко-красном плаще и с небольшой гитарой, шагала впереди и разговаривала с Уолтером; потом шла я, ни с кем не разговаривая, а просто наслаждаясь солнцем, которое с каждой минутой светило все ярче; и наконец, слуга вел под локоток мистера Беннетта, держа в руках корзинку с продуктами и сверток одеял. Мы добрались до небольшого неопрятного лодочного двора, заваленного досками, стружками, мотками веревки, хрупкой от застывшей смолы; слуга молча скрылся. Миссис Беннетт оживленно беседовала с Уолтером о катерах, яликах и плоскодонках, и рука ее металась, как взволнованная малиновка, когда она подчеркивала свои слова, изображая то мачту, то банку. Ее муле стоял неподалеку, неподвижный, как Будда, и, очевидно, ничего не видел, но слушал с живым интересом. А я отошла в сторону, к скрипучей пристани, чтобы полюбоваться видом.

Даже здесь, так далеко вверх по реке, Темза была усеяна грязью, которую течение выталкивало к столбам пристани, образуя островки. Опавшие листья и пропитанная водой бумага превращались в равнины, а горлышки полузатопленных бутылок походили на горы; в одном месте целая прибрежная полоса получилась из утонувшей кошки, мокрый мех которой стал гладким, как у крысы. Но дальний берег был как другой мир: там, словно экзотический храм, виднелся Палм-хаус, только недавно возведенная в садах Кью новая оранжерея. Свет пронзал его стеклянный купол и прекрасные алые листья растущего рядом американского клена; а позади него, ближе к Ричмонду, видны были окаймленные деревьями холмы и впадины Старого Оленьего парка, которые поднимались, шли вниз и снова поднимались с ласковой правильностью спокойного моря или нежной пастушьей мелодии. Ассоциации с Тернером возникали сами собой: вся эта сцена была как бы зеркальным отражением «Вида на Лондон из Гринвич-парка» — на переднем плане могучая Темза, прародительница нашего величия, теперь превращенная жадностью и корыстолюбием наших дней в вонючую сточную трубу; а идиллический пейзаж вдали, великолепно оживленный сиявшим в ясном небе солнцем, будто показывал нам видения более счастливых дней. Куда сложнее было объяснить, почему я подумала о другой картине, которую видела в Мальборо-хаус. Здесь не было моря, не было фигуры, которая напоминала бы Аполлона или Сивиллу, не было руин. Хотя пейзаж выглядел вполне классическим, у этих буков и каштанов, лощины и луга не было выжженного блеска Средиземноморья; они словно сияли своей тихой пышностью, какую можно встретить только в Англии.

Так почему же они так сильно напомнили мне «Залив Байя» и смутное, тревожное ощущение тайны, сопровождавшее его в моей памяти? Ответ должен был быть где-то близко, но как я ни пыталась, не могла найти его и все еще ломала над этим голову, когда вернулся слуга и объявил, что наша лодка готова.

— Спасибо, Джонатан, — сказала миссис Беннетт.

Она повела нас по двору (к моему удивлению, она, похоже, лично знала всех рабочих и приветствовала их по имени; в ответ они прикладывали грязные пальцы к потрепанной шапке или бормотали: «Добрый день, мадам!»), потом вниз по каменным ступеням. Внизу подскакивал и дрожал на привязи небольшой широкий ялик, уютно уложенный коврами и подушками, с корзинкой посредине и парой весел в уключинах. Она удерживала его, пока Джонатан усаживал ее мужа на носу, потом ловко устроилась на корме, помогла мне сесть рядом и, улыбнувшись Уолтеру, сказала:

— Ну что ж, мистер Хартрайт, дело за вами.

Так начались шесть чудесных часов. Уолтер сел посередине; Джонатан столкнул ялик на воду и остался на ступенях, маша рукой нам вслед (он казался скорее сыном Беннеттов, чем их слугой), пока мы выплывали на середину реки и разворачивались вверх по течению. Для румпеля в лодке места не было, но миссис Беннетт, умело правя привязанной к рулю лентой и выкрикивая команды Уолтеру: «Резче левой, мистер Хартрайт!» или «Думаю, с этим нам лучше не сталкиваться. Может, отдохнете немного, пока мы не пройдем дальше?» — провела нас целыми и невредимыми мимо вереницы барж и кормы кряхтевшего угольщика, рядом с которым нас стало трясти и мотать на волнах. На мгновение нас накрыла полоса черного дыма из его трубы, что нависала над водой, закрывая небо и заслоняя солнце, так что был виден лишь бледно-серебристый диск; но потом дым развеялся так же быстро, как утренний туман, и мы вышли в иной, солнечный мир, который я видела с лодочного двора.

Мы, конечно, не могли далеко уплыть от безобразия современного мира: оно напоминало о себе беспрерывным движением на реке, обломком коробки из-под сигар, бившимся о борт лодки, рядами угрюмых домишек, тянувшихся по северному берегу. Но мне кажется, что в те часы они перестали быть основной реальностью. Мы плыли, будто зачарованные, убаюканные ритмичным поскрипыванием весел, наслаждаясь видом безумных сплетений корней или готическими руинами старого гнезда лысухи, молча, думая каждый о своем, и внешне эти мысли выражались только задумчивыми улыбками на наших лицах. Кажется, я даже задремала, хотя и не знаю, надолго ли; я смотрела, как мистер Беннетт с восторгом погрузил руку в воду за бортом — словно, водя пальцами по воде, он мог чувствовать цвета, которых не видел. Вдруг мы резко остановились, Уолтер закрепил лодку у нависшей скалы, а миссис Беннетт открыла корзинку со словами:

— Надеюсь, вы любите холодный пирог с телятиной, мисс Халкомб?

— Да, — ответила я. — Да, конечно.

Она достала белую скатерть и постелила ее, все еще сложенную (расправить было негде) у наших ног.

— Я подобрала меню не просто так, мистер Хартрайт, — сказала она. — Вы не можете пойти на пикник с Тернером, но вы хотя бы узнаете, каково это было на вкус. Пироп — Она начала вынимать блюда, одновременно называя их. — Говядина. Курятина. Салат, срезанный сегодня утром, поверите ли, в нашем собственном парнике. Хлеб. Клюквенный пирог. Тогда был земляничный, конечно, но сейчас, увы, уже осень.

На этих словах в ее голосе послышались серьезность и грусть, которых я раньше не замечала, и мне показалось, что она думает: «Не только осень года, но и осень жизни».

— Клюкву я тоже люблю, — сказал Уолтер.

Она не ответила, лишь покачала головой; поняв, что он не развеет ее меланхолию шутливым тоном, он подошел к делу по-другому и попытался отвлечь ее прямым вопросом:

— Как вы познакомились с Тернером?

— О, его дядя был мясником в Нью-Брентфорде, — сказала она, и я сразу поняла, что эта тема была близка ее сердцу, потому что голос ее оживился и стал легким, — мистер Маршалл. — Она покачала головой и улыбнулась. — Я все еще помню его. Тернер жил у него ребенком, кажется, и потом продолжал его навещать. Мы жили неподалеку, мой отец был священник, — тут она улыбнулась и кивнула мистеру Беннетту, который таинственным образом почувствовал это (а может, он просто предвидел ее следующие слова) и тоже кивнул, — как мой муж, и неплохой живописец-любитель. Он встретил Тернера как-то раз, когда они оба рисовали у реки, и сразу увидел, что тот был гений, но друзей ему не хватало.

— Это потому, что он был беден? — спросил Уолтер.

— Ну, — она колебалась, — я не знаю, насколько он был беден. Кажется, да. Он и в те времена был довольно удачлив. Но…

— Простите, — сказал Уолтер, — когда все это происходило?

— О, точно я не помню. где-то в середине или в конце девяностых, кажется.

Уолтер ободряюще кивнул, достал из кармана записную книжку и начал писать.

— Значит, Тернер был еще молод?

— Да. Едва за двадцать, если не ошибаюсь. Но он уже выставлялся в Королевской академии. Всего лишь акварели, но все же… И еще он работал на доктора Монро, и…

Она улыбнулась внезапному воспоминанию и остановилась, стараясь поймать его прежде, чем оно ускользнуло в бездну.

— Помню, он мне как-то сказал, — продолжала она, — что у доктора была большая коллекция картин, и он платил Тернеру и Томасу Гертену по три шиллинга шесть пенсов и по миске устриц за вечер, чтобы они снимали с них копии.

Я рассмеялась.

— Простите за невежество, но кто такой Томас Гертен?

— Ты бы про него слышала, если бы он прожил подольше, — немедленно отозвался Уолтер, не отрывая глаз от миссис Беннет. — Тоже молодой художник, как говорили, не менее талантливый, чем Тернер. А вот кто такой доктор Монро?

— О, это был знаменитый специалист по сумасшедшим, — сказала миссис Беннетт с оттенком гордости в голосе, будто профессиональный статус Монро каким-то образом улучшал репутацию Тернера. — Он помогал лечить покойного короля.

Я невольно улыбнулся: после того покойного короля, которому требовался специалист по сумасшедшим, сменилось еще два. Странный процесс окаменения, который навсегда задержал ее представления о моде на уровне тысяча восемьсот тридцатого года, явно оказал то же влияние на ее знание истории.

— И он уже тогда много путешествовал, — продолжила она.

— Где путешествовал?

— О, я не знаю. Не на континенте, конечно, — мы еще воевали. По Англии и Уэльсу, где были живописные виды озер и гор, или разрушенных аббатств, или старых замков. — Она рассмеялась. — По местам, где можно вообразить себе скелет в разрушающейся башне или деву, запертую в темнице под черными водами замкового рва. Такие темы были тогда очень популярны. Заказов хватало.

— Тогда почему ваш отец считал, что Тернер нуждается в друзьях? — спросил Уолтер. — Если он уже достиг такого успеха?

Вместо того чтобы сразу ответить, она вдруг начала доставать из корзины тарелки и стаканы, будто только что вспомнила, что они там и требовали ее немедленного внимания. Потом она пробормотала:

— Кажется, у него были проблемы в семье, — и не успел Уолтер ответить, как она протянула ему винную бутылку и штопор и сказала: — Ну же, мистер Хартрайт, не стоит заставлять вашу сестру голодать! Не будете ли любезны открыть это?

— Конечно, — ответил Уолтер.

Если она надеялась отвлечь его этим, то ее план потерпел неудачу: взявшись за дело, Уолтер продолжил:

— Какие же проблемы?

Она нарезала хлеб и, казалось, была полностью поглощена своим занятием — случайный наблюдатель решил бы, что она не слышала вопрос. Но все-таки она была плохой актрисой, не могла сдержать невольных судорожных движений горла и не облизывать губы.

— Вы, наверное, хотите сказать, что у него были проблемы с родителями? — Уолтер продолжал мягко настаивать. Не получив ответа, он продолжил: — Уверен, вы понимаете, миссис Беннетт, как трудно найти кого-либо, кто может достоверно рассказать о его ранних годах. Так что все, что вы можете мне сказать…

— На самом деле я очень мало знаю, — сказала она, краснея и опуская глаза. — Но… по рассказам, у его матери был неукротимый характер.

Взгляд Уолтера внезапно затуманился и устремился вдаль.

— Как ураган, — пробормотал он.

— Простите? — переспросила миссис Беннетт. Я достаточно хорошо знала Уолтера и поняла, что ее слова напомнили ему о чем-то, что он слышал или думал раньше. Но миссис Беннетт явно не разобрала, шутит он или нет, и слегка улыбнулась.

— Как ураган, — повторил он громче и улыбнулся ей в ответ.

Она кивнула (хотя, думаю, все еще была озадачена, потому что выражение ее лица колебалось между серьезным и шутливым) и сказала:

— Насколько мне известно, она очень осложнила жизнь ему и его отцу и умерла безумной.

— Правда? — спросил Уолтер. — То есть в сумасшедшем доме?

— Да. — Голос ее был едва слышен. — Кажется, в Вифлеемском госпитале. Хотя я… я не уверена. — Она мгновение колебалась, а когда продолжила, тон у нее был торопливый и задыхающийся, и она словно оправдывалась. — Он никогда со мной об этом не говорил. Мы все знали, что он доверялся моему отцу, но тема была слишком запретная, чтобы ее обсуждать вслух. — Она сжала руки, будто не в силах передать свои мысли. — Понимаете, мисс Халкомб, мистер Хартрайт, он был скорее членом нашей семьи, чем другом. А ни одна семья не может существовать, если ее члены не уважают секреты и уязвимые места друг друга.

Уолтер внимательно поглядел на нее, потом кивнул и отложил карандаш и записную книжку.

— Может, я разолью вино? — спросил он.

— Да, пожалуйста, — благодарно отозвалась миссис Беннетт.

Я заметила, что при упоминании слова «вино» ее муж приготовил руку и терпеливо держал ее так, пока Уолтер не предупредил его, постучав по запястью, после чего он крепко сжал в пальцах поднесенный бокал. Но пить он не стал, пока не налили всем, и миссис Беннетт не воскликнула:

— Нужно сделать так, как мы всегда делали. Все поднимите стаканы! Будем здоровы!

Если послушать, как достопочтенный епископ Такой-то и министр Ее Величества Сякой-то говорят нам, что невинность нужно защищать любой ценой, то можно прийти к выводу, что ни одна другая добродетель не вызывала большего восхищения публики. Но разве можно представить себе светского человека или модную даму, или даже разносчика или служанку, которые спокойно соглашаются с тем, что они невинны, и благодарят того, кто их так назвал? Нет, невинность — это не просто отсутствие вины; это, если говорить честно, незрелость, глупость и незнание (о ужас!) того, как мир устроен на самом деле. Но сидя в лодке с бокалом шерри в руке и видя непритворную радость, охватившую миссис Беннетт от того, как солнце играло на темной поверхности воды и как прохладный воздух ласкал ее щеки; видя, как она наслаждается обществом живых друзей и памятью о мертвых, я не могла не подумать, что это мы глупы, поскольку в бездумном желании казаться практичными и разумными мы приняли силу за слабость, а слабость — за силу. Перед нами была пожилая женщина, которая познала свою долю трагедий и неудач, отпущенных всем нам, но каким-то чудесным образом беды не ожесточили ее и — какие бы следы они ни оставили на ее внешности — не испортили девичьей красоты ее души. Она до сих пор (это звучало в эмоциональности ее удивительно молодого голоса) радовалась тому, что жила, любила и была любима, наслаждалась красотой Божьих даров — и она была более сильной и восприимчивой к жизни, чем любой светский циник, который думает, что он познал всю пустоту жизни, и теперь хочет лишь тратить эту жизнь как можно приятнее для себя, прежде чем она закончится.

— Будем здоровы! — воскликнули мы шумно и открыто, как дети, не обращая внимания на вопросительные взгляды капитана и помощника с проходящего мимо буксира.

— А теперь, мисс Халкомб, — сказала миссис Беннетт, взяв тарелку и доставая из корзинки ножи и вилки, — позвольте мне положить вам чего-нибудь. Как насчет мяса и салата?

— Спасибо.

Я почти забыла цель нашей поездки и была бы вполне счастлива, если бы весь день ее никто не поминал, но Уолтера сбить было не так легко. Он шел к этой цели с упорством, которое до сих пор меня удивляло, хотя я уже видела, как настойчиво он бился за счастье и честь Лоры. Поставив бокал и снова потянувшись за записной книжкой, он спросил:

— Так он часто у вас бывал?

— Кто, Тернер? — воскликнула миссис Беннетт. — О да, постоянно. Когда я оглядываюсь на прошлое, все мои ранние воспоминания связаны с ним. Знаете, мистер Хартрайт, трудно представить себе более веселого человека, чем он.

Еда была снова забыта, а миссис Беннетт удобно устроилась на своем месте. Видно было, что именно об этом Тернере она любила говорить — не о сыне безумной матери, но о веселом товарище по играм.

— Он вечно играл с нами, детьми, — продолжила она. — Делал для нас домики из деревянных кирпичей, а мы потом разваливали их. Или позволял нам закручивать и раскручивать галстук вокруг его шеи, будто он был майским деревом.[6]

Уолтер рассмеялся:

— А потом вы поддерживали знакомство?

— Разумеется. На протяжении нескольких лет мы виделись даже чаще, чем раньше, потому что он построил для себя с отцом домик в Туикенхэме — не помню, когда точно, наверное, году в тринадцатом или четырнадцатом. Там теперь живет мисс Флетчер. Тогда мы стали вроде соседей, встречались либо у нас, либо у него и устраивали пикники на реке. — Она инстинктивно протянула руку к мужу и улыбнулась ему, хотя он не мог видеть, как она склонила голову и глаза ее засветились нежностью воспоминаний. — Чарльз там был, и его брат Том, который стал хирургом, и я, и мои сестры, и наш отец, и певица мисс Фелпс, и Бен Фишер, который уехал в Индию, и Сэм Фишер, который пошел в армию, и мистер Максвелл…

— Хм-м, — громко сказал ее муж, и мы все вздрогнули, потому что (за исключением того момента, когда он поднял руку за бокалом) он был бесстрастен, как статуя, и это был почти первый изданный им звук.

— Мой муж не одобрял мистера Максвелла, — сказала миссис Беннетт с веселым смешком, в котором тем не менее чувствовались грусть и сожаление.

— А почему… — начала я, но она заставила меня замолчать, кивнув в сторону мистера Беннетта, словно бы говоря: «Подождите, и он сам вам расскажет».

Так и вышло. Через несколько секунд он сказал торжественным хриплым голосом:

— Не то чтобы я его не одобрял, дорогая. Просто он меня вгонял в уныние своими разговорами о камнях и костях.

— Он был геологом? — сказал Уолтер.

Старик кивнул.

— Каждому поколению достается свое испытание. У моего это была геология.

— Не у всего твоего поколения, дорогой, — сказала его жена с усталой улыбкой, по которой было ясно, что спор был старый и возникал у них уже не раз. Потом, явно стремясь увести нить разговора от этой темы, она поспешила сказать, не давая ему времени ответить: — Для Тернера она точно не была испытанием, мистер Хартрайт. Мистер Максвелл говорил мне, что Тернер сам мог бы стать геологом, до того хорошо он все понимал.

— Тернеру не приходилось, как мне, сидеть рядом с умирающей, — проговорил мистер Беннетт внезапно, и страсть в глубине его голоса странно контрастировала с его небрежным выговором, — и пытаться убедить ее, что Бог все еще любит ее и мертвого младенца у нее на груди, хотя столько свидетельств говорят об обратном. Если Он лгал нам о возрасте Своего мира, как нам верить в Его обещание искупления?

В его тоне было что-то жалобное, даже отчаянное, будто это он был озадачен и надеялся, что мы разрешим его сомнения. Но чем может незнакомый мирянин утешить священника, разум которого стал полем битвы, истерзанным непрерывным наступлением и отступлением веры и сомнения так, что каждый аргументи контраргумент наверняка казался утомительно знакомым? Несколько минут все молчали, но потом Уолтер осторожно спросил:

— Значит, Тернера не очень интересовала религия?

Мистер Беннетт покачал головой:

— Он был язычник!

— Он ходил с нами в церковь, когда останавливался у нас, — мягко напомнила ему жена, но старик только сильнее тряхнул головой и раздраженно фыркнул. — Я никогда не обсуждала с ним теологию, — сказала миссис Беннетт с некоторым жаром, — но никто его не чувствовал страдания ближних сильнее, чем он, и никто так не старался следовать Господней заповеди любить ближнего своего, как самого себя.

Это, похоже, заставило ее мужа лишиться дара речи от удивления; во всяком случае, он не произнес ни звука, но продолжал трясти головой с такой силой, что я испугалась, как бы она у него не закружилась и он не потерял сознание.

— Думаю, многие удивились бы вашим словам, — мягко сказал Уолтер. — Многие считают его холодным, злым и…

Миссис Беннетт покраснела и вспыхнула: на ее друга напали, и она должна была броситься на защиту, пусть даже при этом придется вести себя невежливо и прервать Уолтера.

— Они бы так не думали, если бы знали его, как я, — сказала она. — Иногда он казался грубоватым и подозрительным, правда, — это недостаток его трудного детства и воспитания. Но стоило заглянуть внутрь, и вы видели самое верное и любящее сердце, какое только билось в человеческой груди.

Она помедлила, стараясь припомнить какой-нибудь красноречивый случай или характеристику, которые бы подтвердили ее слова. Наконец она вспомнила и выпалила:

— Другой, например, забросил бы нас ради более модных знакомств, как только разбогател и стал популярен, разве не так? Я уверен, вы знаете достаточно подобных людей. Но Тернер был не таков — его чувства к нам были подобны чувствам сына по отношению к отцу, брата — к сестрам, и они не изменились. В день, когда умер мой отец, мистер Хартрайт, — она говорила все громче и более возбужденно, будто это был окончательный ход, который докажет ее правоту и развеет все сомнения, — Тернер плакал как дитя. Он бросился ко мне в объятия и воскликнул, рыдая: «О, Эми, у меня уже больше никогда не будет такого друга!»

Мне подумалось, что, если Тернер был таким образцом доблести, какой она описывала, он мог бы выказать больше сочувствия ее потере и меньше — своей собственной, но Уолтер просто кивнул и спросил:

— Так вы никогда не считали его мрачным и немногословным?

— Даже добрейшие души могут иногда казаться мрачными, мистер Хартрайт, — ответила она, взглянув на мистера Беннетта. — Я видела Тернера мрачным, особенно в его последние годы. Я помню, пару раз я заставала его в печали и спрашивала, в чем дело, а он отвечал (тут она заговорила нарочито низким голосом с заметным акцентом кокни): «Я только что расстался с одним из своих детей, Эми», — он имел в виду, что продал картину. Но лучше всего я помню его здесь, на реке, в ялике, или за обедом вместе с нами на берегу, или — она указала на сияющий парк, который простирался вдоль берега, пока не исчезал за легкой муслиновой дымкой у излучины реки, — лежащим вон там на соломе. Нет! Никогда! Он всегда пел или шутил — хотя часто его шутки никто не мог понять. Если он умолкал, то потому, что наблюдал за отражением света на воде и пытался нарисовать его или бился над стихотворением.

— Стихотворением! — удивленно повторил Уолтер.

— О да, он любил поэзию.

Она замешкалась и, слегка покраснев, продолжила:

— Однажды после пикника я нашла обрывок одного из его стихов на дне лодки, и — я знаю, надо было отдать его ему, но помните, я была так юна! — оставила его себе.

Она пошарила за воротником платья, вытянула маленький золотой медальон на цепочке и открыла его.

— Я до сих пор его ношу, — сказала она, доставая крошечный комок свернутой бумаги и протягивая его Уолтеру. — Вот.

Это простое действие словно разрушило чары, привязавшие ее к прошлому, и вернуло к заботам настоящего, так что она тронула меня за плечо и сказала:

— Я плохая хозяйка, мисс Халкомб, — и, подняв голову, добавила добродушно: — И плохая жена, дорогой, я знаю. Мы немедленно примемся за еду.

Она протянула мне тарелку, которую уже давно приготовила, и быстро наполнила еще одну.

— Мистер Хартрайт, не могли бы вы передать это моему мужу?

Но Уолтер был все еще увлечен чтением и будто не слышал ее; а когда она повторила вопрос, он сказал:

— Вы не возражаете, если я это перепишу?

— Нет, вовсе нет, — сказала миссис Беннетт. — Но мой муж, боюсь, умрет от голода.

— Давай-ка я этим займусь, — сказала я (поскольку Уолтер сидел в центре лодки, и передавать что-либо взад-вперед можно было только через него), — а ты снова вернешься к официантским обязанностям.

Так что он передал листок бумаги мне, и я переписала в его записную книжку следующие строки:

чист и ясен

за лугами сладкими лугами окаймленными деревьями лугами и благословенными золотыми землями,

Где все еще бродят тени Поупа и Томсона;

И могучая мастерская Альбиона окутана чорным дымом до сих пор трудится,

Окутанная черным дымом, пока наконец

Он не бросает хрупкие лодки Надежды и Красоты, Надежды и Радости

В бушующее море, где кровавое солнце, заливая кровью облака,

Говорит Предупреждает о надвигающемся шторме

Когда я закончила, Уолтер и мистер Беннетт с аппетитом ели; миссис Беннетт же, проглотив пару кусочков, снова забыла о еде и рассказывала про Тернера и мисс Фелпс. Я пропустила большую часть истории, но суть, кажется, была в споре об отражении света от плывущих предметов, который Тернер попытался разрешить, бросив в воду листок салата. Стоя на берегу, он потерял равновесие и сам упал в воду, отчаянно хлопая руками, как птица крыльями, и пытаясь удержаться, так что мисс Фелпс (тут миссис Беннетт начала хихикать от собственной истории, от чего предостерегают все книги по этикету) воскликнула: «Ах, уточка Тернер!»

Представляя себе эту сцену и отмечая простодушное удовольствие, которое она до сих пор приносила миссис Беннетт, я не могла не подумать о собственном воспитании. Был ли папа (как я его ни любила) прав, когда столь старательно защищал меня от свободного общения с друзьями мужского пола? Неужели мне бы так сильно повредило — глядя на Эмилию Беннетт, в это сложно было поверить — свободное общение на равных с молодыми людьми интеллектуального круга?

Когда мы поели (большая часть порции миссис Беннетт отправилась за борт, когда она складывала тарелки неровной стопкой, будто еда окончательно отчаялась вызвать у нее интерес и от обиды решила отправиться к уткам), она взяла гитару и объявила, что споет нам «старые добрые песни, которые любил Тернер». Она не стала, как делают многие любители, заставлять нас присоединяться к ней угрозами и уговорами, но мы сделали это по собственному желанию. Неважно, знали мы слова или нет, — только камень мог бы остаться равнодушным при виде столь искреннего увлечения и наслаждения. На мгновение, похоже, эти чувства проникли даже в самую глубину души ее мужа и растопили солнечными лучами образовавшийся там лед, потому что через полминуты, к моему удивлению, его неровный баритон тоже присоединился к хору.

Похоже, я никогда раньше не слышала ни одной из этих песен и теперь не вспомню ни одной (кроме общего впечатления, что все они довольно глупые), за исключением припева абсурдной песенки про монашку и гондольера:

Леандр любил свою Геро.

Он служит влюбленным примером.

Но сердце красавицы не суждено,

Увы, покорить гондольеру.[7]

И так далее в таком же духе.

Музыка, вино, солнце и свежий воздух укачали меня, я прилегла, прикрыла глаза и позволила воображению унести меня на сорок лет в прошлое. Та же река, те же песни, тот же голос: несложно было представить (эта мысль внезапно наполнила меня странным острым ощущением, в котором неразрывно смешались радость и томление: оно появилось у меня внутри как комок в горле, оно мешало биться сердцу, как палец, приложенный к качающейся подвеске маятника), что я тоже была в той компании молодежи, которая бродила среди высокой сладкой травы и разговаривала о великом искусстве, когда Эмилия Беннетт была еще девочкой, а деревья Аркадии были покрыты летней зеленью.

Когда мы вернулись на лодочный двор, уже наступили сумерки. Уолтер убрал весла и помог Беннеттам выйти на берег. Он был непривычно молчалив, и я подумала, не утомила ли его прогулка, не расстроила ли по какой-то причине. Но когда я посмотрела на него в луче света из приоткрытой двери сарая, то поняла, что он был просто погружен в размышления: его лицо покраснело, а блестящие глаза блуждали, он был явно возбужден какой-то новой мыслью. Так что меня совсем не удивило, когда он вежливо отклонил приглашение миссис Беннетт на стаканчик вина и легкий ужин и сказал, что нам пора, поскольку он собирался пройтись вдоль реки, и мы не успеем добраться домой до темноты. Она, со своей стороны, наотрез отказалась от его предложения отнести корзинку и коврики обратно в дом, сказав, что не хочет отнимать у нас время, раз мы торопимся, и просто даст шесть пенсов какому-нибудь парню с лодочного двора, чтобы он помог им. Минуты две мы вежливо благодарили друг друга, и вдруг миссис Беннетт пожала Уолтеру руку и (к моему удивлению) поцеловала меня в обе щеки, а потом попрощалась и повела своего мужа в ночь, не прибавив больше ни слова и не оборачиваясь.

Я думала, что Уолтер нарушит молчание, как только мы останемся вдвоем, но он почти ничего не говорил, пока мы не прошли милю-другую и не добрались до небольшой таверны у реки. В окнах светились желтые огни ламп, а деревянный балкон нависал над самой водой на неровных столбах, которые выглядели так, будто вот-вот сдадутся, свалятся в реку и уплывут во Францию. Остановившись у двери, Уолтер отрывисто сказал:

— Съедим чего-нибудь?

Я не ожидала, что его может привлечь такое место (по крайней мере, с тех пор, как Лора получила наследство), но мне кажется, что в тот вечер он планировал остановиться именно здесь или в другом подобном заведении. Когда мы пробирались мимо бара, пахнущего дымом и тиной, и речники, на лицах которых оставили следы погода и выпивка, с любопытством смотрели на нас, мимо крошечной кухни, откуда пыхнуло жаром, как из печки, и наконец — наверх в кофейную комнату, у него был довольный вид человека, жизнь которого идет точно по плану.

— Давай закажем отбивные, — сказал он с заговорщицкой улыбкой, когда мы сели у окна. — Их трудно испортить даже на такой кухне. И портер в честь Тернера. Что скажешь?

Я подумала, поглядев на его раскрасневшиеся щеки и чувствуя их тепло даже через пространство стола, что, если я коснусь его кожи, она отзовется, как барабан или как кожура зрелой дыни. Его так переполняло страстное возбуждение, что оно должно было вырваться наружу в лихорадке слов или буйной пляске — или он ударится о невидимую скалу и взорвется, и все это пропадет напрасно, впитается в бесплодную почву.

— Так что ты думаешь? Как ты думаешь? — спросил он. — Раскин прав?

— В чем?

— В суждении о Тернере. Думаешь, он и правда был страдающим гением?

— Насчет гения я согласна, — сказала я осторожно. — А вот насчет страдающего… А ты сам как думаешь?

Он тряхнул головой, отмахиваясь от вопроса.

— Скажи, — настаивал он, — что он был за человек?

— Ну… — начала я неуверенно (я не хотела сбить его, выразив точку зрения, сильно отличную от его собственной, и оказаться той самой невидимой скалой), — что мы знаем? Он был рожден в бедности; он, возможно, немного эксцентричен, но не больше, чем любой другой человек, полностью посвятивший себя искусству; и он любил Англию, ее природу, берега, людей.

Я вопросительно посмотрела на Уолтера, и он с энтузиазмом кивнул, придавая мне смелости продолжить более уверенно:

— Он был бесцеремонен — тут, наверное, дело в его трудном детстве — и мог иногда показаться резким и даже грубым, но в глубине души, я думаю, он был добросердечен и верен дружбе.

Уолтер снова кивнул, но потом по его лицу словно бы пробежала тень, и он спросил:

— А как насчет морали?

— Морали, — повторила я медленно.

Взгляд Уолтера был так напряжен, что мне пришлось отвести глаза, и мгновение я была слишком сконфужена, чтобы ответить. Потом я сказала:

— Знаешь, Уолтер, я вот думаю, а возможно ли на самом деле быть великим художником и при этом жить в монашеском уединении и чистоте?

Я не знаю, удивили его мои слова, потрясли или он остался к ним безразличен, потому что выражение его лица ни капли не изменилось, и он продолжал смотреть на меня. Поскольку меня смущало такое пристальное внимание, тем более собственного брата, я стала смотреть мимо него в окно на Темзу. Туман беззвучно возвращался, набрасывая на воду белую пленку, так что реку едва было видно, и можно было проследить ее течение лишь по цепи отражений газовых и масляных фонарей и по красному отсвету корабельного котла, размазанному по поверхности воды, как раздавленный плод.

Уолтер повернулся взглянуть, куда я смотрю, и немедленно ахнул.

— Тернеру бы это понравилось, — сказал он. — Такая призрачность и нечеткость.

— Да, — согласилась я.

— Он не просто великий художник, — сказал он, снова поворачиваясь ко мне и беря меня за руку. — Он величайший художник в мировой истории!

XX

Джон Фэррант — Уолтеру Хартраыту

Фэррингдон,

Троттер-стрит, 20

1 октября 185…

Уважаемый сэр!

Я слышал, что Вы пишете биографию покойного мистера Дж. М. У. Тернера, и не могу вздохнуть спокойно, пока не расскажу Вам то, что я о нем знаю; боюсь, Вы не услышите правды ни от его «товарищей-художников» — я имею в виду мистера Джонса, мистера Дэве-нанта и прочих, — ни от светских дам, с которыми он общался в Айлуорте и Брентфорде. Они видели только то лицо, которое он стремился показать миру; я видел другое.

Я был гравером; я и сейчас бы этим занимался, если бы мне не отказало зрение. Надеюсь, Вы не сочтете меня хвастуном, если я скажу, что славился верным глазом и твердой рукой, потому что любой, кто знал мою работу, подтвердит Вам это; и именно так мистер Тернер услышал обо мне и спросил, не сделаю ли я для него несколько гравюр. Это было, думаю, весной 180… Он сказал мне, что издатель заказал ему серию сцен для гравировки и издания в книге, но они поссорились, и он решил опубликовать их сам. Наверное, эта история должна была меня насторожить, но я был молод, плохо знал жизнь, и мне льстило, что такой известный художник, как Тернер, выбрал мою работу для своих рисунков. Он казался вполне благоразумным и деловым, и мы скоро пришли к соглашению: он выгравирует контуры, а потом передаст их мне, чтобы я уже сделал акватинту,[8] меццо-тинто[9] и все, что еще понадобится. За это я должен был получить по восемь гиней за гравюру.

Жизнь гравера даже в лучшие моменты одинока и нелегка; нужно по двенадцать-четырнадцать часов в день сидеть в мастерской, исследуя пластину с увеличительным стеклом, стараясь запечатлеть смелые замыслы автора, осторожно снимая маленькие кусочки металла, — а потом, довольно часто, когда наконец добьешься своего, вдруг обнаруживаешь какой-нибудь мелкий недостаток в пластине, из-за чего приходится стирать многодневные усилия и начинать все сначала.

Не подумайте, что я преувеличиваю, но я должен сказать, что с мистером Тернером эта тяжелая жизнь превратилась в ад.

Первое. Он не сдержал свое слово насчет контуров, а оставил это мне, сказав, что «был слишком занят другими делами, чтобы браться за них». Таким образом, он сильно прибавил мне работы, хотя у меня и так едва хватало времени для выполнения всего, что он мне поручил; а когда я попросил продлить срок, он рассердился и сказал, что «если я не могу приспособиться к его требованиям, то в Лондоне полно других граверов, которые будут этому рады».

Второе. Он постоянно находил недостатки в моей работе и требовал, чтобы я переделывал гравюры, в которых ни я, ни моя жена, ни кто другой не могли найти никаких изъянов, — так что я мог бы сделать пять гравюр для кого-то другого за то время, которое уходило у меня на одну его гравюру.

Третье. Все это можно было бы стерпеть, если бы он обращался со мной как с художником, занятым общим с ним делом; но он обычно вел себя как раздражительный хозяин со своевольным бездельником-слугой. Однажды в ноябре, вскоре после того, как я послал мистеру Тернеру оттиск пластины, над которой работал много часов и которой по праву, думается мне, гордился, я вошел в гостиную и увидел, что моя жена (которая тогда была беременна нашим первым ребенком) плачет. Я спросил, в чем дело, и она показала мне письмо, только что доставленное от мистера Тернера, где он сухо благодарил меня и говорил (я до сих пор помню его слова, хотя с тех пор прошло более пятидесяти лет), что «он заметил, что я применил акватинту на море, а он о такой роскоши не просил; и что ему жаль потерянного времени, но это не годится, и я должен все переделать».

Моя жена сказала, что больше она такого не вынесет, и умоляла меня пойти прямо сейчас повидать его и попробовать договориться; боясь за ее здоровье и здоровье ребенка (которого мы и вправду потеряли меньше чем через месяц), я сделал так, как она просила. И тут мы подходим к сути моей истории.

Мистер Тернер жил тогда на Харли-стрит, и я застал его дома; но когда я попытался объяснить ему свои трудности и сказал, что, по моему мнению, мне причитается десять гиней за гравюру вместо восьми ввиду всей лишней работы, которую он заставил меня делать, он побагровел, вспыхнул от гнева и словно лишился дара речи, так что только задрожал, заскрежетал зубами и захлопнул дверь у меня перед носом.

Как вы можете себе представить, я был слишком взволнован, чтобы сразу идти домой к жене, так что отправился вместо этого в паб в конце улицы и выпил немного, чтобы успокоиться. Но это мне не помогло, а только еще больше расстроило и добавило дерзости, так что я решил вернуться в дом мистера Тернера и еще раз высказать ему свои требования — и если потребуется, ответить на его гнев своим собственным.

Теперь сложно сказать, хватило бы у меня мужества выполнить этот план или нет. Когда я подошел к его двери — признаюсь, ноги мои двигались все тяжелее с каждым шагом, — она внезапно открылась, и вышел сам мистер Тернер в цилиндре и пальто. Он оглянулся украдкой, будто проверял, не подглядывает ли кто за ним. Я был от него всего в пятидесяти ярдах, и он наверняка бы меня узнал; но уже темнело, начинал сгущаться туман, и я догадался быстро повернуться к другой двери и оттуда наблюдать за ним, оставаясь незамеченным.

Мистер Тернер оглянулся еще два-три раза, а потом быстро зашагал по улице. Почти не колеблясь, я двинулся за ним. Я помню, что даже в тот момент был озадачен своим поступком и оправдывал его тем, что может представиться какая-нибудь возможность снова поговорить с ним, и ему будет сложнее от меня сбежать. Теперь я понимаю, что то был самообман молодости, и на самом деле я надеялся узнать что-нибудь, что даст мне власть над ним и тем поможет преодолеть неравенство между нами, которое я ощущал с такой горечью.

Не оглядываясь, мистер Тернер свернул на восток на Веймут-стрит и, перейдя Портленд-роуд, резко завернул на Карбертон-стрит, а потом снова на Нортон-стрит. Тут он меня застал врасплох: примерно на половине пути он внезапно остановился перед каким-то домом и снова подозрительно огляделся. Я избежал разоблачения только потому, что быстро пригнулся за телегой пивовара и перешел на другую сторону улицы; оттуда я увидел, как он входит внутрь и передняя дверь закрывается за ним. Прежде всего я подумал, что это дом дурной репутации, потому что иначе зачем ему скрывать свой визит сюда? Но свет горел только в нижних окнах, и я не видел, чтобы кто-то еще входил туда или выходил, а сам мистер Тернер вышел через пару минут — слишком быстро, решил я, для такого дела. Он, похоже, все еще боялся быть раскрытым, потому что постарался сделаться неузнаваемым, надев вместо пальто тяжелый плащ и прикрыв лицо шарфом; перед тем, как ступить на мостовую, он снова украдкой оглянулся.

Он не вернулся на Харли-стрит, а повернул снова на Карбертон-стрит и двинулся дальше к востоку все тем же быстрым неровным шагом. Боясь, что он снова застанет меня врасплох, я решил следовать на большем расстоянии, чтобы быстро спрятаться, если он неожиданно остановится; но я не учел тумана, а он с наступлением ночи стал таким густым, что на Фицрой-сквер я совсем его потерял. Я побежал вдогонку и примерно через полминуты увидел впереди на Графтон-стрит смутную фигуру. Но она казалась слишком высокой для мистера Тернера, так что я решил (или, скорее, угадал), что он свернул на Верхнюю Джон-стрит, так что и я пошел туда. Мне повезло, и я оказался прав: через пятьдесят шагов (я еще бежал, тяжело дыша от ядовитого холодного воздуха) я внезапно наткнулся на него.

До конца жизни не забуду, как он стоял там, окруженный туманом, перед потрепанным домишкой, на котором был нарисован номер 46 (я до сих пор вижу эти цифры: четверка кривовата, а шестерка раздулась и исказилась, будто ее пожирала плесень). Рука его уже была на дверной ручке, но даже сейчас он колебался, смотрел через плечо, чтоб удостовериться, что никто его не видел, и его маленькие птичьи глазки, пожелтевшие от серной дымки, горели самым злым огнем, какой я видел в жизни. На мгновение я подумал, что он узнал меня, потому что при моем появлении он вздрогнул, как напуганное животное; но я немедленно отвел взгляд и поспешил дальше, и, когда я оглянулся, он уже входил в дом.

На другой стороне улицы был небольшой паб, из которого дом 46 был прекрасно виден, так что я нашел себе место у огня и устроился ждать. Прошел час, другой, а мистер Тернер все не появлялся, и никого больше не было видно. Наконец я решил, что больше не могу ждать, пора идти домой к жене, и сказал хозяину, что, кажется, заметил, как мой друг заходит в дом напротив. Как можно более непринужденным тоном я спросил его, не знает ли он, кто там живет. Не в силах посмотреть мне в глаза, хозяин покраснел (поскольку явно решил, что мой «друг» — это мистер Тернер) и, опустив глаза на кружку, которую вытирал, пробормотал: «Там живет молодая вдова, сэр, миссис Денби ее зовут. Говорят, ее содержит один художник, который обращается с ней, вы уж простите, как со шлюхой — и неласково к тому же, судя по слухам».

Это все, что я знаю точно, и я не стану лгать Вам или притворяться, что понимаю больше, чем на самом деле. Однако я слышал от других, что позже склонность мистера Тернера к таинственности и нечестности стала еще сильнее, и он начал обманывать даже самых близких друзей, живя втайне от них под чужим именем в бедном домике в Челси. Прошу Вас, не позволяйте, чтобы некоторые особы помешали Вам выполнить Ваш долг и не позволили открыть, что именно скрывало столь необычайное поведение.

С моей стороны я лишь хочу сказать, что Дж. М. У. Тернер был самым скупым и злобным человеком, какого я только встречал. Он мне до сих пор снится, и я просыпаюсь, благодаря Бога за то, что Тернер больше ничем не может повредить мне или моей семье.

Искренне Ваш

Джон Фэррант

XXI

Мисс Мэри Энн Флетчер — Мэриан Халкомб

Сэндикомб-Лодж, Твикенхэм

1 октября 185…

Дорогая мисс Халкомб!

Я с удовольствием приму у себя Вас и Вашего брата в любое утро, которое Вам будет удобно. Однако должна предупредить на случай, если Вы, как большинство посетителей, считаете, что это большая вилла, которая может занять Вас на день: Сэндикомб-Лодж — это маленький дом, и для осмотра его Вам хватит получаса.

Однако я верю (впрочем, Вы можете считать, что я пристрастна), что он стоит путешествия; это очаровательный курьез, и он является интересным проявлением творческой мысли Тернера и его необычного образа жизни.

Искренне Ваша

Мэри Энн Флетчер

XXII

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Бромптон-гроув

2 октября 185…

Суббота

Дорогая Лора!

Твое странное письмо прибыло с утренней почтой. Глупышка! Как ты можешь даже думать, а тем более писать такое? Неужели ты на самом деле считаешь, будто мне наша разлука дается легче, чем тебе (у тебя хотя бы есть для компании маленький Уолтер и Флорри)? Или что я соглашусь продлить ее хоть на час без необходимости?

Мне грустно слышать, что наши дети спрашивают: «Папа нас забыл? Он нас больше не любит?» — это было бы грустно любому отцу. Но в тысячу раз сильнее меня ранят твои слова, что не знаешь, как им отвечать. Боже мой! Разве твое сердце не отвечает за тебя: «Конечно, любит, дорогие мои; он думает о вас и скучает по вам каждую минуту каждого дня, но он занят важным делом, которое однажды заставит вас им гордиться!» Или ты так дурно обо мне думаешь, что сама не веришь в это, а полагаешь, что меня не волнуют дом и семья, что я задерживаюсь в Лондоне, как пустой и бесполезный светский человек, просто чтобы потакать своим капризам?

Ты говоришь, что мои письма больше не похожи на письма твоего дорогого Уолтера; что, хотя они обращены к тебе, они звучат так, будто на самом деле я пишу их кому-то другому. Дорогая, разве я тебе не объяснял? У меня нет времени и писать тебе, и вести дневник (если бы я так делал, я бы сидел за столом сутками, и мое возвращение откладывалось бы бесконечно), и поэтому мне приходится в письмах фиксировать все мои мысли и впечатления. Так что ты права: другие люди (если Бог даст) когда-нибудь прочтут эти мои слова, — но неужели ты предпочтешь, чтобы я просто заносил их в дневник и тем самым исключил тебя, спутницу моей жизни, из самой сути своего дела?

Будущая книга — позволь мне сказать это прямо, хоть я и не думал, что это понадобится, — очень дорога моему сердцу. Я думаю, что с ее помощью смогу сказать нечто ценное о жизни великого художника и о самой природе искусства. Но если я сделаю, как ты просишь, и прямо сейчас вернусь в Лиммеридж, то все мои усилия (и трудности, которые мы оба пережили) будут напрасны; мне еще предстоит открыть много дверей, заглянуть во многие углы, задать множество вопросов, прежде чем я смогу с уверенностью вынести суждение об этом неуловимом человеке и его работе. Так что я не стану больше обманывать тебя (как я невольно делал раньше), заверяя, что я вернусь домой через столько-то недель.

Я приеду, когда сделаю то, что должен сделать; а это — поверь мне — случится так быстро, как я только смогу.

Как всегда с любовью к тебе, целую детей.

Уолтер

XXIII

Из записной книжки Мэриан Халкомб

Сэндикомб-Лодж, Твикенхэм

5 октября 185…

Дом аккуратный, простой, четкой геометрической формы.

Беленые стены, низкая черепичная крыша.

Такой маленький, что сначала принимаешь его за домик сторожа — ждешь, что рядом появятся ворота, подъездная дорога и дом великого человека.

Только внутри видно, что это классическая вилла в миниатюре, в другом масштабе, чем соседние современные дома. (Были ли они там при Тернере?)

Даже в пасмурный день первое впечатление от него, как от картин Тернера: свет.

Крошечный вестибюль — потолок со сводом — простые украшения — вход в элегантный кукольный домик.

Слева изогнутая лестница, освещенная овальным окном в потолке, ведет к двум спальням.

За вестибюлем поперечный коридор: в одном конце столовая, в другом — библиотека; посередине студия Тернера с огромным окном, выходящим в сад. Свет! Свет! Свет!

Мисс Флетчер открыла дверь сама. Лет 40 — высокая, бледная, встревоженное лицо, довольно близко посаженные глаза. Хрупкая, дрожит, будто от холода. Посидела с ней, пока Уолтер вышел зарисовать дом и сад.

Полуинвалид — развлекается, выясняя «все, что можно, о Тернере и его странном образе жизни здесь». Думает, что он был «забавный человечек» (опять это слово — «забавный»).

Тернер переехал сюда в 1813-м.

Почему Туикенхэм? Воздух. Свет. Вид на дом сэра Дж. Рейнолдса — и поэта Джеймса Томсона.

Солус — Солис.

Скворушка.

«Билли».

«Отец» или «Папаша» смотрел за домом.

Еще и галерея. (Странно!)

Огородник — тележка — джин.

Уехал в 1826-м.

Дом продан мистеру Форду — продан отцу мисс Фле…

Из дневника Мэриан Халкомб

5 октября 185…

Я сижу здесь уже час, а написала только «5 октября» — и скоро мне придется зачеркнуть это, потому что, глядя на часы, я вижу, что осталось всего десять минут до шестого октября. Уолтер рассчитывает получить от меня отчет о сегодняшних событиях, а я могу ему предоставить только свои заметки.

Но стоит мне начать писать для себя, а не для него, как слова сами приходят. Почему? Неужели он смущает меня? Неужели я больше ему не доверяю?

Я определенно озадачена и даже смущена его сегодняшним поведением. Он был так сдержан, так занят своими мыслями, что целыми минутами ничего не говорил, а вел себя так, будто он один, — открывал кладовые или отодвигал ставни на окнах без всяких вопросов или замечаний. Мисс Флетчер его небрежное поведение не столько обижало, сколько изумляло; считая, возможно, что для лондонского общества это вполне нормально, она глядела на него с открытым ртом, будто ребенок, удивленный странностями взрослого мира, но стремящийся узнать его секреты. Только один раз она попыталась заговорить с ним, когда он зарисовывал камин в столовой, а она воскликнула с восхищением:

— О! Хотела бы я так рисовать! Как вам повезло, что вам улыбнулась муза не только литературы, но и изобразительного искусства!

На что Уолтер сразу не ответил (наверняка скромное: «Боюсь, вы преувеличиваете мои таланты», или вежливое: «Наверняка у вас есть свои дарования, мисс Флетчер» — ничего бы ему не стоили), а просто посмотрел в сторону с легкой улыбкой, которая будто говорила: «Да, вы правы, я человек другого сорта, а вы настолько ничтожны, что ни к чему даже тратить силы на то, чтобы это отрицать». Бедная женщина могла только смотреть на него и глотать воздух, будто выброшенная из воды рыба, пока наконец, не в силах больше выносить унижение, она не обратилась растерянно снова ко мне:

— Мисс Халкомб?

— Да, вы правы, — ответила я.

Я подумывала, не добавить ли: «Странно, что муза хороших манер совсем его оставила», — когда Уолтер меня опередил.

— Если вы не против, я выйду на улицу, — сказал он внезапно.

Мне хотелось пойти с ним, но я решила остаться и поговорить с мисс Флетчер — отчасти чтобы показать ему, как я сердита, а отчасти из симпатии к ней.

— Простите моего брата, если он кажется рассеянным, — сказала я, когда он ушел. — Он очень увлекся своей книгой.

— О да, я понимаю!

— Тернер оказался непростым героем.

— Да-да, — сказала она грустно, будто, живя в доме Тернера, каким-то образом отвечала за его странности. — Но ведь такова, наверное, привилегия гения? Быть не таким, как все?

— Как думаете, он бы вам понравился?

— Кто, Тернер? — переспросила она удивленно (я и рассчитывала на ее удивление; только переключив ее на другую тему, я могла избежать неоригинальной лекции об артистическом темпераменте). — Я, право, не знаю. — Она серьезно задумалась на минуту-другую. — Это зависит от обстоятельств, думаю. Солус или Солис.

— Прошу прощения?

— Я не знаю, почему он потом сменил название на Сэндикомб-Лодж, но, когда он впервые приехал сюда, он назвал это место «Солус»…

— «Одинокий», — сказала я.

Она кивнула.

— Но мой брат думает, что он имел в виду «солис» — «солнечный». Понимаете, он почти не учился в школе и не знал латыни, так что ошибиться ему было легко.

Я представила себе ослепительный парад солнечных лучей, который мы видели в Мальборо-хаусе.

— Это кажется более правдоподобным, не так ли?

— Может быть, — сказала она. — Но судя по тому, что он поставил решетки на окна и спрятал сад за зарослями ив, он явно хотел одиночества.

Я выглянула наружу. В нескольких ярдах от меня виднелась макушка Уолтера. Поодаль действительно были заросли.

— А мальчишки звали его Скворушкой, — сказала мисс Флетчер, — потому что он не разрешал им разорять гнезда.

Возможно, подумала я, он просто любил скворцов; но не успела я отозваться, как она продолжила:

— И в доме их было только двое.

Двое? Так у него была жена? Или кто-то вроде миссис Бут, но помоложе? Я не могла придумать, как благопристойно задать вопрос, но она, должно быть, прочла его на моем лице, потому что договорила:

— Тернер и его отец.

— Отец!

Она кивнула:

— Билли и папаша — так они друг друга звали.

— И у них не было даже слуги?

— Папаша и был слугой, мисс Халкомб. Я знаю, странный распорядок, но так и было — когда Билли уезжал рисовать на повозке, запряженной одной лошадью, папаша оставался здесь, присматривал за домом и садом. Готовить и прислуживать сыну — этим его обязанности не исчерпывались, он еще должен был натягивать холсты, и лакировать их, когда они были готовы, и ездить в Лондон открывать галерею.

— Какую галерею? — спросила я.

— О, вы не знали? Тернер оставил за собой дом на улице Королевы Анны, даже когда жил здесь; там он держал галерею, где покупатели могли посмотреть его работы. А папаша, конечно, был скуповат — это у них было семейное, думаю, вы заметили; так, чтобы не платить за дилижанс, он давал огороднику стакан джина и ездил в город на его тележке.

Она начала было смеяться, потом резко остановилась, когда Уолтер вошел в комнату. Разговаривая с мисс Флетчер, частью сознания я молча сочиняла укоризненное замечание, которое должно было напомнить ему о вежливости; но теперь я сразу увидела, что оно не понадобится. Его ленивое безразличие, похоже, растаяло, подобно туману на солнце, и он снова — как по возвращении из Петуорта и во время нашего визита к Беннеттам — был полон внимания и энтузиазма. Я не могла вообразить причину его преображения, но быстро поняла, что дело тут было не в совести. Он сел рядом с мисс Флетчер на диван, и у него была очевидная цель. Он похвалил ее сад и развлек ее историей о черном котенке, который выскочил из-за куста смородины и атаковал его ботинок. Через минуту она начала заметно расслабляться и обратила на меня взгляд, полный такой наивной благодарности: «Смотрите! Я все-таки ему нравлюсь!», — что я вздрогнула от жалости.

— Да, я еще хотел спросить, — сказал Уолтер после крошечной паузы, которая дала мне знать, что в этом вопросе и заключалась его настоящая цель, — а где кухня и другие служебные помещения?

— Ах да, — охотно подхватила мисс Флетчер. — Хороший вопрос, мистер Хартрайт. Давайте я вам покажу.

Она встала и снова вывела нас в миниатюрный вестибюль.

— Вот, — сказала она, указывая на простую неприметную дверь под лестницей. — Триумф Тернера. Вы бы и не догадались, что она здесь, правда, если бы заранее не знали?

— Правда, — сказал Уолтер.

Я должна признаться, что и сама ее прежде не заметила, а даже если бы и заметила, то решила бы, что это просто кладовая.

— Почему триумф? — спросила я.

— Ну, он же спроектировал дом, — сказала она с довольным видом, словно это был хорошо отрепетированный номер, и мое удивление подтвердило, что эффект он производит по-прежнему сильный. — Да, он считал себя неплохим архитектором. Так что он наверняка, — она взялась за ручку и повернула ее, — рассчитывал на это.

Признаюсь: тогда я не могла предположить, да и теперь не могу, какое «это» имелось в виду — разве что Тернер, мастер светотени, наполнил верхние этажи светом и решил для контраста оставить подвал как можно более темным. За потайной дверью виден был верх простой спиральной лестницы, которая через две-три ступени скрывалась в мрачной серой дымке подземелья. Если у меня и было какое-то желание продолжать исследования (а убогий вид лестницы такого желания почти не вызывал), то его быстро погасил порыв холодного затхлого воздуха, который принес застоявшиеся кухонные запахи; он поднялся из темноты, словно дыхание умирающего зверя, так что я просто повернулась к мисс Флетчер и сказала:

— Да, очень хитро придумано.

Но Уолтера так легко было не сбить; протиснувшись мимо меня и мисс Флетчер (она уже собиралась закрывать дверь), он спустился на несколько ступенек. Через пару секунд он остановился, воскликнул: «Просто замечательно!» — и двинулся дальше.

— Лучше вам остаться здесь, мисс Халкомб, — сказала мисс Флетчер, отступая назад от двери. — Внизу холодно, и вы легко можете простудиться.

С тех пор я гадаю, не было ли в ее поведении какого-то тайного знания, какого-то намека на то, что должно было случиться; но я помню только хрупкую сутулую женщину, которая скрестила руки, потирая одну об другую, с извиняющейся улыбкой на тонких губах.

Прошло меньше двух минут, прежде чем мы снова услышали шаги Уолтера на лестнице. Думаю, я никогда не забуду, как он выглядел, когда поднялся наверх; не забуду решительность его движений, переполнявшую его силу (он словно внезапно стал больше и стремился вырваться из своего скромного костюма) и прежде всего — выражение его лица, какого я прежде никогда не видела и не знаю, хочу ли увидеть снова. Это была смесь возбуждения, удовлетворения и (как мне показалось) безумного, отчаянного ужаса.

Может быть, в этом и состоит причина моего смятения: я узнала лицо Уолтера — но настроение, мысли и убеждения, отраженные на нем, были мне незнакомы. Всего лишь на прошлой неделе я радовалась, что он снова стал собой (и я, несчастная, поздравляла себя с тем, что добилась этого преображения, познакомив его с Элизабет Истлейк); теперь я думаю, не было ли то, что казалось его истинным «я», всего лишь промежуточной фазой — не конечной станцией, а полустанком, который он уже миновал на пути неизвестно куда. Пункта назначения его пути я не знаю, и это делает нас чужими. Или…

Позже

Боже, почему я опять остановилась? В голове у меня странная буря — мои мысли спутались, и я не могу в них разобраться.

Уже третий час ночи, а Уолтер все еще не вернулся.

Он сказал мне, что идет в фотостудию Майалла на Риджент-стрит. Не может быть, чтобы он до сих пор оставался там. Где же он?

Возможно, моя тревога лишила меня силы думать или писать о нем.

Так не годится.

Надо сосредоточиться.

Один вопрос естественным образом продолжал тревожить меня, когда мы садились в кэб и уезжали из Сэндикомб-Лодж.

Что Уолтер увидел в подвале?

Но я чувствовала, что не могу прямо его спросить, потому что это может еще больше оттолкнуть его от меня. Я внезапно поняла, что больше не способна предсказать, как он поведет себя. Если я покажу, что заметила его потрясение от увиденного, он может мне довериться, но с таким же успехом может и все отрицать («У тебя разыгралось воображение, Мэриан; уж от тебя я такого не ожидал!») или смутится и растеряется.

Несколько минут я вообще ничего не говорила в надежде, что он сам заполнит паузу и избавит меня от необходимости выражать свое любопытство; но он просто молча смотрел в окно. Наконец, не в силах больше терпеть, я сказала:

— Красивый домик, по-моему. Во всяком случае, в той части, что я видела.

Казалось бы, это было прямое приглашение описать ту часть, что я не видела; но он только рассеянно кивнул. Мне следовало либо замолчать, либо высказаться более прямо.

— А какой там подвал? — спросила я.

Казалось, что он оглох.

— Что там такое, Уолтер? — спросила я. — Почему ты не хочешь мне рассказать?

Но он снова промолчал, а через пару минут открыл блокнот и начал изучать свои наброски.

Это было нестерпимо. Я должна была узнать, что же он увидел, но я не представляла, как это у него выведать. Было ясно одно: чем больше я его расспрашиваю, тем упрямее он становится. Я решила обдумать все молча.

Что в подвале может вызвать такую реакцию?

Что-то, что там оставил Тернер, — неизвестная картина или несколько картин. Но в таком случае мисс Флетчер наверняка показала бы их нам или, по крайней мере, упомянула бы об их существовании.

Свидетельство преступления — кровавое пятно (Боже упаси)? В такое сложно поверить, но все же подозрительно, что мисс Флетчер жила в доме одна. Вдруг она поссорилась с экономкой и зарубила ее в буфетной? А может, у нее был любовник, но он ее бросил?…

Нет-нет, невозможно. Если бы там было что-то подобное, она бы не позволила Уолтеру найти следы, а он бы не стал молчать.

Почему я воображаю такие ужасы? Может, дело в том, что это место так напоминало подземелье?

Подземелье. Подземелье. Комната без света. Запертая дверь. Влажные стены, покрытые мхом. Ржавеющие наручники…

Крик разносчика на улице отвлек меня от размышлений, и я увидела, что мы въезжаем в Патни. Дорогу заполнили экипажи и телеги; тротуары были полны достойных скучных людей, которые думали только о том, не пойдет ли дождь и где капуста лучше и дешевле. Если бы они услышали, о чем я думаю, то наверняка решили бы, что я сумасшедшая.

Эта мысль меня слегка пристыдила (потому что, если больше хвастаться мне нечем, я всегда гордилась своим здравым смыслом), но потом мне пришло в голову воспользоваться своими фантазиями, превратив их в шутку: «Ну что, Уолтер, там был пленник в цепях? Может, папаша заперт в подвале уже пятьдесят лет и все еще стонет и жалуется?»

Я осторожно повернулась к нему, повторяя про себя эти слова. Его внимание все еще было обращено к записной книжке, и он добавлял то слово, то строчку, когда позволяло движение кэба. Что-то в его позе, в напряжении шеи и плеч сказало мне, вне всякого сомнения, что ему не будет смешно, и я снова потерплю неудачу.

Меня вдруг охватила ужасная усталость — сон будто подстерегал меня в засаде, хотела я того или нет, прижимая меня к сиденью и наливая веки свинцом. Никаких кошмарных снов, насколько я помню, не было — вообще никаких снов. Я проснулась через несколько минут (мы проехали примерно милю и были неподалеку от дома) от резкого хлопка. Как оказалось, этот звук издала записная книжка Уолтера, которая соскользнула с его колен на пол. Я на мгновение удивилась, что он не наклонился ее поднять, но тут увидела, что он тоже заснул, и подняла ее сама.

Нас учат, что дневники и письма священны и что нарушить их секрет — это самое черное бесчестье. Но как быть с записными книжками? Уж конечно (сказала я себе), это совсем другое дело — просто коллекция фактов, нейтральная, как колонка цифр, которая не может принадлежать одному конкретному человеку. Только когда я открыла первую страницу, я вдруг представила, что бы сама почувствовала, если бы обнаружила, что Уолтер копается в моей записной книжке без моего разрешения.

Я остановилась, но все же успела разглядеть один набросок. Это был не мрачный интерьер, которого я ждала, а вид на переднюю часть сада снаружи. Там были два маленьких одноэтажных крыла с оштукатуренными стенами и аккуратными черепичными крышами, а в центре — студия Тернера, где, должно быть, разговаривали мы с мисс Флетчер, пока Уолтер это рисовал (я едва могла разглядеть два призрачных полукруга в окне, которые могли быть нашими головами).

Но под ней было еще одно окно, которого я раньше не видела: круглое, с железной решеткой, полускрытое сплетением кустов.

За ним, должно быть, был подвал.

Он мне что-то напомнил — что-то неожиданное, хотя я не могла сразу сказать, что это было. Изогнутый верх, стекло (по крайней мере, на рисунке Уолтера) такое затененное, что оно выглядело, как пустая глазница, — что все это напоминало?

И тут меня словно ударило: наполовину погребенные в песке арки «Залива Байя».

Еще позже

Он вернулся. Я не представляю, где он был, и не хочу представлять, но он вернулся. Слава Богу.

Меня разбудил звук отворяемой двери. Я каким-то образом уговорила себя, что я все написала, и заснула за столом.

Я только что перечитала свои записи. Я не закончила. Я не описала, как мы приехали домой.

Когда мы выходили из кэба, я споткнулась. Уолтер меня поймал, но я успела подвернуть лодыжку. Должно быть, мое лицо исказилось от боли, потому что, когда я заковыляла к дому, опираясь на руку Уолтера, возница спросил:

— Супруга ваша не очень расшиблась, сэр?

Он ничего дурного в виду не имел. Но все же эти слова обнажили мое сердце так безжалостно, что даже мои бедные глаза, привыкшие к самообману, не могли не увидеть правды.

О Боже, я так несчастна.

XXIV

Из дневника Уолтера Хартрайта

6 октября 185…

Ошибаюсь ли я? Может ли быть, что я ошибаюсь?

В фотостудиях есть что-то такое, что заставляет усомниться в свидетельствах собственных ощущений. Раскрашенный фон говорит, что вы в библиотеке сельского дома или в уставленном статуями саду; прикрытые занавеской зажимы искусственно удерживают фотографируемого в «естественной позе» в течение долгих минут.

Но ведь это детские предрассудки — не доверять человеку из-за того, что он зарабатывает созданием иллюзий?

Если рассуждать логически, были ли у Майалла причины лгать?

Я не могу их найти. На вид он человек простой, деловой, без претензий. Он американец, и связей у него здесь нет. Если он стал самым успешным фотографом в Лондоне (я видел, как сэр Уильям Баттеридж только что вышел из его студии), то лишь благодаря его собственным усилиям и качеству его работы. Правда, он мгновенно стал гораздо любезнее, когда я упомянул леди Истлейк, но наверняка дело в том, что она очень интересуется его работой.

Так что же он рассказал?

— Тернер приходил ко мне в ателье несколько раз в сорок седьмом, сорок восьмом и сорок девятом. В наших первых встречах было нечто странное. Вначале он заставил меня поверить, что он судья из суда лорда-канцлера, и потом никак не рассеял этого убеждения.

«Заставил меня поверить». Странно, но вполне возможно, что произошло какое-то заблуждение. В конце концов, Тернер был уже стар (сколько ему было, когда они встретились, — семьдесят два?), и слабое зрение не позволило ему разглядеть удивление на лице Майалла, или он не расслышал вопроса.

И все же…

— Он приходил ко мне снова и снова — так часто, что мои работники стали звать его «наш мистер Тернер». И каждый раз у него были какие-то новые идеи насчет света. Помню, однажды он три часа сидел со мной и разговаривал о странном воздействии света на пленку из серебра. Эта тема его зачаровывала. Он спросил, не повторял ли я эксперимент миссис Соммервиль по магнетизации иголки в лучах спектра, и сказал, что хочет посмотреть, как я делаю копию спектрального изображения.

Судя по темам их разговоров, зрение и слух у него не ослабели. Да и для магистра суда лорда-канцлера это необычные темы. Наверняка Майалл должен был достаточно заинтересоваться, чтобы продолжить расспросы. Что-нибудь вроде: «Должен отметить, сэр, что вы знаете об оптике больше, чем любой встречавшийся мне судья?…»

Тогда бы Тернеру и пришло самое время разъяснить все, если то была просто ошибка. Но он «потом никак не рассеял этого убеждения».

Тернер не пытался скрывать своего имени, но оно вряд ли выдало бы его: ведь в Лондоне тысячи Тернеров.

А что со снимками?

— Сначала он хотел изучить эффекты освещения фигуры с высоты, и сам участвовал в пробах. Потом я сделал несколько дагерротипов с него. На одном он читал — это была его любимая поза, потому что глаза у него были слабые и налитые кровью. С ним приходила леди (очевидно, миссис Бут), и я помню, как он подарил ей один из этих снимков.

Не было ни одного портрета Тернера анфас; и, когда я спросил Майалла, не осталось ли их у него (кроме раннего автопортрета, который мне показал Раскин, я больше не видел его изображений и не могу себе представить его в старости), он ответил:

— Увы, нет. Я отложил один его любопытный портрет в профиль и, конечно, решил его рассмотреть, когда выяснил, кто на самом деле мой загадочный посетитель. Но, к несчастью, один из ассистентов стер его (мне показалось, или на самом деле тут Майалл уставился на меня слишком пристально, как люди делают, когда лгут?) без моего разрешения.

А как он узнал, кто был на самом деле его загадочный посетитель?

— О, я встретил его на приеме в Королевском обществе, весной, кажется, тысяча восемьсот сорок девятого. Он очень сердечно со мной поздоровался и немедленно погрузился в прежние рассуждения о цветовом спектре. Потом кто-то подошел и спросил, знаю ли я мистера Тернера, и я сказал ему, что знаю, а мой собеседник многозначительно сказал, знаю ли я, что это именно тот самый мистер Тернер. Должен признать, что я был довольно-таки удивлен. Я предложил ему свою помощь в осуществлении некоторых экспериментов по поводу его идей о взаимном влиянии света и тьмы, и мы расстались с договоренностью, что он ко мне зайдет. Но он так и не зашел, и больше я его никогда не видел.

Может быть, я все-таки ошибаюсь. Если бы Тернер действительно собирался обмануть Майалла, то, уж конечно, не поздоровался бы с ним на приеме.

И все же, и все же…

Остается вот что:

— Во время посещений студии Тернер изображал судью.

— Он позволил снимать себя, но избегал ракурсов, в которых его было легко узнать.

— Как только Майалл узнал, кто он такой, Тернер больше к нему не заходил, хотя и договорился о встрече.

Гении не похожи на других людей.

Но разве эта истина не сочетается с Сэндикомб-Лодж?

Допустим, вы художник. Вы поклоняетесь солнцу. Вы знаете, что никто за всю историю живописи не изображал оттенки солнечного света и его действие с такой точностью и силой.

Вы строите дом, настолько полный света, что любой посетитель невольно восклицает: это храм солнца!

Но что, если Фэррант прав? Что, если есть одно лицо, которое вы показываете миру, а есть и второе, скрытое за потайной дверью?

Разве не пришла мне в голову в том подвале, когда я смотрел сквозь окно-устье пещеры с ужасными железными прутьями, одна-единственная мысль: этот дом построил человек, у которого есть тайны?

Конечно, Фэррант может и солгать. Я должен это учесть. Письмо, противоречащее всему, что я узнал, может быть продуктом больного и завистливого сознания. Если дело только в этом — а я подумал именно так, когда впервые прочел письмо, — тогда все подозрения беспочвенны, и остается лишь эксцентричность художника.

Но если он говорит правду…

Тогда ничего не поделаешь. Придется встретиться с ним.

Прошло всего пять часов с тех пор, как я закрыл эту тетрадь, — но что это были за часы! За это время я переменил костюм, сменил имя, из Реформ-клуба перебрался в низкопробную таверну, а оттуда в Марстон-румс на Пикадилли (неделю назад я и не мог бы представить, как вхожу сюда) и теперь могу наблюдать, как за соседним столиком женщина и запоздалый театрал пьяно смеются словам друг друга и — как я предполагаю — договариваются об известных услугах. (Неудивительно, что Лондон так полон греха, раз человек, ищущий, где бы отдохнуть и перекусить поздно вечером, вынужден опускаться до подобных заведений.)

Какие можно сделать из всего этого выводы? Пока не знаю — слишком много новых впечатлений и рассуждений. Надо попытаться записать их и надеяться на то, что проявится какая-то схема.

Мысль о том, что Фэррант — ключ к разрешению всех моих сомнений, ударила меня с такой силой и наполнила таким нервным возбуждением, что я пустился в путь с одним желанием: поскорее найти его. Когда я прошел полмили и свежий туман охладил мои чувства, я понял, что действовал слишком поспешно. Допустим, я его найду — и что дальше? Я собирался выяснить, зачем он мне писал, и были ли правдивы его обвинения против Тернера; но если человек солгал мне на бумаге, он повторит это и в лицо. Кроме того, как ни старался, я все равно не придумал вопроса (лучший из вариантов, которые пришли мне в голову: «В эту невероятную историю поверить сложновато, не так ли, мистер Фэррант?»), который не показал бы сразу, что я не верю Фэрранту, и не вызвал бы его враждебности. Последнего я особенно старался избежать, поскольку этот человек мог мне пригодиться в дальнейшем.

Но какой-то неудержимый порыв гнал меня вперед. Я знал, что если сейчас брошу поиски и вернусь домой, не узнав правды — или не почувствовав, что сделал все возможное, чтобы ее обнаружить, — то и там не успокоюсь. Мне оставалось только идти дальше и верить в то, что судьба и собственная смекалка направят меня по верному пути.

Это решение вроде бы прояснило мой разум, и я немедленно понял, что должен обдумать ситуацию так же тщательно, как генерал перед битвой изучает ландшафт, оценивает преимущества и уязвимые места своих сил и соответственно их располагает. Мне сразу стало ясно, что прямая атака потерпит неудачу: если Фэррант знал — или хотя бы предполагал, — кто я такой и зачем собираюсь с ним разговаривать, то все пропало. Следовательно, моя единственная надежда — это обходной маневр: найти, если получится, какой-нибудь предлог, чтобы заговорить с ним, и подтолкнуть его к теме Тернера. Если он повторит свою историю человеку, которого, по его мнению, не связывает с этой темой ничего, кроме естественного любопытства, то появятся сильные основания считать, что он написал правду. А если он лжет, то я, возможно, смогу различить это по его поведению — лжецы часто выдают себя нервными жестами, слабой улыбкой, беспокойными движениями или пытаются скрыть свою нечестность за чрезмерной откровенностью.

Прежде всего, мне надо выглядеть неприметно, чтобы я смог показаться на его улице и, если нужно, постоять какое-то время перед его домом и понаблюдать за ним, не привлекая к себе внимания. И тут сразу возникли трудности: человека, одетого для деловой встречи в Вест-Энде и вечера в Реформ-клубе, наверняка заметят в проулках Фаррингдона. Конечно, дома у меня была другая одежда, но она была или слишком парадная, или слишком сельская, или слишком яркая — ни один костюм не создавал того печального впечатления обнищавшей респектабельности, которое, как я считал, только и могло сделать меня невидимым.

Я ломал голову над проблемой минут двадцать, но при этом быстро шагал вперед — малейшие колебания, я знал, собьют меня с пути. Я должен был помнить, как пилигрим, что если моя вера достаточно сильна, то тогда, и только тогда, все препятствия будут преодолены.

Так оно и вышло. Когда я подошел к Ковент-Гардену, мне вдруг пришло в голову, что Хэнд-корт отсюда всего в четверти мили и что я могу зайти туда, почти не сбиваясь с дороги. Если я снова увижу родные места Тернера, на этот раз взором опытным и знающим, уже не невинным, это углубит понимание его натуры и поможет мне лучше оценить то, что я услышу от Фэрранта.

Во всяком случае, так я говорил себе в тот момент; но сейчас я гадаю, не подталкивало ли меня что-то другое — воспоминание, на первый взгляд настолько ничтожное, что оно не всплыло сразу, а должно было принять совсем другую форму, пока я не сумел его узнать. Момент узнавания наступил, когда я свернул на Мэйден-лейн и вдруг увидел в освещенной витрине три красных шара на голубом фоне. Вот оно! Эврика! Решение моей проблемы! Правда, этот ломбард принадлежал матери моей юной проводницы, и не исключалась возможность, что она меня узнает, — но и что с того? Вряд ли она откажется иметь со мной дело из-за того случая. А если она задаст прямой вопрос, я буду отрицать, что заходил сюда раньше. Сегодня я должен быть совсем другим человеком, и, если мне придется перевоплощаться прямо здесь, это будет неплохой проверкой моих актерских способностей.

Как обычно бывает в таких заведениях, тут было два входа: один — с улицы, а второй — из бокового дворика, куда те, кто сохранял еще остатки гордости, могли проскользнуть незамеченными (или, по крайней мере, надеяться на это) и продать свои последние ценности в уединении отдельного кабинета. Вторая дверь была заперта; вероятно, считалось, что только самым отчаявшимся может так поздно ночью потребоваться ломбард. Хотя в таком месте нельзя было встретить никого, кто знал бы меня как Уолтера Хартрайта, признаюсь, я немного колебался и устроил жалкий спектакль: прежде чем набраться храбрости зайти внутрь, я притворился, что смотрю в окно и решаю, не купить ли чучело фазана под стеклянным колпаком или одно из дешевых украшений, которые были аккуратно разложены на картоне, будто геологические экспонаты.

Единственный газовый фонарь перед магазином отбрасывал тень на улицу и служил маяком несчастным, ищущим здесь жалкой помощи. Само помещение освещалось двумя масляными лампами, мягкий свет которых придавал непривычно романтический вид утомительно банальным предметам — механическим вертелам, часам, табакеркам, чашкам, тарелкам и вазам, — покрывал их причудливыми тенями и создавал иллюзию, что среди них можно наткнуться на что-то редкое и чудесное. На полках за прилавком выстроились свертки с ярлычками, и дальше видна была другая дверь, которая обозначалась ломаной полоской света; наверняка, решил я по доносившимся оттуда голосам, там располагались жилые помещения.

Дверной колокольчик объявил о моем приходе, и голоса немедленно умолкли, задняя дверь открылась, и оттуда появилась фигура. Не женщина, а — я сразу узнал ее по тонкому силуэту и порывистым детским движениям — та самая девочка. Она остановилась и уставилась на меня — то ли потому, что узнала меня (но газовый фонарь был у меня за спиной, и яркость его света должна была сделать мое лицо неразличимым), то ли просто потому, что не ожидала увидеть хорошо одетого человека в лавке в такое время.

— Добрый вечер, — произнесла она наконец, неуверенно улыбнувшись.

Я снял сюртук.

— Я хочу это оставить, — сказал я (и с удивлением отметил, что начал бессознательно говорить тем же голосом, что в Петуорте), — и взять другой.

Явно озадаченная, она оглянулась через плечо.

— Ну же, девочка, — сказал я. — Он стоит не меньше фунта, ты вполне можешь дать мне за него пять шиллингов, и у тебя должно быть что-то, что мне подойдет, пусть даже старое, за шиллинг-другой.

Возможно, она гадала, не украл ли я сюртук (наверняка эта мысль приходит в голову владельцам закладных лавок по десять раз на дню), потому что оглядела мой галстук, жилет и ботинки, проверяя, сочетаются ли они с сюртуком. Удовлетворившись увиденным, она сказала:

— Так в чем дело? Лошадки подвели?

— Точно, — сказал я, одновременно довольный ее подсказкой и сердитый на себя из-за того, что заранее не придумал эту легенду сам. — Но завтра все изменится, а пока выпить-то надо.

— Да, — сказала она и, повернув ко мне большие карие глаза, умудренный взгляд которых, казалось, пробирал меня насквозь, будто ледяной кинжал, — и не только выпить, поди.

Знала ли она в тот момент, кто я такой? Неужели мать все же убедила ее, что в прошлый раз я познакомился с ней затем, чтоб развратить ее? Или жизнь научила ее, что так ведет себя любой мужчина, который приходит в лавку к ночи за деньгами?

Я отвернулся, сделав вид, будто не расслышал.

— Так что скажешь, девочка? Пять шиллингов?

Я думал, что она спросит у матери, но она немедленно отозвалась с уверенностью опытной торговки:

— Четыре.

Честно говоря, я бы охотно взял и пенни, только бы к нему прилагалась подходящая замена сюртуку, но я не мог этого ей сказать, так что хрипло ответил:

— Ну, посмотрим, что у тебя есть.

Через минуту она вернулась с парой сюртуков. Один был длинный и черный, хорошо скроенный, из прекрасной камвольной ткани, весь в аккуратной штопке и заплатах; мне хотелось взять его, потому что он был почти такой же теплый, как и мой. Но он был очень старомодный и на человеке моего возраста выглядел бы странно. Я выбрал второй — дешевую поделку из коричневого сержа с бежевой отделкой, с отворотами и вшитыми карманами; такое мог бы носить клерк-денди (если такие бывают).

— Этот дороже, — сказала девочка. — Три шиллинга шесть пенсов.

Кажется, она ожидала, что я буду торговаться, но мне было не до того, я просто кивнул и ответил:

— Хорошо.

Она дала мне квитанцию за мой сюртук и шесть пенсов.

— Много вы на это не купите, — сказала она с тем же умудренным видом и двусмысленной усмешкой. — Пару кувшинов пива, и домой к хозяйке.

Я так плохо помню, как шел в Фаррингдон и что видел по пути, словно я двигался во сне. Весь мой разум (кроме внимания, которое требовалось для того, чтобы переставлять ноги и ни на что не наткнуться) сосредоточился на одном: надо придумать себе правдоподобную легенду. Ее отсутствие в лавке могло лишь смутить меня — а благодаря девочке я избежал даже этого, — но с Фэррантом это меня погубит. Но как придумать историю, пригодную на все случаи? «Я ищу друга, который сказал, что живет здесь». А если у него нет жильца? Или, хуже того, жилец есть, и тот скажет, что никогда в жизни меня не видел? «Кузен Фэррант, узнаете меня? Конечно, меня увезли в Австралию ребенком, но может быть?…» Нет, слишком мелодраматично, и к тому же я ничего не знал о его семье. И я решил просто собрать как можно больше информации, а потом положиться на судьбу в поиске предлога для разговора и на находчивость в выборе подходящего персонажа.

Троттер-стрит, как оказалось, едва заслуживала названия улицы — это был просто тесный ряд высоких серых домов напротив скопления мастерских, строительные площади и пустырь. Там только один ряд газовых фонарей, и этого едва хватало для освещения — по крайней мере, в такую безлунную ночь, как сегодня, когда с реки встает густой туман. Даже когда глаза привыкают к темноте, ничего хорошего они не видят. Дорога неровная и опасная, камни мостовой повсюду залиты черными лужами, и, как раз когда кажется, что вот-вот ты выйдешь в менее мрачную часть города, дорогу преграждают запертые ворота чернильного заводика. Конечно, история Фэрранта может оказаться правдой, но легко представить, что живущий здесь человек придумывает себе тысячу обид на кого-то, хотя на самом деле он обижен на жизнь, которая вынудила его жить в этом невеселом месте.

Дом двадцать был почти неотличим от своих соседей, номер на двери выцвел, и опознать его можно было только по тому, что он стоял между девятнадцатым и двадцать первым. Из форточки пробивался слабый свет, а из окна второго этажа — поярче, но в остальном в здании было темно. Я огляделся в поиска паба — так, если верить истории Фэрранта, поступил он сам, когда следил за Тернером, — чтобы расспросить о нем и понаблюдать за домом; но паба не было видно. Я прислонился к решетке на другой стороне улицы, надеясь, что кто-то войдет в дом или выйдет. Я простоял десять минут и достиг только того, что мои руки и ноги онемели от холода. Пора попробовать что-то другое, решил я.

В номере девятнадцать света не было, а когда я подошел к номеру двадцать один, то услышал, как внутри разбилось стекло, и два голоса, мужской и женский, старались перекричать друг друга в пьяном споре. Я попятился, не сводя глаз с дома Фэрранта, и постучал в дом номер восемнадцать. Вскоре женщина лет тридцати слегка приоткрыла дверь и выглянула наружу.

— Да?

— Миссис Фэррант? — спросил я.

Она наморщила лоб, втянула нижнюю губу и покачала головой.

— Но мистер Фэррант здесь живет?

— Вы перепутали дом, — сказала она.

— Ох, простите. Тогда?… — Я указал на улицу и вопросительно приподнял брови.

— Чего вы от него хотите? — спросила она. — Вы сборщик долгов?

— Нет, — сказал я, но не успел продолжить, как за ней раздался детский голос:

— Что такое, мам?

— Тихо, — сказала она, но мальчик протиснулся мимо ее юбок, раскрыл дверь пошире и встал перед ней, глядя на меня снизу вверх. Ему было лет восемь, у него были кудрявые светлые волосы и любопытные голубые глаза.

— Мне кажется, там живет мой дядя, — ответил я.

— Как это — вам «кажется»?

— Мама всегда говорила, что ее брат — гравер в Лондоне, — сказал я. — Только они поругались в молодости, а перед смертью она мне велела найти дядю и помириться с ним.

Если я рассчитывал, что эта история ее растрогает, я ошибался, потому что она продолжала изучать меня подозрительным взглядом, в котором не было заметно и тени слезинки. Но в этот момент мне на помощь пришел мальчик.

— О ком это он? — спросил он, дергая мать за фартук. Он закончил вопрос тем, что соединил большие и указательные пальцы на каждой руке в круги и поднес их к глазам.

— Нечего над ним смеяться, — сказала женщина. — Он же был к тебе так добр.

Я помню, как ощутил огромную усталость; она охватила меня, наливая мои ноги тяжестью и лишая силы идти дальше. Было поздно и холодно, я так далеко зашел и в результате узнал только, что Фэррант был однажды добр к ребенку; не похоже, что я смогу узнать что-нибудь еще.

Но через мгновение — все это случилось так быстро, что я до сих пор удивляюсь, — мальчик выбежал на улицу прежде, чем мать успела его остановить, крикнул: «Пошли, я покажу вам!», пробежал два-три шага и резко остановился.

— Вон! — сказал он, указывая на фигуру, которая медленно двигалась прочь от нас — Вон он!

По его позе и наклону головы я понял, что он собирается закричать; я успел остановить его.

— Тсс, — сказал я, — я хочу, чтобы это был сюрприз.

Он не успел задать вопрос или возразить, как я дал ему шестипенсовик, который получил от девочки в закладной лавке, и пустился в погоню, оставив мать и сына глядеть мне вслед.

Больше пятидесяти лет назад Фэррант следил за Тернером в тумане, а теперь я следил за ним самим. Эта симметрия почему-то меня радовала, как разрешение мелодии может радовать слух, а совершенство композиции (подобно композиции Тернеровой картины «Улисс смеется над Полифемом») — глаз. Я так отвлекся, что потерял осторожность и чуть не выдал себя; решив почему-то, что он до сих пор, как тогда, здоровый молодой человек и мне надо приложить все усилия, чтобы не отстать, я набрал быстрый темп и слишком скоро его нагнал. Услышав мои шаги, он остановился и оглянулся, понюхал воздух, будто старый медведь; и он бы меня увидел, только вот по его полуприкрытым глазам и толстым стеклам очков я сразу понял, что зрение у него теперь слишком слабое. Я стоял неподвижно, почти не дыша, пока наконец он не двинулся дальше, сгорбившись, нащупывая дорогу палкой. Я получил урок (как и он на Нортон-стрит, вспомнил я с улыбкой) и, подождав еще полминуты, снова двинулся в путь и на этот раз старался соблюдать благоразумное расстояние.

Наша прогулка продлилась недолго. В конце улицы он свернул, а через пятьдесят ярдов зашел в небольшой паб — я, должно быть, шел мимо него по пути сюда, но совершенно его не помнил — под названием «Белый столб». Боясь, что, если я зайду прямо сейчас, он вспомнит шаги, которые слышал, и поймет, что я за ним следил; поэтому я решил на несколько минут задержаться снаружи. Слева от двери было низкое окно без занавесок, и через него я мог видеть набитый посетителями зал, туманный от табачного дыма, и слышать веселый звон бокалов, приливы и отливы смеха и разговоров. Чтобы меня не заметили, нельзя было стоять прямо перед окном. Но я обнаружил, что если прижаться к ближайшей стене и вытянуть голову, то можно было ясно разглядеть половину комнаты: картины с сельскими видами, конец длинного стола (люди, сидевшие за ним, были для меня невидимы, но я разглядел пару локтей, две кружки и шляпу) и маленький камин, где ярко пылал уголь. В углу у трубы стояли два удобных кресла — одно пустовало, а в другом сидел круглолицый румяный старик с грязным красным платком на шее. По тому, как он постучал пальцами и вопросительно поднял голову, я предположил, что он ждал Фэрранта. Так оно и оказалось, потому что через несколько секунд тот появился у меня перед глазами и пожал старику руку.

Я назвал его стариком, но, когда Фэррант снял плащ и осторожно уселся в свободное кресло, я понял, что сам гравер был намного старше. Время его не пожалело, но когда-то он явно выглядел впечатляюще; даже сейчас, больной и сгорбленный, он все еще отличался широкими плечами и солидной фигурой. Он заполнял собой маленькую комнату, а его лицо с большим носом, широким ртом и выступающими бровями придавало ему внушительную внешность римского императора. Это впечатление только подчеркивалось тем, что от холода его кожа побелела и засияла, как мраморная.

Через несколько минут они уже увлеченно разговаривали, и Фэррант наклонялся вперед, поворачивая руку, чтобы подчеркнуть свои слова. Его собеседник согласно кивал (хотя мне казалось, что в его глазах была заметна настороженность) и непрерывно стучал пальцами по запястью. Когда служанка принесла им пиво, человек в красном галстуке поднял голову и улыбнулся ей, но Фэррант словно ее не заметил и продолжал говорить без остановки. Я подождал еще две-три минуты и, когда Фэррант наконец выпрямился и потянулся за кружкой, решил, что теперь можно заходить.

Несколько сидевших за столом посетителей оглянулись, когда я вошел, но в остальном мое появление никого не встревожило. Я понял, что правильно выбрал сюртук. Дымный теплый воздух коснулся моего лица, он был тяжелый и душный, как одеяло, и я вдруг почувствовал, насколько замерз. Так что мне не понадобилось особого актерского мастерства, чтобы пробраться среди стульев и столов, дрожа, потирая руки и бормоча «брр» себе под нос, пока я не подошел настолько близко, чтобы слышать речь Фэрранта, и не разобрал (или мне так показалось) в потоке слов одно, которое заставило меня замереть на месте: «Тернер».

Естественно, первым делом мне захотелось замереть и прислушаться, но я рисковал привлечь их внимание. Огромным усилием воли я заставил себя продолжать спектакль. Они замолчали, когда я подошел, но старик в красном галстуке смотрел на меня с легким любопытством, будто человек, наткнувшийся на уличного артиста. Я тем временем устроился у камина и начал топать ногами и дуть на руки, поднимая пар от моей промокшей в тумане одежды.

— Добрый вечер, — сказал я, понимая, что, если я хочу вступить с ними в разговор, мне придется завязать его самому.

Они кивнули, но не ответили; через секунду, словно решив, что этой демонстрации вежливости достаточно, Фэррант наклонился к своему спутнику и сказал странно высоким, женским голосом:

— Уж конечно, если б это ты сказал, к тебе бы скорее прислушались.

Его собеседник не ответил — то ли потому, что не хотел продолжать беседу при мне, то ли потому, что я вызывал у него любопытство, но он продолжал за мной наблюдать. Помолчав, он спросил:

— Вы всю ночь бродили? — и повернулся к Фэрранту: — Посмотри на него, Джек! Он мокрый, как пес.

Фэррант прищурился и посмотрел на меня. От этого усилия лицо его нахмурилось, но все следы суровости немедленно испарились, когда он жалостливо вдохнул, Втягивая воздух с легким свистом, и сказал:

— Ох, бедолага, что ж с вами случилось?

— Женушка из дому вышвырнула, — сказал его собеседник со смехом, и я было присоединился к нему, но Фэррант остановил нас, подняв большую руку и покачав головой.

— Нет, — сказал он серьезно и продолжил смотреть на меня, будто давая мне шанс объясниться.

— Я пришел повидать сестру, — сказал я, — только дома не застал.

Фэррант кивнул.

— Где она живет-то?

— На Троттер-стрит.

Я понимал, что напрасно говорю это, но мне никак не приходило в голову название другой улицы поблизости. Ругая себя за беспечность, я ждал, что он спросит, как же зовут мою сестру и в каком доме она живет, но он просто кивнул и продолжил:

— А вы где живете?

— На другом конце города. В Патни, — сказал я.

— Это далеко, — сказал Фэррант.

Он огляделся и подвигал ногой, пока не наткнулся на табуретку, подцепил ее и подтянул ко мне.

— Вот. Ни к чему стоять после такого вечера.

— Спасибо, — сказал я и сел.

— Какое-то срочное дело? — спросил Фэррант. — Я могу передать, если хотите. Я там живу, в двадцатом доме.

Мгновение я не имел ни малейшего представления, что ему сказать, но потом будто молния вдруг осветила ландшафт, который лежал во тьме, и я ясно понял, что должен ответить.

— Большое спасибо, но дело в том, что я только что вернулся из Петуорта.

Мне показалось, или Фэррант и его спутник украдкой переглянулись? Я продолжил:

— Ее сын там служит, и я приехал рассказать ей, как у него дела.

Я помедлил, но они молчали, хотя и смотрели на меня так напряженно, что я не мог не отметить это вслух, чтобы не вызвать подозрений.

— Так вы знаете Петуорт? — сказал я, глядя на своих собеседников. — В Сассексе?

— Только по слухам, — ответил Фэррант с сухой усмешкой.

— Вы бы его только видели! Настоящие катакомбы. Большая часть дома пустует, и слуги с утра до вечера бегают взад-вперед.

Подошла служанка, худая темноволосая девушка лет восемнадцати, чтобы принять мой заказ. Я подумал, не заказать ли им чего-нибудь, но решил, что это слишком назойливо.

— Капни туда кой-чего, Кейт, пусть он согреется! — крикнул старик в красном галстуке, когда она пошла прочь. — А то он возьмет да и помрет от холода!

Она повернулась и крикнула что-то через плечо, но ее слова заглушила волна хохота, пробежавшая по комнате до самого старика.

— Честно говоря, — сказал я, — я и сам надеялся найти там себе место; Пол славный мальчик, и я думал, они могли бы захотеть взять еще коня из той же конюшни. Но…

Фэррант поднял руку и наклонился ко мне:

— В каком качестве, мистер…

— Дженкинсон, — сказал я. — Старшего слуги, знаете ли. Я был помощником дворецкого на прежнем месте, — тут я сделал паузу для пущего эффекта и понизил голос, — но хозяин умер прежде, чем написать мне рекомендацию.

Я рассмеялся — или, скорее, Дженкинсон рассмеялся, потому что я едва узнал лукавый и циничный смешок, который сорвался с моих собственных губ. Старик в красном галстуке тоже рассмеялся, но нас быстро заставил устыдиться и замолчать Фэррант, который не пожелал подстраиваться (а ведь братство поверхностного бессердечия — самый большой клуб в мире, и отказ от членства в нем требует мужества) и продолжал все также серьезно смотреть на меня.

— Но оказалось, что полковнику Уиндэму — он там теперь хозяин — нужны только те, кто пришел из их старого дома. — Я подмигнул Красному Галстуку — Его жена, видите ли, из евангелических христиан и очень заботится о морали слуг.

Девушка принесла мне портер, и я подмигнул и ей тоже.

— Ваше здоровье, господа.

Фэррант торжественно поднял бокал, но пить не стал.

— В старину я бы там к месту пришелся, — сказал я, — если верить рассказам Пола. Полон дом народу, художники, поэты и кто там еще… Женщин тоже хватало, а в каждом углу либо член Королевской академии, либо ублюдок его лордства.

Я покачал головой, выражая — или пытаясь выразить — сожаление, что пропустил такие интересные дела.

— Это вы про третьего графа? — спросил Фэррант.

— Да, — сказал я с достаточным, надеюсь, удивлением. — А что? Вы с ним были знакомы?

— Я слышал о нем, — сказал Фэррант. — Тогда его все знали, по крайней мере в моем ремесле.

— Правда?

Я уже собирался было продолжить: «А вы что, художник?» — но передумал. Мои догадки должны быть не точными, и я не должен слишком стремиться ему понравиться. Я глянул на Красного Галстука и с шутливой улыбочкой, почти дерзким тоном спросил:

— И что это за ремесло такое, мистер?…

Краем глаза я заметил, что губы Красного Галстука дернулись в ухмылке. Фэррант смотрел на меня все так же бесстрастно, но я заметил, что вены на его бледных щеках начали наливаться кровью.

— Фэррант, — сказал он. — Я гравер.

— А, — ответил я безразлично, глотнул пива и опять ухмыльнулся Красному Галстуку: — Да, такая кружка укрепляет, мистер…

— Харгривс, — сказал Красный Галстук, смеясь.

— Укрепляет лучше грелки.

Я почти не обратил внимания на критический голос у себя в голове, отметивший: «Глупо сказано — грелки не укрепляют». Я был слишком занят тем, что придумывал, как вернуть разговор снова к Петуорту, а потом к художникам и к…

— А о Тернере они что-нибудь говорили? — спроси Фэррант внезапно.

Я не мог поверить в свою удачу.

— О Тернере? — спросил я.

— Да, о пейзажисте, — ответил Фэррант, глядя не на меня, а на Харгривса, и выражение его лице будто заявляло: «Смотри, я знаю, о чем говорю».

— Вообще-то да, — сказал я, смеясь, — хотя я не знаю, насколько этому можно верить.

Фэррант наклонился поближе:

— А что именно?

— О, — отозвался я, — он был странный и скрытный человечек, запирался в библиотеке и не пускал к себе никого, кроме графа.

Фэррант кивнул.

— И все?

— Ну, он… дружил с горничной — вы понимаете, о чем я, мистер Харгривс? — и подарил ей картинку на память. Это уж точно, потому что дочка ее показала мне картинку — девчонке нравится Пол, и наверняка она хотела произвести впечатление на его дядю.

Харгривс захохотал с сальной ухмылкой.

— Вот еще любопытно — как думаете, что это за картинка?

Харгривс пожал плечами и отвернулся; Фэррант же так сосредоточился на моем рассказе, что не желал отвлекаться и нетерпеливо встряхнул головой.

— Мы бы с вами подарили ей чувствительную миниатюру, так, мистер Харгривс? Или мирный пейзаж, например. А вот Тернер ей оставил кровавый закат и начало шторма. Смотри, мол, дорогая, и вспоминай меня! Харгривс снова рассмеялся, но Фэррант его оборвал. — Меня это не удивляет, — сказал он. Голос его звучал тихо, но неровно, и он сжимал кулаки, будто старался сдержать какие-то сильные эмоции. — Все, что вы говорите, меня ничуть не удивляет — кроме того, что он вообще ей что-то оставил.

— А почему? — спросил я. — Вы его знали?

— Достаточно хорошо, — пробормотал он. — Достаточно хорошо.

Я ничего не говорил, ожидая, пока он продолжит, но через несколько мгновений он покачал головой и сказал:

— Так или иначе, это не имеет значения.

— Верно, — отозвался я, а потом, уверенный, что уж теперь это безопасно, добавил: — Но я бы послушал.

Он снова покачал головой:

— Что толку в болтовне? Я расскажу вам, что знаю, вы еще кому-нибудь расскажете, да прибавите тут и там для красоты, и тот в свою очередь так же поступит — и вот уже ходит сотня разных историй, и ни в одну из них никто не верит. Я хочу, чтобы людям преподнесли правду, черным по белому, и скоро так и будет.

Лицо у него было такое серьезное, а голос такой настойчивый, что в эту минуту невозможно было поверить, что он мне солгал.

— Вы что же, — сказал я, — книгу пишете?

— Нет — ответил он мрачно, — но Тернером много кто интересуется.

У меня по коже пробежали мурашки, как при лихорадке. Он сказал «много кто» в качестве риторической фигуры или в буквальном смысле? Если он узнал обо мне (явно так и было, хотя я не знал откуда), то можно было предположить, что слыхал он и о Торнбери, а может, и разговаривал с ним. Но что, если есть третий или даже четвертый биограф, о котором я не знал?

— Правда? — сказал я как можно небрежнее, — И кто же?

Он неторопливо отпил из кружки и поставил ее, вытирая пену с губ.

— Вы уж простите меня, сэр, — сказал он со вздохом, не глядя мне в глаза, — но я вас едва знаю, а дело деликатное.

И я не мог не заметить — Боже, как же сложны и противоречивы человеческие эмоции! — что плечи его согнулись, будто от тяжелой ноши, но глаза блестели от сознания власти, которой он сейчас пользовался.

— Дело в том, — сказал Харгривс с улыбкой, не отводя глаз от Фэрранта, — что истории о Тернере теперь денег стоят. Один джентльмен за них звонкой монетой платит. Мистер Фэррант хочет сказать, что коли вы желаете знать, так доставайте кошелек…

— Нет! — взревел Фэррант так громко, что шум в комнате внезапно затих, и все повернулись к нам. — Это мне неважно. Я хочу, чтоб все факты были верны, это раз; и два — чтоб никто о них не знал, пока книга не будет опубликована. Это первое правило войны — не выдавать секретов врагу.

— Какому врагу? — спросил я.

Фэррант ответил не сразу, задумчиво глядя перед собой. После паузы он резко повернулся ко мне и сказал:

— У Тернера были влиятельные друзья.

— Верно… — начал я.

Но Фэррант уже собирался выходить, натягивал пальто и искал палку.

— Да ладно, — сказал я и тронул его за руку, — не уходите, давайте я вас угощу.

Он смахнул мою руку и резко мотнул головой:

— Спокойной ночи.

Я почувствовал, что истина ускользает у меня из рук, и с трудом удерживался оттого, чтобы не схватить его за потрепанный рукав и не заставить сесть обратно — но я знал, что ничего этим не добьюсь. Если он уже не рассердился на меня (а его, похоже, разозлил скорее Харгривс, чем я), то скоро рассердится, если я буду настойчиво его удерживать. Пока он бесконечно долго собирался, мне оставалось только глядеть в огонь и обмениваться смущенными ухмылками с Харгривсом. Наконец он застегнул последнюю пуговицу и, не сказав больше ни слова, величаво двинулся к двери.

— Угостить можете меня, — сказал Харгривс, когда Фэррант отошел достаточно далеко, — и я вам расскажу, что знаю.

— Про джентльмена?

На лице его появилось мрачное озадаченное выражение тугодума, который подозревает, что над ним смеются.

— Какого джентльмена?

— Который хорошо платит за истории про Тернера.

— А, про этого!

Такого он явно не ожидал. Глядя, как он пытается сообразить, зачем мне это, я испугался, что слишком далеко зашел и выдал себя. Поэтому я поспешно сказал:

— Я ради племянника спрашиваю. Он бы мог ему рассказать пару баек.

— А, понимаю!

Он улыбнулся и кивнул, и на мгновение я думал, что он все расскажет, потому что он бросил на меня хитрый взгляд искоса, словно говорил: «Я тебя понимаю, ты человек бывалый, как и я», — и я принял это за прелюдию к деловому разговору. Но он внезапно отвернулся и сказал:

— Не стану вас обманывать, я знаю только то, что Джек Фэррант мне рассказал, а этого мало.

— А звать его как?

Харгривс только покачал головой.

Я выругался про себя. Может, это Торнбери? Такая версия казалась наиболее вероятной, но она не объясняла письма Фэрранта ко мне. Автор, конечно, может заплатить за полезную информацию, но вряд ли он станет платить за то, чтобы сообщать информацию сопернику. Или был кто-то еще? Или Фэррант услышал обо мне от Дэвенанта или Джорджа Джонса (разве в его письме не упоминались оба их имени?) и написал по своему личному побуждению? Я бы с радостью дал пятьдесят фунтов за ответ на этот вопрос, хотя и знал, что вслух об этом говорить не стоит. Но мои чувства, похоже, отразились на лице, потому что не успел я заговорить, как он возбужденно продолжил:

— Но я вам кое-что другое расскажу, куда как интереснее. Про Тернера.

Я изобразил безразличную улыбку и сказал кратко:

— Не хуже горничной?

— Куда как лучше.

— Ну что ж.

Он покачал головой и погрозил мне пальцем:

— А выпить?

Я позвал служанку. Вопрос, что именно заказать за мой счет, терзал Харгривса довольно долго, пока наконец он сказал:

— Кувшин портера, пожалуй, и рюмку коньяку, — он весело ухмыльнулся мне, — чтоб портеру было не скучно в глотку идти.

Потом, словно боясь, что меня испугает такая гульба и я откажусь от своего предложения, он тронул меня за манжету грязными пальцами и сказал:

— Дело того стоит, мистер Дженкинсон. Вот увидите.

Так оно и вышло, потому что вот история, которую он мне рассказал, — записываю настолько точно, насколько запомнил.

Лицо свое он наклонил поближе, глядя на меня снизу вверх, словно собака, которая ждет печенья, если хозяину понравится ее новый трюк, и пинка, если не понравится.

— Я лодочник, это мое ремесло. Раньше я между мостами ходил, но теперь их столько понастроили, что там уже денег не заработаешь; так что последние лет пятнадцать я в основном у Уоппинга держался. Вот там-то я его и видел, с дюжину раз, наверное.

Он странный был, вы бы это сразу заметили — ростом с ребенка, в большой шляпе и длинном пальто. Лицо его толком не разглядеть было, потому что он кутался в шарф — говорил, чтобы холод не пускать, — и чаще всего приходил в темноте. Но я помню его большой нос, точно еврейский, и глазки, как у хорька, и седые волосы из-под шляпы — он тогда уже был стар.

Я ему нравился, как он говорил, потому что раньше я матросом был, и обычно он специально меня искал, чтоб я его в Ротерхайт отвез. Обычно я его отвозил вечером в субботу и привозил обратно утром в понедельник. Он особо не разговаривал, просто сидел и смотрел за борт, будто искал что в воде, а пару раз я видел, как он достает блокнот и пишет в нем что-то.

Я не знал, кто он, он никогда не называл мне имени. Я бы и не догадался, что его Тернером звать. Один раз, когда мы причалили к Ротерхайту, старый матрос в подпитии подошел к нему и сказал: «Уже вернулись, мистер… (как-то на "Дж")? Дайте девочкам отдохнуть-то!» Может, он его и Джеем назвал, но непохоже было — подлиннее слово, если вы меня понимаете. Может, он себя Джонсом называл или Джонсоном.

Но другой раз он спускался на берег в Уоппинге, а другой джентльмен как раз собирался лодку взять. Он его увидел да и сказал: «Тернер, надо же!» Но тот только покачал головой и молча ушел. Другой джентльмен сел в лодку и говорит: «Знаете, кто это? Тернер, тот самый. Член Королевской академии. Я слышал про его похождения, конечно, но никогда в них не верил».

Я и спрашиваю: «Какие похождения, сэр?» А он отвечает: «Говорят, он кончает рисовать в субботу вечером, кладет пять фунтов в карман и гуляет в матросских борделях до утра понедельника!»

А еще страннее, что с того раза я так старика больше и не видел.

Во рту у меня пересохло; стук сердца отдавался в ушах. Меня переполнило то странное безумное возбуждение, которое сопровождает момент, когда дикие догадки твои вдруг становятся реальностью. Харгривс, должно быть, заметил, какое впечатление он на меня произвел, потому что закончил драматическим выдохом и выпрямился с победным блеском в глазах, будто желая сказать: «Ну вот, что я вам говорил?»

— Ну, — сказал я, стараясь сохранить безразличие, хотя горящие щеки меня выдавали, — это достаточно смачно.

Я встал и посмотрел, прищурившись, на часы над стойкой бара.

— Стоит еще одного кувшина? — отозвался он быстро. Я поколебался, потом рассмеялся и сказал:

— Ну что ж, пусть. Но его вам пить придется в одиночку — мне пора домой.

Пока мы ждали служанку, Харгривс внезапно наклонился ко мне и подергал меня за рукав.

— Я вам вот чего скажу, — сказал он, оглядываясь и проверяя, не подслушивает ли нас кто. — Странная штука. Меня тогда чуть не замутило. Один раз мы уж были у самого южного берега, и Тернер смотрел в воду, как обычно; вдруг он указал на что-то и как крикнет: «Туда! Греби туда!» Я его и спрашиваю: мол, чего там такое, потому что не видел ничего. Но он просто повторяет: «Греби! Греби!» Достает свою книжечку и начинает рисовать, лихорадочно так, будто то, что там было, может вдруг исчезнуть.

Харгривс снова оглянулся, и, когда он повернулся ко мне, в глазах его была такая тревога, что я понял — сейчас он рассказывает не ради наживы, а чтобы очистить душу.

— Я не видел, что это, мистер Дженкинсон, пока не задел веслом. Спаси Бог, это тело было — бедная девушка, лет шестнадцать, не больше, утопилась. А Тернер, забыв про все на свете, сидит себе и рисует ее лицо.

XXV

Из личной записной книжки Уолтера Хартрайта

7 октября 185…

Дневник могут читать другие.

Этого никто не должен прочесть.

Что из себя представляет человек, который, словно ртуть, проскальзывает между пальцами, который всегда не там, где ждешь его увидеть, который отправляется странствовать под чужим именем и по придуманной легенде?

Человек, который не женится и не держит слуг, и даже там, где прячется от мира, устраивает тайные комнаты, в которых можно еще больше спрятаться?

Человек, который кутит со шлюхами в вонючих тавернах? Человек, который при виде трупа не восклицает жалостно, а достает альбом и начинает рисовать его?

Он гений.

Прошлой ночью я впервые в жизни был как ртуть.

Я никогда еще не был так свободен.

Уйдя из «Белого столба», я мог…

Мог что?

Мог уйти куда угодно, сделать что угодно. Пойти в порт и сесть на корабль до Явы. Вернуться в Мэйден-лейн, найти девицу и заняться ею прямо в переулке. Никто бы не сказал: это Уолтер Хартрайт. Никто бы меня не обвинил. Никто бы не обвинил меня.

Чувство долга держало меня на одной тонкой нитке. В любой момент я мог оборвать ее и уплыть прочь.

Но я позволил ему отвести меня к дому, как ребенок ведет воздушного змея.

До тех пор, пока я не дошел до Пикадилли. И Марстон-румс.

Я ее не искал.

Но и не отослал ее прочь.

Я отложил дневник. Я так устал, что потерял всякое ощущение времени. Я смотрел на пьяницу, который плелся к двери.

Она сказала:

— О чем это ты задумался?

Я повернулся. Ей было лет двадцать пять, одета она была в облегающее синее платье с кринолином. Густые светлые волосы небрежно подколоты на затылке. Пахло от нее мускусом.

— Чего поделываешь? — спросила она.

Я улыбнулся и взвесил на ладони открытый дневник.

— Ты что же это, писатель?

Я ничего не ответил.

— Одинокое, должно быть, дело — писательство. Ты, наверное, иногда скучаешь по компании, правда?

Я кивнул.

— Это хорошо, — сказала она, садясь рядом со мной. — Я тоже люблю хорошую компанию.

Она наклонилась поближе. Она была теплая, и я почувствовал горячий мучной запах пудры на ее щеках.

— Купишь мне выпить, а?

Я кивнул официанту.

— Я люблю шампанское, — сказала она. — Оно меня веселит.

Пьяница наконец выбрался на улицу. Через окно я увидел, как к нему пристает женщина в широкополой шляпе.

— Я Луиза, — сказала моя спутница. Она, дразня меня, надула губки и слегка кивнула, ожидая, что я скажу ей свое имя.

Я промолчал и только улыбнулся ей.

— Джентльмены часто стесняются, — сказала она.

Склонив голову набок, она посмотрела на меня оценивающе и облизала кроваво-красные губы.

— Может, Лео? — предложила она полушепотом.

— Лео, — невольно согласился я.

Она накрыла ладонью открытую страницу моего дневника и погладила ее, будто пытаясь добиться ответа от нее.

— Ну, так как, Лео, что ты пишешь?

Я не ответил, а она внезапно схватила книгу и начала читать наугад:

— Что это — «гуляет в матросских борделях»?

Она засмеялась. Я вырвал у нее книгу.

— Ах ты, плохой мальчик, — сказала она. — Так вот ты чем занимаешься?

Подошел официант. Он улыбнулся, словно давая мне понять, что знает, зачем я тут. Мне хотелось спрятать лицо от стыда. Мне хотелось ответить на его улыбку и вызвать его расположение.

— Шампанского, — сказал я.

— Хорошо, сэр.

— И себе что-нибудь возьмите. Чтоб ночь шла повеселее.

— Настоящий джентльмен, правда? — хихикнула женщина, взглянув на официанта.

Он улыбнулся еще шире:

— Спасибо, сэр.

Когда он ушел, она взяла меня за руку горячими пальцами и наклонилась поближе. Изо рта у нее пахло лакрицей и вином.

— Я люблю гулять, — прошептала она.

— Я так и думал.

Как мне объяснить? Я не могу сказать, что ей отвечал не я. Но это была какая-то часть моего существа, о которой я и не подозревал. Должно быть, она всегда таилась в такой глубокой черноте, что я и не пытался в нее проникнуть. Но теперь ставни распахнулись, и мы увидели друг друга.

— Я знаю хорошее местечко, — сказана она.

Губы ее коснулись моей щеки, и она прошептала мне на ухо:

— Что ты хочешь со мной сделать?

Наступил критический момент: кто одержит верх — Лео или Уолтер?

Это ведь естественно, правда? Мужчина и женщина были созданы для того, чтобы дарить друг другу наслаждение.

Подумай о…

Не притворяйся, что ты не…

Не притворяйся, что хочешь только свою жену.

Я видел, как бьется жилка у нее на шее, будто под кожей ее спряталось какое-то крошечное существо.

Видишь? У нее тоже бьется сердце.

Если я пойду с ней, то перестану быть собой.

Разве не в том и суть?

— М-м? — пробормотала она снова. — Чего ты хочешь?

Она втянула губами мочку моего уха, прикусила ее, облизнула.

У меня есть воображение. Этого довольно. Я могу видеть и представлять.

Я должен остановить время на этом моменте; я должен задержать дыхание и сохранить самообладание.

Я положил два соверена на стол и молча ушел.

XXVI

Лора Хартрайт — Мэриан Халкомб

7 октября 185…

Милая Мэриан!

Уолтер написал мне холодное и злое письмо. Почему он так на меня сердит, ты не знаешь? Я не представляю, что же я сделала? Только сказала, что мы по нему скучаем и ждем его возвращения. Раньше бы Уолтера это не рассердило. Раньше это заставило бы его вернуться, я знаю.

Я так несчастна. Сегодня утром Флорри сказала: «Мама, почему ты больше не красавица?» Я не могла сказать ей правду: я полночи не спала и плакала об ее отце.

Неужели я… Я едва могу это написать: неужели я его теряю? Он изменился? Молю Бога, чтобы это было не так. Но я так далеко, я не могу коснуться его, увидеть его милое лицо или услышать голос.

Ты куда умнее и мудрее меня — может, ты сможешь помочь нам?

Твоя любящая сестра

Лора

XXVII

Из дневника Мэриан Халкомб

9 октября 185…

Так дальше продолжаться не может.

Боже, неужели всю жизнь нужно только и делать, что сжимать зубы и выполнять свой долг?

XXVIII

Черновик письма Уолтера Хартрайта мистеру Хоксворту Фоуксу

10 октября 185…

1. Занят написанием «Жизни Тернера».

2. Мистер Раскин сообщил мне, что Вы хорошо его знали и можете предоставить бесценную информацию.

3. Буду проезжать мимо Фарнли в четверг и хотел бы спросить, можно ли к Вам заехать.

4. Простите, что не предупредил Вас заранее. Пойму, если Вы не сможете меня так неожиданно принять.

XXIX

Из дневника Уолтера Хартрайта

12 октября 185…

Даже хорошо

Даже хорошо, что я не написал ей заранее, что еду, потому что завтра домой все-таки не попаду. Меня задержало странное происшествие, которому я не могу не приписать некоторое значение.

Как раз перед тем, как мы подъехали к Лидсу, впереди поезда послышался оглушительный грохот, мы дернулись, покачнулись и с визгом остановились. Мой сосед, краснощекий седой человек лет пятидесяти, в коричневом костюме и без пальто, будто его достаточно согревала собственная горячая кровь, опустил окно и выглянул наружу.

— В чем там дело, вы видите? — спросил я.

— Котел лопнул, — ответил он, поворачиваясь к нам. — Боюсь, леди и джентльмены, нам придется здесь посидеть. Им понадобится другой паровоз.

С этими словами он снова посмотрел в окно, потом открыл дверь и осторожно выбрался наружу.

Я был уверен, что это против правил компании, но не услышал, чтобы кто-нибудь сделал ему замечание, так что через минуту-другую я взял альбом и карандаш и тоже спрыгнул на землю — отчасти из любопытства, а отчасти затем, чтобы избежать необходимости целый час, а то и больше вести вымученные беседы с другими пассажирами.

Сначала я увидел только, что густой пар и черный дым окутали локомотив и половину первого вагона; но когда я подошел поближе, то разглядел смутные фигуры, которые бегали взад-вперед или стояли небольшими группами и разговаривали. Среди них я увидел своего спутника в коричневом костюме; он погрузился в беседу с бородатым мужчиной в фуражке и белых полотняных брюках — очевидно, машинистом. Никто, судя по всему, не пострадал, и все же в этой картине определенно было нечто жуткое — дрожащие стержни и поршни, ужасные струи пара, с визгом вырывавшиеся из лопнувшего котла (только когда эти чудовища ранены, можно разглядеть их истинную силу); ярость все еще пылающих углей, красное пламя которых сквозь туман казалось вратами ада.

Ужасно, но и прекрасно. Я достал карандаш и начал рисовать.

Я так увлекся своим делом, что не заметил приближения человека в коричневом костюме, пока он не встал у меня за плечом.

— Вы художник? — спросил он через минуту.

Я кивнул.

— Вы мне напомнили Тернера. Он любил туманы, огонь и машины. Вы знаете его работы?

— Да, — сказал я, — и восхищаюсь ими.

— Я с ним был знаком, знаете ли, — сказал он.

Голос у него был достаточно безразличный, но он засунул большие пальцы рук в жилетные карманы и покачался с носка на пятку, будто его чувство собственной значимости, не найдя выхода в словах, стремилось вырваться наружу как-то еще.

— Я Элайджа Нисбет.

Он явно рассчитывал произвести на меня впечатление, и я думаю, мое удивленное восклицание продемонстрировало, что я впечатлен, хотя честно говоря, я никогда раньше не слышал этого имени.

— У меня есть кое-какие из его поздних картин, — продолжил Нисбет. — Я с удовольствием покажу их вам, если вы как-нибудь будете в Бирмингеме. Вы как профессионал сможете оценить их лучше, чем мои соседи.

— Спасибо. Я буду очень рад.

— Позвольте, я оставлю вам свой адрес.

Он взял альбом и нацарапал адрес на задней обложке.

— Ну вот, — сказал он, отдавая альбом мне, — пойду писать жалобу. — Он изучающе глянул на пострадавший локомотив. — Тут машинист виноват. Он сообщил вчера вечером, что все в порядке, но ведь наверняка уже был какой-то признак повреждения.

Он не объяснил, почему говорит с такой уверенностью и почему именно он будет писать жалобу; а я его не спросил, боясь показать, что на самом деле не знаю, кто он такой.

Только когда он ушел, я понял, что и сам про свои дела ему не рассказал. К чему эта скрытность? Неужели только потому, что он связал меня с Тернером как художника, а не как биографа, а я не хотел его разочаровывать?

Сменный мотор прибыл почти через два часа, в результате я пропустил поезд на Артингтон и приехал в Отли слишком поздно для встречи с мистером Фоксом. Поэтому я послал с носильщиком записку, что загляну к нему утром, и остановился на ночь в «Черном быке», где и пишу все это.

Легко понять, почему Тернеру здесь нравилось. Если Петуорт лорда Эгремонта, словно ренессансный дворец, которым правил ренессансный повелитель, привлекал классическую сторону его натуры, то Фарнли мистера Фокса, должно быть, удовлетворял его стремление к возвышенному. На улицах Петуорта невозможно забыть о соседстве особняка лорда; но в Отли, городке примерно того же размера, чувствуешь только близость природы. С одной стороны город ограничивает река Уорф, на другом берегу которой простираются величественные вересковые пустоши, а с другой стороны огромный холм — по словам возницы из Артингтона, его называют Чевин, — закрывающий половину неба на западе. Когда я приехал, солнце как раз заходило за холмом, и я достал альбом и сделал несколько набросков, щуря глаза и вытягивая шею, чтобы разглядеть скалы на вершине, пока наконец не стемнело так, что работать было невозможно, и я не поехал в гостиницу.

«Черный бык» — место солидное, доброжелательное и без претензий. Как и все остальные дома в Отли, он построен из грубого местного камня, покрытого сажей от заводов неподалеку. Он стоит на углу главной площади. Когда я прибыл, при свете фонарей разбирались последние рыночные лотки, а мальчишки копались в раздавленных капустных листьях и разбитом турнепсе на земле. На мгновение я вспомнил первый визит на Мэйден-лейн (хотя лица здешних детей светились здоровьем и весельем, а воздух звенел от их смеха и туманился от их дыхания) и невольно задумался, видел ли Тернер в Отли подобную сцену и вызвала ли она у него схожие мысли. Тут я невольно вздрогнул; какие образы, какие тайные воспоминания и ассоциации, которых я теперь никогда не узнаю, появились тогда в его сознании и какую старую боль, нужду и холод они разбудили? И найду ли я здесь следы тайного Тернера, как в Туикенхэме и Фаррингдоне, или встречу только свидетельства жизни знаменитого художника, и мистер Фокс повторит мне то, что я уже назвал «официальной точкой зрения»: «Странный, эксцентричный человечек, но не было никого нежнее и вернее в дружбе».

В прихожей с каменным полом меня встретил коренастый круглолицый мужчина в плотном фартуке и белой рубашке без воротника, закатанные рукава которой открывали мощные руки, а расстегнутые пуговицы — поросль седых волос на груди. Сквозь полуоткрытую дверь справа я разглядел стол на козлах, за которым сидели просто одетые мужчины и женщины, и услышал гудение двадцати или тридцати голосов. Фермеры с женами отдыхают после рыночного дня, решил я.

— Добрый вечер, сэр, — сказал хозяин. — Комнату ищете?

— Да, — отозвался я. — Надеюсь, у вас найдется одна.

— Вот разве что одна и найдется, — сказал он не столько дерзко, сколько с добродушной усмешкой.

Он оглядел ряд крюков у себя за спиной и наконец нашел ключ.

— Хотите сначала осмотреть ее, сэр? — сказал он.

— Нет, я ее возьму, — отозвался я поспешно, внезапно чувствуя, насколько я устал и насколько не хочу плестись по городку и искать другое место. — Главное, там должны быть кровать и стол, чтоб я мог сидеть и писать.

— Это я вам обещаю, — сказал он с усмешкой.

Идя за ним наверх, я пытался угадать его возраст. Он был здоров и крепок, но по морщинам на мощной шее и серебристому пушку возле ушей я решил, что ему лет шестьдесят. Уолтер Фокс, помнил я по своим исследованиям, умер в 1825 году, и Тернер больше в Фарнли не возвращался, так что последний раз он здесь был лет сорок назад. Так что вряд ли… но все может быть. Когда мы дошли до площадки, я спросил:

— Вы, случайно, не помните Тернера?

— Тернера? — спросил он удивленно. — Это что, торговца скобяным товаром?

— Художника.

— Художника! Нет, не помню. Он что, в Отли жил?

— Иногда.

Он покачал головой:

— Нет, я его не знал. Но я вообще сюда всего лет пятнадцать как переехал из Илкли.

Он открыл дверь в мою комнату и внес багаж.

— Ну вот, сэр. Я зажгу вам камин.

Пока он делал это, я стоял у окна и смотрел наружу. Комната выходила в проулок, но за ним был виден уходящий вдаль городок — неровный горизонт крыш и труб, масляные лампы, моргавшие за окнами без занавесок, и цепочки уличных фонарей, таких слабых, что они угасали у подножия Чевина, словно зная, что им не справиться с его черной тушей и лучше сразу сдаться. В этом чарующем узоре света и тени, подумал я, должен быть кто-то, кто помнит Тернера — кто знает о нем то, что позволит мне лучше его понять и даст преимущество перед Торнбери, который настолько обогнал меня в Лондоне. Меня ждал свободный вечер, и я решил потратить его на поиски этого «кого-то» и выяснение того, что он может мне рассказать.

Сначала я решил присоединиться к фермерам и поужинать с ними, потому что среди них могли быть люди из поместья, которые если и не знали самого Тернера, то могли бы познакомить меня с нужным человеком. Однако, когда я снова спустился, дорогу мне преградил хозяин.

— Не пройдете ли в заднюю гостиную, сэр? Для вас там накрыли.

— Пожалуйста, не стоит беспокоиться, — сказал я, думая, что они решили, будто есть за общим столом ниже моего достоинства. — Я с удовольствием посижу вместе со всеми.

— Никакого беспокойства, сэр, — сказал он; кажется, мои слова его смутили, потому что он покраснел и продолжил: — Совсем наоборот; они там уже почти доели, и жена хочет все убрать перед тем, как служанки уйдут по домам.

Так я оказался в одиночестве за столом с белой скатертью в удобной комнатке в задней части дома, где в камине уютно горело пламя. Но я, однако, не забыл своей цели, хотя — к моему разочарованию — оказалось, что обслуживала меня прыщавая девчонка лет четырнадцати, которая не то что сама Тернера не помнила, но и мать ее, наверное, еще не родилась, когда он последний раз здесь был.

— Скажи мне, — спросил я, когда она приняла у меня заказ (стоя абсолютно неподвижно и прикусывая нижнюю губу от напряжения), — ты знаешь, кто старше всех в Отли?

Почему-то это заставило ее неудержимо захихикать; не в состоянии говорить, она покачала головой и сбежала на кухню. Однако через пару минут, когда она вернулась с супом и поставила его передо мной, она сказала:

— Хозяйка говорит, вам к аптекарю Томпсону.

— Почему? — спросил я, не уверенный, то ли это запоздалый ответ на мой вопрос, то ли относится к совсем другой теме.

Она застыла как испуганный кролик, так что я подбодрил ее словами:

— Он очень старый?

Она снова покачала головой и молча ушла и, только когда принесла мясной пирог (через двадцать минут), ответила:

— Нет, но старики к нему ходят за лекарством. Долго вам искать не придется. Он на рыночной площади.

Там он и оказался — или, вернее, его лавка; потому что, когда я после еды забрал пальто из комнаты и вышел на улицу, аптека был закрыта.

Возвращаться сразу в «Черного быка» смысла не было, так что я решил прогуляться. По крайней мере можно опять почувствовать детскую радость, которую я до сих пор испытываю, когда оказываюсь в незнакомых местах, читаю названия лавок и таверн, заглядываю на ходу в дома и воображаю, каково в них жить; а если повезет, то какая-нибудь случайная встреча позволит мне узнать что-то о Тернере. С северо-запада подул свежий ветер и принес, кроме вони ближайшей дубильни, аромат дикого вереска, в котором веял дух приключений. Чувствуя прилив возбуждения, я поднял воротник и двинулся по узкой дорожке сбоку от гостиницы.

Как только глаза мои привыкли к темноте, я понял, что нахожусь в лабиринте узких улочек, которые так петляли, изгибались и возвращались назад, что после нескольких поворотов, думаю, я уже не смог бы вернуться обратно по своим следам. Потеряться я не боялся, потому что знал, что, куда бы я ни вышел, это будет не так далеко от «Черного быка», и я смогу вернуться по главным улицам. Я заглядывал в каждое освещенное окно, надеясь увидеть какого-нибудь старца в одиночестве у очага. Наверняка Тернер, привлеченный переплетением тайных проулков и возможностью быть неузнанным и невидимым, приходил сюда — и вдруг кто-то его узнает, если я как следует опишу. Но я увидел только одного седобородого патриарха, заседавшего в пивной с товарищами помоложе, и еще множество матерей с детьми, в том числе один раз — через кривые мелкие панели стекла, запотевшего от пара, — жестяную ванну у огня и плескавшегося в ней младенца. Эта сцена кольнула меня напоминанием о моей собственной семье, о которой в последнее время я почти не думал, и мне пришлось прикусить губу, чтобы не заплакать.

Наконец, повернув за угол, я почувствовал на лице ветер и брызги дождя; через несколько мгновений я вышел на открытое пространство на краю улицы, которую не узнал. Прямо передо мной, всего в миле или около того, поднимался Чевин; и мне вдруг странным образом почудилось, что он вырос с тех пор, как я последний раз его видел: его темная масса тянулась вверх настолько, насколько видел глаз. Потом я заметил, что его «верхушка» двигалась, и это оказалась черная штормовая туча, катившая на город с небывалой скоростью. Теперь я пожалел, что мало внимания обращал на то, каким путем шел, потому что стало ясно — если я побыстрее не вернусь в гостиницу, то промокну до костей, и утром придется мне надевать мокрую одежду.

Откуда-то слева я услышал обрывки музыки и подумал, что где-то рядом зал для ассамблей или концертов, и я смогу превратить свою проблему в преимущество, приятно пережидая дождь и, возможно, беседуя со старым швейцаром. Я бодро двинулся в том направлении. Ярдов через двести я подошел к ярко освещенному простому каменному зданию, которое, судя по виду, когда-то было часовней, но теперь большая вывеска над дверью гласила, что это «Общество механиков Отли». Музыка доносилась из комнаты на втором этаже, и, подойдя ближе, я начал понимать, что в ней есть что-то странное, хоть и не мог сразу сказать, что именно. Мелодия была знакомая — Мендельсон, кажется; исполнение вполне приличное для такого заброшенного места, и все же…

Наконец я понял: первые два инструмента легко узнавались — скрипка и фортепьяно, — но что же было третье? Пикколо? Слишком низкий звук. Флейта — слишком глубокий.

Я все еще бился над этой загадкой, не обращая внимания на уже стучавший мне по макушке дождь, когда дверь открылась, из нее выглянул высокий стройный мужчина и поглядел, поморщившись, в небо. В руках у него был зонт, и он стал его разворачивать; но как только он почувствовал, как ветер подцепил зонт, он снова его закрыл и вышел, не приняв никаких мер предосторожности, только резко тряхнув плечами, чтобы поднять воротник и прикрыть им шею и плечи. Он прошел шагов пять и тут увидел меня. Должно быть, он заметил мое удивление, потому что на его лице ястребиная суровость сменилась широкой улыбкой, и он сказал:

— Знаете, что это?

Я покачал головой.

— Пойдемте, я вам покажу.

В его тоне звучало мальчишеское нетерпение, говорившее, что он был рад поводу отложить свой уход — то ли потому, что боялся намокнуть, то ли ему не хотелось идти на ожидавшую его встречу; и не успел я ответить, как он резко повернулся и поманил меня за собой внутрь здания Общества. Первый этаж был холодный и мрачный; на выкрашенных темной краской дверях висели надписи «Библиотека», «Читальный зал» и «Класс», но на ступени падал веселый яркий свет, будто они вели из этого мира в другой. И действительно, поднимаясь к освещенной газовыми фонарями площадке, мы слышали — все громче с каждым шагом — захватывающие дух ноты нежного адажио; если это и не был ангельский хор, все равно звуки казались небесными по сравнению с мрачным стуком дождя по крышам и окнам.

Мы поднялись наверх — прямо к тяжелым деревянным дверям. Мой проводник открыл одну створку и придержал ее, чтобы я заглянул. Несколько человек внутри, услышав, как мы пришли — или потревоженные внезапным порывом холодного воздуха в затылок, — обернулись к нам, обратив на меня взгляды не враждебные и не дружеские, а просто любопытные; увидев моего спутника, они улыбнулись и кивнули, и он улыбнулся и кивнул им в ответ.

Я увидел перед собой длинную комнату, тянувшуюся вдоль всего здания; она была устроена как лекционный зал, с плотными рядами стульев, и все места, насколько мне было видно, были заняты. В дальнем конце за обитым сукном столом на возвышении сидели четверо или пятеро мужчин. Музыканты собрались у фортепьяно с одной стороны сцены; одного взгляда было довольно, чтобы понять, почему мой проводник привел меня сюда и почему он еще и сейчас смотрел на мое лицо, ожидая увидеть удивление. Пианистка и скрипач были как раз такими, каких и ожидаешь увидеть в залах провинциальных городков; но вот третий выступавший был на них не похож. Ему было лет восемнадцать-девятнадцать, не больше; у него были близко посаженные глаза, темные кудри и нос крючком. Он стоял перед пюпитром, следя за нотами, как и остальные, но единственным инструментом ему служили собственные губы, и он высвистывал свою партию с такой амплитудой и глубиной, что я бы не поверил, если б сам его не видел.

Мой проводник тронул меня за руку и прошептал мне на ухо:

— Вон там. Это Свистун Альберт.

— Свистун Альберт?

— Сын печатника Уокера.

— А, — сказал я, стараясь сделать вид, что я знаю, кто такой печатник Уокер, и понимаю, почему это объясняет чудо-свистуна.

Но у меня явно ничего не вышло, потому что мой спутник спросил:

— Вы не слышали про печатника?

Я покачал головой.

— Я думал, вы на него посмотреть приехали, — сказал он.

Он вышел на лестницу, придерживая дверь ногой, и продолжил уже громче:

— У нас в Отли не так много посетителей, но большинство из них приезжают посмотреть на него. Или к Доусону и Пэйну.

Притворяться не было смысла. Я улыбнулся и беспомощно пожал плечами.

— Они делают «Нашу собственную марку», — сказал он и, видя, что я все еще озадачен, добавил: — Печатные машины. Вот чем мы теперь знамениты, мистер…

— Хартрайт.

— Хартрайт. Да, печатник говорит, через несколько лет машины из Отли будут известны всему миру. Или, вернее, «покроют себя славой в каждом уголке земного шара» — он ни за что не скажет по-простому, если можно выразиться так пышно. — Он добродушно усмехнулся без всякой злобы. — Думаю, ему сложно было бы выполнить задачу, которую я как-то себе поставил: произнести проповедь без единого слова с латинским корнем.

Священник, значит, но какой конфессии? В таком месте скорее всего ожидаешь методиста. На один неловкий момент я представил, как его пронзительные глаза раскрывают секреты моей души и составляют обвинительный каталог всего легкомыслия и разврата, какое им попадется. Я вздохнул с облегчением, когда он наконец сказал:

— Я Джошуа Харт. Здешний викарий. — Он протянул мне руку. — Так что же вас привело в Отли, мистер Хартрайт, если не печатное дело?

— Я пишу книгу.

— А, значит, все-таки в некотором роде печатное дело. Надо было вас сюда сегодня пригласить. — Он слегка кивнул в направлении зала. — Они любят слушать литераторов. Наверняка дело во всей этой бумаге на заводе и в применении для их машин. — Он снова рассмеялся, не менее добродушно, чем в прошлый раз. — Могу я узнать вашу тему?

— Жизнь Тернера.

Глаза у него засветились.

— Дж. М. У., члена Королевской академии? — сказал он, а потом, прежде чем я успел ответить: — А, понимаю. Фарнли-холл?

— Я завтра туда иду, — сказал я.

Он кивнул. Ободренный живым интересом на его лице — и внезапной мыслью о том, что викарий не хуже аптекаря может дать мне совет, — я продолжил:

— Я надеялся сегодня найти в Отли кого-нибудь, кто его помнит.

— Тут, боюсь, я вам не помощник, — сказал он с улыбкой. — Я приехал сюда только в тридцать се…

В этот момент музыка закончилась, и в течение следующих секунд внезапный взрыв аплодисментов сделал все разговоры невозможными; нам оставалось только стоять и беспомощно смотреть друг на друга. Однако когда аплодисменты стихли, он посмотрел мимо меня и кивнул сам себе, будто отвечая на внезапно возникшую мысль. Наклонившись поближе, он снова тронул меня за руку и сказал:

— Нет, все-таки я смогу вам помочь.

Он жестом попросил меня подождать и посмотрел в зал, где один из мужчин за столом заговорил низким тягучим голосом:

— Спасибо, мисс Бинни. Спасибо, господа. Это была очаровательная музыкальная пауза. А теперь мы переходим к тому моменту, которого ждали некоторые маленькие мальчики, — смех в зале, — к лекции об электричестве доктора Керра и мистера «аптекаря» Томпсона. Предупреждаю чувствительных дам, что во время опыта с помощью электрической искры будет произведен выстрел из скрытой пушки. — Снова смех и визг. — Если хотите уйти сейчас, никто о вас плохо не подумает.

— Давайте, — предложил мистер Харт, — уйдем отсюда, пока нас не задавили бегущие женщины.

На пути к лестнице он сказал:

— Когда мы встретились, я как раз собирался навестить трех своих прихожан. Одна из них — миссис Суинтон, вдова. Ей всего лет шестьдесят или около того. Но она выросла в Фарнли. Ей сейчас трудно, бедняжке; она одинока с тех пор, как умер ее муж, и артрит ее мучает; но приятное общество ей поможет, если я смогу ее убедить принять вас. Где вы остановились?

— В «Черном быке».

За нами на лестнице послышались шаги. Он оглянулся через плечо и спешно повел меня к двери.

— Если вы меня подождете, — сказал он, — я попробую договориться и загляну к вам по дороге домой, чтобы сказать вам, как успехи.

Я поблагодарил его и спросил…

Позже

Неужели мне грезятся чудовища во тьме?

Видит Бог, даже самый трезвый человек на свете способен увидеть что-то странное в сумраке после такого вечера.

Но ведь…

Нет, я должен держать себя в руках.

Возвращаюсь к своему правилу: фиксировать факты — все оценки (размышления) потом.

Он пришел за мной часов в десять, когда я уже почти перестал надеяться. Лицо его было усталым, а одежда так промокла, что висела мокрой тряпкой; но настроение у него было достаточно веселое.

— Простите, что опоздал; первым делом я должен был зайти к матери, которая только что потеряла сына, а в таких делах торопиться нельзя. Но у меня хорошая новость — миссис Суинтон готова вас принять, если вы еще этого хотите. Она странная старушка, и я не знаю, чего вы от нее добьетесь, но рискнуть стоит, правда?

Я шел за ним как слепой, двигаясь больше по слуху, потому что дождь, когда мы вышли, лил с такой силой, что жег мне глаза; и даже прикрыв лицо руками, я видел лишь сплошную завесу воды, которая почти скрыла здания по обе стороны от нас, так что было невозможно разглядеть, куда мы идем. Сквозь стук наших каблуков, бульканье и шум забитых труб слышался другой, отдаленный шум: зловещий грохот, такой пугающий, что он, подобно горе Чевин, говорил о какой-то силе куда больше нас, которая может в любой момент смыть все наши мелкие дела с лица земли, не оставив ни следа.

— Что это? — крикнул я, указывая на это.

— Плотина!

— Она всегда так шумит?

Он покачал головой:

— Будет наводнение, если погода не утихнет.

Сколько заняло наше путешествие, я не знаю — когда ты вымок настолько, насколько это вообще возможно (а этого состояния я достиг через две минуты), и одежда липнет к тебе, как утопающий к бревну, и все вокруг завешено пеленой дождя, время теряет всякий смысл.

Наконец мы подошли к ряду маленьких каменных коттеджей, крытых старой черепицей, с которой лила вода. Окна у них были маленькие и разномастные, будто их прорезали в стенах просто так, не заботясь о симметрии или пропорции. Мистер Харт остановился у второй двери и постучал; потом, не ожидая ответа, он отодвинул щеколду и вошел.

Запах дыма, жира и бекона, слабое свечение двух-трех сальных свечей, ярко-оранжевое пламя на решетке очага, в центре которого вырезан темный силуэт горшка, и пара старых мехов, висевших сбоку, — таковы были мои первые впечатления. Только после того, как я огляделся, я заметил хозяйку. Она сидела в темноте с той стороны очага, в черном платье и старом грязном потрепанном чепце, обхватив руками большую чашу у себя на коленях, будто боялась, что мы грабители и отнимем ее у нее. Рядом с ней был пристроен перевернутый стул с досками поперек спинки, чтобы получилось что-то вроде стола. Она не сводила с меня живых неулыбчивых глаз, пока мистер Харт говорил:

— Долли, это мистер Хартрайт.

— Добрый вечер, — сказал я, снимая шляпу.

Она не двинулась с места и ничего не ответила, лишь кивнула. При этом свет из очага озарил ее лицо, позволив мне разглядеть широкий лоб, высокие скулы и рот, так плотно сжатый, что он скорее напоминал черный кратер между носом и челюстью.

— Бедная миссис Суинтон — ей теперь трудно вставать, — сказал мистер Харт вместо объяснения.

— Пожалуйста, не беспокойтесь из-за меня, — заверил я, хотя это было лишнее — она и не собиралась этого делать.

— Ну что ж, — негромко сказал мистер Харт, протягивая мне руку, — я вас оставлю.

— Спасибо, — поблагодарил его я.

— Надеюсь, от этого будет какая-то польза, — он улыбнулся. — Если будет, отплатите мне экземпляром своей книги.

Он повернулся к миссис Суинтон и сказал погромче:

— Спокойной ночи, Долли.

— Спокойной, мистер 'Арт, — пробормотала она.

Голос ее удивил меня — он был низкий, почти мужской. Она настороженно, словно дикий зверь, смотрела, как он уходит, и потом сказала:

— Он не задвинул крючок.

— Простите? — переспросил я.

— Крючок, — повторила она и сделала жест рукой, из которого я понял, что она имела в виду засов. — В такую ночку-то ветер дверь сорвет с петель, коли ее не пристегнуть, как надо.

Как бы подтверждая ее слова, дверь распахнулась, как только я к ней подошел, и сбила бы меня с ног, если бы я не отскочил в сторону. Мои попытки закрыть ее (нелегкие — слишком сильно было искорежено дерево) выглядели, наверное, забавно, потому что, когда я оглянулся на миссис Суинтон, она тряслась от беззвучного смеха. Увидев, что я на нее смотрю, она снова приняла суровый вид и сказала:

— Никакой ты не 'Артрайт.

— Что? — спросил я, слишком удивленный для любого другого ответа.

— Тебя взаправду не 'Артрайтом зовут, — сказала она, глядя прямо мне в глаза.

— А как же тогда? — спросил я со смущенной улыбкой, чувствуя комок в горле. Я затаил дыхание, на одно безумное мгновение уверенный, что она скажет: «Дженкинсон». Однако она просто посмотрела на меня еще несколько секунд, пожала плечами и сказала:

— Да ты мокрый весь. Подойди к огню, обсохни.

Я с благодарностью согласился, хотя вонь горелого жира, грязной одежды и немытого тела чувствовалась все сильнее с каждым шагом. Я справился с отвращением, заставив себя дышать через рот, чтобы меня не беспокоили запахи, и, подойдя поближе, увидел, что на самодельном столе рядом с ней рядами выложены свежевыпеченные пирожки. С балок потолка свисала сложная конструкция вроде «катушек», которые я видел в коттеджах Лиммериджа, только здесь она была закреплена на шкиве, а веревка позволяла поднимать и опускать ее, не вставая с кресла. Она как раз переложила на эту конструкцию с дюжину сухих пирожков. Должно быть, она заметила, как я на них смотрю, потому что сказала:

— Овсяные хлебцы. Хочешь попробовать?

От этой мысли меня замутило, но я не мог вежливо отказаться, так что потянулся за хлебцем.

— Нет, — сказала она, — его свежим есть надо, чтоб брюхо согреть; я тебе свежий сделаю.

Она взяла кусочек теста из миски у себя на коленях и быстро слепила небольшой диск. Когда она уложила его на камень в камине, я постарался убедить себя, что темные пятна на поверхности — от плохого освещения, а не от ее грязных пальцев. Я с трудом заставил себя взять у нее хлебец, откусить половину и сказать:

— Спасибо, очень вкусно.

— Нечего тебе стоять, — сказала она, указывая на старый стул, грубо укрепленный толстыми деревянными досками, которые были прибиты к ножкам и спинке и странным образом напомнили мне ребенка, который сидит на полу, обхватив колени руками. Стул этот, полускрытый в тени, стоял по другую сторону очага. — Священник говорит, ты в Обществе был, — сказала она, когда я сел. — И как оно тебе?

— Впечатление сильное, — ответил я. — Не знаю, слышал ли я концерт лучше, даже в Лондоне.

— Да ну? — сказала она со странной улыбочкой, которую я не сумел расшифровать, так что она меня встревожила.

— Да, зал прекрасный. А Свистун Альберт — просто феномен.

Она почти беззвучно презрительно фыркнула, и я не мог понять, на меня это направлено, на Свистуна Альберта или на Общество.

— Хорошо, — сказал я, — а вы что думаете? Она рассмеялась:

— Они думают, я свихнулась совсем. А по мне, так они толпа простаков.

— Простаков?

— Головой не работают, — сказала она, — вот я о чем. Думают, коли ничего сами не видят, так и видеть нечего.

Мне и так было холодно, но при этих словах вдруг стало еще холоднее.

— Что видеть? — сказал я.

Возможно, она меня не расслышала, потому что ничего не ответила, а продолжала глядеть в огонь, грустно качая головой и бормоча себе под нос: «Ой, ой». Она подобрала кочергу, рассеянно разворошила угли на каминной решетке, а потом, не глядя на меня, сказала:

— Ты на Чевине-то был?

— Нет еще.

Она кивнула, но больше ничего не сказала, продолжая молча разглядывать пламя. Наконец я сказал:

— А что там такое?

Она рассмеялась:

— Ничего, если верить печатнику, аптекарю Томпсону да этому доктору, со всеми их вспышками и грохотом.

— Но вы… — начал я.

— Ты слыхал когда-нибудь про Баргеста? — сказала она, вдруг посмотрев мне прямо в лицо.

— Баргеста?

Она кивнула, звякнув кочергой о горшок.

На секунду-другую я был в растерянности, но потом каким-то образом — чудесным, скорее всего, — понял, что она имела в виду.

— Это призрак в цепях, так ведь? — сказал я. — Вроде баньши?

Она кивнула. Теперь она напряженно наблюдала за мной; я знал, что, если на лице моем отразится хоть тень насмешки или недоверия, я больше ни слова от нее не услышу.

— И что это такое? — спросил я. — Призрак? Какой-то бедолага, которого повесили там много лет назад?

Она покачала головой.

— Зверь это, — сказала она почти шепотом. — Я слышала его как-то, давным-давно, когда детишки маленькие были и мы туда ходили за топливом. Уже стемнело тогда, и туман, так что ничего толком и видно-то не было; Адам, сынок мой, пугал девчонок — ну, знаете: «Беги, а то Баргест тебя съест», и еще вроде того, — а я пыталась его заткнуть, как вдруг сзади шум поднялся — шебуршание такое, и привздох, и…

— Привздох?

Она высунула язык и сделала два-три быстрых вздоха, а потом продолжила:

— Оно там рычало и хваталось, — тут она согнула пальцы, будто когти, скребя ими по воображаемой поверхности, — и цепь дергало, так что мы слышали, как она звенит.

— И близко это было? — спросил я.

— Вот так близко, — сказала она, указывая на дверь. — Шагов десять.

— И вы его видели?

Она покачала головой:

— Слишком мы перепугались. Мы просто бежали, спотыкаясь и стукаясь, всю дорогу вниз, но, слава Богу, костей никто не поломал, хотя мы так взмокли и растрепались, что хозяин чуть от страху не помер, когда вышел нас встречать.

Я кивнул. Собака, скорее всего, — возможно, сбежавший мастиф. Но если я это скажу, то, несомненно, обижу ее. Однако она, похоже, угадала мои мысли, потому что продолжила словами:

— Конечно, все эти доктора да аптекари и прочие болтуны говорят, что ничего там не было, что это собака была, или овца, или еще что такое, — но там что-то было, это точно, и я ни тогда, ни потом не слыхала, чтоб обычная тварь такие звуки издавала.

— Должно быть, вы тогда очень испугались, — проговорил я, рассчитывая, что выражение сочувствия убедит ее в том, что я отнесся к ее истории серьезно, и она не станет спрашивать, поверил ли я ей.

Она, однако, словно не слышала меня; с мгновение она помолчала, потом рассмеялась и сказала:

— Одна из этих методисток мне и говорит: «Ой, миссис Суинтон, да наверняка это просто кошка была». А я ей и отвечаю: «Кто ж слышал, чтобы кошка так вопила? А Баргеста столько народу видело — так на кого это больше похоже?» А она мне, рассудительно так: «Баргестов не бывает, миссис Суинтон». — «Что ж, и боггартов, что ли, нету?» — я спрашиваю. «Нет, — говорит она, будто проповедь читает, — просто в мире слишком много тьмы, и внутри нас тоже. Поэтому нам нужно и уличное освещение, и школы, чтоб мы могли узнать, что бывает, а чего не бывает. Вы хоть раз слышали, чтоб кто видел Боггарта после того, как установили газовые фонари?» Так…

— Что это — Боггарт? — спросил я. — Какой-то дух?

Она кивнула.

— Я ей и говорю: «Конечно, не выйдут они на свет или на шум».

Она выпрямилась и посмотрела на меня, хитро сощурив глаза и, похоже, пытаясь сообразить, может ли она еще больше мне довериться. Я не отвел глаз и сознательно расслабил мышцы лица. Тогда она снова ко мне наклонилась.

— Иногда ночью, — сказала она так тихо, что я едва ее слышал, — я вижу, как хозяин сидит вот на том самом стуле, где ты сейчас сидишь. И свечу я не зажигаю — так его только отпугнешь, а мне с ним всяко веселее.

Я невольно вздрогнул; собственная сырая одежда вдруг показалась тесной и липкой, как саван, и захотелось ее сбросить. Я с трудом удержался от того, чтобы не повернуться и не посмотреть, не стоит ли хозяин у меня за плечом, требуя освободить его место. Я заставил себя дышать нормально и сменил тему.

— Мистер Харт говорил, вы выросли в Фарнли, — сказал я; мой сухой язык прилипал к нёбу.

Она кивнула.

— Вы, случайно, не помните мистера Тернера, художника?

— Помню, — хрипло сказала она, не встречаясь со мной глазами.

Она взяла кочергу и начала возиться с огнем. Я ждал, пока она продолжит.

— Он знал, — пробормотала она.

— Что знал?

— Он вечно гулял, при любой погоде, — сказала она, будто это отвечало на мой вопрос — Чем хуже на дворе, тем ему лучше. На Чевин поднимался. Бродил по верескам в дождь. — Она ткнула пальцем в сторону закрытого ставнями окна. — Был бы он здесь сейчас, там бы ты его и нашел.

— Наверное, он рисовал… — начал я.

— Да, он тоже так говорил.

— Ему нравились бури.

Она остановила меня, резко покачав головой.

— Ну а что, по-вашему, он делал? — спросил я.

— Он знал, как ее позвать и заставить делать, что он хочет, — сказала она.

— Кого? — спросил я. Я не понимал, о чем она говорит. — Баргеста? Погоду?

Она несколько секунд помолчала и наконец сказала:

— Раздуй огонь посильнее.

Я присел перед камином. Как только посыпался дождь искр, она удовлетворенно вздохнула, так же бессознательно, как кошка мяукает. Потом она откашлялась и заговорила медленно и плавно:

— Была у меня когда-то подруга по имени Мэри Гэллимор. Даже больше чем подруга, почти сестра — мы жили рядом в детстве и всюду ходили вместе. У нее с головой не все в порядке было, соображала она туго и не могла на лестницу взобраться — обязательно наверху споткнется и свалится. Но добрее ее не было никого. Мэри б ни за что никому зла не сделала.

Она помедлила. Я повернулся посмотреть на нее. Она качала головой, издавая на выдохе странно трогательный печальный беззвучный свист. Поймав мой взгляд, она продолжила:

— Помню, она как-то целое утро старалась достать сверчка из камина: боялась, он сгорит, когда мать ее огонь разожжет. Остальная ребятня над ней смеялась, но она не могла его бросить. Такая уж она была.

Я снова сел на место. Должно быть, в моих движениях заметно было нетерпение, потому что она сказала:

— Не забыла я про мистера Тернера, не забыла.

— Нет-нет, все в порядке, — сказал я. — Так что же с ней сталось?

— Ну, старый мистер Фокс, он был человек особенный, и он ею заинтересовался. Он понял, что она никогда не будет такой, как остальная детвора, вот он и велел ее матери послать ее в усадьбу, когда ей стукнет тринадцать, — мол, там для нее место найдут. Так она и сделала, и Мэри стала прислуживать в усадьбе — помои выливать, приносить да подавать что нужно.

В животе у меня заныло от возбуждения и тревоги.

— Да, — сказала она, — там она его и встретила. Был уже конец года…

— В каком году? — спросил я, доставая записную книжку и радуясь, что сообразил завернуть ее в клеенку.

— В одиннадцатом, наверное, или в двенадцатом. Во всяком случае, ноябрь тогда был; в последний раз я ее видела, когда мы с братом собирали ветки для костра в ночь Гая Фокса.

В последний раз! Боже мой! К чему она ведет?

— Никогда этого не забуду — мы на нее случайно наткнулись на берегу между ив. Должно быть, мы ее напугали — она аж подскочила, как нас услышала, и взвизгнула и чуть в воду не упала, а когда она повернулась, то была вся бледная, кроме глаз — глаза у нее покраснели от слез. «Господи, Мэри, — говорю я ей, — что с тобой такое?» А она не отвечает ни слова, только головой качает. Ну, я ее обняла, и через пару минут она мне и рассказала.

Она помедлила и снова начала возиться с огнем, хотя он теперь горел ярко и не нуждался в ее хлопотах. На мгновение я ощутил вспышку гнева: она нарочно мучила меня и заставляла ждать — просто потому, что чувствовала свою власть. Но потом я подумал: «Ведь редко случалось, чтобы кто-то прислушивался к каждому ее слову, чтобы она могла видеть на лице собеседника искренний интерес к истории которая, возможно, до сих пор никого не привлекала», — и понял, что ее наслаждение было невинным, и грубо было бы лишать ее этого.

— Ну вот, — сказала она, выпрямившись, — Первое, что она сказала, это: «Долли, я что, правда плохая?» Я ей говорю: «Нет, конечно, нет, с чего ты это взяла?» — «Да мистер Тернер, — говорит она, — который в усадьбе остановился, а я зашла к нему в комнату сегодня утром, а он… а он… — она едва могла говорить, — он такой злой был». — «Да что же он сделал?» — спрашиваю я. Она все шмыгает носом да качает головой, а я ее уговариваю, и наконец она говорит: «Обзывался он — называл меня пустоголовкой, да дранохвосткой, да еще по-всякому».

Как бы ни обстояли дела со всем прочим, в это я не мог поверить. Если бы Тернер вообще заговорил (а все знали, как он молчалив и мрачен с посторонними), вряд ли он бы использовал местные словечки, которые должны были ему быть знакомы не больше, чем мне. Но миссис Суинтон, похоже, поняла, о чем я думал, потому что сказала:

— Ну, не так именно, наверное, — я думаю, там что-то еще было, но она так стыдилась, что не могла об этом говорить.

— То есть вы думаете, что он повел себя с ней неподобающим образом?

Она пожала плечами:

— А ты что думаешь? Он один в спальне с тринадцатилетней девчонкой…

Это было вполне возможно — стоило вспомнить девушку в Петуорте, чтобы убедиться в этом. Но ведь могло быть и так, что она просто потревожила Тернера во время работы, и описание реакции, которую это вызвало — вспышки необъяснимого для девушки гнева, — достаточно точное, хотя она и перевела слова на свой собственный диалект?

— И вот, — сказала миссис Суинтон, — больше я ничего не смогла от нее добиться, так что я ее поцеловала и сказала: «Раз ты так перепугалась, не держи это в себе, а то закиснет — лучше пойди да скажи мистеру Фоксу. Он справедливый хозяин и человек хороший. Обещаешь?» Она и обещала. А потом она повеселела, даже улыбалась немножко.

Голос у нее слегка задрожал, дыхание стало неровным, будто внутри нее боролись потребность в воздухе и желание заплакать. Она успокоилась, сжав в кулаке уголок фартука, и продолжила:

— Следующим утром я вижу, как этот мистер Тернер в длинном черном пальто поднимается себе на Чевин и идет так быстро, будто черти за ним гонятся. Потом вдруг дождь начался, и туман еще, как сегодня, такой густой, что собственного носа не увидишь; стали поговаривать о наводнении, и фермеры принялись перегонять скот с лужаек у реки.

Губы у нее задрожали, она на секунду закусила их и снова сжала кулак.

— Тем вечером мы услышали, что Мэри пропала, и мужчины вышли в шторм с фонарями искать ее. Они ее утром нашли, неподалеку от того места, где мы ее видели. Утонула она, в травах да ивах запуталась.

— Боже мой, — сказал я, — какой ужас.

— Ее отнесли в коровник и положили на сено. А мистер Тернер, я слыхала, пошел за ней туда — рисовать, как она там лежала.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Она ничего не ответила, просто смотрела на меня в упор, не моргая, будто ожидала, пока я сделаю очевидный вывод из того, что она мне изложила. Мне пришла в голову ужасная мысль.

— Вы ведь не думаете, — сказал я, — что он каким-то образом нес ответственность за ее смерть? Это явно был трагический несчастный случай — вы сами сказали, что она была неуклюжая, и легко представить, как такая девушка…

Ее неумолимый взгляд заставил меня замолчать.

— Когда я была девчонкой, — сказала она медленно, — в Пуле была старуха, которая могла сглазить свинью и дождь вызвать.

— И вы… вы же не хотите сказать, что Тернер мог… что он?…

Она улыбнулась, и я засомневался, не смеется ли она надо мной. Но улыбка у нее была невеселая, решил я наконец, — это была усталая измученная гримаса женщины, которая видит то, чего не видят другие, и привыкла, что над этим смеются.

— Простите, — сказал я, зная, что с этого мгновения присоединяюсь к рядам докторов, аптекарей и методистов, и чувствуя приступ вины по этому поводу, — но я не могу в это поверить.

Так оно и было. Я еще десять минут вел вежливую беседу ни о чем и все это время ощущал мрачную холодность собеседницы, вызванную моими словами. Что бы я теперь ни говорил, это не меняло дела. Потом я встал, поблагодарил ее и вышел, под дождем вернулся в «Черный бык» и все никак не мог выбросить из головы ее слова.

Дело ли в утонувшей девушке, напомнившей мне историю Харгривса и рассказ миссис Бут о последних днях Тернера? Или это образ Тернера-волшебника, странным образом напомнивший мне описанное Дэвенантом поведение художника во время вернисажей?

«Если бы дикарь это увидел, он бы поклялся, что тут дело в магии».

«Помню, один молодой шотландец смотрел на это и бормотал себе под нос о колдовстве».

Я не знаю.

Пора ложиться.

XXX

Из дневника Уолтера Хартрайта

13 октября 185…

Боже, ну и ночь!

Мне снилось, что я у озера. Оно лежало черное и неестественно неподвижное, но, судя по тому, что по краям его стояли полузатопленные деревья, я знал, что недавно было наводнение. Пока я смотрел, взошла луна, и я увидел, что под водой шевелится что-то белое. Сначала я принял это за стайку рыб, но потом заметил, что оно не двигалось, а просто трепетало в каком-то невидимом течении. И тут я понял: это были тела — сотни, тысячи тел, — потопом поднятые из могил.

В тот же момент я почувствовал, что рядом со мной стоит человек. Он был невысокого роста, в длинном черном пальто и черной шляпе. Сейчас мне кажется очевидным, что это был Тернер, но во сне, хотя он и показался мне смутно знакомым, я решил, что это погребальных дел мастер. Я почувствовал, что его тревожила какая-то печаль, какое-то трагическое предчувствие. Наконец он тяжело вздохнул, будто не мог далее откладывать гибельный момент, и стал насвистывать.

Как бы в ответ на это из озера поднялась девушка. Она была ослепительно белая, так что я не мог на нее смотреть; и я знал (хотя и неясно откуда, потому что никто не произнес ни слова), что ее вызвали обвинить убийцу.

Я ждал. Меня мутило. Я не мог пошевелиться.

Она указала на меня.

В этот момент зазвучала Последняя Труба.

Я проснулся — или почти проснулся — в своей комнате в «Черном быке». Я все еще слышал трубу: она отчетливо доносилась снаружи. Я подошел к окну и выглянул, но было темно, и я ничего не увидел, так что разжег лампу и посмотрел на часы. Было чуть больше пяти. Я проспал едва ли полтора часа.

Я вернулся в постель; но труба продолжала звучать, и в сонном состоянии я не мог избавиться от мысли, что она звала меня, хотя часть моего сознания и понимала, что это смешно. Решив, что больше не усну, я встал, оделся и вышел на улицу.

Свое поведение в течение следующего часа я могу объяснить только тем, что спал на ходу. Мое бодрствующее сознание знало, что я в Отли; что шторм за ночь утих, но булыжники до сих пор были мокрые и блестящие, а в облаках большие прорехи, через которые виднелась горстка звезд, и именно этим объяснялось сияющее черное пространство, раскинувшееся передо мной; и что шум, который я слышал, производила какая-то смертная душа, которая даже не подозревала о моем существовании, а в трубу дула по какой-то своей причине (хотя я не представлял себе эту причину). В то же самое время я пребывал во сне, где черное пространство было темным озером, а труба звала именно меня и тянула навстречу судьбе, к добру или ко злу.

Я не мог видеть крысолова с его дудочкой, но слышал ясно, как он пробирался по лабиринту улочек на востоке. Когда я пустился за ним, по сторонам от меня в окнах спален начали зажигаться огни, словно подтверждая, что я выбрал правильное направление, и указывая путь вперед. Однако через несколько минут я понял, что звук трубы становится слабее; и, когда я выбрался на широкую улицу, он уже так отдалился, что я больше не мог определить, налево надо идти или направо, чтобы последовать за ним. Мое бодрствующее сознание сказало: «Ты потерял его; возвращайся в постель!» Но для моего спящего сознания было очевидно, что труба привела сюда меня с какой-то целью (ибо в мире снов не бывает случайностей), и я немедленно оглянулся, чтобы найти эту цель.

Передо мной посреди дороги высилась колонна наподобие майского дерева; за ней темнела вечная чернота Чевина. И когда я посмотрел вверх, увидел резкую линию хребта и нагромождение камней на вершине, мрачное и уродливое, как сгусток крови, меня внезапно охватило неодолимое убеждение, что я должен туда взобраться. Если я сумею одолеть эту тьму, мое смятение уйдет, и я смогу видеть ясно.

Первая миля — мимо газового завода, мимо дубильни, через аккуратный садик, где деревья стояли стройными одинаковыми рядами, как солдаты, — далась мне достаточно легко; но с каждым шагом Чевин казался все больше и страшнее, и, когда я наконец добрался до подножия и увидел перед собой сплошную стену камней и кустарника, я задумался о том, выполнима ли задача, которую я перед собой поставил. Мое бодрствующее сознание (оно прекрасно помнило, что через несколько часов меня ждут в Фарнли-холле, и я произведу не лучшее впечатление, если глаза у меня будут мутные от недостатка сна, а одежда порвана и перепачкана) призывало меня признать поражение; но герой моего сна, для которого величина препятствия только подчеркивала важность задачи, не желал об этом и слышать. Через пару минут я нашел узкую щель между двумя разросшимися кустами и увидел неровный черный шрам, прорезавший склон холма над ней; я решил, что это тропинка.

Возможно, на пару сотен скользких ярдов так оно и было, но когда склон стал круче, тропинка превратилась в грязный водопад, по скалистому ложу которого еще стекал вчерашний дождь. Я подтягивался, цепляясь за кустики ежевики и дрока и нащупывая ногами камни, пока склон не стал более пологим, дав мне возможность пройти (раскинув руки для равновесия и осторожно пробуя почву перед каждым шагом на случай, если она от меня ускользнет) еще сотню футов, до следующего водопада, где я снова принялся бороться с камнями и кустами.

Не знаю, сколько времени я еще двигался таким образом, взбираясь и скользя, снова взбираясь и снова скользя; но наконец идти стало полегче, а моего потного лица коснулся холодный ветер. Впереди, на расстоянии примерно в четверть мили, я с трудом разглядел верхушки нескольких изуродованных деревьев, торчавших над склоном. Я знал, что они росли с другой стороны горы, так что я приближался к вершине. И вдруг я очутился там, наверху, на камнях.

Они были больше, чем я предполагал, и чернее — небо как раз посветлело с рассветом, и они нависли надо мной неровным силуэтом. Увидев их вблизи и осознав их размер, я прежде всего подумал о том, какая огромная сила поместила их сюда; потому что их будто разбросали вдоль хребта беззаботно и легко, как рассыпанную ребенком гальку. Но не это заставило меня остановиться и задрожать, а странная тревожная дрожь узнавания. Вскоре я понял и ее причину: передо мной лежала не куча камней, как я думал, а огромный дракон.

Я моргнул и посмотрел еще раз. Все верно: вот его тупая голова (всего мгновение назад она казалась мне огромной скалой), вот пасть, распахнутая из-за огромного веса челюсти; голова обращена к городу внизу; под ней виднелись шипы и складки свернувшегося тела.

Я знал, что никакой это не дракон, но одновременно был уверен, что это дракон и я должен его победить.

Я взобрался на самую вершину по его грубой потрескавшейся коже, по костлявым позвонкам его крыльев и встал там, дрожа. Через пару минут справа от меня появился край солнца, оставляя на небе ярко-оранжевые следы. Когда первые слабые лучи разбежались над долиной, они задели фасад дома на другой стороне реки — с такого расстояния он был всего лишь белым пятнышком, но по его положению я знал, что это должен быть Фарнли-холл. Через несколько минут он снова исчез, скрылся за дымкой тумана, поднимавшегося от влажной земли. Вскоре всю эту картину накрыла сверкающая полупрозрачная дымка, сквозь которую виднелись пятна коричневого, желтого и зеленого — чистый цвет, не связанный ни с каким предметом. Я понял с абсолютной уверенностью, что Тернер наверняка стоял здесь таким же утром, как сегодня, и наблюдал в природе те самые эффекты, которые его критики считали неестественными.

Я посмотрел себе под ноги. Никакой чешуи. Никаких крыльев. Никаких когтей. Это были камни.

Я рассмеялся от облегчения.

Хозяин «Черного быка» неплохо справился с чисткой и сушкой моей одежды. Его жена починила разорванный рукав.

За завтраком я спросил у девочки-служанки про трубача.

— О, это Джон, сэр, — сказала она, хихикнув. — Она так каждое утро делает, когда заканчивает ночную смену. Предупреждает тех, кому на работу, что пора вставать.

Я прибыл в Фарнли в одиннадцать часов; но когда я объяснил старому привратнику, зачем пришел, тот покачал головой и поджал беззубый рот:

— Попробовать можно, сэр. Но я слышал, что хозяин сегодня уезжает.

Это было неприятно; но нельзя поворачивать назад, когда я зашел так далеко. Оставался шанс, что старик ошибся или, по крайней мере, что мистер Фокс сумеет уделить мне полчаса перед отъездом, и я бодрым шагом двинулся по дорожке.

Но через пару минут я увидел, что навстречу мне едет черный экипаж, запряженный парой лошадей. Возможно, это просто посетитель, сказал я себе, но мои собственные глаза с этим не соглашались; что-то в легкости хода лошадей и расслабленном поведении кучера говорило мне, что они на родной земле. Приближаясь, лошади замедлили ход, и, наконец, когда я шагнул в сторону, чтобы пропустить экипаж, он остановился рядом со мной. Окошко опустилось, и из него выглянул человек лет шестидесяти с квадратным подбородком и волнистыми седыми волосами.

— Вы наверняка мистер Хартрайт, — сказал он.

— Мистер Фокс?

Он кивнул.

— Я получил вашу записку, сэр, — сказал он, протягивая мне руку — Я бы ответил, если бы знал, где вы остановились. Вся беда в том, что мне сегодня надо ехать в Лондон.

Он рассмеялся и открыл дверцу:

— Если вы не прочь проехать со мной до Артингтона, мы поговорим по дороге, а потом Хейс отвезет вас в Отли или куда вам надо. Боюсь, ничего лучшего не могу предложить.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал я, ставя ногу на ступеньку и готовясь сесть напротив него. Но место оказалось занято худым, желчного вида слугой, который подался прочь от меня так нервно, будто я был прокаженным. Он встревожено посмотрел на мистера Фокса:

— Мне сесть с Хейсом, сэр?

— Да, будьте так добры, Викери.

Слуга выскочил из другой дверцы и принялся застегивать сюртук и натягивать перчатки. Мистер Фокс постучал по стеклу и показал часы.

— Пожалуйста, Викери.

Слуга поспешил к кучеру на козлы.

— Я плохой путешественник, — сказал мистер Фокс, когда экипаж дернулся и снова тронулся. — Мне никогда не хочется уезжать из дома, мне вечно кажется, что колесо сломается, или одна из лошадей потеряет подкову, или на нас нападут разбойники… — На лице его появилась открытая улыбка, и он выглядел как типичный добросердечный англичанин — пока не становилось ясно, что глаза его не улыбались, оставаясь осторожными и сумрачными, будто жизнь научила его всегда ждать худшего. — Так что я всегда выезжаю пораньше, и обычно мне приходится ждать полчаса на станции, что очень раздражает слуг. — Он рассмеялся и погрозил пальцем. — Но для вас это удачно — больше времени для разговора.

И он был прав; несмотря на все препятствия, дела мои пошли неплохо. Конечно, обстоятельства нашей встречи лишили меня возможности увидеть картины Тернера в Фарнли, но в качестве компенсации они наполнили мистера Фокса удивительной энергией. Внутри покачивающейся кареты, помня о течении времени, он больше рассказал мне за пятьдесят минут, чем сделал бы за столько же часов у себя дома, где его постоянно отвлекали бы дела. Мне мешало только то, что необходимость дать ему возможность говорить без перерывов (малейшая пауза могла бы лишить меня важной информации) не позволяла мне вести подробные записи.

Вот наиболее важные части нашей беседы, насколько я их помню:

X. Ф.: Жаль, что я не уделял ему больше внимания, мистер Хартрайт, но вы же знаете, каковы мальчишки. Боюсь, искусство меня мало интересовало, куда важнее были развлечения и глупости — так что мои ранние воспоминания о нем связаны в основном с играми, развлечениями и охотой, которыми мы вместе наслаждались. (Делает размашистый жест в сторону вересковых пустошей.)

У. X.: Так он был заядлый стрелок?

X. Ф.: Да, но не очень умелый. (Смеется.) Один раз он умудрился — Бог знает, как ему удалось — подстрелить кукушку. Мы потом его несколько недель подряд немилосердно дразнили, но он держался хорошо. Да он часто сам первый вспоминал и рассказывал эту историю.

Не знаю, что другие говорили вам о его характере и темпераменте, но в наши часы совместного отдыха я всегда находил его чрезвычайно добродушным человеком, способным веселиться и наслаждаться жизнью.

(Ну вот, я был прав. Официальная версия.)

У. X.: А как к нему относились слуги?

(X. Ф. пожимает плечами. Вопрос явно кажется ему странным.)

X. Ф.: Возможно, они считали его слегка эксцентричным.

У. X.: Вы помните девушку по имени Мэри Гэллимор?

X. Ф.: Нет. А что, она на него жаловалась?

У. X.: Она сказала, что он оскорбил ее у себя в комнате.

X. Ф.: Оскорбил? Вы хотите сказать, он…

У. X.: Назвал се дурой.

(X. Ф. смеется.)

X. Ф.: Он терпеть не мог, когда его тревожили во время работы.

У. X.: Почему?

X. Ф.: Ничего загадочного в этом нет. Он любил работать в одиночестве, вот и все. Может, он боялся, что его сочтут странным, потому что писал он, надо признать, необычным способом.

У. X.: Вы можете описать, как именно?

X. Ф.: Вообще-то могу, потому что мне повезло его увидеть. (Замечательно! Наконец-то!) Однажды утром, за завтраком, отец бросил Тернеру вызов — попросил нарисовать такой рисунок, чтобы по нему можно было почувствовать размер военного корабля. Тернер усмехнулся, повернулся ко мне и сказал: «Пойдем, Хоки, посмотрим, что можно сделать для папы».

И я три часа сидел и смотрел на него. Сначала можно было подумать, что он сошел с ума, потому что начал он с того, что лил мокрую краску на бумагу до тех пор, пока она не пропиталась; а потом он рвал ее, царапал и чиркал, будто в лихорадке, да еще и рвал поверхность ногтем большого пальца, который он специально для этого отращивал, и все это напоминало полный хаос. Но потом, будто по волшебству, на листке внезапно начал появляться корабль; и к ланчу он был готов, каждый канат, рея и оружейное дупло на месте. Мы с триумфом отнесли его вниз, и Тернер сказал: «А вот и он! „Линейный крейсер загружает провизию"!»

У. X.: Так у него не было никакой модели?

X. Ф.: Никакой.

У. X.: Тогда как же?…

X. Ф.: Я часто сам себя об этом спрашивал и в конце концов пришел к выводу, что все дело в необычной способности его мозга. Как некоторые музыканты могут сыграть мелодию по памяти, только раз ее услышав, так и он запоминал образ. И он еще совершенствовал свой дар, постоянно рисуя и записывая все, что видел, так что, когда он стоял перед холстом, ему оставалось только перебирать цвета, пока они не сложатся в картинку, уже отпечатавшуюся у него в мозгу.

У. X.: Значит, никакого волшебства?

X. Ф. (смеясь): Я просто хотел сказать, что молодому человеку это казалось волшебством. В другой раз, мне тогда было лет двенадцать-тринадцать, я помню, как он подозвал меня к окну, посмотреть на грозу. Она катилась волной над Чевином, бросая молнии, а он повторял: «Разве не потрясающе, Хоки? Разве не великолепно? Разве не прекрасно?» — и все это время набрасывал формы и цвета на обороте письма. Я предложил бумагу получше, но он сказал, что эта вполне годится. Наконец, когда гроза закончилась, он сказал: «Ну вот, Хоки, через два года ты снова это увидишь и назовешь „Переход Ганнибала через Альпы"».

Так оно и вышло. Он настолько точно все запомнил, что воспроизвел каждую деталь.

(Возможно, именно поэтому в его творчестве снова и снова повторяются одни и те же мотивы? Может быть, когда они укоренялись, он не мог от них избавиться?)

X. Ф.: Думаю, справедливо будет сказать, что мой отец, пока он был жив, оставался ближайшим другом Тернера; и после его смерти Тернер не мог упоминать его имя без слез на глазах. Думаю, именно по этой причине он больше никогда сюда не приезжал, как его ни звали. В результате я видел его только во время редких визитов в Лондон; но до самой последней встречи, которая произошла примерно за год до его смерти, он всегда вел себя со мной по-прежнему, называл меня моим детским именем и проявлял ко мне большую доброту, будто таким образом подтверждал привязанность к моему отцу и счастливые воспоминания о прежних временах.

(Снова официальная версия.)

Да, но это не значит, что все это неправда.

Кто вернее опишет Тернера? Человек, который знал и любил его, или тот, кто видел его пару раз в моменты слабости?

Я увидел драконов там, где были только камни.

Еще одна ночь в «Черном быке», чтобы излечиться от глупости.

А потом домой.

XXXI

Уолтер Хартрайт — Мэриан Халкомб

Лиммеридж

22 октября 185…

Воскресенье

Моя дорогая Мэриан!

Признаю, ты была права (а разве ты бываешь неправа?) — все к лучшему. Поиски Тернера действительно временно расстроили мой разум, и нет лучшего лечения, чем быть здесь, рядом с моими дорогими. Я боялся, что они меня не узнают — что я сам себя не узнаю в мягком свете и домашнем спокойствии Лиммериджа и буду с тоской бродить по дому, будто призрак на пиру, неся с собой свою темноту. Но темнота ушла, а с нею и призрак. Я снова стал собой. Флоренс теперь счастлива. Она так мила и ласкова со мной, будто я и не уезжал!

Что же касается Тернера, я прекрасно понимаю, сколько времени потратил на погоню за тенью и сколько, следовательно, остается несделанного. (Иногда ночами я терзаю себя, представляя, что скажет леди Ист-лейк: «Это все, что вы обнаружили за пять месяцев, мистер Хартрайт? Вы открыли, что Тернер был странным человеком?») Мне горько признать, что я вынужден принять твое предложение — но я его принимаю, с благодарностью и уверенностью в том, что ни у кого еще не было более преданной и щедрой сестры. Ты обещаешь регулярно сообщать мне свои открытия; я, в свою очередь, клянусь обращаться с ними так же взвешенно и бесстрастно, как палеонтолог обращается с костями динозавра. Подобно этому вымершему гиганту, мой тоже будет воскрешен на основании одних лишь фактов. Больше никакого бурного воображения!

Твой преданный брат

Уолтер

Книга 2

XXXII

Из дневника Мэриан Халкомб

Октябрь/ноябрь 1985…

Понедельник

Ничего.

Вторник

Письмо от Уолтера. Собралась на него ответить, но не нашла нужный тон. В конце концов глаза мои стали слипаться от изнеможения. Завтра.

Среда

Еще один пустой день. Завтра я должна приступить к работе.

Четверг

Сегодня днем я наконец набралась смелости, чтобы позвонить. Впрочем, вполне вероятно, то была вовсе не смелость, а глупость. Долго настраивая себя перед зеркалом, я вроде бы уверилась в том, что пройду собеседование и не подведу ни себя, ни Уолтера. Но, думаю, в глубине души я сознавала: это самообман. Ведь именно Элизабет Истлейк выведала у миссис Раскин тайны ее несчастного брака; и надежды на то, что столь изощренный ум не сумеет докопаться до моих бед, были смехотворными. Но если бы я из собственного самолюбия не прибегала к этому маленькому самообману, то едва ли заставила бы себя пойти.

Очень скоро начались испытания.

— Мэриан! — сказала она, взяв мои руки в свои. — Какая радость! Ну-ка признайся, ты здесь по серьезному поводу.

— Выходит, что так.

Она удовлетворенно кивнула.

— Стоукс, меня нет дома.

Коснувшись моей руки, она направилась вместе со мной в будуар.

— Я из сил выбивалась ради миссис Медисон и прочих упитанных матрон.

Она мимоходом указала на стол в гостиной:

— Каково твое мнение о моих душеспасительных беседах?

Обернувшись, я увидела на сложенной скатерти небольшую картину без рамки, изображавшую Мадонну с младенцем. Несмотря на сеть трещинок и потускневшие краски, изысканный наклон головы Мадонны и безыскусная нежность ее лица были хорошо различимы.

— Филиппино Липпи, — пояснила леди Истлейк. — Картина вернулась с нами из Италии. Я буду огорчена, когда придется отдать ее в музей, ибо это — случайная и счастливая находка. А в галерее какая-нибудь скучнейшая дамочка немного над ней поворкует и затем разразится воодушевленным монологом о младенцах.

Я понимала: от меня ждут остроумной реплики, однако мой бедный измученный мозг отказывался реагировать. Леди Истлейк предпочла этого не заметить и принялась убирать бумаги, сваленные на одном из стульев. Но когда мы уселись, она устремила на меня изучающий взгляд и произнесла:

— Все ли у тебя в порядке, моя дорогая?

— Да, благодарю, — ответила я, сознавая, что вялость и неубедительность моих слов свидетельствуют об обратном. — А как ваши дела?

— О! Мне невероятно повезло. Два месяца горных видов, архитектуры и живописных шедевров, и ни одного обеда дома, ничего приедающегося. Однако в конце концов устаешь от неустроенности. Поэтому второй подарок судьбы — возможность возвратиться обратно, вновь очутиться там, где все организовано, как надо.

Она улыбалась, но ее глаза, сверлившие мое лицо, казалось, пригвоздили меня к стулу и не давали говорить свободно.

— А что твой брат? — продолжила она через минуту.

— Он… он…

Мой голос звучал достаточно спокойно, ведь я столько раз репетировала свою речь, дабы придать ей необходимый оттенок беспечности. Но я почувствовала: щеки начинают предательски алеть, и это выбило меня из колеи. Я быстро взяла себя в руки, однако пристальный взгляд леди Истлейк свидетельствовал о том, что мое смущение от нее не укрылось.

— Ему пришлось на пару недель вернуться в Камберленд, — сказала я.

Они кивнула, словно уже знала об этом и уяснила причину без всяких объяснений.

— Сознаюсь, я слегка тревожилась о нем — о вас обоих, — пока находилась в отъезде. Не могла не думать о том, что все-таки было жестоко просить его взяться за эту книгу.

— О нет! Вы не должны так думать! — воскликнула я. — Он… он… Он очень счастлив!

Я, несомненно, лгала (ибо не смела взглянуть ей в глаза, а неповинующийся язык вынуждал меня заикаться) и ожидала, что меня прервут, но она всего лишь заметила:

— Прекрасно, рада это услышать. Но, боюсь, тут потребуется куда больше усилий, чем вы оба предполагали. Ни один мужчина не должен без крайней необходимости проводить в отрыве от семьи целые месяцы. Даже самые стойкие с трудом такое выдерживают. Кроме того — мне, конечно же, стоило предупредить вашего брата, но я не хотела влиять на него, — в Тернере, несомненно, таится нечто опасное. Ознакомившись с подробностями его жизни, немногие сумели избегнуть потрясений.

Она помолчала. Я попыталась возразить, но с таким же успехом я могла бы отбиваться палкой от наступающей армии.

— С вашим братом произошло нечто подобное? — осведомилась она.

— Возможно. Отчасти.

Она снова кивнула.

— С кем он успел переговорить?

Я рассказала. Некоторое время она хранила молчание. А когда я закончила, по ее лицу пробежала тень недоумения.

— И больше ни с кем?

— Пока нет, насколько мне известно.

Стоило ли сказать больше? И честно признаться: я ни в чем не уверена, так как не решилась расспросить Уолтера о том, что он предпринял и кого повидал в тот вечер, когда мы посетили Сэндикомб-Лодж? Я с надеждой и страхом ожидала его откровенных признаний; но, ничего не дождавшись, не хотела вынуждать его лгать либо рассказывать мне о чем-то против его воли.

— А вы, Мэриан? — спросила она.

Ее голос звучал так мягко и заботливо, так непохоже на ее обычную насмешливую манеру разговаривать, словно леди Истлейк проникла в самую глубь моей души и узрела ее опустошение. Внезапно мне показалось, что дальнейшее сопротивление тщетно: я боролась изо всех сил, но цитадель пала, осталось только сдаться и предать огласке уже угаданные секреты. И правда, это могло стать огромным облегчением — разделить груз собственных прегрешений с другим человеческим существом, а не с бесчувственной бумагой.

Я подыскала нужные слова — разомкнула губы — и вновь их сомкнула. Я не могла заговорить, не выдавая Уолтера, равно как и себя; я не имела на это права. По крайней мере так мне тогда показалось; но теперь, когда я пишу эти строки, мне кажется, что доминирующим чувством был страх — боязнь стать объектом жалости. Боже милосердный! Насколько въедлива гордыня, какие причудливые формы принимает, дабы обмануть нас!

— Мне легче, — сказала я, — ведь я всего лишь исполнитель. От меня требуется только собирать факты, не оценивая их значимости. Он…

— О, какая чепуха! — возразила леди Истлейк со смехом. — Не верю в нее ни минуты! — Поверьте, именно поэтому я здесь, — возразила я (с изумлением расслышав в собственном голосе утраченное было воодушевление). — Люди, с которыми имеет дело Уолтер, как правило, могут поведать лишь о середине жизни и о позднем периоде Тернера. И теперь Уолтеру предстоит тяжелая задача: проанализировать эти сообщения и попытаться составить из них связную картину. А я тем временем должна оставаться в Лондоне и выяснить как можно больше о начале его жизни и карьеры.

Глаза леди Истлейк недоверчиво сощурились.

— Лично мне ваша задача кажется куда более сложной.

— Только с технической стороны, — парировала я. — Все, кто знал юного Тернера, предположительно мертвы. Мне предстоит отыскать хоть какие-то свидетельства — мемуары, письма, частные бумаги, — которые уцелели и содержат полезные подробности. Сложность состоит в том, чтобы разузнать, где вести поиски, и получить соответствующее разрешение. А само чтение и разбор бумаг — задача по силам любому компетентному клерку.

Однако леди Истлейк мне не поверила. Она смотрела на меня пристально, а на ее сложенных в скептическую полуулыбку губах читалось: «Отлично. А теперь скажи мне правду». Но я сумела выдержать ее взгляд, и она смягчилась.

— Но в таком случае я ничем не могу быть вам полезна, — сказала она, звякнув колокольчиком. — Вам необходимо поговорить с моим мужем. Он знал Тернера и его окружение на протяжении сорока лет и с общественной, и с профессиональной точки зрения.

Услышав об этом, я не могла не подивиться тому, что она до сих пор нас не познакомила. Однако в следующий момент последовало объяснение:

— Я предпочитаю не тревожить его, когда он столь сильно загружен. — Леди Истлейк покачала головой. — Столько обязанностей, и они множатся день ото дня. Утром он посетил дворец, вечером обедает с Лэндсдауном, а завтра, полагаю, отправится в Палату лордов. — Внезапно она утратила привычное самообладание и повернулась ко мне с почти молящим выражением. — Он далеко не молод, Мэриан, и, признаюсь, его здоровье очень меня тревожит. Но что я могу сделать?

Я была избавлена от необходимости отвечать, ибо в этот момент появился лакей, и леди Истлейк, мгновенно вернувшись к своему обычному командному тону, сказала:

— А, Стоукс. Будьте любезны, узнайте у сэра Чарльза, не сможет ли он уделить нам пару минут?

Некоторое время после ухода Стоукса она молчала, задумавшись. А затем — видимо, надеясь убедить не только меня, но и себя, — добавила:

— Но, возможно, это пойдет ему на пользу, вам не кажется? Отложить ненадолго служебные обязанности?

И действительно, быстрота, с которой явился сэр Чарльз, доброжелательность его приветствия и рукопожатия, казалось, подтвердили это предположение леди Истлейк. Или сам сэр Чарльз считал именно так, поскольку он сумел скрыть напряженность, с которой ожидал приглашения, освобождающего от тягостного долга, — как узник ждет тех драгоценных мгновений, когда ему разрешают выйти в тюремный двор и ощутить прикосновение солнечных лучей. Поначалу я подумала, что леди Истлейк, руководствуясь безошибочным взаимопониманием, существующим иногда между супругами, просто-напросто выбрала верный момент, чтобы обратиться к мужу; однако вскоре мне стало ясно: дело вовсе не в ней, а в нем. Мне кажется, он — один из самых очаровательных (и по-английски спокойных, меланхоличных) мужчин, каких я когда-либо встречала. Он далеко не красавец — у него слишком глубоко посаженные глаза и слишком большой рот; и все-таки его лицо излучает столько интеллигентности, обаяния и мягкого юмора, что физические недостатки становятся незаметными. Нетрудно понять, почему сэр Чарльз достиг высокого положения и столь востребован: будь вы супруг царствующей особы, член Королевской академии или всего лишь незамужняя protegeeего жены, рядом с ним вы всегда чувствуете, что сейчас он предпочитает именно ваше общество любому другому.

— Мы нуждаемся в твоей помощи, дорогой, — сказала его жена, когда он уселся напротив, — дабы ты помог нам спасти Тернера.

— В самом деле? — мягко откликнулся он, взглянув на меня с удивленной улыбкой.

— В этот момент, как ты знаешь, он попал в когти гадкого Торнбери.

— Бедный Торнбери, — отреагировал сэр Чарльз в том же тоне.

Однако жена, казалось, его не услышала.

— Брат мисс Халкомб, — продолжила она, — предпринимает доблестные усилия спасти его и написать собственный вариант биографии Тернера.

— А! — Он продолжал улыбаться, но даже выдержка опытного дипломата не смогла скрыть мгновенного удивления.

«О небеса! — подумалось мне. — Неужели она не сообщила ему даже об этом?»

К моему изумлению, леди Истлейк внезапно зарделась и разразилась приглушенным смехом, будто непослушное дитя, сознающееся в очередной шалости. Сэр Чарльз поймал ее взгляд и ответил грустной улыбкой. Смысл этой сцены остался мне непонятным.

— Это будет, не сомневаюсь, трудной задачей, — пробормотал он, поворачиваясь ко мне. — Я сочувствую любому, кто соприкасается с жизнью Тернера. Даже Торнбери.

— У сэра Чарльза такое чувствительное сердце, — заявила леди Истлейк. — Он готов защищать даже жизнь крысы. Торнбери — негодяй, и к тому же он едва ли компетентен. Он заслуживает публичной порки и высылки.

Сэр Чарльз улыбнулся и покачал головой.

— Подобающее место для автора такого сорта — колония уголовников, — сказала леди Истлейк. — Располагая столь сенсационным материалом, он не должен был давать волю воображению.

— Тернер совсем не прост, — добродушно запротестовал сэр Чарльз. — Я должен с прискорбием сознаться, что мало знаю о вашем брате и только со слов Элизабет, мисс Халкомб, — (я подумала: «Боже! Какое унижение для бедного Уолтера!») — однако не сомневаюсь в его превосходных способностях. И все же, не сбили ли его с толку бесконечные загадки и противоречия?

Мне вспомнился странный путь, проделанный Уолтером за последние месяцы: мгновения восторга и отчаяния, мальчишеского энтузиазма и молчаливой растерянности. И, не желая уронить Уолтера в их мнении либо заставить сомневаться в его способностях, все-таки кратко ответила:

— Да.

— Порою я думаю, — продолжил сэр Чарльз, — что последствия деятельности Тернера весьма неоднозначны.

— Однако ты должен признать, что подобный взгляд справедлив лишь отчасти, — сказала леди Истлейк. В ее голосе прозвучала резкость, которая удивила не только меня, но, видимо, и ее саму, поскольку она порывисто подалась к мужу и добавила уже мягче: — Хотя, несомненно, в данных обстоятельствах он вполне понятен.

В каких обстоятельствах? Я надеялась, что сэр Чарльз войдет в мое положение и, сжалившись, пояснит, в чем дело. Но он только устало улыбнулся и покачал головой.

— Он всегда любил тайны и ребусы, моя дорогая, — произнес он. — Вспомни его картины. Они полны намеков и загадочных иносказаний.

— «Как вам это понравится», — сухо сказала леди Истлейк.

Сэр Чарльз кивнул и рассмеялся. (И только теперь я понимаю почему. О, моя слепота и несообразительность!)

— Вам знакома эта картина, мисс Халкомб?

— Не думаю…

— Она написана на сюжет из «Двенадцатой ночи». Сэр Тоби Белч, сэр Эндрю Эгьючик, Оливия и ее спутники — жульничество и прятки в саду. Недавно пьесу проиллюстрировал Стотард.[10]

— Она не знает Стотарда, мой дорогой, — заметила леди Истлейк.

— Нуда, конечно. Он старейший член Академии. Известен своей полной глухотой. И упорной приверженностью традициям Ватто.

Он сделал паузу и выжидающе мне улыбнулся. Очевидно, что в его высказывании таился некий скрытый смысл, однако, несмотря на все старания, я не смогла его обнаружить. В конце концов леди Истлейк пришла мне на помощь и подсказала:

— Вам известно второе название «Двенадцатой ночи»?

— Да, «Что вам угодно».

Она ободряюще кивнула.

— Только тут Ватто, — произнесла я ошарашенно. — «Ватто вам понравится».[11]

Оба рассмеялись.

— Эта картина, — пояснил сэр Чарльз, — насмешливый намек на Стотарда. И, одновременно, косвенное признание его мастерства.

Я ощутила — как иногда бывает во сне — словно меня без предупреждения ввели в мир, где действует совсем иная логика: в мир странных, ложных, тупиковых путей и слов, в котором у обрывка веревки оказывается три конца, и ни один из них ни к чему не привязан. Без сомнения, это пугало и выбивало почву из-под ног, но в то же время возбуждало, ибо, казалось, предлагало ключи (пусть и в самом извращенном виде) к пониманию некоторых картин и мотивов, которые так поразили меня в Мальборо-хаусе. Возможно — осенило меня внезапно, — сэр Чарльз способен истолковать даже полотно «Залив Байя» и объяснить, почему оно внушает такую тревогу. Месяцем ранее я бы прямо попросила его об этом, однако теперь не находила в себе необходимой смелости. Разве он (заспорила я с собой) — не директор Национальной галереи и одновременно не президент Королевской академии? И не попаду ли я в еще худшее положение, поставив под сомнение репутацию его жены, которая оказала мне честь и обращалась со мной как с другом и человеком, равным ей по интеллекту, если обнаружу всю глубину своего невежества и непонимания? Нет ничего хуже, чем потерять самоуважение, будучи не в силах сохранить уважение окружающих.

— Многие художники занимались тем же самым и едва ли не с той же изощренностью, — заметила леди Истлейк. — Рембрандт. Тициан.

— Однако это проявлялось не только в его творчестве, — сказал сэр Чарльз, — но и в его повседневной жизни. Разве, обедая с нами на протяжении последних лет, он не проходил длиннейшие расстояния, дабы скрыть истинное место своего жительства?

— Это вовсе не удивительно, — парировала леди Истлейк, — если вспомнить, в каких убогих условиях он жил.

Сэр Чарльз отрицательно покачал головой:

— Он всегда так поступал. Спросив об очередном путешествии, которое он намеревался предпринять, вы слышали обычно уклончивый ответ либо заведомую ложь. — Внезапно он улыбнулся и положил свою руку на руку жены. — Ты этого не помнишь, поскольку в то время ты еще эпатировала обитателей Норвика. В двадцать шестом или двадцать пятом году он отправился на континент. В это время как раз произошел чудовищный взрыв подле Остенде. Его бедный отец был убежден в гибели сына, поскольку тот сказал, что направится именно туда. Об этом даже сообщалось в прессе — в «Халл адвертайзер», если не ошибаюсь. Но по возвращении Тернера выяснилось, что у него был совсем другой маршрут.

Леди Истлейк рассмеялась.

— Это можно объяснить, — заявила она, — непостоянством его характера.

Дикое, едва оформленное предположение, навеянное смутными образами — скалами с полотна «Улисс высмеивает Полифема», похожими на щучьи челюсти, или глыбой-драконом с картины «Богиня раздора», — стало складываться в моей голове. Я боялась, что оно исчезнет, прежде чем я успею отчетливо его осознать, но в этот момент вошел Стоукс с чайным подносом, и таким образом я получила дополнительное время для размышлений. Когда Стоукс удалился и леди Истлейк принялась разливать чай, я сказала, удивляясь самой себе:

— Похоже, я понимаю: его жизнь стала чем-то вроде каламбура. Не это ли вы имели в виду, сэр Чарльз?

Он кивнул, однако то был всего лишь жест вежливости, ибо он определенно не понимал, что я имею в виду. Действительно, я сама едва сознавала, о чем говорю, когда продолжила:

— Ведь каламбур строится на двойном или даже множественном значении одного и того же слова, звука?

— В таком случае у Тернера получается прямо наоборот, — заметила леди Истлейк, расхохотавшись. — Одно значение и два слова, Тернер и Бут.

— Да, по… но… — забормотала я, чувствуя, что мои щеки вновь заполыхали, и ругая себя за эти слова.

— Я считаю все это очень интересным, мисс Халкомб, — мягко сказал сэр Чарльз. — Противоречия, таящиеся в одном человеческом существе. Это действительно напоминает каламбур. Не хотите ли чаю?

— Благодарю вас.

Я молча благословила его любезную поддержку, но не могла не ощутить разочарования (и даже легкого унижения) из-за того, что так в ней нуждалась. Неужели мои рассуждения выглядели столь беспомощно? Несмотря на все свое смущение, я вовсе так не считала и, оглядываясь назад, не считаю и теперь.

— Непостоянство, — заметил сэр Чарльз, обращаясь к жене, — слишком узкое определение для характера Тернера. Бывали времена, еще совсем недавно, когда я внезапно начинал вспоминать о сумасшествии его матери.

Возможно, леди Истлейк растрогали тень усталости на его лице и искренняя грусть в голосе, ибо вместо того, чтобы рассмеяться и упрекнуть мужа за преувеличение (как я ожидала), она молча устремила на него взгляд широко раскрытых серьезных глаз, в которых, кажется, блеснули слезы.

— Ну не сумасшествие ли, мисс Халкомб, завещать свое состояние на нужды благотворительности, а картины — нации, но при этом пожалеть пары фунтов на оплату услуг компетентного юриста, чтобы оформить свое завещание, попавшее в итоге на рассмотрение к лорду-канцлеру?

— Нет, — заявила леди Истлейк, прежде чем я смогла заговорить. — Это просто-напросто дурацкая шутка. Не слишком удачная, верно, в особенности если вам приходится разъяснять его посмертную волю судье, который привык мыслить буквально. И все-таки это всего лишь шутка.

Ее муж намеревался заговорить, но леди Истлейк продолжила, определенно вознамерившись взять на себя направление разговора:

— Мне очень совестно, дорогой, что мы отвлекаем тебя от работы. Мисс Халкомб необходимо выяснить, где можно найти сведения о первых профессиональных шагах Тернера.

Показалось ли мне или действительно разговор о сумасшествии — а в сущности, все обсуждение характера Тернера — дался ей с трудом? Это была тема, которая в другом контексте несомненно заинтересовала бы ее и вдохновила на блестящие экскурсы. А сейчас она постаралась избежать ее с той настороженностью, какую можно было бы ожидать от любой из чопорных неинтеллектуальных дам, над которыми она неизменно смеялась.

— Я познакомился с ним, — начал сэр Чарльз, — когда едва вышел из мальчишеского возраста. Затем я много лет жил в Риме и видел его нерегулярно. В двадцать восьмом году, когда он посетил Италию, мы провели вместе несколько месяцев — он пользовался моей мастерской и впоследствии устроил выставку своих работ в Кваттро-Фонтейн. — Он засмеялся. — Заграничные критики и художники никогда не видели ничего подобного — не только такого солнечного колорита, но и такой манеры выставляться; чтобы сэкономить на окантовке, Тернер закреплял вокруг края полотна толстый шнур и красилего охрой.

— Тернеру тогда уже минуло пятьдесят, — заметила леди Истлейк. — Едва ли такой дебют можно считать ранним.

Я думала, что сэр Чарльз, возможно, возразит, но он вместо ответа уставился на свои длинные тонкие пальцы, словно решал, как лучше их изобразить. Потом он все же поднял взгляд на жену и произнес:

— Что сталось с семьей Хейста?

— Хейста?

— Он вел дневник, я полагаю.

— Уверена, что там нельзя найти благожелательного изображения мира искусства.

Сэр Чарльз пожал плечами:

— Ну, моя дорогая, думаю, мы должны предоставить мисс Халкомб и ее брату возможность сделать собственные выводы. В любом случае, сейчас я больше ничего не могу придумать. Ведь все умерли: — Фарингтон, Гертен, Уэст, — все.

Его голос звучал все тише и тише, и он поник головой, будто торжество смерти повергло его в безмолвное отчаяние.

— А где мне отыскать родственников мистера Хейста? — спросила я быстро, поскольку лицо леди Истлейк окрасилось нетерпеливым раздражением, из чего можно было заключить, что она этого не одобряет и, возможно, постарается меня отговорить.

— Ну… А его несчастный сын?… — пробормотал сэр Чарльз.

— Несчастный! — фыркнула его жена.

Словно желая отмести все возражения, сэр Чарльз внезапно встал:

— Я наведу справки и дам вам знать.

Он поклонился мне, протянул вялую руку жене, которая прикоснулась к кончикам его пальцев; заверил, что ему приятно было со мной познакомиться, и покинул нас, чтобы вернуться к своей работе.

Дома меня посетила новая мысль. Мимолетная, вполне тривиальная, она была навеяна мерцанием газовой горелки в холле, которая отбрасывала причудливые тени на гравюру с картины «Вид на Лондон из парка Гринвич» и заставила меня вспомнить об оригинале этой картины, находившемся в Мальборо-хаусе, а потом — естественно — о беседе с леди Мисден, состоявшейся там же. Она, подумалось мне, несомненно, сможет рассказать больше о ранних годах жизни Тернера. И я тут же написала ее дочери, объяснив ситуацию и спрашивая позволения обратиться к ним.

Вот оно. Уже две тетивы для моего лука. Может, из меня выйдет и не такой уж плохой детектив.

Пятница

Никакой корреспонденции утром.

После завтрака я снова попыталась написать письмо Уолтеру. И вновь потерпела неудачу. Я чувствовала себя рекой, которую внезапно перегородила плотина: она бушует и рвется, но не в силах прорвать преграду. Возможно, мне станет легче, когда я смогу сообщить что-то конкретное.

И все-таки я, по крайней мере, почувствовала себя спокойнее. Небольшое, не очень заметное облегчение — и все же облегчение — знать, что я могу расхаживать по дому, не боясь внезапно на него наткнуться, и, чувствуя ужасное стеснение в груди, заставлять свой пересохший язык произносить нечто беззаботное. Ведь если быть до конца честной, сейчас сознание своего одиночества в доме, где никого больше нет, — большое облегчение. (Странно, как я могла все это написать? Разве Дэвидсоны не остаются рядом со мной? Разве они «никто»? Нет — они хорошие, добрые люди, я верю, что они искренне ко мне привязаны, как и я к ним. Однако невидимый барьер, разделяющий их мир и мой мир, слишком прочен. Каковы бы ни были их тайные мысли, они никогда не скажут и не сделают ничего, что заставит меня раскрыть им свои истинные переживания. Никогда не будет ничего более серьезного, чем распоряжения по поводу обеда).

Значит, одинокая жизнь, если она мне суждена, имеет и положительные стороны.

Вечером получила послание от сэра Чарльза. Надежный, как и его обещания, он выяснил, где живет сын Хейста (видимо, недалеко от места рождения Тернера, в Ковент-Гардене), и написал ему, предупредив о моем возможном появлении. Прежде чем лечь спать, я и сама ему напишу.

Суббота

Слишком многие двери, которые легко распахиваются для мужчин, закрыты для женщин. Так, насколько я помню, объяснила леди Истлейк свое нежелание заняться этим делом самостоятельно; и пусть я сегодня ничего толком не выяснила, по крайней мере, я убедилась в ее правоте. Выполняя стоявшую передо мной задачу, Уолтер потратил бы вполовину меньше времени и куда меньше усилий. Остается надеяться, что результат вознаградит затраченные труды.

Каули-стрит — узкая маленькая улочка к востоку от Сент-Мартина. Благодаря до странности ровной линии домов, она выглядит так, будто ее старались вытянуть в совершенно прямую линию, но затем насильно втиснули в отведенное для нее пространство. Большие окна, как и изящные окошечки над входными дверьми, свидетельствуют о том, что некогда это место было фешенебельным; однако его нынешняя нищета очевидна. Она проглядывает в облупившейся краске, проржавевших оградах и унылых окнах — многие из них, как я успела заметить, для тепла или от взглядов любопытных прохожих даже в середине дня скрывались за ставнями.

В квартире номер восемь звонка не имелось, а дверной молоток был таким истертым, что я с трудом смогла им воспользоваться, и произведенный им стук оказался не громче покашливания. Молодой человек, проходивший мимо (из-за шапки с козырьком и опрятного пальто с латунными пуговицами он показался мне служащим железнодорожной охраны), заметил мои затруднения и остановился:

— Могу ли я помочь вам, мисс?

— Спасибо.

Впрочем, и ему пришлось выдержать некоторую борьбу; но в конце концов он сумел нанести два звонких удара, которые потрясли ветхую дверь. Раскатившееся но дому эхо прозвучало так гулко, что мгновение я думала: сэр Чарльз ошибся и строение необитаемо; но затем мы услышали отдаленные шаги человека, спускающегося по не покрытой ковром лестнице.

Мой спаситель расценил это как сигнал, позволяющий ему удалиться. Я намеревалась предложить ему деньги, однако его учтивые и полные достоинства манеры наводили на мысль, что он помог мне, руководствуясь своим профессиональным долгом. Я вспомнила запрет давать чаевые железнодорожным служащим и побоялась ого обидеть. Вглядевшись в него, я убедилась в правильности своего решения, ибо не заметила ни надежды, ни разочарования, а только профессиональную удовлетворенность исполненным делом. Однако в этот момент дверь позади меня отворилась, и лицо молодого человека приобрело недоверчиво-изумленное выражение.

Обернувшись, я увидела в дверях человека лет пятидесяти. Безусловно, в его внешности таилось нечто необычное и тревожное. Он был не выше среднего роста, однако благодаря плотному, массивному торсу, который мог бы показаться неуклюжим, напоминал сильное и опасное животное. Это впечатление усиливалось черным пальто: изъеденное молью и очень тесное, оно едва выдерживало напор тела и, казалось, готово было лопнуть по швам. Он был почти полностью лысым, за исключением серебристых полосок мелкой щетины над ушами, а вены на его висках и шее сильно набухли, и можно было отчетливо видеть, как они пульсируют. «Кровь» — при взгляде на него именно это слово первым приходило на ум. Кровь переполняла его, словно насосавшуюся пиявку, и нельзя было удержаться и не подумать: уколите его слегка — и из-под раздувшейся кожи брызнет неиссякаемый кровавый поток.

— Мистер Хейст? — спросила я.

Он не ответил, но сердито на меня уставился.

— Я Мэриан Халкомб. Вы получили мое письмо?

Он посмотрел мимо меня.

— Кто это? — Его голос был громким, недовольным и неожиданно высоким.

Я обернулась. Молодой человек все еще стоял на улице, ожидая, конечно же, не денег, а возможности оказать мне дальнейшую помощь. Я и сама сомневалась, что помощь мне не понадобится, однако не могла войти в дом под охраной полицейского, поэтому кивнула и сказала:

— Спасибо вам еще раз.

Молодой человек мгновение колебался; затем, коснувшись пальцами козырька фуражки, произнес:

— Очень хорошо, мисс, — и пошел своей дорогой.

Хейст по-прежнему хранил молчание. Он сверлил меня маленькими оценивающими глазами, нервно теребя носовой платок, плотно обернутый вокруг пальцев левой руки. Затем, не вымолвив ни слова, он резко отступил в сторону и пропустил меня внутрь.

Я последовала за ним в тесную и абсолютно пустую прихожую. Он захлопнул входную дверь и направился вверх по лестнице, а оторвавшаяся подметка одной из его туфель шумно захлопала по деревянным ступеням.

— Это жилье — не для леди, — произнес он, обернувшись ко мне через плечо, когда мы достигли лестничной площадки. — Оно не годится и для джентльмена. Не годится даже для собаки.

Хейст резко указал на комнату, окна которой выходили на улицу. Мгновение я думала, что он приглашает меня войти, но затем поняла: жест всего лишь подтверждал его слова, ибо комната оказалась тоже совсем пустой, а хозяин уже поднимался на следующий этаж.

Я шла за ним, охваченная растущей тревогой, поскольку с каждым новым шагом — то из-за призрачного следа сундука, оставшегося на выцветших обоях, то из-за одинокого крюка, на котором некогда висела картина, — с каждым мгновением становилось яснее, что дом совершенно пуст, и мы в нем одни. А когда мы достигли самого верха и я узрела прямо перед собой простую узкую дверь с задвижками и висячим замком, моя тревога переросла в настоящий страх. Внезапно — как я ни пыталась с собой бороться — мне припомнилась история Синей Бороды. Вовсе не ожидая увидеть за дверью трупы убитых жен, я все-таки не могла не задуматься о том, почему он меня сюда привел, и осознала: если Хейст вознамерится причинить мне вред, я не смогу ни защититься, ни позвать на помощь. Однако было очевидно, что пытаться уйти бессмысленно. Если Хейст задумал неладное, он поймает меня прежде, чем я убегу; но если все это напрасная тревога, я упущу единственный шанс узнать о Тернере нечто новое. Кроме того, поведение самого Хейста успокаивало меня. Будь у меня серьезные основания опасаться, он мог заметить мою тревогу и попытался бы ее рассеять; а он тем временем рассеянно извлек из кармана ключ, отпер дверь и распахнул ее, почти не замечая моего присутствия и предоставив меня собственным мыслям.

Мы вошли в длинную комнату с низким потолком, непритязательно-простую, как большинство чердачных помещений, но все же не лишенную некоторого комфорта. Скудный огонь за скромной каминной решеткой немного согревал воздух, а красивый старинный стул перед камином, казалось, был неким оазисом в пустыне окружающей нищеты и тягот. Были здесь и книги, почти все — с истрескавшимися переплетами и выцветшим золоченым тиснением. Среди сотни малознакомых названий я заметила издания пьес Шекспира, «Энеиду», вордсвортовского «Возничего»; все они были втиснуты в миниатюрный книжный шкаф, искусно устроенный под низким скошенным потолком.

— Некто сообщил, что вы хотите прочитать отцовский дневник, — сказал мистер Хейст, уставившись в окно мансарды.

— Некто! Вы имеете в виду сэра Чарльза Истлейка? Он не ответил, но взял из коробки подле очага нечто напоминающее отломанную ножку стула, положил ее на угли и наклонился, пытаясь раздуть огонь. Он не предложил мне сесть, и поэтому, не зная, что сказать или сделать, я ждала у дверей и осматривалась вокруг. Несмотря на очевидную бедность и пустоту, в комнате ощущалось стремление к опрятности и уюту, и благодаря этому она не выглядела совсем уж убого. Матрас, служивший кроватью, скрывался под чистой белой накидкой, а стопки бумаг на полу и на маленьком столе лежали в определенном порядке — хотя я и не понимала, в каком. Единственной деталью, выбивающейся из общей картины, было огромное полотно без рамы, пристроенное на дальней стене комнаты под странным углом (слишком большое, оно не помещалось на плоскости стены). Казалось, оно принадлежит иному миропорядку и было вовсе не к месту в этой жалкой комнате, будто великан, попавший в лачугу. Картина изображала короля Лира на пустоши, с воздетыми руками и мокрой от ливня бородой, бредущего средь бури, под расколовшей небеса молнией.

Я ощутила на себе взгляд мистера Хейста.

— Это работа вашего отца? — спросила я.

Он кивнул:

— Все, что мне оставили судебные приставы. Я укрыл ее здесь, встал на верхнюю площадку лестницы, вооружившись кочергой, и сообщил: если они попытаются войти, то мало им не покажется. Я отогнал их, жалких слабаков, но не могу утверждать, что они не попытаются вернуться.

Так вот зачем здесь висячий замок, подумала я: Хейст всегда его запирает, прежде чем спуститься к посетителю. Меня охватила волна облегчения и странноватой признательности картине, столь замечательно разъяснившей мне ситуацию. Внезапно я почувствовала, что готова счесть это полотно шедевром, но взглянула на него снова и не справилась с разочарованием. Что-то с картиной было определенно не так: возможно, из-за странности ее расположения.

— Она производит сильное впечатление, — произнесла я.

Если Хейст и расслышал нотки колебания в моем голосе, то предпочел их не заметить.

— Мой отец был гением, — сказал он. — Но быть гением в Англии, конечно же, недостаточно.

— Неужели?

Он потряс головой.

— Если ты хочешь преуспеть, ты должен уметь и пресмыкаться, и подлизываться, и держать язык за зубами. Как тот самый человек.

— Какой человек? — переспросила я, мгновенно догадавшись: он говорит про сэра Чарльза. — Почему бы вам не назвать его по имени?

— Подойдите сюда, — сказал он, переходя к окну. — Вы знаете, что это такое?

Я вытянула шею, пытаясь понять, куда он указывает; по тот дом располагался под острым углом, и я могла бы увидеть его только с того места, где стоял Хейст. Заметив мои затруднения, он подвинулся.

— Большое здание. Каменное, — уточнил он.

Я разглядела над крышами лишь смутный серый квадрат.

— Национальная галерея? — спросила я.

Он кивнул.

— И Королевская академия. А знаете, что находится позади нее?

Я отрицательно покачала головой.

— Исправительный дом Сент-Мартин. Они не могли бы охарактеризовать ситуацию точнее, даже если бы вырезали над входной дверью слова: «Вот что ждет человека гениальных способностей, если он ни перед кем не пресмыкается». Так что он вынуждает вас сделать?

— Простите?

Внезапно он двинулся на меня.

— Тот человек! Зачем он послал вас сюда?

Меня охватило негодование. Я хотела резко сказать, что домыслы его беспочвенны и сэр Чарльз руководствовался только добрым ко мне отношением, но побоялась еще больше рассердить Хейста. Если бы дошло до гневной перепалки, он наверняка взял бы надо мной верх, поэтому я отошла в глубь комнаты и мягко произнесла:

— Разве он не разъяснил это в письме?

— Значит, биография?

Я кивнула:

— Биография Тернера.

И я все ему рассказала, прикинув, что малейшая нечестность с моей стороны только подогреет его подозрения. И, полагаю, оказалась права, ибо, когда я договорила, он если и не выглядел полностью убежденным, то и не разразился немедленными возражениями, а погрузился в задумчивое молчание и машинально теребил обмотанный вокруг левой ладони платок.

Это был неподходящий момент, чтобы продолжать настаивать; поэтому я оставила Хейста наедине с его мыслями и вновь огляделась вокруг, пытаясь отыскать объяснение обуревавшей его ярости и тому печальному состоянию, в котором он пребывал. На глаза мне попались бумаги на столе. Разного размера и вида, они были оформлены и разложены таким образом, что, без сомнения, составляли текст журнальной статьи или дневник, который готовили для передачи в печать. Несколько разделов, как и подобает статьям, имели заглавия — «Честный человек», «Его высочество болтун». А на верхнем листе значилось: «Монокль». Видимо, решила я, это заглавие публикации. Впрочем, о подобном сочинении я никогда не слышала.

— Два шиллинга в день, — произнес Хейст неожиданно.

Я не могла взять в толк, о чем он говорит, — возможно, о цене журнала или о жалких грошах, которыми оплачивается его труд. Я повернулась к нему с улыбкой, больше напоминавшей глупую ухмылку. Хейста, без сомнения, обуревал какой-то внутренний разлад, его челюсть дергалась, и он так дергал носовой платок, что ладонь под ним совсем побелела.

— Арендная плата, — сказал он.

— Арендная плата?

— За дневник.

Краска прилила к моим щекам. Я не сомневалась, что Уолтера никогда не вынуждали платить за информацию, и возможность чего-либо подобного не приходила мне в голову. Неужели Хейсту хватило наглости сделать столь оскорбительное предложение только потому, что я — женщина?

— Я отнюдь не занимаюсь коммерческими сделками, — произнесла я холодно.

Он начал дрожать — то ли от страха, то ли от раздражения.

— Когда человек получает в наследство отцовский дом, никто не его осуждает, если он вознамерится его сдать.

Это звучало справедливо, я не могла отрицать. И все-таки (сказала я себе гневно), разве дневник и дом — одно и то же? Однако когда я попыталась пояснить, в чем состоит разница, то не сумела быстро подыскать походящую формулировку и неуверенно произнесла:

— Но дневник — не дом.

Хейст напыжился и выпятил грудь. Впрочем, я больше огорчилась за него, нежели испугалась: в его глазах таились тоска и отчаяние, и он не мог унять дрожание рук. В самом деле, он походил на большую напуганную собаку, которая демонстрирует агрессию, надеясь на поживу, но готова убежать прочь, если неприятель проявит твердость. Видимо, Хейст заметил мое сочувствие, ибо внезапно заговорил более настойчиво и жалобно:

— Я потерял все, мисс Халкомб. Даже свою семью.

— Вашу семью?

Он кивнул.

— Моя жена, в отличие от меня, совсем не годилась для подобной жизни. Она старалась, но не нашла в себе сил приспособиться. В результате она стала изгнанницей и уехала с нашими девочками в Суррей, к сестре.

— О, как ужасно! — воскликнула я, вспомнив, какое действие произвели на Лору и ее детей всего несколько недель разлуки с Уолтером — и это при том, что они не страдали от нищеты и ни минуты не сомневались в его возвращении.

— И они должны там оставаться, — продолжил мистер Хейст, — пока обстоятельства не изменятся к лучшему.

— А есть какая-то надежда? — спросила я, понимая, что ослабляю подобным вопросом собственную позицию, но будучи не в силах ожесточиться и продемонстрировать безразличие, как, возможно, поступил бы мужчина.

— Нет, если некоторые… продолжат свое дело, — сказал он с гримасой, напоминающей улыбку, правда, блеклую и натужную. Он махнул рукой на кипу бумаг на столе. — Но они не отнимут у меня надежды, как сумели отнять ее у отца.

— А что это такое? — спросила я.

— Новое начинание.

— Журнал?

Он кивнул.

— Они постараются заткнуть мне рот, как это бывало раньше. Но даже если они и преуспеют, то ненадолго. Я просто начну новое дело. А потом еще одно, если потребуется. И еще одно.

Помешательство это или героическая стойкость непонятого человека? Я не могла разобраться, но меня охватило ужасное любопытство, и хотя я опасалась спровоцировать поток беспочвенных жалоб и фантастических утверждений, все-таки решила, что необходимо узнать больше.

— А на какую тему вы пишете? — осведомилась я осторожно.

— О, моя тема! Моя тема всегда одна и та же, мисс Халкомб, — тупость, бесчестие и разврат. — Он издал короткий, лающий смешок, похожий не на выражение веселья, а на крик боли. — Видно, таково мое предназначение — бороться с пороком до конца дней моих.

Был он ненормальным или нет (упоминание сэра Чарльза Истлейка в числе своих «тупых» и «развращенных» врагов определенно свидетельствовало о помешательстве), я не могла не восхититься его отвагой и решимостью перед лицом несчастья и не посочувствовать его горестям.

— Прекрасно, — сказала я, улыбаясь как можно любе шее — Я принимаю ваши условия.

Его лицо мгновенно утратило напряженность, и на нем появилось совсем иное выражение — облегчения и триумфа.

— Где дневник? — спросила я.

Хейст указал на шесть томов разной толщины, разместившихся на верхней полке шкафа. Я прикинула, что на быстрый просмотр каждого из них, с сопутствующими записями, у меня уйдет день; и еще дня два-три я потрачу на выписки для Уолтера. Проявляя щедрость (и, сознаюсь, избегая стеснительной необходимости просить сдачи), я достала из кошелька соверен и протянула Хейсту.

— Вот, — произнесла я. — Забираю дневники на десять дней.

— Забираете?! — возопил он, внезапно обретая прежнюю решительность. — Вы не можете забрать их, мисс Халкомб. Вы должны читать их здесь.

Это было возмутительно, ни с чем не сообразно, невозможно; и все-таки я знала, что сама спровоцировала Хейста, проявив доброжелательность и тем самым поощрив дальнейший натиск. Несмотря на всю мою неуверенность и нежелание, настало время проявить твердость.

— Нет, — ответила я. — Где я буду заниматься?

— Я найду для вас стул, стол и поставлю их внизу.

— У вас слишком мало мебели даже для себя, — заметила я. — А если, — я расхохоталась, демонстрируя мнимую осведомленность, — если появятся судебные приставы?

Он затряс головой и собрался возразить; но прежде чем он заговорил, я продолжила:

— А кроме того, как вы намереваетесь отапливать комнату?

— Я куплю уголь. Вы должны добавить мне денег на уголь, — ответил он; однако угрожающие нотки, звучавшие в его голосе, уже сменились униженно-просительными и готовы были в любой момент превратиться в отчаянно-молящие.

— Мистер Хейст, — сказала я, — я не собираюсь работать в этом доме. Сегодня я пришла сюда с добрыми намерениями и предложила вам условия, которые считаю справедливыми. Боюсь, вы должны согласиться или отказаться от сотрудничества.

— Это все, что я имею! — воскликнул он жалобно, сдернув с руки носовой платок и в тревоге накручивая его на указательные пальцы. Как я успела заметить, тыльную сторону его ладони покрывали подживающие царапины, будто он ободрал ее о кирпич.

— Но что вас так беспокоит? — спросила я. — Вы считаете, что это происки сэра Чарльза, который хочет завладеть дневниками вашего отца и уничтожить их?

Он не смог удержаться от судорожного вздоха, словно его внезапно ударили, из чего я заключила, что моя загадка верна.

— Если бы намерения сэра Чарльза действительно были таковы, — заговорила я снова, — и он готовился бы к бесчестным действиям — хотя, уверяю вас, это не так, — неужели он не нашел бы лучшего выхода, чем прислать к вам меня?

Не находя слов, он молча смотрел на меня.

— Если вы их мне доверите, я обещаю не спускать с них глаз; но если вам этого недостаточно, мне придется уйти с пустыми руками.

Он был в таком отчаянии, что я побоялась, не швырнет ли он мне деньги, не набросится ли на меня в приступе ярости. Однако он молчал и не двигался. Заметив беспросветную тоску в его взгляде, я едва не утратила твердость, но взяла себя в руки, холодно попрощалась, повернулась и вышла из комнаты.

Спускаясь по лестнице, я испытывала облегчение и разочарование; эти чувства, одинаково меня терзавшие, усиливались с каждым новым шагом. Спустившись вниз, я вновь ощутила внезапный страх, ибо надо мной раздался звук задвигаемых засовов, а затем — шум преследующих меня шагов. А если Хейст попытается задержать меня? Подобрав одной рукой юбку и схватившись другой рукой за перила, я заторопилась. Я уже добралась до двери и судорожно дергала цепочки и задвижки, когда Хейст достиг площадки первого этажа и прокричал:

— Подождите!

Но я не стала ждать. Захлопнув за собой дверь, я выскочила на улицу и спешно двинулась вперед. Я остановилась, чтобы перевести дыхание, только на углу, перед домом с ярко освещенными окнами, где звучали голоса и смех.

Ног тут-то Хейст меня и нагнал. Я считала, что нахожусь в безопасности, и не заметила его приближения. Ощутив, как он прикоснулся к моей руке, я едва не завизжала от ужаса.

Впрочем, обернувшись, я поняла: причин пугаться не было. Плечи Хейста покорно поникли, а лицо утратило пыл и гнев, став мертвенно-бледным. Он просительно протягивал мне дневники.

— Вот, — произнес он.

Я вручила ему соверен и наняла кэб.

До сих пор я их не открывала. А если, после стольких испытаний, я ничего в них не найду?

На сегодня достаточно. Я начну читать дневники завтра.

Воскресенье

Скверные новости. Письмо от миссис Кингсетт: ее мать очень больна. Я могу заглянуть к ним, когда ей станет легче, но едва ли это возможно в ближайшие недели — если (нельзя не думать о подобной перспективе, учитывая ее возраст) она вообще почувствует себя лучше. Ругаю себя за то, что вела себя в Мальборо-хаусе так глупо и не сумела узнать побольше.

Помолилась в церкви о выздоровлении леди Мисден. Конечно, эта молитва и о моих личных интересах. Надеюсь, Бог меня простит.

До сих пор не в состоянии заставить себя открыть дневники. В данный момент они — моя единственная надежда; и за разочарованием последует бессонница, которую никто не сможет исцелить.

Завтра утром. Клянусь.

Понедельник

Упущенные дни — упущенные недели — упущенное время — и так мало нового (по крайней мере, до сих пор) о Тернере. И все же мое уныние не беспросветно: за неимением другого, попробую узнать нечто полезное о художественном мире пятидесяти-семидесятилетней давности.

И каков оказался этот мир! Он совсем не похож на нынешний! Вот и первое упоминание о Тернере, 18 апреля 1793 года.

Обедал в Олд-Слотер Чоп-Хаус с Перреном, а после с 7 до 8 был в Академии. Затем Перрен, Хинд и Ларкин зашли ко мне на чай, и мы кончили тем, что проговорили половину ночи. Перрен пребывает в сильном возбуждении из-за «юного гения», Уильяма Тернера, работы которого видел накануне. Мальчик, еще не достигший восемнадцати лет, награжденный Большой серебряной палитрой за пейзажную живопись — «светлая надежда британской школы» и так далее и тому подобное. Я заметил, что в таком случае Тернер должен подготовить себя к разочарованиям, ибо через пару лет, когда новизна потускнеет, он обнаружит, что им пренебрегают, и другой «юный гений» готов занять его место.

— Неважно! — кричит Ларкин (полагаю, пьяный, ибо они с Хиндом выпивали вместе, однако Ларкин не развеселился, а впал в сентиментальность и легкомыслие). — В ближайшие годы нам не придется радеть о будущем британской живописи, да и вообще не придется радеть о чем-либо, поскольку история с нами покончит, и мы станем ничем, как до нас стала ничем Венеция.

— О, какая клятая чушь! — ревет раскрасневшийся Хинд.

— Мир перевернулся, а ты слепец, если этого не видишь! — не унимается Ларкин, все больше распаляясь. — Прошло всего двадцать лет, а кто мог представить, что за это недолгое время мы потеряем Америку, а французский король — голову!

— А что, — говорит с мрачным смешком Хинд, — и здесь есть немало голов, которых могла бы постичь та же участь, да и наши головы ничем их не хуже.

Если бы в этот момент Перрен не вернул нас к веселью и не начал петь, дело могло бы закончиться стычкой.

Что касается меня (прости меня, Боже!) — даруйте мне успех, и мир может переворачиваться, падать, рушиться где-то рядом — мне все равно!

Это заставляет меня думать, что я права относительно «Гибели Карфагена» Тернера. Эта картина — предупреждение Англии. Конечно, он написал ее много позже, однако впечатления юности врезаются в память на всю оставшуюся жизнь. Возможно, появившись на свет в стране, раздираемой войнами, революциями и поставленной на грань выживания, он так и не избавился от страхов, сопутствовавших его детству и юности.

Далее — ничего существенного (кроме сведений об испытаниях и разочарованиях, постигших Хейста) вплоть до 1799 года.

1 декабря

Пустой день. Не работал, как следовало бы.

Вечером встречаюсь с Перреном у лорда Мисдена. Он сообщает мне, что юный Тернер избран в младшие члены, Королевской академии и переехал из Ковент-Гардена на Харлей-стрит, поскольку собратья-академики убедили его в большей респектабельности этого места.

Это болезненное для меня известие, если задуматься о разнице в возрасте и перспективах, поскольку, по сообщению Перрена, Тернер, всего двадцати четырех лет от роду, заявляет, что завален заказами и не знает, как с ними справиться. В то время как я, будучи на девять лет его старше, обремененный детьми и женой, вообще не имею заказов ивынужден добывать средства для содержания этого весьма непрезентабельного жилища, рисуя кота домовладельца.

Боже, даруй мне силы бороться и преуспеть в моем великом деле. И охрани меня от греховной зависти. Аминь.

Бедняга Хейст. Когда я читала эти строки, то не могла не вспомнить о его сыне, о скверной маленькой мансарде и о странном, непомерно большом изображении короля Лира. Из всего этого следовало, что мольбы Хейста остались без ответа.

Однако он, по крайней мере, упоминает лорда Мисдена! Это внушает надежду — конечно, только в том случае, если леди Мисден выживет.

Не помолиться ли о ней снова? И не оскверняем ли мы наших молитв своими непомерными желаниями?

В следующее воскресенье необходимо спросить об этом мистера Палмера.

Завтра я вновь направляюсь вслед за Хейстом в восемнадцатый век.

Вторник

Все утро — с Хейстом. Порой я с трудом выдерживаю это чтение, так бесконечен поток провалов, несчастий и разочарований. И, что еще хуже, зачастую они не только ужасны, но и ужасно комичны, и я не могу удержаться от смеха, даже когда плачу, и начинаю упрекать себя в бесчувственности.

Записи за тысяча восемьсот первый год почему-то отсутствуют, за исключением короткого отрывка, датированного тридцать первым декабря.

31 декабря

А что остается, как не покаяться в пороках, слабостях и недостатках, одолевавших меня в прошлом году, и не молить о даровании мне больших сил на год будущий?

Вечером перечитал Рейнольдса — о поэзии и живописи. Поэзия, утверждает он, «простирает свое влияние почти на все страсти», включая «важнейшее из наших чувств — тревогу о будущем». Она «захватывает нас, пробуждая любопытство, постепенно увлекая наш ум происходящим событием, удерживая в напряженном ожидании и затем потрясая внезапной катастрофой». Живопись, напротив, «более ограничена в средствах и, пожалуй, не располагает ничем, что можно сравнить или хотя бы соотнести с возможностью и умением направлять ум, постепенно овладевая вниманием. Живопись должна достигать своих целей одним ударом; все возможные проявления любопытства необходимо удовлетворить сразу же…»

Моя картина должна ответить на этот высший вызов — изумить зрителей, ошеломить — единым, неотвратимым ударом достичь того впечатления, которое могут произвести на ниx десять, двадцать, сто страниц поэтического текста.

Но впечатлятся ли они? Увы! Боюсь, что пет. Боже, помоги мне стать достойным святого предназначения, ради коего Ты призвал меня.

Не был ли и Тернер почитателем Рейнольдса? Не посещали ли подобные мысли и его голову?

В 1802 году вновь появляется и сам Тернер.

27 мая

Сегодня днем, когда я уже распростился с надеждой увидеть его снова, зашел сэр Джордж Бъюмонт. К моему удивлению, он вел себя так, будто в наших отношениях не было ни неловкостей, ни охлаждения и они сердечны, как никогда. Войдя в мастерскую, он долго стоял перед Лиром; и сердце мое так колотилось в ожидании его суда, что, спроси он меня о чем-то, я бы, наверное, не ответил. Но он не высказал никаких суждений, а всего лишь спросил, видел ли я нынешнюю выставку Королевской академии.

Едва найдя в себе силы заговорить — ибо я стал сомневаться, в здравом ли он уме, — я сообщил, что не видел выставки. А затем язвительно осведомился, не соблаговолит ли он высказать свое мнение об этом. Он, несомненно, не понял, о чем я спрашиваю, поскольку предельно вежливо сказал: «И в самом деле, Хейст. Таместь несколько хороших вещиц; однако мне не нравится направление юного Тернера и его подражателей. Их работам недостает завершенности». (Мог ли я не ощутить при этом какого-то мрачного удовлетворения?)

И затем, так u не сказав о моей работе ни слова, он удалился и оставил меня в такой растерянности, что я даже не попытался его окликнуть.

Двумя годами позже, в 1804 году.

19 апреля

Зашел сэр Джордж в сопровождении Перрена, переполненного Тернером и его творчеством. Он не далее как вчера присутствовал на открытии частной картинной галереи Тернера. Перрен был возбужден, словно ребенок, который только что лицезрел короля. «Она семидесяти футов длиной, Хейст, и двадцати — шириной и расположена позади его дома на Харлей-стрит, по соседству с улицей Королевы Анны». И далее в том же духе, словно перечисление архитектурных подробностей — самая интересная в мире тема. В конце концов, к моему облегчению, сэр Джордж остановил его, сказав: «Все это замечательно, Перрен; но ему не стоило выставлять столько полотен одновременно. И небо на его пейзажах написано слишком энергично и не гармонирует с другими деталями».

— Неужели, — спросил пораженный Перрен, — вы не видите никаких достоинств в его работах?

— Они обладают достоинствами, — сказал сэр Джордж, — но эти достоинства ложны. В их создателе есть некая извращенность — он груб, неестествен и, для пущего эффекта, отвергает заветы старых мастеров. А это опасно, поскольку он способен увлечь па ложный путь и других, ибо нельзя отрицать его поразительного мастерства. Вот потому-то все, кто наделен вкусом и чувством, должны противостоять ему.

На щеках Перрена проступили красные пятна, и я видел, что он хотел бы с ним поспорить, но решил придержать язык — без сомнения, опасаясь потерять выгодный заказ. Однако слова сэра Джорджа придали мне сил, и, собрав всю свою смелость, я наконец прямо спросил его о своем Лире. Ведь эта работа твердо основывалась на тех самых вечных принципах, которые он только что так превознес, и, пусть он пока нe высказывал мнения о картине, не были ли его предшествующие слова залогом одобрения?

Видимо, поначалу его изумило то, что я затронул эту тему. Но потом он встал и разглядывал полотно минуту или больше. Потом он изрек:

— Картина слишком велика, Хейст.

Слишком велика! Я с трудом поверил собственным ушам! Следуя примеру Перрена, я должен был вести себя осмотрительно, но меня охватило негодование, и слова сами собой сорвались с моих губ:

— Не припомните ли, сэр Джордж, что когда-то именно вы сочли мой замысел слишком мелким и попросили сделать его величественным, как жизнь?

Однако он уклонился от прямого ответа, сказал просто:

— У меня для такого недостаточно места, — и удалился.

Мгновение спустя Перрен просунул в дверь голову и произнес со смехом:

— Вы должны выстроить для этой картины галерею.

И вновь исчез, прежде чем я успел ответить.

Можно ли было сильнее оскорбить художника? Мое отчаяние и ярость были столь велики, что я хотел вышибить себе мозги или, схватив нож, изрезать картину в куски, но моя бедная Алиса услышала шум и удержала меня.

Она мой ангел-утешитель. Благослови ее, Боже, и вознагради, вопреки всему, мои труды.

Минуло двадцать три месяца, а он все еще не закончил своего Лира! Сколько же времени он над ним работал? Как редко столь долгий труд приносит столь малый плод! Впрочем, не малый, а не вполне удовлетворительный — ведь, если речь идет о картине, которую я видела и мансарде, никто не может пожаловаться на ее недостаточный размер. Картина слишком напыщенна, фигуры непропорциональны — целое почему-то производит меньшее впечатление, нежели отдельные детали. Я не согласна с сэром Джорджем Бьюмонтом относительно Тернера, но вполне понимаю, почему он не желает восхищаться творением Хейста.

Однако почему его мнение о Тернере столь отлично от моего? Из-за вполне понятного благоговения перед прошлым? Стиль старых мастеров — идеал для Бьюмонта (а их, в свою очередь, несомненно, осуждали за недостаточное следование устоявшимся традициям своего века). Все недостаточно традиционное считается «ложным», но для меня творчество Тернера уже освящено временем, оно излучает естественную красоту, которой так недостает слабосильным произведениям современников.

Конечно, есть неизбежные исключения (иначе я должна была бы восхищаться и картиной Хейста). И все же нельзя отрицать, что мир Хейста таит очарование — очарование эпохи Регентства, претенциозной и элегантной, когда Айлингтон еще оставался деревней, а щеголи франтили в Уоксхолле; очарование, которое не может разрушить даже сознание того, что время было развращенное, жестокое и, по свидетельству дневника Хейста, так же полно страданиями, как и нынешнее. Почему мы столь противоречивы?

Среда

Почти десять пустых лет — пустых и для меня, и для Хейста, ибо он нигде не упоминает о Тернере и (за исключением сообщения о рождении сына) не пишет ни о чем, кроме долгов и неудач. Но наконец в записях за 1813 год я прочитала:

15 февраля

Поворачивая на улицу Королевы Анны, встретил Кэлкотта, который, без сомнения, вышел из первого дома. Дощечка над дверью гласила: «Бенджамен Янг, дантист», и потому я подшутил над ним, воскликнув:

— Как! Неужто вы обломали зубы о ногу сэра Джорджа? Он слабо улыбнулся и ответил:

— Пожалуй, в вашем предположении куда больше истины, чем вы думаете. Нет, я только что посетил Тернера, — и он указал на дверь, которая располагалась рядом и, как я решил, вела во владения дантиста. — Это вход в его галерею.

— Я полагал, что галерея Тернера находится на Харлей-стрит.

— Он переехал сюда, за угол, и снял соседний дом; а вход устроен через помещение дантиста, чтобы посетителям было удобнее. Сейчас это имеет существенное материальноезначение, ибо, подыскивая покупателей для своих картин, он должен искать их именно здесь.

Я спросил его почему, и он ответил:

— Из-за сэра Чарльза Бъюмонта. Ведь он так бесповоротно на нас рассердился — на Тернера, сбившего нас с правильного пути, и на меня, который дал себя сбить, — что всемерно мешает людям покупать наши произведения. В результате ни один из нас давно не может продать что-либо с академической выставки. В прошлом году он публично меня игнорировал и отговорил лорда Браунлоу от покупки одного из моих пейзажей. И даже у Тернера, несмотря па его репутацию, есть проблемы с его «Ганнибалом, переходящим Альпы».

— Но это, — возразил я, — не имеет к сэру Джорджу никакого отношения. Это все последствия мелких и злобных интриг Выставочного комитета, обуреваемого завистью и раздорами.

Кэлкотт мне ничего не ответил. Они всегда так: не отвечают, а оскорбляются, ибо мысль о том, что недостатки могут быть присущи самой Академии, а не ее покровителям и знатокам живописи, уязвляет их самолюбие. Он пожал плечами и холодно заявил:

— В любом случае, я намерен ничего не выставлять в этом году, и Тернер собирается поступить так же.

И он удалился, полный самоуверенности.

Возможно, мне не следовало так говорить; однако даже сейчас я не в силах видеть величайшую несправедливость и не кричать о ней. Ибо для чего же предназначен такой институт, как Королевская академия, если не для того, чтобы выискивать повсюду таланты и поддерживать их во славу искусства и нации? А что происходит взамен? Академия действует как закрытый клуб, единственная цель которого — продвигать собственных членов (когда они не слишком заняты войной друг с другом), например, выдвинуть кого-либо на должность профессора перспективы и далее ничего от пего не требовать. Поэтому истинно одаренные люди оттеснены и обречены на страдания, а их соперники занимают те места, которые по праву должны были бы принадлежатъ другим.

Читая последний абзац, я поразилась тому, насколько изменился тон Хейста — словно вместо дневника он внезапно вознамерился писать некий трактат. И поэтому я не слишком удивилась, когда наткнулась на запись, датированную одиннадцатым ноября того же года: «Сегодня взялся за свою сатиру на Академию». И далее, спустя три месяца: «Сегодня моя сатира опубликована. Боже, помоги ей достичь цели».

Он подписал сатиру псевдонимом (на редкость благоразумный для Хейста поступок), объявив конечной своей целью «полное переустройство сего порочного сообщества». Хочется надеяться, что он не пострадал из-за этого. Но, слишком хорошо зная теперь его, я все же опасаюсь, что он пострадал.

Четверг

Письмо от мисис Кингсетт. Три дня назад ее мать скончалась. Огромная потеря для нее и, сознаюсь, — ужасное разочарование для меня. Моя голова переполнена фамилиями, которые я узнала от Хейста, — Кэлкотт, Бьюмонт, Перрен. Читая дневник, я питала ложные надежды на то, что смогу поговорить с кем-то, кто знал их не понаслышке. И, конечно, я рассчитывала услышать от леди Мисден и о самом Тернере.

Но стоит ли жалеть о себе, когда другие заслуживают куда большего сочувствия? Сама миссис Кингсетт подает мне достойный пример, поскольку (трогательно слышать об этом) даже в горе не забывает обо мне и о моей неизмеримо меньшей утрате и приглашает заглянуть к ним на следующей неделе, дабы я могла взглянуть на письма и бумаги леди Мисден, прежде чем они будут распределены или уничтожены. Я поеду и выражу ей свою признательность.

Весь день и вечер с Хейстом. Сейчас я добралась до 1827 года. Ничего более о Тернере — да и вообще ничего существенного, за исключением непрестанных несчастий, усугубляемых редкими проблесками похвал или надежды получить заказ, которые возносят Хейста достаточно высоко, дабы неизбежное последующее разочарование повергло его в еще большее отчаяние. Конечно же, его инкогнито как автора сатиры на Академию раскрыто, и он обнаруживает, что единым махом умудрился ожесточить против себя почти всех, кто мог бы помочь его карьере.

И по мере того, как год сменяется годом и очередной грандиозный план рушится, все отчетливее и отчетливее вырисовывается перед ним «огромная мировая Несправедливость», и Хейст продолжает бесстрашно провозглашать ее причиной всех своих бед.

Однако есть два интересных места, которые до некоторой степени объясняют странное поведение его сына. 15 мая 1814 года Хейст записывает:

Зашел молодой английский художник по имени Истлейк. Он еще почти мальчик, но имеет больше вкуса и рассудительности, нежели люди, вдвое его старшие. Он совсем недавно вернулся из Парижа, и, когда он стоял перед моим «Цезарем», я догадывался, что за мысль складывается в его голове: «Наконец-то! Английская историческая картина, которую не стыдно поместить подле итальянских и французских полотен!»

И 1 июня 1828 года:

Милосердный Боже! Насколько растленны даже, казалось бы, благородные души! Истлейк посетил меня перед отъездом в Италию, дабы «засвидетельствовать свое почтение», как он выразился. Но его истинные цели стали очевидны, когда я попросил его присоединиться к моей миссии. Ибо, признавая, что Академия «далека от совершенства», он стал уговаривать меня отказаться от публичных на нее нападок, мотивируя это «бессмысленностью и ненужностью причиняемых людям обид».

— Как! — вскричал я. — Неужто святость Искусства — ничто? И защита этой святости — «не нужна»?

Осознав тщетность своих уговоров, он вскоре ушел, не сказав ни слова о моем «Пилате». Да и нужно ли отдавать должное силе моего искусства, если ты избран в младшие члены Королевской академии и надеешься стать полноправным?

О Боже.

Пятница

Сейчас вечер, половина девятого, и минуту назад я закрыла последнюю страницу дневников Хейста. Я предполагала, что не узнаю ничего нового о Тернере, поскольку в последние годы жизни у Хейста хватало энергии и времени только на инвентаризацию собственных страданий: тюремное заключение за долги; отчаянные мольбы о помощи; отверженность и многочисленные публичные унижения. Я чувствовала себя так, словно сидела у постели тяжелобольного, который доживал последние дни, и беспомощно наблюдала за угасанием дорогого, но капризного друга, пока смерть не унесла его.

Его не стало, но две последние записи, датированные 1837 годом, памятны мне до сих пор.

11 января

Призвал к себе Артура и заставил пообещать: что бы со мной ни случилось, он продолжит сражаться за справедливость и за то, чтобы, возвратить моему имени то уважение, которое завоевано моей непрестанной сорокалетней борьбой. Он снова вел себя как мальчик, плакал и просил меня подумать о нем и о его матери и не совершать опрометчивых поступков. В одиннадцать он ушел, поклявшись возвратиться утром с хорошими новостями. Хоть какая-то надежда и обещание помощи.

Боже, сохрани меня среди тревог этой ночи.

12 января

Итак, я наконец-то решился. Мысли о моей бедной семье удерживали мою руку, но теперь я убедился: когда утихнет первая боль, их жизнь станет легче, ибо они освободятся от гнетущего их тяжкого груза.

Боже, прости меня. Аминь.

Я не хотела думать о том, что за этим последовало, но не смогла избавиться от этих мыслей.

Суббота

Я опасалась ночных кошмаров, навеянных судьбой бедного Хейста, но — как часто бывает — мой спящий мозг преподнес мне сюрприз. В мои сны проник именно тот эпизод из дневников, который я сочла совершенно обыденным и почти позабыла.

Во сне я оказалась на улице и увидела перед собой две двери. Одна — вход в приемную дантиста; другая дверь, хотя и без таблички, вела, как я знала, в галерею Тернера. Пока я колебалась, размышляя, стоит ли входить, дверь сама собой отворилась, и я шагнула внутрь. Я не испугалась, лишь слегка разозлилась на то, что Тернер, оставаясь невидимым, каким-то образом умудрился впустить меня в дом.

Прихожая была темна и совершенно пуста. Я миновала ее, ожидая найти дверь, ведущую в галерею; но вместо этого увидела только лестницу, спускающуюся в неосвещенный подвал. И вновь, сходя вниз, я не испытала страха, а только растущую досаду по поводу присутствия незримого Тернера.

Внизу я увидела арку из грубого камня, а под ней — нечто вроде пещеры или грота, выдолбленного в голой скале. Ее озарял льющийся откуда-то сверху тусклый беловатый свет, и вкрапления слюды поблескивали в граните, словно созвездия на ночном небе, придавая пещере жутковатую, завораживающую красоту. Мне показалось, что она не больше погреба, но вскоре я поняла: впечатление обманчиво. Дойдя до края пещеры, я обнаружила небольшой проход влево, а за ним — ее продолжение. Когда я пригнулась, чтобы войти, из тени выступила фигура мужчины, неясная и парящая, будто летучая мышь, и тут же исчезла со стремительностью испуганного животного, удирающего в укрытие. Едва различив очертания этой фигуры, я почему-то поняла, что это не Тернер, а Уолтер. И мое раздражение сменилось самым настоящим гневом: Уолтер явился сюда раньше меня и не желает открыть мне тайну.

В конце концов, миновав бессчетные закоулки и повороты, передвигаясь по проходу, который с каждым шагом становился все темнее и уже, я увидела впереди мутный желтый свет и мгновением позже оказалась в восьмиугольной комнате. На каждой из восьми стен висело по картине, и, хотя все они переливались золотыми, красными, оранжевыми оттенками, столь знакомыми мне по работам Тернера, я не узнавала ни одного полотна. Пока — именно так! — не дошла до седьмой картины, ибо то был «Залив Байя».

«Наконец-то! — осенило меня. — Я смогу понять!» Подойдя поближе, я принялась внимательно изучать холст. Картина была в точности такой, какой я ее помнила. С морем, благоуханными холмами и могучим деревом; со змеей, кроликом и напоминающими череп руинами. С фигурами…

И тут я резко остановилась: фигура Аполлона, несомненно, находилась на том же месте, но Сивилла исчезла.

Я пробудилась в еще большем раздражении и не могла отделаться от малоприятного ощущения: и Тернер, и Уолтер водят меня за нос, а я подыгрываю им, не умея разглядеть нечто, находящееся прямо передо мной. Оно было тут, словно хорошо знакомое высказывание, смысл которого уже почти ясен, и оно вот-вот прозвучит вслух, и все-таки уловить его невозможно.

Я замерзла, сидя за столом, поэтому взяла свой дневник и тетради и устроилась с ними в кровати. Я начала размышлять о картине, просматривая ее описание, сделанное мною собственноручно в Мальборо-хаусе и пытаясь понять значение исчезнувшей фигуры. Но, как я ни старалась, ничего не приходило в голову. Поэтому пришлось отвлечься от этой проблемы и сконцентрировать внимание на улице Королевы Анны.

Почему мне приснился этот сон? Не получила ли я подсказку или, по моему глубокому убеждению, не рассеявшемуся даже после пробуждения, ключ к какой-то загадке? Конечно, в реальности галерея должна быть совсем другой — она расположена на первом или втором этаже, и свет в нее проникает через окна. Случайно ли в моем сне галерея оказалась в подвале? Или, как это часто бывает в сновидениях, она смешалась с Сэндикомб-Лодж и с тем, что пережил там Уолтер? Тогда, безусловно, мое раздражение и разочарование объяснимы: ведь напряженность закралась в мои отношения с Уолтером именно тогда, когда он впервые предстал передо мной незнакомцем, избегающим откровенного разговора. (И если быть до конца честной, я должна признать: именно в тот день я тоже обнаружила, что не могу быть откровенной с ним.)

Я отыскала заметки, сделанные во время первой беседы с мисс Флетчер, и положила их рядом с заметками о встрече Хейста и Кэлкотта. Читая их в первый раз, я выделила только один существенный факт: согласно утверждению мисс Флетчер, отец Тернера ежедневно проделывал путь из Твикенхема на улицу Королевы Анны, дабы присматривать за галереей.

Почему это кажется важным? Непонятно. Вновь перечитав свои записи, я уже была готова сдаться, но вдруг обратила внимание на даты.

По словам мисс Флетчер, Тернер перебрался в Сэндикомб-Лодж в 1813 году.

По словам Хейста, в 1813 году Тернер только-только переселился на улицу Королевы Анны.

Итак: он переехал в два дома в одно и то же время. А потом, подобно тому, как камни внезапно скатываются с речного обрыва, мне вдруг пришло в голову: это не исключение, а часть общей закономерности. Разве перед своей кончиной Тернер не жил в Челси, сохраняя тем не менее дом на улице Королевы Анны и пытаясь убедить весь мир, что он живет именно тамі А в молодости (если поверить озлобленному граверу Фарранту) — не содержал ли он дом на Харлей-стрит и еще один — на Нортон-стрит, куда удалялся в обстановке секретности? Несомненно, некоторые семьи владеют городским домом, где они проводят часть времени, и при этом имеют жилье за городом. Но у Тернера не было семьи (за исключением отца), и он никогда не устраивал свою жизнь подобным образом. Более того, на протяжении всей жизни сразу два его дома находились в городе, поскольку загородным жильем мог считаться только Сэндикомб-Лодж. Тогда, вероятно, дело в женщинах? Не имеют ли мужчины привычки селить своих любовниц отдельно, в домах, специально для них предназначенных? Может ли это стать объяснением?

В случае с Нортон-стрит — возможно. Да и с Челси тоже; правда, едва ли миссис Бут годится на роль «любовницы», хотя они с Тернером и не были обвенчаны. Но Твикенхем, без сомнения, — совсем иное дело, ибо, согласно категорическому утверждению мисс Флетчер, в этом доме не было ни души, кроме старика отца и самого Тернера. Поневоле приходит в голову, что подобное стремление проживать в двух местах одновременно — не просто дань сиюминутным обстоятельствам, а следствие неких глубинных причин.

И каковы же они? Желание оставаться загадочным, всеми силами препятствуя тому, чтобы окружающие знали о твоем истинном местонахождении?

Слишком фантастично? Но вспомним рассказ сэра Чарльза о поездке Тернера в Бельгию. Не объясняется ли его тогдашнее поведение именно так?

Не знаю, насколько все это важно, и даже — имеет ли это смысл, но не могу не ощущать удовлетворенности: я наконец хоть что-то выяснила.

Воскресенье

Сегодня утром во время церковной службы молилась о Хейсте, о его несчастном сыне и о леди Мисден. Никто не сочтет мои нынешние побуждения недостойными.

Вторник

Вечером чувствовала себя слишком усталой, чтобы заняться дневником, и поэтому сегодня описываю вчерашний день. Вспоминать об этом дне, надо сказать, не хочется, поскольку он не пробуждает иных ощущений, кроме усталости, огорчения и неловкости. Однако вспомнить придется, иначе я забуду подробности.

Кингсетты живут в одном из тех больших домов к северу от Гайд-парка — они обильно украшены, оштукатурены, построены недавно и выглядят так, будто вылеплены из глазури и раскиснут под первым же дождем. Снаружи все квадратное и ослепительно белое; внутри, по контрасту, все мрачное, задрапированное, и лакеи с непроницаемыми лицами семенят вокруг так неслышно, будто опасаются произвести случайный шум и, непростительно нарушив этикет, пробудить от смертного сна леди Мисден. Когда появилась миссис Кингсетт и заговорила со мной обычным голосом, он прозвучал неуместно громко.

— Я рада видеть вас снова, мисс Халкомб, — произнесла она просто, и мы обменялись рукопожатием. Вокруг глаз мисис Кигсетт залегли тени, из-за черного платья она казалась мертвенно-бледной, однако сумела улыбнуться — с проблесками настоящей симпатии и даже, подумалось мне (хотя тогда я не поняла почему), с некоторым облегчением.

— Вы очень добры, — сказала я.

Она быстро покачала головой, словно даже беглое напоминание о горе могло лишить ее самообладания, и притронулась к моей руке.

— Мне было трудно решить, где вас устроить, — начала миссис Кингсетт, возвращаясь вместе со мной в холл. — Но в конце концов я решила, что в библиотеке вам будет удобнее.

Однако она ошибалась. Я поняла это в то мгновение, когда мы пересекли порог: библиотека оказалась чужим государством. В ней царила леденящая и при этом напыщенная атмосфера (камин по величине напоминал небольшой греческий храм, но кучки тлеющих в нем углей не хватило бы даже на то, чтобы обогреть спальню), густо пропитанная затхлым сигаретным дымом, который висел палевой дымкой перед наполовину занавешенным окном и мешал дышать. В центре комнаты стоял квадратный стол, покрытый суконной скатертью и загроможденный газетами, коробками из-под сигар и раскрытым номером «Панча». Вдоль стен действительно выстроились ряды книг, но они выглядели столь чопорными и нетронутыми, что трудно было не подумать: так же как и я, они совершенно чужды повседневной жизни клубного джентльмена и играют роль декоративного украшения или призваны подтверждать формальный статус библиотеки, которая на самом деле служит курительной комнатой.

От миссис Кингсетт, вероятно, не укрылась моя неуверенность, поскольку она, почти извиняясь, произнесла:

— Боюсь, обстановка далеко не идеальна, однако надеюсь, вы поймете, что при нынешнем положении вещей устроить все должным образом затруднительно.

— Конечно, — согласилась я. — Но не помешаю ли я вашему мужу?

— Он сам настоял на этом, — произнесла она так мягко, что ее речь напомнила шипение испуганной змеи.

Я подняла на нее взгляд: она сжала зубы и вцепилась в свое запястье, будто старалась сохранить самообладание. Впрочем, вскоре она расслабилась и произнесла громче:

— И все же я уверена, что вы здесь удобно устроитесь.

Она провела меня в дальний конец комнаты, где у окна разместились маленький стол и стул. Возле стола горела обычная лампа, а на полу стояли два длинных ящика. Они были доверху наполнены бумагами, целой кипой переложенными сюда из вместительного сундука. Приблизившись к ним, я почувствовала: миссис Кингсетг осталась где-то позади. Я обернулась и увидела, что она остановилась и уставилась в пол, словно не хотела испытать при виде бумаг своей матери мучительную боль.

— Боюсь, я даже не попыталась привести их в порядок, — произнесла она.

— Может быть, вы разрешите мне помочь вам? — сказала я. — По крайней мере я могу разложить все в хронологическом порядке.

— Вы очень добры, — устало откликнулась она, — но вы потратите массу времени. Маурициус полагает, что их нужно просто сжечь.

— О нет! — вскричала я, не сумев сдержаться.

Конечно, я не имела права высказывать собственное мнение, поскольку, со всех точек зрения, дело было чисто семейным. Однако меня ужаснула перспектива подобного бессмысленного варварства, равно как и тот факт, что эта тонкочувствующая женщина смирилась (а безнадежная покорность ее голоса свидетельствовала об этом) с непререкаемым решением мужа. Ведь минуло только три месяца с тех пор, как мы познакомились в Мальборо-хаусе. И, кажется, тогда именно миссис Кингсетт контролировала ситуацию, а ее муж вынужден был приспосабливаться — пусть неохотно — к ее пожеланиям.

Неужели кончина матери не только повергла миссис Кингсетт в ужасное горе, но (неким странным и непонятным мне образом) изменила распределение сил в пользу ее мужа?

— В любом случае, надеюсь, вы найдете что-нибудь интересное, — произнесла мисис Кингсетт тем же ровным тоном и отодвинулась к дверям, словно я вновь затронула нежелательную тему и тревога заставляет ее удалиться. — Позвоните, если вам что-то потребуется.

И, небрежно махнув рукой в сторону шнурка над очагом, она исчезла.

Я села за стол и внезапно ощутила себя одинокой и уязвимой девочкой из сказки, которая попала в замок великанов и боится с ними встретиться. Пусть мои страхи были беспочвенными — не сам ли мистер Кингсетт, по уверениям его жены, предложил меня здесь устроить? — я не могла не думать о том, что он разгневается, если увидит меня в библиотеке, и вдвойне разъярится, если застанет за чтением писем своей тещи. Прошла, наверное, минута, прежде чем я взяла себя в руки, нагнулась к ближайшему ящику (должна сознаться — с неприятным ощущением, что я вторгаюсь в чужую жизнь) и вынула из него толстую пачку бумаг.

Но в следующий момент моя тревога испарилась или, точнее, словно зубная боль после врачебного вмешательства, отступила под воздействием куда более глубоких эмоций. В моих руках оказалось послание от Лея Ханта; и еще одно — от лорда Элванли; и три или четыре письма от людей, о которых я никогда не слышала, но, по-видимому, столь же значительных; и официальное извещение о коронации короля Уильяма. Если быть точной, то эти документы терялись среди множества вполне обыденных, которые можно увидеть повсюду, — писем адвоката, счетов и сложенной страницы из «Тайме», где я не нашла ничего, заслуживающего внимания, — но на этом фоне они выглядели еще более эффектно, более значительно.

Мои пальцы дрожали, будто у ребенка, который вытаскивает на ярмарке лотерейный билет. Снова запустив руку в ящик, под верхними разрозненными листами я нащупала три или четыре плотно связанные пачки. Скорее всего, это именно то, что леди Мисден считала своей самой большой драгоценностью. Охваченная дрожью, я вытащила наугад одну из пачек и положила перед собой на стол.

Она была перетянута выцветшей красной лентой вроде тех, которые используют обычно для юридических документов, и состояла приблизительно из сорока писем, написанных одной и той же рукой. Последнее, лежавшее сверху, было датировано одна тысяча восемьсот двадцать третьим годом; самое давнее — тысяча восемьсот вторым. Письма в промежутке распределялись по небольшим пачкам разной величины: тысяча восемьсот четвертый, шестой, девятый и одиннадцатый годы. Теперь меня удивляет, почему я не обратила серьезного внимания на подобный порядок лет и на то, что он мог означать; однако я сосредоточилась на выяснении авторства.

Под большинством посланий стояла короткая подпись — «Каро», но, добравшись до самых первых, я отыскала два или три письма, подписанных «Кэролайн Бибби»; и еще одно, датированное тысяча восемьсот третьим годом, которое оканчивалось так: «Не могу выразить, с каким нетерпением жду следующей недели, когда наконец смогу подписаться: не просто „верный друг", но „любящая сестра"». Сведений о том, что произойдет на следующей неделе, нигде не нашлось, но по этой фразе и по заботливому тону письма я заключила: ожидалась, скорее всего, свадьба леди Мисден, а Кэролайн Бибби — сестра лорда Мисдена.

Я достала записную книжку, положила возле нее карандаш и взяла первое письмо. Я твердо решила бегло просматривать страницы и останавливаться, лишь увидев упоминания о Тернере, но уже через две минуты с головой ушла в подробное чтение и наслаждалась каждым словом. Наконец-то передо мной был тот яркий мир, который я надеялась найти у Хейста. Прогулки по парку и лодочные путешествия в Гринвич; завтраки и бальные ассамблеи; вечеринки, наводненные французскими émigrés; молодящиеся франты и благородные банкроты, модники в таких тугих панталонах, что они едва могут сидеть и стоять, а только расстроено семенят прочь, если их костюм критикуют или они проигрывают в остроумном обмене репликами, — и все это описано с занимательной простотой и изяществом. На протяжении одного дня Каро (я с самого начала не могла называть ее иначе и вскоре стала воспринимать как свою подругу, пишущую для моего удовольствия) играет в вист с герцогиней, которая любит только собак и азартные игры, и не укладывается в постель, но засыпает, где придется, сморенная усталостью, так что поутру слуги понятия не имеют, где ее искать; навещает пожилого мужчину в усыпанном бриллиантами парике, с нарумяненным лицом — коллекционера табакерок, умоляющего ее прибыть на вечернее свидание в его garçonnière; a затем, по пути в театр, в Вестминстере ее останавливает вооруженная камнями толпа, которая путает ее экипаж с каретой лорда Кастлриджа, а обнаружив ошибку, пишет на дверцах — «Свобода». И при этом ничто не способно вывести ее из равновесия, шокировать или лишить чувства юмора.

Я как раз начала читать описание вечера в клубе «Ол-мак» и, увлекшись, позабыла, где и зачем нахожусь, когда внезапно осознала, что больше не одна в комнате. Я подняла голову: в дверях стоял мистер Кингсетт. Я не смогла толком разглядеть его лицо, поскольку мои глаза, привыкшие к свету лампы, не сразу приспособились к полумраку, но его поза — застывшая фигура в проеме полуоткрытой двери — была позой человека, который намеревался войти в пустое помещение и теперь ошеломлен тем, что здесь уже кто-то есть. Я напомнила себе: если его жена не солгала, мистер Кингсетт должен знать о моем присутствии, и произнесла как можно беззаботнее:

— Добрый день.

Он не ответил, но продолжал глазеть на меня еще несколько секунд, потом затворил дверь, взял со стола газету и уселся на стул подле камина. Казалось, он читает, однако для чтения было, несомненно, слишком темно.

— Вы испортите глаза, мистер Кингсетт, — сказала я, надеясь, что мой голос звучит доброжелательно, но не фамильярно. — Почему бы вам не позвонить и не попросить зажечь лампы?

И вновь он не ответил. Поэтому я продолжила:

— Может быть, вы позволите мне зажечь их для вас?

Я не сомневалась, что уж теперь-то он должен отреагировать — но мистер Кингсетт просто-напросто продолжал изображать читающего человека, и, казалось, вовсе меня не слышал.

Я решила не дать себя запугать и возвратилась к работе; но присутствие мистера Кингсетта ужасно меня нервировало, а его поведение так оскорбило, что я почти не могла сосредоточиться. Внезапно этот мир снова приобрел реальные очертания, а мир Каро — казавшийся до того романтическим воплощением моих лучших мечтаний, словно прекрасная театральная постановка, — стал отдаленным и чуждым, будто Китай или Япония. Несколько раз, дочитав предложение, я сознавала, что ничего не поняла, и начинала читать заново.

Промучившись подобным образом с тремя или четырьмя письмами, я уже задумывалась, стоит ли продолжать, когда, перевернув страницу, увидела слова: «Галерея Тернера». Я посмотрела внимательнее, дабы избежать ошибки, а потом, вновь охваченная воодушевлением, переписала весь отрывок:

Так или иначе, моя дорогая, я полагаю, что ты можешь считать себя счастливой, поскольку находишься там, а не здесь. Единственное événement достойное внимания, которое ты, к сожалению, пропустила, — открытие галереи Тернера, поистине блистательное. Никогда ранее я не видела столько выдающихся работ одного и того же мастера, собранных в одном месте. Когда входишь, то возникает впечатление, словно тебя приняли в исключительно привлекательном семействе — из которого ранее тебе были знакомы лишь две тетки и младший сын, — а теперь все вместе собрались в одной комнате. И здесь же — grand génie собственно персоной, который все это породил, он вьется над своими творениями, как птица, нe решающаяся запеть, но тем не менее демонстрирующая гостям своих любимцев.

Sur ce sujet-là, я была потрясена, узнав от мистера Перрена, которого мы встретили у выхода, что мать Тернера скончалась менее педели назад в Вифлиемской больнице. Тернер всегда молчалив (кстати, сообщи мне, когда он будет в более оживленном расположении духа), и когда я припомнила события этого дня, то мне пришло в голову, что, пожалуй, Тернер был еще молчаливее, чем обычно, однако по его внешности и манере держаться вы бы никогда не догадались о недавно постигшем его прискорбном ударе.

Закончив переписывать, я вновь обратилась к дате — 21 апреля 1804 года — и отложила карандаш, чтобы продолжить чтение. Проделывая все это, я заметила краем глаза какое-то движение и, полуобернувшись, увидела мистера Кингсетта, встающего со стула. Я страстно надеялась на его скорый уход; но он, напротив, взял из коробки на столе сигару, зажег ее и неторопливо направился в мою сторону. Приняв безразличный вид, я демонстративно углубилась в работу, но когда мистер Кингсетт остановился за моим плечом, не могла больше это игнорировать, и подняла глаза.

Он стоял, почти повернувшись ко мне спиной, засунув одну руку в карман и томно держа сигару другой, словно вознамерился всего лишь пройтись, дабы выглянуть из окна, и совершенно не замечает, что его наблюдательный пункт располагается всего в шести дюймах от другого человеческого существа. Я растерялась: вести себя так, будто мистера Кингсетта нет, казалось нелепым, но если я заговорю с ним и он вновь меня проигнорирует, то я попаду в куда более странное положение. И только когда мои глаза заслезились от сигарного дыма, я решилась заговорить: продолжая молчать, я примирялась с нарушением общепринятых норм поведения и, таким образом, оказывалась вне их действия.

— Не хотите ли вы, чтобы я передвинулась? — спросила я. — Боюсь, что я вам мешаю.

Мистер Кингсетт обернулся и глянул на меня, изумленно нахмурившись, словно услышал нечто невероятно оскорбительное. В следующий момент, не вымолвив ни слова, он придвинул свою голову к моей так близко, что мне пришлось изогнуть шею, дабы избежать прикосновения его щеки, и принялся внимательно читать мои записи.

Мгновение мне казалось, будто я сплю: подобное шокирующее поведение хозяина дома, куда меня пригласили в гости, было совершенно внове и не имело объяснения. Минуту я подозревала, что он пьян в стельку, однако — как ни несло от него табаком — в его дыхании не ощущалось ни доли алкоголя, а его бесцеремонность не имела ничего общего со стихийной агрессивностью пьяного. Она выглядела идеально выверенной и обдуманной и потому — еще более страшной: ибо пьяница, по крайней мере, вполне понятное зло; и его поступки, и сопутствующий им беспорядок — предсказуемы. Но когда трезвый человек готов действовать столь возмутительно, предугадать последствия невозможно.

Я попала в худшую ситуацию, чем у Хейста, внезапно подумалось мне: здесь у меня нет шансов убежать, нет возможности торговаться или хоть как-то исправить положение, если и дальше меня будут подвергать оскорблениям. Осознав это, я почувствовала прилив храбрости: мне, несомненно, необходимо немедленно защитить себя, иначе никакой надежды сладить с мистером Кингсеттом не останется.

Я подвинула к себе записную книжку и закрыла ее.

Он коротко вздохнул, но ничего не сказал и не взглянул на меня. Рука, державшая сигару, слегка подрагивала, просыпая столбик пепла на груду писем. Он засунул сигару в рот, а затем неторопливо нагнулся, чтобы взять мои записи.

Я опередила его и положила на обложку свою руку.

И тут он впервые посмотрел мне прямо в лицо. Я твердо выдержала его взгляд. Вероятно, я должна была испугаться, но в тот самый момент, когда я увидела его поросячий нос, вялый рот и выражение глаз — вполне осмысленное, но неуверенное и озадаченное, — я поняла: моя воля сильнее. Спустя мгновение мистер Кингсетт отвернулся и медленно покинул комнату — стремясь сохранить достоинство, с выражением усталого безразличия, казалось, говорившего: «Мне все равно, ваша записная книжка не стоит того, чтобы пытаться ее заполучить».

Но я знала, что моя победа — временная. Я так и не сумела понять, какие мотивы им двигали, но можно было не сомневаться: спровоцировав подобную стычку, он едва ли отступит. Он дважды подумает, решила я, прежде чем снова перейдет в открытое наступление, и постарается сорвать на мне злобу именно в тот момент, когда я буду не в состоянии защититься. Поэтому, скорее всего, он выждет, пока я уйду, а после спрячет или уничтожит бумаги либо откажет мне от дома. Я быстро прикинула, нельзя ли уговорить миссис Кингсетт, чтобы она, как и Хейст, разрешила мне взять письма с собой. Впрочем, ее муж, конечно же, запретит их забирать, поскольку он определенно поставил своей целью держать и меня, и письма в этой комнате, хотя наше обоюдное присутствие, вне сомнений, выводит его из себя. А если миссис Кингсетт под моим воздействием и решится поступить по-своему, я только окончательно испорчу их взаимоотношения и увеличу ее горести.

На какое-то время я позабыла и о Тернере, и об Уолтере т могла думать только о моем поединке с мистером Кингсеттом и о том, каким невыносимым окажется поражение (острота моих переживаний по этому поводу была поразительной). И почти мгновенно я поняла, что нужно делать: я должна оставаться здесь столько, сколько потребуется, и не уходить, не завершив дела.

Я вытащила часы: половина четвертого. Оглядев ящики, я попробовала прикинуть, сколько времени может занять просмотр их содержимого. Если знакомиться с бумагами совсем бегло, решила я, то на каждый ящик уйдет часа по два. Допустим, еще пару часов — в зависимости от того, много ли обнаружится, — займет переписывание нужных отрывков. То есть придется работать до девяти. Кажется, Кингсетты обедают около семи и наверняка ожидают, что к этому времени я уйду. Но если мистер Кингсетт пренебрегает условностями, то и я их отброшу. И я твердо пообещала себе не двигаться с места, пока миссис Кингсетт лично не попросит меня удалиться или меня просто-напросто не вышвырнут.

Раздумывать было некогда, следовало действовать безотлагательно. Я просмотрела оставшиеся письма Каро, болезненно сожалея о тех сокровищах, которыми вынуждена пренебречь в своем одностороннем поиске, и, не найдя больше упоминаний о Тернере, связала письма в пачку, отложила ее в сторону и взялась за следующую. На сей раз, однако, я не только не разобрала имени автора, но — из-за корявости и неразборчивости почерка — с трудом могла прочитать одно слово из трех. Я попыталась прояснить смысл написанного, используя уже разобранные буквы как образцы для расшифровки прочих, но вскоре поняла, что не могу позволить себе такой роскоши, быстро собрала листки и связала их.

Пока я этим занималась, одно наблюдение поразило меня: большая часть дат на письмах совпадала с датами на посланиях Каро. И тут же я сообразила почему: конечно же, письма были написаны, когда их авторы — либо сама леди Мисден — находились в отъезде. Подобно фотографическому негативу или окаменевшему отпечатку, оставленному исчезнувшим древним существом, содержимое ящиков хранило память об отсутствии.

Сделав такое открытие, я едва не заплакала от разочарования. Ведь если это — вся сохранившаяся память о жизни леди Мисден, то сколько можно было бы узнать, додумайся я прийти сюда месяца два назад и побеседовать с ней самой? И даже сейчас, благодаря мистеру Кингсетту, я не в состоянии изучить письма должным образом, а вынуждена мчаться сломя голову по строчкам и выписывать только самое существенное.

Мгновение я была близка к отчаянию. Но потом овладела собой и продолжила работу.

Немногие последующие часы почти слились в моей памяти: бесконечное чередование чернильных строк, листов бумаги и пыли, ноющие пальцы, саднящие глаза и одинаково мучительные минуты.

Кроме, замечу, единственного исключения. Я завершила просмотр первого ящика и только-только вынула очередную (как оказалось, последнюю) пачку из второго, когда услышала, что миссис и мистер Кингсетт разговаривают в холле. Я не разбирала слов, но в голосах звучало сдержанное напряжение; внезапно вырвавшись наружу, оно могло смениться гневными криками. Скорее всего, именно я стала предметом их обсуждения, и в любой момент следовало ожидать, что один из них либо они оба появятся в библиотеке и вынудят меня прекратить изучение. Но я заставила себя читать дальше.

Это далось мне, однако, легче, чем предполагалось, ибо новая пачка немедленно пробудила мое любопытство. Она была перетянута траурной черной ленточкой — отличие, которого удостоилось только несколько записок мужа леди Мисден, — а под узелок некто (вероятно, сама леди Мисден) засунул карточку с именем «О'Доннелл». Сверху лежал порванный и запачканный список коротенькой пьесы, озаглавленной «Мужчина со вкусом», и среди заинтриговавших меня dramatispersonae я с любопытством обнаружила «Мистера Пере-Тернера». Ниже лежало примерно пятнадцать длинных посланий, написанных одним и тем же энергичным четким почерком. Первое из писем, попавшее мне в руки, пробудило волнение, заставившее забыть о тяготах ситуации, в которую я попала, ибо оно было датировано тысяча семьсот девяносто девятым годом, то есть оказалось старейшим из найденных мною документов. Начиналось оно так: «Нежная дражайшая Кит», — а подпись гласила: «Твой безумно влюбленный Ричард».

Я заколебалась — но, сознаюсь, лишь на мгновение; ведь если бы леди Мисден желала скрыть эти письма, то не стала бы хранить их; и, взглянув на них сейчас, я не причиню вреда ни ей, ни ее возлюбленному. Но не успела я прочесть и одного предложения, как дверь отворилась и вошла миссис Кингсетт. Когда на нее упал свет лампы, я заметила, что ее глаза покраснели и мокры от слез, и она прижимает к носу платок.

— Мы собираемся обедать, — произнесла она. Ее голос звучал хрипло, и она даже не попыталась улыбнуться. — Вы к нам присоединитесь?

— Боюсь, — ответила я, — что уже достаточно обременила вас и вашего мужа.

Миссис Кингсетт не стала меня разубеждать.

— Но уже поздно. Вы, вероятно, устали.

— Немного. Но я скоро закончу.

Ее голос предательски дрогнул. Она определенно находилась на грани срыва. Надеясь отвлечь ее, я рассмеялась и беззаботно произнесла:

— А затем, обещаю, вы навсегда от меня избавитесь.

Миссис Кингсетт уставилась на меня так, словно исчерпала все свои силы и не представляет, что делать дальше. Но вскоре ошеломленное выражение ее лица сменилось испуганным, и, понуждаемая некоей незримой силой, она бросила взгляд в сторону двери. Это движение вдруг объяснило мне ужасающее поведение ее мужа.

Он ее наказывал. Наказывал за то, что в ее жизненном укладе не находилось для него места и она успешно от него защищалась. Ее полнейшее безразличие сделало его (как он полагал) нулем в пределах собственного дома, лишив даже возможности причинить ей боль. И вот наконец-то судьба ему улыбнулась, нанеся удар, который не мог нанести он сам, и повергла его жену в болезненное, уязвимое состояние, оставив без самого грозного союзника. У него появился шанс отомстить, и он им с наслаждением воспользовался. Поэтому он и настаивал на моем присутствии в библиотеке, поэтому так вел себя. Унижая меня, он унижал ее; демонстрируя мою беспомощность, подчеркивал ее несостоятельность.

Заметив пятна и следы слез на ее бледных щеках, трясущиеся руки, непроизвольное подрагивание рта, я едва не пошла на попятный. Обернись она ко мне еще раз в последней попытке переубедить, я бы мгновенно собралась. Но она была побеждена и удалилась, не сказав больше ни слова.

Я писала столь стремительно, такими каракулями, что с трудом представляю, каков будет результат. Сегодня я слишком измучена, чтобы перечитывать — или, скорее, слишком малодушна, ибо страшусь обнаружить, что все мои открытия ничего не стоят, и, следственно, все испытания, выпавшие на мою долю, — бессмысленная трата времени. И когда я вспоминаю о том, что вынесла, а главное — о том, что пережила из-за меня миссис Кингсетт, то понимаю: примириться с неудачей будет очень трудно.

Завтра я буду сильнее.

XXXIII

Отрывок из письма лорда Мисдена Китти Драйвер

2 октября 1802 года

Beacoup de mond àParis — впрочем, Вы можете отбросить и «coup», и «de», ибо весь beau mond пребывает здесь или здесь пребывал — Фокс, Лэндсдаун, Морпет, собрание герцогинь, леди Конигем и Холланд, и еще целая тысяча. Все это навевает ужасающую скуку; ведь никто из них не наделен тем единственным качеством, которое способно меня заинтересовать, — то есть не является Вами.

Пытаясь отвлечься от печальных последствий Вашего отсутствия (никакой езды верхом, клянусь, я даже хотел подыскать кучера), вчера я направился в Лувр. Однако находиться там было столь же невыносимо, как и в обществе, и по той же причине: несмотря на все свои достоинства, и Тициан, и Рембрандт, и Рафаэль не изобразили единственное в мире лицо, которое я жажду видеть.

В Лувре я повстречал Вашего друга Тернера, затаившегося подле Пуссена и лихорадочно покрывающего свою записную книжку какими-то иероглифами. Он вздрогнул, завидев меня, и, думаю, поспешил бы скрыться, если бы я не направился прямо к нему и не спросил, когда он намерен возвратиться в Англию. Я подумывал, не доверить ли ему свое письмо (вернее, его так и не написанный вариант, начинающийся словами: «Передаю Вам послание через Тернера»), но, кажется, он был очень недоволен тем, что узнан, и я отказался от этой идеи.

Когда мы прощались, я сказал:

— Знаете, мистер Тернер, вы единственный человек в Париже, которому я завидую.

— Почему? — проворчал он подозрительно.

— Потому что вы увидите миссис Драйвер раньше меня.

XXXIV

Отрывок из письма лорда Мисдена Китти Драйвер

15 мая 1803 года

Колли сообщает мне, что его не знающие усталости соотечественники снова доставляют неприятности королю — однако теперь, отстояв колонии, они уже не довольствуются тамошними военными действиями, а перенесли их домой, в Королевскую академию. Филадельфийский президент Уэст (я начинаю бояться людей с фамилиями, которые соответствуют назаниям сторон света — Норт лишает нас Амерки; Уэст переносит мятежные настроения сюда; чего же нужно ожидать от господ Ист и Саут,[12] если они вдруг появятся?) взялся за оружие и настаивает: Академический совет должен быть подотчетен лишь академическому Генеральному собранию, а вовсе не королю. Признаюсь, я вижу весьма мало смысла в том, что академия останется Королевской, если короля лишат власти в ее пределах и он будет служить всего лишь козлом отпущения для посредственных художников, жаждущих славы и срывающих на нем свое раздражение. Но Копли опасается, что позиция демократов возобладает.

Как выясняется, один из наиболее страстных демократов — ваш друг Тернер, который плетет заговоры против роялистов не хуже истинного Робеспьера и, встретившись с очередным роялистом, не может сдержать ярости и отвращения. Не кажется ли вам, что его не стоит приглашать на пашу свадьбу? Ведь в результате он может настроить против нас арендаторов, сформировать комитет, превратить церковь в Народный суд и провозгласить наши тела свободными от голов.

XXXV

Отрывок из письма лорда Мисдена Китти Драйвер

20 февраля 1809 года

Тернер, кажется, вновь уклонился от исполнения обязанностей профессора перспективы. Ни одна известная мне женщина не отнеслась бы снисходительно к мужчине, который, спустя больше года после брачной церемонии, продолжает демонстрировать стойкое нежелание посетить супружеское ложе. Однако Академия даже не намекнула на возможность обращения к юристам и врачам или на развод, но скромно улыбнулась и сообщила: вполне достаточно приступить к исполнению обязанностей в следующем году.

XXXVI

Отрывок из письма лорда Мисдена леди Мисден

22 января 1810 года

Трепещущая новобрачная все еще ждет. Тернер утверждает, что страдает мигренями, поэтому не сможет читать лекций в следующем году.

XXXVII

Отрывок из письма лорда Мисдена леди Мисден

1 февраля 1811 года

Должен заканчивать и звать Перкинса, дабы совершить вечерний туалет — но прежде еще чуть-чуть занимательных сведений. Брак наконец-то совершился! Тернер впервые явил себя публике в роли профессора перспективы!

Ларкин (я встретил его у Б.) поведал мне: это самое замечательное из столичных событий, если судить по количеству юмористических публикаций, рисунков в газетах и пр. Лектор уверенно повествует об одном, затем — о другом, пока постепенно не теряется всякий смысл, и Тернер с его аудиторией уже не понимают, о чем идет речь, за исключением того, что говорится явно не о перспективе. Ни фарс, ни комедия с этим не сравнятся, уверяет Ларкин. Академия может продавать билеты по гинее каждый и собрать зрителей со всего Лондона.

XXXVIII

Отрывок из письма досточтимой мисс Лидии Болт леди Мисден

1 сентября 1827 года

Короче говоря, дражайшая мамочка, мистер Тернер здесь, и он вовсе не таков, каким я ожидала его видеть, — он не груб, не нелюдим, а очаровательно застенчив, жизнерадостен и способен высказать собственное мнение почти по каждому предмету, от Чайльд Гарольда до того, как отражают свет мокрые перья. Мы встретились у меня в саду, когда я пыталась рисовать море и Портсмут. Я страшно смутилась из-за того, что именно он увидел мои рисунки, однако он был очень добр и приложил массу усилий, дабы помочь мне, не выказав ни капли неодобрения либо критики.

Он, мазок за мазком, написал одну из своих conver-sazziones. Представь полотно кисти Ватто, на которое упали капли дождя, прежде чем краска успела высохнуть, — и картина перед тобой.

XXXIX

Отрывок из письма Синтии (леди?) Эббот леди Мисден

13 апреля 1813 года

Жаль, что вас не было с нами прошлым вечером — мы обедали у Натхэмпстедов. Сам обед оказался вполне ординарным, за исключением одного замечательного разшіечения — молодой мистер Смайли, qui veut devenir artiste,[13] как он себя называет, чрезвычайно развлек нас, изображая Тернера, читающего лекцию в Академии. Его салфетка превратилась в записи Тернера — конечно же, потерянные лектором и в итоге обнаруженные под моим стулом. Один из лакеев преобразился в ассистента Тернера (к которому тот адресуется чаще, нежели к аудитории) — и, когда слова молодого Смайли можно было расслышать, они в точности напоминали речь Тернера, непоследовательную и невнятную. Не припомню всего, что он говорил, но апельсин, кажется, оказался «сфероидной формой»; полукруглая арка окна — «полуэллиптической»; а юных «д'жентльменов» из Академии он призвал «в'знести суть пейзажа до поэтических в'сот 'сторической живописи, во славу Британской империи». Прозвучала еще много чего в таком же роде, однако я не все расслышала, увы, de trop rire».

XL

«ЧЕЛОВЕК СО ВКУСОМ»

фарс О'ДОННЕЛЛА

Постановка на частной сцене (1810?)

Отрывок из второго акта

Сцена вторая

(Том Уайлд видит в театре Люси Лаквелл и влюбляется в нее. Он следует за ней в загородный дом ее опекуна, знатока искусств лорда Даббла, и проникает туда, отрекомендовавшись художником и предложив написать портрет Люси. Но вместо того, чтобы остаться наедине с предметом своей любви, как он надеялся, Уайлд терпит нашествие художников и знатоков живописи, дающих ему советы.)

Входит СПИД

СПИД: Нет, нет, нет, нет, нет.

ТОМ: Как, снова чего-то недостает?

СПИД: Недостаточно впечатляет.

ЛЮСИ: О неправда, мистер Спид, вовсе нет!

СПИД: Почему бы вам не одеть ее в костюм Боадицеи или Британнии? Портреты — это вам не пустое место, их необходимо «поднимать на должную высоту», как говорит сэр Окуляр. История, вот в чем суть. Обождите. Я добуду корону и лестницу. (Удаляется.)

ТОМ: Милая мисс Лаквелл!

ЛЮСИ: Милый мистер Уайлд!

ТОМ: Милая Люси!

(Берет ее за руку.)

ЛЮСИ: О! О! О!

ТОМ: Боюсь, что должен кое в чем признаться.

ЛЮСИ: О, молю, не бойтесь! Я буду счастлива, счастлива, дорогой, дорогой мистер Уайлд, услышать любое признание, которое вы сочтете возможным сделать.

ТОМ: Что же, я, на самом деле…

Входят ПЕРЕ-ТЕРНЕР и КУЛД-КАТ. Они застывают, рассматривая полотно.

ТОМ: Хорошо?

КУЛД-КАТ (глядя на Пере-Тернера): Гм. Гм. Гм. Гм. Гм.

ПЕРЕ-ТЕРНЕР: Недостает желтых оттенков.

КУЛД-КАТ: Действительно, желтый цвет весьма изменил бы все к лучшему.

ПЕРЕ-ТЕРНЕР: И о'слепительное солнце.

КУЛД-КАТ: Ну конечно! Солнце!

ПЕРЕ-ТЕРНЕР: И м'орское чудовище.

КУЛД-КАТ: Именно это я и хотел предложить.

ПЕРЕ-ТЕРНЕР: Где ваши краски?

Том протягивает ему палитру.

ПЕРЕ-ТЕРНЕР: Кулд-Кат, выпишите счет. Итак…

Начинает ожесточенно смешивать краски. Входят СЭР ДЖАЙЛС И МИСТЕР МЕЖЕР.

СЭР ДЖАЙЛС: Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!

ТОМ: А сейчас в чем дело?

СЭР ДЖАЙЛС: Нет! Стойте! Соблазн!

ТОМ (в сторону): Как, я разоблачен?

СЭР ДЖАЙЛС: Мистер Уайлд, не позволяйте ввести себя в чудовищное заблуждение!

ТОМ: Я могу заблуждаться, сэр Джайлс, однако ничто, связанное с мисс Лаквелл, нельзя счесть чудовищным.

СЭР ДЖАЙЛС: Позвольте взглянуть. Где моя лупа, Межер?

Межер протягивает ему лупу. Сэр Джайлс изучает через нее картину, медленно отступая назад.

ПЕРЕ-ТЕРНЕР: Лупа? Все искажается, как г'ворит сэр Окуляр, вкусовщина довлеет над гением, все на заказ, ничто не дозволено, хотя п'режние творения можно было счесть совершенными.

СЭР ДЖАЙЛС: Ваша картина хороша, мистер Уайлд, очень хороша. Я бы заметил только, что она должна быть коричневее, в особенности — кожа и зубы, ибо Природа, вы же знаете, имеет чрезвычайно коричневый оттенок, так учили нас Старые Мастера, хотя это и ускользает от неподготовленного глаза. Но, подводя итог, я заявляю: избегайте издержек Пере-Тернеризма, и вы станете величайшей надеждой британской школы!

ТОМ: Но я как раз пытался объяснить мисс Лаквелл…

СПИД (за сценой): Однако я полагал, что именно я — надежда британской школы!

Входит СПИД с лестницей и, неумышленно задев ею сэра Джайлса, повергает его на землю.

СЭР ДЖАЙЛС: Да, вы были ею в прошлом году.

XLI

Отрывок из письма Ричарда О'Доннелла Китти Драйвер

4 сентября 1799 года

Уильям Тернер тоже здесь. Вы с ним знакомы? Он, несомненно, знает Вас — все напоминает ему о Вас, он, очевидно, Ваш поклонник, однако он не раскрывает своих секретов и не сообщает об этом прямо. У меня нет причин для ревности — было бы куда хуже иметь соперником ничтожество. Последнее, о чем мне известно, — в 1792 году он работал над росписями для Пантеона, а теперь производит впечатление вполне преуспевающего художника, и мистер Бекфорд пригласил его писать акварельные виды своего поместья.

Вы ведь наверняка удивляетесь, что привело меня в Фонхилл? Мистеру Бекфорду настоятельно понадобились монахи. И поскольку он не в состоянии заполучить реальных священнослужителей (из-за всем известного атеизма и странностей), то обратился к ирландцу-паписту, театральному менеджеру, дабы приобрести поддельных. Каждое утро я собираю «парней», как зовет их мистер Бекфорд, в огромном, еще не отделанном зале и упражняюсь с ними в пении, обрядах и молитвах до тех пор, пока не теряю терпения, что случается достаточно часто, ибо трудно ожидать больших успехов от учеников, на отбор которых повлияли не способности, а умение подлизываться.

«И зачем же ему понадобились монахи?» — вопрошаете Вы (нет, Вы шепчете, Вы бормочете; я слышу Вас, выводя эти строки). Так вот, он хочет, чтобы монахи заполнили его дом, который в завершенном виде станет величайшим готическим дворцом в мире — трехсот пятидесяти футов длиной, а высота башни будет соперничать со шпилем собора Солсбери. На будущий год он запланировал une grande ouverture, и подготовка идет полным ходом — хотя я не в состоянии постичь его замыслов относительно приема гостей, ведь он так озабочен благополучием здешних бабочек, что ни один из уважаемых членов общества и ногой сюда не ступит. Когда прошлым вечером, после обеда, я выглянул из окна, то передо мной открылось самое диковинное зрелище: рабочие снуют взад и вперед в мерцающем свете фонаря, между ними рыщет Бекфорд в костюме аббата, и подле него — услужливый Ятт, архитектор, похожий на нервного послушника. А позади — Тернер, то скрывающийся в тени, где, очевидно, и есть его истинное пристанище, то вновь появляющийся, будто маленький эльф, и делающий зарисовки столь быстро, что его руку не разглядеть. Я едва не расхохотался, но вовремя вспомнил: сей памятник глупости зиждется на бедных покрытых рубцами спинах несчастных негров из колоний, где Бекфорд обрел свое состояние.

XLII

Отрывок из письма Ричарда О'Доннелла леди Мисден

4 сентября 1829 года

Джоллет — славный человек, он не в состоянии много дня меня сделать, однако старается предоставить максимум удобств, хотя, без сомнения, не получит за это при жизни никакого вознаграждения.

Когда картины, вырисовывающиеся в вашем воображении, обретают законченность, ваша жизнь близится к исходу. Сегодня мне захотелось вновь увидеть море, и сын мадам Сильвестр отвез меня в кресле в порт. Прибыло несколько пассажиров-англичан, и один показался мне знакомым — маленький краснолицый субъект в длинном пальто и шарфе, продвигающийся вперед походкой озабоченного, а не отдыхающего человека. На мгновение меня посетила дикая мысль, будто это — назойливый кредитор, вознамерившийся, пока еще не поздно, заняться моим преследованием. А потом я узнал его.

— Тернер, — сказал я.

Он не помнил меня или сделал вид, что не помнит, и заторопился по своим делам.

Должно быть, минуло лет тридцать с того дня, когда я в последний раз писал Вам о Тернере.

Тяжкая штука — умирать. Когда Вы услышите о моей кончине, подождите немного, и я вернусь к Вам снова.

XLIII

Из дневника Мэриан Халкомб

Ноябрь 185…

Среда

Закончила анализировать свои находки и обнаружила, что разочарована меньше, чем опасалась. Я определенно продвинулась вперед. Однако нужно определить точно, в чем?

Для начала — перечислю уже известные мне факты.

— Мать Тернера действительно скончалась сумасшедшей, как сообщили и Амалия Беннетт, и сэр Чарльз. Мне известно и время ее смерти: апрель 1804 года.

— Тернер действительно подвергался поношениям со стороны сэра Джорджа Бьюмонта и прочих знатоков живописи — это подтверждают и дневники Хейста, и пьеса О'Доннелла.

(Тернер / Пере-Тернер, Бумер / Бьюмонт.)

— Он был — или, по крайней мере, его считали — скупым.

(«Кулд-Кат, выпишите счет». Плюс упоминания сэра Чарльза о «нежелании потратить пару фунтов», чтобы как следует оформить завещание.)

— Он много ездил и не любил, когда его узнавали либо знали о том, куда он направился, — особенность, отмеченная не только сэром Чарльзом, но и Мисденом, и О'Доннеллом.

Подобные выводы перспективны, они могут составить фундамент из фактов, на которые я смогу опереться.

И что же еще?

Я чувствую (к своему глубокому удивлению), что начинаю знать Тернера — пусть не очень хорошо, пусть отрывочно. Но там, где до сих пор царила темнота, забрезжили проблески света.

Возьмем, к примеру, его любовь к созданию иллюзий. Поскольку о ней упоминают самые ранние письма из известных нам, то ее истоки необходимо искать в самых ранних годах жизни Тернера, а я и сейчас знаю о них слишком мало (за исключением того, что он работал художником-декоратором) и почти не имею шансов узнать больше. И все же, нельзя ли счесть одной из причин пристрастия к мистификациям (как это явствует из писем леди Мисден) всеобщие над ним насмешки, ибо Тернер знал: стоит ему появиться где-нибудь в своем реальном обличье, и его одежда, манеры торгаша и неумение выражать мысли подвергнутся всеобщему осмеянию.

Но время шло, и Тернер отчетливее и отчетливее сознавал: подобный эксцентризм влияет и на его социальное положение, и на профессиональную карьеру. Почему, к примеру, сэр Чарльз Истлейк (очаровательный человек, лишенный и толики художественных дарований) обрел титул и положение президента Королевской академии, а сам Тернер так и не получил никакого официального признания? Потому что безупречность манер предпочтительнее таланта.

И не достаточно ли этого, вне сомнений, дабы выработать привычку к скрытности и секретности у любого человека — в особенности у болезненно чувствительного и застенчивого?

Когда узнаешь больше о том мире, в котором творил Тернер, становится понятнее, почему художник казался столь расчетливым. Как свидетельствует судьба несчастного Хейста, несомненно врезавшаяся в память Тернера, в самом начале века деятельность художника была рискованным предприятием: воля могущественного покровителя в любой момент могла лишить живописца и доброго имени, и преуспевания. И только будучи совершенно независимым, он мог избежать диктата человека, подобного сэру Джорджу Бьюмонту, и следовать велениям собственного гения. А залогом независимости становилась строжайшая, без малейших послаблений, экономия.

Конечно, я испытываю большое удовлетворение, отыскав достаточно убедительные объяснения непредсказуемого, даже ненормального поведения Тернера. Однако у меня нет оснований для чрезмерного довольства собой, ведь слишком многое осталось непонятным.

И как же картины?

Четверг

День, который внушает надежды — но весьма сомнительные и неопределенные, и я не решаюсь предать их бумаге, опасаясь, что они обратятся в химеры и бесследно растают.

Я намеревалась переписать все собранные мною сведения и послать их Уолтеру (после недавних приключений я уже не считаю себя обычным исполнителем и распутываю судьбу Тернера из личных побуждений; поэтому расстаться с записными книжками — все равно что выбросить в ходе следствия свидетельские показания), но два письма разрушили мои планы. Первое пришло от сына Хейста, который напоминал, что дневники его отца находятся у меня уже более десяти дней и — с холодной яростью, уколовшей меня, словно сосулька, — требовал сообщить, когда он будет иметь честь получить их обратно. Откровенно говоря, я не забыла о нашем соглашении, но, увлекшись перепиской леди Мисден, постаралась убедить себя, что опоздание на день-два не будет фатальным. И теперь с болью осознала очевидное: мое легкомыслие лишь усилило подозрения Хейста, его разочарованность и агрессию. Поэтому я твердо решила лично посетить его и принести извинения.

Второе письмо было от миссис Кингсетт.

Моя дорогая мисс Халкомб!

Сегодня я обнаружила это послание на письменном столе своей матери и решила, что Вас оно заинтересует. Искренне Ваша

Лидия Кингсетт

Моим первым чувством стало не любопытство, а облегчение. Хотя миссис Кингсетт и не упоминала о событиях понедельника, тот факт, что она все же написала мне, свидетельствовал о неспособности мужа сломить ее окончательно. Кроме того, вопреки опасениям, мое упрямство, ненамеренно прибавившее ей проблем, ее не рассердило. Послание миссис Кингсетт смягчило саднящую рану, нанесенную ядовитым тоном Хейста; и, прежде чем сложить присланный листок, я перечитала его два или три раза, дабы полностью уяснить содержание.

Хаммерсмит

Оливер-билдингс, 1

15 сентября 185…

Дражайшая Китти!

И пирог, и фазан прибыли в добром здравии — и, можешь не сомневаться, мы не забыли возблагодарить тебя, когда расправлялись с ними! Как ты добра ко мне! Не припомню, чтобы за минувшие шестьдесят лет ты хотя бы раз пропустила мой день рождения. Спустя столько времени ты все еще не забыла своего Ромео — это кажется маленьким чудом.

Я часто думаю с нежностью о днях, проведенных нами в Друри-лейн и Дублине. То были не самые счастливые дни моей жизни, ибо — благодарение Богу — большая часть жизни оказалась для меня счастливой. Но, клянусь, я никогда не знал женщины столь прекрасной, столь верной в дружбе, как ты.

Да пребудет с тобой благословение Божье.

Джеймс Пэдмор.

На какое-то мгновение я искренне изумилась: зачем миссис Кингсетт переслала мне это письмо (в то утро я туго соображала, но, хочу надеяться, избавилась с тех пор от медлительности)? Слова «Друри-лейн» привлекли мое внимание лишь при повторном чтении. Казалось, меня внезапно накрыла огромная волна и, перевернув так и этак, откатилась, пробудив волнение, головокружение и тоску. Наконец-то появился тот, кого я уже отчаялась отыскать, — тот, кто знал мир ранней юности Тернера. Однако за два месяца, минувшие со времени отправки письма, болезнь и смерть похитили адресата. И не получится ли так, что и отправитель письма уже мертв или слишком болен, чтобы поговорить со мной?

Не откладывая, я набросала несколько слов, известив мистера Пэдмора о своем намерении заглянуть к нему завтра; и еще быстрее написала миссис Кингсетт, поблагодарив ее за помощь. Потом я попросила Дэвидсона отнести письма на почту, а сама направилась на Каули-стрит, захватив дневники Хейста.

Немного странно, оглядываясь назад, вспоминать, о чем я размышляла по пути к Хейсту. Все мои мысли вращались вокруг самого Хейста: застану ли я его дома, и если застану — ожидает ли меня цивилизованный разговор, либо нужно подготовиться к брани и порицанию. А если он будет браниться, стоит ли малодушно рассыпаться в извинениях (которые могут смягчить Хейста, а могут и разъярить, ведь чем сильнее окажется мое раскаяние, тем больше появится у него поводов считать себя жертвой)? Не лучше ли изобразить легкое удивление по поводу шума, поднятого им по столь незначительному поводу.

Но в результате — как все-таки тщетны наши попытки предвидеть будущее и подготовиться к нему! — мистер Хейст едва обратил на меня внимание, а важнейшие последствия моего визита вообще не имели к нему отношения.

Он, конечно, оказался дома и (скорее всего, предвидя мой визит) даже смазал заржавевший дверной молоток, так что я смогла воспользоваться им, не прибегая к помощи прохожих. Я услышала, как он шаркает по лестнице, а потом несется по холлу столь стремительно, что я испугалась, не пребывает ли он в пароксизме ярости и не жаждет ли немедленно излить ее. Но если и так, то отнюдь не я была объектом его раздражения, поскольку поначалу Хейст словно бы удивился моему появлению, а потом быстро оглядел улицу, определенно ожидая увидеть кого-то другого. И, полагаю, на сей раз — отнюдь не приставов, ибо его лицо уже не имело угрюмого и вызывающего выражения, как прежде, но стало нетерпеливым и ждущим.

— Я приношу извинения за то, что не смогла прийти раньше, — сказала я. — Просмотр дневников занял больше времени, чем я рассчитывала. Они оказались очень интересными, а ваш отец так прекрасно пишет.

Если бы я хотела польстить Хейсту, то ощутила бы разочарование. Он просто кивнул, хмыкнул и автоматически протянул руки за книгами, хотя глаза его по-прежнему продолжали обшаривать улицу. Как я заметила, его пальцы были перепачканы чернилами, и даже на рубашке виднелись два или три маленьких пятна.

— Надеюсь, вы примете еще десять шиллингов в качестве компенсации, — добавила я.

Он снова кивнул и, продолжая смотреть мимо меня, протянул раскрытую ладонь.

Когда я рылась в своем ридикюле, нечто, находящееся почти вне поля зрения, привлекло мое внимание. Там не было ничего, кроме треугольного куска расколотой и расщепленной половицы, скупо освещенной полуденным солнцем, но она неожиданно пробудила важное и необычное воспоминание: передо мной простирался пустынный холл из моего сна. Какое-то мгновение я видела не путь на чердак Хейста, а вход в поблескивающий слюдой подземный грот, где таились тайны полотен Тернера.

— А что находится под полом? — спросила я, протягивая Хейсту полсоверена.

— Гм?

— Подвал? Погреб?

Он рассеянно кивнул.

Я вгляделась в видневшееся внизу тесное пространство. Окна казались мутными и серыми от грязи, а одно из разбитых стекол небрежно забили доской. Перепутанные плети почти безлистного плюща вились по стенам, с невероятным упорством закрадываясь в каждую щель и выемку, отчего кирпичи крошились и трескались, и можно было представить, в какую груду развалин предстоит им обратиться через пятьдесят, сто и двести лет.

Позади послышались быстрые шаги, а затем — задыхающийся голос, восклицавший: «Я виноват! Простите! Простите! Простите!» Обернувшись, я увидела пухлого и такого же лысого, как и Хейст, человека, который спешил к нам, сжимая в руках саквояж, переполненный бумагами. Хейст впустил его и затворил дверь, не сказав мне ни слова и даже не взглянув в мою сторону.

Впрочем, я была слишком взволнована и не обиделась. Я осознала внезапно, что смущало меня в картине «Залив Байя».

Предвидя возможность бегства, я попросила кэбмена подождать; а теперь велела быстрее везти себя в Мальборо-хаус. То было кошмарное путешествие, поскольку я не помнила, когда закрывается выставка, боялась приехать слишком поздно и не увидеть картину. Но всякий раз, вроде бы обогнав транспортный поток и набрав скорость, мы застревали уже через несколько мгновений и не двигались с места целую вечность. Когда мы приблизились к Трафальгарской площади, скопление омнибусов, экипажей и лошадей совсем сгустилось; я решила, что быстрее идти пешком, расплатилась, выбралась наружу и погрузилась mêlée.[14]

Мне повезло. Пробравшись сквозь сплошной поток посетителей, выстояв очередь в кассу, я попала в Пэлл-Мэлл за десять минут до закрытия. Галерея еще работала, а картина находилась именно там, где я предполагала. Изрядно поработав плечом и без конца извиняясь, я пробилась сквозь толпу людей, которые стояли перед полотном, отчетливо его разглядела и моментально убедилась в своей правоте.

Все оказалось столь очевидным, что я подивилась своей прежней слепоте. «Залив Байя» — не одна картина, а две. Во время первого визита в галерею я была поражена тем, как неуместно выглядели фигуры Аполлона и Сивиллы — словно их переместили сюда из совершенно иной сцены; и теперь, увидев их снова, я однозначно убедилась: именно так и было. Ибо Тернер изобразил их в самом начале событий, когда желание Сивиллы, юной и прекрасной, исполнилось; она пересыпает песчинки и считает отпущенные ей годы жизни. Однако окружающий пейзаж — с затаившейся змеей, обломанными колоннами и похожими на череп арками — свидетельствовал о неотвратимости конца, о разрушении и распаде, которые неумолимо наступят в итоге.

Вернувшись домой, я получила письмо от Уолтера. Почему давно нет от меня писем? Сейчас я не могу ему писать.

Пятница

Очень поздно, но это неважно. Я похожа на генерала, вдохновленного успехом, который сознает, что должен вырвать победу, пока судьба к нему благосклонна.

Первое: мистер Пэдмор. Благодарение Богу, он жив, он в порядке и в здравом уме — или, по крайней мере, был в здравом уме три часа назад. И, главное, он поведал мне значительно больше того, что я надеялась услышать.

Судя по названию, Оливер-билдингс представлялись мне грязными, дурно пахнущими многоквартирными домами. Но на самом деле это несколько одноэтажных зданий богадельни — из красного кирпича, в готическом стиле, разместившихся вокруг покрытой травой площади, загороженной железной решеткой с коваными воротами.

Когда я постучалась в квартиру номер один, мое сердце билось очень сильно, оно едва не выскакивало из груди, и я опасалась, что не смогу заговорить обычным голосом. Впрочем, ответ «Войдите!» прозвучал мягко и успокоительно, и я немного расслабилась. Я поддалась, сознаю, иррациональному чувству. Не было никакой гарантии, что мне ответил сам мистер Пэдмор, ведь, если он умер, его жилье могли предоставить другому постояльцу. И все же, услышав одно-единственное слово, я почему-то уверовала: это именно он, и мы обязательно станем друзьями.

Я вошла и оказалась в чистенькой комнате, которая занимала все внутреннее пространство дома и служила, по всей вероятности, гостиной, кухней и библиотекой одновременно. Очаг представлял собой нечто вроде открытой плиты с небольшой печкой с одной стороны и вместительным камином, до такой степени набитым тлеющими углями, что атмосфера в комнате была удушающей, словно в теплице. Слева помещался книжный шкаф, справа — буфет, уставленный рядами красно-золотой фарфоровой посуды, красиво поблескивавшей в лучах света из окна, располагавшегося позади. В центре комнаты стоял стол с тонкими ножками, покрытый чистой белой скатертью, а на столе — чашки, сахарница и груда бумаг, среди которых я заметила и свое письмо. Вокруг стола — причудливое скопление стульев из дубового и орехового дерева. На одном из них — основательном, старомодном, с коричневыми подлокотниками и растопыренными ножками, предназначенном, казалось, для сквайра-скупердяя из романа Филдинга, — сидел очень старый человек, чрезвычайно худой, занимавший едва ли половину сиденья. Он, несомненно, ожидал меня, ибо тут же осведомился:

— Мисс Халкомб?

Он попытался встать, но, наполовину поднявшись, не смог двинуться дальше. Его поза — вытянутая вперед голова и вцепившиеся в закругленные подлокотники руки — была столь неудобной, что я немедленно попросила его оставаться на прежнем месте; в то же мгновение он с благодарной улыбкой опустился на сиденье.

— Дух бодр, — сказал он, — но вот суставы подводят. Он протянул мне руку: — Здравствуйте!

— Здравствуйте!

Его рука показалась мне легкой и тонкой птичьей лапкой, словно природа, решив не тратиться на столь близкое к могиле тело, превратила его в простейший механизм.

— Я очень рад познакомиться с вами, — сказал он. Вытащив из кармана чистый носовой платок красного цвета, он протянул его мне: — Не соблаговолите ли повесить его на окно возле двери?

— Конечно, — откликнулась я, стараясь говорить как можно естественнее, будто ко мне обратились с самой заурядной просьбой и я этого ожидала.

Однако мое замешательство не укрылось от мистера Пэдмора и, передавая платок, он пояснил:

— Это знак, чтобы подали чаю.

Я зацепила платок за оконную щеколду, где он вяло повис, напоминая поникший флаг. Однако мистер Пэдмор был, по-видимому, удовлетворен, ибо кивнул и сказал:

— Спасибо. Вы присядете?

Усевшись возле него и осознав, что он не просто стар, а невозможно, невообразимо древен, я едва сдержала возглас изумления. Я должна была бы заметить это раньше, если бы мистер Пэдмор не потрудился привести себя в порядок — вероятно, в мою честь. Светло-голубой, прекрасного покроя сюртук с латунными пуговицами сильно его молодил, пока вы не замечали, что он слишком велик для усохшего тела владельца, поэтому на груди и плечах образовались складки. Поредевшие, но красивые и блестящие, будто витое серебро, волосы были старательно уложены на макушке, прикрывая веснушчатый череп. Но более всего поразили меня аккуратные мазки румян на щеках. Признаюсь, я сочла их просто шокирующими; но когда я заметила, как ласковы его глаза, я поняла: вовсе не тщеславие вынудило мистера Пэдмора приукраситься подобным образом, но утонченное стремление выглядеть наиболее достойно. (Циник возразит: оба эти мотива равнозначны. Но ведь тщеславие жаждет восхищения? А мистер Пэдмор хотел всего лишь доставить удовольствие гостю.)

Я приготовилась выслушать длинное предисловие из шуточек и незначительных воспоминаний, столь характерное для старых одиноких людей, но, подтверждая мое доброе о нем мнение, мистер Пэдмор сразу же заявил:

— Моя память все еще тверда, мисс, по крайней мере для стариковских лет. Но я стал быстро, очень быстро уставать. Поэтому не разводите церемоний, а просто спрашивайте, о чем желаете. — Он расссмеялся. — Иначе в тот момент, когда мы доберемся до сути, вы обнаружите, что я сплю.

— Что же, прекрасно. Не сможете ли вы рассказать мне о Ковент-Гардене? Времени вашей юности?

— Ковент-Гарден — о, с удовольствием! Только вообразите: мальчик не старше восемнадцати, не видевший ничего, кроме Гемпшира и Маргейта, внезапно махнул в Лондон, попал в величайший театр страны и получил доступ в лучшее общество. Самые громкие имена тех дней — Чарльз Бэннистер, миссис Гиббс — Он покачал головой, поражаясь своему невероятному везению. — У меня тогда закружилась голова, мисс Халкомб. Запах театра! И даже сейчас — смешайте немного опилок и краски да прибавьте запах двух-трех ламп — не газовых, учтите, а масляных, дымных и теплых, — и мне не сдержать трепета вот тут. — Он указал на живот и усмехнулся.

Я, конечно же, имела в виду не театр, а окружавшую театр атмосферу, но почувствовала, что не могу поправить его, не показавшись грубой.

— Вы жили по соседству?

— Сначала — вместе со своим братом, в Холборне. Но потом я снимал собственные комнаты в Мейден-лейн.

— Неужели? — воскликнула я, стараясь не выдать своего волнения. — А кто были ваши соседи?

— Ну… — Он сощурил глаза, стараясь припомнить. — Внизу у нас располагался немецкий музыкант, как же его звали? Герр, герр… Я забыл. И мастер, делавший флейты, и Поттер, костоправ… И Шуссель, вот-вот, герр Шуссель, жил с ирландкой — она не была его женой, миссис Мэлон…

— А как жители соседних домов? — спросила я.

— О, мы составляли на диво пеструю компанию. Актеры и актрисы; штукатур; поэт; архитектор; два или три трактирщика; экипажный мастер; владельцы магазинов; настоящие… настоящие, — он заколебался, и сквозь краску на его щеках проступил живой румянец, — настоящие распутницы, вы меня понимаете?

— Женщины легкого поведения? Он кивнул:

— Были и такие.

— А не запомнились ли вам какие-нибудь лавочки? Он глубоко вдохнул, а затем прерывисто выдохнул.

— Мисс Халкомб, — произнес он, сопровождая свои слова снисходительной улыбкой, — я чувствую себя так, словно вынужден играть в «Двадцать вопросов», и не могу угадать, что у вас на уме. Умоляю, ради вашего же блага, — будьте со мной откровенны.

И я решилась. На протяжении первых секунд я колебалась и запиналась, но вскоре стала рассказывать о Тернере, Уолтере и моих разысканиях с прямотой и легкостью, которые меня саму поразили, ибо со времени визита в Сэндикомб-Лодж я не могла говорить свободно ни с кем, но теперь, непонятно почему, ощутила доверие именно к нему. Я до сих пор этому удивляюсь, хотя, скорее всего, меня подвигли симпатия и интерес, читавшиеся на лице мистера Пэдмора, и, возможно, уверенность в том, что старый калека из богадельни Хаммерсмит едва ли способен предать меня.

Я только-только закончила, когда без стука вошла низенькая плотно сбитая женщина. На ней были серое платье и кружевной чепчик, а в руках — белый передник, который она начала повязывать, еще закрывая дверь.

— Бетти, — ласково сказал мистер Пэдмор. Переведя взгляд на меня, он указал на носовой платок, вывешенный в окне. — Когда бы мы ни подали этот сигнал, Бетти спешит позаботиться о нас. Бетти, — повернувшись к ней, представил он, — это мисс Халкомб. Мисс Халкомб — миссис Чамберс.

— Здравствуйте, — живо произнесла она, протягивая руку.

Она была лет семидесяти, с овальным лицом, которое сохранило следы былой привлекательности, но ныне выглядело неухоженным и огрубевшим. Когда ее красота стала блекнуть, Бетти, казалось, вовсе перестала о нем заботиться. В ее манерах не прослеживалось ни нахальства, ни подобострастия, из чего я заключила, что она не служанка. Однако, будь она родственницей мистера Пэдмора, он представил бы ее по-другому.

— Я живу недалеко, — сказала Бетти и, словно подтверждая эти слова, указала за окно.

— Да…

Видимо, она заметила мою озадаченность и продолжила:

— Вместе с женщинами.

Сняв с печки чайник, она наполнила его водой из эмалированного кувшина.

— Живя в товариществе, учишься заботиться друг о друге.

— В товариществе? — переспросила я.

Она кивнула и пристроила чайник над огнем.

— То есть вы имеете в виду, что все здешние обитатели — актеры и актрисы? — уточнила я с веселым удивлением, восхитившись странноватым предположением.

— Были актерами, — ответила она. — Все мы пришли в упадок.

Она засмеялась, и к ней тут же присоединился мистер Пэдмор.

— По крайней мере Благотворительное театральное общество воспринимает нас именно так, — прибавила Бетти, снимая с каминной доски коробку с чаем.

Внимание мистера Пэдмора было поглощено ее действиями, и я побоялась, что нить беседы прервется. Но едва я решила продолжить разговор, как он сам сказал:

— Нет, я не забыл.

Он закрыл глаза и некоторое время молча собирался с мыслями. Затем поглядел на меня и произнес:

— Вам повезло, ибо я совершенно отчетливо помню эту лавочку цирюльника.

Не совладав с собой, я издала торжествующее восклицание, изумившее даже меня саму, не говоря уже о миссис Чамберс, которая едва не выронила заварочный чайник. Впрочем, мистер Пэдмор только улыбнулся и кивнул.

— Да, действительно, — продолжил он, — многие из более солидных, нежели я, людей ходили к Тернеру или приглашали Тернера к себе. Поэтому я решил, что мне тоже стоит его навестить. И я отнес ему свои парики, поскольку, по моим наблюдениям, молодые щеголи переставали их носить. А потом я отрастил собственные волосы и отправился к нему уже с ними. — Он потряс головой. — Мне хотелось бы иметь дар художника, мисс Халкомб, дабы изобразить все это для вас. На улицу выходило длинное узкое окно, и на подоконнике стояли ухмыляющиеся манекены в париках, усеянных короткими завитками, вроде цветной капусты. Однако с улицы туда было не попасть, и вы заходили через боковую дверь, со двора… Боюсь, позабыл название…

— Хэнд-корт?

— Да, именно так.

Он опять закрыл глаза и рукой начал чертить в воздухе план.

— Узкая прихожая, лестницы вверх и вниз, лавочка в маленькой темной комнатке слева. Ряды голубых бутылей у стены, а здесь — стол с полотенцами, бритвами и тазом. Винтовая машинка — для завивания, полагаю. И повсюду — пуховки, утюги для гофрирования, заколки, кожаные валики для локонов и еще Бог знает что. И запах. Паленых волос. Мыла. Помады. — Мистер Пэдмор так старался воспроизвести полузабытый аромат, что его ноздри трепетали. — И пудры. Да. — Он внезапно открыл глаза. — Знаете, как пахнет пудра для париков, мисс Халкомб?

Я покачала головой.

— Достаточно приятно, но немного едко… И почти всегда — страшный шум, по крайней мере, когда я бывал там. И внутри, и снаружи. Вода булькает. Щипцы клацают. — Он рассмеялся. — Языки клацают. О да, множество языков.

— Значит, мистер Тернер был очень болтлив?

Он склонил голову и потер мочку уха, словно этот жест мог прояснить его память. Мгновением позже он произнес:

— Знаете ли, я не могу этого вспомнить. Однако кто-то, без сомнения, был болтлив, ведь там всегда слышался гул разговоров. В любом случае, именно так мне вспоминается. — Мистер Пэдмор недоверчиво улыбнулся, словно путешественник, который застыл, чтобы оглянуться назад, и удивился тому, какой длинный путь он проделал. — У нас не было недостатка в объектах для обсуждения — колонисты Америки, санкюлоты во Франции. Хватало и важных персон. — Он чуть наклонился ко мне, словно поверяя секрет. — Однажды я увидел, как из лавочки выходил дородный джентльмен в самом белом из виденных мною белых париков. И мистер Баррингтон, который тогда составлял мне компанию, сообщил: это личный капеллан принца Уэльского.

— Неужели? — произнесла я.

Трудно было представить, чтобы столь возвышенная особа решилась посетить в наши дни грязноватое заведение в Мейден-лейн (или любое заведение, где можно быть узнанным) и толкалась там среди актеров и торговцев, жаждущих выглядеть красиво.

Мистер Пэдмор кивнул.

— И доктор Монро, который…

— Лечил короля! — вскричала я, вспомнив миссис Бен нет.

Он потряс головой и просиял — полагаю, не восхищаясь моими знаниями, но радуясь тому, что мир, в котором он жил, не совсем еще исчез, а человека, прославленного в его дни, помнят и сейчас.

— Знали вы, — спросила я, — что он был одним из первых покровителей Тернера?

Мистер Пэдмор сделал отрицающее движение.

— Но я не удивлен, услышав об этом; насколько я помню, доктор Монро был известен как коллекционер и даже как художник. Он, вероятно, заметил в лавочке рисунки мальчика, ведь старый мистер Тернер имел обыкновение вывешивать их в окне или возле двери и продавать по два-три шиллинга за штуку. А еще, знаете, он был…

Однако в этот момент миссис Чамберс поставила перед нами чашки. Мы замолкли и благодарно следили за тем, как она разливает чай.

— Ну вот, — сказала Бетти, закончив свое дело. — Приятно было познакомиться с вами, мисс Халкомб. — Она сняла с окна носовой платок и протянула мне: — Надеюсь, вас не затруднит вывесить его снова, когда вы соберетесь уходить; я пойму, что мне пора прийти и убрать здесь.

— Дай Бог тебе здоровья, Бетти, — пробормотал мистер Пэдмор, когда она удалилась. — Она такая… такая… — а потом, совершенно неожиданно, его веки моргнули и сомкнулись, а голова качнулась вперед.

— Вы говорили… — начала я громко.

Но мистер Пэдмор не пошевелился.

Мысль о том, что сон придет туда, куда не добралась смерть, и лишит меня насущно необходимых сведений, вызвала панику, и, почти не раздумывая, я подскочила и потрепала мистера Пэдмора по плечу. Благодарение Богу, этого оказалось достаточно. Он вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на меня. Кажется, какое-то мгновение он не понимал, кто я; но затем произнес:

— А, мисс Халкомб, мисс Халкомб, простите меня. Мы продвинулись вперед?

— Несомненно, — ответила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Он издал извиняющийся смешок.

— Боюсь, я поглупел. Совсем позабыл, где…

— Доктор Монро.

— О, да-да. Он был великий покровитель искусств.

— Да, — подтвердила я, терзаясь нетерпением. — Но вы собирались рассказать мне о нем и еще что-то.

— Разве? — Он глубокомысленно нахмурился. — А! Он опекал короля во время его…

— Я знаю об этом!

Я постаралась смягчить свой тон и рассмеялась, однако мистер Пэдмор был смущен и погрузился в озадаченное молчание.

Я дала себе слово более не перебивать его. Вознаграждение последовало через пару секунд, ибо он спросил:

— Больница?

— Какая больница?

— Я должен был упомянуть о ней. Или, возможно, решил, что вы и так знаете? Вифлеемская больница.

— И чем она замечательна?

— Как же, там работал доктор Монро. Директором, доктором или кем-то в таком роде.

Я сознавала, что эти слова имеют особое значение и восполняют некий пробел, которому, казалось, суждено остаться незаполненным, но была слишком озабочена записыванием и не уловила их истинного смысла. В конце концов мистер Пэдмор пришел мне на помощь. С полминуты он смотрел в окно, а потом сообщил с запинками, словно и сам только сейчас это понял:

— И, знаете ли, какое странное совпадение — ведь миссис Тернер тоже сошла с ума и, кажется, окончила сноп дни под его присмотром.

В горле у меня пересохло от возбуждения, и, прежде чем задать вопрос, я заставила себя сделать глоток чая.

— Вы совсем ее не помните?

— Совсем. Думаю, ее держали подальше от посторонних глаз. Она, без сомнения, обладала неуправляемым темпераментом и могла распугать посетителей. Я припоминаю… Я припоминаю…

Он сделал паузу и наморщил лоб, определенно стараясь восстановить в памяти эпизоды семидесятилетней давности. Когда ему все-таки удалось связать их в логическое целое, он удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Семья, полагаю, жила в подвальном помещении. И, как я припоминаю, однажды я услышал душераздирающие вопли и стоны, которые доносились из-под лестницы. Мистер Тернер укладывал мои кудри, или что-то в этом роде, — он был бодрый, жизнерадостный субъект маленького роста, вечно подскакивающий на носочках, будто воробей. Поначалу он рассмеялся и попытался превратить все в шутку. Но тут мимо нас вихрем пролетел мальчик, бледный как смерть, и выбежал на улицу; и мистер Тернер, извинившись, отправился вниз, чтобы успокоить жену.

— Когда это произошло?

Мистер Пэдмор пожал плечами и нахмурил брови.

— Восемьдесят девятый, девяностый или девяносто первый. Думаю, с тех пор я ничего о ней не слышал. Но через год или два Тернер сообщил мне, что его сын снял мастерскую в другом конце Хэнд-корт, и, помнится, я подумал: он хочет убраться от матери подальше. — Он помолчал и вздохнул. — О! Насчет Вифлеемской больницы, мисс Халкомб. Жестокий поступок. Полагаю, теперь она стала приличнее, но тогда там был ад. Я могу это засвидетельствовать, ибо навещал однажды несчастного друга, который позже повесился. Зимой его запирали, словно плененное животное, с одним соломенным матрасом вместо постели; летом его тормошили, терзали и окатывали ледяной водой.

Он потряс головой, не в силах выразить возмущение иначе. Глаза мистера Пэдмора заполнились слезами, и он продолжил дрогнувшим голосом:

— Наш Спаситель изгонял демонов, однако оставил своим покровительством тех, кого они одолевали.

— Извините, — произнесла я, — я не хотела вас расстроить.

Он снова содрогнулся и беззвучно заплакал.

— Поговорим о чем-нибудь другом, — предложила я. — О театре. О леди Мисден.

Он кивнул. Но потом, столь же внезапно, как и раньше, глаза мистера Пэдмора закрылись, а подбородок уперся в грудь. И тут же лицо его утратило возбужденное выражение, он замер, и, если бы не дыхание, можно было вообразить, что мистер Пэдмор уже пересек едва заметную границу, которая отделяла его от мертвых.

На сей раз я не пыталась его разбудить. Я повесила носовой платок на окно и ушла.

Возвращаясь в Кенсингтон, я всю дорогу спорила с собой. Ехать или не ехать? Было поздно — я устала — для одного дня я сделала достаточно. И все-таки любопытство возобладало. Уже перед самым поворотом на Бромптон-гроув я остановила кэб и попросила возницу направиться в Мейден-лейн.

Едва мы выехали на улицу, я раскаялась в своем решении. Начинался дождь, и колеса глухо постукивали по грудам опавших листьев, принесенных водой с рынка и наполняющих воздух — я ощущала это даже сквозь закрытые окна — гнилым зловонием. Ватаги детей с бессмысленными лицами глазели на нас. Двое пьяных средних лет, с унылыми и склизкими, будто устрицы, глазами, таращились со ступеней таверны «Сайдер Селлар». Сообразив, каким уязвимым окажется мое положение, если я выберусь наружу, я поспешно умерила свои амбиции и сказала себе: вполне достаточно поглядеть на обиталище цирюльника из кэба.

Но поскольку я знала от Уолтера, что лавочка уже не принадлежит парикмахеру, отыскать ее я могла, только угадав, какая из темных узеньких аллеек, расходящихся от улицы, по которой мы ехали, — Хэнд-корт. А это задача, несмотря на все мои старания, оказалась невыполнимой: некоторые аллейки были безымянными, а названия других, обозначенные на ветхих и покрытых сажей табличках, я не разглядела издалека. Тем не менее, когда мы достигли конца улицы, я попросила кэбмена развернуться и остановить кэб у ломбарда, который я успела заметить по дороге и который сочла достаточно безопасным для себя местом, где я получу необходимые разъяснения. Какими бы сомнительными ни могли показаться мои разыскания, я рассчитывала, что меня быстро поймут и я не привлеку излишнего внимания.

Едва я закрыла за собой дверь, как из глубины помещения появилась девочка лет тринадцати-четырнадцати. У нее были большие карие глаза и хорошенькое бледное личико, уже омраченное подозрениями и расчетами. Она смотрела на меня молча и без улыбки.

— Не могли бы вы, — произнесла я, — подсказать мне, где находится Хэнд-корт?

Она ткнула большим пальцем в низенькую арку на противоположной стороне улицы.

— Спасибо, — сказала я.

— Вы хотите повидать старую Дженни? — спросила она, когда я подошла к двери. — Я провожу вас за шесть пенсов.

— Нет, благодарю, — ответила я (ибо перспектива покинуть этот сумеречный мир и погрузиться в смердящую темноту Хэнд-корт наполняла меня ужасом). — Но вот вам шестипенсовик за беспокойство.

Девочка молча взяла монетку и проводила меня хмурым взглядом, словно опасалась, что я каким-то образом обвела ее вокруг пальца и заставила продешевить.

Попросив кэбмена подождать минуту или две, я поплотнее закуталась в плащ, дабы защититься от всепроникающего дождя, и пересекла улицу. Входом в Хэндкорт служила незамысловатая классическая арка из массивного камня, и сквозь железные ворота, которые ее загораживали, я разглядела кучки людей, толковавших о чем-то в отблесках тусклого света, падавшего из дверей и окон. Я без труда определила, где находилась лавочка цирюльника, ведь мистер Пэдмор сообщил мне, что она была на левой стороне Хэнд-корт, то есть — по левую руку от арки. Впрочем, описанное им «длинное узкое» окно успело исчезнуть; оно уступило место современной витрине с двойным подъемным стеклом, протянувшейся по всей длине дома.

Однако мое внимание привлекло то, что виднелось ниже. Ибо там, под прямым углом к тротуару, располагалось подвальное окно полуэллиптической формы, забранное железной решеткой тюремного вида.

Переклички были очевидны.

Сэндикомб-Лодж.

«Залив Байя».

Четверг

Минуло шесть дней — почти неделя — с тех пор, как я в последний раз открывала дневник. Шесть дней в полутемной комнате, с миссис Дэвидсон подле моей кровати. Шесть дней лихорадки, неутолимой жажды и бредовых сновидений, почти не запечатлевшихся в памяти — кроме непонятного ужаса, навеянного моей собственной простыней, которая казалась мне не просто слишком тонкой и леденящей кожу: она плотно обтянула мой рот и спеленала меня, словно некое извращение, плод дьявольских козней.

Не стоило ездить в Мейден-лейн. Так заявляет доктор Хэмпсон. Это было сущим безумием: промокнуть в столь антисанитарном месте, а ведь я так устала от череды утомительных дней, заполненных чтением, записыванием, недосыпанием. Лихорадка могла стать фатальной. Я должна оценить свое везение и рассматривать болезнь как своевременное предупреждение.

Я стараюсь поступать в соответствии с его рекомендациями и благодарю Бога с открытым сердцем. Правда, слишком часто я думаю не о собственном спасении, а о минувшей потерянной неделе, равно как и о том, что я могла бы избежать этой потери.

Но сегодня, по крайней мере, я смогла написать письмо Уолтеру. Я избавила себя от необходимости излагать все выпавшие на мою долю приключения, мотивируя это тем, что еще слишком слаба. Впрочем, я ни в коей мере не лукавлю, но не могу отрицать и собственного нежелания быть до конца откровенной, хотя и не в состоянии объяснить почему. Мелочность это или подлость, а может, я стану более решительной, убедившись в правоте своих предположений?

Вторник

В воскресенье я работала два часа, вчера — четыре, сегодня — шесть. Мистер Хэмпсон меня бы не одобрил, однако я должна записать посетившие меня мысли, пока они не рассеялись.

Тернер навсегда останется тайной. И тем не менее я чувствую, что нахожусь куда ближе к истине, нежели месяц назад.

Последующие рассуждения — не более чем догадки. Но, кажется, они проливают свет на известные нам факты.

Его первые воспоминания связаны с подвалом и необузданной неистовой женщиной, которая его терроризировала. Она не могла дать ему любовь и заботу, которых ждет от матери любой ребенок; напротив, он был бессилен перед ней и не знал, куда скрыться.

Удивительно ли в таком случае, что возможность близких отношений с женщиной страшила Тернера всю последующую жизнь? И что женщины на его полотнах — не живые существа, наделенные той же красотой и изменчивостью обличий, которые он находил в пейзаже, но невыразительные, инертные объекты — окоченелые тела, куклы или манекены из витрины отцовской лавочки, неспособные причинять боль?

Не удивительна также и его устойчивая боязнь подвалов, погребов и пещер (можно представить, как потрясали его детское воображение рассказы о драконах и чудовищах — обитателях пещер!), которые в его творчестве связаны с угрозами и гибелью. Возможно, именно поэтому, устраивая собственный дом, Тернер ловко скрыл тревоживший его подвал, отдалив от солнечных комнат, где он жил и работал. (Не это ли заметил Уолтер, когда мы ездили в Сэндикомб-Лодж? И не предположил ли он, будто Тернер пытается скрыть некий постыдный секрет, а не болезненные детские впечатления?)

Те же впечатления, думаю, вызвали у Тернера склонности к тайнам и мистификациям. Находиться дома или в любом месте, достаточно хорошо известном его матери, — это означало, что в любой момент его хрупкий детский мир может быть сметен ураганом. Отсюда и первоначальное решение Тернера перебраться в другой конец Хэнд-корт, а потом, при первой возможности, — на Харли-стрит. Отсюда любовь к уединению и резкая реакция на вторжение в его частную жизнь. Отсюда, возможно, и путешествия, и пресловутая скрытность, и бесконечные перемещения между двумя или тремя пристанищами, иногда без извещения близких о том, куда он направился.

А как насчет картин? Смогу ли я теперь лучше понять их?

Полагаю, да. Не навеяны ли все эти ураганы, кораблекрушения, лавины материнским умопомешательством? (И, более того, нельзя ли увидеть в кровоточащих солнцах и покрытых водой чудовищах отголоски мучительных воспоминаний о том, каким стал конец ее жизни?)

Он изображал те бури, которым не мог противостоять дома, дабы обрести над ними власть. Не самый обычный способ, допускаю, но разве побуждения, двигавшие Тернером, не естественны?

В то же время творчество давало ему власть над иным миром: над великолепным, пронизанным солнцем раем, где он обретал прибежище, пусть и временное. Но и «в кипеньи бытия мы умираем». Не таков ли смысл «Залива Байя» и прочих пейзажей, усеянных руинами? Стремись, трудись, изворачивайся, однако рано или поздно агрессия помраченного рассудка, или дикой природы, или просто неотвратимо утекающее время и распад сумеют настичь и одолеть тебя.

Нам известно, что у Тернера были друзья — мужчины и женщины, принимавшие его таким как есть, окружавшие его комфортом и покоем, которых он не находил дома. К ним он испытывал, по всей вероятности, самые сильные чувства — привязанность и благодарность столь глубокие, что в некоторых случаях (отец Амалии Беннетт, Уолтер Фокс, лорд Эгремонт) они продолжали существовать, кажется, и после его смерти.

Но как же его семья?

Семью заменило искусство. Оно заменило ту человеческую семью, которой Тернер никогда не имел в детстве и не стремился создать, повзрослев. Разве, по свидетельству Амалии Беннетт, он не называл свои полотна «детьми» и не оплакивал расставание с ними? Разве Каро Бибби не обратилась к тем же образам, описывая его галерею? И, возможно, именно страстные «родительские» чувства стали причиной столь необычной грубости, обрушившейся на незадачливого гравера Фарранта, ибо любая мать превращается в тирана, если ее дитя в опасности. Я уверена: даже нежная Лора, защищая Флорри и маленького Уолтера, не остановится в случае необходимости и перед убийством.

Те же соображения, полагаю, справедливы и по отношению к Королевской академии. Видение Тернером традиций и миссии этого учреждения, а также чрезвычайная (почти эксцентрическая) серьезность, с которой он относился к обязанностям преподавателя, свидетельствуют о том, что с Академией его связывали не только сугубо практические соображения — словно его не просто соратники-профессионалы, а его родители, дяди и братья составляли сообщество, столь заботливо его сформировавшее и требовавшее полной преданности.

Мы знаем, что независимо от любви или нелюбви к тому либо иному художнику Тернер отказывался критиковать своих товарищей и причинять им ту же боль, от которой страдал сам. Такая героическая сдержанность — весьма редкая в насыщенной сплетнями, двуличной, замкнутой атмосфере Академии — несомненно, наводит на мысль, что он видел в своих коллегах скорее родственников (вроде надоедливой тетки, чье общество нам докучает, но мы вынуждены терпеть ее, блюдя семейное единство), а не профессионалов-соперников.

Кому мы завещаем свое имущество? Родственникам.

И разве сэр Чарльз не сказал, что Тернер оставил своих «детей» нации, а свое достояние — терпящим нужду «собратьям»?

Какое отчаяние. И одиночество. И горечь. И преданность. И расчетливость. И великодушие.

И какая надежда быть когда-нибудь понятым.

Повстречать подобного человека на закате своих дней, терпением, добротой, преданностью преодолеть подозрительность, очистить сердце от мрачных напластований и высвободить заключенную в нем любовь — немалое достижение.

Бедный Тернер.

Несчастная его мать.

Добрая миссис Бут.

Среда

Пустое утро. Еще не отдохнула после вчерашнего.

Днем заглянула Элизабет Истлейк, обеспокоенная состоянием моего здоровья. Я была переполнена Тернером и так хотела удостовериться в верности своих умозаключений, что легкомысленно стала излагать их за чаем. Когда я осознала собственную глупость, то уже было поздно останавливаться. Пришлось продолжить, отчаянно надеясь избежать той ловушки, которую я сама же себе приготовила.

И едва я закончила, как тут же в нее угодила. Не дав понять, согласна она со мной, или нет, леди Истлейк спросила:

— Это ваши выводы, или их сделал ваш брат?

— Мы оба, — ответная, посчитав такой ответ наименее рискованным. — Но главным образом брат, естественно.

В действительности Уолтер, конечно же, ни о каких моих выводах не слышал и (подумала я смущенно) вполне может их отвергнуть. Однако единственная альтернатива — объявить их исключительно моими — нанесла бы существенный удар по его гордости, заронив подозрение, что концепция книги — если, конечно, Уолтер ее примет — принадлежит скорее мне, чем ему.

Впрочем, вполне возможно, что леди Истлейк мне не поверила, ибо она внимательно вгляделась в мое лицо, а потом с язвительными нотками в голосе произнесла:

— Что же, со времени нашего последнего разговора он сильно продвинулся. Просто поразительно, к каким выводам можно прийти, всего-навсего сидя в Камберленде и размышляя. Вероятно, там особенный воздух. — Она улыбнулась. — В любом случае, передайте ему мои поздравления и скажите, что именно на это я и надеялась, Может быть, вы с ним соблаговолите отобедать у нас на будущей неделе и обсудить дальнейшие планы?

Выхода не было. Мы должны пойти, а Уолтеру придется произвести хорошее впечатление. В противном случае у леди Истлейк может сложиться неблагоприятное впечатление, что поставит под угрозу всю идею книги. Как только она ушла, я написала Уолтеру короткую записку, что ему пора возвращаться.

Дэвидсон понес письма на почту, а я решила внять совету доктора Хэмпсона и отдохнуть после трудов, когда прозвучал дверной колокольчик. Для гостей было уже поздновато, но я встала и приготовилась принять посетителя. Спустя минуту или две появилась миссис Дэвидсон и принялась разводить огонь.

— Кто к нам заходил только что? — спросила я.

— Женщина, мисс.

Я ждала продолжения, однако миссис Дэвидсон все еще шумно управлялась с кочергой. В конце концов я продолжила сама:

— Какая женщина?

Она поколебалась и громко сглотнула.

— Ее не назовешь респектабельной. Она явно нервничала.

— И что ей было нужно?

— Она хотела повидать мистера Хартрайта, — сообщила миссис Дэвидсон так тихо, что я едва расслышала.

— Зачем?

— Она не пожелала объяснить, мисс — Она повернулась и коротко взглянула мне в глаза, словно надеясь, что я замечу ее неодобрение и не стану требовать дальнейших ответов. — Ей был нужен только мистер Хартрайт.

— Она еще здесь? — спросила я, направившись к двери. — Я хочу посмотреть на нее.

— Я отослала ее, мисс. Посчитала, что вас нельзя беспокоить.

Однако я обеспокоена. И не могу избавиться от этого чувства. Полгода назад я бы сочла ее какой-нибудь неудачницей, которой помог Уолтер, и забыла бы про это. Но теперь…

Впрочем, бесполезно сосредоточиваться на подобных мыслях. Мы должны завершить книгу — молясь о том, чтобы не разрушить при этом собственную жизнь.

Книга 3

XLIV

Набросок письма Уолтера Хартрайта мистеру Элайдже Нисбету

1 декабря, 185…

1. Беру на себя смелость напомнить, что познакомился с Вами, когда локомотив застрял возле Лидса.

2. Вы любезно предложили осмотреть Ваших Тернеров.

3. Буду проезжать Бирмингем по пути в Лондон, на следующей неделе.

XIV

Уолтер Хартрайт — Мэриан Халкомб

1 декабря 185…

Лиммеридж

Пятница

Моя дорогая Мэриан!

Ты восхитительна! Добиться таких потрясающих успехов менее чем за два месяца!

К сожалению, я не смогу возвратиться ко времени, на меченному для обеда в понедельник. Я сознаю, что ставлю тебя в сложную ситуацию, и очень огорчен. Но поскольку я очень долго не имел о тебе известий (пожалуйста, не сочти за упрек — я вполне допускаю, что, будучи столь занятой, ты не могла мне писать), то я соответственно не знал, как продвигаются твои дела, и понятия не имел о твоих планах на мой счет. Я же, в свою очередь, вел собственное расследование, и, боюсь, оно потребует на обратном пути остановки в Бирмингеме. Как ты полагаешь, нельзя ли отложить встречу с Ислейками на несколько дней?

С любовью,

твой преданный брат

Уолтер

XLVI

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

4 декабря 185…

Моя самая любимая!

Посмотри-ка! Я так же надежен, как и мое слово! Хотя, признаюсь, испытываю известные трудности: поезд качает с боку на бок, словно корабль на волнах, и я могу писать лишь в ту долю секунды, когда он находится в равновесии. Однако теперь или никогда, ведь, приехав в Вилленхолл (вскоре), я должен буду идти прямо в гостиницу, а затем — к мистеру Нисбету. Поэтому прости мою краткость. Завтра я буду многословнее.

А пока — не тревожься обо мне. Я в порядке. Я ни о чем не забыл. Я люблю тебя.

Уолтер

XLVII

Из дневника Уолтера Хартрайта

4 декабря 185…

Все прочее можно изложить в письме, а вот это, несомненно, может ее огорчить.

Нисбет, слегка пришедший в себя после лицезрения несчастного, выглядел совершенно потрясенным: лицо под слоем копоти побледнело, руки сцеплены, словно в поисках опоры. Взглянув из окна на простирающийся перед ним ад, он все-таки взял себя в руки, передернул плечами и обернулся ко мне.

— Цена прогресса, — сказал он. — За все приходится платить. — Он кивнул, как будто сия истина восстановила его веру. — Тернер знал об этом. А теперь не хотите ли стакан вина, мистер Хартрайт?

XLVIII

Уолтер Хартрайт — Лоре Хартрайт

Недалеко от Рэгби

5 декабря 185…

Вторник

Моя самая любимая!

Слава Богу, Северо-восточная железная дорога добрее к авторам писем, чем Бирмингем и Дерби. Несессер для письменных принадлежностей сам собой удерживается на моем колене (по крайней мере, большую часть времени); ручка лишь иногда непроизвольно скользит по бумаге; а локоть имеет уникальную возможность свободно двигаться, ибо соседнее место свободно. В общем и целом, если не считать холода, я действительно устроился не менее удобно, чем дома. И вот наконец настоящее письмо.

Я всегда полагал, что название «Черная страна» возникло благодаря поэтической гиперболе, однако оно столь же однозначно и буквально, как «набережная канала» или «дорога к станции». Земля черна от угля и шлака, а воздух — от дыма, даже деревья и пучки травы потемнели от копоти, и только небольшие пятна зелени, поблескивающие там и здесь, словно яркий носовой платок среди однотонно серых заводских помещений, напоминают о том, что здесь и в самом деле имеется растительность. Мистер Нисбет, как выяснилось, — владелец железоделательных производств; а его дому — кошмарному нагромождению готических шпилей и окон в стиле эпохи Тюдоров, расположенному в полумиле от мастерских, — по меньшей мере лет десять, поэтому он ужасно закопчен, и лишь по следам проступающей кое-где известковой кладки можно определить: скорее всего, дом выстроен из кирпича, а не из камня.

Средних лет женщина открыла мне дверь и провела в большую восьмиугольную гостиную. Ее стены пустовали, за исключением двух-трех мрачных портретов; кроме того, на монументальной каминной доске виднелся портрет самого Нисбета с семейством. В центре комнаты стоял огромный стол, за которым свободно разместились бы король Артур и все его рыцари. Однако прочая обстановка была скудна: несколько стульев подле стола да три кресла с мягкими подголовниками, расставленные полукругом перед огнем, пылающим во вместительном каменном очаге. Сквозь ряд маленьких окошек, проделанных в башнеобразном потолке, просачивался тусклый свет, отчего на всем помещении, немного напоминающем церковь, лежала печать торжественной серьезности.

— Я доложу о вас хозяину, — сказала женщина.

Однако она не успела сделать и нескольких шагов, как появился мистер Нисбет собственной персоной, живо беседуя на ходу с сопровождавшим его человеком — одним из своих служащих, судя по добротным ботинкам и строгому коричневому костюму. Раскрасневшись, мистер Нисбет в подтверждение своих слов время от времени потрясал кипой бумаг, зажатой в руке. Спутник слушал его с гробовой серьезностью, опустив голову, периодически кивая и беспрестанно оглядывая комнату, будто животное, выискивающее пути к спасению. В конце концов его взгляд упал на меня и застыл; после чего мистер Нисбет смолк и, проследив, куда смотрит собеседник, тоже меня заметил.

— А, мистер Хартрайт, — сказал он, — я немедленно предоставлю себя в ваше распоряжение.

Он вновь повернулся к мужчине в коричневом костюме.

— Посоветуйте ему подумать о своей жене, Харкнесс, — проговорил он. — Пусть он выяснит ее мнение. Он должен понимать — они должны понимать: у меня это не пройдет.

Харкнесс покраснел и уставился на свои ноги. Какое-то мгновение мне казалось, что он собирается возразить. Но в конце концов он коротко кивнул и так быстро зашагал к двери, что женщине пришлось бежать за ним, дабы не отстать.

— А теперь, — сказал Нисбет, пожав мою руку, — здравствуйте.

Он не смотрел мне в глаза, его взгляд блуждал по комнате, будто составляя реестр мебели. Спустя пару секунд он уселся подле огня и небрежным жестом предложил мне последовать его примеру.

— Полагаю, мы достаточно удобно здесь устроимся, — произнес он. — В библиотеке дремлет мой тесть, и я не хочу его тревожить.

Он говорил вполне доброжелательно, однако без тени искательности; он даже не попытался выяснить, каковы мои желания, а просто-напросто предложил мне следовать его указаниям. Помимо того, мне было ясно: он смотрит на меня как на диковину и с любопытством фермера, осматривающего выставленную на продажу лошадь, попеременно озирает мои ноги, руки и спинку моего кресла. В результате он чуть озадаченно откинулся в кресле и произнес:

— Итак, вы завершили ту работу?

— Простите?…

— Локомотив?

— Локо?… — начал было я. Но потом припомнил обстоятельства нашей предшествующей встречи и сообразил, что он говорит о зарисовках испорченного паровоза. — Нет, — ответил я, ни минуты не раздумывая, — мне пришлось отвлечься на другие дела.

— Да? — воскликнул он нетерпеливо.

Его глаза снова забегали вокруг моего кресла.

И тут я все понял. Он озирался в поисках папки с рисунками. Мистер Нисбет счел меня профессиональным художником, а я не рассеял его заблуждения. И теперь он полагал: я прибыл к нему, дабы что-нибудь продать. Отсюда его бесцеремонная манера поведения, внезапно пришло мне в голову: так обращаются с молодым человеком, претендующим на звание мастера-рисовальщика. Мистер Нисбет относится ко мне не как к обычному торговцу, но и не как к гостю.

Каким образом сообщить ему об истинном положении вещей, не поставив нас обоих в неловкое положение? Мимоходом, не придавая ничему значения? С юмором, легко посмеявшись над недоразумением? Пока я размышлял, мистер Нисбет продолжил:

— Что-нибудь в таком же роде? Паровозы? Машины?

— Нет, — ответил я. — По крайней мере не теперь.

— В таком случае, вам нечего мне показать?

Я покачал головой:

— Я всего лишь приехал посмотреть на ваших Тернеров, ведь вы столь любезно меня пригласили.

Вовсе не намереваясь упрекать мистера Нисбета, я, видимо, все-таки ненамеренно его задел, ибо он немедленно вскричал:

— Ну конечно, конечно! — Он закивал и заулыбался. — Простите, если я неправильно вас понял, но, как мне кажется, люди вашей профессии редко упускают шанс предложить свои творения покупателю.

Возможно, именно теперь мне следовало сообщить ему о моих истинных целях, но, едва рассеяв одно заблуждение мистера Нисбета, не стоило тут же указывать на другое, поэтому я рассмеялся и сказал:

— Даже Тернер?

— Я знал его стариком, — ответил мистер Нисбет. — В то время ему уже не приходилось изображать торговца. Но и тогда он ценил деньги.

Он нахмурился и выпятил нижнюю губу, словно его посетила парадоксальная мысль или неприятное воспоминание.

— Честно говоря, он был скуп.

— Неужели? — удивился я, стараясь говорить естественно, будто впервые об этом услышал.

Он кивнул.

— Без крайней нужды он не потратил бы и пенни; и пожалел бы шести пенсов, чтобы сэкономить шиллинг. Он… — Мистер Нисбет остановился, как мне показалось, неохотно. — Но довольно. Вам не интересно слушать о нем. Вы хотели увидеть его картины.

— Нет, пожалуйста, продолжайте, — попросил я, — это человек, которым я очень интересуюсь.

И он тут же заговорил снова, будто машина, заводящаяся с пол-оборота:

— Знаете, галерея на улице Королевы Анны была зрелищем не для слабонервных. Мои рабочие содержат свои дома в большем порядке. — Он неодобрительно покачал головой. — Однажды, когда я проходил мимо, начался дождь, и я решил там укрыться; но, поднявшись по лестнице, я продолжал держать над собой зонт, так там было сыро. Вода лилась сквозь дыры в застекленной крыше, вода лужами стояла на полу, вода струилась по картинам. Стенная обивка — что-то вроде красной ткани — отслаивалась кусками. Я заметил какой-то прославленный классический сюжет — кажется, изображение Карфагена, — но когда приблизился, то увидел, что краска на небе потрескалась, словно тающий лед, и тоже отваливается. Другое полотно служило чем-то вроде двери: оно прикрывало дыру в стекле, сквозь которую могли заходить и выходить кошки.

— Кошки!

— О да, кошки бродили повсюду. Галерея кишела ими. Они принадлежали домоправительнице — ведьме в обличье женщины, один вид которой мог вызвать ночные кошмары.

— Как, вы имеете в виду миссис Бут?

— Нет, ее звали Данби. Ханна Данби. — Мистер Нисбет жестами изобразил повязку, намотанную на голову — Ее лицо было столь безобразно, что ей следовало бы держать его закрытым.

Я изо всех сил удерживался от хохота, вызванного перечислением этих диких подробностей; однако мистер Нисбет продолжил с абсолютной серьезностью:

— Только кошки, я полагаю, и могли выносить ее общество. В качестве вознаграждения она разрешала им разгуливать и спать где заблагорассудится, точить когти о рамы картин и пугать посетителей. Пока я стоял там, одна из кошек внезапно вспрыгнула мне на шею, и от неожиданности я выронил зонтик. На шум немедленно явилось еще штук пять, и они принялись тереться о мои ноги.

Заметив наконец-то мои старания сдержать смех, мистер Нисбет улыбнулся в ответ и произнес:

— Еще вас могли напугать не только кошки, но и Тернер собственной персоной. Он потихоньку вылезал из своей мастерской и заставал вас врасплох.

Он фыркнул, и я счел это разрешением засмеяться. Мы долго хохотали, глядя друг на друга, и почти позабыли о первопричине нашего веселья. Впрочем, через полминуты мистер Нисбет резко остановился и сказал:

— Я не должен превращать его в посмешище. Я не стал бы жить так, как он. Но не смог бы и писать так, как он. И, несмотря на все его чудачества, вести дела с ним было легко. Никаких осложнений — вы согласовывали цену и сроки, и он всегда точно соблюдал все договоренности. — Он сделал паузу, мгновение размышлял, а затем поднял палец, дабы подчеркнуть важность последующего сообщения. — И скажу вам еще кое-что. Он — единственный из знакомых мне художников, который мог осмысленно рассуждать о моем мире. Об использовании различных сортов угля для плавки. О конструировании нового движка для помпы. Подобные темы всегда его увлекали. Он твердо верил в значимость индустриального прогресса для нации. И, как вы увидите из…

Он внезапно замолк и поднял голову. Какое-то время я не понимал причины его беспокойства. А потом и сам услышал какофонию визга, воплей и лязганья металла; она звучала в отдалении, однако, как и шум, производимый надвигающейся армией, этот шум нельзя было проигнорировать.

Нисбет резко вздохнул и вскочил.

— Извините, — произнес он едва слышно и почти побежал прочь.

Впрочем, сделав два-три шага, он с видимым усилием взял себя в руки и пошел медленнее.

— Пойдемте, — сказал он с мрачной усмешкой. — Отец все равно проснулся.

Он провел меня в квадратную комнату в задней части дома. Она определенно предназначалась для библиотеки, но походила на небольшой музей или галерею, поскольку половину полок занимали архитектурные и технические модели, а стены были сплошь увешаны картинами. Перед огнем, с выражением лица только что разбуженного человека, сидел пожилой мужчина в высоких сапогах и фиолетовом пальто для верховой езды.

— Что это? — спросил он у Нисбета.

Нисбет резко тряхнул головой и поспешил к окну. Занавески были уже опущены, но он снова их отдернул и выглянул наружу.

Помнишь изображение Пандемониума в издании «Потерянного рая», принадлежащем моему отцу? Если нет, то отыщи его в моем кабинете, ибо тогда ты получишь некоторое представление об открывшемся перед нами зрелище. Поначалу мне показалось, что земля пылает, поскольку за вереницей облетевших деревьев в конце сада нельзя было различить ничего, кроме языков пламени, облаков черного дыма и густого желтоватого пара, который перемещался понизу туда и сюда, словно не имел сил подняться в воздух. Когда мои глаза немного привыкли к сумраку, я различил огромные черные насыпи, напоминающие горы; силуэты высоких труб и паровозы с большими колесами для перевозки угля; скопления сараев, домиков и конюшен, возведенных как попало, без видимого плана и заботы о привлекательном виде, вроде булавок, натыканных в булавочницу.

В центре располагались три или четыре ревущие печи, окруженные сетью рельсов, на которых выстроились груженые платформы — перевозившие, вероятно, всего лишь куски известняка, однако выглядевшие так, словно они доставляли в ад проклятые души (это впечатление усиливалось ритмичным стуком двигателей, выбивавшим, казалось, мрачный и зловещий похоронный марш). Пока мы смотрели, к печам со всех сторон продолжали сбегаться люди. Они кричали, бросали инструменты и ведра, жестикулировали — и собирались густой толпой подле чего-то или кого-то, распростертого на земле.

Я услышал, как Нисбет пробормотал: «Проклятие!»

— Опять несчастный случай? — спросил старик.

Он продолжал сидеть и выглядел слишком испуганным, чтобы лично удостовериться в произошедшем, и только вытянулся в нашу сторону.

— Похоже на то, — ровным голосом ответил Нисбет.

— О, Эли! — воскликнул старик, качая головой.

Он сильно побледнел. Тонкая седая прядь упала ему на глаза, но он даже не попытался откинуть ее.

Нисбет опустил взгляд на свои руки и рассеянно пошевелил пальцами; а потом повернулся ко мне и, слабо улыбнувшись, произнес как можно естественнее:

— Вы убедитесь, мистер Хартрайт, что я не сильно поспособствовал писателям и книгопродавцам. — Он указал взмахом руки на полупустые полки, а затем — на многочисленные полотна, развешанные между ними. — Однако ваши собратья не могут на меня пожаловаться.

Оглядевшись, я увидел около тридцати картин — всевозможных размеров, выполненных в самой разной манере и технике, маслом и акварелью; а также гравюры и карандашные рисунки. Объединяла их только тема: всюду изображались механизмы либо производственные процессы.

— Таковы мои пристрастия, — заявил Нисбет чуть насмешливо. — Пристрастия человека, ведущего дела с двумя железными дорогами и одной пароходной компанией.

— Эли, — перебил старик, прежде чем я успел ответить. — Не стоит ли вам пойти туда?

— Я не намерен суетиться, словно женщина, — спокойно ответил Нисбет. Он прищурился и снова поглядел в окно. — Там находится мастер. Там находится администратор. Там находится мистер Харкнесс. Они знают, где найти меня, если я им понадоблюсь.

Он повернулся ко мне и, взяв за локоть, подвел к полотну, висящему над камином:

— Вот, пожалуйста. Вот ваш Тернер.

Передо мной был морской пейзаж: серое штормовое море, бурлящее под ветром, и пароход, упорно борющийся с волнами. Все выглядело поразительно смазанным, даже по стандартам Тернера: волны — несколько плотных, заостренных взвихрений на сияюще-светлом фоне; корабль — расплывчатое черное пятно, единственной четкой деталью которого был столб дыма, вырывающийся из трубы. И все-таки картина производила столь сильное впечатление, что вы, казалось, ощущали дрожь палубы под ногами, чувствовали на лице холодные брызги, вдыхали удушающий запах горящего угля; а в ушах у вас отдавались стук колес и гул двигателя.

— Каково ваше мнение? — спросил Нисбет.

— Картина очень хороша.

— Вы говорите искренне?

— Да, — ответил я, немного удивленный прямотой вопроса.

— Тогда вам придется противостоять всей округе, включая моего тестя. — Он повернулся к старику — Это мистер Хартрайт, отец. Мистер Хартрайт — Сэм Блай.

— Здравствуйте, — произнес старый джентльмен. Его рука, которой он взял мою, дрожала.

— Мистер Хартрайт — художник, отец, — прибавил Нисбет. Он указал на полотно Тернера. — Изложите ему свое мнение об этом.

Мистер Блай выдавил улыбку.

— Ничего, кроме брызг и пены, — отрапортовал он, словно ребенок, которого попросили повторить перед гостями замечательно умное изречение.

— И вы с таким же успехом… — продолжил Нисбет.

— И я с таким же успехом мог бы сидеть в прачечной и наблюдать за мыльными пузырями.

— Вот-вот, — сказал Нисбет, рассмеявшись. — Вот с чем мне приходится спорить. И его дочь ничем не лучше. Она думает…

Однако я так и не узнал, о чем думает миссис Нисбет, ибо в этот момент без стука вошел мужчина в коричневом костюме. Он задыхался от быстрой ходьбы; его волосы были мокрыми и взъерошенными, а раскрасневшееся лицо запятнано грязью; пятна грязи виднелись и на рукавах.

— В чем дело? — рявкнул Нисбет.

Харкнесс искоса на меня глянул.

— Думаю, вам нужно пойти туда, сэр, — произнес он мягко.

— В чем дело?! — взревел Нисбет.

Он побледнел, затрясся и выпалил эти слова с такой яростью, что ему пришлось вытереть тыльной стороной ладони брызнувшую изо рта слюну.

Я постарался придержать язык, поскольку на бедного Харкнесса определенно возложили какое-то ужасное поручение, а Нисбет вел себя совсем как римский тиран, придерживающийся чудовищного обычая убивать гонцов, которые приносят дурные новости. Однако на самого Харкнесса все это не произвело никакого впечатления. Он запер двери и затворил ставни, чем, казалось, обезопасил себя от грядущей катастрофы, и простое выражение гнева не могло его устрашить.

— Так вот, сэр, — ответил он, взяв себя в руки и прямо взглянув в глаза хозяину. — Я передал ему ваши слова. А он заявил, что свободен в своих поступках, и если вы с ним не считаетесь, то другие будут считаться. И пошел прочь.

— Это все? — спросил Нисбет, и его глаза блеснули, как у человека, внезапно узревшего возможность спасения.

Харкнесс покачал головой:

— Возле отверстия топки на его пути оказалась пустая тележка. Он не мог отчетливо ее видеть — было темно, а он был пьян. Видимо, он решил, что тележка полная, поэтому схватил ее и со всей силы отшвырнул. Но тележка была пустая, она легко взлетела в воздух, а он, двигаясь по инерции, свалился в топку.

— О! — захныкал старик, отвернувшись и судорожно прижав ладони к глазам.

Взгляд Нисбета не потерял твердости, но его лицо побледнело и сильно напряглось, словно под его кожей было нечто инородное.

— Двое мужчин вытащили его почти немедленно, — продолжил Харкнесс — Но он плох. Очень плох.

— А доктора вызывали? — спросил Нисбет.

— Конечно, — ответил Харкнесс, — но…

И он безнадежно потупился.

— А как его жена?

Харкнесс только качнул головой.

— Дайте ей пять фунтов и скажите, что я повидаюсь с ней завтра, — велел Нисбет и указал Харкнессу на дверь.

Сам он пошел было следом, но потом приостановился и повернулся к тестю:

— Отец, позаботьтесь о мистере Хартрайте, хорошо?

Но, несмотря на все старания, бедный мистер Блай мало годился на роль радушного хозяина. Спросив, откуда я прибыл и куда направляюсь, и высказав два-три вялых суждения о картинах, он сдался, поплелся к окну и замер там с заложенными за спину руками, будто Бонапарт, озирающий поле Ватерлоо. С чувством тайного облегчения (ибо я тоже не испытывал никакого желания поддерживать беседу) я отошел в другой конец комнаты и постарался отвлечься, разглядывая остальные картины Тернера. Они, без сомнения, были великолепны: интерьер литейного цеха с резкими контрастами света и тени; огнедышащий паровоз, появляющийся из пелены дыма и дождя. Однако напряжение, пронизывавшее полотна Тернера, не шло ни в какое сравнение с разворачивающейся за стенами дома трагедией. И спустя несколько минут я обнаружил, что стою возле мистера Блая и тоже смотрю в окно.

Суматоха у печи вроде бы улеглась. Взбудораженная толпа затихла и вытянулась в длинную линию, неподвижную и темную, будто стена. Вскоре толпа медленно расступилась, и появились четыре похожие на кукол фигуры, которые несли нечто, напоминающее груду одеял, беспорядочно брошенных на снятые с петель ворота. Размеренно, неторопливо, бесстрастно они продвигались к запряженной лошадью тележке, ожидавшей у края толпы. Пострадавший был, очевидно, либо вне опасности, либо, как я с ужасом предположил, ему уже не требовалась помощь.

Я отвел взгляд, но жалостный стон мистера Блая заставил меня немедленно поднять глаза. Через мгновение я понял, куда он смотрит: на женщину, которая бежала, спотыкаясь о жесткую землю, а потом упала ниц перед самодельными носилками, вынудив носильщиков остановиться. Она скорчилась, потом воздела руки, встала и затряслась в безумном танце, притоптывая и мотая головой из стороны в сторону. Мы, конечно, наблюдали совершенно беззвучную сцену, ибо женщина находилась слишком далеко от нас, и мы не слышали ее всхлипываний и стонов, но, как ни странно, чувствовали себя из-за этого только хуже: бессильными, изолированными, погруженными в пучину одинокого человеческого страдания.

Но хватит. Не хочу расстраивать тебя, да и себя тоже. Мне хотелось отвести глаза, но я знал: нужно смотреть. На какое-то мгновение безвыходность ситуации парализовала меня, но потом я внезапно понял, что кошмарное зрелище легче будет перенести, если я его нарисую. Я был не в силах помочь этим людям, но, став свидетелем страданий, мог — неким необъяснимым, таинственным способом — разделить их страдания, придать им смысл.

Моя маленькая записная книжка не годилась для зарисовок, поэтому я повернулся к мистеру Блаю и спросил:

— Как вы думаете, нельзя ли найти для меня бумаги?

Кажется, он тоже обрадовался возможности хоть что-то сделать, ибо тут же направился к письменному столу, располагавшемуся в углу комнаты, и принес пять-шесть листов. А затем, увидев, как быстро я работаю, достал новую порцию бумаги и, словно ассистент, переворачивающий для музыканта ноты, стал рядом и внимательно наблюдал, не понадобится ли еще.

Не знаю, сколько я там пробыл, сколько сделал набросков, но, когда возвратился мистер Нисбет, я все еще рисовал. У него был измученный вид, но спустя мгновение он пересилил себя и, вспомнив об обязанностях хозяина, предложил мне стакан вина, который я с благодарностью принял. Подавая мне стакан, Нисбет заметил мои наброски и минуту-другую внимательно их рассматривал. Потом он обернулся ко мне со словами:

— Пришлите мне зарисовку законченной картины, когда завершите работу. И рисунок локомотива тоже, Возможно, я заинтересуюсь и куплю их.

Боги! Мы уже почти на месте!

С вечной любовью к тебе и детям,

Уолтер

XLIX

Лора Хартрайт — Уолтеру Хартрайту

Лиммеридж

7 декабря 185…

Вторник

Мой милый мальчик!

Твое письмо совершенно меня напугало. Какое ужасное происшествие! Несчастный незнакомец и его несчастная жена! Мне страшно думать об этом.

Пожалуйста, мой милый, будь осторожен.

Твоя любящая жена

Лора

L

Из дневника Уолтера Хартрайта

10 декабря 185…

Сегодня подготовил холст. Пересмотрел свои рисунки. Сделал два-три подготовительных наброска акварелью.

Но я не в силах приступить к работе.

8 моем возвращении в Лондон есть что-то тревожное. Иногда — точнее, большую часть времени — я вполне в своей тарелке. Но время от времени я, кажется, начинаю смотреть на мир чужими глазами — глазами того, с кем вроде бы навсегда расстался. Но, как выяснилось, он ждал меня здесь и теперь стал еще сильнее.

Возможно, я просто-напросто страдаю от уязвленной гордости. Ибо мне кажется, что мне велели явиться сюда, словно цирковому животному, дабы я проделал трюки перед леди Истлейк и отбарабанил слова Мэриан, как свои.

Я должен заставить себя взяться за картину. Если я справлюсь с этой работой, то узнаю о Тернере больше, чем псе они.

LI

Из дневника Мэриан Халкомб

3 декабря 185…

Слава Богу. Мои молитвы услышаны.

До чего легко меняется наше настроение! Если бы двенадцать часов назад я могла предвидеть, в каких обстоятельствах буду писать дневник, мне, наверное, грозила бы потеря рассудка. Но вместо этого мое сердце преисполнено благодарности — ибо мои потери не идут ни в какое сравнение с тем, что я считала утраченным, однако обрела самым чудесным образом.

Итак, буду верна себе и примусь за работу.

Глядя с этой стороны пропасти, мне трудно узнать себя в той женщине, которая приехала вечером на Фицрой-сквер. Я равнодушно (будто посторонний человек) наблюдаю: вот Уолтер помогает ей выйти из кэба; вот она оглядывает с надеждой входную дверь; а потом целую минуту или больше разглаживает платье, поправляет капор, подбирает юбки, словно смявшиеся складки, сбившаяся прическа, пятнышко грязи — худшее из возможных несчастий. Подобная мелочность достойна презрения; но все-таки я испытываю к этой женщине жалость, ибо знаю, о чем она в своей беспечной невежественности и не подозревает: ее тщеславию вот-вот нанесут удар.

Из приглашения Элизабет Истлейк я заключила, что мы будем обедать наедине с ней и ее мужем, но, войдя в гостиную, с изумлением обнаружила там еще двух гостей. На первый взгляд они могли показаться почтенной семейной парой; седовласые, с безупречными манерами, они, скорее всего, принадлежали к интеллектуальной, а не фешенебельной части знакомых Истлейков. Она оживленно о чем-то рассказывала, а он склонился к ней вежливо, с напряженным выражением лица плохо слышащего человека, который старается не привлекать к этому недостатку внимания; и то, как они стояли, подсказывало: они не очень хорошо знакомы. А когда они прервали беседу и обернулись, дабы быть нам представленными, я поняла, что на самом деле она старше его лет на двадцать. Благодаря живому характеру манеры и внешность женщины оставались не по возрасту молодыми; в то время как мужчина лет пятидесяти (по какому-то странному закону контраста) двигался к старости настолько быстро, насколько позволяли его одеревенелые конечности.

— Миссис Сомервилль, — представил сэр Чарльз, — вы, полагаю, не знакомы с мисс Халкомб.

Я, конечно же, знала ее имя (невозможно провести хотя бы десять минут в компании столь ученой женщины, как Элизабет Итслейк, и не услышать о миссис Сомервилль хотя бы однажды) и, пока мы обменивались рукопожатиями, отчетливо ощутила, какая большая честь — познакомиться с ней. Одновременно я почувствовала разочарование: значит, Истлейки сочли вечер в нашем обществе недостаточно интересным и, принимая пас, всего лишь исполняли очередную публичную обязанность, скрашенную присутствием других гостей.

— Миссис Сомервилль — мистер Хартрайт, — пробормотал сэр Чарльз. — Мисс Халкомб — мистер Кассонс.

В следующий момент мое разочарование сменилось настоящим ужасом. Когда я повернулась к мистеру Кассонсу, в поле моего зрения попала еще одна новоприбывшая пара. Поначалу я не поверила своим глазам, но, посмотрев внимательнее, удостоверилась.

Мистер и миссис Кингсетт.

Не знаю, заметил ли мистер Кассонс мое потрясение, поскольку прочесть что-либо на его лице не представлялось возможным. Он был рослый представительный мужчина, его высокий лоб обрамляли легкие пряди волос, а глаза казались настороженными и неулыбчивыми.

— Здравствуйте, — произнесла я.

— Здравствуйте.

Я болезненно ощущала присутствие Кингсеттов и лихорадочно соображала, как вести себя с ними. Но не имея возможности немедленно отойти от мистера Кассонса и сохранить при этом вежливость, я медлила, ожидая, что он поддержит разговор. Он, однако, не проявлял ни малейшего желания беседовать и продолжал смотреть на меня — упорно, но при этом без всякого интереса, отчего возникло впечатление, будто на самом деле он меня не видит, а ждет, не появится ли из дырки в полу и не промчится ли по ковру мышь либо кролик. Спустя пятнадцать минут я почувствовала себя свободной — ведь мужчина, претендующий на внимание женщины, должен или поддерживать разговор, или отказаться от всяких претензий. Пробормотав извинение, я покорилась неизбежности, то есть повернулась к Лидии Кингсетт.

Я сразу же поняла, что со дня нашей последней встречи ничего не переменилось. Она выглядела еще более измученной, чем обычно, а ее руки, сжавшие мои, были почти ледяными. Впрочем, наша встреча ее, несомненно, порадовала, она даже сумела выдавить из себя улыбку и с трогательным пылом произнесла:

— Мисс Халкомб, мисс Халкомб, я так…

Поймав взгляд мужа, она осеклась.

— Вы — как? — переспросила я чуть фамильярно и рассмеялась, пытаясь ее приободрить. — Продолжайте, рассказывайте.

Миссис Кингсетт замялась, покачала головой, уставилась в пол. Притронувшись к ее запястью, я склонилась к ней, словно к испуганному ребенку:

— Ну же?.

Однако она продолжала молчать. Возникла неловкая пауза, и я ощутила на себе взгляд ее мужа, обжигающий, словно огонь, вынуждающий меня обернуться и выяснить, почему она замолчала. Я попыталась сопротивляться, но любопытство оказалось сильнее.

Увидеть его вновь было достаточно неприятно, словно я вдохнула полузабытый, но отвратительный запах. Но хуже всего было то, как он меня разглядывал — с такой бесцеремонностью, что другие мужчины должны были бы это заметить и вмешаться. Мистер Кассонс, однако, продолжал озирать мир с высоты своего роста, а Уолтер и сэр Чарльз оживленно беседовали, поэтому мне пришлось самой осадить Кингсетта и грозно сдвинуть брови.

К моему изумлению, вместо ответа он высунул язык на дюйм или два; неторопливо, с отвратительной непристойностью, провел по нему пальцем — и продолжал глазеть на меня с бесстыдной ухмылкой. Если бы кто-то заметил его действия (но этого, без сомнения, не произошло), то не мог бы не увидеть в них свидетельства нашей былой близости. Несмотря на полную невинность, я отчаянно покраснела.

На мгновение я остолбенела; а затем, увидев, как он начал продвигаться ко мне, намереваясь протянуть только что облизанную руку, быстро развернулась в другую сторону. На мое счастье, Элизабет Истлейк беседовала с Уолтером, поэтому я без угрызений совести вмешалась в их разговор и отвела ее в сторону.

— Пожалуйста, — попросила я, — попросите мистера Кингсетта не сопровождать меня вниз, в столовую.

— Почему? — спросила она удивленно, бросив беглый взгляд в его сторону.

— Позже я объясню вам, — быстро прошептала я, поскольку мистер Кингсетт изменил курс и снова направлялся к нам.

Леди Истлейк кивнула и, верная себе, незамедлительно обернулась, дабы перехватить мистера Кингсетта И дать мне возможность спастись. Не знаю, что она ему оказала, но, когда спустя несколько минут она шепнула сэру Чарльзу несколько слов и выскользнула из комнаты (вероятно, намереваясь переменить на обеденном смоле карточки с именами), мистер Кингсетт больше не пытался ко мне приблизиться.

Я стояла в углу, молча себя поздравляя. Мои надежды могли не сбыться, а вечер — стать скучным и бессмысленным, но я, по крайней мере, избежала худшего из грозивших мне зол.

Так мне казалось.

Я избавилась от мистера Кингсетта; однако во всех прочих отношениях обед вышел отвратительным, чего я опасалась. В качестве платы за избавление меня посадили рядом с мистером Кассонсом, который на протяжении всего обеда выказывал столь же мало желания разговаривать, как и раньше. Я попыталась пробить стену молчания парой тривиальных замечаний, но с тем же успехом можно было бы швырять камушки в стену замка, ибо мистер Кассонс, несомненно, считал разговоры пустейшим занятием и только фыркал и огрызался, словно я мешала его деловой встрече с супом.

Сэр Чарльз сидел справа от меня и был приятным соседом; но ему самому пришлось спасать миссис Сомервилль от мистера Кингсетта, который — благодаря произошедшей перестановке — оказался теперь между нею и леди Истлейк. Впрочем, Кингсетт хранил почти такое же молчание, как и мистер Кассонс, — но не от равнодушия, а из-за скверного характера. Когда речь заходила о фотографии, линзах и оптических эффектах, общая беседа оживлялась, а поскольку мистер Кингсетт плохо во всем этом разбирался (тема оказалась буквально выше его понимания, ибо леди Истлейк была выше его дюйма на три), то он всемерно старался помешать беседующим. Едва кто-то из его соседей раскрывал рот, Кингсетт вздыхал, начинал ерзать на стуле, постукивать ножом и вилкой; либо рассеянно устремлял взгляд в пространство; либо слушал с глупейшей самодовольной улыбкой, которая заявляла: «Все это ерунда, не достойная моего внимания». Однако основным его занятием стало терроризирование собственной жены: он смотрел на нее с таким нескрываемым отвращением и презрением, что несчастная женщина, почти парализованная страхом и страданием, еле реагировала на многократные попытки Уолтера развлечь ее. Я, не отрицаю, радовалась тому, что не стала объектом неустанных преследований Кингсетта, но не могла не ощущать растерянности и злости — будто меня вынудили стать свидетельницей неравного сражения, но помочь терпящей бедствие стороне я ничем не могла.

Кроме того, меня преследовала еще одна, правда, менее болезненная мысль: как объяснить происходящее Уолтеру? Беспечная и веселая манера поведения Уолтера свидетельствовала о том, что он ничего не замечает, а собравшееся общество восхищает его. Однако пару раз он бросал на меня с противоположной стороны стола изумленный взгляд, вопрошавший: «Неужели ради этого ты вызвала меня в Лондон?» Я не знала, как ответить, и могла только честно признаться: видимо, я переоценила интерес леди Истлейк к моим идеям и ко мне лично. Полгода назад такое предположение показалось бы мне совершенно естественным — более того, я бы поспешила сделать соответствующее признание, ожидая, что леди Истлейк станет меня разубеждать и прольет бальзам на мое раненое самолюбие, — но теперь нас разделила пропасть, и я не могла поступить подобным образом.

И только однажды разговор принял то направление, которого я ждала. Миссис Сомервилль и сэр Чарльз предавались совместным воспоминаниям об Италии, когда (уже минут пять ко мне никто не обращался) миссис Сомервилль решила проявить сострадание:

— Вы знаете Италию, мисс Халкомб?

— Боюсь, не очень хорошо.

— Но это необходимо, необходимо. Я вынуждена жить здесь из-за здоровья мужа. Впрочем, не такая уж это жертва.

Она рассмеялась, а сэр Чарльз улыбнулся и кивнул в знак согласия.

— Архитектура, — продолжила она, — пейзажи… — Она покачала головой, словно возвышенная красота Италии была превыше всяких описаний. — И удивительный свет. Совершенно необычный.

— Да, несомненно, — произнесла я и решила воспользоваться случаем. — Не потому ли Италия так привлекала Тернера?

— О, несомненно, несомненно. Я часто с ним об этом беседовала.

Миссис Сомервилль умолкла и занялась едой. Но прежде чем она снова заговорила, сэр Чарльз мягко спросил:

— А вы, я полагаю, тоже любите Италию, мистер Кассонс?

— Простите?

— Вы любите Италию?

Мистер Кассонс откинулся назад, осмотрелся и вспомнил о своей значимости. У него появился шанс, и он его не упустит.

— Не люблю! — прогудел он чрезмерно громким голосом глухого. — Отвратительная грязь. Коррупция. Италию даже убогой не назовешь.

И он пустился в бесконечные и пространные воспоминания о том, как ему пришлось отправиться по делам (иначе ноги бы его там не было) в Неаполь; и как приобрел там полотно Боттичелли «Мадонна с младенцем», об истинной цене которого продавец, простой крестьянин, не имел ни малейшего представления. И как он решил передать картину Национальной галерее вместе со всей своей коллекцией, известной под названием «Дар Кассонса».

Это, по крайней мере, стало ответом на вопрос, терзавший меня весь вечер: почему Истлейки пригласили к обеду столь угрюмого и необщительного субъекта? Но к тому времени, когда мистер Кассонс завершил свой рассказ, о Тернере окончательно позабыли.

В конце подобного ужина хозяйка обычно либо извиняется вполголоса перед гостьями, либо, сияя радостью, притворяется, будто все в порядке. Элизабет Истлейк не сделала ни того, ни другого, чем очень меня удивила (я думала, что выпавшее на нашу долю испытание не может остаться без комментариев). Впрочем, вскоре я поняла: причиной тому — не беспечность, а деликатность, ведь любые замечания усилили бы страдания миссис Кингсетт, и ей пришлось бы выслушать публичную критику в адрес мужа или делать вид, что ничего не произошло, и вежливо поддерживать беседу, каким бы ни было ее состояние. Вместо того леди Истлейк спокойно помогла ей подняться наверх (миссис Кингсетт по-прежнему пребывала в полуобморочном состоянии и опиралась о железные перила, словно старуха) и, прежде чем вернуться в гостиную ко мне и миссис Сомервилль, устроила ее в тихом уголке будуара.

— Моя бедная Мэриан, — сказала она. — Боюсь, вы ожидали совсем не этого.

— О нет, — откликнулась я, удивляясь собственному двуличию, — все было очень мило.

— Не лгите, — проговорила она с насмешливым упреком (в этот момент я услышала смех миссис Сомервилль, стоявшей рядом со мной). — Вы принесли свои заметки?

— Я…

Взгляд леди Истлейк упал на мой ридикюль; она, должно быть, разглядела выпуклость записной книжки и кивнула.

— Только по вашей просьбе… — начала я.

На ее лице изобразилось раскаяние.

— Я знаю.

— Но это ничего не значит. Возможно…

— Я так огорчена, моя дорогая. — Она импульсивно притронулась к моему локтю, а затем повернулась к миссис Сомервилль: — Боюсь, вам придется развлекать себя самим. — Она коротко глянула на миссис Кингсетт. — Вы же понимаете…

— Конечно.

Она благодарно кивнула и со спокойной сосредоточенностью врача, направляющегося к пациенту, направилась в сторону будуара.

— Я не сомневаюсь, что мы отлично справимся, мисс Халкомб, не правда ли? — произнесла миссис Сомервилль.

Она уселась на диван и погладила обивку рядом с собой:

— Присаживайтесь, пожалуйста. Кажется, сегодня у меня проблемы со слухом.

Я устроилась рядом с ней. Она заговорщицки улыбнулась.

— Только представьте, каково пришлось мужчинам, — сказала она, сделав ударение на слове «мужчины», что подразумевало: «Мы хотя бы не страдали от этого».

Я рассмеялась и подвинулась к ней. Наконец-то, подумала я, появилась возможность получить от этого вечера хоть какую-то пользу. Однако прежде чем я решилась вновь заговорить о Тернере, миссис Сомервилль сама облегчила мне задачу:

— Могу ли я узнать, чему посвящены ваши записки? Я коротко объяснила.

— Истлейки всегда слишком заняты, — произнесла она с мягкостью человека, который пытается оправдать поведение друзей. — Они героически пытаются всюду успеть, действительно стараются, но… — Она качнула головой. — Но я с удовольствием выслушаю ваши соображения, если вы, конечно, мне их доверите.

Я с некоторым трепетом достала записную книжку.

Я начала со своих или, точнее, с наших — придерживаясь версии, согласно которой наши с Уолтером взгляды совпадали, — самых ранних изысканий. И первая же реплика миссис Сомервилль вселила в меня надежду. Когда я заговорила об отношениях Тернера с художественным миром эпохи Регентства и о том, что стало причиной его бережливости, она одобрительно кивнула и пробормотала: «Да-да, как это верно». Моя трактовка характера Тернера — его уязвимости для критики; стеснения по поводу неуклюжей внешности и недостаточно гладкой речи — порадовала ее еще больше. Она с восторгом захлопала в ладоши, когда я произнесла заключительные слова:

— Не удивительно поэтому, что он старался ускользнуть от глаз общества и не огорчался, если люди считали его неудачником и глупцом, но оставляли при этом в покое.

— Блестяще, мисс Халкомб! — вскричала она. — Могу я узнать: эта фраза принадлежит вам или брату?

— Простите?

— «Ускользнуть от глаз общества».

— Полагаю, фраза моя, — ответила я. — Хотя мне кажется, что она не слишком выразительна.

— Вовсе нет, — сказала она. — Фраза очень удачная. Бдительные глаза. Холодные глаза. Пристрастные глаза.

Вероятно, у меня был озадаченный вид. Миссис Сомервилль улыбнулась и дотронулась пальцем до уголка глаза, будто поясняя свою мысль:

— Именно этого он боялся. И это же его завораживало.

Я не до конца ее поняла; однако внезапно, словно пометка, сделанная на странице книги, дабы облегчить дальнейшее чтение, в моей памяти всплыли призрачные очертания одной из кукольных фигур с полотен Тернера.

— И он очень серьезно ко всему относился. Пожалуй, немногие из моих знакомых, если не считать ученых, проявляли такой интерес к оптике, к теории света и цвета. И он так легко схватывал главное. Стоило посмотреть на него у Роджерса…

— Роджера? — переспросила я. Но еще до того, как она ответила, я поняла, что ослышалась. — Вы имели в виду Роджерса?

Миссис Сомервилль кивнула.

— Банкира, — уточнила я, поскольку леди Истлейк неоднократно о нем вспоминала.

— Думаю, он предпочел бы остаться в людской памяти поэтом, — произнесла миссис Сомервилль с задумчивой улыбкой. — Что бы ни происходило, мы регулярно встречались в его доме. Мы с мужем, Хершел, Фарадей, Бэббедж, Том Мор, Кэмбелл. И Тернер мог рассуждать о любом из наших профессиональных занятий с большой осведомленностью.

— В самом деле? — откликнулась я в изумлении, ибо это совершенно противоречило впечатлениям, почерпнутым мною из бумаг леди Мисден.

Она кивнула.

— Многие из великих людей, которых я знала, — а Тернер был, бесспорно, великим человеком — были столь же разносторонними. И это заставляет меня думать, что гений — не столько яркая одаренность в какой-то одной области, но совокупность духовных и интеллектуальных сил, приложимых куда угодно. Выбери Тернер иной путь, и он стал бы успешным ученым либо инженером. Так или иначе…

— Но почему тогда он слыл косноязычным?

Миссис Сомервилль пожала плечами:

— Вероятно, ему было трудно говорить перед большой аудиторией. Но не в компании друзей, когда он чувствовал себя непринужденно. — Она замолчала, остановленная внезапным воспоминанием. — Недовольны были только тупицы, неспособные подняться до его высот. Я помню, как однажды мы отправились на conversazzione, и меня атаковал джентльмен, который мог говорить лишь о капиталах и цене на зерно. Тернер приблизился к нам и извлек из кармана желтый носовой платок.

— Так вот, миссис Сомервилль, — заявил он, к моему удивлению, искусно имитируя грубоватое произношение кокни, — это, по-вашему, что?

— Носовой платок, конечно.

Он спрятал платок в карман:

— И где он?

— В вашем кармане.

— И какого он цвета?

— Желтого.

— Вы уверены?

Я уже начала посмеиваться, поскольку догадывалась, что у него на уме, однако ответила:

— Конечно.

Он погрозил мне пальцем и покачал головой:

— Сознание несовершенства нашего восприятия — одно из необходимых условий изучения природы, поскольку нам известно: ни один из объектов не явлен нам в истинном виде. И все цвета — лишь сиюминутная игра света на поверхностях предметов, да и сам свет — нематериален.

Нет необходимости говорить вам, мисс Халкомб, что во время этого представления мой занудный компаньон переминался с ноги на ногу, закатывал глаза и в конце концов не сдержался:

— Простите, но я не могу не назвать все это, — изрек он, — форменной тарабарщиной.

— Даже так? — спросил Тернер. — Но тогда вам стоит прочитать книгу миссис Сомервилль.

Она рассмеялась, и в глазах ее мелькнула заговорщицкая искорка, словно я участвовала в их с Тернером маленьком розыгрыше, а не пребывала в том же затруднении, как и джентльмен, толковавший о капиталах и цене на зерно (к моему стыду, я должна была признать свое положение таким же).

— Простите, — пробормотала я, — но…

— Тернер процитировал, почти слово в слово, книгу «О физических науках».

— Боюсь, что не вполне понимаю, — сказала я. — Возможно, вы объясните?…

— Я имела в виду специфику научного подхода, — пояснила она, — которая, полагаю, не вполне удовлетворяла Тернера. Хотя он придавал науке большое значение.

— Потому что?… Потому что?… — поторопила я, ожидая услышать еще что-нибудь, прежде чем заговорить самой.

— Потому что мысль, как производное ума, заведет нас слишком далеко, — произнесла миссис Сомервилль, помолчав. — А потом мы исчерпаем ее возможности. Лично я уповаю на веру, ибо соразмерность и взаимосвязанность знаний, почерпнутых нами благодаря математике, вполне убеждает меня в… — она поколебалась, подбирая слова, — в единстве и всеведении Божества. Однако Тернер, подозреваю, был лишен подобного утешения.

— Он был неверующим?

— Мы об этом не говорили, — кратко сказала она. — Но, думаю, Тернер увидел хаос и разрушение, царящие в природе, прежде, нежели осознал ее красоту; вернее, он узрел и то и другое одновременно — как проявление одной страшной силы. И наша неспособность постичь и обуздать эту силу стала для него унизительным проявлением извечной людской бессмысленности.

— Очень интересно, — сказала я.

Я начала излагать собственные соображения, которые вроде бы перекликались с мыслями миссис Сомервилль: детские впечатления Тернера; сумасшествие матери; боязнь стихийных бедствий — столь естественная, человеческая. Однако, к моему огорчению и разочарованию, она слушала меня с возрастающим неодобрением и, когда я закончила, сказала:

— Простите, если я покажусь старомодной, мисс Халкомб, но мне кажется, что биограф должен придерживаться безусловных фактов, а также воспоминаний людей, хорошо знавших того, о ком он пишет. — Миссис Сомервилль говорила сдержанно, но два красных пятна на щеках вьщали ее раздражение. — Вы же, по-моему, не придерживаетесь ни того, ни другого правила, а занимаетесь беспочвенными домыслами.

Я намеревалась защитить себя, но тут вошли мужчины.

Не могу точно сказать, что произошло далее и в какой последовательности; поскольку именно с этого момента (или мне так сейчас кажется) будничный мир внезапно сменился кошмаром, движимым путаной логикой сновидения. Я помню мистера Кингсетта — очень пьяного, спотыкающегося о коврик у камина; помню леди Истлейк, появившуюся из будуара со словами:

— Надеюсь, джентльмены, вы будете развлекать нас, ибо нам стало как-то невесело.

Помню миссис Кингсетт, маячившую за ее спиной, будто призрак.

А потом — все мы сидим, и один из мужчин рассказывает о новом американском медиуме по имени мистер Маст, который потрясающе популярен у модных леди Лондона, «потому что не стучит и не вертит столы, подобно другим, а говорит голосами умерших». Леди Истлейк смеется:

— Люди слишком легковерны.

Но сэр Чарльз упоминает о миссис Такой-то, клянущейся, что с ней говорил ее умерший сын.

— Чем плохо, — говорит сэр Чарльз, — если это приносит ей успокоение?

Леди Истлейк фыркает.

Мистер Кингсетт бросает взгляд на жену и говорит:

— Мы ведь можем постоянно пользоваться услугами мистера Маста, дорогая, разве нет? Чтобы общаться с твоей матерью. Если ты услышишь, как она меня ругает, твое настроение поднимется.

Потом — замешательство: короткие возмущенные вздохи; плач миссис Кингсетт; мистер Кингсетт сообщает, что жена нездорова и должна ехать домой; Уолтер и я хором предлагаем отправиться с ними (мысль о том, что они окажутся наедине, запертыми в кэбе, невыносима); мистер Кингсетт заявляет, что это совершенно излишне; леди Истлейк благодарит нас и настаивает на нашем участии.

Дальше — на улице: мы усаживаем миссис Кингсетт в экипаж Истлейков. А потом ее муж, словно он еще недостаточно меня оскорбил, внезапно обнимает меня за талию и говорит (зачем?): «Пожалуйста, мисс Халкомб, мы и сами прекрасно справимся».

А потом, когда я взяла себя в руки и поставила ногу на ступеньку, происходит то самое: из ниоткуда возникает фигура, и слишком близко от себя я ощущаю темную, теплую массу, окутанную запахом джина и грязной одежды. Сильный рывок у запястья, и моя сумочка исчезает.

Топот шагов убегающего. И еще топот. Уолтер кричит: «Стой, вор!» — бежит следом и скрывается за углом площади.

Я плакала. Меня трясло. Я не могла справиться с собой. Элизабет Истлейк была очень добра; она сидела возле меня, предложила остаться на ночь. Но когда минул час, а Уолтер не вернулся, я поблагодарила ее и отправилась на Бромптон-гроув в надежде найти его там.

Но не нашла.

Я не могла спать. Я сидела за письменным столом и ждала, не послышится ли звук отпираемой двери, — так же, как во время нашей поездки в Сэндикомб-Лодж.

Но царила тишина.

Я старалась не думать о том, что могло случиться, но не могла отогнать от себя образ Уолтера — возможно, раненого, убитого, покалеченного в каком-то ужасном происшествии. И это, без сомнения, стало следствием моих действий.

Если бы я была осмотрительнее. Осторожнее. И не знакомила его с Элизабет Истлейк.

Занявшись дневником, я, наверное, отвлеклась бы, но не могла заставить себя взяться за него.

Я молилась: «Возврати мне его, я буду хорошей. Верни мне обычную жизнь, и я приму ее с радостью; никогда больше не посетую на нудную работу, бремя обязанностей, боль разочарований».

Незадолго до рассвета я вздремнула. Меня разбудил звук, донесшийся из сада. Выглянув в окно, я увидела свет в окне мастерской Уолтера.

Даже не подумав о том, что веду себя как налетчик, я сбежала по лестнице, выскочила на улицу и распахнула дверь.

Уолтер стоял перед большим холстом, покрытым черно-красными мазками. Он был небрит, с синяками на щеках и всклокоченными волосами, с налитыми кровью и неестественно блестящими глазами. Мгновение он, казвлось, не узнавал меня. Затем произнес спокойно:

— Ты должна спать.

— Как я могла спать! Я понятия не имела, где ты!

Я зарыдала и обняла его. Он отложил палитру и потрепал мои волосы, словно я была ребенком.

— Я принес твой ридикюль, — сказал он. — Он там, на столе.

— Бог с ним! Что случилось с тобой?

— Я заблудился, вот и все, — сообщил он мягко. — Расскажу обо всем позже. А теперь, пожалуйста, пойди и отдохни.

Не могу описать, что я почувствовала. Я вышла из комнаты и направилась к себе.

LII

Из дневника Уолтера Хартрайта

13 декабря 185…

Я переступил грань. Сегодня. 13 декабря. Чуть позже часа ночи.

Мы думаем, что располагаем собой, однако кто-то ведет или тащит нас по дороге судьбы.

Я догонял обычного вора. Я следовал за ним через площадь, по Карбертон-стрит и Портленд-плейс. Какими были мои намерения? Никакими — я просто делал то, что должен был.

Бог — или удача — оказались на моей стороне. И каждый раз, когда я терял парня из виду, я снова его находил.

Мы пробежали всю улицу Королевы Анны, и в конце ее моя добыча (или вожатый?) нырнула в маленький, тускло освещенный двор. Я двинулся следом, но не сразу разглядел, куда он делся, а поскольку этот узенький переулок заканчивался тупиком, я решил, что вор скрылся в одном из многоквартирных домов, где у меня нет шансов его отыскать. Но потом я расслышал отчетливый стук и, взглянув туда, откуда он доносился, смог различить скрытую среди теней фигуру. Вор отчаянно тряс щеколду, словно хотел спрятаться за дверью, но обнаружил, что она заперта. Когда я кинулся на него, он обернулся и встретил меня лицом к лицу.

Его взгляд должен был насторожить меня. Он смотрел на меня отнюдь не испуганно, как я мог ожидать, но с удовлетворением — почти триумфально.

Но я не успел ничего понять. Я грубо притиснул его к стене, схватил ридикюль и, опасаясь, что он попытается вырвать его, сунул в карман.

Затем я услышал звук открывающейся позади двери, шаги и хриплое, быстрое дыхание. Я хотел обернуться, но толчок лишил меня равновесия. Прежде чем я пришел в себя, некто связал за спиной мои руки. А потом кто-то еще накинул на мою голову капюшон и прошептал:

— Идемте, сэр.

По бокам от меня шли двое мужчин, и третий — сзади. Они повели меня назад, по направлению к улице, и, чтобы пройти переулок, перестроились в цепочку. Когда мы вышли на улицу, они помедлили две-три секунды. Я услышал фырканье и постукивание копыт остановившейся лошади, бормотание, звук открывшейся дверцы. Затем меня подняли и запихнули в кэб.

Судя по моим ощущениям, следом за мной туда забрался только один из похитителей. Но, будучи совершенно беспомощным, я не справился бы и с одним человеком и поэтому заставил себя успокоиться и дождаться более подходящей возможности сбежать. Это оказалось непросто, ибо я был растерян и дезориентирован, а связанные руки мешали устроиться на сиденье удобнее, отчего я подскакивал на каждой выбоине и ухабе. Однако я решил не протестовать — и молчать, пока похититель не заговорит первым; поступив иначе, я лишился бы единственного своего оружия.

Он, полагаю, думал точно так же. Я неоднократно слышал, как он сдерживал дыхание или прищелкивал языком, словно собирался что-то сказать, но менял свое намерение и оставался безмолвным. Из чего я заключил: во-первых, он надеялся спровоцировать меня на нервный срыв, а во-вторых, нервы самого похитителя были далеко не в порядке, и это только укрепило мое решение не открывать рта.

Таким образом, у меня оказалось достаточно времени, дабы поразмышлять о том, кем он может быть и почему он проделал столь долгий путь, заманивая меня в ловушку. Самой естественной целью могло быть ограбление — но, без сомнения, и он, и его дружки с куда большей легкостью ограбили бы меня в маленьком дворике. Мне не приходило в голову, кто мог желать моей смерти, да и кэб казался для подобного намерения совершенно излишним. А не мог ли похититель принять меня за кого-то другого, подумалось мне? Тогда, если я прежде не успею сбежать, ошибка обнаружится в самом ближайшем времени.

Мы ехали, как я полагаю, около десяти минут, пока особенно сильный толчок не поверг меня на пол, в результате чего я ушиб лицо (поскольку не имел возможности прикрыть его руками) и повредил плечо. В этот момент мой компаньон окончательно лишился самообладания и закричал с заметным выговором кокни:

— О! Вы поранились, сэр?

Даже будучи ошеломленным и ушибленным, я ощутил прилив энергии, ибо моя воля победила его. Я не ответил, и мой спутник встревожился еще больше.

— Сюда, — пробормотал он, помогая мне устроиться на сиденье.

Руки его дрожали, а дыхание разило джином. Потом он приложил два пальца к моему горлу. Между ними ощущалось нечто твердое и острое.

— Это лезвие, — сказал он. — Вы понимаете?

Я кивнул. Возможно, мой капюшон помешал ему заметить кивок, ибо он легонько кольнул меня и повторил:

— Поняли?

— Да.

— Вот и ладно. А теперь я собираюсь развязать ваши руки и связать их снова впереди, а не за спиной, чтобы вы могли держаться прямо. Но без глупостей, а то, клянусь, я пырну вас вот этим, — последовал новый укол. — Поняли?

— Да.

Но, несмотря на браваду, его голос подрагивал, что свидетельствовало о неуверенности и едва не подвигло меня воспользоваться развязанными руками и попытаться одолеть его. Но потом я сообразил: он видит, а я нет; а в такой ситуации даже у выпившего трусоватого субъекта достанет сил пырнуть меня ножом, прежде чем я сумею освободиться из капюшона. Поэтому я решил выждать и без сопротивления позволил ему осуществить его намерение, что он и проделал с поразительной ловкостью, развязав на мгновение веревку и тут же снова ее связав — весьма уверенными движениями, которые, как мне показалось, выдавали в нем моряка, по крайней мере, бывшего моряка. Закончив, он уселся на свое место и сказал:

— Простите, сэр, но иначе мы бы не заставили вас повидать её.

Теперь его голос звучал совсем по-иному: печально, почти ласково.

— Повидать кого?

— Мою жену, сэр. Она хочет кое-что сообщить вам. И заходила к вам домой, но ее прогнали.

— Ко мне домой! — вскричал я, сообразив: именно сейчас можно доказать, что я — не тот, за кого меня принимают. — И где же находится мой дом?

— На Бромптон-гроув, сэр. Так она мне сказала.

Я пребывал в растерянности. Насколько я помнил, я никого не прогонял. И не представлял, какая женщина могла бы искать меня подобным образом. Проститутка, с которой я повстречался в Марстон-румс? Да, я грубо с ней простился — но предварительно заплатил, поэтому у нее не было причин жаловаться, если только ее не обуяла похоть, похожая на мою собственную. Впрочем, я тут же отмел такое предположение как абсурдное. И, кроме того, откуда она знала, где меня искать?

Потом я вспомнил ломбард на Мейден-лейн. Возможно, я случайно оставил какую-то записку с адресом в кармане своего пальто? Но зачем я ей понадобился? И почему она так долго выжидала?

В конце концов, не сумев отыскать правдоподобных объяснений и ощущая растущую тревогу, я спросил:

— Зачем ваша жена хочет меня видеть?

— Она скажет вам сама, сэр.

Дальнейшие расспросы могли выдать мой страх, и я придержал язык. Больше я с ним не заговаривал.

Я уже давно не понимал, куда мы едем, и, не имея возможности видеть, пытался угадать направление движения, полагаясь лишь на слух. Один-два раза я расслышал мерное пыхтение и плеск, производимые пароходами, из чего заключил, что мы находимся возле реки. Однако прочие звуки, которые до меня доносились: шум проезжающих экипажей, пьяные крики, лай собаки, — не говорили ни о чем, кроме того, что мы все еще в городе. Вскоре, впрочем, звуки существенно переменились — и стук колес нашего кэба, и цоканье лошадиных копыт зазвучали как-то мягче, словно нас неторопливо заворачивали в одеяло, отделяя от прочего мира. В то же время воздух стал недвижным и холодным, и мои связанные руки начали мерзнуть, заставляя вспомнить о перчатках и фляжке бренди в моем кармане (я все-таки не унизился до просьбы достать их). И я догадался: пошел снег.

И оказался прав. Минуло еще Бог знает сколько времени; мы наконец приехали, я ощутил запах снега сквозь ткань капюшона и почувствовал его под ногами, когда похититель помог мне вылезти из кэба. Я услышал, как он переговорил о чем-то с возницей, а потом взял меня за руку и повел по каким-то булыжникам, старательно придерживая, чтобы я не упал. Я услышал, как отъехал кэб, и сердце мое упало, ибо вместе с экипажем отбыла моя надежда на то, что беседа окажется короткой и меня сразу же отправят домой.

Мы определенно приближались к развлекательному заведению: до нас доносились характерные звуки пения и резкого смеха. Однако, не дойдя до притона, мы остановились, и я услышал тихий стук в окно, а затем — звук открывающейся двери. Тихий, едва слышный женский голос спросил:

— Тот самый?

Ответа я не расслышал, но спустя мгновение меня провели по не покрытому ковром полу в прихожую, а потом, вероятно, в гостиную, ибо я ощутил приветливое тепло камина. Послышался шелест платья, и пальцы приблизившейся женщины быстро сжали мои пальцы — подобием рукопожатия, которым мы могли бы обменяться при обычной встрече, будь мои руки не связаны.

— Я хозяйка этого дома, — произнесла она.

Ее речь была мягкой, со следами легкого ирландского акцента, и я сразу же понял, что никогда ранее с нею не встречался.

— Можете звать меня Мэри, если пожелаете. Садитесь, пожалуйста.

Мужчина помог мне усесться в удобное кресло подле камина. Насколько я мог расслышать, женщина устроилась напротив.

— Мне очень жаль, но вы должны остаться в капюшоне, — произнесла она. — Я не могу подвергать себя риску.

Я хотел спросить: «Какому риску?» Но понял: если я поддержу разговор, то невольно дам понять, что готов примириться с ситуацией, и она станет едва ли не естественной.

— Но извиняться я не буду, — продолжила она. — Вы кое-что разыскиваете, и я собираюсь вам это предоставить, — последовала эффектная пауза. — Вам нужна правда о Тернере, не так ли?

Я продолжал молчать. Она вздохнула, словно мать, которая пытается вразумить капризного ребенка, отчего я на минуту почувствовал себя таковым. Она настаивала:

— Я права?

— И что из того? — спросил я как можно беспечнее.

— Я знала его, — пояснила она. — Он приходил сюда.

— Куда — «сюда»?

— Я сдаю комнаты, — ответила она просто. — А большая часть постоялиц — подруги моряков.

— И он представлялся как «Тернер»? — переспросил я с подозрением, ибо каждый, кто знал Тернера, счел бы подобную опрометчивость совершенно для него не характерной.

— Нет. Я понятия не имела, кто он, пока парень, который держит «Корабль и винт», случайно его не увидел и не сказал: «Ты никогда не догадаешься, кто он».

— А он откуда его знал?

— Тернер был его хозяином.

— Что? Вы хотите сказать, он владел этим местом? — вскричал я, хотя и был вынужден признать: дикость подобного предположения придает ему некую достоверность — ведь выдумать такую подробность было бы очень трудно.

— Так сообщил мне мистер Ходжсон.

Видимо, упоминание о притоне навело мужчину на некую мысль, и он тут же пробормотал:

— Я, пожалуй, сбегаю к соседям и чего-нибудь глотну.

Он держался скромно, ненавязчиво, как человек, который боится, что его заметят и остановят; но женщина была совсем другой. Когда он вознамерился уйти, она осведомилась холодно и тихо:

— Как, ты все еще боишься?

— Может человек выпить? — вкрадчиво спросил мой похититель.

— Ты выпьешь и свалишься с ног, — ответила она.

— Я привез его, или не так?

— Выпьешь потом, — настаивала она, немного смягчившись.

— На минуту. Когда он поднимется наверх.

Меня охватили противоречивые чувства — страх, возмущение, возбуждение, и по моей коже побежали мурашки.

— У него была своя жизнь, у Тернера, — продолжила моя собеседница. — И свои пристрастия.

— И какие же пристрастия?

— Вы повидаете одну из его женщин, ненадолго, — сказала она, — и она вам все покажет.

Покажет, не расскажет. Мои губы пересохли. Я спросил:

— Нельзя ли выпить воды?

— Наверху, — ответила она. — Подождите минуту. Но прежде я вам кое-что про нее скажу. Про бедную Люси. У нее не больно-то хорошо с головой, и она пропила почти все, что имела: не умеет остановиться. Поэтому мы ее никуда не пускаем и откладываем деньги, когда дружок-моряк их ей присылает. Иначе она их снова пропьет, а потом что-нибудь с собой сделает. Но вы можете ей доверять. Он вам не солжет. Понимаете?

— Да.

— Тогда идемте.

Она пошла вперед, а мужчина пристроился сзади, подталкивая меня через холл, а потом — вверх по лестнице. Поднявшись наверх, мы остановились, и я услышала, как моя спутница отперла замок, а потом открыла дверь.

— Ну вот, Лу, — произнесла она ласково, — помнишь, что от тебя требуется?

Насколько я мог слышать, ответа не последовало; однако женщина была, по-видимому, удовлетворена, ибо меня немедленно толкнули вперед. В то же мгновение свет, пробивавшийся сквозь капюшон, стал ярче. Я ощутил запах дешевых духов и дешевого угля, а потом внезапно раздался пронзительный визг, удивленный и встревоженный, который заставил меня испугаться за собственную безопасность; визг был безудержным, почти безумным.

— Мы скоро за вами придем, — прошептала женщина, приблизив губы к моему уху.

Потом я услышал позади звук запираемой двери и поворачивавшегося в замке ключа.

Визг длился еще несколько мгновений и постепенно перешел в судорожные смешки, напоминающие пыхтение закипевшего чайника. Вскоре он сменился тихим бурчанием. Потом я услышал — вернее, почувствовал — приближение женщины: ей сопутствовал запах фиалковой пудры, одеколона и едва ощутимая, словно полускрытый секрет, звериная вонь пота. Женщина молчала, но, притронувшись к моим заледеневшим рукам, она вздрогнула, поднесла их к губам и начала растирать, чтобы вернуть пальцам подвижность, и только потом принялась развязывать мои руки. Пока она неловко возилась с узлами, я не мог не подумать о том, что мы никогда не встречались, не знали друг друга в лицо, не разговаривали — и все-таки ни одна женщина, за исключением Лоры, не была ближе ко мне за всю мою взрослую жизнь.

Через какое-то время она сумела освободить мои руки, а затем быстро откинула с моей головы капюшон. Я заморгал; после длительного пребывания в темноте даже свет газовой лампы меня ослепил. Впрочем, очертания женщины постепенно проступили сквозь смутную дымку: сначала — приземистая, довольно полная фигура в голубом платье с низким вырезом; потом — широкое бледное лицо, расплывшееся от алкоголизма или переутомления; глубоко посаженные голубые глаза и ярко-красный рот; густые каштановые локоны, небрежно заколотые на затылке. Одной рукой она опиралась на кровать — отнюдь не жалкий предмет обстановки, как я мог предположить, а солидное сооружение на четырех столбиках, с пологом из грязной ситцевой занавески. Незнакомка поймала мой взгляд и улыбнулась с лишенной всякого кокетства прямотой, а потом покачала головой и рассмеялась, словно мое присутствие не переставало ее изумлять.

— У вас есть чего-нибудь выпить? — спросила она. Она говорила медленно и невнятно.

Я, конечно же, запасся бренди, но не был уверен, стоит ли в том признаваться. Промолчать казалось невежливым; но разве хозяйка дома не предупредила, что передо мной — алкоголичка, которую нужно оберегать от скверного пристрастия? Женщина без сомнения истолковала мое колебание как признание, ибо немедленно заявила: «Есть, а как же!» — и начала обшаривать мои карманы с неистовым напором собаки, откапывающей кость. Когда она добралась до ридикюля Мэриан, то немного подержала его на весу, словно вещественное доказательство на суде, и проговорила со смехом: «О, вы хитрец, не правда ли?» Затем отбросила ридикюль и возобновила поиски. Спустя секунду она обнаружила фляжку, отвернула пробку и выпила до дна, старательно облизав горлышко, чтобы проглотить все капельки до единой.

— Больше ничего? — переспросила она, когда смогла перевести дух.

— Вполне достаточно, — произнес я, уловив в собственном голосе ворчливо-менторские нотки.

Она посмотрела на меня с любопытством, хотя сосредоточиться ей оказалось непросто.

— Как вас зовут?

— Дженкинсон, — сказал я.

Она коротко вздохнула, и с ее лица постепенно исчезло озадаченное выражение.

— А, поняла, — произнесла она, — всем вам нужно одно и то же.

Она подобрала брошенные на пол веревки, капюшон и бросила их мне. Я не понимал, что она имеет в виду, и просто-напросто тупо глазел на нее.

— Тогда — вот, — нетерпеливо проговорила она, — возьмите их.

Я взял веревки и капюшон и продолжал беспомощно глядеть на нее. Женщина повернулась к противоположной стене, где над маленьким стулом висело овальное зеркало в раме из розового дерева. Медленно, не говоря ни слова, она стала расстегивать платье.

Я застыл на месте. Я был готов упасть в обморок. И все-таки какая-то часть меня — тот Уолтер Хартрайт, которого видели окружающие и которым я считал себя два месяца назад, — не соглашалась смириться с ситуацией, а продолжала убеждать себя, будто находится здесь по вполне уважительной причине; так потерпевший крушение моряк в надежде на спасение цепляется за обломки своей лодки. Я не отвел глаз, когда она сбросила платье на пол и переступила через него. Я был не в силах отвести взгляд, но убеждал себя (Боже! Какое сумасшествие!), что всего лишь пытаюсь определить ее возраст. Судя по пышным широким бедрам, ее возраст колебался между тридцатью и тридцатью пятью годами. Едва выдавливая из себя слова, я спросил:

— Сколько вам было лет, когда, сюда приходил Тернер?

Она не обернулась, но ее глаза отыскали мое отражение в зеркале.

— Кто-о?

— Другой мистер Дженкинсон.

— О, когда он впервые имел меня — наверное, лет двенадцать-тринадцать. Потом он приходил постоянно.

— И как долго? Она пожала плечами:

— Пять, шесть лет?

— А сколько вам сейчас лет?

Она хихикнула, освободила волосы от шпилек и тряхнула ими, так что они рассыпались по спине.

— Эй, вы хотите разговаривать, или как?

Я попытался ответить.

И не смог.

Женщина расстегнула корсет и стащила его жестом скульптора, высвобождающего отформованную статую; стянула через голову сорочку; положила и то и другое на стул. Теперь на ней осталась только пара грязноватых чулок. Она взялась за одну из подвязок.

— Снять или оставить?

Не дождавшись моего ответа, она повторила грубый жест.

— А… А он?…

— О, ему было все равно. Он не суетился вокруг моих ног. Так снять или оставить?

— Снять.

Женщина нагнулась и стащила чулки столь обыденным движением, словно я попросил ее передвинуть поднос.

— Ну вот, — произнесла она, швырнув их на стул. Я увидел, как дрогнули ее тяжелые груди, и скользнул глазами по темной поросли волос внизу живота. Женщина сохраняла невозмутимость и, казалось, не испытывала по поводу собственной наготы ни гордости, ни стыда.

Но я…

Мне явилось чудо.

Никогда раньше я не видел раздетую женщину.

Рухнув на кровать, она лежала, поворачивая голову из стороны в сторону, поигрывая бедрами и раздвинув ноги.

А потом я познал глубину своего безумия. Не безумно ли полагать, будто ты можешь наблюдать другую жизнь, воображать ее — и не переступить порог, не войти в нее?

Безумие — бежать от собственной судьбы.

Ибо этого я не выбирал. Я сопротивлялся так же, как сопротивлялся месяцы и месяцы. Но судьба пересилила и привела меня сюда.

Я знал: никто меня не видел.

И эта женщина не знает моего имени.

Я был свободен.

Она наблюдала, как я приближался, но когда я подошел, закрыла лицо рукой. Я присел рядом, не зная, что делать.

— Ну, надень его, — сказала она.

Она пошевелила рукой, но глаза ее оставались закрытыми.

— Надень его, — повторила она.

Я прикрыл ее голову капюшоном. Женщина раскинула руки, изображая распятого, и на ощупь передвигала их, пока оба запястья не оказались над подпирающими кровать столбиками.

Намек был вполне понятен. Одну ее руку я привязал веревкой. Женщина молчала. Вторую руку я привязал чулком.

Я разглядывал ее. Она не могла смотреть на меня. У нее не было глаз.

Слишком много плоти. Целый океан кожи — плотной, будто сливки, и гладкой, за исключением тех мест, где отпечатались планки снятого корсета.

Не моя жена. Незнакомая мне женщина. Просто женщина.

Я медленно разделся, не сводя с нее глаз. Куда спешить? Мне не требовалось соблазнять, упрашивать, просить позволения. Она не могла от меня избавиться. Она была полностью в моей власти.

Когда я вошел в нее, она, вздохнув, испустила крик, вырвавшийся, казалось, против ее воли.

А когда я кончил, она содрогнулась и прошептала:

— Ты больше мужчина, чем он. Хочешь повторить? Или развяжешь меня?

Она уснула, но я не спал. Я ощущал удивительную бодрость. Я встал и прислушался к звукам за дверью. Ничего, кроме отдаленного храпа. Видимо, мой похититель перепил в кабачке и отключился.

Я подошел к окну. Облака исчезли, светила луна. Внизу виднелась крутая крыша, а еще ниже — пристройка или сарай, с крыши которого можно было бы легко спрыгнуть на землю. Везде лежал толстый слой снега. Снежный покров, подумал я, смягчит мое падение и заглушит шум.

Я не испытывал страха. Я знал, что должен довериться судьбе.

Я тихонечко оделся, положил на подушку соверен и открыл створку окна. Оно оказалось слишком маленьким, чтобы пролезть в одежде, поэтому мне пришлось снять пальто и бросить его вниз. На мгновение пальто зависло, зацепившись за сломанный водосточный желоб, но потом собственный вес потянул его вниз, и оно спланировало на нижнюю крышу. И очень кстати: когда я на нее приземлился, то ощутил короткую колющую боль и обнаружил под снегом поверхность, утыканную битым стеклом, вероятно, препятствующим мальчишкам взбираться на крышу. Пальто сильно порвалось, однако ридикюль и моя фляжка уцелели, а я получил всего несколько порезов.

Доверьтесь своей судьбе, и зло вас минует.

Я слез вниз и оказался в маленьком переулке, позади ряда домов. В конце переулка виднелась череда ветхих строений, силуэты которых ярко высвечивала луна. Я направился к ним и вышел на грязную улицу, по краям которой располагались постоялые дворы, таверны, склады. Я понятия не имел, где нахожусь и куда нужно идти; но слева было немного светлее и просторнее, и я двинулся в этом направлении. И снова судьба вознаградила меня, ибо через пару минут я вышел на главную дорогу и почти немедленно поймал кэб.

Заметив, в каком состоянии моя одежда, возница заколебался, однако вид моего кошелька его успокоил.

— Какая это улица? — спросил я у него, указав туда, откуда только что пришел.

— Нью-Грэвел-лейн, сэр.

Итак, я посетил Уэштинг, где бывал и Тернер. Я познал свободу, которой он обладал. Я обрел часть его могущества.

LIII

Лора Хартрайт — Уолтеру Хартрайту

Лиммеридж

14 декабря 185…

Четверг

Мой дорогой Уолтер!

Скверный мальчик! Разве ты не обещал мне писать каждый день? Или обед в обществе сэра Чарльза Ист-лейка так на тебя подействовал, что заставил забыть о своей бедной семье?

У нас все в порядке, хотя мы очень по тебе соскучились.

Скорей бы наступило Рождество, которое принесет нам самый замечательный подарок.

Твоя любящая жена

Лора

LIV

Из дневника Мэриан Халкомб

14 декабря 185…

Необычный постскриптум к вчерашней записи, поскольку вчера я была слишком измучена и огорчена, чтобы писать, и легла в постель.

Большую часть дня я занималась своим дневником и отдыхала. Уолтер не заходил в дом, и поэтому около шести я отправилась в его мастерскую — узнать, придет ли он к обеду. Думаю, мое появление его удивило, поскольку он увлеченно писал, но остановился, едва услышав мои шаги, и встал у стола — как мне показалось, что-то от меня пряча. Он выглядел еще более дико, взъерошенно и, без сомнения, не спал и не переодевался с самого утра.

— Тебе нехорошо? — спросила я.

Он покачал головой. В этот момент на его щеку упал свет, и я заметила, что синяк ужасно вспух.

— О нет, тебе плохо! Ты поранился! — вскричала я, машинально к нему придвинувшись.

Уолтер вновь покачал головой и выставил вперед руки, отодвигая меня. Вероятно, им руководила забота, поскольку от него исходил скверный запах, и он пытался оградить меня от вони, напоминавшей запах протухшей рыбы, которая клубилась вокруг него, будто туман, и до сих пор еще щекочет мои ноздри. Однако по тому, как он отстранился, и по холоду в его глазах можно было заключить: Уолтер защищает не меня, а себя.

Это, конечно, меня уязвило. И чем дальше, тем хуже — я внезапно осознала, что прикидываю, каково расстояние между мастерской и домом, и пытаюсь сообразить, услышит ли Дэвидсон мой крик и успеет ли прийти мне на помощь. За последние месяцы я уже привыкла не вполне доверять Уолтеру и сомневаться в его намерениях. Однако, находясь в его обществе, я всегда чувствовала себя в безопасности.

Чего же я опасалась теперь?

Я не в силах этого написать — не могу даже подумать.

Вероятно, мои чувства пришли в беспорядок из-за тревоги и недосыпания. Из-за целой ночи кошмарных фантазий.

Когда я отшатнулась, Уолтер тоже отодвинулся, а потом быстро встал перед полотном, которое я видела утром. Он наверняка хотел скрыть его от меня, но только привлек мое внимание, поскольку картина была слишком большой. Она не походила ни на одно из прежних творений Уолтера, — ничего от его обычной тщательности, изысканности и безусловного внимания к деталям. Казалось, краску небрежно набросали на полотно, где она застыла полосами и потеками, напоминавшими массивные сосульки, словно художник хотел всего лишь выдавить ее из тюбика и на этом остановился. Оставалось предположить, что Уолтер добивается «тернеровских эффектов», ибо в центре полотна располагалось красное зубчатое пятно, окруженное черным; но работе недоставало выверенности и блеска, свойственных технике Тернера. Красный цвет был недостаточно насыщенным, да и черный тоже; контуры перетекали друг в друга, обрисовывая невиданный объект со столь же невиданным эффектом.

Однако мне почему-то вспомнилось другое полотно. Другого стиля, на другую тему, но подобного грандиозного размера. И столь же странное.

И какое же это полотно?

И тут я вспомнила. Огромная картина несчастного Хейста, изображавшая короля Лира.

Моя реакция, скорее всего, не укрылась от Уолтера, потому что он прорычал: «Картина не закончена!» А потом, не давая мне возможности ответить, добавил:

— Чего ты хочешь?

Он говорил тоном, которым обращаются к непослушному ребенку, нарушившему запрет не тревожить отца ни при каких обстоятельствах.

— Я забыла свой ридикюль, — произнесла я поспешно. Это вполне соответствовало истине, хотя я только сейчас вспомнила о своей потере.

Уолтер указал кивком головы на стол, где по-прежнему лежал ридикюль. Я взяла его и тут же поняла, что он стал слишком легким.

— А где моя записная книжка?

Он пожал плечами:

— Не знаю.

Я открыла сумочку и заглянула внутрь. Больше ничего не пропало. Я осмотрела кошелек. Два соверена и немного мелочи. Столько же, сколько и было.

— Она не могла выпасть?

Уолтер покачал головой.

— Ты уверен?

— Вор намотал ремешок на свой кулак. — В подтверждение своих слов он нервно покрутил собственным кулаком. Я заметила, что кожа на нем покраснела и покрыта ссадинами, но сочла за благо не спрашивать отчего. — А после я сунул сумочку в карман.

— А когда ты ее отнимал?

Он вновь помотал головой.

— Ты, должно быть, забыла книжку у Истлейков.

— Я ее не забывала.

— Наверняка забыла!

Уолтера захлестнуло раздражение, и он сделал над собой усилие, чтобы успокоиться и продолжить:

— В тех обстоятельствах ты вполне могла забыть ее.

— Возможно, — произнесла я, отходя к двери, поскольку не видела пользы в дальнейшем споре. — Я напишу о пропаже Элизабет Истлейк.

И я, конечно же, напишу. Однако мне до сих пор не верится, что я могла забыть записную книжку у Истлейков — несмотря на всю неразбериху. Я всегда знаю, где мои записи, словно это моя собственная рука.

Обедать Уолтер не пришел.

LV

Из дневника Уолтера Хартрайта

14 декабря 185…

Чтобы жить, как Тернер, необходим подвал.

Устраивая свою мастерскую, я не позаботился о подвале. В результате сегодня, неожиданно для меня, появилась Мэриан и увидела «Несчастный случай в сталелитейке» до того, как я завершил картину.

Я мало чем могу обезопасить свою работу, разве что предотвратить следующие визиты. Но тетрадь с моими записями скрыть легко: завтра я куплю сундук.

LVI

Леди Истлейк — Мэриан Халкомб

Фицрой-сквер, 7

15 декабря 185…

Пятница

Моя дорогая Мэриан!

Спасибо за Вашу записочку. Я так рада, что Вашему брату удалось возвратить Вам ридикюль. Это немного укрепило мою веру в Фортуну, но мое мнение о ее предпочтениях не улучшилось, ибо после того, как она вывалила на наши головы все несчастья минувшего вечера, а потом лишила Вас Вашего достояния, я обвинила Фортуну в вульгарности и стала сторониться ее общества. Сумел ли мерзавец, стащивший сумочку, убежать, или Уолтер доставил его в полицию?

Но, боюсь, у нас нет никаких следов Вашей записной книжки. Я незамедлительно обыскала гостиную лично и безуспешно опросила всех слуг. Однако мы продолжим поиски и, если беглянка обнаружится, поместим для сохранности под замок и возвратим Вам в сопровождении вооруженной свиты.

Мы должны вскоре увидеться, и увидимся непременно, дабы заняться тем, чему не смогли уделить время во вторник. Но, вероятно, это произойдет уже после Рождества.

В спешке,

всегда Ваша

Элизабет Истлейк

LVII

Из дневника Уолтера Хартрайта

15 декабря 185…

Я напоминаю самому себе паровоз. Направляемый и движимый столь противоположными влияниями, что все заклепки вот-вот разойдутся, и я развалюсь на части.

Но если я сумею удержаться, результатом станет великая книга. Не про жизнь художника, но — впервые — про его душу.

Люди спросят, откуда я это знаю.

Я промолчу.

Ответом послужат мои картины. Chiaroscuro.

LVIII

Лора Хартрайт — Уолтеру Хартрайту

16 декабря 185…

Мой милый Уолтер!

От тебя до сих пор нет писем. Что могло случиться?

Я полагала, что наши отношения наладились, но теперь опасаюсь, что это не так.

Пожалуйста, напиши поскорее.

Твоя любящая жена

Лора

LIX

Из дневника Уолтера Хартрайта

17 декабря, 185…

Воскресенье

Ужасная ночь. Видел во сне Лору. Она плакала. Она сказала: «Если это то, чего ты хотел, нужно было просто попросить».

Утром от нее пришло новое письмо. Не открывал. Не читал и предыдущее письмо.

Старался вселить в себя уверенность, повторяя слова Нисбета: «За все приходится платить. Тернер знал это».

А если цена непосильна?

Хуже всего то, что мне не с кем поговорить. В отчаянии зашел сегодня днем к Тревису. По-моему, он — человек широких взглядов. Однако, по словам его жены, Тревис ушел в Атенеум. Моя одежда для Атенеума не годилась.

Весь вечер работал над «Несчастным случаем». Картина меня по-прежнему не устраивает; и в результате я не мог более смотреть на несчастное полотно и сбежал в свою комнату. Но я не сдамся.

Победа или поражение зависят только от воли; может быть, это единственное, что я сумел понять. Завтра я возвращусь к своему творению и заставлю его выразить мои мысли.

LX

Лора Хартрайт — Уолтеру Хартрайту

18 декабря 185…

Мой милый Уолтер!

Почему ты не отвечаешь? Сквозь слезы я едва различаю лист бумаги.

Вспомни, в каком я положении.

Пожалуйста.

Твоя любящая жена

Лора

LXI

Из дневника Уолтера Хартрайта

18-20 декабря 185…

Понедельник

Это чудовище, но я должен встретить его лицом к лицу. Тревис появился около трех часов. До того моя работа спорилась.

— Кейт передала мне, что вы вчера заходили, — сказал он. Его поднятая бровь словно спрашивала: «Зачем?»

Мне пришлось помолчать, прежде чем ответить.

— Да.

Тревис не стал допытываться, но тихонько засвистел и оглядел мастерскую, одобрительно кивая. Его взгляд упал на «Несчастный случай». Он ничего не сказал, но понимающе ухмыльнулся, и это меня задело.

— Картина не закончена, — сообщил я с раздражением. Бесконечные объяснения меня утомили.

— Нуда, — протянул он.

Но не добавил: «Я и сам вижу», хотя мог бы добавить.

— Итак, вы до сих пор озабочены Тернером?

— Да, — ответил я, вытирая руки и уводя Тревиса от картины. — Я пишу его биографию.

— В самом деле?

Тревис пожевал губами, будто пытался распробовать мое сообщение; так знаток отхлебывает вино, дабы оценить его вкус и вынести собственное суждение.

— Отличная идея, — произнес он наконец тоном, в котором ясно слышалось: «По крайней мере это лучше, чем писать такие картины».

Его снисходительность бесила. Однако я сумел сдержать свою ярость и даже изобразил гостеприимство: усадил его на стул и устроился подле него.

— И что вам удалось узнать?

— Немало. Вам известно, например, что Тернер покровительствовал борделю в Уэппинге? Іде связывал девочек и заставлял их закрывать лица?

Его реакция меня ошеломила. Я ожидал, что он удивится, не поверит, воскликнет: «Боже! Іде вы об этом узнали?» И я с гордым облегчением поведаю где. Однако Тревис всего лишь хихикнул и сказал:

— О да! Я слышал эти россказни!

— Вы слышали?

Он кивнул и улыбнулся с превосходством школьника, изумленного наивностью одного из своих товарищей.

— И вы им не верите?

Он пожал плечами:

— Трудно сказать. Пожалуй, для меня это не столь уж важно. — Он вынул из кармана сигарочницу и открыл ее. — Не в моем вкусе. Стремление к свободе и дикости, если я правильно осведомлен. — Он рассмеялся. — Закурите?

— Спасибо.

— Думаю, все может быть. Ведь все мы довольно-таки странные, правда? А Тернер — страннее всех. — Он зажег наши сигары и задумчиво стучал кончиком спички, пока она не погасла. — Но вполне можно допустить, что некоторые люди хотят нас в этом убедить.

Я едва не задохнулся.

— Не верите?

— Кто хочет убедить нас в этом?

— О, я могу назвать вам сотню имен. Многие из этих особ имеют титулы. Многие могущественны. — Тревис пожал плечами, словно эта данность не нуждалась в дальнейших пояснениях. — Разве этого недостаточно?

— Подождите!

Я поднял руку, призывая его помолчать, пока я приведу мысли в порядок. Нелегкая задача: внезапно все кричащие сомнения и. опасения, которые я с успехом подавил, прорвали возведенные мною преграды и заполонили смятенный ум.

Неужели мои похитители ввергли себя в пучину тревог и страхов только для того, чтобы сообщить мне правду? Ведь, судя по всему, даже оплата кэба могла оказаться для них непосильной.

Так не нанял ли их кто-то за плату?

А потом я вспомнил о Фэрранте. И о сопровождавшем его человеке, Харгривсе. «Истории про Тернера нынче в цене. И джентльмен щедро за них заплатит».

Я спросил:

— Почему?

— Что «почему»?

— Они хотят…

— О, из-за завещания, конечно.

— Вы имеете в виду завещание Тернера?

— Ну, мое завещание едва ли вызовет их интерес, — пробормотал Тревис. Он поглядел вокруг и устало улыбнулся. — А также, простите, я сомневаюсь, что и ваше наследство их заинтересует.

Я стиснул зубы.

— И что из того?

— А вы не понимаете? — удивился Тревис, будто биограф Тернера должен был понять это в первую очередь.

— Хорошо, это вполне естественно… — начал я, отчаянно пытаясь припомнить рассказ Мэриан о беседе с Истлейками. — Это вполне естественно, поскольку, как я понимаю, Тернер сам все усложнил. Своей скупостью и нежеланием заплатить за правильное оформление завещания.

— И откуда же у вас такие сведения? — жеманно улыбнулся Тревис — От сэра Чарльза Истлейка?

Я едва его не ударил.

— Частично, — ответил я. — Но в чем дело? Сэр Чарльз не заслуживает доверия?

Тревис передернул плечами.

— Сэр Чарльз безусловно заинтересован в продвижении подобной точки зрения.

Он поколебался, а затем, словно удостоверившись в том, что уже достаточно водил меня за нос, зажал сигару зубами и склонился ко мне с решительным видом.

— Вот, взгляните, — сказал он, взяв в руки сигарочницу. — Вот здесь — наследство Тернера. Дома, деньги и так далее. А вот тут — его картины. Кое-какие не закончены. Кое-какие не проданы. А еще — немало его же знаменитых полотен, усердно перекупавшихся Тернером на протяжении долгих лет, даже втридорога. — Открыв на этот раз спичечный коробок, Тревис высыпал на стол его содержимое. — Смотрите. Здесь сотни произведений. Тысячи, если считать и рисунки. И вот, — он постучал по коробку, — все работы, за исключением немногих, Тернер завещает на нужды благотворительности. Чтобы создать приюты для престарелых и неудачливых художников. А эти творения, — Тревис отгреб часть спичек в сторону, — Тернер оставляет нации. При условии, что в течение десяти лет после его смерти для них выстроят «Галерею Тернера». Вы следите за моей мыслью?

— Сложная задача для человека весьма скромных способностей. Но, кажется, я справляюсь.

Я нанес Тревису легкий удар. Он улыбнулся, кивнул — и даже, если зрение меня не обмануло, чуть покраснел.

— Однако семья — сборище кузенов и Бог знает кого, с кем Тернер не встречался годами, — опротестовывает завещание. Во-первых, заявляют они, Тернер был сумасшедшим. Когда это не проходит, они отправляются к лорду-канцлеру, заявляя, что завещание составлено плохо и смысл его спорен. Спустя три года последовал компромисс. Для нужд благотворительности предназначается движимое имущество. И семья получает вот это. — Тревис поднял сигарочницу. — А нация — вот это. — Он забарабанил пальцами по спичкам, разбрасывая их по столу. — Вот только нация отнюдь не беспокоится о том, чтобы выполнить волю покойного до конца.

— Почему же?

— Почему, спрашиваете вы? Деньги. Вообразите нестерпимые страдания одного из министров Ее Величества, который вынужден явиться в парламент с предложением потратить на искусство двадцать пять тысяч фунтов?! Но Истлейк намеревается отстаивать эту позицию.

— Не понимаю, каким образом.

— Опираясь на самую откровенную софистику. Он утверждает — и, вы не поверите, имел наглость заявить об этом предыдущему лорду-канцлеру! — что, поскольку завещание перетолковали, Национальная галерея может хранить коллекцию Тернера, ничего не предпринимая.

— Но ведь Истлейк заполучил ее в первую очередь благодаря завещанию!

— Несомненно. И лорд-канцлер без колебаний ему на это указал. Поэтому Истлейк пребывает в щекотливой ситуации.

Я кивнул.

— И все же я не понимаю, чем поможет ему очернение имени Тернера.

— Правда не понимаете? — Тревис рассеянно собрал спички. — Вот, смотрите. Представьте на минуту, что мы говорим не о Тернере, а о герцоге Веллингтоне. Герцог преподнес нации щедрый дар, однако правительство отказывается принять во внимание условия дарения. Каков будет результат?

— Взрыв общественного негодования.

— Да. Запросы в парламент. Отставка либо две. Статьи в «Тайме». Позор. Запятнанная честь нации. Слово англичанина…

— Ну да, — сказал я, ибо спорить было не о чем. — Продолжайте.

— Тернер, конечно, всего лишь художник и, с точки зрения англичанина-патриота, существо куда менее значительное, нежели солдат. И все же, по общему признанию, Тернер — наш величайший живописец. И что же предпринять бедному Истлейку? Как сохранить равновесие на канате?

Тревис помолчал, ожидая моей реакции. Однако мой ум пребывал в смятении, и я не мог собраться с мыслями. А лотом я понял.

— Безумный гений!

Тревис кивнул.

— Если Тернер — не гений, то зачем беспокоиться о сохранности его коллекции? Но если он не безумен, можно ли пренебрегать его посмертной волей? Сэр Чарльз, в конце концов, истинный джентльмен и, как всем известно, никогда не совершит бесчестного поступка. Поэтому вина должна лечь на самого Тернера.

— Проблема, о которой вы говорите, — взорвался я, — заключается не в нашей, а в его низости.

— Точно. И не в одной только низости. Человек был развращенным, — Тревис на мгновение впал в мелодраматический тон, — даже ненормальным. Так не естественно ли пренебречь его пожеланиями? И если взглянуть на вещи прямо, мы просто обязаны это сделать в интересах общественной морали.

Тревис настолько точно изобразил сэра Чарльза, воспроизвел его мягкую меланхоличность и набожную, проникнутую скорбью, а не агрессией сокрушенность по поводу мирского безумия, что я не мог не расхохотаться. И тем не менее я ощутил, как начинаю куда-то падать, словно стена, которую я считал незыблемой, вдруг подалась под моей тяжестью.

— Ergo, — произнес Тревис, — и сэр Чарльз, и его доверенные лица, и правительство с сугубо практической точки зрения заинтересованы в том, каким станет содержание вашей книги. Если вы представите Тернера…

— Да-да, — откликнулся я.

Тревис самодовольно улыбнулся и, слегка взмахнув рукой, откинулся назад:

— Voilà!

Я не мог вымолвить ни слова. Размышлять в присутствии Тревиса казалось невозможным. Я молча выслушал рассказ о сэре Уильяме Баттеридже, который восхитился изображением полуобморочной девицы; и о леди Эмери, заказавшей Тревису фрески; о благожелательных отзывах на его картины — впрочем, Тревис не придавал похвалам значения. Разве не глупость — именовать его «английским Боттичелли»? В результате, перечислив все свои триумфы и не добившись от меня ничего, кроме периодических кивков и восклицаний вроде «отлично сделано, я тобой восхищаюсь», Тревис сдался и ушел.

С того момента…

С того момента, когда я потерпел поражение.

Поначалу мои заблуждения казались непростительными. Я дал обвести себя вокруг пальца. Даже моя собственная картина ополчилась на меня. Она сердито смотрела на меня, обвиняя в самонадеянности и самодовольстве. Охваченный приступом самобичевания, я не мог отвести от нее взгляд.

Но затем, пока я колебался на грани полнейшего отчаяния, появились сомнения. Началось с Фэрранта. Ведь я не поверил ему на слово, а достаточно изобретательно выяснил, что он из себя представляет, и удостоверился в его честности. Я не сомневался в отсутствии здесь обмана.

И далее — рассказ проститутки: странный, но вполне достоверный. Разве он не подтвердил сообщение Харгривса, согласно которому Тернер «шлялся по моряцким притонам»? И разве Гаджен не упомянул о том, что Тернер иногда называл себя Дженкинсоном? И не был ли капюшон наилучшим прикрытием для того, кто не хотел быть узнанным и не желал, чтобы в нем признали художника?

И пусть кто-то спровоцировал моих информаторов и даже заплатил им. Их сообщения не стали от этого лживыми.

Около двух часов я спорил — боролся — с самим собой. Я склонялся то к одной, то к другой точке зрения; но затем мой ум затуманился окончательно, и я оказался не в силах что-либо соображать.

Однако я должен понять.

Вторник

Это чудовище.

Так я написал вчера.

Но тогда моему взору предстала только голова. Не сумев проникнуть далее, во мрак, я не различил устрашающих очертаний туловища.

Так что это за монстр?

Сегодня утром я пытался работать над «Несчастным случаем», но не сумел сосредоточиться. Еще не успев набросать фигуру или опробовать новую технику, которая заставила бы полотно сиять (если воспользоваться определением Тревиса, засевшим в моей голове), я обнаружил, что вновь ломаю голову над заданной мне загадкой. Сознавая бесперспективность этого занятия, я все же не мог остановиться. В конце концов я перестал тратить время впустую и, подчинившись неизбежному, бросил картину, полностью сосредоточившись на Тернере.

Но что предпринять? Бессмысленно возвращаться к женщине из Уэппинга (при условии, что я ее отыщу) или к Фэрранту. Пусть некто и заплатил им — они не признаются кто. В любом случае, если здесь замешан ставленник сэра Чарльза, установить это будет невозможно, поскольку Истлейк наверняка обезопасил себя, обратившись к помощи посредников.

Но более всего я нуждался в поддержке: мне был необходим доверенный человек, который оценил бы обоснованность моих сомнений и подозрений, помог бы спланировать и осуществить дальнейшие действия. В первую очередь, конечно же, мне пришло в голову довериться Мэриан; в какой-то безумный момент мне показалось, будто я могу поведать ей правду и положиться на ее сочувствие. Но после секундного размышления я понял, что это невозможно, и, как ни больно сознавать, я должен примириться с окончательным прекращением наших непринужденных отношений и действовать без Мэриан. Барьер, воздвигнутый между нами событиями последних дней, непроницаем.

Снова Тревис? Нет — ведь он просто воспользуется возможностью в очередной раз продемонстрировать собственное превосходство. Кроме того, сомнительно, чтобы он удержался от искушения посплетничать с приятелями по Атенеуму.

Раскин? С минуту я серьезно размышлял о нем. Не унизительно ли подтвердить его несерьезное ко мне отношение, обратившись к нему за помощью? И можно ли рассчитывать, что человек, мыслящий столь путано и непоследовательно, даст мне однозначный ответ?

В результате я понял, что мне следует предпринять. После ланча я отправлюсь повидать леди Истлейк.

Несмотря на холод и основательный слой утоптанного грязного снега под ногами, я решил идти пешком. Светские условности, которые я всегда воспринимал как нечто естественное, казались теперь обременительными и странными, словно менее чем за неделю я превратился в иностранца. Мне пришлось снова их припомнить и отрепетировать свою будущую речь. Даже при благоприятных обстоятельствах — а нынешнее положение было вовсе не благоприятным — мне предстоял бы трудный разговор, требующий большого такта, понимания и быстроты соображения. Я должен был намекнуть на возможность существования заговора, не раскрывая, на чем в действительности основываются мои подозрения и кто их пробудил. Я составил набор дежурных фраз: «деликатные обстоятельства» — «вы оцените» — «вопрос доверия» — «полагаю, что должен известить вас». Леди Истлейк, несомненно, ответит уклончиво; но по ее тону и лицу (сердитому или снисходительному; раскрасневшемуся или побледневшему) я пойму, считает ли она заговор возможным — и насколько, по ее мнению, сэр Чарльз может быть к нему причастен.

Впрочем, мои приготовления оказались ненужными. Леди Истлейк не было дома. Я уже прошел половину лестницы, как вдруг, под влиянием внезапной мысли, остановился.

— Стоукс, — сказал я, оборачиваясь, — не могла ли моя сестра забыть у вас на прошлой неделе свою записную книжку? Она маленькая — вот такого размера — в красной сафьяновой обложке?

Стоукс секунду размышлял.

— Не знаю, сэр, но, похоже, я мог ее видеть. Не подождете ли вы минуту?

Он возвратился через полминуты.

— Не эта ли, сэр?

В руках он держал записную книжку Мэриан.

— О, благодарю вас, Стоукс! Мисс Халкомб испытает большое облегчение. Где вы ее нашли?

На мгновение Стоукс забыл о необходимой для лакея сдержанности. Улыбнувшись, он сообщил:

— Там же, где находится большая часть вещей из будуара леди Истлейк. Под грудой бумаг.

Под грудой бумаг.

Всю дорогу до Бромптон-гроув я размышлял, что бы это значило.

Возможно, объяснение вполне невинно. Леди Истлейк обнаружила записную книжку в гостиной, для сохранности отнесла ее в свой будуар, положила на видное место — и забыла о ней.

Но в таком случае, почему она не вспомнила об этом, получив письмо Мэриан?

Очень хорошо. Записную книжку нашел слуга и, решив, что она принадлежит леди Истлейк, отнес в ее будуар. Попав на стол, книжка немедленно присоединилась к куче разнообразных бумаг и среди них затерялась. А леди Истлейк даже не узнала, что она там лежит.

Вполне возможно.

Однако не менее вероятно, что она знала о ее местонахождении. Тогда почему она не возвратила записную книжку Мэриан? И даже, похоже, позаботилась о том, чтобы припрятать ее, пусть и не очень успешно?

Я так и не разрешил эту загадку и, возвратившись домой, плотно запер дверь мастерской, приставив к ней стул, а затем уселся и открыл записную книжку.

Поначалу я не находил объяснений. В книжке Мэриан не содержалось ничего, кроме кратких записей о Тернере, — рассказы людей, с которыми она встречалась, факты, дотошно выписанные из дневников и писем. Но потом, уже в конце, я отыскал длинный перечень ее выводов. Резюме пестрело повторами, зачеркиваниями и порой еле поддавалось чтению, однако я сумел уяснить достаточно, дабы понять, что передо мной — набросок той характеристики Тернера, которую Мэриан прислала в Камберленд. Особое внимание привлекали восемь слов:

Бедный Тернер

Его бедная мать

Добрая миссис Бут

Бедный Тернер. Добрая миссис Бут. Если Тревис прав, то подобные выводы не могут порадовать сэра Чарльза. Слишком много сочувствия. Слишком много понимания.

И вдруг целый поток мыслей, одна другой чудовищнее, стремительно заполонили мой ум, словно стая вырвавшихся из ловушки крыс.

А если леди Истлейк прекрасно осведомлена о заговоре и даже принимает в нем участие?

А если она и является истинным вдохновителем? И, зная принципиальность своего мужа, вознамерилась исполнить то, что совестливый сэр Чарльз никогда не позволит себе сделать? В конце концов, ее преданность мужу общеизвестна, так почему бы ей не встать на защиту его интересов?

Услышав, каковы взгляды Мэриан (представленные и как мои собственные), леди Истлейк чрезвычайно встревожилась. И когда судьба послала ей записную книжку, решила припрятать ее и повнимательнее ознакомиться со свидетельствами, на которых базируются выводы Мэриан, дабы успешнее их опровергнуть.

Или, возможно, приняв определенное решение, она не пустила события на самотек. До сих пор я полагал: ридикюль стащили у Мэриан для отвода глаз, намереваясь заманить меня туда, где было удобнее организовать похищение. Однако, возможно, преследовалась двойная цель. Мэриан неизменно утверждала, что не могла забыть записную книжку; а в те моменты, когда я неоднократно терял вора из виду, он мог свободно передать ее сообщнику.

Но здесь крысиная возня ненадолго затихла: я заметил противоречие. Неужели леди Истлейк или ее родственники были знакомы с моим похитителем, его женой либо их близкими? И поскольку сэр Чарльз, без сомнения, воспользовался бы всей своей властью и связями, дабы найти этих людей и купить их признания, то становилось непонятно, на какого посредника могла опереться леди Истлейк, не подвергаясь опасности разоблачения. Кто мог бы содействовать ей, кто?

И тут выскочила еще одна крыса: а если это мистер Кингсетт?

Возможно, именно поэтому они с женой присутствовали на обеде; и по той же причине леди Истлейк терпела его вызывающее поведение.

И поэтому он, перед самым появлением вора, коснулся Мэриан и произнес: «Пожалуйста, мисс Халкомб», — указывая, у кого красть сумочку.

Я легкомыслен. Я надеялся найти разгадку. А обрел многочисленные сомнения.

Только что Дэвидсон принес очередное письмо от Лоры. Я положил его ко всем прочим. Я не в силах читать ее письма.

Все эти отвлечения — мои враги. Они мешают моей работе. Я должен выбросить их из головы и взяться за кисть.

Среда

Возможно, чудовище — отражение, которое я вижу в зеркале.

Прошлым вечером часа два пытался писать, но без толку.

Я улегся в постель, но заснуть не смог. Я ощущал себя осажденным со всех сторон. Безоружным. Воля и энергия меня покидали.

Я подумал: «Необходимо действовать, дабы вновь обрести силы».

Я снова оделся и вышел. Мне казалось, что я нахожусь в полном одиночестве и никем не замечен. Судя по тому, что случилось позже, теперь я предполагаю обратное.

Ветра не было, однако от мороза перехватило дыхание. Сквозь пальто, кожу и плоть стужа проникла до самых костей, словно я покоился в могиле и могильный холод брал свое.

И все-таки смерть — определенность. Лучше идти, ощущая в себе смерть, а не пустоту.

Первым делом я вспомнил о Марстон-румс. Я должен отыскать благоухающую мускусом проститутку и получить то, за что уплатил.

Но когда я приблизился к огням и толпам Хэймаркета, моя решимость поколебалась. Пожалуй, я не столько боялся быть узнанным (вряд ли кто-нибудь мог узнать меня в нынешнем обличье, да и меня это мало тревожило) — мне не хотелось разгадывать ужасающую шараду, составленную из вежливости и хитрости. Здесь, на Пикадилли, вам не скажут: «Я стою пять монет». На Пикадилли требуют церемоний: лукавых взглядов, смешков, игривостей; официантов и выпивки; обоюдного сообщения имен, претензий на особую заинтересованность. Одна мысль об этом вызвала у меня тошнотворное ощущение, почти отвращение.

Не останавливаясь, чтобы поразмыслить, я снова повернул на юг, а потом — на восток, к Трафальгарской площади. Массивный суровый фасад Национальной галереи и Королевской академии выглядел мрачно, словно мавзолей, незыблемо хранящий свои тайны. Я поднял воротник, минуя резиденцию сэра Чарльза, и вышел на Данкэннон-стрит. Спустя десять минут я входил в Мейден-лейн.

Свет слабых газовых ламп едва колебался на границе мрака, но, насколько я смог разглядеть, еле освещенная улица была пустынной. Медленно, очень медленно я начал пробираться между грудами смерзшегося мусора, оглядываясь по сторонам в поисках признаков жизни: шевеления, проблеска света в занавешенном окне.

Ничего. Ворота Хэнд-корт были заперты. Ломбард погружен в темноту.

Еще, еще медленнее. Дай судьбе время, чтобы она нашла тебя.

Внезапно позади послышался шум. Мои уши заполонил барабанный грохот сердца, и я не сразу сообразил, откуда исходят звуки. Оглянувшись, я ничего не увидел. Скорее всего, кошка или крыса, решил я и заспешил, дабы избежать неприятностей.

Я продолжал идти вперед. И вскоре безошибочно различил за спиной шорох поспешных шагов и, оборачиваясь, расслышал полушепот:

— Вы что-то ищете?

Я засомневался, та ли это девушка, но, кажется, она была та же. Теперь на ней красовался женский наряд, а на губах виднелась помада. Но я заметил искорки в ее больших карих глазах, а щеки ее были такими кукольно-белыми, чистыми.

— Кого ищешь, милок?

Вероятно, она меня не узнала, что было не удивительно: лампы еле светили, а прошедшие недели сильно изменили нас обоих. Я ничего не сказал, но протянул ей пять шиллингов. Девушка передвинулась и скосила глаза, чтобы разглядеть монету. Убедившись в моей щедрости, она рассмеялась от удовольствия.

— Отлично.

Она взяла деньги и опустила в карман. Потом она подобралась поближе и обвила руками мою шею — импульсивно, неловко, будто ребенок благодарил дядюшку за подарок.

— Как тебя зовут?

Вероятно, она почувствовала мою скованность и отстранилась со словами:

— В чем дело?

Я покачал головой. Она заглянула мне в глаза, чуть нахмурившись от напряжения, пытаясь угадать, чего я хочу.

— Все в порядке, — заявила она. — Не нужно ничего говорить.

Осмотревшись, она убедилась, что никто за нами не наблюдает, приподняла юбку, положила мою руку на низ живота и непроизвольно взвизгнула, ощутив холод моих пальцев. Не говоря ни слова, она обернулась и повела меня назад по улице, через боковой вход ломбарда — в маленький двор и дальше, в темную комнатку на первом этаже.

Я плохо видел, что было вокруг меня, впрочем, если бы и видел, то ничего бы не запомнил. Помню только звучание голосов в собственной голове:

«Как ты можешь этим заниматься?

Она — ребенок, а ты ее домогаешься.

За все приходится платить.

Почему она должна расплачиваться? Она, как и я, охвачена желанием. Притащившись издалека и тут же сбежав, я только собью ее с толку. И какая для нее разница — мужчиной больше, мужчиной меньше?

И какая разница — для меня? Я должен ощущать себя свободным. Разве это не естественно — всего лишь один кусок плоти, соединяющийся с другим?

Или нет?»

Я опасался, что непрестанное самобичевание истощит мои силы и превратит в импотента. Скорее всего, так бы и случилось, если бы девушка заговорила или малейшим жестом напомнила мне: мы — люди, а не обезличенное механическое соединение соответствующих органов.

Однако она была сообразительна и уже поняла, как действовать. Она повернулась ко мне спиной, наклонилась вперед и оперлась о стену, застыв без вздоха или звука. А когда я сделал свое дело, молча довела меня до выхода, ласково вытолкнула на улицу и заперла за мной дверь.

На обратном пути голоса смолкли. Я не ощущал ничего, даже холода. Даже смерть покинула меня.

Но только до поворота на Бромптон-гроув. На мгновение меня охватило почти животное предощущение внезапных перемен. А потом я увидел: перед нашим домом стоит черная карета. С занавешенными, словно на похоронах, окошками. Приземистый кучер в высокой шапке сидел ко мне спиной и был так закутан в одеяла, что казался заледеневшим снеговиком. Лошади плохо различались в темноте, однако в морозном воздухе клубился пар от их дыхания.

Я тут же подумал о Лоре — о детях — о Мэриан. Мое вероломство каким-то образом убило кого-то из них либо повергло в болезнь. Ужасное предположение вынудило меня застыть на месте, и я едва преодолел желание убежать. Но все-таки взял себя в руки. Нельзя поддаваться слабости и суеверию. Если кто-то и вправду умер, то об этом известила бы телеграмма, а не карета, оказавшаяся у дверей в середине ночи.

Я двинулся вперед, стараясь убедить себя: возница просто-напросто остановил лошадей на Бромптон-гроув, и это не имеет ко мне никакого отношения. Я уже почти успокоился, когда при моем приближении дверь кареты резко распахнулась, перегородив путь.

— Мистер Хартрайт?

Прозвучал незнакомый высокий, ломкий мужской голос. Я вгляделся в глубину кареты, но ничего не различил.

— Мистер Хартрайт, зайдите в карету, пожалуйста. Я должен вам что-то сообщить.

— А так сказать вы не можете?

Послышался короткий сухой звук — то ли кашель, то ли смех.

— Я умру от холода. — Он сделал паузу, словно ему не хватило дыхания, и нужно глотнуть воздуха, прежде чем продолжить. — Я не причиню вам зла, клянусь. Да и что я могу сделать, если бы и хотел? Крепыш вроде вас без усилий сплющит меня, как свечку.

Я колебался, но всего мгновение. Если он намеревается меня похитить, то почему не увезет силой, как предыдущие похитители? А если все-таки увезет, не узнаю ли я при этом нечто существенное? Несколько часов неволи — небольшая плата за обретение уверенности.

— Очень хорошо, — сказал я, собравшись с духом.

В мерцающем уличном свете я едва разглядел охапку пледов, тряпья и шарфов, наваленных в углу. Ничто, кроме глаз, на минуту показавшихся в узкой щели между меховой шапкой и поднятым воротником и тут же исчезнувших, не выдавало в моем собеседнике мужчину. А глаза, глубоко посаженные, тонули в темноте и, казалось, пытались спрятаться внутри черепа; и даже мой беглый взгляд успел отметить, что они полны бесконечной усталости.

— Садитесь, пожалуйста, и закройте дверь.

Я повиновался. Теперь нас окружала полная темнота.

— Спасибо.

Моему собеседнику пришлось снова сделать паузу. Пока он выравнивал дыхание, в его груди слышались жалкое посвистывание и хлюпанье.

— Я хотел бы побеседовать с вами, мистер Хартрайт, — продолжил он в конце концов. — Побеседовать о гении. Насколько я знаю, вы описываете жизнь Тернера?

Я не ответил, а ждал, чтобы он обнаружил свои истинные намерения до того, как заговорю я.

— Пожалуйста, мистер Хартрайт, — прохрипел он. — Вы должны мне помочь. Я больной человек. Каждое слово дается с трудом. Я не могу ими бросаться.

— Да, — произнес я.

— Замечательно. Мне довелось видеть его. Видеть кое-что, о чем вы больше ни от кого не узнаете.

— Каким образом? — спросил я. — И кто вы?

— Можете называть меня Симпсоном. Пока этого вполне достаточно.

— На самом деле вас зовут иначе?

— Разве имя, которое я сам себе выбрал, более реально, нежели то, которое дали мне родители?

«Он прав, — подумал я. — Разве Дженкинсон менее реален, чем Хартрайт?»

— Все это мне пришлось забросить много лет назад, — продолжал он, — когда неосмотрительность вынудила меня покинуть Англию. С тех пор я жил в Венеции, а если и приезжал сюда, то только под псевдонимом.

Он вздохнул — осторожно, чтобы не спровоцировать приступ кашля. Заговорив снова, он перешел на шепот.

— Вы слышите меня, мистер Хартрайт?

— Ну да.

— Мне легче говорить вот так, если вы не возражаете. Меньше усилий. И не нужно часто останавливаться.

— Хорошо.

— Так вот, — прошептал он, — вы понимаете, что человек в моем положении должен всегда соблюдать осторожность. Приходится добывать самые подробные сведения о своих компаньонах по путешествиям и при этом ничего о себе не сообщать. Кругом шпионы. Агенты. Вы понимаете?

— Да.

— И вот однажды я пересекал Альпы в Маунт-Кенис, и в карете моим спутником оказался субъект маленького роста, который сразу же возбудил подозрения. Он не произносил ни слова, если только с ним не заговаривали, а отвечал очень кратко. Большую часть времени он смотрел в окно и делал зарисовки, словно готовился к военной кампании.

И снова ему пришлось помолчать. Я был озадачен. Зачем он тратит силы, рассказывая мне все это? Неужели он думает, что я не наслушался бесконечных рассказов о нелюдимости и странностях Тернера?

— Пришлось потратить день или два, — снова заговорил незнакомец, — и я понемногу выяснил, кто он. Инициалы «Д. М. У. Т.» на его саквояже. Письмо, вложенное в его дорожный альбом. Краткие обмены репликами, когда он ненамеренно поведал о своем знакомстве с лордом Эгремонтом и большинством академиков.

С тех пор мы неоднократно путешествовали вместе. Конечно, я никогда не разговаривал с ним, а он не узнавал меня. Узнав, что я проник в его тайну, а он так и не сумел разгадать моих секретов, он пришел бы в ужас.

— Какие там тайны, — сказал я, — по крайней мере, у него.

Его голос стал совсем слабым, и ответ прозвучал как еле слышный вздох:

— О да! Великая тайна, мистер Хартрайт. Тайна гения.

Несмотря на холод, мою кожу обдало жаром.

— Я часто наблюдал за ним в Венеции. Иногда — когда он считал, что его никто не видит. Он был весьма примечательным человеком, я могу это засвидетельствовать. Поглядите из окошка на заре — и вот он, уже занят рисованием. Наймите гондолу для вечерней прогулки — и будь я проклят, если вы вновь на него не наткнетесь: рисует и рисует, пока последний луч солнца не погаснет. А потом — потом ему надо удостовериться, что солнце снова взойдет и завтра.

— Снова взойдет?

Мой собеседник опять помолчал. Мне пришлось стиснуть кулаки, иначе я бы просто вытряс из него дальнейшие слова. Он вдохнул воздух — медленно, осторожно.

— Вы же знаете, каковы солнцепоклонники. Их божество насыщается только кровью, а в противном случае приходит в ярость и не возвращается.

— Кровью!

— Я говорю про девочек, мистер Хартрайт. Осведомленные люди были в курсе. Я сам видел, как одну из них вытаскивали из канала: на голову наброшен капюшон, а на руках и лодыжках — следы веревки. Ее удерживали под водой, пока она не захлебнулась.

Какое-то время я не мог говорить. Не мог двигаться. А потом услышал собственный шепот:

— Зачем вы мне об этом рассказываете?

Ответа не последовало. Я ждал. Секунд через пятнадцать я ощутил: что-то слепо ерзает по моему колену. Опустив руку, я нащупал пальцы Симпсона. Холодные, будто камень. В тот же момент они поползли к моему запястью.

Я отшатнулся, распахнул дверь и вывалился из кареты.

Это не сон. На том месте, где стояла карета, виднеется конский навоз.

Неужели это правда?

Может ли это быть правдой?

Кто такой Симпсон?

Мог ли Кингсетт подослать его?

А не Кингсетт ли он?

LXII

Лора Хартрайт — Уолтеру Хартрайту

20 декабря 185…

Среда

Прошлой ночью мне приснилось, что ты повстречал умную женщину, которая смогла говорить с тобой обо всем, чего я не понимаю, и она увела тебя от меня.

Сны часто бывают правдивыми, не так ли?

Лора

LXIII

Из дневника Уолтера Хартрайта

21 — 22 декабря 185…

Четверг

Записать. Я должен записать.

Упорядочить хаос.

Сегодня я посетил женщину-медиума. Ожидая в гостиной, я не мог примириться с тем, что все-таки пришел к ней. Глядя из окна на толпу, кружащую по Брук-стрит, я подумал: сейчас несложно выбежать из этого дома и затеряться среди прохожих.

Но тут появилась горничная:

— Миссис Маст ждет вас, сэр.

Она проводила меня в небольшую приемную, находившуюся в глубине дома. Занавески были уже опущены, а газовые лампы — зажжены. В камине горел нежаркий огонь, и воздух казался холодноватым.

За столом, разместившимся в центре комнаты, сидели две женщины. Одна — немолодая и худощавая, с длинным лицом и крупным носом, очень угловатая и седая — казалась отлитой из железа. Вторая была лет на тридцать моложе — пухлая и подвижная, с розовыми щеками и ясными глазами.

— Мистер Хартрайт, мэм, — доложила горничная.

— Здравствуйте, мистер Хартрайт, — сказала младшая из женщин и по-мужски пожала мне руку. — Я Евфимия Маст.

— Здравствуйте.

— А это — моя мама.

— Здравствуйте.

— Мама будет мне ассистировать, — пояснила миссис Маст. — Садитесь, пожалуйста.

Она говорила живо и по-деловому, с отчетливо-гнусавым американским акцентом, который и не пыталась смягчать. Пока я придвигал стул, она осведомилась:

— Вы прибегали ранее к подобным консультациям, мистер Хартрайт?

— Не такого рода.

— А почему, смею спросить, вы пришли ко мне?

— Я хочу, — неужели именно я это произношу? — вступить в контакт с умершим человеком.

Я прикусил язык. Ранее я решил не упоминать о своих целях: ведь если миссис Маст — всего лишь искусная фокусница, обогатившаяся на людском легковерии, — а я почти не сомневался в этом, — она вполне способна сконструировать нужный «дух», руководствуясь тем, что я ненамеренно о нем сообщу. Но потом я немного расслабился: пока известен только пол духа; невероятно, чтобы даже самый опытный обманщик мог извлечь из этого пользу.

— Мы не называем их «мертвыми», — деловито, словно инженер, советующий говорить «поршень», а не «плунжер», поправила меня миссис Маст, — мы их зовем «ушедшими». Он относится к близким людям, которых вы утратили?

— В каком-то смысле — да.

— Ну что же, я сделаю то, что в моих силах, мистер Хартрайт, но, надеюсь, вы понимаете: гарантий я не даю. Я всего лишь проводник. Некоторые духи не в состоянии связываться с нами с Той Стороны. А некоторые не хотят связываться. — Внезапно она стала серьезной, мрачной. — Очень важно, чтобы вы осознали это, прежде чем мы начнем.

Я кивнул.

— Вы впечатлительный человек, мистер Хартрайт, — по тону миссис Маст можно было заключить, что это качество столь же очевидно и неустранимо, как цвет моих глаз, — а впечатлительные люди иногда сильно тревожатся, когда я вхожу в транс. Позвольте объяснить. Мое физическое тело останется здесь, однако контролировать его будет другое существо. Скорее всего — один из моих вожатых с Той Стороны: Бегущий Олень или Мопс. Поговорите с ней, словно она — ваш друг. Поначалу ситуация покажется вам странной, но ее ничто не удивит, обещаю вам. А я сама — что бы вы ни увидели и ни услышали, — я этого не замечу. Поэтому не нужно думать, будто происходит неладное и мне требуется помощь. Предоставьте событиям развиваться естественным путем, и в нужный момент я возвращусь.

Миссис Маст ждала моего ответа. Я колебался. Но потом снова кивнул. Если я не могу хотя бы притвориться, что верю в реальность духовного мира, к чему было приходить сюда?

— Отлично. Вы принесли какую-нибудь принадлежавшую ему или связанную с ним вещь? Иногда это помогает.

Насколько я знал, такое требование было обычным; предвидя его, я перед выходом из дома сунул в карман одну из кистей, отданных мне Гадженом. Но теперь я раздумывал. Кисть — ключ, и важный ключ. Стоит ли заходить так далеко?

Миссис Маст, видимо, заметила мои колебания и попросила:

— Пожалуйста, отдайте мне это.

Я протянул ей кисть, поклявшись себе ничего больше не открывать.

— Спасибо.

Она взяла кисть обеими руками и ласково погладила пальцами. Спустя несколько мгновений, дабы лучше сосредоточиться, она закрыла глаза. Я заметил, что старшая женщина внимательно за ней следит, время от времени бросая на меня предостерегающие взгляды, означающие: «Молчите». Приблизительно через минуту миссис Маст начала клониться набок и потряхивать головой, будто путешественник, заснувший в поезде. Ее мать, как по сигналу, встала и, двигаясь столь тихо, что я едва ее слышал, погасила лампы и уселась подле дочери. Единственным источником света стали теперь угасающие огни в камине, и с того места, где я сидел, были видны только неясные силуэты обеих женщин.

Внезапно миссис Маст принялась бормотать. Поначалу слышался только поток стонов и бессмысленных слов, как будто она говорила во сне. Потом миссис Маст охватили сильные корчи, и я услышал два неясных женских голоса, исходившие из ее горла, но вовсе ей не принадлежавшие.

— Ты…

— Мой…

— Турок…

— Я помогаю…

— Не ее…

Но вот миссис Маст внезапно склонилась на плечо матери. И один из голосов совершенно отчетливо произнес:

— Здесь. Ее пет. Она ничего не знает. Я знаю.

Казалось, говорит девочка лет одиннадцати-двенадцати.

Не американка. Откуда-то с севера — может быть, из Йоркшира или Ланкашира, хотя некоторые слова произносились с низким, гортанным призвуком, напоминавшим иностранный акцент. Общее впечатление было столь странным, что я поневоле содрогнулся.

— Приступайте, — шепнула старшая женщина, — спросите ее о чем-нибудь.

Почему я не мог вымолвить ни слова? Чего я боялся?

— Приступайте, — прошипела пожилая дама.

— Кто вы? — спросил я.

— Мопс, — ответил голос.

— А почему вы со мной разговариваете?

— Я иду. Для нее.

— А кто она?

— Вы знаете. Миссис Уоссер. Уоссернэйм. Маст. Я иду и ищу их для нее. Она думает, это она или кто-то другой, но это всегда я.

— Вы хотите сказать, что вы ищете духов?

— А, ну да.

Голос зазвучал удивленно, словно подобное занятие было само собой разумеющимся.

Где я уже слышал этот выговор?

— Почему вы туда попали?

— В смысле, на другую сторону?

— Да.

— Я утонула.

Утонула.

Вот оно. Сумасшедшая старуха из Отли, вспоминающая о подруге детства.

Я обливался холодным потом. Я сказал:

— Как это случилось? Кто-нибудь…

— Утонула. — В ее голосе прозвучало раздражение, словно тема была ей неприятна. — Я утонула.

— Мопс — ваше настоящее имя?

Я не помнил, как звали ту самую подругу, но полагал, что вспомню имя, если услышу его.

— Мопс. Мобс. Мэг.

Мэг. Теперь я вспомнил: подругу звали Мэри. Похоже, очень похоже, едва ли это простое совпадение, но все-таки — не то же самое.

— Мэг? — переспросил я на всякий случай.

— Я хорошая девушка, хорошая, — заявила она, как будто не поняла меня. — Я могу вам помочь. Я знаю, что вы хотите.

Меня охватило раздражение, но поддаваться ему было нельзя. Я стиснул зубы.

— И что же мне нужно?

— Вы хочет он.

Казалось, меня намеренно выводят из себя, но — помня о своем решении — я не говорил ни слова и ждал продолжения.

— Я видит… холст, — произнесла она неуверенно, помолчав. — Я вижу краску…

«Холст и краску увидит каждый, — подумал я, — кто уже увидел кисть».

— Я видит имя… букву, с которой начинается имя… Я думаю — «Т».

Я вздрогнул. Но потом успокоил себя: ничего удивительного, ведь «Т» — обычная буква, и с нее вполне может начинаться хотя бы одна часть любого английского имени.

— Правильно?

— Может быть, — сказал я.

— Или это… это… «Д»? Да, думаю — вот оно! «Д». А потом — «Е». Нет, «F».

Я снова вздрогнул. И на сей раз непроизвольно воскликнул:

— Дженкинсон!

— Да! — произнесла она (хотя я по-прежнему не мог решить, кто же она такая). — Все вместе — «Джен». О, держитесь!

— В чем дело?

— С-с-с!

Пауза. И затем:

— Вы или он?

— Что?

— Это «Джен»? Ваше имя или его?

Я не имел сил ответить. Спустя мгновение она сказала:

— Я нащупываю.

И мне вновь показалось, что до меня доносится нечто вроде отдаленной беседы между ней и кем-то еще. Но сейчас второй голос был мужским, хрипловатым и резким.

Как это ни жутко, я должен признаться: именно таким мне представлялся голос Тернера.

Я заставил себя не думать о том, где я нахожусь и что делаю, а решил, подобно репортеру или ученому, просто слушать и запоминать сказанное, не вдаваясь в рассуждения о смысле. Но, как я ни старался, мне были слышны только обрывки беседы.

— Спит.

— Вкус.

— Почему не?…

— Понять.

— «О?»

— Виндзор.

— Узурпировать.

— Мощно (можно?).

Минутные колебания. Потом голос девушки:

— К вам никто не обращается.

Сейчас я отчетливо ее слышал; судя по возмущенному тону, она продолжала с кем-то спорить.

— Спросите его, — сказал я, — спросите его…

— Что? — сердито бросила она.

— Спросите о его профессии.

Пауза. Затем:

— Х…х…худож…

Художник. Впрочем, и этот ответ ей могла подсказать кисть.

— В каком жанре?

— Миссис, миссис Уоссер…

Я сердито тряхнул головой.

— Что он рисует?

— Ой… ой…

— Это все?

Тишина.

— Попросите его назвать одну из своих картин.

— Вон… вон…

— Где?

— Нет же! Вон!

— А, волны? Вы про волны говорите? Про воду?

— Да… так… ак… ак'рель.

Я понял: если не переменить тактику, я рискую сойти с ума. И произнес:

— Лу.

Девушка подождала продолжения. Но я молчал, и она произнесла:

— Что имеется в виду?

— Знал ли он женщину по имени Лу?

— Гм…

Она словно пыталась что-то понять, и нотки озабоченности, прозвучавшие в ее голосе, странно контрастировали с безмятежной неподвижностью лица миссис Маст.

— У реки?

— Да.

Послышалось нечленораздельное бормотание, а потом — смешок.

— Что такое? — спросил я.

— Он говорит «Воды Лу».

Она снова рассмеялась. Я не сразу сообразил, почему. Но затем меня пробрала странная дрожь, в которой смешались страх и возбуждение: в ее произношении эти слова напоминали «Ватерлоо», так что ответ, без сомнения, был очень «тернеровским». Конечно, это могло оказаться простым совпадением или следствием особой ловкости миссис Маст, которая не только угадала, с кем я пытаюсь войти в контакт, но знала о пристрастии Тернера к «наполеоновским» каламбурам и бесконечным упоминаниям о воде и поэтому заставила «дух» изъясняться таким же образом. Впрочем, поначалу я действительно поверил, что общаюсь с Тернером.

Одна лишь мысль об этом — или надежда на это — сделала меня безрассудным.

— Это правда… это правда, — выговорил я, совершенно позабыв о миссис Маст и ее матери, — что он связал ее и надел капюшон на ее голову?

Молчание.

— Что он говорит?

— Он не говорит ничего.

Я начал умолять. Я едва не заявил, что молчание сведет меня с ума. И лишь усилием воли взял себя в руки.

— А как насчет Сэндикомб-Лодж, в таком случае? — спросил я. — Почему он выстроил именно такой подвал?

Молчание. Я набрал побольше воздуха.

— Очень хорошо, — сказал я. — Последний вопрос. Только один. Что он знает о человеке по имени Симпсон?

Ответа не последовало. Я ждал, решив ничего больше не говорить. И пока я выжидал, в моем воображении возникла картина столь яркая и детальная, словно ее намеренно передо мной водрузили.

Полотно Тернера «Улисс, насмехающийся над Полифемом».

Но я не просто разглядывал развернувшееся передо мной зрелище, а стал его частью. Все вокруг меня пребывало в движении: кривлялись фигуры на корабле; лошади возносили ввысь солнце; гигант в агонии сжимал руками безглазое лицо.

Я прошептал:

— Вы здесь?

Ничего. Только глубокая тишина, которая становилась все мертвеннее и безнадежнее.

Памятуя о наставлениях миссис Маст, я не вмешивался и не двигался. Но минуты сменяли одна другую, и я задумался о том, все ли идет, как полагается. И когда в конце концов пожилая женщина, сохранявшая до тех пор спокойствие и неподвижность, внезапно переместила положение и заглянула в лицо дочери (впрочем, в темноте я мог ошибиться), я понял: что-то не так.

А затем, без предупреждения, произошло то самое. Менее чем в футе от меня вновь раздался мужской голос. На этот раз прозвучал только шепот и только два слова, совершенно отчетливые:

— Оставьте меня!

Я нашел в себе силы спокойно дождаться, пока миссис Маст с теми же стонами и бормотаниями пришла в сознание. Ее мать зажгла лампы, и передо мной вновь возникли знакомые очертания и цвета здешнего мира. Я умудрился выдавить из себя вежливый ответ, когда миссис Маст спросила, принес ли сеанс пользу. Я предложил оплатить его и вручил ей две гинеи, ибо миссис Маст сообщила: она не берет платы, но охотно принимает пожертвования от тех, кому оказала содействие, дабы иметь возможность трудиться и далее, принося утешение страждущим.

Но, оказавшись на улице, я начал плакать — всхлипывать, трястись и подвывать столь неудержимо, что прохожие бросали на меня дикие взгляды и сходили с тротуара, огибая стороной.

Моя гордость сломлена. Завтра я повидаюсь с Раскиным.

Пятница

Запись.

Просто запись.

Я нанял кэб до Дэнмарк-Хилл.

— Мистера Раскина нет дома. Вы найдете его за работой в Национальной галерее.

Еще один кэб, до Трафальгарской площади. Полуживой служитель, который делает вид, будто не понимает меня. Но, уловив бешенство в моем взгляде, ведет меня в подвал.

В подвале темно, влажно и тесно. Вдоль стен в два-три ряда выстроились ящики. В слабом свете газовых ламп на стенах можно заметить плесень и пятна сырости.

Раскин работает за столом при свете масляной лампы. Перед ним — груды записных книжек, целые сотни: тронутых плесенью, порванных, истертых до дыр, изъеденных мышами и сыростью. Раскин занят развязыванием одной из пачек и не обращает на нас никакого внимания.

— Мистер Хартрайт, — хрипит служитель.

Раскин поднимает голову. Его голубые глаза сияют, как и обычно, однако лицо побледнело от усталости. Минуту он всматривается, пытаясь меня узнать, и переводит вопросительный взгляд на служителя.

Однако служитель уже ушел и затворил дверь.

— Биография Тернера, — поясняю я. — Несколько месяцев назад я приходил к вам по поводу биографии Тернера.

— А, да-да, конечно. — Раскин привстает и, вытянувшись над столом, касается моих пальцев. — Как поживаете?

Я не отвечаю, и он меня не торопит. Он опускается обратно на стул и устремляет глаза на свою работу.

— Вы сказали, что я могу снова поговорить с вами, когда продвинусь в поисках.

Не глядя на меня, Раскин кивает. Он вынимает из раскрытой записной книжки страницу, сдувает с нее пыль и кладет на лист чистой писчей бумаги. Я не вижу ничего, кроме ярко-оранжевого круга света, вырывающегося из темноты, но и этого достаточно, чтобы выбить меня из колеи. Чтобы устыдить меня.

— Почему вы не дома и не заняты приготовлениями к Рождеству, как все прочие люди? — спрашивает Раскин, взяв следующую страницу и осматривая ее.

У меня нет сил, чтобы спросить его о том же.

— Я в отчаянии.

Он вздыхает.

— Не могу сказать, что это меня удивляет.

— Да. Вы меня предупреждали.

— Разве?

В помещении есть еще два стула. Я опираюсь на спинку одного из них, в надежде, что он предложит мне сесть.

— Иногда, — припоминаю я его слова, — мы обманываемся или позволяем другим внушать нам обманное убеждение, что мы способны на некое великое дело, которое нам не по силам.

— И я так сказал? Помилуй меня Бог. — Раскин указывает взмахом руки на заваленный бумагами стол и растягивает некрасивый рот в улыбке. — Если лицемерие — смертельный грех, то, боюсь, мои перспективы сомнительны.

— Это оказалось сильнее меня. Я нуждаюсь в вашей помощи.

Раскин смотрит на меня прямо.

— Тяжкое состояние для любого человека, — медленно произносит он. — И если дела обстоят именно так, я действительно вам сочувствую.

— Где же правда о нем?

— Ах, правда! — Он угрюмо качает головой. — И вы надеетесь узнать правду о человеке, который не желал изъясняться прямо и говорил загадками? В таком случае вам грозит сумасшествие.

— Кажется, я уже помешался.

Он пристально всматривается в мои глаза и кивает.

— Правда о Тернере, — произносит он, — неоднозначна. Она еле уловима. Конечно, намеки на правду содержатся в картинах, но едва ли можно составить по ним исчерпывающее представление. Правду о Тернере нельзя разложить на простейшие элементы и простейшие утверждения. Она пребудет недосягаемой, неподвластной нашим попыткам облечь ее в слова.

Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. И падаю на стул. Раскин, казалось, этого не замечает.

— Вероятно, то же самое можно сказать о любом из нас. Надеюсь, и обо мне. Однако любого из нас можно представить чем-то вроде гобелена, и нити, из которых этот гобелен соткан: честность, бесчестие, ум, тупость, — отчетливо видны. А в случае Тернера сама ткань смята, скручена, разодрана. Рассматривая одну нить, вы никогда не поймете, составляет она неотъемлемую часть целого либо появилась из-за случайной прихоти ткача. Или же такая нить — ложный намек, намеренно вплетенный в ткань, дабы озадачить вас и запутать.

Он замолкает. Рассматривает свои пальцы. Брезгливо стряхивает с них известковую пыль.

— Вам известны, конечно, заблуждения надежды?

Диковатое, но достаточно понятное выражение.

— Если я и не был знаком с ними раньше, то в последние месяцы вынужден был познакомиться.

Раскин не может удержаться от улыбки.

— Я не имел в виду ваш личный опыт, мистер Раскин, но magnum opus Тернера.

— «Заблуждения надежды»?

Он кивает.

— Вы не слышали об этом творении?

— Нет.

Он поднимает густую бровь. Очевидно, в его мнении я падаю еще ниже, если подобное возможно. Он закрывает глаза, припоминая что-то, и возглашает:

— Чуть не сгубило поход

Вероломство союзных салассов

Вновь с Ганнибалом они,

Чуя поживу.[15]

— Это первые строчки надписи на полотне тысяча восемьсот двенадцатого года — «Ганнибал, переходящий Альпы». Безусловно, Тернер и раньше подписывал свои картины стихами, но выбирал обычно стихи других поэтов, хотя часто цитировал их неправильно или совсем искажал. А здесь имеется подпись: «Рукописное. Заблуждения надежды». И она стала появляться на его полотнах опять и опять, каждый раз — под новыми стихами. Какое же напрашивается объяснение?

Мои мысли блуждают слишком далеко, и я не сразу нахожу ответ.

Раскин повторяет:

— И каков же смысл?

— Ну… у Тернера… Тернер написал поэму. Он не опубликовал ее. И выбирал из нее отрывки, которые годились для подписей.

— Точно. Тернер, несомненно, знал, что создастся такое впечатление. И все-таки — это неправда.

— Поэмы не было?

— Не было как единого целого. Когда требовалось, Тернер всего лишь составлял строчки или заимствовал их у других писателей. Этот ложный след, вы согласны?

Раскин поднимает палец и ведет им по незримому полотну.

— Всплеск цвета здесь — и здесь тоже — и вам кажется, что они нанесены одним и тем же длинным мазком, но это не так. Иллюзия.

Я едва нахожу в себе силы спросить:

— В таком случае, ничему нельзя доверять?

Раскин пожимает плечами и вглядывается в меня с любопытством, словно впервые увидел. Потом произносит:

— Чем вы встревожены, мистер Хартрайт?

И я рассказываю. Рассказываю о Фэрранте и Харгривсе; о нашем обеде на Фицрой-сквер и о моем последующем похищении — о Люси, о капюшоне, о веревках. Я рассказываю ему о Тревисе, о записной книжке Мэриан и о моих растущих подозрениях по поводу Истлейков (тут Раскин не может сдержать холодной улыбки). И о встрече с Симпсоном, и о том, что я не уверен, не приснился ли он мне; и о сеансе у миссис Маст. Я не знаю, чему верить, говорю я Раскину.

Впрочем, не желая выглядеть до конца экстравагантным, я не упоминаю о посещении двух проституток.

Кажется, Раскин даже не удивлен. Он кивает и молча на меня смотрит.

А я ощущаю облегчение, ибо рассказал очень много и не был остановлен, опровергнут или осмеян. Впрочем, груз того, что не сказано, продолжает терзать мои внутренности, как крошечный горячий уголек.

Боже, если бы освободиться и от этого! Поведать все до конца, признаться: я обнаружил в себе тьму и страх, о существовании которых даже не подозревал. И не слышать протестов в ответ — какое облегчение! Лишь такого облегчения я жажду.

Но оно недосягаемо. Даже сейчас, выводя эти строки, я знаю это.

О Боже.

Писать. Писать. Записывать.

Раскин встает. Он осматривает ящики у стен, находит нужный и осторожно достает его. Потом приносит к столу и, порывшись в кармане в поисках ключа, отпирает.

— Им двигали, несомненно, глубокие, греховные страсти и заблуждения, — говорит Раскин, — и, пожалуй, я не в силах понять их. Ясно лишь то, что все они — плод безверия и отчаяния. Ибо наш век — век отчаяния; век, чье разъедающее влияние одинаково пагубно и для величайших, и для простых умов.

Он открывает ящик, вынимает небольшой альбом и раскрывает его на последних страницах. Набросок за наброском: мужчина и женщина в постели. Ничего завершенного — контур ягодиц, вскинутая нога, рука, сжавшая обнаженное плечо, а лица не видны. Впрочем, понятно, почему не видно лиц. Запечатлены нелюди — и даже не тела людей, — а только акт во всей своей наготе.

— Да, — говорю я, — это чудовищно. Но есть ли свидетельства того, что он… он был способен на… на?…

— Я — искусствовед, мистер Хартрайт, а не детектив. И могу только повторить, ведь я уже говорил об этом ранее: творчество Тернера пронизано таинственной тьмой, и это — тьма смерти. И еще одна темная полоса пронизывает всю его жизнь — беспросветная тьма Англии.

Помолчав, он горестно качает головой.

— Мне трудно представить, что он мог бы сделать, если бы его окружили любовью и сочувствием. Однако мы одарили его презрением. На протяжении шестидесяти семи мучительных лет мы терзали его дух — так же, как терзали дух лучших детей нации. И мы продолжаем измываться над ним, хотя он уже умер.

— Вы имеете в виду — из-за завещания?

— Ах да, завещание. Мы именуем его завещанием, ибо завещание подразумевает закон и деньги, то есть то, что вполне нам понятно. Но это — все, что мы в состоянии понять. Ведь Тернер всколыхнул в бытии слепой, измученной страны куда более глубокие смыслы — едва доступные нашему показному здравомыслию; такие, о существовании которых мы едва догадываемся. Тернер провидел наш конец, а мало кто отважится увидеть его в истинном свете. И хуже того: он осмелился любить свет — свет, на котором не проставлена цена; свет, стоимость которого нельзя высчитать усилиями всей маленькой бухгалтерской конторы, вставленной в нашу голову. И мы наказали его за это. В чем бы он ни провинился, истинная вина лежит на нас самих.

Я едва могу дышать. И шепотом произношу:

— Но во что же верите вы?

— То в одно, то в другое — как и большинство людей. Но я стараюсь добиваться предельной осознанности. Противоречить самому себе — это всего лишь принимать жизнь во всех ее противоречиях. — Он снова встает. — Разрешите кое-что показать вам.

Он берет со стола лампу и через лестничную площадку ведет в комнату, находящуюся в другой части дома. Там темно, горит только масляная лампа. К стене прислонены составленные вместе полотна.

— Это его последние работы, — говорит Раскин приглушенно, словно мы вошли в помещение церкви. — Последние творения величайшего из наших гениев. Посмотрите, как мы их ценим. — Он проводит пальцами по поверхности одной из картин и оборачивается ко мне. На пальцах блестит влага. — Посмотрите, что они могут рассказать нам о нас самих.

Раскин дает мне лампу и медленно расставляет полотна, одно за другим, дабы я хорошо их разглядел.

Я никогда не вндел

Пиши.

Ничего. Водовороты пустоты. Мазок.

Водовороты. Вас втягивает пустота.

Кружение.

Ничего.

Кружение.

Ничего.

LXIV

Из письма Мэриан Халкомб

23 — 26 декабря 185…

Суббота

Я не покончу с собой.

Но я знаю, почему люди это делают.

Ничто разумное меня от этого не удерживает.

Сегодня мы предполагали отправиться в Камберленд, чтобы присоединиться к Лоре и родным для празднования Рождества.

Вместо…

Ночью меня разбудил звук отворяющейся двери. Комнату слабо освещал камин. Мимо огня прошел мужчина, остановился и посмотрел на меня. Всего лишь нечеткий силуэт, но я тут же его узнала, — хотя увидеть его здесь и в такое время было столь же странно, как посмотреться в зеркало и узреть вместо собственного лица — чужое.

— Уолтер? — спросила я.

Он не ответил. Мне показалось, что я сплю, и я потянулась за коробкой спичек, намереваясь зажечь лампу. Уолтер немедленно кинулся ко мне и накрыл мою руку своей:

— Нет.

— Почему? — удивилась я. — Уолтер, что ты делаешь?

Уолтер промолчал и, отвернувшись от меня, присел на мою кровать. Спустя мгновение его плечи сгорбились, голова упала, и он начал всхлипывать.

— Что произошло?

Уолтер подался вперед, обхватив голову руками, плача почти беззвучно.

— Что случилось?

Он хотел заговорить, но не мог выровнять дыхание. Я погладила его по спине.

— Расскажи!

Прошло с полминуты, прежде чем он произнес:

— Бессмысленно.

— Что бессмысленно?

— Жизнь.

— Твоя жизнь? Или моя?

— Вс… — начал он и тут же осекся, хватая ртом воздух.

— Ну вот! Ты довел себя до икоты, — сказала я ласковым голосом, которым, как я слышала, говорил и сам Уолтер, утешая плачущих детей.

Но вместо утешения я спровоцировала новый взрыв рыданий.

— Нет ничего бессмысленного, — заторопилась я, сменив тактику. — Ничего!

Но, не представляя, как продолжить это утверждение, я ощущала неловкость, словно врач, пытающийся исцелить рану, которую не видит.

Поначалу Уолтер не отвечал, а потом внезапно повернулся и склонил голову мне на грудь.

Так ребенок тянется к матери. Так муж тянется к жене.

И, будто мать и жена, я стала его успокаивать. Не раздумывая. Я прижала его голову к моей щеке. Я гладила его по волосам. Я шептала: «Тсс, ну же, ну».

Уолтер затих. Я подумала, что он заснул; но вскоре ощутила: его руки сомкнулись вокруг моего тела и стали ласкать меня, как никто еще не ласкал.

Господи Боже, и о чем я только думала? Что он не в состоянии причинить мне вред? Что вполне нормально, если брат ласкает сестру подобным образом?

Правда заключается в том, что я вообще ни о чем не думала. Я просто подчинилась некоему инстинкту, который дремал во мне всю предыдущую жизнь, а теперь пробудился и руководил мною. Я тоже ласкала Уолтера — как никого раньше не ласкала. Я не уловила, когда это началось, и не представляла, когда закончится. Мы оказались вне реальности, будто кто-то отделил нас от мира и поместил в особое пространство, где можно было действовать, не думая.

Пока Уолтер не начал стягивать с меня одеяло.

— Нет, — прошептала я.

Но он не остановился.

— Нет! — повторила я громче, пытаясь оттолкнуть его.

Однако Уолтер был сильнее меня. Через мгновение одеяла оказались на полу, а Уолтер уже рвал мою ночную рубашку.

— Уолт… — начала я, но Уолтер набросил на мои глаза сорочку и не давал сбросить ее.

— Разве ты не любишь меня? — прошептал он.

Я услышала, как его ботинки упали на пол; теперь он пытался раздеться. Однако он действовал только одной рукой, медленно и неловко, и вскоре, в неистовстве, забылся и снял с моего лица рубашку.

Все эти годы я звала его братом.

Но он — не мой брат. Он — …

Он пожирал меня глазами. И видел то, чего до сих пор не касался взгляд мужчины. Но он не походил на мужчину. Его рот стал мокрым. Он задыхался. Он походил на кошку, намеревающуюся начать трапезу.

Я хотела закричать, но зачем? Единственная помощь могла прийти от Дэвидсона. И как он будет оттаскивать от меня Уолтера?

Я молила:

— Уолтер! Пожалуйста!

Уолтер закрыл мне лицо волосами и тянул их так сильно, что я едва не задохнулась.

Я замолчала. Я боялась, что он меня поранит.

Тогда я не знала, какой смысл вкладывает Святое Писание в слово «одержимость». Я полагала, что это всего лишь замена слова «сумасшествие».

Однако Уолтер был одержим. Демон подменил его, овладел его желаниями и волей. Не тот демон, назначение которого — уничтожать невинность, доверие и надежду, но демоническое существо, которое вселяется в сумасшедшего и обращает его ко злу.

И он вселился не только в Уолтера, но и в меня.

Разве происходящее не стало адской пародией на мои собственные — пусть и невольные — мысли? Разве я, втайне от себя, не мечтала иногда о чем-то подобном и, пробуждаясь, не представляла на мгновение, что Уолтер — рядом? Я и жалела себя, и кляла собственную глупость — но не могла себя возненавидишь, ибо, страдая в одиночестве, я, как умела, следовала стезе нашего Спасителя и шла за ним, взвалив на себя крест. Он умер, дабы спасти мир, и смерть моего «я» ограждала от бед тех, кого я любила.

Однако меня лишили и этого утешения. Ибо к обуявшим меня ужасу и боли примешивалось — не могу отрицать — некоторое удовольствие. Извращенное, вроде черной мессы, издевательство над радостью, о которой я грезила.

Мало того, что Уолтер предал меня, свою жену и детей. Я тоже должна их всех предать.

Уолтер закричал. То был не его голос, но вой отчаявшегося чудовища. А потом он застыл совершенно неподвижно, и я подумала: демон исчез, оставив его бесчувственным или мертвым.

Я слишком много плакала и не имела сил заговорить или позвать на помощь, но все-таки обрела возможность двигаться и оттолкнула его.

В тот же миг, не вымолвив ни слова, Уолтер встал и покинул комнату.

Мое ощущение времени искажено. Как и ощущение всего на свете.

Через минуту постучала миссис Д.:

— Простите, мисс, но мы обеспокоены…

Чем же?

Я взглянула на часы: половина одиннадцатого.

— Извините, я нездорова, — ответила я.

— О Боже. Принести вам что-нибудь, мисс?

— Нет. Благодарю вас.

— Я вызову доктора Хэмпсона?

— Я хочу просто отдохнуть.

— Хорошо.

Шаги удаляются, затем возвращаются.

— Мистер Хартрайт предупреждал, что уйдет рано, мисс?

— Мне ничего об этом не известно.

— Но сегодня утром он не спустился к завтраку. А Дэвидсон говорит: его нет ни в спальне, ни в мастерской.

Я вымылась. Я мылась и мылась. Но я не решилась посмотреть на себя в зеркало.

Не могла даже молиться.

Позже

Уже больше половины пятого. Снова миссис Д. Уверена ли я, что мне ничего не нужно? Да. Еще какие-нибудь просьбы? Да — нельзя ли послать моей сестре телеграмму и предупредить, что мы задерживаемся? Хорошо.

Пауза. Потом: мистер Хартрайт до сих пор не возвратился. Как я полагаю, потребуется ли ему обед? Я не знаю.

Надеюсь, нет.

Пусть ходит голодный. Пусть осознает: двери этого дома для него навеки закрыты. Пусть поймет, что его деяние лишило его защиты общества, домашнего уюта, любви домочадцев, уважения друзей.

Пусть он страдает.

Еще позже

Ровно полночь. Уолтера до сих пор нет.

Я чувствую себя так, будто провела без отдыха две бессонные ночи подряд. И начинается третья бессонная ночь.

И у каждой ночи — свой настрой. У первой — ужас. У второй — ярость. У третьей…

Что?

Я застыла на краю безбрежного океана, уходящего за горизонт. Проживи я хоть тысячу лет, я не смогу пересечь его.

Какая печаль.

Бродит ли он где-то, замерзший и жалкий, почти сумасшедший? Терзаемый ужасом содеянного, не знающий, что предпринять?

Или он мертв?

Шесть часов назад подобное предположение меня бы только осчастливило. Шесть часов назад я бы с радостью его убила, если б под рукой нашлись средства.

Дабы знать: он наказан. И никогда более не страдать из-за необходимости видеть его, говорить с ним. И убедиться: в итоге именно моя сила победила.

Но сейчас я не могу не вспоминать о нем: о прежнем Уолтере, а не о том, каким он предстал прошлой ночью. Или, точнее, о многих Уолтерах — ведь за минувшие десять лет он был для меня другом, учителем, доверенным лицом, коллегой и братом. И во всех его ипостасях я вручала именно ему — и никому другому — заботу о моей чести и жизни.

Что же подвигло его на этот поступок?

Должна ли я винить себя в чем-то?

Воскресенье

Я едва могу держать ручку.

До сих пор я не знала ни такой ярости, ни такого стыда.

Прошлой ночью он не вернулся. Сегодня утром, в девять часов, я заставила себя спуститься в мастерскую, предположив, что Уолтер мог пройти через садовые ворота и отправиться в мастерскую, а не в дом.

Но он не приходил. Воздух был холодным и затхлым. Огромная мрачная картина стояла на мольберте и казалась не более завершенной, чем раньше. Дотронувшись до ее поверхности, уже подернутой пленкой, я ощутила: краска еще влажная,

Когда я отходила от картины, то задела ногой что-то тяжелое под рабочим столом Уолтера. Я не. поняла, что именно, поскольку предмет скрывала старая простыня, которую Уолтер использовал вместо покрывала. Я нагнулась и приподняла ее.

Под ней, притиснутый к ножке стола, помещался маленький ящик для деловых бумаг.

Я вытащила его. Ящичек был блестящий, чистенький, очень легкий, и поначалу я решила, что он пуст. Возможно, Уолтер совсем недавно его приобрел и еще не использовал. Либо вынул содержимое и унес с собой.

Однако, ставя ящичек на место, я услышала, как что-то скользнуло по его дну и ударилось о стенку.

Не просто листы бумаги. Слишком твердый предмет.

Дневник?

Я обыскала комнату в поисках ключа. Открыла ящики, заглянула в треснувший кувшин, где Уолтер держал свои кисти, подняла ковры. Ничего.

Я отнесла ящичек в дом и велела Дэвидсону вскрыть его. Поначалу тот отказывался, но когда я сказала: «Это может спасти жизнь мистера Хартрайта», — немедленно отыскал кочергу и принялся за дело с энтузиазмом, ибо чрезвычайно, хотя и втайне, тревожился об Уолтере и ощутил большое облегчение, получив возможность ему помочь. Когда ящичек взломали, я забрала его в свою комнату и заперла дверь.

Внутри не обнаружилось ничего, кроме простой записной книжки. Я наудачу открыла ее. И увидела строчки: «Посторонние могут читать прочие записи. Но никто не должен читать этого».

Я чуть вздрогнула, почувствовав горечь мести.

И сказала себе, что должна оставаться бесстрастной, подобно доктору, обследующему пациента с одной только целью: определить, какая болезнь так ужасно его изменила.

Но я не смогла выполнить свое решение. Читая первые страницы, я держала себя в руках, но затем наткнулась на строки, которые моментально обрушили все мои хрупкие намерения и заставили дрожать и плакать. Добравшись до того места, где описывались события, произошедшие после похищения моего ридикюля, я ощутила приступ тошноты, и меня вырвало в умывальный таз.

И до сих пор не могу осознать до конца все те подробности, о которых прочитала.

Однако теперь я хотя бы отчасти понимаю, что заставило Уолтера действовать именно так, как он действовал.

И я, без сомнения, должна разделить ответственность

Закончив читать, я снова пошла в мастерскую. Нашла скальпель, которым Уолтер точил карандаши, приблизилась к отвратительной картине и кромсала ее до тех пор, пока она не превратилась в ворох цветных обрывков.

Потом я собралась с силами и написала Лоре:

«Уолтер неважно себя чувствует.

Должен на некоторое время остаться в Лондоне.

Приедет сразу же, как только сможет».

Бедная моя сестра.

Позже

После раннего ланча (состоявшего лишь из тарелки супа и хлеба, которые подкрепили, однако, мои силы и убедили миссис Дэвидсон, что я вполне способна выйти из дома) я возвратилась в свою комнату и облачилась в траурное платье. Больше всего я боялась случайных прикосновений, поскольку моя кожа стала чрезвычайно чувствительной, и я ощущала дурноту из-за самого легкого касания. Траурная одежда, как я предполагала, сможет меня защитить, ведь люди инстинктивно сторонятся проявлений горя. И если я внезапно заплачу (а в последние дни это случалось нередко), черная вуаль извинит и отчасти скроет мои слезы. Дождавшись на лестничной площадке, пока Дэвидсоны скроются в кухне (объяснять им, почему я так одета, было мне сейчас не по силам), я тихо сошла вниз и вышла на улицу.

Я не имела определенного плана, но не сомневалась в том, что любые действия — пусть и бесполезные — предпочтительнее пассивного сидения в комнате, наедине с мучительными переживаниями и с дневником Уолтера перед глазами. Я рассчитывала обрести бодрость, пройдя через парк, но, когда оказалась на улице, поняла, как холодно вокруг и как скользко под ногами. И все-таки я дошла до конца дороги (там меня не могли видеть домашние) и огляделась в поисках кэба.

Но никаких кэбов поблизости не оказалось. Или, вернее, повсюду виднелись кэбы, которые мне не подходили: все они были уже наняты. Я наблюдала, как экипажи почти непрерывным потоком следовали мимо: мужчины направлялись по делам; матери возвращались из магазинов с подарками для детей; слуги, посланные впопыхах за бутылкой шерри, стаканами или окороком на завтра, торопились исполнить поручение.

Все в делах. Все спешат. Куда же двинусь я?

Переминаясь с ноги на ногу и потирая руки, спрятанные в муфту, минут пятнадцать я предавалась размышлениям. Я уже не надеялась найти выход и отчаялась отыскать средство передвижения, которое доставило бы меня к цели, когда на противоположной стороне улицы остановился двухколесный экипаж, и женщина, нагруженная свертками, вылезла из него. В то же мгновение я поняла, что делать.

Перебежав через дорогу, я окликнула кэбмена:

— Вы свободны?

Он кивнул.

— Куда вам, мисс?

— На Фицрой-сквер. А потом — куда я вам скажу.

Возница поглядел на меня с любопытством, но снова кивнул.

— Зависит от того, сколько у вас денег, — сказал он с небрежной самоуверенностью человека, который отыщет нового пассажира куда быстрее, чем я — другой кэб. — Садитесь.

Я, конечно же, вовсе не собиралась заезжать к Элизабет Истлейк. Уолтер мог находиться где угодно, но не у нее. Кроме того, я находилась в таком состоянии, что леди Истлейк выудила бы все мои секреты за десять минут, а я не имела никаких шансов узнать о ее тайнах.

Однако именно с дома номер семь на Фицрой-сквер начались наши поиски, и я ощутила безотлагательную необходимость увидеть этот дом снова — вновь повидать все те места, куда приводил нас розыск сведений о Тернере. Возможно (впрочем, я не отдавала себе в этом отчета), причиной тому стала моя наивная вера в совпадения: я надеялась найти Уолтера именно там, где мы с ним уже встречались, — так после смерти матери ребенок продолжает искать ее везде, где она когда-то бывала. Впрочем, я хотела вырваться из затянувшегося заточения в темнице своего внутреннего мира, увидеть мир реальный, — прочный, незыблемый мир из камня и кирпича, из улиц и людских толп, обрести ясность мысли, подобрать ключ к тайным размышлениям Уолтера и понять, где его искать. И, кажется, я поступила правильно.

За последние несколько дней я неузнаваемо переменилась. Раньше, собираясь навестить знакомые места, я в общих чертах представляла, что я при этом буду ощущать — восторг или печаль, облегчение или сожаление. Ныне мои чувства совсем оскудели, и все же я не могла предсказать, какая их часть окажется затронутой. Я опасалась, что вид Фицрой-сквер вызовет у меня тревогу, подавленность и даже — вопреки принятому решению — желание довериться Элизабет Истлейк. Но я никак не ожидала, что меня охватит ярость.

Внушительных размеров окна, чисто выметенные ступени, широкие парадные двери — все выглядело так же, как и всегда, словно величие и самоуверенность не позволили им заметить ту катастрофу, которая разразилась две недели назад, когда я побывала здесь в последний раз. Я была потрясена. Мне хотелось разбить стекла — расцарапать деревянные панели — испортить идеальную покраску.

Но я не вышла из кэба. Почти с ненавистью я всматривалась в особняк леди Истлей к, но уже через несколько секунд велела вознице ехать на улицу Королевы Анны. Дом Тернера располагался на прежнем месте, хотя (в отличие от жилища Истлейков) испытал все причитавшиеся ему житейские превратности. Он выглядел заброшенным и обветшалым, а окна покрывал основательный слой грязи, из-за чего они напоминали унылые бельма слепца. Неужели позади дома до сих пор помещается галерея, та самая галерея, где предавались восторгам и спорили Кэлкотт, Бьюмонт и Каро Бибби? Я представила себе их и подумала о том, что все эти яркие люди, так горячо пылавшие, столь яростно отстаивавшие свою правоту, стали за минувшие сорок лет добычей холода и забвения, словно человеческое бытие — не более чем проблеск спички, вспыхнувшей и мгновенно погасшей. И все же их жизни, судьба Тернера и наши с Уолтером злоключения успели сплестись воедино, и я отправилась за этой разматывающейся нитью, подобно Тезею, — правда, добравшись до конца нити, я вовсе не рассчитывала убить чудовище.

Эта нить провела меня сквозь Оксфорд-стрит, заполненную неспешным потоком транспорта; по Нью-Бонд-стрит, чьи ярко освещенные, украшенные веточками плюща и остролиста магазины, казалось, дразнили меня обещанием невинного веселья. Последовав за нитью на Пикадилли, я увидела Марстон-румс и на мгновение вспомнила о женщине, которую повстречал здесь Уолтер: наверное, сейчас она собирается на ночную работу — одевается, опрыскивает себя мускусом. А потом мы двинулись через Сент-Джеймс, Пэлл-Мэлл и миновали Марльборо-хаус, где нам впервые открылись невероятная красота и грозное очарование полотен Тернера.

А далее нить повела меня на Трафальгарскую площадь, обвилась там вокруг зданий Национальной галереи и Королевской академии и еще более запуталась: вобрала в себя и махинации сэра Чарльза, и страстное самоотречение Раскина, и отчаяние Хейста; и дальше — вполне естественное движение — повернула к дому Хейста, где я остановила кэб. Окна нижнего этажа были заколочены, и мысль о том, что сын Хейста окончательно проиграл битву с судебными приставами, заставила меня содрогнуться (острота моих ощущений вновь оказалась удивительной, ибо я едва удержалась от слез). Однако, взглянув наверх, я различила едва заметный огонек в окошке мансарды и, непонятно почему, неожиданно приободрилась.

Я вышла из кэба и всмотрелась в крошечный мерцающий огонек (горела не газовая лампа, а свеча) — так моряк, застигнутый штормом, смотрит на огонь далекого маяка. Вот человек, который лишен всего, что для многих составляет смысл жизни, — и он нашел в себе силы бороться. Меня охватило желание вбежать в дом и присоединиться к нему. Со времени нашей последней встречи судьба низвела меня до его положения, а возможно, даже ниже, ибо у Хейста, по крайней мере, не отняли честь. Может быть, подумалось мне, мы займемся общим делом? По-монашески строгая жизнь и совместный труд, преследующий великую цель, — вдруг они станут моим крестом и возвратят мне самоуважение?

Кэбмен, должно быть, расслышал мои всхлипывания и заметил, что я едва удерживаюсь от рыданий.

— Что-то не так, мисс? — спросил он.

Я покачала головой и забралась обратно в экипаж.

— Отвезите меня в Твикенхэм, — с трудом выговорила я.

Он уставился на меня. Я взяла кошелек и потрясла им, словно погремушкой.

— Да не об этом я подумал, мисс, — произнес он наконец и уселся на свое место.

И нить опять повела нас: мы проехали вдоль северной стороны парка — совсем недалеко от того дома, где меня оскорбил мистер Кингсетт и где он, несомненно, продолжал мучить свою жену, и двинулись в сторону Хаммерсмита, где когда-то жил Тернер. Все дороги здесь были забиты людьми, спешившими домой, праздновать лучший в году праздник; восхищенные дети стояли перед сияющими витринами магазинов и глазели на апельсины и яблоки, на тазы с золотыми и серебристыми рыбами, выставленными прямо на тротуары.

А потом — в Брентфорд, через Чизвик, мимо дома Амели Беннетт (погруженного в темноту, и это испугало меня, но я вспомнила, что здоровье мужа вынуждает Беннеттов проводить зимы у моря). И вот — Твикенхэм.

Я попросила кэбмена остановиться перед Сэндикомб-Лодж. И стала смотреть на игрушечную дверь и окна, одно из которых освещала газовая лампа; на чистенькие белые стены, на темные кусты, обступавшие стены со всех сторон. И подумала о том, чего сейчас не было видно: о подвале, где началось сумасшествие Уолтера; о зарешеченном подвальном окне, которое напомнило мне о «Заливе Байя» и привело (как я верю до сих пор) к пониманию тайны души Тернера; и к пугающему открытию тайны собственной любви.

Нахлынувшая боль пересилила все: способность говорить, плакать, двигаться. Но, парализованная болью, я осознала: худшее еще впереди, ибо мне предстоит пройти весь путь до обители Минотавра. Подобно ребенку, который готов притронуться пальчиком к чему угодно, но только не к больному месту, я кружила вокруг да около, не решаясь взглянуть правде в лицо.

И в этот момент я, кажется, поняла, где мне искать Уолтера.

Мы поехали назад — вдоль реки, через Челси, мимо коттеджа миссис Бут (Боже милостивый! И я могла думать, что деликатность помешала Уолтеру расспросить о Тернере!) — и прибыли домой. Когда я расплачивалась с кэбменом, он кивнул на мое траурное платье и произнес:

— Я не мог не заметить, мисс. Очень вам сочувствую. Всего пару месяцев назад я потерял собственную дочку.

Движимая внезапным импульсом, я спросила:

— Вы работаете завтра?

Он покачал головой:

— Должен сесть за стол, мисс, со своей миссис и малышами. Я им обещал.

— Конечно, — сказала я. — А потом?

— Ну, — произнес он неуверенно, — я мог бы выехать ненадолго.

— Вы не заедете за мной? Когда сможете?

— Очень хорошо, мисс.

Он пошел прочь, но потом обернулся:

— Счастливого Рождества!

Я ухитрилась проскользнуть в дом, не замеченная Дэвидсонами. Но, вероятно, меня все же услышали, ибо минутой позже раздался стук в дверь:

— Вам что-нибудь требуется, мисс?

— Нет, спасибо, миссис Дэвидсон.

Молчание. А потом:

— Есть новости о мистере Хартрайте, мисс?

Ее голос, переполненный тревогой, которую она не осмеливалась выразить словами, звучал напряженно.

— Пока нет, — ответила я. — Но я рассчитываю узнать что-нибудь завтра.

Боже, помоги мне.

Понедельник

У меня есть фотография Уолтера, сделанная год назад. Глядя на его открытое лицо, можно подумать: тогда он был совсем другим человеком. И все же его черты до сих пор не изменились.

Я завернула снимок в шаль, поскольку собиралась взять его с собой. Потом, ожидая экипаж, перелистала вчерашнюю «Тайме». В реке обнаружены два тела. Я быстро просмотрела описания: беременная женщина и старик в моряцкой одежде. Конечно, я испытала облегчение. И одновременно — что-то вроде невольного разочарования. Ведь смерть — это все-таки определенность. Она избавляет от дальнейших мучений.

Около четырех в дверь наконец-то постучали. Я вышла. Уже стемнело, и над улицей повис густой туман. Возница, разглядевший меня в свете ламп, издал смешок.

— Приветствую, мисс, — произнес он шутовским, но торжественным тоном и притронулся к шапке. — Лучшие пожелания.

Я не смогла засмеяться. Не смогла даже улыбнуться.

— Обед был хорош? — спросила я у него.

Он кивнул и погладил живот:

— Спасибо, весьма удовлетворительный. — Отвесив поклон, он указал на кэб. — И куда теперь, мисс?

В его дыхании я различила запах пива.

— Мейден-лейн.

Ломбард был закрыт, однако усталая женщина как раз собиралась войти в боковую дверь.

— Вам не встречался этот человек?

Женщина сощурилась. И через мгновение кивнула:

— Вчера. Рано утром. Думаю, это тот же парень. Я его помню, он был, ну, странноватый…

— Почему, что он такого сделал?

— Я не про его манеры. Он был джентльмен, о чем тут говорить. Но вот что странно — он сказал: «Мне нужна одежда, самая дешевая». И взял поношенную куртку из вельветина, да старую рубашку, да кашемировые штаны.

— Может, у него не было денег?

— Не думаю, что так. Вам бы посмотреть, в чем он пришел. Очень дорогое. А стоить должно, — она покачала головой, — даже не знаю сколько.

— Он оставил одежду здесь? — спросила я.

Женщина кивнула.

— Я заплачу шиллинг, если вы мне ее покажете.

Она отперла дверь.

Никаких сомнений. Шляпа Уолтера. Костюм Уолтера. Его рубашка без одной пуговицы, которую он оторвал в припадке неистовства.

Я отдала женщине деньги и вернулась к кэбмену.

— Нью-Грэвел-лейн, Уэппинг, — сказала я.

То было скорбное путешествие, постепенно уводившее нас от блеска и суеты Стрэнда в мир такого убожества и отчаяния, что по сравнению с ним даже Мейден-лейн могла показаться процветающей и полной надежд.

Каждый новый шаг нашего пути убеждал меня в том, что я двигаюсь в направлении, избранном Уолтером.

Ибо все это было актом отчаяния.

И пока мы ехали по Флит-стрит и Кэннон-стрит, через Истчип, мимо Тауэра, пока погруясались в кишащую крысами клетку, в моей голове звучал голос Уолтера:

«Думаю, именно там я встретил свою судьбу.

Остается только вернуться туда, найти ее вновь и предать себя ее воле».

Теперь я твердо знала: я найду его здесь.

Но не знала: живого или мертвого.

Минут через сорок мы внезапно остановились. Выглянув в окошко, я не увидела ничего, кроме тумана и блеска отдаленных огней.

— Іде мы? — спросила я.

— На Рэтклифской дороге. Нью-Грэвел — вот там. — Кэбмен прочистил горло. — Что вам там нужно, мисс?

— Я ищу своего брата.

Он тихонько присвистнул.

— Должно быть, с парнем совсем скверно.

— Да, — произнесла я, выбираясь наружу — Найдите местечко, где могла бы отдохнуть лошадь, и передохните сами. — Я вручила ему соверен на тот случай, если попаду в какую-нибудь неприятную историю и не смогу заплатить. — И ждите меня здесь же через час.

— Вы не должны идти туда одна, мисс! — запротестовал он.

Но деньги взял. И когда он снова меня окликнул, то не для того, чтобы попросить одуматься или предложить помощь; он просто поблагодарил:

— Спасибо, мисс!

Как я все это себе представляла?

Мрачные, пустынные, еле освещенные улицы. А сегодня, конечно же, каждый, кто имеет дом и семью, уже возвратился к домашним. За исключением жалких подонков, среди которых я надеялась отыскать Уолтера.

Однако это место оказалось совсем иным. Обитатели Нью-Грэвеллейн и вправду имели жалкий вид, но вместо того, чтобы прятаться в тени и одиноко страдать, они собрались большой толпой, дабы возвестить о своей участи публично. Я услышала производимый ими шум еще до того, как смогла их увидеть: крики и вопли, обрывки песен; визг терзаемой кошки; бычий рев, раздавшийся внезапно из тумана и перешедший в прерывистый хохот. Пивные и трактиры были открыты, и нескончаемый разухабистый поток пьяных мужчин и женщин изливался из дверей, пополняя хохочущую толпу, с таким шумом и безудержностью, будто настал субботний шабаш. Если бы не запертые магазины и не особый, лихорадочный, отчаянный настрой веселившихся, ничто не напоминало бы о Рождестве.

Вероятно, так отмечают Рождество в аду.

Я боялась вызвать подозрения; но, когда я попала в толпу, никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Скоро я поняла, что самое трудное — привлечь чье-то внимание хотя бы настолько, чтобы успеть задать вопрос: окружающие увлеченно пели, вопили и целеустремленно двигались по пути саморазрушения. Смутная вереница лиц — испитых и надутых, бледных и раскрасневшихся от выпивки, изъеденных паршой и обезображенных шрамами — надвигалась на меня из тумана и вновь исчезала. И если бы я даже кого-то остановила, людской поток унес бы нас в разные стороны еще до того, как я успела объясниться.

Вскоре я различила лес мачт, проступивший из тумана, и поняла, что приближаюсь к реке. Здесь толпа немного поредела, и я заметила кучку простоволосых женщин, которые болтали о чем-то, сгрудившись у самой Темзы, будто вороны в ожидании падали. Одна из них обернулась и лениво наблюдала за моим приближением. Я подняла руку, надеясь заговорить с ней.

— Я разыскиваю мужчину, — сказала я.

— Да разве все мы не тем же заняты, милочка? — ответила она.

Остальные женщины рассмеялись, и я почувствовала, как краснею под своей вуалью.

— Вот его портрет, — сказала я, развернув фотоснимок.

Женщина взяла фотографию, повернула, чтобы на нее упал свет уличной лампы, и протяжно, с присвистом, вздохнула.

— Я б тоже его искала, будь у меня такой, — произнесла женщина. Она сокрушенно улыбнулась и стала в этот миг лет на двадцать старше, потому что у нее не было зубов.

— Давай-ка посмотрим на него, Лиззи, — сказала одна из ее товарок.

Мгновение она всматривалась в фотографию, а потом взглянула на меня с недоумением:

— Вы уверены, что здесь его потеряли?

— Да.

— Ну, я-то его не видала. Я б такого запомнила, коли встретила.

Прочие женщины столпились вокруг нас, и фотография медленно переходила из рук в руки. Почти все собравшиеся просто качали головами; но одна из женщин — приземистая, темноволосая неряха в порванном платье — глазела на снимок очень долго и пристально, и Лиззи в конце концов выпалила:

— В чем дело, Лу? Или он обещал на тебе жениться? Лу! Ведь это имя…

Однако Лу продолжала смотреть на снимок, а я — на нее. Она должна быть женщиной в капюшоне, подумала я; но лампы еле светили, а моя память столь успешно отторгла от себя детали описания Уолтера, что я никак не могла убедиться в правильности своей догадки. Я подалась вперед, пытаясь разглядеть лицо женщины.

— Берегись, Лу, как бы она не оторвала твои уши! — полушутливо вскричала Лиззи.

Меня охватило мгновенное недоумение, но затем — ощутив головокружительный шок — я осознала: Лиззи увидела во мне соперницу Лу, готовую вцепиться в нее в припадке ревности. Я попыталась отбросить эту мысль как полностью смехотворную, но, к моему ужасу, обнаружила, что не могу этого сделать: последние месяцы обрушили ту непроницаемую стену, которая, казалось, отделяла меня от подобных созданий. Наши с Уолтером отношения были, конечно же, иными; и все же, разве мы обе не узнали его именно с животной, запретной стороны? И разве из-за этого между нами не возникла некая сокровенная связь, которая, в сущности, позволяла и ей, и мне одинаково претендовать на Уолтера?

— Пожалуйста, верните мне снимок, — холодно и как можно настойчивее произнесла я, протянув руку.

Но Лу только свирепо на меня взглянула и прижала фотографию к груди.

— Ну-ка, Лу, — сказала Лиззи, — отдай его ей. У нее больше ничего не осталось.

Лу продолжала молчать; но тут вмешалась сама судьба. Внезапно раздался крик: «Держите! Вор!» — и в ту же секунду в нашу группку врезался мальчик. С ужасом оглядываясь через плечо, он заметался среди ботинок и юбок. Прежде чем он исчез в тоннеле подле Темзы, я успела заметить копну грязных волос, веснушчатое лицо — совершенно белое, за исключением большой багровой болячки на щеке, и пару рваных подметок.

Воспользовавшись суматохой, Лиззи выхватила снимок и бросила мне.

— Вот, держи, милочка, — быстро пробормотала она. — Да поскорей убирайся отсюда, красотка. Удачи тебе.

Я не колебалась и немедленно пошла назад. Позади послышались протесты и ругань Лу; но она не успела устремиться в погоню, потому что еврей в черном пальто, метнувшийся вслед за мальчиком, разбросал женщин в стороны, словно переполошившихся цыплят, и позволил мне ускользнуть.

Я с трудом и очень смутно припоминаю свои приключения на обратном пути, который занял следующие полчаса. Темнокожий моряк в меховой шапке посмотрел на снимок, печально потряс головой и произнес:

— У меня нет денег.

Видимо, он подразумевал: если снимок продается, он охотно приобрел бы его, если б смог. Три матроса вообще отказались глядеть на фотографию и с насмешками и проклятиями отпихнули меня в сторону. Маленькая девочка заявила, что ее тетя, несомненно, видела этого джентльмена; а потом отвела меня в пустую комнату, расположенную над обувным магазином, где в воздухе висел какой-то сладковатый смрад, на полу дремал моряк-индиец, а хозяйка в дурмане покачивалась на каблуках и не могла ни отвечать на вопросы, ни сфокусировать взгляд на снимке.

В результате мне пришлось признать, что я даром теряю время, и вернуться на Рэтклифскую дорогу. Я не могла сказать, сколько я отсутствовала, час или больше, но кэб меня ждал. Возница обеспокоенно всматривался в туман и, увидев меня, явно испытал облегчение.

— Получилось? — спросил он.

— Нет.

— Но вас не обидели, ничего такого?

Я покачала головой.

— А теперь куда же? Едем назад?

— Нет. В ближайший полицейский участок.

Я, конечно же, не могла не подумать об этом и раньше — в сущности, таково было мое первоначальное намерение. Но меня остановил страх. А если я войду и увижу объявление, извещающее о том, что найдено тело, которое, без сомнения, окажется телом Уолтера? И если какой-нибудь грубый сержант, бросив беглый взгляд на фотоснимок, тут же сообщит: «О да, мисс! Мы принесли его меньше часа назад. Но теперь он выглядит иначе. Двадцать четыре часа в реке меняют неузнаваемо». И узнать об этом именно там, под ярким светом, заливающим общественное учреждение, под безразличным взглядом усталого чиновника!

Но теперь у меня не было выбора. Так или иначе, но я должна узнать правду.

Я должна узнать. Написав эту фразу, я остановилась, осознав, насколько иронично она звучит. Разве Уолтер не говорил то же самое, рассуждая о своих трудностях?

Но горе и усталость отвлекли меня от дальнейших размышлений.

Мы поехали назад, вдоль северного края доков, а потом повернули на юг и на восток. Здешние улицы выглядели более пустынными, и, пока мы не подъехали к яркой лампе, освещавшей вход в полицейский участок, в тумане почти ничего не различалось. Я вышла из кэба и отворила раздвижные ворота.

Вход был увешан описаниями потерявшихся людей и обнаруженных трупов, но я решила не подвергать себя испытанию и не читать их. Вместо того я прошла прямо в участок. После морозного сумрака, царившего снаружи, простая комната с белыми стенами показалась мне удивительно светлой и теплой.

У деревянного барьера стояли констебль и еще две фигуры, которые я мгновенно узнала: мальчик с болячкой на лице и его преследователь в черном пальто. За барьером сидел ночной инспектор — худой, лысеющий человек с рыжими бакенбардами, записывавший что-то в регистрационную книгу. Когда я приблизилась, он поднял голову и устало спросил:

— Что вам угодно, мисс?

— Я разыскиваю своего брата.

Он кивнул. Откуда-то справа донесся мягкий кашель и скрип стула. Я повернулась и краем глаза увидела еще одного человека, которого до сих пор не замечала. Он был плотного телосложения, с высоким озабоченным лбом и темными вьющимися волосами, обрамлявшими его уши. Оглядев его аккуратную, строгую одежду и записную книжку, лежащую на колене, вы сочли бы его преуспевающим юристом. Однако он, по-видимому, не имел никакого отношения к мальчишке и его обвинителю; едва ли кто-то из них мог прибегнуть к услугам подобного человека. Пока я усаживалась, он с пристальным вниманием следил за зрелищем, развернувшимся у конторки ночного инспектора, хотя с того места, где он сидел, наблюдать было неудобно: конторка располагалась слишком далеко и высоко.

Инспектор молча положил фотографию перед собой и очень долго ее рассматривал, что заставило меня предположить: он узнал Уолтера и размышляет, каким образом сообщить мне ужасную весть. Но в конце концов он покачал головой и протянул снимок обратно.

Я стала заворачивать фотографию, но юный вор внезапно закричал:

— Я его знаю!

Он рванулся в мою сторону, однако констебль схватил его за плечо и сильно пнул, заставив взвизгнуть от боли.

— Что? — переспросила я.

— Я его знаю, — прохныкал мальчишка между всхлипами. — Я видел его!

— Где?

— Я могу показать!

Констебль дернул его за ухо. Мальчик заерзал и завыл:

— Отстаньте! Отстаньте!

— Пожалуйста… — Я накрыла руку мужчины своей рукой.

Он покачал головой, устремив на меня унылый взгляд человека, который устал объяснять наивным, вроде меня, людям, сколь греховен этот мир.

— Это всего лишь увертки, мисс.

— А вот и нет, вот и нет! — завизжал мальчишка. — Я его видел! Он был там, где я вчера ночевал! Он меня напугал!

— И где это произошло? — произнес низкий, мягкий голос. Джентльмен, напоминающий юриста, успел незаметно для меня подняться и теперь стоял у моего локтя.

— В ночлежке, на Тенч-стрит, — ответил мальчик.

Джентльмен кивнул и повернулся ко мне:

— Меня зовут Мэйхью, мадам. И я буду счастлив проводить вас туда.

И, слегка поклонившись сначала дежурному инспектору, потом — мальчику, он повел меня к дверям.

В кэбе мы почти не разговаривали. Мой спутник явно испытывал любопытство и хотел бы услышать мою историю, но был слишком деликатен и ни о чем не расспрашивал. А я была так потрясена и погружена в собственные мысли и чувства, что могла только молчать. Я боялась, что мальчик ошибся, и в то же время сомневалась, найду ли в себе силы действовать должным образом, когда он окажется прав. Если Уолтер действительно там — как мне тогда поступить? Могу ли я рассчитывать на достойное отношение к себе, чтобы вызволить его из этого места и отвезти туда, где о нем позаботятся надежные люди?

Минут через десять мы свернули на темную извилистую улочку и остановились у входа в узкий двор.

Я помню, как мы прошли через него в открытый дворик, забитый тачками и тележками уличных торговцев. Помню, как мы попали в огромную дымную кухню с закопченными балками и железным светильником у самого потолка; с изможденными людьми, расположившимися на скамьях у расставленных вдоль стен столов. Помню, как один из них закричал: «Мистер Мэйхью здесь, джентльмены!» И целая толпа взревела в диком восторге, а мой спутник улыбнулся, словно исполнял привычную обязанность, и прошептал:

— Я оплатил их рождественский обед.

Я помню, как он поговорил с одним из приветствовавших его людей. Мужчина кивнул и, взяв лампу, передал ее мне. Мистер Мэйхью тихо промолвил: «Идите!» — и проводил меня взмахом руки, видимо, не сомневаясь, что дальнейшее мне надлежит проделать в одиночестве.

Я помню комнату, напоминавшую амбар и не просто уставленную, а битком набитую нарами для спанья. Я помню, как подумала: «Должно быть, так выглядел трюм корабля, в котором перевозили невольников». Но, заглянув на нары раза три-четыре, засомневалась, мог ли даже невольничий корабль вместить столько обездоленных.

А дальше я не помню ничего, кроме Уолтера.

Он лежал на спине, на кожаной покрышке. За те два дня, что мы не виделись, он сильно осунулся, и его лицо, обросшее бородой, казалось пергаментным. Глаза Уолтера были открыты, но он никак не отреагировал на мое появление. На мгновение меня охватил страх — жив ли он? Но тут он моргнул.

— Уолтер? — произнесла я.

Он не ответил. Я подвинулась к нему. И в тот же момент почувствовала на своем запястье чью-то руку и услышала:

— Оставьте это.

Я обернулась. Из соседнего отсека высунулся маленький человек с волосами цвета меди и лицом, усеянным крупными веснушками.

— Оставьте, — повторил он. У него был насморк, и он вытер нос тыльной стороной ладони. — Он может захотеть попозже.

Я вновь посмотрела на Уолтера и заметила на его кровати оловянную тарелку. На ней виднелись нетронутые картофелины и нечто серое, отдаленно напоминавшее кусочек говядины.

— Вы говорите о еде? — переспросила я.

Он кивнул.

— Я не стану ничего трогать, — объяснила я, — я пришла, чтобы забрать его домой.

Человек снова кивнул.

— Он помрет здесь.

— Сколько времени он тут находится? — спросила я.

— Со вчерашнего дня, — ответил мужчина. — Но он ничего не ест.

— А как он сюда попал?

— Я его привел. Увидел на мосту, как он глазеет вниз на реку. И — честно скажу вам — уж такой потерянный, я и думаю: «Вот подходящий тип. Залезу-ка в его карман». Ну, ищу его кошелек, да не нахожу, и, покамест я его оглаживал да охлопывал, он меня и заметил. Но не кричит на меня, не останавливает, а просто смотрит. И прохожие на той стороне есть, и можно меня повязать, а он не шевелится. Вот я и думаю: парню совсем скверно. И говорю ему: «Вы ведь не хотите что-то такое сделать, правда? Ну, с собой покончить?»

А он все рта не раскрывает. И вот я говорю: «Ни к чему такое делать, товарищ. Пойдем со мной, ядам тебе на билет два пенса, а утром все будет повеселее, вот увидишь». И он пошел, кроткий, будто ягненок, будто все равно ему, жив он или мертв.

Он помолчал и снова вытер нос. А потом, почти нежно взглянув на Уолтера, произнес:

— Да навряд ли ты всерьез чего натворил, правда, товарищ?

— Спасибо вам, — произнесла я.

Я взяла Уолтера за руку и попыталась поднять. Он совсем не сопротивлялся и не делал ничего, чтобы помочь или помешать, пока мы с карманником ставили его на ноги и вели через кухню.

Я не помню, сопровождал ли нас на обратном пути мистер Мэйхью. В сущности, я вообще никого не замечала, пока мы не вышли из двора и не увидели возницу, который стоял подле своего кэба, притоптывая и прихлопывая от холода. Увидев нас, он притронулся к шапке и, когда мы устраивали Уолтера в кэбе, произнес только: «Добрый вечер, сэр», словно для моего брата не было ничего естественнее, чем спать в ночлежке Уэппинга, а сам возница все это время не сомневался, что мы отыщем его именно там.

Мы поехали домой, и я с трудом нашла подходящие слова:

— Ты болен, Уолтер. Я собираюсь устроить тебя в таком месте, где тебе станет легче. А потом мы возвратимся в Лиммеридж и заживем прежней жизнью. Ты можешь говорить со мной о том, что между нами произошло, однако ни я, ни ты ни словом не обмолвимся об этом Лоре или хоть одной живой душе; и больше такого не повторится.

Уолтер лишь горбился на сиденье, бессмысленно глядя в окно. И только когда мы подъезжали к дому, он повернулся ко мне, отодвинулся в самый угол — вероятно, чтобы я не подумала, будто он может ко мне прикоснуться, — и прошептал:

— Прости меня. Прости. Ты была права. Пустота.

— Что ты имеешь в виду? Какая пустота?

— Моя собственная пустопорожность.

Опасаясь, не бредит ли он, я сделала вид, что ничего не услышала. И промолчала.

Постскриптум

Из дневника Мэриан Халкомб

15 июля 186…

Прошел год с того времени, когда Уолтер возвратился к нам. Врачи предупреждали нас: выздоровление будет медленным. Таким оно и оказалось — удручающе длительным. Однако неделя сменяет неделю, Уолтер крепнет, а вместе с ним обретаю силы и я. Он ходит намного более уверенно. И перепуганные дети больше от него не шарахаются. Он даже начал снова с ними играть, правда, с какой-то задумчивой осторожностью, словно забыл, как это делается, и должен снова, наблюдая за детьми, учиться. А когда несколько дней назад мы вошли в детскую, а маленькая Эми внезапно расхохоталась, указала на него пальчиком и впервые за долгое время закричала: «Папа!» — Уолтер даже улыбнулся.

О Лоре: ее, конечно, не может не изумлять то, как ужасно переменился Уолтер. И все же она ни разу не пожаловалась, не спросила меня о причинах этой перемены. Возможно, она просто опасается спрашивать. Или, в соответствии со своим характером, принимает вещи такими как есть. Я боюсь, что Лора до сих пор ощущает боль и растерянность; но на протяжении последних месяцев я не раз замечала, как она вспыхивает от удовольствия, когда Уолтер заставляет себя ответить на ее взгляд, ласково пожать ее руку или сделать неловкий комплимент по поводу прически либо платья.

Нынешняя жизнь никогда не возвратится в нормальную колею, если «нормальность» — это то, как мы жили раньше. Боль навсегда пролегла между нами. Но время идет, и мало-помалу боль начинает объединять нас; вероятно, нечто похожее ощущают солдаты, которые сражались бок о бок. Подобно глубоким звукам спокойной музыки, былая боль погружает наше прошлое в темноту. Мы меньше думаем и говорим о прошлом и будущем, больше — о настоящем. Вчера я застала Уолтера на террасе: он вдыхал запах дождя и земли. И когда он заметил, что и я вдыхаю этот запах, радуясь ему, мы оба осознали: наши глаза полны слез.

Какие странные, незримые нити связывают нас, какие объединяют чувства!

Сегодня утром я получила весточку от Лидии Кингсетт. Ее муж, оказывается, в тюрьме и ожидает суда (она не пишет за что; впрочем, многие ли жены сообщили бы больше?), а сама она — несмотря на стыд и растерянность — несомненно, чувствует себя гораздо лучше. В письмо она вложила экземпляр «Куатерли ревю», указав, что в газете напечатана статья Элизабет Истлейк, «которая, если Вы ее не читали, может показаться Вам интересной». Признаюсь, я не смогла заставить себя прочитать статью и оставила газету нераскрытой.

И наверняка никогда бы о ней не вспомнила. Но сегодня, направляясь в сад, я услышала странные звуки, доносившиеся из библиотеки. Настолько странные, что я остановилась и попыталась понять, откуда они исходят.

Это был Уолтер. Он смеялся.

Я открыла дверь. Уолтер сидел за столом, глядя на «Куатерли ревю». Увидев меня, он встал и протянул мне газету.

Я поначалу не поняла, чем он так заинтересовался. А потом увидела рецензию на книгу Уолтера Торнбери «Жизнь и переписка Д. М. У. Тернера».

Я попыталась прочитать; ничего существенного, кроме витиеватых выражений.

Но Уолтер указал на последний абзац:

«Если бы Тернер, предоставив необходимые сведения, попросил бы компетентного друга составить скромное описание своей жизни, то, скорее всего, он избавил бы себя от худшего из посмертных испытаний: пасть жертвой такого биографа, как мистер Торнбери. Возможно, появление этой жалкой книжки все-таки подвигнет одаренного литератора изучить личность художника и его творчество, чтобы добраться до правды и поведать нам то, что должно».

Слова признательности

Я хотел бы поблагодарить Диану Оуэн из Национального фонда, которая показала мне помещения Петуорт-хауса, обычно закрытые для публики, и поведала о том, как жили там в девятнадцатом веке. Благодарю за гостеприимство Филиппа и Пэт Троуэр, Кэвина и Венетию Янг. Благодарю Пэт Хант и Кейт Армитедж из музея Отли, которые провели для меня тщательные разыскания; Марка Промероя, архивиста Королевской академии, — за советы. Благодарю профессора Гарольда Ливермора, который великодушно открыл двери своего дома Сэндикомб-Лодж для посетителей. Я благодарен Доминику Пауэру, Эндрью Хилтону и Питеру Лорду, обсуждавшим со мной эту книгу на первых стадиях ее написания и давшим полезные рекомендации. Моя особая благодарность — Николасу Элфри, работающему в университете Ноттингема, в отделе истории искусств. Он не только поделился со мной своими огромными знаниями о Тернере и его литературном наследии, но подарил мне дружбу и терпеливо выслушивал, как я пытаюсь разобраться в сложностях биографии и творчества Тернера; он читал многочисленные версии написанных мною текстов и делал точные — и всегда вдохновляющие — замечания.

Мне очень повезло с моим замечательным редактором Джоном Рили, который с присущей ему беспристрастностью и вниманием к мелочам провел меня через все сложности писательского и издательского процесса. Мне повезло и с великолепным агентом, Дереком Джонсом, без проницательного участия и неослабной поддержки которого «Игра с тенью» не была бы даже задумана.

Хочу воздать должное поддержке моей семьи. Все мои родные, каждый по-своему, внесли большой вклад в написание книги: Пола вдохновляла меня и поддерживала; Том проявлял к моей работе искренний интерес, далеко выходящий за пределы требуемого; Кит легко мирился с моими эксцентрическими занятиями. А мама передавала мне энциклопедические знания социальной истории и упорно трудилась, став исследователем (сократив длительность моей работы по меньшей мере на полгода), критиком и вдохновителем.

И наконец — я благодарю Уилки Коллинза и Д. М. У. Тернера.

Список источников

Это, конечно, беллетристическое произведение, и мне не нужно приводить длинный список книг, к которым я обращался во время работы над «Игрой с тенью». И все же, отдавая должное серьезности темы, считаю нужным указать: существует (насколько я знаю) семь биографий Тернера. В разной степени я обращался ко всем этим биографиям, но особенно часто — к первой из них, написанной Уолтером Торнбери, спорной, но увлекательной (и, полагаю, достаточно проницательной): «Жизнь и переписка Д. М. У. Тернера: опыт критической биографии»; изложенные в ней психологические и политические наблюдения бесценны. Кроме того, я пользовался более современным исследованием Джеймса Гамильтона — «Тернер: Его жизнь». Большое впечатление произвела на меня виртуозно написанная книга Джона Гейджа «Д. М. У. Тернер: Удивительный склад ума»; эта книга выходит за рамки биографии и дает яркое представление о взаимосвязи творчества Тернера и культурного, интеллектуального универсума, в котором он жил.

Примечания

1

К. А. — Королевская академия; членство в ней являлось подтверждением статуса художника. — Примеч. перев.

2

Иоанн 1:5. — Примеч. перев.

3

Перевод В. Синельникова.

4

Перевод В. Синельникова.

5

Планшир — утолщенный брус, идущий по верхнему поясу обшивки малого деревянного судна; на кем крепят гнезда для уключин. — Примеч. перев.

6

Майское дерево (англ. maypole) — украшенный цветами столб, вокруг которого танцуют 1 мая в Англии. — Примеч. перев.

7

Перевод В. Синельникова.

8

Акватинта — способ гравировки, когда доску протравливают через нанесенную канифольную или асфальтовую пыль. Такое травление создает при печати эффект тонового рисунка. — Примеч. перев.

9

Меццо-тинто, или чёрная манера, — способ гравировки, когда изображение наносится и соответственно печатается не от белого к черному (когда краска заполняет желобки от резца или протравленного рисунка), а от чёрного к белому. — Примеч. перев.

10

Томас Стотард (1755–1834) — английский неоклассический художник. — Примеч. перев.

11

Обыгрывастся созиучие в английском языке имени Ватто и начала названия «Как вам это понравится». — Примеч. перев.

12

South, East, North, West — юг, восток, север, запад. — Примеч. перев.

13

Растущий художник. — Примеч. перев.

14

Толкучка (фр.).

15

Перевод В. Синельникова.

Content

Джеймс Уилсон
Игра с тенью

Книга 1

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

Книга 2

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

Книга 3

XLIV

XIV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

Постскриптум

Слова признательности

Список источников

Примечания