Китти Сьюэлл

След крови

Предисловие

Многим нашим читателям уже хорошо знакомо имя Китти Сьюэлл. Ее первый роман «Западня» вошел в список произведений, выдвинутых на соискание премии «Свежая кровь» Ассоциации писателей криминальной литературы, завоевал премию ВВС «Лучшая книга года в Уэльсе», по достоинству оценен 25 миллионами читателей в 15 странах мира и признан IBOC — Международной Книгой Клубов.

Новое произведение писательницы «След крови» можно назвать в какой-то мере автобиографичным. Как и главная героиня, Сыоэлл работала психоаналитиком, серьезно увлекалась искусством, познала горечь одиночества, после того как первый брак распался.

Китти Сыоэлл родилась в Швеции. Когда ей исполнилось тринадцать, семья переехала па Канарские острова, а оттуда — в Испанию, где девочка получила среднее образование. Затем были Канада, увлечение философией хиппи, поездки по стране автостопом, поиски себя, первый брак, рождение двоих детей, развод, встреча с новым мужем, работа психотерапевтом, журналистом, занятия бизнесом. Сейчас Китти Сыоэлл с мужем живут на собственной ферме в Испании. По словам писательницы, их дом — идеальное место для литературных занятий. Но главным своим достижением Сыоэлл считает свой счастливый брак.

Главная героиня романа «След крови» — Мадлен Фрэнк — преуспевающий врач-психоаналитик. Кроме того, она занимается живописью и является признанным специалистом по изучению редких видов муравьев. На первый взгляд все в жизни этой женщины сложилось на редкость удачно: работа, положение в обществе, любимый человек, богатый и известный отец-художник. Однако что-то не дает Мадлен спокойно жить. Какая-то странная сила заставляет ее, преодолевая отвращение и страх, проводить психотерапевтические сеансы с осужденным маньяком-убийцей» Впрочем, буквально с первых строк читатель понимает, что психоанализом Мадлен занимается не столько по призванию, сколько из-за чувства вины. Перед кем? Перед трагически погибшим мужем? Или перед матерью, которую как безнадежно больную, содержат в психиатрической клинике? Да и занятия живописью и исследование жизни муравьев выглядят скорее как попытка спрятаться от какой-то неразрешимой проблемы.

Ситуация начинает становиться все более запутанной с приходом на прием к Мадлен новой пациентки — Рэчел. Эта молодая женщина находится в большой опасности- И Мадлен, сама еще не осознавая почему, выходит за рамки отношений «врач — пациент» и пытается помочь Рэчел. События развиваются таким образом, что Мадлен вскоре понимает — для того чтобы спасти свою пациентку, она должна пересечь некий смертельный рубеж и раскрыть наконец и себе и окружающим ту тайну, которая гложет ее уже столько лет…

Роман «След крови» представляет собой очень удачный пример «смешения жанров». Здесь есть любовная линия, и не одна, есть элементы триллера — с маньяками, международной мафией и торговлей людьми. Очень интересна и мистическая составляющая — Мадлен, кроме всего прочего, еще и потомственная жрица-сантера. Писательница достаточно подробно описывает особенности сантерии — древней афро-кубинской религии, очень напоминающей верования нуду, механизм проведения ее обрядов и действия заговоров. Беседы же главной героини с заключенным маньяком-убийцей наверняка вызовут у многих в памяти некоторые сцены из культового фильма «Молчание ягнят».

После выхода в свет «Следа крови· наряду с положительными рецензиями появилось и несколько негативных откликов, авторы которых назвали роман не более чем «мыльной оперой». Позволим себе не согласиться: отнести книгу к этому жанру не позволяют на редкость динамичный, непредсказуемый сюжет и глубочайшее проникновение автора во все психологические нюансы мотивов своих героев. Также в романе идет речь о проблемах современного общества, а именно о том, что, по словам писательницы, она ненавидит больше всего, — об унижении женщин и детей, дискриминации по какому-либо признаку, проституции, торговле людьми.

Роман Китти Сьюэлл «След крови» переведен на русский язык впервые. Уверены, что новая встреча с творчеством этой одаренной писательницы станет долгожданным подарком даже для самых взыскательных читателей.

Пролог

Ураган нарекли Ангелиной. Зародившийся над Кубой, он был горячим и темпераментным, как и большинство жителей этого беспокойного острова, — ведь кубинок отличает походка. И молодые, и пожилые — все они двигаются уверенно, с той врожденной чувственностью, которая, вне всякого сомнения, досталась им в наследство от африканских предков. Ангелина не стала исключением. Ее грация потрясала — можно даже сказать, буквально.

В то же время Ангелина была не рядовым ураганом. Она обладала врожденным буйством, что делало ее совершенно непредсказуемой. Украдкой она наращивала силу, и даже самым сложным приборам не удавалось оценить силу урагана — более того, хотя бы предсказать, куда он направится дальше. Ангелина яростно высматривала подходящую жертву и придирчиво изучала распластавшиеся внизу острова. Первой познала ее неистовство, разумеется, Куба.

Когда начался ураган, некоторые жители Гаваны подумали, что Ангелину вызвала старуха. Старуха была сантерой,[1] жрицей древней афро-кубинской религии, и в Гаване, где буйно расцвело поклонение сантерии, она славилась силой насылать проклятия. Больше трех десятков лет назад ее бросила дочь: украла жертвенный нож и драгоценное распятие и как ночью сбежала на пароме, идущем во Флориду. Сантера так и не смогла простить измену дочери, и с годами жажда мщения только окрепла.

В гаванских трущобах, где жила старуха, соседи не раз слышали, что она готовит страшнейший из всех штормов, приносит жертвы оришам — богам африканского племени йоруба, просит их наслать на Флориду беды и разрушения, чтобы должным образом усмирить строптивую дочь.

Сантера умерла от апоплексического удара в ночь, когда, над океаном пронеслось первое легкое дуновение коварной Ангелины, поэтому так и не узнала, что вырвавшийся на волю ураган принесет горе не ее дочери, которая уже давно покинула Соединенные Штаты, а внучке.

Возможно, это всего лишь предрассудки, вызванные совпадением смерти старухи и рождением урагана, но в Гаване ее имя навсегда осталось связанным с ужасной Ангелиной.

На другом острове, в самой южной точке США, в полутораста километрах от Гаваны, обитатели деловито готовились к приходу Ангелины. Большинство местных жителей — кончас, как они сами себя называли, — не слишком-то тревожились из-за урагана. Тропические циклоны были им привычны, да и сам остров находился несколько в стороне от траектории движения Ангелины. Прогнозировали, что ураган достигнет берега севернее, где-то между Майами и Форт-Лодердейлом.

Тем не менее ветер мог натворить бед, и в пряничных домиках, старых строениях изготовителей кубинских сигар и лачугах, спрятавшихся в тупиках глухих переулочков, кончас закрывали ставни, наполняли фляги дождевой водой из бочек и убирали садовую мебель.

Жители плавучих рядов[2] готовились к летним штормам. Владельцы плавучих домов были более уязвимыми, чем их «сухопутные» соседи, но, как ни странно, и более бесшабашными по своей натуре. Надо сказать, что все это происходило воскресным утром. С чашечкой кофе или бутылочкой пива они лениво закрепляли свой нехитрый скарб, веревками привязывали к перилам цветы в горшках, шезлонги и велосипеды. По прогнозу, шторм должен был краем задеть Ки-Уэст после обеда, поэтому торопиться было не к чему. Наиболее предусмотрительные жители плавучих рядов, как старики, так и родители с детишками, собирали корзинки на пикник, чтобы пересидеть ненастье в доме друзей на берегу.

Мадлен с Форрестом валялись в постели — так они обычно проводили каждое воскресенье часов до двух-трех: занимались любовью, немного подкреплялись, слушали музыку, читали газеты, хотя иной раз все происходило в ином порядке. Воскресенье было любимым днем недели Мадлен. Форрест был заядлым трудоголиком, и порой было непросто удержать его на месте и заставить расслабиться. Несмотря на философский подход к жизни, он был неисправимым работягой — с этой чертой его характера она неустанно боролась и иногда одерживала победу. Как только удавалось отвлечь его от дум и заставить расслабиться телом, он становился самым беззаботно-сексуальным, смешным и разговорчивым малым на земле, и создавалось впечатление, что он вообще никогда не отрывал свой ленивый зад от постели.

Мадлен, обложившись подушками, положив на колени блокнот для эскизов, рисовала Форреста, лежавшего на животе поперек кровати и пытавшегося отыскать в словаре слово, из-за которого они поспорили.

— Resipiscent, — торжествующе прочитал он. — Прилагательное. «Вновь обретший способность здраво мыслить». От латинского «опомниться».

— Не дергайся, дружище.

Кусочек угля в руках Мадлен быстро двигался по бумаге. На улице послышался какой-то шум. Джуди Монтоя, как обычно, кричала на своих детей, а сосед Фред кричал что-то Джуди. Простучали и быстро удалились по дощатому настилу чьи-то тага.

— Давай закажем еще кофе, — лениво предложил Форрест. — Где, черт возьми, носит эту прислугу?

— Я дала ей выходной.

Ржавая баржа досталась им по наследству от бабушки Форреста по материнской линии, и единственной прислугой когда-либо ступавшей на палубу этого старья, была сама бабушка, которая в молодости подавала напитки в «Черепашьем краале[3]».

— Вот черт! Я сам сделаю кофе, — заявил он, спрыгивая с кровати и оборачивая полотенце вокруг бедер. — Что скажешь о бокале шампанского с капелькой апельсинового сока? И о клубнике? В холодильнике есть. Я видел.

— Я, пожалуй, соглашусь на твое предложение. Из принципа.

Мадлен попыталась схватить Форреста за руку, опасаясь, что он переключится на что-то постороннее и станет драить палубу или снимать белье с веревки.

— Я скоро вернусь, милая. Честное слово!

Она прислушалась, пытаясь понять, что он делает. Баржа покачивалась на волнах, и вода с шумом билась о ее нос. Порывом ветра мимо иллюминатора пронесло полиэтиленовый пакет. Часы показывали половину первого. Мадлен встала и прижалась лицом к вогнутому стеклу. Πо дощатому настилу с узлами наперевес бежали Марианна и Грег Поссл. Похоже, они очень спешили, хотя обычно ходили довольно размеренно, — на ветру, набирающем силу, «конские хвосты» хлестали обоих по лицу и спине. Сквозь шум она слышала, как Форрест двигает что-то на палубе.

«Возвращайся в кроватку, предатель, — подумала она и легла. — Я хочу тебя».

Он вернулся спустя десять минут. Без кофе и шампанского. С решительным видом он направился к шортам и натянул их на себя. Мадлен привстала на локте.

— Ну, в чем дело? Где мое шампанское?

— · Тебе лучше одеться, дорогая.

— Зачем? Что происходит?

— Вокруг не осталось ни души. Похоже, все ушли.

Она улыбнулась и похлопала по постели.

— Значит, мы остались совсем одни.

— Лучше привяжи вещи, Мадлен. Вот-вот грянет буря.

— Брось свои шутки, — ответила она, не двигаясь с места.

— Включи радио, сама услышишь.

— Полчаса роли не сыграют.

Форрест покачал головой, и Мадлен показалось, что в мыслях он уже где-то далеко. Но он замер в нерешительно когда она игриво распахнула халат и раскрыла объятия.

— Иди ко мне и поцелуй, пока не ушел.

Он страстно поцеловал ее и пробормотал:

— Ладно, бесстыжая девчонка! Но, к сожалению, нам нельзя растягивать удовольствие слишком надолго.

Шелковистые волосы Форреста скользили по груди Мадлен, когда он прижимался к ней. Когда они занимались любовью, он пристально смотрел на нее и никогда не отводил взгляда, гипнотизируя ее, заслоняя собою весь мир. От внезапного порыва ветра баржу закачало из стороны в сторону и они покатились обнявшись, не желая прекращать то, что начали. И неважно, сколько лет они были вместе, каждый раз было так: занимаясь любовью, они теряли ощущение времени и пространства, погружаясь в состояние, из которого не было желания выходить. Оргазм означал конец этого состояния, расставание, а потому его следовало избегать.

При следующем сильном порыве ветра Форрест нахмурился. Он на мгновение отвел взгляд от Мадлен и замер, прислушиваясь. Оторвался от нее и поднялся. Она по-прежнему оставалась далеко-далеко, надеясь, что он придумал что-то новенькое, но он шлепнул ее по бедру и сказал:

— Слушай, хватит! Не сходи с ума. У тебя есть пять минут, дорогая. Не больше.

Лежа в кровати, она наблюдала за ним через иллюминатор по правому борту. «Какой красавец, настоящий ангел!» — подумала она с улыбкой и схватила блокнот для эскизов. Она рисовала быстро, но он оказался быстрее. Ее уголь успел лишь обозначить очертания согнутой руки, вытянутого бедра и торса, на котором мускулы, казалось, играли каждый в отдельности.

Пять минут давно истекли, и она понимала, что должна внести свою лепту: собрать сумку с предметами первой необходимости, спрятать вещи, связать ручки буфетов, застегнуть ремень вокруг холодильника. У Мадлен где-то была инструкция «Что необходимо делать в преддверии урагана», но, перенеся более десятка тропических штормов, она знала ее практически наизусть. Здесь шторм был знаком каждому кончу. Но она не сводила глаз с Форреста и с кусочка угля в своей руке Она никогда не переставала удивляться игре его мышц. Он занимался ловлей креветок с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, и следующие два десятка лет занимался в основном физическим трудом. Вне всякого сомнения, он был умен, но равнодушен к образованию, не считая необычных увлечений, таких как астрономия, ботаника или изучение испанского языка. Он разделял ее увлечение наукой о муравьях — мирмекологией, и они побывали в нескольких удивительных экспедициях, исследуя редкие виды муравьев в экзотических местах. Если бы была возможность, они путешествовали бы чаще.

Внезапно стало темно. Мадлен оторвала взгляд от эскиза и увидела, что Форрест закрывает иллюминаторы досками. Она удивилась. Разве это так уж необходимо? Раздался шум дрели, и она внезапно поняла, какая тишина стоит снаружи. Затишье перед бурей.

Она нехотя встала и принялась собираться. От порыва ветра баржа задрожала, а спустя несколько минут налетел следующий порыв ветра. Мадлен бросилась по коридору на палубу. — Форрест! — позвала она. — Может, нам сойти на сушу? На барже было двенадцать иллюминаторов, он заделал лишь половину. Небо за его спиной выглядело сплошной черной массой, густой и зловещей. С бульвара Рузвельта куда-то исчезли все машины. Даже птицы улетели.

— Думаю, стоит, — согласился он, прилаживая очередную доску. — Кажется, остальные тоже так решили. Ты готова?

Она прикусила губу.

— Почти.

Форрест остановился и внимательно осмотрел соседние баржи — все заколочены, привязаны, с опущенными якорями, Готовые к самому худшему.

— А что прогноз?

— Я не включала радио.

Он взглянул на тучи, какие-то необычные, и нахмурился.

— Господи: Думаю, надвигается большая буря. — В его голосе прозвучала настойчивость, — Давай, милая, собирайся.

Послышались раскаты грома.

— Может, не будешь возиться с окнами?

Он снова взглянул на небо. Ветер нещадно трепал его длинные волосы.

— Нет, лучше закрыть. Шторм будет нешуточный.

Мадлен с жаром взялась за дело. Она как безумная носилась по барже с целой сумкой крестообразных зажимов, цепляя их на двери и мебель, хватая не привязанные предметы и швыряя их на пол, и одновременно пыталась узнать свежий прогноз погоды. Радио трещало, и ей никак не удавалось поймать сигнал. Мадлен настроила приемник на другую станцию, новости прорвались громко и отчетливо·. «…срочная эвакуация со всех малых островов. Несмотря на постоянные снимки со спутников, данные с мощных радаров и от самолетов-наблюдателей, специалисты из Национального центра слежения за ураганами продолжают утверждать-, поскольку данный ураган не имеет определенного центра и направляющих потоков, направление его движения непредсказуемо. Ураган Ангелина отклонился от своего прежнего курса и сейчас навис над Ки-Уэстом. Убежища…»

Она бросилась к двери, чтобы предупредить Форреста.

Тут-то и раздался шум. Казалось, он идет не с моря, а с суши — как будто включили огромную злую машину.

Мадлен слышала, что Форрест продолжает работать на верхней палубе, — вероятно, жужжание дрели перекрывало остальные шумы. Она взбежала по лестнице, окликая его, но он не услышал. Шум все нарастал, и через иллюминаторы в верхнем коридорчике Мадлен увидела, что пальмы вдоль бульвара гнутся до земли, а их разлапистые листья затягивает, словно в воронку, по направлению к морю. Она попыталась открыть дверь и обнаружила, что ее заклинило. И тут баржа задрожала, будто вот-вот должна была развалиться на кусочки. Потом замерла. Наступила зловещая тишина. Наконец Мадлен удалось распахнуть иллюминатор на корме.

— Форрест! — закричала она, стараясь побороть страх.

— Я здесь.

— Господи, Форрест, ты не поверишь! Это настоящий ураган! Ангелина отклонилась от курса и идет прямо на нас. Я только что услышала по радио. Ураган вот-вот будет здесь! — Она через окно потянулась к его руке и прошептала: — Я боюсь. Давай убираться отсюда.

Он молча смотрел на небо. Он знал погоду как никто другой, этому научил его отец. Форрест мог предсказывать ее по облакам и давлению в висках. Эта способность не единожды спасала его в открытом море, но сегодня он отвлекся: он был в постели и смотрел на Мадлен.

— Держись за меня! — велел он, поворачиваясь к ней. — Начинается.

Шторм просто перевел дух и теперь завизжал как безумный. В следующий момент баржа накренилась, ее закачало со страшной силой, мебель и вещи покатились по полу. С подставки упал телевизор и ударил ее по ноге. Что-то хрустнуло. Мадлен закричала, но, как ни странно, боли не почувствовала. Форрест сжимал ее руку, а другой рукой держался за подоконник. И снова наступила тишина.

— Ты очень красивая, когда напутана.

— Забирайся внутрь. Тебя унесет!

— Держись! — ответил он, поворачиваясь лицом к ветру. — Господи боже! Держись крепко!

Следующий порыв ветра оторвал его от нее. Мадлен закричала и, падая, поняла, что лодыжка у нее сломана.

Дождь полил как из ведра, сплошной стеной. Вода прорвалась через иллюминатор, хлынула под двери. Створка иллюминатора захлопнулась, стекло разбилось вдребезги. Мадлен с трудом поднялась.

— Форрест? Форрест, как ты там?

Из-за оглушающих раскатов она не слышала собственного голоса.

На одной ноге, хватаясь за все, что попало под руку, Мадлен скакала по качающемуся полу, бросаясь от окна к окну в надежде увидеть его выгоревшую на солнце макушку. Но единственное, что ей удалось разглядеть, это летающие в воздухе вещи, заборы, вывески, деревья, огромные листы металла, которые легко могли разрубить человека пополам. По бульвару Рузвельта подобно перекати-полю несло остроконечную крышу. Скрежет от бьющихся друг о друга барж был таким громким, что металлическое эхо перекрывало даже завывания ветра…

Удержаться на ногах Мадлен не удалось, и она упала, продолжая звать Форреста. Она была в ловушке, а он где-то наверху, прямо на пути шедшего стеной урагана. Она попыталась представить, где Форрест может быть, и поняла, что на палубе его, по всей вероятности, нет. Не имеет значения, насколько сильным, крепким и ловким он был, — он не смог бы удержаться на палубе при этом внезапном неистовом натиске. Перед штормом ему не устоять. Стараясь отогнать внезапно родившуюся в душе уверенность, она попробовала рассуждать хладнокровно·, если он упал в воду, возможно, ему удалось уплыть подальше от раскачивающихся, бьющихся друг о друга барж. Но, взглянув через нижнюю секцию двери, она увидела, как неистовствует море. С бульвара поднялась еще одна стена воды и понеслась прямо на нее. А чуть дальше безостановочно вздымались громадные волны, подобные пришедшей в движение горной гряде.

Наконец она заметила Форреста. Он, изо всех сил взмахивая руками, взбирался на одну огромную волну и исчезал под следующей. Отличный пловец, он мог сопротивляться какое-то время, но это мало утешало Мадлен. Несмотря на то что баржа непрестанно раскачивалась, она старалась не упускать мужа из виду и видела, как он борется с морем, с которым был на «ты» и которое до этой минуты было его надежной опорой. Его уносило в открытое море, и вскоре вдалеке можно было разглядеть лишь точку, появляющуюся на поверхности и исчезающую под нахлынувшей волной. Появляющуюся и исчезающую до тех пор, пока она не потеряла ее из виду.

Из ее горла вырвался животный вой. Одновременно раздался протяжный скрипучий звук, будто разрезали металл. Казалось, каюта разваливается на части. Мадлен приготовилась к тому, что стены сейчас рухнут, и с нетерпением ожидала мгновения, когда погибнет дом, который она так любила. Она быстро умрет. Вздрагивая от боли, она поднялась на колени и взглянула в разбитый иллюминатор. Она хотела встретить смерть лицом к лицу, но увидела лишь разрушенный причал и лодки.

Три-четыре плавучих дома уже представляли собой груду досок и железа, а ужасный звук, который она услышала, издавала перевернутая вверх дном, словно картонный ящик, баржа Посслов. Один ее борт был полностью оторван, и листы наружной обшивки, медленно кружа, уносились в море. Один из них врезался в дверь, возле которой стояла на коленях Мадлен. Ее обдало дождем битого стекла. Разбился один иллюминатор, потом второй. Она свернулась калачиком на полу, ожидая своей очереди. Чем скорее, тем лучше. Теперь, когда Форрест погиб, ей незачем бороться за жизнь.

Баржа то и дело ударялась о причал. По каюте летали обрывки бумаги и какие-то обломки. Мадлен увидела, как один из ее рисунков поднялся в воздух, и успела заметить, что это эскиз, над которым она только что работала. Набросок портрета мужчины, которого она любила. Закрыв лицо руками, она думала о муже, любовнике и самом верном друге, который у нее когда-либо был. Она убила его. Их задержала ее ненасытность, ее лень, ее эгоистичная страсть. Из-за нее он умирает в бушующем море. Его смерть — ее вина.

А впрочем, кто бы ни был виноват — она и сама едва жива. Она ожидала неминуемого конца, поэтому заслуживала прощения. Если они встретятся на небесах, может, он и простит ее. Он никогда и ни в чем ее не винил. Даже в потере их ребенка. Вокруг бушевал и ревел ураган, а голова Мадлен оставалась пустой. Внезапно она почувствовала мужа. Это был дар, которым она владела и который частенько пугал ее. Мадлен ощутила его свистящее дыхание и бешено колотящееся сердце. Он продолжал плыть, изо всех сил борясь за жизнь. Понемногу его дыхание ослабевало, пока она не перестала его слышать. Потом и сердце прекратило биться. Мадлен хотела, чтобы и ее сердце остановилось, но оно продолжало гулко стучать. С холодной беспристрастностью она подумала, что лучше утонуть, чем погибнуть под обломками. В каюту ворвалось море и закружило ее в водовороте. Она повернула голову и вдохнула, стараясь набрать в легкие больше воды. В конце концов ее сознание угасло, и Мадлен унеслась в бездну.

Глава первая

Бат

Мадлен Карли Фрэнк, психотерапевт-гуманист, скромная художница, специалист по редким видам муравьев-листорезов Южной Флориды, стояла за запертыми дверями тюрьмы. Но не в качестве заключенной, а как посетитель тюрьмы с официальным на то разрешением. Одиноким узникам предоставлялась подобная поблажка — дружеские визиты таких же одиноких благодетелей с нечистой совестью.

«Я прячусь за благими делами», — подумала она с кривой усмешкой. Ее совесть никогда не была кристально чистой, а после восьми лет вдовства друзья окрестили ее Мадлен-отшельницей.

— Чему вы улыбаетесь? — поинтересовался Эдмунд Фьюри, объект ее благодеяний. — Вы витаете где-то в облаках, моя прелесть. Вам со мной не скучно, нет?

Ее руки покоились на краю заслонки, он потянулся, чтобы коснуться их.

— Скучно? Никогда, — ответила она, качая головой. — Все, что угодно, только не скучно.

Она отдернула руку. Судьба этого заключенного интересовала ее, но Мадлен не хотела, чтобы он прикасался к ней, особенно если учесть, что именно он сотворил этими самыми руками. К тому же прикасаться друг к другу не позволяли тюремные правила.

— Все что угодно?

Она засмеялась.

— С моей стороны было непростительной ошибкой надеяться, что я отделаюсь подобной отговоркой. Ладно, слушайте, я околдована, взволнована, изумлена, удивлена… Что еще? — Она театральным жестом почесала затылок.

— Вам так свербит творить благие дела?

Она поперхнулась смехом. Похоже, он читает ее мысли.

Губы Эдмунда растянулись в улыбке, которая на его лице выглядела неестественно. Кроме того, внимание неизменно приковывали его зубы. Они были весьма необычными: их было слишком много, и на нижней челюсти они наползали друг на друга, так что казалось, будто их два ряда — прямо как у акулы. Несомненно, в наше время и в его возрасте хороший стоматолог порекомендовал бы удалить некоторые и выровнять остальные с помощью пластины. Не один раз она боролась с искушением предложить Эдмунду консультацию дантиста, но, в конечном счете, если бы его это беспокоило, он мог бы и сам решить проблему с зубами.

— Можете не отвечать, дорогая. Лучше расскажите, как прошел ваш день, — продолжал он.

— Нет, Эдмунд. Мы всегда скатываемся на разговоры обо мне.

— Рассказывайте. Я люблю слушать о вашей работе. Какие загадки человеческого сознания вы решали сегодня?

— На ум не приходит ничего, что было бы вам интересно, — ответила она. — К тому же вы понимаете, что неэтично с моей стороны сплетничать о пациентах.

Она перенесла вес тела на другую ногу. Для ее спины было непростым испытанием простоять целый час, разговаривая с заключенным через окно в двери камеры. В самом начале, больше года назад, Мадлен попросила сначала капеллана, а потом и самого начальника тюрьмы позволить ей заходить в камеру к Эдмунду или хотя бы сидеть на стуле в проеме открытой двери. Мистер Томсон удивленно взглянул на нее: она явно не отдает себе отчета, насколько опасен и непредсказуем Эдмунд.

Эдмунд щелкнул пальцами у нее перед лицом.

— Ну! Вы же знаете, Мадлен, мне можно доверять. Я никогда вас не скомпрометирую. Запомните. Я, может, и убийца, но друга никогда не подведу. А мы с вами друзья, верно?

Минуту они молча смотрели друг на друга. Сейчас они знали друг друга довольно хорошо. Правильнее сказать, он знал ее как свои пять пальцев. Видел насквозь.

— Да, Эдмунд. Я ваш друг.

Она на самом деле так считала, несмотря на свое отношение к его преступлениям. Она подумает об этом на обратном пути. Длинная дорога всегда предоставляет возможность поразмыслить над такими понятиями, как искренность или, по крайней мере, компромисс в отношении ее дружбы с убийцей-психопатом.

Эдмунд прижался лицом к двери, пытаясь получше рассмотреть гостью. Она напомнила себе, что психопаты на самом деле не влюбляются, что бы им ни казалось. Он зациклился на ней, но она не слишком-то переживала из-за этого. И в его взгляде не было похоти. Однажды он признался, что сексуальная сторона жизни его больше не интересует, и она ему поверила. Все из-за матери, которая привила ему отвращение к собственному пенису, — как бы то ни было, тот, по-видимому, и так «работал не как часы». Эдмунд был преждевременно состарившимся пятидесятидвухлетним мужчиной; он никогда не был женат, не имел ни детей, ни братьев, ни сестер, ни каких-нибудь иных родственников.

— Слушайте, — сказал он, — расскажите о дьяволе… Еще одном вашем приятеле.

Он на секунду нагнулся, затем поднес руку к заслонке. По ней бежал маленький желтый муравей.

— Я обнаружил немало этих жучков в своей камере.

— Вероятно, это самые истребляемые создания в цивилизованном мире, — улыбнулась. — Это Мономориум фараонис — фараонов муравей. Они вольготно живут в госучреждениях, наверное, потому что здесь тепло и светло, а рядом большая кухня. Эти ребята знают, что им нужно. Для насекомых они очень умные.

— Этот маленький парнишка хочет сказать… — Эдмунд поднес руку ко рту и продолжил писклявым голосом: — С днем рождения, повелительница муравьев!

Мадлен изумилась.

— Откуда вы узнали?

— Должно быть, вы сами упоминали об этом.

— Нет, я никогда не сообщаю пациентам… — Она запнулась. — То есть я хотела сказать…

Эдмунд смерил ее гневным взглядом.

— Значит, на самом деле мы не друзья.

Он хлопнул ладонью по руке, и Мадлен подпрыгнула. Эта ужасная вспышка агрессии заставила ее вспомнить о том, что забрать жизнь другого человека для Эдмунда сущие пустяки. Какое-то время они стояли молча. Эдмунд покачал головой, вероятно, сожалея, что раздавил муравья. Не в его интересах отпугивать Мадлен: она единственная, кто навещает его в тюрьме.

— Черт возьми! Я смогу смириться с тем, что я ваш пациент. Все лучше, чем быть объектом благотворительности, — заявил он.

— Ох, Эдмунд, перестаньте. Вы ни то и ни другое.

Она понимала, что бессмысленно пытаться отрицать или оправдываться, хотя эти глупые слова просто сорвались у нее с языка.

Он задумчиво разглядывал пол, злые искорки в его глазах потухли. Его грубое морщинистое лицо резко контрастировало с гладкой, белой как снег макушкой, которая в полоске яркого света блестела, как бильярдный шар. Если бы он отпускал волосы (то есть если бы они вообще у него росли), они, вне всякого сомнения, были бы белыми — судя по белоснежным бровям и ресницам. Он был почти альбиносом, таких она раньше не встречала; по крайней мере, в Великобритании альбиносы были большой редкостью. Как-то раз она поинтересовалась цветом его волос, и он признался, что в качестве наказания за то, что он писался в постель, мать заставляла его пить отбеливающий раствор. От этого он весь стал белым (неужели подобное возможно?). Он получил ужасное воспитание, жизнь сурово обошлась с ним, поэтому неудивительно, что он выглядит настоящей развалиной.

Вспомнив эту беседу о его матери, случившуюся месяцев восемь назад, Мадлен смягчилась. Глубоко внутри этого приземистого, отбеленного человека жил маленький мальчик, который ужасно страдал. Вне всякого сомнения, его мать применяла к сыну жестокие и необычные наказания, и в результате у мальчика рано развилось маниакально-навязчивое расстройство, а критичности он сохранил ровно настолько, чтобы окончательно не свихнуться. Еженедельные визиты Мадлен стали для него настоящей опорой, а ритуал приготовления к ним занимал у него целый день. Эдмунд прервал поток ее мыслей.

— Ладно, раз мы уж затронули этот вопрос… Какого черта вы на это пошли? Зачем тратите свое драгоценное время на эту так называемую дружбу со мной, особенно если учесть, что каждую неделю вы встречаете десятки людей с нервными расстройствами? Зачем вам эти поездки и все остальное?

Мадлен задумалась, понимая, что он дает ей возможность исправить оплошность. Мадлен могла бы ответить на этот вопрос подробно, но тогда следовало погрузиться далеко в прошлое. Был ответ и покороче.

— Не уверена, почему я это начала, — сказала она, — но сейчас я приезжаю потому, что искренне жду наших встреч. Я работаю неполный рабочий день, а получаю довольно много, поэтому общение с вами кажется мне чем-то настоящим.

Она посмотрела ему в глаза.

— Кроме того, я живу прекрасно, передо мной открывается множество возможностей и перспектив. Мне пойдет только на пользу, если я увижу другую сторону жизни. — Она улыбнулась. — Как видите, я делаю это исключительно из эгоистичных соображений.

— Исключительно из эгоистичных соображений… Мне нравится ваш ответ. Современная культура пронизана табу на эгоизм. А я бы сказал, что эгоизм — самый действенный и обоснованный человеческий порыв, и, следуя этому стихийному порыву, человек делает многое для общественного блага.

— Господи, однажды я попрошу вас объяснить, что вы имели в виду! — воскликнула Мадлен, прекрасно осознавая, что никогда этого не сделает. Его слова были слишком тесно связаны с оправданием собственных преступлений: избавить мир от всякой нечисти — это общественное благо.

Он положил руки по обе стороны заслонки и, просунув голову в отверстие, пристально рассматривал ее бледно-серыми глазами.

— У нас с вами сложились не обычные человеческие отношения, мы можем быть честны друг с другом. Мы можем общаться только через это маленькое отверстие в двери, поэтому дозволено все… Разве нет?

— Не совсем так, Эдмунд. — «К чему он клонит?» — подумала она. — Мы определили для себя границы. По крайней мере я.

— Хотите дружеский совет? Она строго взглянула на него.

— У меня такое чувство, что вы дадите совет независимо от моего желания.

— Избавьтесь от своего дружка. — Он замолчал, шаря по ее лицу пронзительным взглядом. — Что бы вы ни говорили, счастливой вас не назовешь.

Мадлен прищурилась.

— Я абсолютно счастлива, — холодно отрезала она. — И не нуждаюсь в советах относительно своей личной жизни.

— Я думаю иначе, — возразил он, ухмыляясь. — Вы можете обладать всеми этими модными квалификациями и развесить на стенах дипломы, но, как вам известно, я и сам отчасти психолог. Я знаю вас намного лучше, чем вам кажется, поэтому вижу проблему. У вас это на лице написано.

— Он меня полностью устраивает, — раздраженно отрезала Мадлен.

Эдмунд покачал головой, отметая ее слова.

— Послушайте. Если вы не можете от него отделаться… то есть если он не хочет уходить… Я могу вас кое-чему научить.

Мадлен отвернулась. «Держу пари, что можешь, — подумала › она. — Кое-каким трюкам: цистернам с негашеной известью или огромным глыбам бетона».

— Милая Мадлен! — Голос его звучал приглушенно, бархат-вето, как мед. — Не стоит так тревожиться. Я только стараюсь помочь. Мы должны заботиться друг о друге. Я знаю: вы, как м я, чувствуете себя не в своей тарелке.

— Перестаньте. Вы так решили, потому что я американка. — С ее губ сорвался нервный смешок. — Я совершенно не испытываю неловкости.

«Да, я не в своей тарелке».

Эдмунд угрожающе наклонил голову.

— Мадлен, избавьтесь от него.

Он с силой ударил по створкам. Так сильно, что Мадлен взглянула в сторону надзирателя, чтобы убедиться, что он неподалеку.

— Я не стану этого слушать, Эдмунд, — предупредила она. — Вы срываетесь. Прочтите какую-нибудь интересную книгу и расскажете мне о ней на следующей неделе, договорились?

— Держу пари, что Гордон сейчас где-то развлекается.

— Нет, вы не правы, — отрезала она. Она не могла припомнить, чтобы упоминала его имя. Это было бы в высшей степени недальновидно и неразумно.

— Откуда вы знаете?

— Прекратите.

— Мужчина остается мужчиной, моя красавица. Вам следует держать его на поводке покороче. Если вообще сумеете удержать, что вам совсем ни к чему.

Эдмунд часто проделывал подобные трюки, когда наступало время прощаться. Это происходило из-за разочарования от чувства утраты, утраты единственного человека, которому, казалось, он был небезразличен. И поскольку он каким-то образом узнал, что сегодня ее день рождения (откуда он мог узнать?), то верно предположил, что она окончит день в объятиях мужчины — другого мужчины. Мадлен понимала его душевные терзания.

Она услышала, как лязгнула дверь, и краем глаза заметила, что Дон Миллиган подает ей знаки. Шесть часов.

— Наше время вышло, — заявила она, коротко махнув Эдмунду на прощание. — Держитесь, приятель. Увидимся на Следующей неделе.

— С днем рождения, — тихо сказал он.

В окошке показался его кулак, и Мадлен инстинктивно отшатнулась. Но нет, он сжимал что-то в руке. Подчиняясь внезапному порыву, она протянула руку, и он передал ей небольшой предмет. Слишком поздно она вспомнила, что принимать что бы то ни было от заключенных — серьезное правонарушение. «Что, черт возьми, я делаю?» — спросила она себя, отходя от камеры, и в замешательстве, отвернувшись от камеры видеонаблюдения, незаметно опустила переданную Эдмундом вещь в карман жакета.

На обратном пути из Роквудской королевской тюрьмы в Бат — а дорога занимала час с четвертью — начался проливной дождь. Хотя стояла середина марта, весной и не пахло. Прогноз погоды на неделю не отличался новизной, разве что обещали еще и мороз. Но, несмотря на ливень, Мадлен пришлось побороться за местечко на автостраде 4 с теми, кто выезжал за город, а потом она застряла за фургоном для перевозки лошадей на автостраде 46.

Автострада 46 проходила вдоль восточного склона узкой и крутой лощины. В низинах по обе стороны дороги тянулись поля, а потом лощина, извиваясь, как и сама дорога, под уклоном спускалась к глубокому водоему. Там внизу, между рекой Эйвон и лесистыми холмами, раскинулся древний город Бат. А еще ниже, невидимый глазу, находился другой город, возведенный искателями счастья из Римской империи на две тысячи лет раньше.

Дождь прекратился, и в сгустившихся сумерках Мадлен разглядела очертания города, большое аббатство на центральной площади, освещенное голубоватыми прожекторами, что придавало ему схожесть с огромной крепостью, сделанной изо льда. Панораму города прорезали мириады церковных шпилей и одинаковых домиков цвета липового меда, сливающихся с окружающими холмами. Римские воины прибыли сюда через сорок три года после Рождества Христова, вдохновленные легендами об этой цитадели друидов. Они, вероятно, стояли над этой лощиной и смотрели на круглый бассейн реки, где росли деревья небывалой высоты, а в воздух поднимались облака пара. Там среди ржаво-красных скал били горячие источники, управляемые Сулисом — загадочным богом друидов.

Поскольку Мадлен приехала из Нового Света, ей очень нравился этот период истории Бата, его темное прошлое (неужели это простое совпадение, что она спит с археологом, человеком, увлекающимся историей города?). Еще семь тысяч лет назад, когда охотники каменного века открыли эту долину, именно вода, вырывающаяся из недр земли, привлекла сюда человека. «Но только не меня, — с беспокойством подумала она, — меня сюда привлекла не вода».

Она продолжила путь, пытаясь отогнать болезненные воспоминания о причинах, по которым вернулась в Бат. Оторвавшись от пейзажей Сомерсета, она сосредоточилась на бампере фургона впереди.

Спустя какое-то время звонок телефона в сумочке вывел ее из задумчивости. Она вздрогнула. Она уже въехала в город, свернула на центральную улицу, Лондон-роуд, и теперь, похоже, намертво застряла в пробке. Мадлен не стала отвечать — за один день она и так нарушила слишком много правил. Подумав об этом, она полезла в карман и нащупала предмет, который дал ей Эдмунд. Предмет был маленьким, яйцеобразной формы, но довольно тяжелым.

Она пересекла реку по Кливленд-бридж между постами у заставы, где взимается дорожный сбор, проехала под арками железнодорожного моста и вскоре оказалась у своего дома в южной части города. Здесь располагался ряд низеньких домиков восемнадцатого столетия, построенных для каменотесов, трудившихся в каменных карьерах Бата и доставлявших каменные глыбы на вершину холма.

Она припарковалась на лужайке за домом и некоторое время посидела в машине. На телефон пришло голосовое сообщение. «Надеюсь, это не Гордон сообщает об отмене свидания». По ее мнению, он стал делать это слишком часто. Она достала мобильный и прижала его к уху.

«Алло, это Сильвия. Без десяти пять. Говард Барнс отменяет вашу встречу утром в понедельник. Опять! Мне жаль тебя разочаровывать, но если ты размечталась о том, чтобы поваляться в постели со своим сексуальным археологом, то ничего не получится. Всего несколько минут назад приходила некто мисс Рэчел Локлир. Она хочет встретиться с терапевтом-женщиной. Поэтому я проявила инициативу и записала ее на утро понедельника. Знаю, знаю, тебя ждут другие пациенты, но уже слишком поздно всех обзванивать. Я лишь надеюсь, что она придет только один раз… она не похожа на твоих обычных солидных пациентов. Ты же понимаешь, что я хочу сказать? Что ж, с днем рождения еще раз! И отлично провести выходные».

Мадлен улыбнулась. Что бы она делала без знаменитой инициативы своей секретарши? Едва ли нежилась бы в постели с неуловимым Гордоном!

Гордону Реддону было тридцать шесть, и он был почти на семь лет моложе Мадлен. Хорошо это или плохо — Мадлен так и не смогла решить, но он казался даже моложе своих лет, как внешне, так и внутренне. Она старалась не льстить себе или, боже упаси, рассыпаться в благодарностях, но тем не менее была довольна собой.

Час спустя, когда она уже успела смыть с себя въевшийся запах тюрьмы и переодеться в простое черное платье, натянуть практичные шерстяные колготки и сапоги по колено, в дверь позвонил Гордон. Она скользнула по нему взглядом, пока он стоял в ореоле света от уличных фонарей. Он был на пару-тройку сантиметров ниже Мадлен, но она не видела в этом проблемы. Для человека такой «приземленной» профессии он был явно полон самомнения о собственной внешности. Черные джинсы, бледно-розовая приталенная сорочка, дорогой с виду пояс и туфли подчеркивали мускулистое тело. Поверх всего этого он накинул черный плащ с капюшоном.

— С днем рождения! — улыбнулся он и достал из-за спины маленький букетик желтых роз. — Ты ведь сама сказала…

— Да, я не из тех старух, которые ненавидят свои дни рождения. Каждый прожитый год — ода выносливости и долговечности. Почему бы это не отпраздновать?

Она запечатлела поцелуй на его гладко выбритой в салоне красоты щеке и пригласила войти.

— Ты восхитительно выглядишь, — засмеялся Гордон и обнял ее за талию. — Я никак не могу поверить, что ты становишься все старше и старше.

Она не совсем была готова к подобным комплиментам, поэтому отстранилась от него и прошла в гостиную.

— Куда ты меня приглашаешь?

Он усмехнулся.

— Куда пожелаешь. Принеси-ка нам по бутылочке пива; любимая.

Слегка нахмурившись, она отправилась в кухню, а Гордон подошел к большой картине, прислоненной к стене в гостиной. Это была ее последняя работа из серии «Пещеры». Мадлен принесла картину из студии на чердаке, чтобы посидеть на диване и оценить слабые и сильные стороны своей работы. Изрядное количество алкоголя высвобождало ту часть мозга, которая отвечала за способность реально смотреть на эти произведения искусства — потакание ее слабостям.

— А что сейчас пишет мой любимый специалист по муравьям? — обратился к ней Гордон.

Она улыбнулась, представляя, как он наклоняет голову, пытаясь понять суть лихорадочного движения муравьев в черной, по-видимому, огромной пещере. Понимая, что на самом деле Гордона совершенно не интересует современное искусство, Мадлен не могла его винить. Он всегда демонстрировал желание и готовность с искренним интересом выслушать ее пространные комментарии, если она выказывала желание таковые дать. Единственная тема ее картин — муравьи — с самого начала заинтриговала его.

— Как видишь, — отозвалась она из кухни, — это простые муравьи, бегущие на работу и обратно. Муравьиный час пик.

— Это гигантские муравьи-монстры или их жилище — лишь крошечная трещина в тротуаре, намеренно изображенная похожей на пещеру?

— А какое объяснение тебя больше устраивает?

— Господи боже! — скрипуче засмеялся он. — Что, мой мозг подвергается обследованию? Держу пари, что это как-то связано с неким комплексом в отношении размера моего пениса.

Мадлен наконец обнаружила литровую бутылку с пивом в ящике для хранения овощей. Она накануне выпила половину, но, черт возьми, пробка так крепко завинчена! Со злорадством — вроде «авось пронесет», когда незваным гостям приходится спать на уже не свежих, после предыдущих гостей, простынях — она налила выдохшееся пиво в высокий бокал и принесла его Гордону.

— Я не расслышала, — сказала она, ставя стакан на стол. — Что там с размером твоего пениса?

— Ну ты и стерва! — проворчал он и попытался схватить ее за руку. — Иди сюда и сама проверь.

Она выскользнула из его объятий и села на стул напротив. В глазах Гордона зажегся озорной огонек. Она засмеялась, не в силах решить, с ним или над ним смеется. Хотя Мадлен спала с этим человекам полтора года, она не могла воспринимать его серьезно на все сто процентов. Термин «молодой любовник» приходил ей на ум чаще, чем следовало. А справедливо ли это по отношению к нему?

Она наблюдала, как его рука потянулась к бокалу. Он поднял его и оценивающе посмотрел на янтарную жидкость, потом поднес бокал к губам и на секунду поджал их, прежде чем сделать глоток. Прошла еще секунда, и он зарычал от досады. Гордон считал себя знатоком пива, а она нарочно оскорбила его чувства. Постоянно испытывая склонность к самоанализу, она задала себе вопрос: и что, испытала облегчение?

Несмотря на ледяной дождь они вышли из дома и пошли вдоль канала, вдоль черной стоячей воды к верховью. На берегу, где канал впадал в реку, величественная плакучая ива опустила ветви в воду. Гордон остановился здесь, как и много раз до этого, и страстно припал к ее губам.

— Раб привычки, — прошептала она, прижимаясь к его щеке, но когда увидела, как опустились уголки его губ, тут же пожалела о своих словах. Гордон был достаточно импульсивным и обладал искаженным чувством юмора, даже если сам и не являлся объектом шутки.

— Вот и верь после этого в любовь! — резко ответил он, хватая ее за руку и ведя по железному мостику, переброшенному через реку, и под каменными арками, за которыми открывался город.

Она выбрала новый рыбный ресторан неподалеку от Палтни-бридж. Старинные здания тяжело нависали над рекой и казались еще массивнее из-за обилия людей в ресторане наверху. Им достался последний свободный столик. Отнюдь не в укромном местечке, а на пересечении между мужским туалетом и кухней. Устроившись за столиком, они с сожалением поняли, что ошиблись, но менять решение было поздно. Гордон был привередлив к еде и окружающей обстановке, однако вечер уже стал развиваться по непредвиденному сценарию. Ситуация усугублялась еще и тем, что он постоянно смотрел на часы.

— Ты спешишь? — поинтересовалась она, стараясь придать голосу беспечность.

Он прищурился.

— Разумеется, нет.

Они не смотрели друг другу в глаза.

— А чем ты занимался? — спросила она после недолгого молчания.

Он резко повернулся.

— Что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами.

— Вряд ли подобный вопрос требует объяснений, Гордон. Мы не виделись девять дней.

Он расслабился, его губы тронула грустная улыбка.

— Сейчас я по большей части работаю в лаборатории, — ответил он. — Изучаю находки из раскопа в Саутгейте. Ты же меня знаешь, я предпочитаю ползать на коленях по раскопкам. Как в прошлом году весной.

Она кивнула, вспомнив, как он загорелся, когда нашел мастерскую сапожника: огромную коллекцию римской обуви двухтысячелетней давности вместе с инструментом для изготовления обуви и одежды из кожи. Все это сохранилось под сточной канавой, в водонепроницаемом слое глины в самом центре города. Он написал прекрасную работу о римской обуви, и его даже пригласили в США выступить с циклом лекций.

Гордон пытался завладеть вниманием официанта, одновременно жалуясь на полнейшую скуку «организационной» работы археолога, а особенно на то, что некоторые детали римской напольной мозаики, по его предположению, исчезли в карманах сторожа. Внимание же Мадлен было приковано к сорокатрехлетней женщине, чье отражение она видела в большом зеркале как раз за спиной Гордона. Уже сорок три! Как и большинство женщин, она прекрасно знала, как выглядит, но сейчас не узнавала свое отражение. Украдкой разглядывая себя в зеркале, она изумилась, насколько на самом деле похожа на иностранку. «Иностранщина» сквозила в разговоре, смехе, жестикуляции. Совершенно сбивала с толку ее постоянная манера двигаться медленно, с ленцой. (Неужели она так ведет себя и при пациентах?) Хотя она была наполовину англичанкой, ее вторая половина явно принадлежала латиноамериканке. Она заметила, насколько смуглее ее кожа в сравнении с окружающими бледными посетителями ресторана. Проведя все детство под безжалостным солнцем Ки-Уэста, Мадлен получила в подарок естественный загар на весь год. К тому же ее мать была кубинкой, а пра-пра-прабабка (хотя об этом никто никогда не догадался бы) — рабыней, которую испанцы привезли из самого черного региона Африки, из земли народа йоруба, на Кубу, чтобы она возделывала сахарный тростник на плантациях. Однако Мадлен являлась и дочерью своего отца: она была высокой, стройной и не красилась, не унаследовав от матери ни ее приземистую фигуру, ни сексапильные латиноамериканские изгибы, ни взрывной темперамент.

Взглянув на свое отражение в последний раз, она решила, что у нее прямо на лбу написано «плутовка». Ее непринужденная улыбка, манера двигаться, то, как она отбрасывала с лица прядь черных волос, — все говорило о том, что эта женщина довольна собой, хотя, по правде сказать, Эдмунд Фьюри был прав: она чувствовала себя не в своей тарелке.

Она повернулась к Гордону, у которого именно в этот момент в кармане пиджака пронзительно зазвонил мобильный. Он мог бы и не отвечать, однако отвернулся и приглушенным голосом стал с кем-то говорить. Мадлен попыталась не придавать значения этому назойливому звонку, но, когда разговор был окончен, не сдержалась и отпустила комментарий насчет его невоспитанности и постоянно включенного телефона.

— Сейчас не помешало бы и выпить, — спокойно заметила она.

— Да, но не здесь.

Гордон встал и направился к двери. Мадлен пришлось быстренько схватить сумочку, жакет и зонтик, чтобы не отстать от него. За ними с высокомерным видом наблюдал официант.

— Прошу прощения, — пустилась в объяснения Мадлен, — мы опаздываем на трамвай.

— Мадам, — нахмурился мужчина, — в Бате нет трамваев.

— А в вашем ресторане, сэр, нет официантов! — отрезала она, протискиваясь мимо него.

Под Палтни-бридж тихо перешептывались воды Эйвона. Гордон шел немного впереди, направляясь в ресторан на Аргайл-стрит. Руки он засунул глубоко в карманы плаща, капюшон которого был небрежно откинут на плечи. Мадлен хорошо знала эту привычку идти немного впереди, когда он раздражен. Она старалась его догнать, а он все убыстрял шаг. Эта была одна из привычек Гордона, которую она так и не смогла перебороть.

Ускорив шаг, она дотянулась до его руки и сказала:

— Эй, брось! Давай не будем портить вечер. Ты сердишься, потому что голоден, вот в чем дело. Может, просто вернемся ко мне? Лучший бар в городе тот, где дают поесть. Я запаслась провизией в супермаркете «Сейфуэй» на все выходные.

Он чуть замедлил шаг и снисходительно сжал ее руку.

— «Сейфуэй» — дрянь. Я отовариваюсь в «Марксе».

— Ладно, тогда пойдем к тебе, — ответила Мадлен, заставляя его остановиться и посмотреть ей в глаза.

На одно мгновение его лицо изменилось.

— Нет, пойдем лучше к тебе.

Она пристально посмотрела ему в глаза. Мадлен всегда доверяла своим инстинктам — обостренным, улавливающим едва различимые звоночки.

— К черту, забудь о еде! Давай пойдем к тебе — просто для разнообразия.

Он снова взглянул на часы.

— Мне нужно поменять белье, простыни и…

Она долго не сводила с него взгляда.

— Почему-то мне внезапно пришло в голову, что на этих простынях уже кто-то лежит.

По лицу Гордона промелькнула тень, но секунду спустя его напряженные плечи расслабленно опустились.

— Брось, Мадлен, мы никогда ничего друг другу не обещали. У нас же отношения иного рода, верно?

Она уставилась на него, не зная, что ответить.

— Я раньше никогда об этом не задумывалась, — наконец сказала она.

«До сегодняшнего вечера. Спасибо, Эдмунд». Она не могла поверить, что была такой наивной. Критически оценивая развитие их отношений, она никогда не поднимала вопрос о верности. Он упорно настаивал на предохранении, несмотря на то что она снова и снова уверяла, что они могут обойтись без неудобств подобного рода. По словам Эммы Уильяме, ее гинеколога, беременность Мадлен практически не грозила. Она отчаянно хотела забеременеть все четырнадцать лет своего замужества, но чуда не произошло. Тем не менее Гордон педантично продолжал пользоваться презервативами. Еще бы! Его совершенно не беспокоила нежелательная беременность, все дело в венерических заболеваниях, которыми он боялся заразиться от других женщин. С его стороны очень ответственно заботиться о ее безопасности. И какая глупость с ее стороны — не сложить два и два.

— Мадлен, не злись, — сказал он, обнимая ее за плечи и заглядывая в глаза. — Послушай, нам же хорошо вместе. Нет причин для расставания. Не считая того, что ты самая экзотическая и красивая женщина, которую я знаю, ты самая рассудительная, взрослая и независимая. Это в тебе и привлекает. Брось. Будь благоразумна.

— Я подумаю над этим.

Гордон еще крепче обнял ее за плечи и слегка потряс.

— Черт, не забивай себе голову! Прислушайся к сердцу.

— Она сейчас у тебя дома?

— Какая разница? Речь сейчас о нас.

— Дома?

— Я сейчас с тобой, разве ты не заметила?

— Да или нет?

— Нуда. И скоро она меня не ждет.

— А знаешь, меня не устраивает, что другая женщина ждет в твоей постели, пока мы разговариваем, — заметила она. — Честно признаться, абсолютно не устраивает.

— Брось! Зачем обращать внимание на мелкие проступки? Сейчас я там, где хочу быть. С тобой.

Мимо них прошла нарядно одетая пара под огромным зонтом, а они продолжали стоять, глядя друг другу под ноги. Мадлен не хотела никуда идти, хотя с ее волос уже начали стекать капли дождя. В ней взыграла феминистка. Проступок? Одновременно она ощутила легкий прилив гордости. Ее нельзя назвать ошибкой. Но сколько этих других? И почему? Может, она предлагала ему недостаточно? Или он неисправимый бабник? В любом случае он ясно дал понять, что не любит однообразия. На смену первому потрясению пришло негодование. В его постели какая-то девка ждет своего часа. Если это так, то правда и обратное: он пришел к ней прямо из объятий другой женщины. При этой мысли ее перекосило от злости. Мимо проехало такси, причем настолько близко к тротуару, что обрызгало обоих.

— Черт побери! — зло воскликнул Гордон, отскакивая в сторону. — Ну и куда мы теперь пойдем? Я мокрый и голодный.

Мадлен раскрыла зонтик.

— Я не ханжа и не гордячка, но я не хочу в этом участвовать!

Красивое лицо Гордона стало еще мрачнее. Он схватил ее за руку.

— Мне очень жаль, если я задел твои чувства. Послушай, Мадлен, я очень осторожен… они для меня ничего не значат. Значишь только ты.

Она стряхнула его руку и ядовито засмеялась.

— Что-то значу? Это правда?

Он преградил ей путь.

— Выслушай меня…

— Я никогда не требовала никаких обещаний! — воскликнула она, отталкивая его в сторону. — Я ничего от тебя не требовала! Но неужели ты не мог встречаться с нами по очереди?

Они не сводили друг с друга глаз. Гордон покачал головой.

— Меня уже не изменишь. Тот факт, что ты даже не пыталась, вносил свежую струю. Не стоит и начинать. Пожалуйста!

— Хорошо, — ответила она, сердито передернув плечами. — Не буду. — Она подождала несколько секунд, но поскольку ему добавить было нечего, продолжила: — Прощай, Гордон!

И направилась назад, к мосту.

— Мадлен, вернись! — крикнул он вслед.

Какая-то часть Мадлен надеялась, что он побежит за ней, обнимет, скажет, что не может без нее жить. Она услышала его шаги и посмотрела через плечо. Темный капюшон плаща развевался на спине Гордона, когда он удалялся в противоположном от нее направлении.

Час спустя Мадлен сидела в своей гостиной с большим бокалом рома в руках. «Чудесный день рождения, — подумала она, — совершенно изумительный». Телефон молчал. Росария, ее мать, страдала хроническим психозом и могла забыть о дне рождении дочери. Ее отец, Невилл, был слишком известен, напыщен и эгоистичен. Немногочисленным новым друзьям она о своем дне рождения не говорила — ну, сама и виновата. Ее коллега Джон и секретарша Сильвия, разумеется, знали о нем и уже пригласили ее на затянувшийся обед в потрясающий ресторан. Она потянулась к кофейному столику и взяла открытку, которую они подарили.

«Сколько необходимо психотерапевтов, чтобы поменять лампочку? — Разумеется, она знала ответ, но, уныло усмехнувшись, прочитала снова. — Всего один — если лампочку на самом деле нужно поменять. С любовью, Джон и Сильвия».

С любовью! От горечи и обиды Мадлен стиснула зубы. Она не плакала вот уже семь лет, с тех пор как погиб Форрест, и сейчас не собиралась давать волю слезам. Слезы были выплаканы, как будто ураган вымел из нее все чувства, оставив ей пустой и иссохшей. После многих лет целомудрия и самобичевания в ее жизни появился Гордон. Мадлен не считала, что любит его, но он ей очень нравился. А может быть, она нравилась себе в компании Гордона. У нее было такое ощущение, что он ее использовал. Он нарушил несколько неписаных правил Мадлен. Проблема была именно в этом: они прибыли с разных планет и играли по разным правилам. Слишком увлекшись самим процессом, они никогда не задумывались над тем, чтобы сравнить свои жизненные позиции. Он спас ее, заставил снова почувствовать себя женщиной. Вероятно, и она его тоже использовала.

В конечном итоге возвращение в Бат не помогло. Она опять была одна. Кроме того, что Мадлен скрашивала дни матери, чего она еще добилась? Малочисленные друзья на вес золота, четыре года обучения на психотерапевта и три года практики, груды зловещих картин с изображением муравьев. И Эдмунд.

Эдмунд! Она вскочила и направилась в прихожую. Жакет висел на стуле. Она полезла в карман за подарком ко дню рождения. И по форме, и по виду предмет напоминал яйцо. Оно было сделано из какого-то камня, зеленого с серыми прожилками, гладкого, отполированного до блеска. Яйцо, какая прелесть! Она покачала головой, размышляя над символическим смыслом подарка.

Мадлен уже собралась бросить его в вазу с бесполезными предметами, как что-то ее остановило. Она поднесла яйцо К уху и потрясла. Внутри явно что-то было. Она внимательно осмотрела камень. Вот оно: трещина, аккуратная, как надрез острой бритвой. Исполненная решимости добраться до содержимого, Мадлен взяла со столика в прихожей нож для бумаги, вернулась в гостиную и устроилась на диване. Она ковыряла яйцо, пока оно не распалось на две части.

Внутри лежала брошь. Это была витая веревка или шнур, сделанный из тусклого серого металла, вероятно, олова, в форме капли… Или петли? Она в ужасе отшатнулась. Большинство своих жертв Эдмунд задушил голыми руками, но с теми, кто был крупнее и сильнее его, он использовал верейку. Вероятно, она спешит с выводами. Разумеется, спешит.

Она его единственный друг, он бы не стал ее пугать. Разве веревка не символизировала единство душ, обязательства?

В искусстве веревка символизирует страсть, хотя в некоторых культурах она означает покорность и зависимость.

Она повертела брошь в руках. Ее трудно было назвать красивой, но Мадлен не интересовал внешний блеск. Чем больше она смотрела на брошь, тем больше привлекала ее простота. «Обязательство», — решила она, осторожно подбирая наименее страшное объяснение. Он был приговорен к нескольким пожизненным срокам. Он просил ее до конца оставаться ему другом (пока один из них не умрет). По крайней мере, она надеялась, что он имел в виду именно это.

«Над любовью смеяться нельзя, — хмелея, подумала она, и приколола подарок Эдмунда к платью. — Ее не так много вокруг».

Мадлен допила ром и опустилась на колени перед своим мирмекариумом.[4] Ее муравьи безостановочно перебегали по коридорчикам и цилиндрам из коробки в коробку, дисциплинированные и дотошные в своей работе, никогда не ленящиеся, никогда не останавливающиеся, всегда ищущие. Разница заключалась лишь в том, что они точно знали, куда бегут… и что ищут.

Глава вторая

— Что ты ищешь, юная Мадлен? — спросил Форрест, проводя пальцем по ее носу, изгибу губ, подбородку и дальше по шее.

Они лежали рядом, раскачиваясь в гамаке, привязанном между двумя индийскими березами в саду, раскинувшемся вокруг особняка в багамском стиле на Телеграф-лейн. Форрест сторожил этот дом.

— Неизвестный науке вид муравьев-листорезов, — ответила она, сдерживая улыбку.

— Ты маленькая дьяволица, — сказал он, щекоча ее голый живот. — Я спрашиваю, к чему ты стремишься в жизни. Ну, понимаешь, в глобальном смысле. Любовь, странствия, религия. Ты ведь, кажется, говорила, что твоя мать кубинская сантера?

На самом деле ей хотелось кричать: «Тебя! Я искала тебя!». Но она была слишком горда. Это новое чувство, любовь, захватило ее без остатка. Ей следовало сохранять здравомыслие, иначе она просто напутает Форреста и он убежит без оглядки.

— Α-a, все, что ты перечислил, — равнодушно ответила она. — Любовь, странствия, религия. Я родилась во время урагана, под покровительством богини Ойя.[5] Она будет оберегать меня и смотреть, чтобы я не сваляла дурака… особенно когда дело касается тебя.

— Знаешь, а ты маленькая ведьма. — Он обнял ее за талию. — Иди сюда.

Мадлен улыбнулась. Она уже была рядом и вряд ли сможет быть еще ближе. Она желала этого на протяжении долгих трех недель, с того самого мгновения, когда они столкнулись велосипедами на углу Флеминг и Лав-лейн. Даже само место было счастливым. В столкновении была виновата она, но он тут же взял вину на себя. Она оцарапала плечо. Порывшись в потрепанном рюкзаке, он достал бутылку воды, чистую салфетку — из ресторана «У Ренди», она ее хранит до сих пор — и начал обрабатывать рану. Это заняло довольно много времени, и когда он в конце концов оторвался от царапины, то настоял на том, чтобы угостить Мадлен кофе, а потом докатил ее велосипед до дома.

— Ух, ты здесь живешь? — изумился он, глядя на дощатый дом хаотичной постройки, а рядом с ним — величественный двухсотлетний баньян. — Значит, твой отец и есть наш знаменитый Хемингуэй от живописи?

Когда Форрест ее обнимал, Мадлен испытывала смешанные чувства: у нее на душе было сразу и сладко, и горько. Ведь совсем скоро ее здесь не будет. Папа Невилл, знаменитый Хемингуэй от живописи, и мама уже несколько месяцев постоянно ссорились. Папа хотел переехать назад в Лондон. Он говорил, что выжал из Ки-Уэста все, что тот мог дать художнику. Мама же никогда не жила нигде, кроме Ки-Уэста да еще Кубы, откуда она была родом. Она с отцом дважды ездила в Лондон и была напугана до потери сознания. Она сказала, что не увидела в городе ничего прекрасного — ни тебе цветов, ни пальм, ни запахов, ни теплого ветра. Но больше всего ей не хватало шума океана и изумительных закатов. Серое небо давило на миллионы живущих там людей, и от этого они болели. Чтобы успокоить жену, папа сказал, что они будут жить в Бате — красивом старинном городе, где бьют горячие источники и который окружен покрытыми лесом зелеными холмами. Мысль о переезде захватила Мадлен — пока она не встретила Форреста…

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее сверху вниз. Под пронзительным взглядом светло-карих глаз она невольно вздрогнула. Все тело ее пылало.

— Я сказал своему старику, чтобы он подыскивал себе другого напарника, — заметил он, — по крайней мере, на год-два, потому что я решил отправиться в путешествие. Я всегда хотел побывать в Индии и Непале, увидеть Гималаи… А уж потом где-нибудь осяду. Ты меня понимаешь? Я собираюсь стать ловцом креветок и навсегда остаться в Ки-Уэсте. И если я сейчас не посмотрю мир, то когда же еще?

Она в изумлении уставилась на него. Значит, он тоже скоро уезжает! Она почувствовала себя оскорбленной и расстроенной.

— Да-а, — вздохнула она, стараясь говорить, как искушенная женщина, — я тоже уезжаю в Англию с предками. Мой отец известен и там. Ему необходимо продать картины в Лондоне, там он сможет заработать немало денег. Этот городок стал слишком мал для него.

Форрест посмотрел на нее. Мадлен приуныла, сожалея о своих словах.

— Я знаю, мы знакомы совсем недавно, но… Ты не хочешь поехать со мной? — спросил он.

Господи! Какой же она была непроходимой дурой! В ее душе боролись миллионы чувств. Форрест смотрел на нее светло-карими глазами, ожидая ответа. Она потянулась, запустила пальцы в его белокурые волосы и притянула его к себе. Они поцеловались — и не впервые, но этот поцелуй был особенным. Губы его были солеными на вкус, как само море, и пахло от него теплым песком.

Он три года рыбачил с отцом, его руки загрубели и покрылись мозолями. Он очень старался, чтобы не оставить затяжек на ее одежде. На ней была украшенная бисером короткая футболка и крошечная хлопчатобумажная юбка с запахом. На нем — только шорты. Все было сброшено в заросли папоротника под гамаком. Полог из листвы американских лип окаймлял заросли виноградной лозы, закрывая влюбленных от солнца. Каскады испанского мха, свисавшего с ветвей, почти касались их обнаженных тел. Когда он стал целовать ее грудь, она подумала: «Зачем куда-то уезжать? Нигде не будет так хорошо, как здесь».

После продолжительного молчания он приподнялся на локте и взглянул на нее. Его бронзовое тело блестело от пота, кончики взъерошенных волос отливали серебром.

— Тебе ведь нравится то, что между нами происходит? — спросил он.

Что она могла ответить? О да, она его любит и готова отправиться с ним на край земли, занимаясь любовью во всех постелях, какие только встретятся на их пути!

— Ты принимаешь контрацептивы?

— Да, — заверила она.

Он снова взглянул на нее, на этот раз более пристально.

— Значит, беспокоиться не о чем?

Она кивнула. Подружки рассказывали ей, что в первый раз хорошо не бывает, что не следует ожидать чего-то особенного. Она не хотела, чтобы он видел ее стиснутые зубы или перекошенное от боли лицо. Она почувствовала, что больше не в силах ждать, и притянула его к себе. Он медленно вошел в нее. Разрывающая волна боли на мгновение пронзила ее тело, но она знала, что даже об этом будет позже вспоминать с удовольствием. Ее подружки так ошибались! Первый раз имел свое очарование, которое уже никогда не повторится, подобно ритуалу посвящения в нечто новое, доселе неизведанное. Она прижимала его к себе, надеясь продлить мгновение, но в этом не было необходимости. Он занимался любовью, будто нанизывал звенья бесконечной цепи… с началом, но без конца. Он делал все размеренно, неторопливо и совсем не был похож на ее сверстников, которые временами набрасывались на нее в надежде пощупать. Форрест был мужчиной, взрослым девятнадцатилетним мужчиной. Она была еще «зеленой», но он обязательно ее всему научит.

Когда в конце концов они оторвались друг от друга, начало темнеть. Прохладный ветерок приятно обдувал влажное тело. Мадлен захотелось пить.

— Который час? — спросила она «засмеялась.

Он повернулся и принялся искать в шортах часы.

— Двадцать восемь минут десятого.

— Черт!

Она резко села, гамак перевернулся, и Мадлен упала прямо в заросли папоротника.

Он посмотрел на неуклюже растянувшуюся девушку и улыбнулся.

— Да, это было достойное окончание потрясающего секса!

Она его едва услышала. Папочка Невилл был человеком широких взглядов, но приходил в ярость, если дочь опаздывала на ужин… а поужинала семья уже два часа назад. Мадлен ползала в зарослях в поисках своих трусиков.

— Мне пора домой, — заявила она, не глядя на Форреста.

— Нет, останься. Не уходи. Давай насладимся этим местом. Завтра возвращаются хозяева особняка. — Он указал в сторону широкой веранды с огромными диванами из ротанга, балки которой покрывала искусная резьба. — Я приготовлю лучших на острове моллюсков в кляре. И мохито.[6] И у меня есть косячок — колумбийский, легкий и приятный.

Он попытался схватить ее за руку и затянуть в гамак.

— И ты, конечно, не откажешься поплавать в бассейне.

Она, пряча лицо, отстранилась от него и поспешно оделась.

— Ты так и не ответила, — напомнил он. — Ты поедешь со мной?

Она замерла, стоя к нему спиной.

— Поедем вместе путешествовать? — повторил он вопрос. — Я накопил немного деньжат. Мы могли бы их спустить. — Он рассмеялся. — Мы даже можем поискать муравьев. Ты могла бы открыть неизвестные виды. — Лежа, он попытался дотянуться до нее. — Таинственная Мадлен! Королева муравьев моей мечты, поедем со мной!

Эти слова тронули ее сердце, но чувство безнадежности было намного сильнее. Она повернулась к нему.

— Я бы с радостью… Больше всего на свете я бы хотела поехать! Я поговорю с отцом, но, по правде говоря, сомневаюсь, что он меня отпустит.

Форрест встал. Несмотря на загрубелые, мозолистые руки, на покрытые рубцами и шрамами плечи, он в своей наготе выглядел как бог.

— Ты сама можешь принимать решение.

Она опустила глаза. Дальше откладывать было нельзя.

— Ты будешь ненавидеть меня за то, что я сейчас скажу… — Она запнулась. — Мне всего пятнадцать. Извини!

Прошло несколько томительных секунд. Форрест сделал шаг по направлению к Мадлен, и ей показалось, что он вот-вот ее ударит. Но он только коснулся ее подбородка, словно проверяя, настоящая ли она. Потом опустился в гамак.

— Пятнадцать… — простонал он. — Что я наделал? Ты еще девчонка, ребенок.

— Мне на самом деле очень жаль.

— Почему ты солгала? Зачем?

— Сам знаешь! — дерзко ответила она. — Иначе ты бы на меня даже не посмотрел.

Он обхватил голову руками.

— Для своего возраста ты довольно рослая, но я должен был догадаться, что тебе нет восемнадцати. По правде говоря, ты и не выглядишь на эти года. — Он взглянул ей прямо в глаза. — Ты сделала из меня преступника, Мадлен. Ты же несовершеннолетняя!

Что она могла ответить? Ей в голову даже не приходила такая мысль.

— Через восемь месяцев мне исполняется шестнадцать, — уныло сказала она.

Форрест соскочил с гамака и натянул шорты. Он обхватил ее голову руками, буквально кипя от гнева.

— С твоей стороны было крайне безответственно так поступить. Но и я хорош, что поверил тебе! Уходи, Мадлен. Мне придется очень постараться, чтобы вычеркнуть тебя из сердца. Господи! Если бы только мы не делали того, что сделали!

Они долго смотрели друг на друга. Он страстно прижался к ее губам, очень страстно. В глазах Форреста, когда он выпустил Мадлен из своих объятий, была боль. Он ударил себя кулаком в грудь.

— Ты ранила меня в самое сердце, маленькая ведьма!

Он повернулся и быстро пошел в дом, а плачущая Мадлен выскользнула через ворота в саду в новое будущее — уже без Форреста.

Лучший друг и коллега психотерапевт Джон встретил Мадлен в узком коридоре.

— Я уже опаздываю! — выпалил он, задыхаясь. — Еле-еле встал.

— Джонни, все, что ни делается, к лучшему, — заверила Мадлен и, протянув руку, коснулась его плеча.

— Не надо меня утешать. У меня ужасное похмелье, а надо встретиться с миссис Неттл. — Он сделал вид, что бьется головой о стену. — Я это не выдержу.

— Понедельник — тяжелый день, — посочувствовала она. Мадлен направилась к своему кабинету, когда Джон окликнул ее:

— Мы так и не занялись взаимным контролем. А уже давно пора.

— Может, на следующей неделе?

— Нет, Мадлен, тебе же известно, что говорится в руководстве по врачебной этике·, врачей, практикующих бесконтрольно, нужно подвешивать на ближайшем дереве и нещадно бить хлыстом. Поэтому мы организуем взаимный контроль сегодня вечером — после работы, за рюмочкой.

Она смотрела, как он старается открыть дверь в свой кабинет, пытаясь одновременно удержать портфель, коробку с завтраком и кипу корреспонденции. Криво сидящие на переносице очки, рыжеватая шевелюра дыбом, филейная часть намного шире, чем раньше… Похоже, житейские мелочи слишком тяжелы для бедолаги! Мадлен подбежала, чтобы поднять письма, которые Джон обронил, передала их ему и закрыла за ним дверь.

— Понедельник — тяжелый день, — мрачно повторила Мадлен в собственном кабинете и раздвинула шторы. Особенно после ужасного дня рождения, разрыва с любовником, субботних посиделок — чтобы прогнать тоску-печаль — с Патрицией, приятельницей, с которой они бегали по утрам, и Джейн, владелицей местной галереи. А после — воскресное похмелье, от которого буквально раскалывается голова.

Она наполнила кофейную чашку из графина с питьевой водой и полила цветы в горшке. В солнечном свете всюду отчетливо виднелся тонкий слой пыли, и Мадлен почти пожалела о том, что запретила Сильвии входить с тряпкой в свой кабинет. Она вытащила пару бумажных салфеток из коробочки возле стула пациента, смочила их водой и размазала пыль по поверхности стола. Она подняла телефонный аппарат, чтобы протереть под ним пыль, и на мгновение заколебалась. Можно позвонить Гордону и потребовать более детальных объяснений, почему он вел себя как донжуан. Нет, он сам все испортил, и если ему есть что сказать, черт возьми, то мог бы и позвонить!

Внезапно через стену, смежную с кабинетом Джона, донесся пронзительный женский крик. Опять миссис Неттл чем-то недовольна. Мадлен неоднократно во время сеансов взаимного контроля говорила, что Норе Неттл необходимо пролечиться у психиатра, а не у психотерапевта. Но Джон упрямо стоял на своем. Добрый старина Джон — внимательный и квалифицированный терапевт. Он был слишком мягок для подобной работы. Они встретились в институте Бата, когда проходили психотерапевтическую практику. Мадлен только что приехала в Великобританию, это было вскоре после смерти Форреста. Они с Джоном с самого начала почувствовали взаимную симпатию. А то, что она была родом из Ки-Уэста, оказалось отличной рекомендацией для этого весельчака. Казалось, самой судьбой им было предначертано начать совместное дело. В течение трех лет дела шли просто великолепно. Мадлен объясняла это тем, что ей трудно было бы найти коллегу, партнера и друга лучше Джона.

Зазвонил телефон. Должна была прийти новая пациентка, какая-то залетная пташка, записавшаяся в пятницу. Мадлен сняла трубку.

— Спасибо, Сильвия. Пусть войдет.

— Нет-нет, подождите, — сказала Сильвия приглушенным голосом. — Она как раз входит в приемную. Вам звонит мать.

— Моя мать? — Мама очень редко звонила ей, а на работу — лишь однажды. — Ладно. Соединяй. Мама, ке паса?[7] — обеспокоенно поинтересовалась Мадлен. — С тобой все в порядке?

Из-за сильного кубинского акцента голос Росарии звучал по телефону отрывисто, с придыханием.

— Поезжай домой, ми иха,[8] поезжай домой и запри двери.

Мадлен раздумывала, затевать нудный спор или же просто ответить «хорошо, поеду». Она терпеть не могла, когда ее выводили из равновесия перед приходом пациента.

— Хорошо, мама, поеду, если ты считаешь это необходимым.

— Со мной в ночи говорил Педроте, велел мне бросить ракушки каури, чтобы получить откровение свыше.

— Да?

— Я бросила, и откровение было однозначным. Сегодня для тебя день полон опасностей, ми иха. Ты слышишь, что я говорю? Незнакомый человек… незнакомец хочет ворваться в твою жизнь, он… — Ее голос затих, послышался резкий щелчок. Похоже, кто-то вырвал трубку из рук матери и положил на рычаг. Она явно вошла в сестринскую и самовольно сделала звонок.

Мадлен мгновение стояла как вкопанная, с трубкой в руке. Мама так внятно говорила… Это хороший знак, да? Она стряхнула оцепенение и нажала кнопку селекторной связи, велев Сильвии впустить пациентку.

Она быстро оглядела кабинет: салфетки (они должны быть на всех сеансах, но на первом особенно), стулья на месте, записи спрятаны. Она откинула со лба выбившуюся прядь и быстрым движением нанесла блеск на губы.

Раздался стук.

— Здравствуйте! — поздоровалась Мадлен, открывая дверь. — Вы, должно быть, Рэчел Локлир.

Она пожала посетительнице руку. Ответное рукопожатие — самый первый ключик к состоянию пациента, его прошлому и типу личности — было коротким и безвольным. Как у человека, не привыкшего пожимать руки. Возможно, из-за социального положения, и уж наверняка — из-за воспитания.

— Меня зовут Мадлен Фрэнк.

— Знаю.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Она сделала приглашающий жест, указывая на стул напротив своего стола.

Мадлен молча ждала, предпочитая дать пациентке возможность самой начать сеанс, не торопя се вопросами и не предпринимая попыток как-то успокоить. На вид женщине было года тридцать три. Немного грубоватая на вид, с суровым выражением лица и бегающими глазами. Едва заметные шрамы от подростковых угрей, выразительный контур сломанного носа… Несмотря на это, даже на слегка недружелюбную манеру поведения, она была на удивление привлекательна, можно сказать, красива. У нее было необычное лицо, в форме сердечка, с широкими скулами, и длинная, изящная шея. Волосы — густые, роскошного темно-рыжего цвета — доходили до лопаток. Самой яркой чертой ее были глаза: изумительные, светло-карие, раскосые и глубоко посаженные, они придавали лицу хитрое, как у лисы, выражение. Женщина была слишком худой; узкие черные кожаные джинсы, заправленные в поношенные ковбойские сапоги, обтягивали ее длинные ноги.

— По правде говоря, я не хотела сюда приходить, — заявила она после мучительно долгой паузы, — и у вас нет скидок для таких ранних пташек.

— Да, терапия — вещь дорогая, — заметила Мадлен нейтральным тоном. — Вы здесь вопреки своему желанию. Как такое возможно?

Посетительница взглянула на потолок.

— Знакомый работник социальной сферы настаивал на том, чтобы я попробовала терапию.

Мадлен решила никак не комментировать услышанное, но Рэчел Локлир вызывающе посмотрела ей в глаза, явно ожидая реакции на то, что пациент находится у врача по принуждению. За стеной продолжала вопить Нора Неттл. Мадлен мысленно выругалась.

— Она сказала, что я псих, что мне следует посетить психиатра и проверить голову.

«Я уверена, что социальный работник тебе именно так и сказала», — подумала Мадлен, внимательно слушая вошедшую, но никак не реагируя на весь этот вздор.

После еще одной минуты молчания Рэчел сказала:

— Думаю, теперь я могу себе позволить визит к врачу. Недавно умер мой отец. Он оставил мне двадцать восемь тысяч фунтов. И дом.

— Соболезную, — заметила Мадлен и отметила для себя, что, по-видимому, сама пациентка нисколько не переживает по этому поводу.

Рэчел Локлир выглядела безучастной.

— Правда?

И снова продолжительное молчание. Было очевидно, что Рэчел — заядлая курильщица: этот беглый взгляд на сумочку, эти нервные движения рук, лежащих на коленях.

— Может, расскажете мне о своих чувствах в связи со смертью отца? — попросила Мадлен, когда молчание явно затянулось.

— Я здесь не для того, чтобы говорить об отце, — отрезала Рэчел.

«Ладно, оставим отца в покое, — подумала Мадлен, пытаясь унять растущее раздражение, — Дадим ей время, она сама откроется».

— Все дело в моем бывшем приятеле, отце моего ребенка. Теперь у меня и у Саши из-за него неприятности. — Балансируя на краешке стула, Рэчел придвинулась ближе, вероятно, вспомнив, что этот визит стоит ей немалых денег. — Я раньше несколько лет жила в Лондоне, но я порвала с ним, с этим парнем, а когда отец умер и оставил мне дом, снова вернулась сюда. Но я, как бы сказать… пристрастилась к нему. Так говорилось в книге, я уже не помню ее названия. Как бы твердо я ни решил а держаться подальше, стоит ему появиться — и все, я уже с ним в постели. Прямо сердце разрывается! — Она гневно пожала плечами, как будто в таком порядке вещей была виновата не она, а кто-то другой.

— Что вас в нем так притягивает?

Рэчел откинулась назад и скрестила длинные ноги.

— Он очень красив, если вы об этом. Украинец, высокий черноволосый красавец. — Она впервые усмехнулась, обнажив ряд крепких ровных зубов, немного пожелтевших от табака.

— Что-нибудь еще?

— Черт возьми, ничего! Он грубый, непредсказуемый, ненадежный, жадный, жестокий, считает всех женщин дерьмом.

— Понятно, — сказала Мадлен, немного растерявшись. — Другими словами, очаровательный мужчина.

Рэчел разглядывала ее с холодной беспристрастностью.

— Он совсем еще мальчишкой воевал в Афганистане. По его рассказам, он со своими товарищами издевался там над людьми, так что понятно, почему он стал таким.

Мадлен попыталась представить себе то, о чем говорила Рэчел. Она вспомнила, что когда-то читала о жестокости советских солдат в этой бедной, раздираемой войной стране.

— Ему нужен Саша, — продолжала Рэчел. — Он считает, что если родители расходятся, то сын должен остаться с отцом. Саше только семь, и я до смерти боюсь, что он выкрадет мальчика и заберет его в Украину, Польшу ил и Венгрию. У его отца повсюду связи и родственники. А с братом у них совместный бизнес. Так что он действительно может сделать так, что я никогда больше не увижу своего мальчика. Зная его образ жизни, я уверена, что он оставит Сашу в глухой деревне на попечении одной из своих теток.

Мадлен чуть не поморщилась от апатичного тона, с которым сообщалась эта ошеломляющая новость.

— Какая же причина перевешивает, что вы не можете вычеркнуть его из своей жизни? Непреодолимое сексуальное влечение, о котором вы рассказывали, или петля, которую он набросил вам на шею?

Рэчел мгновение размышляла.

— И то и другое. Когда дело касается секса, я становлюсь одной из тех чокнутых женщин, которые тащатся от жестокости. Похоже, я именно из таких. Он десятки раз меня избивал. А сразу после этого мы заваливаемся в постель, и прямо окна запотевают. У меня в жизни было немало мужчин, но так со мной никто не обращался. После этого меня от самой себя мутит.

Мадлен изо всех сил попыталась скрыть, насколько ее заинтриговало услышанное. И не из-за самого признания, а потому что это были первые слова Рэчел, которые она, казалось, произнесла искренне. Она выглядела больной. По-видимому, чтобы отвлечься и вернуть самообладание, Рэчел вытянула руки на коленях и стала их рассматривать. У нее были длинные пальцы и короткие ногти без маникюра. Спустя мгновение она откинулась назад и расчесала пальцами копну волос, обнажив рубцеватые, изуродованные ушные раковины. Заметив взгляд, который бросила Мадлен на ее мочки, она быстро прикрыла уши волосами.

Глядя в окно, возможно, чтобы избежать взгляда Мадлен, она продолжала·.

— Он не знает, что отец умер и оставил мне дом… и деньги. Он нигде не жил, кроме Лондона, и совершенно не знает Бата. Я скрывала от него правду, пока завещание не вступило в силу и мы с Сашей не смогли сюда переехать.

Повисло долгое молчание. Временами Рэчел напряженно смотрела на Мадлен, а потом с раздражением отводила взгляд в сторону.

— Вы меня ни о чем не спросите? — наконец сказала она.

— Если не возражаете, я бы предпочла, чтобы вы сами выбирали то, чем хотите поделиться.

— Поделиться! — фыркнула Рэчел. — Мы разговариваем, а не делимся тайнами.

«Она права, — подумала Мадлен. — Нелепое выражение».

— И забудьте о чувствах и тому подобном дерьме, — продолжала Рэчел. — Я хочу знать, что мне делать дальше.

Мадлен попыталась скрыть улыбку. С этой дамочкой, несомненно, стоит подбирать выражения.

— Ладно, Рэчел, в этом-то и вся соль. Как вы представляете свою жизнь, скажем, через год?

Рэчел снова пристально посмотрела на нее, потом, как будто смутившись, опустила взгляд на руки.

— Ну-у… Знаете, сложившаяся ситуация, этот дом и деньги… Это, возможно, станет началом для меня и Саши. Я приехала туда, где попытаюсь взяться за ум. Мне кажется, я смогла бы дать своему мальчику нормальное воспитание теперь, когда у нас есть собственный дом. — Она подняла глаза и посмотрела прямо на Мадлен. — Через год я буду сидеть в уютном домике, где сорву со стен красные бархатистые обои и соберу новую мебель из магазина «ИКЕА», и буду ждать из школы чистенького и аккуратного сынишку, размахивающего ранцем. А потом мы затянем песню. И наша собака вместе с нами!

— Похоже на совершенно нормальную мечту здорового человека.

Зря она это сказала.

— Здорового! Перестаньте относиться ко мне снисходительно. Я уже и так сошла со своего чертового ума. Не знаю, как вести нормальную жизнь. Я хочу знать лишь одно: чем вы можете мне помочь?

Она выглядела взбешенной, и Мадлен на мгновение растерялась, не зная, что ответить. Она давно привыкла к приступам гнева. Он был частым явлением на сеансах, но чтобы на первом — большая редкость. Подобное проявление чувств было крайне необычным и, несомненно, интересным.

— Для начала, полагаю, я оставлю без внимания вашу злость.

— Бросьте говорить ерунду! — взорвалась Рэчел. — Все, что мне нужно, — знать, как вести себя с этим парнем, отцом моего сына. — Она откинулась назад и глубоко вздохнула. — Послушайте, извините меня. Я становлюсь сама не своя, когда не могу покурить. Я уже на грани срыва из-за сложившейся ситуации. Я чувствую, что скоро объявится мой бывший. Он, насколько я знаю, никогда не был в Бате, но если он решит нас найти… Я хочу быть к этому готовой. Не спасовать перед ним, как я обычно поступаю. В то же время я боюсь, что он заберет Сашу и сбежит. Он говорит, что так и сделает, если мы от него скроемся. Он имеет в виду, если мы не будем жить в Лондоне, и желательно вместе с ним.

Мадлен кивнула, наконец осознав всю чудовищность угрозы для этой женщины и ее сына. Несмотря на профессионализм, она не привыкла к таким сбивающим с толку и пугающим ситуациям. Должно быть, Рэчел почувствовала ее замешательство.

— Как вы считаете, я зря к вам пришла? — уже тише спросила она. — Чем вы можете мне помочь?

— Пока не знаю, — призналась Мадлен. — Здесь две проблемы: ваши ответные чувства к этому мужчине и порожденное ими чувство беззащитности, а также вполне реальная угроза, что вашего сына похитят. Над первой проблемой мы можем поработать, но вторая, похоже, дело полиции. Вы кому-нибудь рассказывали, что вас шантажируют?

— Вы шутите? — презрительно спросила Рэчел. — Могу себе представить, в каком мире вы живете! Поверьте, имея дело с такими людьми, как он, не стоит обращаться в полицию.

— У него есть имя?

Снова презрительный взгляд в ответ.

— Зачем вам?

— Мы же не можем называть его «мистер X»!

— Почему бы и нет? Может, Рудольф? Как Рудольфа Нуриева, танцора. Все говорят, что он очень на него похож, разве что повыше и покрепче, не то что эти жеманные педики. Он настоящий мужчина.

— Настоящий мужчина? — Мадлен вопросительно вздернула брови.

Рэчел ничего не ответила, лишь одарила ее угрюмым взглядом.

Мадлен растерялась. Она не знала, в каком направлении двигаться, а пациентка не давала никакой подсказки.

— Может, расскажете немного о себе? — предложила она, чтобы оттянуть время. — Например, как долго вы знакомы с Рудольфом?

— Рудольфом? Будем называть вещи своими гребаными именами. Его зовут Антон.

— Отлично! Давно вы знакомы с Антоном?

Рэчел принялась считать, загибая пальцы.

— Лет десять. То встречались, то расставались. — Она мгновение помедлила, потом посмотрела на Мадлен. — Кстати, а вы сами откуда? Что у вас за акцент?

— Американский, — нехотя призналась Мадлен.

— Американский? — нахмурилась Рэчел. — Что вас привело в Бат?

— Обстоятельства, — уклончиво ответила Мадлен. — Я наполовину англичанка.

— А — кивнула Рейчел, — наполовину англичанка… И на какую половину?

— Рэчел! — улыбнулась Мадлен. — Какая разница? Мы говорим о вас.

И снова хмурый взгляд.

— Что еще вам необходимо знать?

Мадлен подалась вперед и посмотрела ей в глаза.

— Послушайте… На тот случай, если вы волнуетесь, сеансы — дело абсолютно конфиденциальное. Вы рассказывали об отношениях с Антоном, о его угрозах забрать Сашу, о том, что не можете обратиться в полицию. Для меня все это звучит по меньшей мере пугающе.

— Пугающе?

Мадлен еле удержалась от того, чтобы в отчаянии не покачать головой.

— Может, расскажете, что вы об этом думаете?

— Я могу покурить?

— Здесь? Боюсь, что нет.

— Только несколько затяжек в форточку?

— Нет. Окно приоткрывается всего на пару сантиметров.

Рэчел гневно поигрывала желваками, руки безостановочно двигались на коленях, как будто сжимая сигарету, которой у нее не было. Мадлен была поражена: настоящая заядлая курильщица. Или это просто способ избежать разговора о ее страхах? Вероятно, она не была готова к подобному разговору.

— Рэчел, сколько вам лет?

— Зачем это вам?

— Просто интересуюсь, — пожала плечами Мадлен.

— Разумеется! Какая я дура! Вам же платят за то, чтобы вы интересовались. Мне тридцать три.

Сеанс так и продолжался — в словесных перепалках, временами доходящих до резкостей. Чем больше Мадлен пыталась понять эту женщину и причину, которая привела ее сюда, тем старательнее пациентка уходила от ответа или реагировала на обоснованный вопрос саркастичными, резкими словами, будто защищаясь. Создавалось впечатление, что она провоцирует Мадлен на то, чтобы та выкинула ее из своего кабинета.

Время истекало, но, за исключением крох биографической информации, они, казалось, не сдвинулись с места. Мадлен сообщила, что осталось пять минут, и, когда никаких предложений от Рэчел не последовало, сказала:

— Вернемся к заданному ранее вопросу: смогу ли я вам чем-то помочь? Если вы хотите продолжить терапию, мы должны взглянуть на то, что имеем. Антона мы изменить не можем, как не можем ничего поделать и с его угрозами, но мы явно сможем разобраться в причинах, по которым вы продолжаете к нему возвращаться, прекрасно отдавая себе отчет в том, насколько это губительно для вас самой. Мы можем разобраться в этом пристрастии, и, несмотря на ваши объяснения, я бы хотела понять, что на самом деле удерживает вас от обращения в полицию. По крайней мере там вам могли бы дать дельный совет. И кто знает, возможно, судебный запрет заставит его призадуматься.

— Ни за что! — Рэчел покачала головой.

Мадлен была уверена, что она в первый и последний раз видит Рэчел Локлир. Совершенно очевидно, что терапия не оправдала ее ожиданий, поэтому она больше не придет. Казалось, в дальнейших экивоках не было смысла. Но Рэчел и тут удивила ее.

— На следующей неделе в это же время? — спросила она, не поднимая глаз.

— Да, это было бы отлично.

— Я постараюсь быть повежливее, — сказала Рэчел, и в ее голосе звучало искреннее отчаяние. — Что мне еще остается? Мои родители умерли, в Бате я никого не знаю, мне даже поговорить не с кем. По правде говоря, я не доверяю людям. И никогда не доверяла.

Она смерила Мадлен злым взглядом.

— Не вмешивайте сюда полицию! Это не выход. Я должна разобраться в себе ради Саши. Я не хочу, чтобы он закончил так, как его отец или как я. Я хочу, чтобы у моего сына была нормальная, счастливая жизнь. Это единственное, что имеет для меня значение. Остальное — ерунда. Вы можете это понять?

Мадлен внезапно испытала тягостное уныние и не сразу нашлась, что ответить. Слова Рэчел задели ее за живое. Если бы она действительно этого захотела, насколько могла бы измениться ее жизнь! Она ощутила приступ сострадания к этой женщине и восхищение ее стремлением. Психотерапия — роскошь для привилегированных, и Мадлен редко приходилось встречаться с людьми, подобными Рэчел. Может, только в тюрьме. Если бы время позволяло, она бы разобралась в ее мотивации, попыталась заставить признать, что ей необходимо уйти от Антона, что дело не только в сыне, а и в ней самой. Но пока Саша — главная причина. Если бы не. мальчик, Рэчел Локлир явно сюда бы не пришла.

Мадлен достала ежедневник, и они договорились о сеансе на будущей неделе. Рэчел довольно крепко пожала ее руку, как будто хватаясь за соломинку надежды, что эта женщина, этот терапевт, поможет уберечь ее маленького сына от жестокости жизни.

После непрекращающегося ливня и необычно холодных выходных сегодня впервые пахнуло весной.

Джон и Мадлен устроились в пабе «Лошадь и повозка», расположенном в стороне от дороги на берегу реки неподалеку от Солтфорда. Сад зарос, его не прореживали весной, и заходящее солнце окутывало все бледно-оранжевым теплом. Они решили пропустить первую кружку на открытом воздухе, хотя сосновые ветки были мокрыми, столики поросли мхом, а по краю лужайки валялись выцветшие пакетики от чипсов и собачьи фекалии.

— Держи, — сказала она Джону, когда он вернулся из бара с двумя кружками пива. — Возьми половину.

Она разорвала газету, и каждый присел на свою часть, пытаясь поудобнее устроиться на шаткой скамейке. К сожалению, семья из четырех человек тоже предпочла расположиться на воздухе. Резкие голоса и крикливые требования пронзали мягкую прохладу вечера. «Летающая тарелка» опустилась Мадлен прямо на плечо. Она обернулась и хмуро взглянула на нарушителя покоя — девочку лет семи. В ответ ее одарили насмешливым взглядом.

— На чем я остановилась? — спросила она, имея в виду свой рассказ о Рэчел, который начала в машине.

— Ты рассуждала о ее сексуальной одержимости, — напомнил Джон.

— Я не понимаю, как женщина может снова и снова возвращаться к мужчине, который бил ее и издевался над ней.

Джон хихикнул.

— С тобой, несмотря на веселую молодость, явно не случалось подобного.

— Чего не случалось — мужчины, который бы меня использовал и издевался надо мной? — нахмурилась Мадлен.

— Нет, дорогая, сексуальной одержимости.

— Вот и нет, — воскликнула она, — точно была!

— Когда-нибудь расскажешь мне об этом, — улыбнулся Джон.

Внезапно она поняла, как редко вспоминает Форреста. Она не могла винить Джона в том, что он временами забывает, что она раньше была замужем.

Характерным жестом он прикоснулся к дужке своих очков и прижал их к лицу. Он оброс жирком с тех пор как влюбился в Ангуса Роуландса — мужчину старше себя, с хронической болью в спине, чьей главной страстью, казалось, была еда и кулинария. На рубашке Джона в области брюшка даже пуговицы расходились.

— Похоже, дамочка искренне обеспокоена тем, что ее сына могут похитить, — размышлял он вслух, — и ищет способ разорвать эти опасные, ведущие в никуда отношения. Это, по-моему, достаточно уважительная причина, чтобы обратиться к психотерапевту.

— А по-моему, это дело полиции, — настаивала Мадлен. — Этот парень — ветеран афганской войны. Я где-то читала, что эти ребята совершенно озверели в Афганистане и вернулись оттуда уже готовыми бандитами, жаждущими крови и денег. Вполне понятно, что ей хотелось с кем-то поговорить…

— Ага, с тобой.

— Я имела в виду — с властями. Он нелегальный эмигрант. Она могла бы потребовать его депортации из страны.

Джон отхлебнул из своей кружки.

— Она боится.

— Есть в этом что-то противоестественное·, острая необходимость уберечь сына и полный отказ от защиты для себя самой, — не унималась Мадлен.

— Разумеется. Видимо, поэтому социальный работник и направил ее к специалисту.

— Я уверена, что не существует никакого социального работника. Если она всерьез обеспокоена угрозой похищения ребенка, почему бы ей не обратиться в полицию — по крайней мере, за советом? Разве не так поступила бы любая мать?

— Страх — сильное чувство, а люди, с которыми она имеет дело, очень опасны.

— Да, наверное, ты прав. — Мадлен подперла подбородок руками. — Но… в этом у меня тоже не хватает личного опыта: разве неправда, что материнский инстинкт, необходимость защитить своих отпрысков — самый мощный инстинкт почти у всех видов?

Сердце подпрыгнуло в груди, и она почувствовала знакомый холодок в животе, который напомнил о том, что ее последние слова — ложь. Она отхлебнула пива.

Джон что-то сказал.

— Извини?

— Ты витаешь в облаках, — засмеялся Джон. — Я сказал: после инстинкта размножения. Возможно, именно поэтому она, сама того не осознавая, хочет с ним переспать — с этим русским. Инстинкт гнездования.

— Что-что?

— Господи боже, соберись! — настойчиво попросил Джон. — Инстинкт размножения сильнее материнского инстинкта.

Глядя в доброе, мягкое лицо Джона, Мадлен удивлялась: почему она никогда не говорила ему всей правды? Когда она, убитая горем и растерянная, вернулась из Ки-Уэста и решила заняться психотерапией (ее отец сделал широкий жест и согласился финансировать обучение), знакомство с Джоном оказалось спасательным кругом. У него только что умер от СПИДа лучший друг, поэтому их как магнитом потянуло друг к другу. Много месяцев они просто-таки зависели друг от друга, пытаясь залечить душевный надлом. После семи лет крепкой дружбы и сотни часов взаимных сеансов, когда они раскрывали душу, выплескивая свое разочарование, печаль и тоску, она так и не рассказала ему самое главное о себе — о том, что случилось, когда она была еще подростком. Возможно, из-за того, что она сама отказывалась верить, что живет во лжи, что ее размеренная жизнь, самоуверенность, выдержанность — всего лишь маска. Ей было неимоверно стыдно.

— Ты меня совсем не слушаешь, — обиженно заметил Джон. — Может, поговорим о миссис Неттл?

— А что, если мы не будем затрагивать эту тему? — попросила Мадлен. — Ты знаешь, что я о ней думаю, или вернее, о твоем отношении к ней. Это нездоровая взаимозависимость пациента и врача. Более того, она просто сумасшедшая. Тебе не следует тратить ни свое время, ни ее…

— Вот как! — нахмурился Джон. — Хороший же ты советчик!

— Прости, — вздохнула Мадлен, — но мы обсуждали миссис Неттл уже сто раз.

Краешком глаза она заметила бледно-голубую машину, а следом раздался знакомый грохот. Она посмотрела через живую изгородь в сторону парковки, заранее зная, что это на своем стареньком «Тандерберд Триумф»[9] приехал Гордон. За его спиной на заднем сиденье пристроился пассажир. Мадлен следовало хорошенько подумать, прежде чем вести сюда Джона, ведь именно Гордон впервые пригласил ее в «Лошадь и повозку».

Джон проследил за ее взглядом.

— Старенький мотоцикл, но крепкий. Гляди-ка! Разве это не твой молодой археолог?

— Пожалуйста, не смотри в их сторону, — попросила Мадлен и отвернулась. — Он больше не мой.

— Правда? И с каких это пор?

— Вот уже три дня.

— Господи, а чего же мы здесь сидим… Почему ты мне ничего не сказала? В чем…

— Не поворачивайся, а то он подойдет.

— Не подойдет, — ответил Джон. — Он с женщиной. Нет, не с женщиной, с девочкой. Вероятно, с дочерью.

— У него нет детей.

Любопытство взяло верх, и она обернулась. Гордон помог миниатюрному созданию с волосами цвета воронова крыла снять шлем. Девушка сбросила кожаную куртку, открыв брюки с заниженной талией и майку. Между ними — голый живот. Джон чуть не подавился от смеха.

— Не волнуйся, они точно пойдут внутрь. В такой одежде, да еще с голым пузом, на улице она совсем замерзнет.

— Вот и отлично, — отрывисто бросила Мадлен. — Перестань паясничать! Со своим пузатым престарелым дружком можешь так разговаривать… — Она прикусила язык. — Господи, Джон, прости меня! Просто вырвалось…

В ту же минуту знакомый голос Гордона окликнул ее по имени. Он оставил свою спутницу у мотоцикла и направился к их столику. Джон нахмурился и обнял Мадлен, словно защищая. Гордон увидел их, прижавшихся друг к другу, и остановился. Лицо его перекосила злоба.

Он кивком указал на Джона.

— Теперь он у тебя этим занимается?

— Чем? — не поняла Мадлен.

Джон пристально взглянул на непрошеного гостя.

— На что ты намекаешь, парень?

Гордон ткнул пальцем в сторону Мадлен.

— Мэдди, это просто нелепо! Вот уж не думал, что ты на такое способна..

Он развернулся и направился к девушке у мотоцикла.

— Мэдди? Так он тебя зовет? Самонадеянный мерзавец! — презрительно выплюнул Джон и поцеловал ее в лоб. — Что, черт возьми, он имел в виду?

Мадлен смотрела в спину удалявшемуся бывшему любовнику. Она понятия не имела, о чем речь.

Глава третья

Она плотнее закуталась в куртку, жалея о том, что не надела дубленку. Очередь у банкомата двигалась очень медленно. Когда наконец подошел ее черед, у Рэчел все стало валиться из рук Она вставила карточку не той стороной и тут же забыла секретный код. Раньше у нее не было собственной кредитной карточки, да и прочих новомодных штучек, за исключением разве что мобильного телефона. Она не умела пользоваться компьютером и никогда в жизни не прибегала к помощи электронной почты. Мир вокруг нее вращался все быстрее и быстрее, а она продолжала топтаться на месге. Даже Саша умел управляться с вещами, о которых она и не слышала.

Экран банкомата был запачкан чем-то липким. Рэчел бросила быстрый взгляд на баланс на счете. Целая куча денег. Папа всегда говорил, что откладывает понемногу на Сашино обучение, но с его жалкой пенсией и тем фактом, что деньги постоянно жгли ему карман… Неужели он был замешан в каких-то темных делишках? Ее даже затрясло от волнения. Как еще все это аукнется? Может, к ней придет человек, которому отец задолжал, и потребует назад свои деньги? Или отец кого-то ограбил? Нажимая на кнопки, Рэчел покачала головой, отгоняя дурные мысли. Нет, уж этого отец точно не мог сделать. Святая простота, никакого коварства, способного повлечь за собой неприятности. Должно быть, ему повезло на скачках. Да, именно так. Ее старик считал Сашу самым сообразительным мальчуганом в мире, который должен учиться в университете-, если она не будет трогать эти деньги, Саша, может быть, туда и поступит. Так нет же, она прямо сейчас начинает тратить его деньги. Они утекают как вода. Но, утекая сквозь пальцы, приносят с собой определенные блага. Нет денег — нет благ, включая и самое необходимое, например молоко, не говоря уже о вине, виски и житейских радостях вообще. Пока же проблема была не в деньгах или, вернее, не в их отсутствии. Рэчел понимала, что не сможет жить спокойно, если не избавится от пагубной страсти к Антону. Сами по себе деньги еще не гарантировали безопасности, как бы она ни стремилась защитить Сашу от беды. От настоящей опасности деньгами не откупиться.

Послышалось тихое жужжание, и банкомат начал выплевывать купюры. Она стянула перчатки, чтобы пересчитать деньги. Было холодно, необычно холодно для весны. Ногти казались прозрачными, как лед. Пальцы у нее были слишком длинными, кровь плохо циркулировала. Все из-за курения — чертовы проблемы с кровообращением.

Бездомная, торгующая журналами «Биг исью», стояла прямо возле банкомата. Рэчел старалась не смотреть на нее, но это плохо получалось. Пару недель назад у них завязался разговор, и с тех пор эта девушка всегда кивала Рэчел и улыбалась. Она уже давно не разговаривала ни с кем из взрослых. По-настоящему не разговаривала. Она рассказала Рэчел, что родители частенько ее бранили, поэтому она сбежала из дому: она уже достаточно взрослая, чтобы о себе позаботиться. Рэчел раздумывала над тем, стоит ли рассказать девушке, что сама поступила точно так же·, подростком сбежала в Лондон, — и какие же зловещие последствия имел этот поступок! Но прежде чем она мысленно сформулировала свое предостережение, девушка похвалила ее дубленку, сказала, что, кажется, видела такую же в витрине магазина «Оксфам».[10] Она явно не понимала, что об этом не стоило упоминать. Кроме того, она ошибалась. Дубленку подарил Антон. Когда-то она довольно дорого стоила. Они проговорили целых пять минут — довольно долго, принимая во внимание обстоятельства. Девушка сказала Рэчел, что часто ночует на улице. Что ж, сама Рэчел до такого никогда не опускалась, хотя ей приходилось очень туго.

— Здравствуйте, — улыбнулась девушка. — Журнал?

— Уже купила, — ответила Рэчел резче, чем намеревалась.

Она перевела взгляд на руки девушки. На ней были черные шерстяные перчатки без пальцев. Под ногтями грязь. Было что-то трогательное в этих руках, и Рэчел замедлила шаг.

— Хотя, может, у меня и нет этого номера.

— Будьте любезны, — сказала девушка и понимающе засмеялась, вытягивая экземпляр из кипы журналов под мышкой.

«Так они и утекают», — подумала Рэчел, передавая деньги. Два пенса скидка, девяносто восемь ушли. А прошла всего минута. С такой скоростью, пока она доберется до психотерапевта — двадцать минут пешком, — можно спустить все.

— Сколько у тебя еще осталось?

Девушка приподняла локоть и взглянула на журналы.

— Где-то с десяток.

— Ну, сегодня ты себе на хлеб заработала, правда? — Рэчел секунду изучающе смотрела на нее. — Сколько тебе лет?

— Восемнадцать. — Девушка отвела глаза. — Уже взрослая.

В шапке с кисточкой она выглядела моложе. Скорее всего, так оно и было. Рэчел колебалась. С одной стороны, она живет на улице, но с другой — торгует журналами, которые многие с интересом читают.

— Ты любишь детей?

— Конечно, — ответила девушка. — А что?

— У меня есть маленький сын. Я подумывала о приходящей няне. Я… устраиваюсь на работу. Скорее всего, вечером, по нечетным дням.

— Тогда вы обратились по адресу.

Рэчел усмехнулась. Восемнадцатилетие и цинизм, похоже, встретились.

— Точно, — ответила она и с притворной угрозой ткнула пальцем в грудь девушки. — И я знаю, где тебя найти. Как тебя зовут?

— Шарлин.

Уже сожалея о своем импульсивном поступке, Рэчел ушла. Теперь было бы странным не замечать эту девушку. Но какая к черту работа?

У нее было в запасе двадцать минут, чтобы прогуляться по центру Бата. Несмотря на резкое похолодание, во дворе монастыря толпились туристы и в уличных кафе было полно народу. По городу безостановочно кружили красные двухъярусные туристические автобусы, Рэчел даже узнавала голоса экскурсоводов. Дотти, ее мать, когда-то с большим удовольствием слушала эту многоязычную болтовню. Ее прямо распирало от гордости, когда город вошел в список «Всемирного наследия». Сколько Рэчел себя помнила, каждое воскресенье мама брала ее за руку и они прогуливались по холму, сидели на площади Музыкантов, рядом с монастырем, ели мороженое и слушали, как уличные музыканты по очереди играли на гитарах и исполняли песни Боба Дилана.[11] Ее завораживали каменные ангелы на стенах монастыря. Они карабкались по лесенкам, изуродованные, побитые временем и погодой, и иногда краешком глаза Рэчел видела, как они перескакивают сразу через две ступеньки… Потом мама тащила ее назад по крутому склону, уверенная, что они с толком провели воскресенье, — и все это по цене дешевого рожка ванильного мороженого. Временами с ними ходил отец. Тогда они заходили в паб, где родители выпивали по рюмочке, закусывая пирогом с мясом и почками. Паб «Вольные стрелки» до сих пор существует в застроенном переулке рядом с монастырем. И на площади продолжают сидеть музыканты — они нисколько не изменились, только стали старше и загрубели.

Она пересекла площадь и прошла через маленький дворик, главной достопримечательностью которого был огромный платан. Здесь расположилась «Хрустальная таверна», маня подкрепиться пинтой пива и сигаретой, но в пабе теперь не разрешалось курить. И это называется цивилизацией!

Она отвернулась от паба и вошла в узкий проход между историческими зданиями. Первые этажи были заняты бесчисленными маленькими нарядными кафе, но войти в них у нее не хватало смелости (да и красоты тоже). Кабинет психотерапевта находился над одним из этих кафе, один пролет вверх по шаткой лестнице. Сама клиника располагалась в обветшалой квартире, лоск которой придавало обилие растений и приглушенное освещение. И все же кабинет, без сомнения, находился в самом модном районе города.

Приемная представляла собой маленькую комнату с четырьмя креслами и тронутой хиппи Сильвией, устроившейся за письменным столиком, которая предложила Рэчел чашечку чая, чтобы согреться. Это было очень мило с ее стороны, и Рэчел с благодарностью приняла предложение, но недоверие к секретарше не исчезло. На лбу у нее словно было написано «Я внимательная, но строгая» — одна из тех, кто должен всех опекать, но не может перестать придираться. Рэчел присела в кресло и обхватила кружку руками, стараясь не встречаться с Сильвией глазами. Больше в приемной никого не было, а разговаривать Рэчел не хотелось. Мыслями она вернулась к предстоящему сеансу, третьему за несколько недель. Все идет совсем не так, как она запланировала. Она теряет контроль над ходом вещей, но в то же время ей было приятно, когда Мадлен пускала в ход маленькие хитрости, чтобы разговорить пациентку. Разве из этого выйдет что хорошее? Неужели именно этого она хочет?

Как Рэчел и предполагала, секретарша не сумела продержаться и полминуты.

— Господи боже, — воскликнула она, — да ваши руки совсем посинели!

— Плохо циркулирует кровь, — пробормотала Рэчел.

— Вы должны попробовать гинкго. Это что-то невероятное!

— Что?

— Одно южноамериканское целебное растение. Настоящая бомба, а не лекарство.

— Хорошо, дадите как-нибудь затянуться. — Рэчел поставила чашку на журнал, лежащий на столе. — По правде сказать, я собираюсь выкурить сигарету.

У Сильвии на столе зазвонил телефон, и она предостерегающе подняла руку.

— Забудьте о сигарете, мисс Локлир, Мадлен готова вас принять.

— Только «мисс» не нужно, ради бога!

— Что, простите?

Мадлен больше не протягивала Рэчел руку для рукопожатия. Трудно сказать, был ли в этом какой-то особый смысл. Рэчел тоже не протянула руки, хотя было что-то успокаивающее в прикосновении женщины, которая должна о тебе заботиться (за твои-то кровные!).

Они сели. Повисло продолжительное молчание, во время которого Рэчел разглядывала своего доктора. На Мадлен была черная юбка-карандаш и хлопчатобумажный свитер с национальным орнаментом изумительных оттенков кремового, шоколадного и кофейного, таких насыщенных, что даже хотелось его съесть. Несмотря на эту непринужденную элегантность, возникало ощущение, что она лучше всего чувствует себя в мятых джинсах и старой рубашке. Из-за густых, непрореженных бровей и непослушных черных кудрей она не выглядела домашней и уютной, как будто ее родной стихией был лес, а не этот душный кабинет. Да, было в ней что-то странное, почти дикое. Может, это сквозило в ее манере двигаться — одновременно медленно и напряженно. Гладкая, как у младенца, кожа превосходного бронзового оттенка. Глаза темные, глубокие, как будто она могла видеть собеседника насквозь, и до неприличия длинные ресницы.

— Что происходит? — поинтересовалась Мадлен.

— Почему вы спрашиваете?

— Вы так на меня смотрите…

— И что? — резко ответила Рэчел. — Сколько вам лет?

Мадлен ткнула себя пальцем в грудь.

— Мне?

Рэчел театрально подвела глаза.

— Да, вам.

— А что? Это важно?

Рэчел подумала, прежде чем ответить.

— Интересно, большая ли между нами разница в возрасте. Я дала бы вам лет тридцать девять, сорок.

— Нет, — сказала Мадлен. — Между нами пропасть в целых десять лет.

— Правда? Вы шутите!

Мадлен улыбнулась.

— Если вы спросили из боязни, что я вас не пойму, то мне кажется, что пропасть не такая уж большая.

— Моя мать была уже в возрасте, когда родила меня.

Мадлен промолчала, ожидая, что она начнет говорить о Дотти. На прошлом сеансе она искусно надавила на Рэчел, желая больше узнать о ее матери. А рассказывать было нечего. Рэчел уже упомянула, что мать умерла, когда ей исполнилось двенадцать. Дотти была прекрасной матерью — старомодной, нежной, но немного беспокойной и чересчур заботливой.

— Расскажите о ней, — подтолкнула ее Мадлен.

— Мы уже на прошлой неделе обсуждали мою мать. Давайте не будем понапрасну тратить мои деньги на то, что не имеет отношения к причине, которая привела меня сюда.

— Хорошо, — согласилась Мадлен с легким оттенком раздражения и нарочито небрежно откинулась на спинку кресла. — О чем вы хотите поговорить сегодня?

— Неужели я должна напоминать вам, зачем пришла сюда? — сердито заявила Рэчел. — Антон! Как мне излечиться от этого ублюдка и привести свою жизнь в порядок.

— Это вы постоянно повторяете. — Внезапно Мадлен подалась вперед и пристально взглянула прямо в глаза пациентке. — Но я вам не верю. Это мало похоже на правду.

«Мало похоже…» Рэчел чувствовала, как в душе поднимаются страх и злость. Что же еще предпринять, чтобы сеанс продолжался? Может, пришло время испытать терпение ее терапевта?

— Ладно, хорошо. Наверное, я должна вам кое-что рассказать о себе и об Антоне. Не совсем приятное. Вам не понравится.

— Все же попытайтесь.

— Тогда держитесь!

Рэчел шумно вздохнула. Она не помнила дату, но хорошо помнила день, когда впервые встретилась с Антоном. Была среда. Она работала в лондонском Ист-Энде,[12] у «Голодного Гарри»…

Она взглянула на Ирен, которая мыла пол. Жаль, что она выглядит, как мужик в юбке. Коротко стриженные сзади и по бокам, красивые белокурые волосы, голубые, как у ангела, глаза и немного коренастая фигура. Ирен иногда ходила в спортзал, и ее клетчатая рубашка чуть не лопалась на накачанных плечах.

Через три дня после того как Рэчел получила эту работу, Ирен подошла к ней сзади и обняла, когда Рэчел делала булочки с сыром. Она взяла Рэчел за запястье и сказала:

— Смотри, дорогуша, как это делается.

Свободной рукой она разложила булочки вдоль стойки и провела рукой Рэчел с ножом для масла прямо над ними. Рэчел не возражала, это казалось дружеским, почти материнским жестом со стороны Ирен. Однако когда та отпустила руку и обхватила ее за талию, Рэчел поняла, что все неспроста. Но она так хотела, чтобы ее любили, что не стала возражать…

Они отправились выпить и чудесно провели время. После пошли к Ирен, зажгли свечи и снова пили красное вино. У Ирен была собственная квартира-студия в большом многоквартирном доме, совершенно не похожая на нору, где жила Рэчел.

Оказавшись в постели, Рэчел растерялась, но все, что делала Ирен, ей нравилось. Совсем не похоже на занятие любовью с мужчиной: мягко, плавно, начало и конец перетекают друг в друга. Без грубости, усилий и резких толчков. Было очень приятно, но никаких фейерверков, которых она ожидала. Тогда она впервые испытала оргазм. Рэчел не считала себя лесбиянкой, но, черт побери, если с женщиной она чувствует себя так прекрасно, в такой безопасности, то время от времени будет заниматься любовью с Ирен. Она была молода, ей хотелось новых впечатлений, хотелось чувствовать вкус жизни. Что в этом плохого?

Они были знакомы всего пять недель, когда их жизнь круто изменилась. По причинам, которые Ирен не желала обсуждать, она лишилась квартиры (что-то связанное с арендой). Идти ей было некуда, и она перебралась в каморку к Рэчел. В комнатушке стало совсем тесно, к тому же Дейн и Линн, соседки Рэчел, безжалостно насмехались над ней за спиной у Ирен.

— Вот уж не знали, Рэчел, что ты любишь женщин. Лесбиянка! Никогда бы не подумала…

Ирен с раздражением расставляла стулья.

— Где, черт побери, этот чертов Мартин? Он должен был вымыть пол и расставить стулья перед уходом, а не сваливать все на нас.

Рэчел закрывала пленкой бутерброды с тунцом и огурцом, чтобы не заветрились, когда появился первый посетитель. Он бросил беглый взгляд на витрину.

— У вас подают континентальный завтрак?

Рэчел подняла голову.

— А что это?

Мужчина улыбнулся. Он был высоким, черноволосым, явно за тридцать, в модном бежевом костюме и черной рубашке с черным же галстуком — элегантный, совсем не похожий на их обычных посетителей.

— Там, откуда я приехал, завтраком называют чашку эспрессо, свежевыжатый апельсиновый сок, круассан с маслом и джемом.

У него был сильный акцент, но голос приятный и уверенный. Рэчел улыбнулась в ответ.

— Можем предложить вам только обычный: кофе, сок из пачки, тосты — если хотите, зажаренные. Маргарин и джем за мной.

Мужчина откинул голову назад и засмеялся. Смеялся он просто здорово.

— Звучит ужасно, но из ваших рук я съем что угодно, — заявил он, неотрывно глядя на нее.

В его зеленых глазах — смесь угрозы и улыбки, веки полуопущены, но взгляд такой соблазнительный. Рэчел внезапно почувствовала, как между ногами у нее защемило. Господи, он такой красавец! Пусть даже иностранец. Вероятно, итальянец или швейцарец. Из какой-то экзотической и утонченной страны.

— Итого… — живо произнесла она, старясь скрыть произведенное посетителем впечатление.

Какая жалость, что на ней эта жуткая форма! Но утром она вымыла голову и немного подкрасилась. Черт, она же теперь лесбиянка, что она делает?!

— Один фунт девяносто девять пенсов.

Он дал ей пятифунтовую банкноту.

— Сдачу оставьте себе, — сказал он.

Рэчел послушалась.

По правилам посетители должны были сами забирать на подносах еду, но мужчина развернулся и сел за столик. Было очевидно: он ждал, что его обслужат. Хорошо. С такими чаевыми почему бы и не обслужить? Да и работы особой не было. Ирен бросила на Рэчел укоризненный взгляд, когда та понесла посетителю кофе и сок. Через десять минут, когда Рэчел уже собиралась отнести тосты, Ирен преградила ей путь.

— Пусть этот козел встанет и сам возьмет! — прошипела она.

Уже не в первый раз Ирен пыталась указывать Рэчел, что ей делать.

— А ты кто? Мой начальник? — резко оборвала она.

Посетитель, Рэчел уверена, слышал их перепалку, но, когда она подошла к столику, ничего не сказал. Он заговорил с ней позже, когда уже собирался уходить. Ирен как раз была в туалете.

— Когда ты заканчиваешь?

— Что заканчиваю? — переспросила Рэчел, делая вид, что не понимает вопроса.

— Вечером?

— Α-a, я сегодня в первую смену. Я же не могу работать двадцать четыре часа в сутки.

Он снова улыбнулся ослепительной улыбкой.

— Перестань строить из себя дурочку, юная леди. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Она бросила взгляд в сторону туалета.

— Вы хотите меня куда-нибудь пригласить? Вы об этом спрашиваете?

Он молчал, пристально глядя на нее зелеными глазами.

— Вам мой вопрос кажется неуместным? — продолжала она. — Чего вы хотите?

— Ты ужасная малышка, я это заметил.

— Ужасная? — В его устах это прозвучало даже смешно, и она засмеялась. — Рыбак рыбака видит издалека! И не называйте меня малышкой. У меня рост метр семьдесят один.

— Я приглашаю тебя на кофе.

— Я заканчиваю в три, поэтому можете пригласить меня.

Он тут же приобрел деловой вид, как будто уже заключил сделку и больше предложить было нечего.

— Буду ждать тебя в такси у кафе.

Рэчел была разочарована и… ей стало чрезвычайно неловко. Как отделаться от Ирен? И зачем ей это вообще нужно? С Ирен она была как за каменной стеной. И разве она не решила для себя, что влюблена в Ирен?

В ту печальную среду, пока шли минуты и часы, неловкость сменилась другими чувствами, и она незаметно улизнула из-под крылышка Ирен.

Это было рискованно, верно? Но она всегда легко шла на риск, хотя в ее случае он обычно нес с собою разрушение. Например, когда ей было четырнадцать, ее обучила тайнам секса одна добрая молодая женщина, которая, кажется, ее полюбила. Рэчел всегда готова была рискнуть, чтобы двигаться вперед, а не топтаться на месте. Она была уверена, что толочь воду в ступе — это удел ее родителей.

«Ты, Рэчел, девушка сообразительная, — говорила она себе. — Ты можешь кое-чего достичь в этой жизни, и не стоит робеть! Извлекай выгоду из своей привлекательности. Мы, женщины, должны использовать то, что дала природа, чтобы получить желаемое».

Да, она правильно распорядилась своей красотой. Проблема не в этом, а в риске — вот где она просчиталась!

Она нутром чувствовала, что идти на свидание с этим парнем — дело опасное. Она перебросилась с ним всего парой слов, а целый день чувствовала, что все внутри дрожит от страха и предвкушения. Это был рискованный шаг, ее подстегивало чувство скрытой опасности. От него так и веяло жестокостью, сексом и деньгами. «Я смогу с этим справиться», — убеждала она себя. Гребаная лесбийская любовь! Рэчел не нужна вся эта нежность и материнская забота, ей просто нужен мужчина, который разбудил бы в ней настоящую женщину. Ей нужен был вызов.

В конечном счете решающий разговор с Ирен оказался из малоприятных. Ирен плакала и умоляла ее не уходить. Тогда Рэчел еще не знала, что уже не вернется ни в свою конуру, ни в бар «Голодный Гарри». И никогда больше не увидит Ирен.

— Куда ты хочешь пойти? — поинтересовался он у Рэчел, когда та вскочила в такси.

— Для разнообразия в какой-нибудь славный ресторанчик.

Она уже подозревала, чем закончится этот день, так почему бы не извлечь из этого какую-то пользу?

Он сменил костюм. Сейчас на нем были черные джинсы дудочкой и черный кожаный пиджак, отдававший глянцем и немалыми деньгами. Черные волосы блестели от геля. В общем, было в его образе что-то елейное. Волосы, коротко стриженные по бокам, волнами падали на лоб и шею. И, естественно, на шее должна была висеть золотая цепь (Рэчел не видела ее, пока он не разделся).

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Антон, — ответил он, глядя в окно. Казалось, мысли его витали где-то далеко. Как зовут ее, он даже не поинтересовался.

Они ехали на такси в центр города. Антон ненароком касался ее бедра, потом схватил ее за руку, как будто Рэчел уже была его собственностью, но к разговорам явно не был расположен.

— Хочешь сходить в кино? — к ее удивлению предложил он. Поход в кино казался чистым, безобидным развлечением на первом свидании.

— С удовольствием.

— Давай сперва выпьем, — сказал он.

Начал моросить дождь. Они вышли из такси возле гостиницы в Уэст-Энде, сразу за Шафтсбери-авеню. Рэчел еще никогда не была в подобных местах, но промолчала. Гостиница — настоящий дворец, явно не из тех, к которым она привыкла. В баре к их столику подошел надменный молодой официант. Рэчел заказала ром с кока-колой, Антон — минеральную воду.

Она достала кисет с табаком и папиросную бумагу «Ризла» и принялась скручивать сигарету.

— Господи, перестань, смотреть противно! — скривился Антон, как будто она вынула дохлого слизняка. Он жестом подозвал официанта и заказал пачку «Кэмел». В мгновение ока официант вернулся с серебряным подносом, на котором лежала уже открытая пачка, а из нее выглядывали три сигареты. Он достал зажигалку и дал Рэчел прикурить. Спустя еще мгновение он принес напитки и поставил на стол вазочку с крупными орехами кешью. Бесплатные орешки! Это о многом говорило. Антон взял вазочку и предложил кешью Рэчел. Она отрицательно покачала головой. Она любила кешью, но сейчас слишком нервничала.

— Вот это девушка! — произнес он. — Не хочу смотреть, как ты ешь.

Она не поняла, что Антон имел в виду: то ли то, что она недостаточно стройная, то ли он хочет, чтобы она оставалась голодной по какой-то другой причине. Его определенно интересовала ее внешность, потому что почти сразу же он начал отпускать комментарии касательно ее одежды: ее джинсы — дешевка, футболка пережила слишком много стирок, куртка — уродливая и вышедшая из моды. Ее волосам не помешали бы стрижка и окраска, кольцо в брови нужно снять.

— И во что же, по-твоему, мне следует нарядиться? — поинтересовалась она, скорее растерянная, чем обиженная.

— Оставайся со мной, и я поведу тебя по магазинам, — самодовольно ответил он. — Я бы с удовольствием тебя принарядил.

Он оглядел ее с ног до головы и ухмыльнулся.

— У тебя великолепные данные. Хороший материал для работы. Ты можешь выглядеть сногсшибательно.

Она тоже засмеялась.

— Лестью ты многого добьешься.

— Знаю, — сказал он. — И жду с нетерпением.

Вот так менее чем за час свидания, сама того не желая, она на все согласилась. Они выпили еще по рюмке, и Антон дал понять, что не стоит тратить время на кино.

— Куда мы идем? — бестактно спросила она, когда он повел ее за локоть из гостиницы". Он не ответил, и она с готовностью покорилась тому, что ее ожидало. Она просто получала удовольствие от благоговения перед неизвестностью, от мысли, что ее тело будет растоптано так, как даже она не могла представить. Железная хватка на ее руке — лишь слабый намек на будущие неприятности.

Они сели в такси. Автомобиль еще не набрал скорость, как его рука — среди бела дня! — уже оказалась у Рэчел на спине, под свитером, и расстегивала ее лифчик. Но на этом Антон остановился, просто дав понять, что скоро она останется без одежды. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь чувствовала себя такой возбужденной. Иди это страх так возбуждающе действовал?

Ехали они недолго, но она не обратила внимания куда. Из-за нарастающего внутри напряжения все происходящее за окном казалось скучным, медленным черно-белым фильмом. Машина остановилась у красивого многоквартирного дома, высокого и современного, с настоящими балконами. Антон расплатился с шофером банкнотой в десять фунтов — вероятно, чтобы произвести на нее впечатление. Она тоже не захотела остаться в долгу, поэтому показала, что готова на все. Выпитый ром придал ей храбрости. Когда закрылись двери лифта, она уже стояла на коленях.

— Рэчел… — Мадлен подалась вперед, легонько потрепала ее по руке и мягко напомнила. — Вы собирались мне что-то рассказать. Я действительно хочу услышать ваш рассказ.

Рэчел собралась с духом.

— Хорошо. Как я уже говорила, я уехала из Вата и оказалась в Лондоне, пытаясь как-то заработать себе на жизнь, главным образом подрабатывая официанткой. Ночевали мы с подружками в ночлежке, в крохотной каморке. Потом я встретила Антона, и меня тут же потянуло к нему. Поэтому когда он предложил мне перейти к нему жить, я сразу согласилась. У него был крутой бизнес и куча денег. Я совершенно потеряла голову. Где-то спустя три-четыре месяца он разорвал отношения с партнерами. У него начались проблемы с деньгами — не спрашивайте почему. Он стал раздражительным и скупым. Казалось, он изменился за одну ночь. Его брат Юрий посоветовал ему воспользоваться моими «данными», поэтому он велел мне отправляться на панель. Я должна была догадаться, что все к этому идет, но все же… Я была просто растоптана и попыталась отказаться, но он не допускал возражений. Так из девушки богатого парня, я внезапно превратилась в шлюху. Речь шла не об элитной проституции, нет — об обычной панели. Я обслуживала проезжающих и пользовалась большим спросом. Какое-то время он был доволен и уверял меня, что нужно продержаться еще недельку, месяц… Но ничего не менялось. Потом он связался с другими людьми и откуда-то, в основном из Украины, приехали еще девушки. Я была вынуждена, так сказать, делить его, но я единственная, с кем он жил по-настоящему. Такая, черт возьми, привилегия! Я заработала для него кучу денег — его личная золотая жила, — но так к этому и не привыкла. У меня душа не лежала к этой работе.

Рэчел помолчала. Мадлен изо всех сил пыталась сохранить невозмутимость, но глаза ее выдавали. Видимо, раньше она никогда не встречала проститутку.

— Я подсела на наркотики, главным образом на валиум, потом перестала есть и в конечном счете заработала нервное расстройство. Никакими угрозами и пинками невозможно было вытащить меня из кровати, и у Антона не осталось выбора — он дал мне передышку. Я уехала из Лондона и около года жила с отцом здесь, в Бате. Казалось, Антон потерял ко мне всякий интерес. У него была масса девушек на выбор. Но, — она смущенно опустила глаза, — в Бате мне стало скучно, потянуло назад. Антон узнал, что я в Лондоне. Он попытался вернуть меня, уверяя, что я единственная женщина, которую он любил, что он не может без меня жить. Он хотел осесть в Лондоне, получить гражданство, вести нормальную жизнь: жениться, завести детей и тому подобный вздор. Он сыпал обещаниями, и я ему поверила. Он все еще имел надо мной сексуальную власть. Чем больше я его презирала, тем меньше была способна устоять перед его чарами. В итоге я к нему вернулась, у нас родился Саша. Пару лет все было хорошо. Антон часто уезжал, жить становилась проще, но потом он поссорился с партнером из Будапешта, какой-то «шишкой», который…

Она запнулась и пристально взглянула на Мадлен.

— Вы делаете записи?

— Только для себя. Но если вы возражаете, не буду.

Рэчел покачала головой.

— Опустим подробности. Несколько месяцев Антону пришлось скрываться. Мы переехали на другую квартиру, снова не стало денег. Он хотел, чтобы я вернулась на панель, умолял меня, угрожал, бил. Поначалу я сдалась, но в конце концов забрала Сашу и убежала назад к отцу.

Рэчел замолчала, глядя на свои постоянно двигающиеся руки.

— А потом? — спустя какое-то время подтолкнула ее Мадлен к дальнейшим откровениям.

— Грустная, блин, история! — раздраженно воскликнула Рэчел. — Саша постоянно спрашивал об отце, поэтому я повезла его в Лондон, чтобы они повидались. Антон был кротким как ягненок. Он завалил нас подарками. Я как дура поверила его обещаниям и согласилась начать все сначала. Но, знаете, такие как он не меняются. Они не понимают даже значения этого слова. Последний раз я ушла от него год назад. Я нашла квартирку для себя с Сашей в другой части Лондона, но Антон отказался нас отпустить. Он уезжал из города на недели, даже месяцы, но потом возвращался, отчасти из-за Саши, отчасти из-за меня. Его просто зациклило на мне, как и меня на нем. Иногда мне так тошно, что тут не до лести. — Она выдавила улыбку. — Хорошая парочка, да?

— Как долго вы занимались… проституцией? — спросила Мадлен.

Рэчел усмехнулась, заметив ее неловкость.

— Признаюсь вам, долго. Когда женщина обслуживает мужиков в машинах и на темных аллеях, ее отвратит от секса на всю жизнь, но, видите ли, в чем дело: Антон до сих пор возбуждает меня. И это несмотря на то, что я ненавижу его как человека. Я действительно его ненавижу.

— Если бы у вас была возможность, что бы вы сказали или сделали Антону?

— Я бы хотела увидеть его за решеткой, вот что! И желательно, чтобы его каждую ночь насиловала гурьба мускулистых сокамерников, испытывающих особый интерес к садизму и боли.

— Ясно, — произнесла Мадлен, которой от нарисованной картины было явно не по себе.

— Спросите меня еще о чем-нибудь, — горела нетерпением Рэчел. Вероятно, предаваясь фантазиям о мести, она получала удовольствие от сеанса психотерапии.

— Мне представляется, что у вас достаточно улик, чтобы воплотить свои мечты — засадить его за решетку. Если только вы действительно этого хотите.

— Дело не в этом.

Мадлен пристально изучала ее из-под полуопущенных век.

— Значит, на самом деле вы хотите не этого.

— Послушайте, я считаю, что вы ни черта не знаете о том, о чем рассуждаете! — отрезала Рэчел. — Нельзя шутить с такими парнями, как он. Неужели вы думаете, что тюрьма его остановит? Его брат тут же приедет за мной. Юрий помешан на семейной круговой поруке. А он намного безжалостнее и грубее Антона.

Мадлен была шокирована.

— Верю вам на слово.

На минуту воцарилось молчание.

— Я знаю, о чем вы думаете! — выпалила Рэчел. — Таких людей, как мы, необходимо изолировать от общества. Думаете, что находитесь рядом с неудачницей, верно? Вы убеждены, что общество необходимо оградить не только от бандитов и сутенеров, но и от шлюх.

Неужели Мадлен нахмурилась? Господи, да эта женщина — само спокойствие! Что же должно произойти, чтобы она открыла свои истинные чувства? Рэчел внимательно разглядывала ее лицо, но не заметила ни отвращения, ни порицания, ни гадливости. Некоторым образом Мадлен выдержала экзамен. Пока Рэчел демонстративно разглядывала ее, Мадлен, казалось, боролась с улыбкой.

— Значит, вы решили, что уже раскусили меня? — поинтересовалась она. — Я думала, психотерапевт здесь я.

— Тогда накажите меня.

— Я бы с удовольствием, но в этом нет необходимости. Я прекрасно вижу, что вы и без меня с этим справляетесь.

— Прекрасные новости! — огрызнулась Рэчел. — Ну и как же я себя наказываю?

— Вы выплескиваете свой гнев. К тому же довольно эффективно вымещаете свою злость на мне.

— Ладно. — Она откинулась назад и скрестила руки на груди. — И как, черт возьми, мне это поможет?

— Может, отучит вас ходить на задних лапках! — раздраженно бросила Мадлен.

Рэчел отвернулась. Даже если Мадлен никогда не узнает истинных причин ее враждебного отношения, она права. Настоящий гнев — нечто другое, нежели воинственность, враждебность, грубость, даже жестокость. Если бы она на самом деле рассердилась, то не стала бы мириться со всем тем дерьмом, от которого страдала. Конечно, нет. Но она ничего не ответила. Она здесь не для тогр, чтобы ее поведение подвергалось психоанализу, однако Мадлен удалось пробить брешь в ее броне. Она не собиралась открывать ей душу, но под каким предлогом ей продолжать посещать психотерапевта, если она не будет ничего рассказывать?

Рэчел прикоснулась к мочке — признак подавленности. Мочка напоминала раздвоенное копыто, причем обе мочки. Она могла бы сделать операцию — доктор предлагал, но Рэчел отказалась. Она хотела, чтобы Антон их видел, чтобы они были ему постоянным укором. Однако вскоре она поняла, что это зрелище доставляет ему скорее удовольствие, чем боль или раскаяние. Уши стали свидетельством его права собственности. Серьги были подарком ослепленного любовью клиента, и Антон вырвал их из ее ушей, считая, что преподает ей хороший урок, который нескоро забудется. И, несомненно, он никогда не просил ее сделать операцию. Он был болен… и она больна. И приход сюда, беседы с этой женщиной — тоже болезнь.

Мадлен прервала ее мысли.

— Поскольку вы сами затронули эту тему… Кем вы себя считаете? Проституткой?

— Один раз замараешься — уже не отмоешься, — мрачно констатировала Рэчел.

— Объясните свои слова.

Рэчел посмотрела на нее и улыбнулась.

— Вы впервые встречаете шлюху?

Мадлен, поколебавшись, кивнула.

Они помолчали. Мадлен, вне всякого сомнения, ждала, что пациентка продолжит свой рассказ, раскроется, объяснит, как стала проституткой. Рэчел встала со стула, подошла к окну, посмотрела вниз на узкий переулок. Между зданиями на противоположной стороне раскинулся маленький внутренний дворик с коваными столиками. Она видела, как официант принес посетительнице чашку чая и кусочек пирога. Какая-то женщина смеялась, отбрасывая уложенные стилистом волосы. Ряд горшков с крошечными березками отделял кафе от прохода. От легкого дуновения ветерка ветви деревьев трепетали. Она точно знала, что это березки, потому что отец посадил одно такое дерево в своем саду. Он говорил, что это стелящаяся березка. Что через несколько лет она превратится в настоящий шатер, под которым можно будет укрыться от солнца и дождя. Березка так и росла в саду, но стала старой, сучковатой и бесформенной.

Стоя к Мадлен спиной, Рэчел рассказывала о своем детском убежище, которое описала в мельчайших деталях. О падающих тоненьких листьях-сердечках, с шелестом трепещущих на ветру, о чистой белой коре, которая отслаивалась горизонтальными полосками. Она любила наматывать их на палец, любила слушать треск, который издавала кора, отрываясь от ствола, пока отец не предупредил ее, что дерево не может жить без коры.

Мадлен слушала не перебивая.

— Как красиво вы все описали… — сказала она после минутного молчания. — Это первое, что вы рассказали мне о своем детстве.

— Правда?

— Я готова бесконечно слушать истории о маленькой девочке Рэчел.

Рэчел неестественно громко рассмеялась и опустилась в кресло. Она понимала, как фальшиво звучит ее смех, а Мадлен была совсем не дурой. Господи, ее на мякине не проведешь!

Мадлен вздернула подбородок.

— А что такого смешного было в детстве Рэчел?

— Вся соль в том, что детства как такового не было.

— Бросьте, никогда в это не поверю.

— Нуда!

Мадлен пожала плечами.

— Думаю, вам виднее. Вы появились из материнской утробы полностью сформировавшейся и раздраженной женщиной. Верно?

Рэчел не могла удержаться от смеха, представив, как, брызжа слюной и чертыхаясь, ее рожает чертовка-мать. Мадлен тоже засмеялась. А она проницательна и хитра! Она подвела Рэчел прямо к тому месту, о котором та намеревалась не вспоминать.

— Значит, вы отрицаете, что когда-то были ребенком.

— Конечно же, я была ребенком! — отрезала Рэчел. — Вот только как разговоры о детстве смогут излечить мою пагубную страсть к Антону или защитят меня от него? Я не была забитым ребенком, если вы на это намекаете. Для справки: мои родители были прекрасными людьми. Смерть мамы стала настоящим ударом, но у меня проблемы сейчас, а не в прошлом. Если хотите знать, я ненавижу Антона так же сильно, как и скучаю по нему. Вот в чем моя беда. Чем дольше он меня разыскивает, тем сильнее я напугана, и все равно я сграстно желаю переспать с ним.

Она пристально взглянула на Мадлен, стараясь оценить ее реакцию на подобную откровенность. Мадлен кивнула. Прядь волос упала ей на лицо, и Рэчел внезапно почувствовала необъяснимую нежность, внезапное желание поправить упавший локон.

Мадлен, должно быть, почувствовала перемену в своей пациентке, потому что сказала:

— Патологический случай?

— Я, наверное, хожу по лезвию бритвы. Я жду его — и боюсь, что он меня найдет, и хочу этого. Все сразу.

Мадлен ободряюще кивнула.

— Боитесь и ждете? — переспросила она, склонив голову на бок. — Как такое возможно?

Рэчел смотрела на стройные ноги Мадлен, на то, как она обхватывает колени руками, когда что-то ее интересует.

— Мне проще распахнуть для него объятия и раздвинуть ноги.

— Выбираем самый легкий путь?

— Господи, — воскликнула Рэчел, — легкий путь! Вы и понятия не имеете… Он может причинить много боли.

Она попыталась подыскать пример жестокости Антона, кожей ощущая животный страх, который он ей внушает. Как в тот раз, когда ее обокрал клиент. Это произошло давно, еще до рождения Саши, но у Рэчел до сих пор подкашивались ноги, когда она вспоминала, что было потом. Ограбление само по себе пугающее и унизительное (как она уже говорила), но когда ты вернулась домой с пустыми руками и тебя, как куклу, швыряет по всей комнате обнюхавшийся Антон, а потом у тебя сломана челюсть, вырваны волосы… И еще подвергнуться… Но к чему рассказывать гонкой Мадлен такую историю?

— Послушайте, я должна защитить своего сына.

— Значит, вы будете защищать Сашу, позволяя Антону так с собою обращаться?

Рэчел понимала, что ее загнали в тупик. Что она могла ответить? Молено было лишь встать, схватить сумочку и уйти, но поток ее мыслей прервали слова Мадлен:

— Помнится, вы говорили, что он никогда не обижал Сашу.

Рэчел подняла бровь в притворном недоверии.

— Не могу поверить, что я сказала подобное. У ребенка есть глаза, уши и чувства. Это же не собака. Если вам это неизвестно, значит, у вас нет собственных детей.

Мадлен взглянула на собеседницу, но ничего не ответила. Она понимала, что Рэчел меняет тему разговора, пытаясь уклониться от настоящей проблемы: что она собственноручно подвергает сына опасности.

— Ведь так? — настаивала Рэчел.

Мадлен закинула ногу на ногу.

— Перестаньте, речь сейчас не обо мне, а о вас, — ответила она, стараясь не встречаться с Рэчел взглядом.

Рэчел взглянула на Мадлен. Похоже, она задета за живое, броня невозмутимости дала трещину.

— Нет, подождите, — сказала она, в упор глядя на Мадлен. — Я плачу за сеанс. И могу задавать вам вопросы, если захочу.

— Естественно, но моя задача — сделать так, чтобы вы не отвлекались от основной проблемы. Ответ на ваш вопрос: «Нет». У меня нет детей.

— Почему?

Мадлен подняла глаза, но смотрела не на Рэчел, а куда-то над ее головой.

— Я считаю, что вы хотите говорить обо мне, чтобы избежать разговоров о себе.

— Ха! Похоже на предложение из учебника.

Мадлен улыбнулась.

— Может, так и есть. А вы опять за свое. Вы очень ловко ушли от разговора о том, как вы занимались проституцией. Потом сделали то же самое, когда мы заговорили о вашем детстве. И когда стали обсуждать, почему вы не можете избавиться от жестокого, непредсказуемого и безжалостного мужчины.

— Так почему у вас нет детей?

Мадлен старательно избегала взгляда Рэчел.

— Ну же, — настаивала Рэчел. — Ответьте мне честно. Предпочли карьеру, да? Или просто не можете иметь детей? Или вы вообще не любите детей? Или у вас нет парня, с которым можно их завести? Или, может, мужчины вас не интересуют?

Мадлен обернулась и встретилась с Рэчел взглядом. Она качала головой и часто сглатывала. К ужасу Рэчел, в глазах Мадлен заблестели готовые хлынуть слезы. Рэчел выругалась. Черт! Она не этого хотела.

Мадлен открыла было рот, чтобы ответить, но не издала и звука. Она откашлялась и сделала вторую попытку.

— Я считаю, что говорить об этом неуместно.

— Да, вы правы. Прошу прощения, — извинилась Рэчел, наклоняясь и подхватывая свою сумочку. — Может, остановимся на этом? У меня уже уши пухнут, так хочется курить.

Глава четвертая

Я так понимаю, сеанс прошел не совсем гладко, — прокомментировала Сильвия, когда Мадлен вышла в пустую приемную.

— Что ты имеешь в виду?

— Ваша пациентка ушла спустя всего лишь тридцать девять минут.

— Что ж, я очень рада, что ты так внимательно ведешь хронометраж, — ответила Мадлен, раздражаясь от обычных назойливых замечаний Сильвии. Насколько Сильвия была надежной, настолько же в ней проявлялось материнское начало, которое она не могла в себе побороть. Помимо того что она пыталась предлагать пациентам вегетарианские закуски и давать рекомендации по поводу здоровья, Мадлен застала ее за тем, что она давала советы по астрологической таблице, которую прикрывала подносом для входящей корреспонденции. Мадлен положила этому конец, но у нее зародились подозрения, что на самом деле люди приходят сюда, чтобы повидаться со всезнающей Сильвией.

— И она выглядела раздосадованной, — добавила Сильвия.

Мадлен невольно поежилась. Как неловко закончился сеанс! Она не должна была позволять Рэчел выпытывать личную информацию. И эти слезы! Сама Рэчел, черт побери, не проронила и слезинки — она не из плакс. Неудивительно, что она не могла дождаться, пока Рэчел уйдет. Мадлен предприняла попытку — довольно неуклюжую — задержать Рэчел, но та заявила, что без сигареты не протянет больше и минуты. Сигареты — удовольствие дорогое, но это уже ее дело, ее деньги. Хотя Рэчел ради проформы договорилась о следующей встрече, Мадлен боялась, что она больше не придет. Было что-то такое в детстве Рэчел, с чем они должны были и хотели разобраться, но Рэчел не подпускала ее к этой тайне. Может, ее мать умерла от рака, может, что-то произошло в раннем детстве. И сеансы психотерапии подводили их все ближе к сути проблемы. Рэчел понимала, что не сможет постоянно сдерживать свои чувства. Ей придется обнажить свое уязвимое, растоптанное «я», чтобы и она сама, и Мадлен смогли рассмотреть его поближе.

Чтобы отправиться в подобное «путешествие», нужны сила воли и желание, а необходимость платить часто лишь усугубляет положение.

Мадлен отыскала свою машину на парковке на Пьерпонт-сгрит и отдала грабительскую сумму сварливому владельцу. Ей удалось избежать заторов в час пик, следуя собственным маршрутом: она выбирала узенькие улочки, по обеим сторонам которых высились добротные каменные особняки, пересекала расположенные в стороне от основных магистралей площади с внушительными палладийскими виллами. И хотя автомобильное движение по этим площадям не приветствовалось, оно прямо не запрещалось. Вскоре машина начала круто подниматься в гору по проселочной дороге. Городская суета осталась позади, воздух стал чище. Мадлен опустила стекло и вдохнула полной грудью. Где еще в мире можно покинуть центр города и уже через минуту созерцать луга, покрытые ковром весенних цветов, и поля с пасущимися коровами и овцами?

Подъезжая к месту назначения, Мадлен крепче сжала руль. Хотя она любила и уважала мать, визиты к ней два раза в неделю были утомительными и скоротечными. Мадлен понимала, что не стоит себя винить, но то, что мать окончит свои дни в этой холодной сырой стране, а не в красивом, покрытом буйной растительностью Ки-Уэсте или на любимой ею Кубе, камнем лежало на душе. Росария горевала о прошлом и частенько обвиняла Мадлен в том, что оказалась в этом аду, как-то позабыв, что это ее муж, отец Мадлен, настаивал, чтобы они переехали в Англию, на его родину.

Мадлен проехала под аркой, ведущей вдоль широкой аллеи прямо к дому. Сеттон-Холл представлял собой величественный особняк в стиле Тюдоров, теперь превратившийся в своего рода тюрьму — психиатрическую больницу для богатых. Когда-то здесь была резиденция герцога Сеттона, который пропил и профукал все свои деньги, потом особняк был продан одному дельцу, заработавшему немалое состояние на роскошных частных лечебницах. Этот делец заключил с Невиллом договор, стоивший тому нескольких картин, зато его сумасшедшая бывшая жена доживала свои дни с высочайшим комфортом. Таким образом Невилл одним махом избавился и от бывшей жены, и от угрызений совести.

Вдоль аллеи высились стройные кипарисы, за парком и всей территорией старательно ухаживали, на трех акрах холмистой земли то тут, то там виднелись величественные ливанские кедры. Мадлен припарковала свой «меркурий» на стоянке для посетителей. Машину уступил ей отец — подержанную, неэкономичную, настоящий раритет. Мадлен компенсировала вред, который наносила эта машина окружающей среде, тем, что пользовалась ею довольно редко, успокаивая себя рациональным объяснением: если не она будет ездить на этом «транспортном средстве», то кто-нибудь другой. Несмотря на это, ее машина была довольно скромной в сравнении с некоторыми другими на стоянке.

Она расписалась в приемной, пришпилила к куртке положенную табличку с фамилией и поднялась на второй этаж. Росария сидела в холле вместе с другими пациентами и смотрела какое-то очень шумное реалити-шоу. Подобные сцены всегда повергали Мадлен в шок: сидит группа людей с отрешенными, пустыми глазами, молчаливых и неподвижных, если не считать вялых движений, вызванных действием препаратов или полнейшей скукой. Росария разительно отличалась от остальных. Она сидела в кресле подчеркнуто прямо, и ее тонкие запястья были унизаны золотыми браслетами, С них свисали амулеты и талисманы, приобретенные в течение жизни, а на пальце болталось тяжелое золотое обручальное кольцо. На ней были широкие черные брюки и искусно вышитая гватемальская блуза, на стройных ногах — серебристые сандалии на высоких каблуках.

Несмотря на болезнь, Росария и в шестьдесят пять лет оставалась поразительно красивой женщиной. Ее длинные, до пояса, волосы были собраны в косу и эффектно уложены вокруг головы. Брови — черные и настолько густые, что почти срастались на переносице. Именно этот экзотический образ а-ля Фрида Кало[13] пленил Невилла много лет назад. Однажды в Мексике он встретил знаменитую Кало, которая уже умирала, но, как и большинство мужчин до него, не смог противостоять ее экзотической чувственности. Однако Росария, несмотря на всю свою таинственность, была не художницей, а беженкой из Гаваны, работала барменшей неполный день в Ки-Уэсте и занималась сантерией — древней религией, широко распространенной на Кубе. Она уверяла, что может предсказывать будущее и за доллар наведет порчу на кого хочешь. Невилл был молодым, подающим надежды художником, приехавшим в Ки-Уэст наслаждаться богемной атмосферой, когда увидел ее, — она сидела в деревянной кабинке на Дюваль-сгрит. Ей не исполнилось еще и двадцати, но она в полной мере осознавала силу своей привлекательности. Она окликнула его с противоположной стороны улицы и предложила бросить раковины каури, чтобы узнать свою судьбу. Ее несомненный талант поразил его воображение, и он до сих пор продолжает вспоминать о том, как оказался в плену ее чар. Но теперь, когда Невилл стал известным художником и женился на коренной англичанке, у него не было времени на сумасбродную бывшую жену-сантеру.

— Мама, ты как? — спросила Мадлен, опускаясь на колени, чтобы обнять мать, и поцеловала старинное серебряное распятие на ее шее, отдавая дать уважения матери. За столетия постоянного ношения распятие стерлось, поскольку принадлежало нескольким поколения кубинских сантер. Потом она поцеловала крошечный стеклянный флакон, который висел на той же цепочке. Во флаконе находился серый порошок — якобы измельченная тазовая кость ее африканской пра-пра-пра-прабабушки. Однажды, совсем скоро, не раз говорила Росария, оба талисмана будут висеть на шее у Мадлен, и тогда, только тогда, она обретет силу (благодаря флакону), а чудесное распятие защитит ее от зла.

— А, вот и ты! — вздохнула Росария, как будто Мадлен вернулась из туалета. — Ты принесла мне ром?

— Да, мама, — ответила она. — Ты скучала по мне?

— Я всегда наблюдаю за тобой внутренним взглядом, Магдалена. И всегда знаю, где ты.

Перед глазами Мадлен промелькнула картина, как они с Гордоном занимаются любовью. Болезнь никоим образом не затронула оккультную чувствительность матери, и при мысли о том, что за ней наблюдают, Мадлен стало не по себе.

Физически Росария была здорова, но ее душевное расстройство усугублялось побочными действиями нейролептических препаратов, которые она принимала уже столько лет. Она могла сидеть, раскачиваясь в своем кресле, и тревожно размахивать руками, но сейчас она собрала всю свою железную волю в трясущийся перст, указующий на дочь.

— Ты видела моего мужа, Магдалена? Как он?

Мадлен застонала про себя. Росария не упоминала имени Невилла больше месяца, а то и двух. Похоже, она тщетно надеялась, что мать смирится с уходом мужа и просто забудет о нем.

— Невилл больше тебе не муж. Он женат на Элизабет.

— Магдалена, Магдалена, ты в этом уверена? Скажу тебе, что его так называемому браку с этой женщиной практически пришел конец.

— Мама, я так не думаю. Они женаты и счастливы вот уже двадцать лет.

Росария стиснула кулаки.

— Я знаю, сколько они женаты, — выкрикнула она, — но говорю тебе, этому браку скоро конец!

Мадлен обвела взглядом холл, беспокоясь, что повышенный тон матери потревожил других пациентов, помешал им смотреть телевизор. Половина уже спала или, по крайней мере, сидела с закрытыми глазами. Миссис Кэмшюн наблюдала за происходящим, но была совершенно глухой. Какой-то незнакомый мужчина, казалось, был поглощен тем, что происходило на экране, но его брови сошлись на переносице — знак явного неодобрения.

Мадлен, пытаясь отвлечь Росарию, наклонилась к ее уху.

— У вас новый пациент?

— Не смотри на него, — прошептала Росария.

— Довольно симпатичный. Разве не ты мне всегда повторяла, что тут одни немощные старики?

— Тс-с, — прошипела Росария. — Педроте предупреждает меня, что у него черная душа.

Единственным, что связывало ее с прошлым, остался голос Педроте, который, как она была убеждена, разговаривал с ней посредством крошечного приемничка, тайно встроенного в ее мозг, с тех самых пор, как она покинула Кубу. Собственная мать Росарии была печально известной в Гаване сантерой, но Росария обратилась к Педроте, который стал ее наставником и любовником. Он являлся самым могущественным предсказателем и бабалаво — верховным жрецом в их районе Гаваны, он научил ее черной магии.

— Педроте может приревновать, ты об этом не подумала? — поддразнила ее Мадлен. — В твоей жизни появился новый мужчина?

— Нет, я жду своего мужа. Он уже почти освободился от этой женщины.

— Ладно, мама.

Мадлен поправила несколько прядей, выбившихся из косы Росарии. Мать очень гордилась своими волосами, а поскольку парикмахер приходил к ней только раз в неделю, настаивала на том, чтобы спать, сидя в кресле, которое купила ей Мадлен. По этому поводу они пережили настоящее сражение с медсестрами, но те в конце концов вынуждены были уступить тщеславию Росарии.

— Ну, расскажи мне, чем ты занималась.

— В этой тюрьме? Ничем. Молодой человек в белом халате — по виду доктор — уже вторично заставил меня сидеть с ним в кабинете. Он пытался выведать у меня знания. Сегодня утром он допрашивал меня целый час.

Мадлен взглянула на мать. Неужели кого-то заинтересовало ее состояние, неужели кто-то применяет к ней психотерапию? Вероятно, какой-нибудь молодой гериатр или психиатр, специализирующийся на параноидальной шизофрении. Случай Росарии представлял собой определенный интерес: несмотря па психоз и нейролептики, временами она была чрезвычайно здравомыслящей и имела необъяснимую способность видеть человека насквозь, даже если встречала его впервые. К тому же она, несмотря на сильный латиноамериканский акцент, удивительно четко выражала свои мысли. В отличие от остальных пациентов, которые главным образом страдали старческим слабоумием, ум Росарии был острым как бритва. Да и взгляд таким же. Возможно, способность проникать проницательными черными глазами в самое сердце человека и была одним из проявлений ее безумия. Росария всегда была необычной женщиной, и если бы Мадлен еще в шестнадцать лет поняла, что мать медленно слетает с катушек, что ее фокусы граничат с сумасшествием, все могло бы сложиться совершенно иначе. И, безусловно, она никогда бы не приняла того рокового решения…

— Разве это плохо, мама? Доктор явно хочет тебе помочь. Ты должна этим воспользоваться. Может, расскажешь ему, что тебя беспокоит? Уверена, ему будет интересно услышать о твоей жизни. Обычно людей завораживают истории о Кубе и твоем бегстве из Гаваны — от этого у них мурашки бегут по коже.

Послышался мелодичный звон, и Мадлен подняла глаза. Молодая нянечка по имени Беатрис прикатила тележку с чаем. Мадлен вскочила, чтобы ей помочь: взяла наполненные до краев чашки и расставила их на столиках перед дремлющими пациентами.

Она поставила на столик-приставку перед матерью пустую чашку и нащупала в сумочке маленькую бутылочку рома. Не слишком умно мешать алкоголь и лекарства, но, черт побери, глоточек рома — крошечное удовольствие в безрадостной жизни Росарии. Она как раз наливала добрую порцию в чашку, когда неожиданно Росария крепко схватила ее за запястье. Чашка опрокинулась, и ром пролился на ковер.

— Что это, Магдалена? — воскликнула она. — Что это за нечистая вещь у тебя на блузке?

Испуг матери и ее судорожная хватка заставили Мадлен опустить глаза на грудь: неужели по ней ползет какое-то мерзкое насекомое? Но мать не сводила глаз с броши Эдмунда.

Мадлен натянуто рассмеялась. Неужели от броши веет злом?

— Мама, не волнуйся. Это просто брошь. Она вовсе не грязная, просто она из олова.

Она высвободилась и мягко похлопала мать по руке, пытаясь успокоить, но глаза Росарии расширились от ужаса.

— Сними это, Магдалена! — взвизгнула она. — Это не брошь. Сними это немедленно! У человека, которому она принадлежала, маль де охо — дурной глаз. На ней грязь. Если будешь носить ее, к тому же так близко к сердцу… заболеешь.

— Успокойся, — прошептала Мадлен. — Не кричи. Придет смотрительница и выгонит нас.

Она быстро отстегнула брошь и незаметно положила ее в сумочку.

— Смотри, ее нет. Забудем об этом. Успокойся, успокойся.

Росария дрожала, размахивая руками.

— Кто бы ни дал тебе эту вещь, ихита миа, не смотри ему в глаза. Пообещай мне. Никогда не смотри ему в глаза. Он принесет тебе беду. Он может убить тебя своим дурным глазом. Никогда не забывай, насколько ты восприимчива, Магдалена. Будь начеку!

Мадлен застыла при воспоминании об Эдмунде.

«Господи, — подумала она, — а что, если мама права?»

Несмотря на тропическую жару, она крутила педали изо всех сил, когда ехала по Флеминг-стрит. Она пересекла Дюваль-стрит, по которой туристы и местные жители носились, словно трудяги-муравьи. Мужчина с вопящим попугаем на голове промчался на большом пурпурно-розовом «харлее». Она свернула налево, на Элизабет-стрит, и миновала кафе Марио. В тени раскидистых палисандровых деревьев кубинцы потягивали кофе из крошечных чашечек — кафеситос — и курили собственноручно скрученные сигары. Из радиоприемника, настроенного на волну Гаваны, неслись потрескивающие, приглушенные ритмы румбы. Она окинула взглядом сидящих мужчин и помахала одному из них, Хосе Мануэлю, единственному, кто в это время дня потягивал ром. Он был дальним родственником со стороны матери, одноногим инвалидом. Когда он покидал Кубу, его плот перевернулся. Акула сильно покусала его, но Хосе повезло больше, чем его товарищам, которых акулы просто сожрали живьем. Какой-то ловец креветок нашел его среди корней мангровых деревьев на крошечной болотистой отмели. Нога уже загнивала, поэтому доктора ее ампутировали. Хосе Мануэль будто заново родился и с тех пор целыми днями праздновал свое второе рождение. Он всегда настаивал на том, чтобы она называла его дядей, щипал за зад (с тех пор как у нее выросла грудь) и заставлял говорить только по-испански.

Влажный воздух окутывал тяжелыми испарениями, хотя на улице стоял только май; Несмотря ни на что, она любила это время года, когда вот-вот должны были начаться грозы, а после все зазеленеет и пойдет в рост буквально на глазах. Туристы уедут из города, толпа, собиравшаяся ближе к вечеру на площади Маллори — все более пьяная и потерявшая интерес к уличным артистам, — постепенно поредеет, и унылая, обветшавшая Дюваль-стрит станет похожа на покинутый город-призрак, лишь несколько «стойких солдатиков» будут пить бесплатное кубинское ледяное пиво под крытыми соломой крышами дешевых баров. Салуны «Неряха Джон» и «Капитан Тони» будут открыты, как обычно. Но что могло быть лучше, чем ленивое, спокойное безразличие этого острова?

Она свернула направо на Итон, а там уже виднелась вдалеке огромная крона баньяна — своеобразный ориентир для всего города… в ее собственном саду. Курица с выводком из шести крошечных цыплят перебежала дорогу и принялась квохтать вокруг них. Впереди возник затор, и какой-то мужчина размахивал красным леденцом на палочке, призывая Мадлен снизить скорость. Опять раскапывали дренажные канавы. За причудливыми домами в багамском стиле она свернула на Черри-лейн, где в лачугах жили чернокожие бедняки.

Дорога была в выбоинах, повсюду валялась галька, и ей пришлось слезть с велосипеда. Именно поэтому она и увидела старика, которого ей было велено обходить десятой дорогой, сидящего на пристроенном крыльце своей хибары. У лачуги была ржавая жестяная крыша, на окнах и двери — выгоревшие на солнце занавески. Он был родом с Ямайки, черный как смоль, совершенно беззубый. Мама говорила, чтобы она никогда не смотрела ему в глаза. У него был дурной глаз, он мог навредить детям. «Эти выходцы с Ямайки занимаются колдовством, — говорила мама. — Они используют силу не для того, чтобы сделать людей лучше или приготовить для них любовное зелье. Ничего подобного». Мама никогда не даст зелья, не наложит проклятие, если клиент не будет настаивать и не заплатит дополнительно.

Старик увидел приближающуюся Мадлен и поднялся с кресла-качалки. Он перегнулся через перила, чтобы встретиться с ней взглядом. И она не смогла сдержаться, ее так и манили эти глаза. Проходя мимо, она взглянула ему прямо в лицо. Он улыбнулся своей беззубой улыбкой. «Ой, — подумала она, — какая ерунда!» Он совершенно безобиден.

В ту ночь ее так и выворачивало наизнанку. Она рвала чем-то черным, от рвоты воняло дерьмом. Казалось, этому не будет конца. Никто не знал, в чем дело, даже доктор из Нового Орлеана, папин собутыльник. Он хотел вызвать «скорую», но когда Мадлен призналась матери, что виделась со стариком, Росария отказалась от помощи медиков. Она сказала папе и доктору, что эта болезнь в больницах не лечится. А пока они жарко спорили, мама уже послала за знахаркой — крупной черноволосой женщиной по имени Эсперанса. В мгновение ока та явилась с баночками и корзинами со снадобьями. Она жгла травы, разгоняя едкий дым над Мадлен, одновременно поглаживая ее обнаженное тело пучками свежей травы и омывая водой из Флориды. Неожиданно начавшаяся рвота также неожиданно и прекратилась.

Спустя несколько дней она узнала, что старик с дурным глазом умер. Люди шептались о его смерти, сопровождавшейся предсмертной агонией. Но даже после его смерти она больше никогда не ходила по той тропинке.

За пределами Сеттон-Холла солнце уже спряталось за деревьями. Вскоре пациентов по одному проводят в палаты, дадут лекарства и на десять часов спрячут в роскошных апартаментах, где они забудутся сном без сновидений. Большинство из их, похоже, уже спали. Пронзительные голоса героев глупой телевизионной программы зловеще звучали в гнетущей тишине холла. Какое-то время Мадлен смотрена на экран телевизора, но когда повернулась к Росарии, чтобы прокомментировать тупость участников шоу, готовых стать объектом бессмысленных унижений, то увидела, что мать спит, уронив голову на грудь. Она настолько расстроилась из-за броши, что совершенно обессилела. Губы ритмично двигались, как будто она беспрестанно жевала что-то зубными протезами. Мадлен вгляделась в ее лицо — на нем была печать безграничной грусти. Ее красавица мама, такая разбитая, такая беспомощная… жаль, что она не может забрать ее домой. Ее нельзя оставлять одну, без присмотра, даже на час. Она вполне может что-нибудь поджечь или принести в жертву соседского кота. А больше ей жить негде-. Мадлен — единственная дочь, больше ни родных, ни друзей, способных разделить груз забот об умалишенной. А Невилл, которому, к счастью, удалось уберечь Росарию от тюрьмы, предпочитал оставаться в стороне. Он был довольно сообразителен и эгоистичен, поэтому заявил, что больше не несет за нее ответственности. Разве Мадлен не психотерапевт? Разве она не лучшая кандидатура для того, чтобы позаботиться о спятившей старой ведьме?

Несколькими бумажными салфетками она промокнула разлившийся на ковер ром. Росария продолжала крепко спать, и Мадлен решила, что пора уходить. Она похлопала мать по руке и поцеловала в лоб, но та никак на это не отреагировала. Уголки ее губ опустились, рот приоткрылся. Но только Мадлен развернулась, чтобы потихоньку уйти, Росария протянула руку, удерживая дочь.

— Что, мама?

— Ты не послушалась меня, когда я говорила с тобой по телефону. Ты не поехала домой и не заперла дверь. Поэтому накликала на свою совесть смерть, Магдалена.

Мадлен помолчала, глядя на мать. Говорила Росария тихо, но вполне осмысленно. Глаза по-прежнему закрыты, как будто она спит.

— Ты не умрешь, — успокаивающе произнесла Мадлен, — ты еще долго будешь жить. Ты же еще молодая!

— Гниющее тело! — с расстановкой произнесла Росария. — Пожар!

— Что, мама? — Мадлен слегка потрясла ее. — Ну же, проснись!

Руки Росарии задрожали. Запинаясь, едва ворочая языком, она сказала:

— Магдалена, твоя жизнь скоро изменится. Ты будешь вынуждена оставить меня. Бежать… быстро-быстро… изо всех сил.

Мадлен опустилась на колени и обняла мать.

— Я никогда тебя не оставлю. Никогда! Не беспокойся.

Но Росария ее уже не слышала. Казалось, она крепко спит, а то и впала в кому. Внезапно Мадлен стало холодно.

— Я скоро приеду, — пробормотала она, вставая.

В сестринской никого не было, и она бегом бросилась по коридору. Не дожидаясь лифта, она сбежала вниз по ступеням — ее шаги эхом раздавались на мраморной винтовой лестнице. На первом этаже миссис Олленбах, заведующая, с непроницаемым лицом беседовала с докгором Дженкинсом, терапевтом на пенсии, который выполнял обязанности врача в лечебнице. Он был похож на полковника Сэндерса:[14] седовласая грива, козлиная бородка и внушительные усы. Увидев их, Мадлен остановилась. Добиться встречи с этим поразительным дуэтом было довольно трудно, а встретить их вот так, в коридоре — большая редкость.

— Миссис Олленбах, доктор Дженкинс! — окликнула она чуть громче, чем полагалось. — Одну минутку. Маленький вопрос.

— О, смотрите, это же Мадлен! — произнес доктор Дженкинс по-отечески елейным голосом. — Рад вас видеть.

Он взял ее под руку и повел подальше от ушей медсестры в приемной.

— Разве дела у миссис Фрэнк идут не прекрасно? Она в отличной форме, согласны?

— Правда? Вы на самом деле так считаете? — нахмурилась Мадлен.

— Абсолютно. Настолько прекрасно, что, по правде говоря, и считаю, мы можем провести еще несколько сеансов электротока. Я просто хочу предупредить вас о некоторых необычных побочных эффектах…

Мадлен перебила его.

— Электрошок? К моей матери применялась электроконнульсивная терапия?

Доктор Дженкинс удивленно посмотрел на нее.

— Я думал, вы в курсе.

Миссис Оленбах уже стояла у них за спиной.

— Я не могла до вас дозвониться, мисс Фрэнк, — · заявила она в свое оправдание. — Поэтому я позвонила вашему отцу. Мистер Фрэнк дал разрешение на применение электрошока.

— Не могу в это поверить! — сердито воскликнула Мадлен, поворачиваясь к ней. — Вы всегда можете позвонить мне в клинику, и сюда я приезжаю дважды в неделю. Вам же известно, что звонить моему отцу — последнее дело. Зачем моей матери электрошок? Ей и так вкалывают достаточно лекарств, чтобы свалить с ног лошадь.

Доктор Дженкинс предостерегающе поднял руку. Она была перевязана и затянута металлической скобой.

— Это чрезвычайно эффективное лечение депрессии у пожилых людей, Мадлен, — возмущенно заметил он. — Как ее лечащий врач я решил, что ваша мать только выиграет от этого лечения, да и психиатр согласился со мной.

— Я считаю, что в наше время прибегать к электрошоку — последнее дело, доктор Дженкинс, — пробормотала Мадлен, пытаясь сдержать негодование. — Моя мать еще не такая старая и не представляет опасности ни для себя, ни для окружающих. Она сама ест и разговаривает. Кроме того, она рассказала, что с ней беседует какой-то новый врач.

Мадлен повернулась к миссис Олленбах.

Повисло молчание.

— Ax, этот… — Миссис Олленбах натянуто рассмеялась. — Я хотела вам сказать. Один из наших приходящих гериатров заинтересовался происхождением вашей матери, поэтому и связался с доктором Альваресом… из Лондона. Он не совсем доктор. Его область — психоаналитическая антропология. Он занимается… э… племенными культами, эксцентричными религиями и тому подобными вещами. Они с миссис Фрэнк несколько раз мило поболтали. Он разговаривает с вашей матерью на ее родном языке…

— Вы имеете в виду, на испанском? — холодно поинтересовалась Мадлен.

Миссис Олленбах и доктор Дженкинс переглянулись. Мадлен повернулась к доктору.

— Вы остановились на том, что шокотерапия имеет побочные эффекты. Что именно вы имели в виду?

Доктор нацепил на лицо милостивую улыбку полковника Сэндерса. Казалось, в его руках вот-вот материализуются жареные куриные ножки.

— Как же вам объяснить… Депрессия усугубилась. — Он легонько подтолкнул миссис Олленбах локтем. — Она постоянно к нам придирается, верно, Милдред? На днях она сказала, что я сломаю мизинец. И — вуаля — оказалась права! — Он от души рассмеялся, размахивая забинтованной рукой. — Час спустя я прищемил его дверцей машины.

Миссис Олленбах выглядела сконфуженной. Мадлен пристально посмотрела на них и покачала головой.

— Вы должны прекратить электрошокотерапию немедленно. По правде говоря, доктор Дженкинс, я не верю, что подобное лечение подходит моей матери.

— Миссис Фрэнк хочет оформить подписку, — вмешалась миссис Олленбах, — на какие-то кубинские журналы. Я увидела это в Интернете.

— Все, что она пожелает, миссис Олленбах. Счет отправьте моему отцу.

Мадлен вернула табличку с фамилией, расписалась и поспешила к двери. Направляясь на парковку, она дрожала от порывов свежего ветра. Электроконвульсивная терапия! Бедная мама! Неудивительно, что она выглядела странной. По крайней мере, она ничего об этом не помнит. Такая встряска для ее хрупкого мозга, вероятно, вызвала короткий провал памяти. Что там еще говорил «полковник Сэндерс»?

Она остановилась, растерянно оглядывая парковку в поиске «меркурия». Где же она об этом читала? Ах да, в библиотеке, статья в журнале «Современная парапсихология». Что-то об обострении чувств после электростимуляции мозга. А что, если электрошок разбудил в матери скрытые таланты? Ее реакция на брошь… ее уверенность в новом пациенте… палец доктора Дженкинса. А как насчет остальных странностей, которые она наговорила? Пожар? Гниющее тело?

Она сдала назад и выехала на проспект, отметив, что руки на баранке немного дрожат.

Глава пятая

Была середина апреля, суббота. За окном прохладное утро. Мадлен встала с постели и ощутила непривычный приступ клаустрофобии в четырех стенах. Она спустилась вниз, повозилась с кофеваркой и, сдерживая нетерпение, подождала, пока процесс заваривания кофе не увенчался долгожданным бульканьем.

Вернувшись в постель с чашечкой кофе — совершенно одна — Мадлен помимо воли задавалась вопросом, скучает ли она по Гордону. Сколько уже прошло? Три недели, четыре? Она не слышала о нем с тех пор, как стала свидетельницей его странной вспышки в баре «Лошадь и повозка». Пару раз она совсем было собиралась ему позвонить, чтобы выяснить, почему он считает разрыв их отношений столь нелепым поступком, особенно принимая во внимание сложившуюся ситуацию. Она неустанно спрашивала себя, можно ли оправдать ее раздражение постоянными проступками Гордона, его желанием нравиться, его ненадежностью. У Гордона целый ряд весьма несимпатичных привычек и причуд, но неужели недостатки перевешивают достоинства? Он был великолепным, бескорыстным любовником, его интересовало ее мнение, он прислушивался к ней. Его работа неизменно восхищала ее, а он, в свою очередь, был в восторге от ее картин с муравьями. Что ж, если она захочет его вернуть, придется смириться с тем, что она будет, так сказать, «старшей женой» в гареме сексапильных девушек Гордона.

Нет, этому не бывать!

Она убеждала себя, что причина ее нервозности не имеет ничего общего с сексуальной неудовлетворенностью. Просто ей катастрофически не хватает физической нагрузки. Так или иначе, но одно можно компенсировать другим. Она встала и выглянула в окно: что там за погода? Небо хмурилось, но дождя не было. Значит, никаких отговорок.

Улицы казались пустынными и непривычно тихими. Она сняла трубку телефона и набрала номер Патриции.

— Патриция не может подойти, — ответил ее муж, — она в душе. И ей точно не удастся отправиться на пробежку. Мы ждем ее родителей к обеду.

Она в нерешительности стояла возле окна, когда заметила лисицу, невозмутимо бегущую по тротуару напротив. За последние несколько недель Мадлен не раз слышала по ночам их жуткие брачные песни. Животное направлялось к зарослям кустарника метрах в пятидесяти дальше по дороге. Это был маленький кусочек дикой природы в окружении жилых домов и прекрасное место обитания для зверька. Внезапно лисица замерла и стрелой пустилась назад. Мадлен присмотрелась и увидела, чего испугалось животное.

На холме, метрах в пятнадцати от подножия, стоял, прислонившись к каменному фасаду коттеджа, мужчина. Этот дом, насколько она знала, принадлежал пожилой паре отшельников, к которым редко кто приходил. Мужчину она не узнала, но заметила, что он смотрит в сторону ее дома. Мадлен отошла от окна и пару минут наблюдала за незнакомцем. Теперь она была уверена: взгляд мужчины прикован к входной двери ее дома. Кто, черт побери, он такой? И почему смотрит на ее дверь? Что интересного в ее двери? Может, к ней прибита гвоздями дохлая крыса? Или кроваво-красной краской выведен призыв «Янки, убирайтесь отсюда!»? Или это просто псих, которому нравятся двери? Может, она здесь вообще не при чем?

Она натянула спортивный костюм, кроссовки и вышла из дома. Увидев ее, незнакомец выпрямился, швырнул недокуренную сигарету в сточную канаву и какое-то время стоял на месте, словно ожидая, что будет дальше. Ему было около сорока или чуть больше, черные волосы и широкие скулы, похож на выходца из восточной Европы.

Мадлен закрыла дверь, многозначительно подергала ручку, будто проверяя замки, и направилась в сторону канала. Обернувшись, она увидела, что мужчина быстро удаляется в противоположном направлении. Значит, он не ждал, пока она уйдет, чтобы обчистить дом. «Господи, выбрось из головы!» — подумала она и перешла на неспешный бег. Через минуту она уже бежала вдоль набережной.

Река Эйвон судоходная от устья до самого центра Бата, где к реке примыкает канал. Это творение рук человеческих, насчитывающее две сотни лет, является прямой дорогой для судов от Бристоля на западе до Лондона на востоке. В былые времена лошади-тяжеловозы шли вдоль канала и тянули за собой баржи с углем и другими товарами, но канал уже давно утратил свое былое значение, ради которого и был, собственно, прорыт. Сейчас канал использовали — благодаря его живописности — большей частью как место для отдыха.

Мадлен частенько делала небольшой крюк вдоль набережной, сложная система его шлюзов и насосных станций была ей знакома как свои пять пальцев. За те семь лет, что прожила в Бате, она сотни раз видела, каклодочники наполняют и осушают шлюзы. Это было вес равно что смотреть, как высыхает свежая краска — мучительно медленный процесс. Однако сидеть на скамье и следить за тем, как баржи поднимаются и опускаются в шлюзы, из которых выкачивается вода, — полезная разрядка для мозгов, и благодаря этому мрачные мысли в ее голове нередко рассеивались.

По земле стелилась утренняя туманная дымка, трава была мокрой от росы. Высокие тополя, дубы, ясени, плакучие ивы своими раскидистыми ветвями образовали над водой зеленый шатер. Мадлен постаралась сосредоточиться на беге трусцой. Набережная была пустынной, если не считать попавшегося навстречу мужчины с двумя мокрыми лабрадорами. Собаки зигзагами, но целенаправленно бежали вдоль канала — очевидно, следовали за каким-то важным запахом.

По дороге Мадлен мысленно отмечала шлюзы·, за шлюзом Уош-хаус следовал шлюз Абби-вью, а потом — почти вплотную друг к другу — шлюзы Палтни и Бат-топ. Она сказала себе, что повернет обратно здесь, но затем, почувствовав прилив энергии, решила пробежаться до Батхемптона — деревушки, до которой было еще полчаса. Уже несколько недель она не занималась спортом как следует, и ей захотелось размяться.

На обратном пути у Мадлен разболелась нога, и она перешла на шаг. Перелом, который она получила во время урагана, зажил, но казалось, что боль от сломанной кости эхом отдается в ее разбитом сердце. В каждой его клеточке жило воспоминание об Ангелине. Тупая боль, временами ненадолго утихая, вновь и вновь напоминает ей об утрате.

Уже на подходе к дому она миновала место, где однажды мать, воздев руки в мольбе, опустилась на колени в грязь. Она обязана была догадаться, даже в том нежном возрасте, что Росария балансирует на грани сумасшествия.

Бат накрыла пелена дождя, на небе висели тяжелые черные тучи. Ее отвратительные английские школьные туфли хлюпали по грязи. На набережной кроме нее и идущей следом матери не было никого.

— Перестань меня преследовать! — крикнула она через плечо, горько сожалея о том, что за завтраком рассказала ей правду.

Росария догнала ее и схватила за руку, вынуждая остановиться.

— Магдалена, посмотри на меня. Кто этот парень?

— Он из Ки-Уэста. Ловец креветок.

— Ловец креветок из Ки-Уэста? Почему же ты так долго ждала, прежде чем призналась, доченька? — Она потрясла Мадлен за руку. — Я его знаю? Как его зовут?

— Форрест… Нет, ты его не знаешь. Мы не так давно познакомились. Мама, иди домой. Ты промокнешь, а я опоздаю в школу.

— Нет, мы должны поговорить. Сейчас же!

Мадлен вырвалась из рук матери и пятилась, едва не упав на гниющих опавших листьях. Местами тропинка вдоль канала была совсем узкой, а сам канал казался мрачным и холодным. Мама имела обыкновение цепляться за нее с такой настойчивостью, что Мадлен начинала ее опасаться, особенно в эти последние несколько месяцев — с тех пор как они переехали в Англию. Бедная мама! Она выглядела настолько потерянной и встревоженной… Она так зависела от Мадлен. А теперь еще и это.

— Пожалуйста, не говори папе. — Мадлен пропустила прядь длинных черных волос матери сквозь пальцы. — Знаешь, я без ума влюбилась в этого парня, и я просто… как это сказать… спрятала голову в песок, как страус. Но когда я проснулась сегодня утром, меня как током ударило. Это же обыкновенная локура,[15] разве нет, мама?

— Да, но…

— Ты же можешь мне помочь, правда? — попросила Мадлен. — Разве Эсперанса не давала какое-то зелье тем женщинам у нас дома?

Росария откинула волосы назад, ее глаза метали молнии.

— Я об этом ничего не знаю.

Воротник серого пальто натер ей шею. Росария никогда в жизни не носила пальто, и оно смотрелось на ней ужасно. Знойная красота ее смуглого лица и яркие одежды были неуместны в стране, где люди были бледными и одевались неброско, а говорили рублеными фразами, с жеманным выговором.

— Что ж, раз ты не можешь, я обращусь к врачу. Я уже разговаривала с медсестрой в школе. Мне всего лишь пятнадцать, я не готова стать матерью. Да и ловец креветок уехал в Индию, поэтому я даже не могу сообщить ему эту новость. В любом случае, он так на меня рассердился, что я его обманула насчет возраста… Сомневаюсь, что он будет рад обо мне услышать.

Она повернулась и пошла дальше, Росария за ней. Они миновали шлюз, потом другой. Вдоль канала были пришвартованы баржи. Складывалось впечатление, что люди живут на них круглый год. Велосипеды, вязанки дров, цветы в горшках на крышах, дым из труб… Именно из-за этих барж она и любила дорогу в школу, они напоминали ей о Плавучем квартале в Ки-Уэсте, о людях, живущих на воде. Только в Бате не было моря, а Мадлен так не хватало его запаха и его шума.

Росария в очередной раз попыталась остановить дочь, схватив за руку.

— Если уж идешь за мной, то хотя бы не трогай! — воскликнула Мадлен, сбрасывая руку матери.

Какой-то молодой мужчина, рыбачивший в излучине канала, услышал ее слова и оглянулся. Она обиженно отвернулась и зашагала вдоль канала. Впервые в жизни ей стало стыдно за Росарию. Она давно заметила, что люди в Бате настороженно относятся к ее матери-иностранке, и Мадлен умоляла ее никому не рассказывать, что она сантера. Одно дело заниматься колдовством в Ки-Уэсте, где живет множество кубинцев, разделяющих ее взгляды и верования, а иное дело здесь, в Англии, где тебя примут за сумасшедшую. Даже папа заговорил по-другому. Было время, когда он заявлял, что обязан своей славой ритуальному жертвоприношению козы (слушатели нервно посмеивались, а ему это ужасно нравилось), но теперь он не желал, чтобы его жена раскидывала раковины каури в попытке узнать будущее, и запретил ей учить Мадлен «всякой чуши». Бедная мама! Отец, похоже, слишком занят, чтобы окружить ее заботой, которая ей сейчас так необходима. Он постоянно пропадал в Лондоне, встречался со своим агентом (да неужели?) или посещал галереи, где можно было продать картины.

Мадлен втайне мечтала вернуться в Ки-Уэст, и она попытается убедить маму поехать с ней. Они здесь чужие и навсегда такими останутся.

Она прибавила шаг. Росария не отставала.

— Послушай меня, ихита! — заклинала Росария. — Убить ребенка — грех. Преступление.

Не замедляя шаг, Мадлен закрыла уши руками, крепко сжав кулаки.

— Прекрати! Не хочу этого слышать.

— Нельзя вот так, походя, выбирать между жизнью и смертью.

Мадлен резко остановилась и повернулась к матери.

— Только в прошлом году ты помогла своей подруге из Гаваны. Ты отвела ее к Эсперансе на аборт. Я подслушала ваш разговор.

— Это совсем другое дело, — ответила Росария, лицо которой стало серым от негодования. — Ты еще слишком молода, чтобы это понять.

— Да нет, я все отлично поняла. Ты лицемерка. Ты знаешь, что означает это слово, мама?

Росария пристально посмотрела на дочь, потом опустилась на колени.

— Прекрати, не сходи с ума! — Мадлен сделала шаг к матери, потом оглянулась. Но набережная этим холодным дождливым утром была пустынна. — Ну же, мама, вставай. Прости меня. Я не это имела в виду. Я знаю, что ты просто помогаешь людям.

— Это же твой ребенок, Магдалена! — причитала мать. — Мы не можем убить твоего ребенка!

Это было уж слишком! Мадлен вырвалась из рук Росарии и побежала. Ранец больно бил ее по бедру, пальто развевалось на ветру. Не добежав до последнего изгиба канала, она, почувствовав себя виноватой, остановилась и обернулась. Мама продолжала стоять на коленях в грязи на берегу канала, ее длинные черные волосы рассыпались подобно плащу, руки сжаты, голова откинута назад. Образ страдающей, убитой горем матери намертво врезался в память, и Мадлен поняла, что ее судьба предрешена.

От внезапно разразившегося ливня она промокла с ног до головы, но на улице было относительно тепло, и ее тело все еще горело после пробежки. Мадлен на мгновение замедлила шаг, приноравливаясь к неспешному шагу утки и ее выводку из шести новорожденных утят. Они были похожи на крошечные шарики из желтого пуха, но в воду нырнули на удивление проворно. Она прошла мимо лебедя, которого узнала по черному пятну на изгибе шеи. Чем ближе к Бату, тем больше барж было пришвартовано вдоль канала. Некоторые заброшены, на других расположились чудаки, решившие круглый год жить на воде. И одно странное семейство, раньше времени открывшее гребной сезон. Когда она подошла к дому, на улице появились первые машины. Ничего подозрительного: незнакомца нигде не было видно, а ее дом не перевернут вверх дном.

По средам Мадлен рисовала — желанный выходной среди недели, когда она отдыхала от беспокойных, страдающих людей. Требовались время и дисциплинированность, чтобы не забросить живопись — дар, доставшийся от отца. Она разрывалась между визитами к матери и Эдмунду Фьюри, между беседами с пациентами и встречами с немногочисленными друзьями. В молодости Мадлен постоянно занималась живописью и полагала, что в будущем еще вернется к этому.

Однако охватившее ее за последнюю неделю странное беспокойство мешало сосредоточиться на картине. Она бесцельно слонялась по дому, занимаясь какими-то мелочами. Пробило уже два часа, а Мадлен так и не села за холст. Наконец она направилась на чердак, в свою студию, и тут зазвонил телефон. Поколебавшись, она решила снять трубку.

— Мадлен Фрэнк, слушаю вас, — устало произнесла она.

— Привет, Мадлен. Это Роб Риз из Роквуда. Извини, что побеспокоил тебя дома. Я звонил в клинику, но твоя секретарша сказала, что по средам ты красишь.

— Верно, Роб, — ответила она. — Я занимаюсь психотерапией не полную рабочую неделю.

— А что ты красишь? Дом?

— Муравьев.

Молчание.

— Ты красишь муравьев?[16] Как это?

— Не бери в голову, — засмеялась Мадлен. — Что случилось, Роб?

Роб был новым секретарем начальника тюрьмы, настоящая мечта в сравнении с противной, лишенной чувства юмора женщиной, на место которой он пришел.

— Просто хотел предупредить, чтобы ты запланировала на пятницу другие дела. Эдмунд в лазарете, и сомневаюсь, что к пятнице он вычухается.

— Как в лазарете? Что с ним?

— Заболел. Врачи точно не знают, в чем дело, но он не симулирует. У него жуткий понос и рвота. Так и льет. До судорог дошло. И чрезмерное возбуждение… Ну, ты понимаешь, о чем я. Врачи вынуждены держать его на успокоительных.

— О боже! Бедняжка! — сочувственно воскликнула Мадлен, вспомнив, как скоры врачи на то, чтобы вколоть лекарство, когда Росария возбуждается сверх меры.

— Бедняжка? — саркастически заметил Роб. — Подумай о медсестрах.

Она смущенно засмеялась.

— Да, ты прав. Но если будет возможность, передай ему, чтобы поправлялся. Я приеду на следующей неделе.

— Конечно. — Последовала пауза. — Значит, в пятницу вечером ты свободна?

— Не стоит путать работу с удовольствием, Роб. Но мне приятно, что ты спросил, — улыбнулась Мадлен.

— Если передумаешь…

Мадлен попрощалась и стала подниматься по лестнице, удовлетворенно улыбаясь. Да, было приятно, что ее хотят пригласить на свидание. Потом ее мысли вернулись к бедному Эдмунду, привязанному к койке. В прошлую пятницу он, по правде говоря, показался ей каким-то бледным и изнуренным. К тому же апатичным, совершенно не похожим на себя — энергичного и всевидящего.

Однако он сразу же заметил отсутствие броши и спросил, почему она не носит его подарок. Мадлен нравилась брошь, и Эдмунд был искренне рад этому. Она объяснила, что брошь осталась в сумочке, дома. И что она сняла ее, потому что его подарок расстроил мать.

Брошь… Спустившись по лестнице в очередной раз, Мадлен направилась в кухню, где на стойке лежала ее вместительная сумка. Тщательно обыскав все бесчисленные закоулки, она так и не нашла брошь, хотя не вынимала ее с тех пор, как была у Росарии. «Черт!» Она перевернула сумку вверх дном и вытряхнула содержимое. На стойку посыпалась всякая ерунда: крошки, липкие таблетки от боли в горле, веточки и камешки, которые она собирала для мирмекариума. Она перебрала весь мусор. Она знала, что брошь должна быть там, но… Похоже, она исчезла. Мадлен хорошо помнила, как на прошлой неделе сидела рядом с матерью в Сеттон-холле, как Росария неожиданно взорвалась, как сама бросила брошь в сумку. Вероятно, она зацепилась за перчатку или подкладку и выпала. Значит, брошь потерялась. Единственно возможное объяснение.

Почувствовав необъяснимую грусть, она снова направилась к лестнице, пообещав себе, что больше не допустит никаких проволочек.

В студию через ряд окон в крыше пробивалось неяркое апрельское солнце. Купив дом, Мадлен превратила чердак в рабочую студию. Она оказалась довольно просторной, правда, с низким потолком. Сверху был виден маленький задний двор, переулок позади которого примыкал к увитому плющом товарному складу — собственности фабрики по изготовлению мебели из сосны, и садик, огороженный прочной каменной стеной. Укрытый от ветров, сад цвел буйным цветом. Хотя это было лишь слабой тенью пышной растительности Ки-Уэста, Мадлен скупила все субтропические растения, цветы и деревья, которые могли пережить английскую зиму. Пальмы прекрасно чувствовали себя здесь, как будто произрастали прямо из земли Флориды. Она взглянула на чистый холст на мольберте. Весна обычно знаменовала новое начало в ее творчестве, совершенно новый взгляд. Мадлен необходимо было выкинуть из головы серию «Пещеры». По правде говоря, серия не была завершена — она задумывала написать еще две картины, — но любитель муравьев, с которым она завязала знакомство по Интернету на форуме мирмекологов, позвонил из Чикаго и, после того как Мадлен послала фотографии нескольких своих полотен, сделал ей невероятное предложение: заочно купить восемь картин. Мужчина явно был богат до неприличия. Это оказалось лестное предложение; такую сумму Мадлен зарабатывала за несколько месяцев напряженной работы психотерапевтом. На выходных она упакует картины. В следующую среду их заберет служба доставки и отправит в Чикаго. Невилл будет в ярости, но ему придется довольствоваться фотографиями. Будучи великим художником, Невилл полагал, что имеет право увидеть всю серию целиком. Ради такого случая они с Элизабет каждый год на один день приезжали в Бат. Невилл проводил у Мадлен в студии весь день, размышляя о жизни ее муравьев и одновременно притупляя свою способность судить объективно бутылочкой красного вина. Элизабет с Мадлен отправлялись куда-нибудь пообедать и пропустить по рюмочке, а затем прогуливались по магазинам. Мадлен была всего на девять лет моложе своей мачехи, и они стали приятельницами. Мадлен давным-давно простила Элизабет за то, что та украла Невилла у ее матери.

Чем больше она пыталась отойти от муравьев, тем более блеклыми представлялись ей другие сюжеты. Разве все уже не было написано? Пейзажи — скучно, абстракционизм — слишком вяло. Впрочем, в Ки-Уэсте она попробовала себя в роли портретиста. Дочери Невилла Фрэнка получить заказы оказалось плевым делом, и натурщики были восхищены результатами, но втайне от остальных она поняла, что в ее портретах отсутствует душа. С отцовского благословения она вернулась к своему любимому сюжету. Сообщество муравьев — живое и решительное, а ее картины отражали эту энергию. С раннего детства муравьи покорили ее душу, стали источником вдохновения. У нее все получалось само собой.

Она опустилась на колени на влажную горячую землю под сенью гигантского индийского фикуса. Подол платья был грязным, колени болели, а обруч в волосах сполз и прилип к влажному лбу, но она не обращала на это внимания. Единственное, что ее заботило, — два рабочих муравья, несущих кусочек сахара в муравейник. Кусок был тяжелым (ей пришлось топнуть по нему, чтобы разбить), и муравьи уже более получаса пытались втащить его по мраморной лестнице, ступеньки которой были почти незаметны под опавшей листвой. Вылезшие корни древнего дерева походили на замерзшие водопады, спустившиеся с небес и вросшие в землю. Шишковатый ствол за столетия искривился и был настолько широк, что не сразу и обойдешь.

Там, в ветвях, старый садовник Анджело построил ей убежище — самое настоящее, с деревянной лестницей у ствола, между веток, оканчивающейся помостом с ограждением из старых корабельных веревок, и маленьким домиком посредине. Работа заняла почти год. Папины друзья любили сидеть на помосте, выпивать и наслаждаться пейзажем. Они неустанно твердили Мадлен, как ей повезло. Но девочке больше нравилось возиться в земле. Ее друзьями были крошечные создания, которые населяли борющуюся за место под солнцем растительность у основания массивного дерева.

Муравьи, неловко толкая сахар, попытались втащить его на ступеньку лестницы, но не удержались и упали. Вот это да! Мадлен представила, что бы произошло, случись такое с ней, и услышала хруст собственных костей. А голова бы треснула как орех… Но она знала, что тела муравьев устроены иначе. Падение не стоило им жизни. Может, они и ушиблись, но переломов у них точно нет. Муравьи собрались с силами и повторили попытку. Казалось, вот-вот втащат — и снова неудача. Мадлен охнула от сочувствия и беспомощности. Почему они просто не уйдут с лестницы? Она могла бы заманить их на листик и поднять в безопасное место, но папа велел не вмешиваться. Он часто говорил, что каждый, даже муравей, должен понять, что бога нет, и решать свои проблемы самостоятельно. А мама сказала, что ориши оберегают всех земных тварей. Мадлен было всего семь, но она подозревала, что прав папа. Так или иначе, муравьям помощь не нужна — они знают, что делают. Они умные и организованные. Они строят муравейники и носят туда еду вот уже восемьдесят миллионов лет — намного дольше, чем существует человечество.

Мадлен склонилась над ними.

— У вас получится, ребята, — успокаивающе пробормотала она. — Вы же знаете, что получится.

Она затаила дыхание. Муравьи снова собрались с силами и сделали четвертую попытку поднять глыбу. Они уцепились за кусок сахара и, пятясь, принялись взбираться по стене. Глыба неожиданно легко подалась, и тут на помощь им бросился третий муравей.

— Не мешай им, дурашка! — воскликнула Мадлен, борясь с искушением удалить непрошеного помощника. Третий не был осведомлен о методе, который открыли первые двое, и только мешал. Закончилось все тем, что двое героев втащили-таки и сахар, и его самого на следующую ступеньку. Добрались!

Мадлен в восторге захлопала в ладоши, как оказалось, слишком громко. Из зарослей красного гибискуса показалась голова Росарии.

— Магдалена, дорогая, — сказала она, — посмотри на себя. Поднимайся и пойдем под вентилятор. На улице слишком жарко. Я не хочу, чтобы ты сидела на земле, аморсете,[17] ты же знаешь, кто может выползти и укусить тебя.

Мадлен ее не слушала. Она заметила на первой ступеньке множество черных муравьев, которые собрались вокруг какого-то предмета, и наклонилась, чтобы разглядеть получше. В центре был большой красный муравей. Мадлен не особенно любила рыжих муравьев, сама не понимая почему. Может, потому что они были больше и агрессивнее. Но в подобной ситуации, встретившись с толпой черных муравьев, рыжий был беспомощен. Мадлен в изумлении, смешанном с ужасом, наблюдала, что происходит. Хотя она и не симпатизировала рыжим, но видела, насколько неравны силы. Черные муравьи метались вокруг рыжего, пока тот не съежился и не замер. Только тогда они оставили его в покое. Мадлен опустилась на колени, чтобы осмотреть полученные чужаком повреждения. Когда ей исполнилось шесть лет, папа подарил ей волшебное стекло, но подарок исчез. Она знала, что его забрала мама и теперь оно лежит на маленьком алтаре в маминой спальне. Сейчас это стекло очень бы пригодилось! Рыжий муравей лежал на боку, смешно скорчившись. Вряд ли он умер-, муравьи часто притворяются, чтобы их оставили в покое.

Мадлен выпрямилась, услышав, что подъехала машина Невилла. Она бы побежала встречать папу, но хотела увидеть, возобновят ли черные атаку и спасется ли рыжий. Возможно, на этот раз она вмешается и соорудит довольно длинную преграду, чтобы…

Мама опять позвала ее в дом. Мадлен мысленно заткнула уши невидимыми розовыми шариками. Они не пропускали мамин голос, только папин.

— Ради всего святого, Росария… Ребенок занят муравьями. Отец подошел и навис над ней: соломенная шляпа набекрень, в зубах вонючая сигара.

— Что случилось, малышка?

— Посмотри на этого рыжего муравья, папа. Как ты думаешь, он умер?

Высокий, статный отец опустился на колени, и лицо его оказалось на одном уровне с лицом Мадлен. Запах рома и сигар окутывал Невилла подобно облаку.

— Здесь слишком темно. Я без очков его не вижу. Давай положим твоего приятеля на листик и отнесем в студию. Ты сможешь сесть за мой стол и нарисовать его. — Он погладил дочь по голове. — Я так редко тебя вижу, малышка, и был бы не против посидеть с тобой.

Невилл понимал Мадлен — разве не он поощрял ее увлечение таинственной жизнью в траве? — к тому же его самолюбию льстило, когда он рассказывал, какая у него необыкновенная дочь.

Джон испытывал профессиональный интерес к странному увлечению Мадлен. На его взгляд, оно стало жизненно необходимым в тот момент, когда бурная и беспорядочная жизнь ее родителей оказалась для девочки слишком запуганной и она не смогла с этим справиться. Ее побег в предсказуемый мир муравьев, по словам Джона, являлся способом отгородиться от страха и неразберихи, вызванных религиозным экстазом матери и постепенным отдалением отца. Ее поведение доказывало, что, когда Росария обезумела, у Мадлен хватило здравого смысла, чтобы опасаться матери. Муравьи стали ее мимолетным увлечением, которое переросло в настоящее. Мадлен смеялась над его теорией, но, возможно, в чем-то он и был прав.

Она не сводила взгляда с полотна, но чувствовала себя подавленной. В голове уже зрели идеи новой серии картин. Она будет посвящена царице, муравьиной матке, толстой и гладкой главе рода. Она находилась на самой верхней ступеньке сообщества, главная повелительница, окруженная тысячами тружеников-самцов, почтительно повинующихся и не сводящих с нее восхищенных глаз. Мадлен чувствовала, что знает муравьиную матку, как себя.

Она подняла уголь и поднесла к холсту, но момент озарения, которого она ждала, так и не наступил. Он, похоже, откладывался из-за ее собственного неверия. Никакого покалывания в пальцах или волосков дыбом на затылке. Ничего. Именно в этот момент — когда возник растущий страх пустоты — зазвонил телефон. Она бросила уголь и поспешила вниз, прекрасно сознавая, что раньше никогда не брала трубку, если занималась рисованием.

— Мадлен Фрэнк, — выдохнула она, испытав неожиданное облегчение от звука собственного имени.

— Привет, Мадлен.

— Гордон! — Она попыталась скрыть удивление в голосе, но слишком поздно.

— Да, это я.

— Что тебе нужно?

— Как дела?

— Отлично, все хорошо.

— Давай встретимся, выпьем по бокалу. Я хочу поговорить с тобой о лезвии бритвы.

— О каком лезвии бритвы?

— Ты слышала, что я сказал. К тому же я соскучился. Хочу тебя увидеть.

Мадлен, встревоженная, задумалась.

— На пару часов, как в добрые старые времена?

— Давай выпьем и поговорим.

— Жизнь довольно сложная штука, Гордон. Мне нужно время, чтобы подумать.

Она повесила трубку. Какой толк в разговорах? Ей нравится этот мужчина, но где ее чувство достоинства? Зачем подвергать себя унижениям? Она взглянула на лестницу и почувствовала, что безумно устала. К черту муравьиную матку! Она пошла в кухню и занялась приготовлением коктейля с манго и ромом. С бокалом в руке она остановилась и внимательно посмотрела на разбросанные по стойке вещи. Что-то не так с пропажей этой броши. Воображение нарисовало ей Эдмунда, страдающего от поноса и рвоты, возбужденного, привязанного к кровати. Мадлен видела, как он корчится и стонет, как изо рта его идет пена, как выпучены его глаза. Потом она увидела у алтаря мать, перед ней семь стаканов воды, семь священных камней и семь кубинских сигар.

Нет, она не могла! Или могла?

Глава шестая

Рэчел стояла, облокотившись на перила, и ждала Сашу из школы. Каждые несколько минут она оглядывалась. В Бате она чувствовала себе относительно спокойно, но избавиться от привычки осматриваться было нелегко. В сравнении с опасным Лондоном Бат казался маленьким раем, но, как говорили еще миллион лег назад в воскресной школе, даже в раю есть змеи. В любую минуту одна из них — в обличье Антона — может заползти в провинциальный рай. С содроганием она вспомнила те времена, когда он объявлялся в лондонской школе, желая забрать сына на ночь или на выходные, и как они громко ругались в присутствии других родителей.

Рэчел выбросила недокуренную сигарету в сточную канаву, когда услышала отдаленные голоса, предвещающие появление ребятишек. Весна понемногу вступала в свои права, и за последние несколько дней энергия, с которой они покидали школу, выросла многократно. Дети скакали, как игривые козлята, сгорая от нетерпения поскорее вырваться на улицу. Внезапно все вокруг наполнилось голосами, смехом, криками и визгом. Секунду спустя из-за угла, как ураган, вылетел Саша и прижался к ней. Он был красивым ребенком, отличаясь от остальных черными волосами, глубокими зелеными глазами и тонкими чертами лица. Он и говорил не так, как все, — с отцовским акцентом. Вот каким было влияние Антона!

Они отправились домой, благо это было недалеко: всего десять минут пешком. Как обычно, шли через парк. Рэчел присела на траву возле детской площадки и закурила, а Саша забрался на качели. Она помнила этот парк всю свою жизнь, и потому, видимо, возникло ощущение дежавю. Вот только Дотти, ее мать, никогда не сидела на траве. Она устраивалась с вязанием на скамейке, глазами-бусинками поглядывая на Рэчел, чтобы та не свалилась с качелей. Ни сама Рэчел, ни Саша никогда не видели бескрайних полей, холмов или пляжей, по которым можно было бы идти и идти. По правде говоря, Рэчел совсем не знала окружающий мир. Иногда они, разумеется, ездили на экскурсии, и у родителей одно время даже был автофургон, когда они жили в Портисхэде, но Дотти была одной из тех чрезмерно осторожных матерей, которые считали, что дети не должны бродить по окрестностям, пусть лучше знакомятся с природой по телевизору. Она не раз говорила, что сидеть перед телевизором — самое безопасное времяпрепровождение. Рэчел вполне отдавала себе отчет в том, что и сама воспитывает сына в том же духе. С другой стороны, в Сашином мире действительно существовала опасность, настоящая угроза…

Глядя, как сын взлетает вверх, она увидела, как что-то выпало у него из кармана. Она поняла, что и сын это заметил, но его реакция оказалась довольно странной: он попытался спрыгнуть с качелей, чтобы схватить выпавший предмет. Рэчел тут же вскочила, чтобы его остановить.

— Ты с ума сошел, малыш! — закричала она. — Так ведь и убиться недолго!

Она подняла предмет и внимательно его осмотрела. У нее перехватило дыхание. Это была рамочка, неуклюже обернутая по картонному основанию разноцветными пластиковыми полосками, в центре — маленький снимок.

— Что это, Саша? — спросила она, останавливая качели.

— Я сделал это на уроке труда, — ответил он, отводя глаза.

— Какая прелесть! Ты настоящий талант. Ты сам сделал? — изумилась она.

— Да. Я очень долго ее делал.

— А где ты взял фотографию?

Саша взглянул на нее со странным вызовом.

— Мне подарил ее папа.

— Да? — заинтересовалась Рэчел. — И когда же?

— Не помню.

— Но мы не видели папу с тех пор, как уехали из Лондона, верно?

Саша смотрел куда-то в сторону.

— Мисс Бейли сказала, что нужна целая корова, чтобы сделать сосиски. Как ты думаешь, в колбасу кладут и глаза, и задницу, и все остальное?

— Да, наверное, — рассеянно ответила она. — Хорошо, Саша. Иди качайся.

Ее хотелось бы узнать больше, но она терпеть не могла допрашивать сына. Прошло уже три месяца, и она испытывала чувство вины за то, что лишила сына отца, хотя и понимала, что это ради его же блага. Мальчик и так много чего повидал. Антон старался укрепить Сашину привязанность, убеждая его, что между сыном и отцом существует особая связь, мужская верность, в которую нельзя посвящать ни маму, ни женщин вообще. Он учил ребенка хитрить и, вероятно, попросил хранить фотографию в секрете, сказав, что "это их общая тайна и маме она не понравится, потому что она ненавидит дядю Юру. Рэчел снова легла на траву, изучая фотографию. На ней был изображен Саша, сидящий на диване между Антоном и его братом Юрием. Где? Неизвестно. Даже одного вида сына рядом с Юрием было достаточно, чтобы она встревожилась. Если Антон был опасен, то его брат представлял собой смертельную опасность. Он ненавидел женщин и немилосердно их использовал. Антон с восторгом признавал, что мозгом их дела является именно Юрий. И, несмотря на то что последний был на десять лет моложе, Антон преклонялся перед братом. Он считал его гением с наметанным на наживу глазом, к тому же умеющим прикормить чинов из полиции. Общей в них была разве что ледяная жестокость, во всем остальном они были такими разными — с трудом верилось, что это родные братья. Антон выглядел красавцем: высокий, широкоплечий, подтянутый, с зелеными глазами, черными волосами и очень белой кожей. Юрий же, напротив, был коренастым, низкорослым, русоволосым, голубоглазым, задумчивым и молчаливым. Он любил «обламывать» девушек, особенно упрямых. Таких, кто не сразу понимал, для какой работы их привезли в Англию. Чем строптивее была девушка — тем лучше у него получалось. Он гордился своей способностью превращать их в покладистых, с пустыми глазами рабынь. Он получал удовольствие от их страданий. Но пару раз в своих попытках укротить непокорных он заходил слишком далеко.

Рэчел никогда себе не простит, что оставалась лишь безучастной свидетельницей. Она была трусихой и навсегда ею останется.

Обслужив девятерых клиентов, Рэчел без сил упала на кровать, радуясь, что Антона нет рядом. Они временно остановились у Юрия в Камдене, пригороде Лондона. Она ненавидела каждую минуту пребывания в его доме. Антон сидел внизу в кухне с дружками из России, которые приехали неделю назад и привезли с собой двух девушек. Им было о чем поговорить. Они были слишком шумными, горластыми и постоянно на взводе. Любят они выпить, эти русские. Любят водку, хотя Юрий в основном пьет пиво, а Антон предпочитает кокаин. Чуть ли не все деньги — те деньги, что зарабатывала для него Рэчел, — шли на наркотики. Но сейчас он пил водку, и Рэчел, проваливаясь в беспокойный сон, слышала его пьяный смех.

Она проснулась от шума в соседней комнате — ей показалось, что упал стул. Послышались тихие всхлипывания, затем женский голос — скулящий, повизгивающий, умоляющий. Она узнала его. Плакала одна из русских девушек, на вид не старше шестнадцати лет. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не маленький рост, худоба и нездоровый цвет лица. Антон уже успел отпустить замечание, что она зря топчет землю. Кроме того, она всего боялась и не говорила по-английски. Рэчел жалела ее, но помочь ничем не могла, разве что уговаривала немного поесть. Вторая была крепкой и достаточно взрослой, здоровая деваха с сиськами и задницей, со злыми глазами. Она приехала в Англию по собственному желанию — не знала, правда, сколько ей придется отрабатывать свой паспорт. Когда она оказалась за границей и выяснила, что ее обманули, передумывать было уже поздно. Ее быстренько отправили в Бирмингем, чтобы начала возвращать долг.

Теперь Рэчел слышала и голос Юрия, тихий, угрожающий. Что он ни делал с девчонкой, «уговорить» ее оказалось нелегко. Вскоре раздались удары. В отличие от Антона, который моментально выходил из себя, Юрий избивал методично и хладнокровно. Порой удары прекращались, и тогда слышались истерические рыдания девушки. Вероятно, у Юрия ничего не получалось, и он начинал терять терпение. А девушка, похоже, была из тех, кого лучше убеждать по-доброму.

Что-то упало на пол и разбилось. Дом был викторианской постройки с толстыми стенами, но и сквозь них было все слышно. Русские внизу не обращали на крики внимания, они уже получили за девушку деньги. Соседний дом был разделен на десяток крошечных квартирок, жильцы в них постоянно менялись и старались не вмешиваться в чужие дела. Но Юрий уже не сдерживался и потому рисковал. На него это совсем не похоже.

Почему эта глупая девчонка не сдается? Было ужасно слушать, как она страдает, и ждать, что будет дальше. Впрочем, боль — не всегда действенное средство, уж Рэчел-то об этом знала. Она не раз и не два вытерпела побои, прежде чем согласилась вернуться на панель.

Внезапно раздался душераздирающий крик. Секунду спустя кто-то взбежал вверх по лестнице и остановился в дверях комнаты. Какие-то приглушенные звуки, еще один истошный вопль… и тишина.

Рэчел встала с кровати и прижалась ухом к стене, но больше ничего не услышала. Она вернулась в постель, а крик все звучал в ее ушах. Спустя два бессонных часа, незадолго до рассвета, она услышала, как внизу скрипнула дверь кухни. Она снова выглянула в окно, оставаясь в тени и пытаясь разглядеть, кто пригнел и зачем. Долговязую фигуру Антона и коренастую Юрия она ни с кем не могла спутать. Они тащили через двор какой-то большой тюк. Рэчел отпрянула от окна, сердце ее неистово билось. Она была уверена: если Юрий ее заметит, ей не жить.

— Мам, давай возьмем Наполеона! — прокричал Саша с качелей и прервал ее мрачные воспоминания.

— Он слишком шумный. Сперва ты должен его выдрессировать! — крикнула она в ответ, пряча фотографию в сумочку.

В душе росла тревога. Рэчел было бы спокойнее в четырех стенах, но мальчику необходимо куда-то девать избыток энергии, нужно где-то побегать, поиграть, поваляться в пыли…

— Дорогой, пойдем домой, выпьем чаю. Ты же знаешь, Наполеон не любит оставаться один. Он будет стоять возле двери, ведь так? Вилять хвостом и царапать, царапать дверь и пол, стирая свои несчастные когти.

Этот довод подействовал, как й всегда. Завести Наполеона было мудрым стратегическим решением. Пес удерживал Сашу там, где нужно.

Квартал жилых домов, построенных после войны на вершине крутого холма, который возвышался над Батом, был северной окраиной города. Кто здесь только не жил! Старожилы — скромные люди со скромным достатком. Они жили здесь уже несколько десятилетий, они выкупили свои дома, когда те были построены, и уже давно расплатились по закладным. Некоторые из домов были проданы и разделены на квартирки и комнатки для молодых людей, и эти жильцы были из разных слоев: бездельники, которые не могли позволить себе ничего лучшего, и студенты, мечтающие переехать в район попрестижнее. Чуть ниже по холму дома были более старыми и уютными. В этих домах жили повзрослевшие бывшие студенты, молодые специалисты, которые купили эти дома из-за их местоположения и викторианского великолепия. Сверкающие автомобили с откидным верхом теснились на узких улочках рядом с раритетными седанами.

Местные риэлторы считали дом Рэчел особняком, но на самом деле это было нечто промежуточное: не то чтобы старый, не то чтобы новый, зато к нему подходило слово «безобразный». Единственными преимуществами дома в этом забравшемся на север города квартале были пристроенный огромный гараж, высокий, как дополнительный этаж, и вид на город, на реку и на холмы. К тому же квартал располагался рядом с маленьким, похожим на полумесяц парком.

Сосед Рэчел, мистер Бейнсбарроу, пытался завязать с ней дружбу и много чего рассказывал о том времени, когда дом строился, но, по правде говоря, ее эти истории ничуть не интересовали. Он часто вспоминал, как они поссорились с отцом Рэчел из-за крайнего дома. Оба одновременно решили его купить, и мистер Бейнсбарроу утверждал, что Альфи сунул риэлтору, который занимался продажей, десять фунтов. С годами мистер Бейнсбарроу начал путать Рэчел с Дотти, ее матерью, и стал подстерегать ее во время редких визитов к отцу.

— Ты не должна была бросать мужа, Дороти. Спиртное сведет его в могилу раньше времени.

— Дотти умерла много лет назад, Том. Прекратите преследовать меня каждый раз, когда я прихожу, — отвечала она. — Я — Рэчел, запомните. Его дочь.

— Ах да, дочь. Какое несчастье! — ответил он, осуждающе качая головой. — Какое горе!

Сейчас мистер Бейнсбарроу почти не покидал стен своего дома, но часто сидел у открытого окна и сплетничал, ожидая приезда грузовичка, доставляющего горячую пищу на дом престарелым и инвалидам, и прихода районной медсестры, которая меняла ему повязку на ноге, где были язвы.

Саша махнул ему рукой, и старик кивнул в ответ, подняв вверх большой палец. Казалось, присутствие неунывающего Саши подняло ему настроение. На этой улице жило мало детей, но даже если бы их было больше, у них, вероятнее всего, были бы дела поважнее, чем старик, сидящий у окна. Может, они вообще бы не заметили его присутствия. Рэчел, как обычно, лишь небрежно махнула старику рукой и, уже отворачиваясь, краем глаза заметила его странный жест. Даже не взмах, а резкое движение рукой. Она обернулась, но он только покачал головой. Рэчел понятия не имела, что мистер Бейнсбарроу пытается ей сказать, но она привыкла к тому, что он ведет себя странно. Она передернула плечами, словно спрашивая, в чем дело, но он продолжал смотреть на нее с каменным лицом.

— Думаешь, Наполеон спит? — поинтересовался Саша, настойчиво дергая ее за рукав куртки.

— Ты шутишь? — удивилась она, проходя с сыном через ворота. — А теперь не забудь, о чем мы говорили, и не позволяй ему прыгать. Учи его. Мы должны его выдрессировать, не то он собьет с ног какого-нибудь старика в парке, а после суда ты останешься без штанов.

Саша склонил голову на бок и вопросительно взглянул на мать.

— Да, но возле двери его нет.

Рэчел как раз пыталась достать из недр своей сумки ключи.

— Разумеется, он там, — ответила она и запнулась.

Мальчик был прав. За дверью стояла тишина: ни дикого лая, ни царапанья острых когтей по дереву. Неужели этот глупый пес наконец научился слушаться? Или он заболел? Она ничего не знала о собаках. Рэчел нашла ключи и взбежала по лестнице. Когда они толкнули дверь, их встретила тишина.

— Наполеон! — позвал Саша, наклоняясь вперед и несколько раз хлопая себя по коленям. Так мальчик всегда подзывал собаку, которая радостно бросалась к хозяину. — Ко мне, малыш!

Но ничего не произошло. В доме стояли покой и тишина, как в тот день, когда они вернулись сюда жить — после того как у Альфи случился сердечный приступ. Рэчел почувствовала приступ тревоги. Что их ждет? Пес отравился тухлым карпом, которого нашел в парке? Или они оставили окно открытым? Этот чертяка был невероятно шустрым.

— Оставайся здесь, милый, снимай куртку, — сказала она Саше. — А я пойду и разбужу его.

Она искоса взглянула на сына: «Делай, как я сказала», но в ответ получила такой взгляд, что мурашки побежали по коже. Она и раньше видела подобный ужас в глазах сына. В последний раз это случилось, когда Антон схватил ее за шею, заставив взвыть от боли.

— Мам, — прошептал Саша, крепко хватая ее за руку, — ты думаешь, он убежал?

Она взглянула в тревожные глаза сына.

— Не знаю, милый. Вероятно, он где-то спит.

Внезапно Саша отдернул руку и ударил ее кулаком в живот.

— Его здесь нет, дура!

— Саша! — вскрикнула она, хватая его за локоть. — Не смей меня бить и никогда не произноси это слово!

— Тебя так папа называет! — яростно возразил сын, вырывая руку, и побежал на кухню, не переставая звать пса. Его крики разносились по комнатам, эхом отражаясь от деревянной лестницы. Ему было всего семь, но он прекрасно знал, что означает эта тишина. Он знал, что собака не могла сама убежать из дома.

Рэчел осталась стоять у двери. Что же дальше? Она представила Сашу подростком, который набрасывается на нее с кулаками… После того, что он слышал в своей жизни, после того, что ему пришлось повидать, чего еще она могла ожидать? К тому же собака исчезла… Что это значит? Она сразу же принялась за дело: побежала проверять дом, но не под кроватями или шкафами, а окна, двери и замки. Кто-то был в ее доме и похитил собаку. Больше ничего не тронули. У кого-то был ключ.

Она ждала его весь вечер. По правде сказать, она ждала его все эти три месяца, с тех пор как переехала сюда. Когда в замке повернулся ключ, Рэчел замерла. Часы на прикроватном столике показывали 00:15. Она вскочила с постели, все еще одетая в джинсы и рубашку. Скользнула в сапоги — чтобы не выглядеть слишком беззащитной — и бросилась к лестнице, которая вела в гостиную. Внизу распахнулась дверь — жалкая цепочка, которую она накинула, порвалась, как нитка, а засов с глухим стуком упал на пол.

— Привет, крошка! — сказал Антон как ни в чем не бывало, прикрывая за собой дверь.

— Что тебя так задержало? — пробормотала она.

— Был занят. Я же работаю, — весело ответил он, не обращая внимания на ее сарказм.

— Откуда у тебя ключ?

Антон поднял руку и помахал ключом.

— Твоя подружка Линн давным-давно дала мне адрес тестя, сама же ты не удосужилась. — Он постучал указательным пальцем по виску. — Антон сложил два и два. Ты всегда возвращалась к своему отцу. Поэтому я сделал дубликат твоего ключа. Вот такой он, твой Антон. Всегда обо всем думает наперед. Так, на всякий случай. Я нашел подробную карту Бата, и вот я здесь.

Он широко улыбнулся и распахнул кожаную куртку, как будто приглашая Рэчел броситься к нему в объятия. Золотой медальон на его шее сверкал, как солнце, а шелковая сорочка отливала темно-красными и черными полосками.

Значит, он ее нашел. Антон редко о чем-нибудь спрашивал. За все эти годы он не проявлял никакого интереса к тому, где она родилась, где жил ее отец, как умерла ее мать. Когда они познакомились, он даже не удосужился спросить, как она стала официанткой в забегаловке и почему спит в убогой комнатенке в захудалом микрорайоне в восточном Лондоне. Теперь она понимала, насколько была наивной. Он перестраховался и узнал, где она может быть. И Линн… подруга называется!

— Эта развалина, — он ткнул большим пальцем в сторону дома Тома Бейнсбарроу, — сказал, что твой отец умер. Прими мои соболезнования, крошка.

Она проигнорировала его притворное сочувствие.

— Где Сашина собака?

— А, собака жива, прекрасно питается, ест одно мясо. Не волнуйся. Разумеется, это Сашина собака. Он может навещать ее, когда захочет. Я объясню ему. Утром.

Рэчел стала спускаться по лестнице, надеясь, что сможет не пустить его в дом. Поскрипывающие, стонущие ступеньки подчеркивали ее нервозность. На полпути она остановилась.

— Ты не можешь войти вот так просто.

— Почему? — улыбнулся Антон.

— Может, ты и Сашин отец, но мы больше не муж и жена. Я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Я дам тебе свой новый номер мобильного. Позвони мне, и сможешь увидеть Сашу на выходных. — Рэчел слышала, как дрожит ее голос.

— Послушай, Рэчел… — Его спокойный голос не предвещал ничего хорошего. — Я стараюсь быть терпеливым, но мне кажется, что ты не слишком-то любезна.

— Не слишком любезна? — фыркнула она. — А врываться в дом и забирать собаку — это любезно? А что ты сделал? Ворвался и украл.

Антон направился к Рэчел, и она отступила назад на одну ступеньку, кляня себя за проявление страха.

— Ты считаешь, что можешь забрать у меня сына? Этого не будет никогда, крошка. И тебе об этом прекрасно известно. Но для меня слишком далеко мотаться из Лондона сюда на выходные.

— Я не забирала у тебя сына, — чуть ли не плакала она. — В этом весь ты. Ты не оставил мне выбора.

Антон сделал еще один шаг. Рэчел попыталась смерить его гневным взглядом, хот ь как-то продемонстрировать твердость.

— Рэчел, Рэчел… — Он покачал головой. — Мы все время ссоримся. Но если ты не будешь меня злить, мы отлично поладим. Ты прекрасно об этом знаешь. Уехать, ничего не сказав… Так не делается, ты же не будешь спорить?

— Приходи завтра, и мы поговорим о Саше.

— Завтра? Ты отсылаешь меня в гостиницу?

— Я действительно хочу, чтобы у вас были теплые отношения. Правда хочу.

Он прищурил глаза.

— Отношения? С моим сыном? Ты это так называешь?

— Ты понимаешь, о чем я.

Одним прыжком он взлетел по лестнице и схватил ее за руки.

— Не понимаешь или притворяешься? Я хочу быть с тобой, дура набитая. И мы будем вместе, хочешь ты этого или нет. Ты единственная женщина, которая меня возбуждает, вот уже много лет. Я пробую жить с другими, но они мне до смерти надоедают. Всего несколько дней, и я прогоняю их из своей постели. Лишь к тебе одной я возвращаюсь.

— Как мило! — усмехнулась она. — Я тронута.

Она попыталась вырваться, но он крепко сжал ее запястья и развел руки в стороны. Она ненавидела собственную реакцию — внезапное сокращение матки. Он почувствовал это и улыбнулся.

— Ты сама сказала. Ты сладкая, говорю тебе, сладкая и горячая. И мокренькая. Даже после всех этих лет… Разве это ничего не значит?.

Он притянул ее к себе и обхватил за талию.

— Ты моя. Ты слышала, что сказал Антон?

Она взглянула в его зеленые глаза, глаза, которые она когда-то любила, в глубине которых столько раз терялась. Тысячи раз. Она чувствовала, как подкашиваются йоги, как она сдается. Так было проще всего, безопаснее. Линия наименьшего сопротивления.

Он уже одной рукой расстегивал пуговицы на ее рубашке, а другой продолжал крепко прижимать ее к себе.

— Господи, — прошептал он, — как я скучал по тебе!

Он задрал ее бюстгальтер и обхватил губами сосок. Она почувствовала, как грудь в ответ напряглась, то же приятное тепло она почувствовала и внизу живота, как будто там пробежал трепетный, живой ток. Рэчел взглянула на завитки его волос, блестящие, гладкие, тщательно уложенные в утиный хвостик и присыпанные перхотью. Это отрезвило ее, она напряглась. Раньше она считала его самым прекрасным мужчиной, когда-либо ступавшим на эту землю, но он изменился. Или это она изменилась? Его черная кожаная куртка и прическа вот уже десять лет как вышли из моды. Антон этого не понимал, но сейчас он выглядел как настоящий сутенер или карикатура на оного.

Он замер, почувствовав ее отчуждение, и резко поднял вверх голову.

— В чем дело?

— Прекрати! Я не хочу.

— Ты же разрешила начать, — сказал он, сдавливая ей ягодицы. — Ну же! Ты же хочешь! Думаешь, я не знаю твоих штучек? Тебе просто охота чуток поломаться.

— Ничего подобного!

— Ладно, — прошептал он хрипло. — Тогда сделай приятное мне.

Он положил ей руки на плечи и заставил опуститься на ступеньки. Она понимала, что должна дать отпор, но в доме находился Саша. Он проснется и услышит, или хуже того — увидит.

Она стояла на коленях, а Антон возвышался над ней. Его руки действовали быстро, расстегивая ремень, ширинку и вытаскивая член, уже готовый к действию. Она смотрела на него совершенно равнодушно. Член находился в том состоянии, которое она больше всего любила. Возбужденный, но не слитком твердый, туго натянутая крайняя плоть над большой головкой. Гладкий, теплый, жаждущий ее.

Антон был не против подождать: он наслаждался, предвкушая, глядел на нее, гладил руками ее волосы, ощупывал пальцами ее разодранные мочки. Она может просто сделать ему минет. По крайней мере, она не будет с ним трахаться. Это покажется смешным, но она представила, как признается в случившемся своему психотерапевту-задаваке. Разумеется, она ничего не расскажет, но при одной только мысли об этом ей стало тошно.

— Я не буду этого делать, — решительно заявила она, отворачиваясь. — Саша может проснуться. Он очень расстроился из-за собаки.

— Он крепко спит, — ответил Антон, прерывисто дыша. Рэчел по голосу слышала, что он улыбается. — В любом случае, что плохого в том, что родители любят друг друга?

Он повернул ее к себе лицом и провел членом по ее губам — мягко, ожидая, пока они уступят и пустят его внутрь.

— Это не любовь, — сказала она, отшатываясь. — Это минет, семилетнему ребенку не стоит этого видеть.

Его пальцы крепко схватили ее за волосы, и он молча сунул член ей в рот. Сначала она отворачивалась, но потом уступила. Внезапно она почувствовала тошноту и боль от собственного желания. Это было так пошло, ее реакция — такой неуместной, однако весь сценарий — таким знакомым. Она уступила, но все же это было сродни изнасилованию. Она сказала «нет», и это было изнасилование. Рэчел уперлась руками в его бедра, пытаясь убрать напористый член изо рта. Но, как она и предполагала, Антон ей этого не позволил. В ответ он схватил ее за шею, его движения стали более настойчивыми. Именно так он и любил: небольшое сопротивление, но не слишком сильное, в меру.

— Но ты же сама этого хочешь, — пробормотал он. — Скажи, ведь хочешь, хочешь?

Она задумалась: а что, собственно, он делает? Разве ей не нравилось доставлять ему удовольствие, когда они занимались любовью? Наслаждаться каждой частью его тела, тем, как он любил ее. Даже когда был груб. Она притворялась, что сопротивляется, и он еще больше возбуждался. Вот и сейчас — она сама его провоцировала.

Ее раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, она понимала, что мужчина, силой засунувший член ей в рот, близок к эякуляции. Еще минута, не больше. Когда он кончит, то станет удовлетворенным, счастливым, щедрым. Возможно, даже уйдет. С другой стороны, Рэчел испытывала все возрастающую ярость. Неужели она должна это терпеть, если ясно сказала «нет»? Почему должна ждать, когда он кончит ей в рот, как будто она помойное ведро для спермы? Она попыталась вывернуться, но он, прижимая ее голову, держал крепко. Его бедра дрожали, дыхание участилось. Чем решительнее она пыталась освободиться, тем глубже и энергичнее он в нее входил.

— Ты отлично это делаешь, детка! — простонал он, не обращая внимания на сопротивление или просто не понимая, чего она хочет. — Никто не делает минет так, как ты. И ты это прекрасно знаешь.

Рэчел сжала зубы. Сжала медленно, мстительно, но он взвыл от боли и с силой ударил ее в висок. Перед глазами замелькали желтые звездочки на размытом черном фоне, и она упала. Ослепнув от удара, она слышала, что Антон ревет, как животное. Еще один удар, и опять звездочки… Пересчитав все ступеньки, она скатилась с лестницы, а потом, когда он тащил ее за руки в гостиную, поцарапала шею, спину, бедра. Сквозь боль и туман в голове Рэчел чувствовала, что он пытается стянуть с нее сапоги. Это оказалось делом непростым — сапоги были слишком узкими. Она изловчилась и вскользь ударила его каблуком по подбородку. Казалось, он не почувствовал боли, но стал срывать с нее сапоги так, словно готов был выдернуть ноги из суставов.

Они дрались по-настоящему, а он смеялся, как будто это была игра, от которой оба получали удовольствие. Немного боли сексу не помеха. Но где-то в глубине души Рэчел — она даже не осознавала этого! — росла страстная решимость. Каждой своей клеточкой — разумом, телом и душой — она сопротивлялась Антону.

Все это время она не осмеливалась взглянуть на верхнюю ступеньку лестницы. Она чувствовала, что умрет от стыда, если увидит там ребенка, ставшего свидетелем того, как мать бьет и царапает его отца, который рычит, будто бешеная собака, вонзая свою плоть в ее тело.

С закрытыми глазами Рэчел продолжала бороться, сожалея о том, что не была смелее с самого начала. И наконец почувствовала на губах вкус его крови.

Глава седьмая

— Ваша мать, похоже, считает, что вам грозит смертельная опасность, — заявил доктор Дженкинс. — Она просто помешалась на этой мысли.

Смертельная опасность! Чувствуя холодок внутри, Мадлен переложила трубку к другому уху.

— Последний раз, когда мы беседовали, вы уверяли, что после электрошока ей стало значительно лучше, помните?

Она слышала, как он шумно, с присвистом, вздохнул в усы.

— Я сказал, что ваша мать стала менее подавленной, Мадлен. Я не говорил, что она излечилась от психоза.

— Доктор, вы же знаете этих матерей. Разве их детям когда-нибудь перестает грозить смертельная опасность? — сказала Мадлен и взглянула на часы. Ровно два. У нее появился новый пациент, Эрик Файфилд, и она не хотела заставлять его ждать. Но ведь и доктор Дженкинс не стал бы беспокоить ее на работе без веской причины. — Я попытаюсь убедить ее, что у меня все чудесно.

— Видите ли, я как раз об этом и хотел сказать. — На мгновение повисла пауза. — Я понимаю, что это тяжело, но, по моему мнению, было бы лучше, если бы вы не приезжали так часто. Как бы там ни было, именно вы в последнее время вызываете эти приступы тревоги. Медсестрам стоит большого груда ее успокоить.

«Да, она мне говорила. Ее привязывают к кровати и делают укол».

— Все ваши пациенты переживают подобные кризисы, разве нет, доктор Дженкинс? В противном случае они бы не оказались в этом великолепном заведении. Не могу поверить, что вы хотите лишить мою мать единственного человека, который ее любит…

Доктор Дженкинс перебил ее:

— Миссис Олленбах и ее персонал делают для вашей матери все возможное. Этот алтарь, и свечи, и согласие спать только в кресле… Вам известно, что большинство экзотических рыбок из нашего тропического аквариума часто оказываются на алтаре у вашей матери?

Мадлен едва сдержала смешок. Тропические рыбы! Где же еще ее мама найдет живые существа для жертвоприношений? Бабалу-Айе, ее ориша, — бог, который требовал настоящей крови, если собирался оказать хоть малейшую услугу.

— Все ваши пациенты доставляют массу хлопот, доктор.

— Ваша мать, Мадлен, случай весьма неординарный. Я не хотел вам говорить, но, думаю, нам необходимо увеличить дозы препаратов.

— Нет! — воскликнула Мадлен. — Ни в коем случае! Она не может превратиться в зомби ради удобства медсестер.

Она тут же пожалела о сказанном. Она понимала, что с Росарией очень нелегко, но ведь Невилл отвалил половину состояния на ее лечение. Поэтому просто ужасно то, как они относятся к пациентам, превращая их в живые овощи.

На том конце молчали, и она уже была готова извиниться.

— Мадлен, — решительно заявил доктор Дженкинс, — вы не можете объективно оценивать состояние вашей матери, не наблюдая ее изо дня в день.

— Да, конечно. Простите меня. Но я не могу дать согласие на то, чтобы ей увеличили дозу препаратов. Мне не нравится, как они на нее влияют.

— Что ж, поговорим об этом во время вашего следующего визита. И еще одно. У вашей матери навязчивые идеи по поводу какого-то ребенка. Она убеждена, что у вас есть ребенок. Это ведь неправда, верно, Мадлен? У меня складывается впечатление, что вы…

— Вы абсолютно правы, — резко прервала его Мадлен. — Это фантазии моей мамы, вероятно, ее неоправданная надежда. Понимаете, о чем я? Она нуждается во мне. Я ее единственная дочь.

Тюрьма была построена в форме звезды: большой шестиугольный блок, от которого отходили шесть ответвлений, и в каждом находились заключенные разных категорий. Каждое ответвление, в свою очередь, имело центральный коридор, по обе стороны которого располагались камеры, а в начале и в конце — двойные стальные двери с охраной.

Ответвление, в котором отбывал заключение Эдмунд, усиленно охранялось, а камеры были просторнее и с дополнительными удобствами, потому что там содержались преступники, приговоренные к пожизненному заключению. И не просто к пожизненному: их изолировали из-за особой опасности, которую они представляли для надзирателей, для остальных заключенных и даже для самих себя.

Мадлен шла по коридору под пристальным взглядом надзирателя у двери.

— Хвала Господу! Женщина! — Один из заключенных просунул голову через окошко в двери и крикнул вслед Мадлен: — А ну-ка подставь мне свою роскошную задницу!

Она уже привыкла к подобному обращению. Чего еще можно ожидать в месте, где полно неудовлетворенных мужчин: убийц, сексуальных маньяков, кровожадных насильников и педофилов?

Эдмунд Фьюри ждал ее. Его перекошенное злобой лицо украшала огромная шишка.

— Что случилось с вашим лбом, Эдмунд?

— Да вот, воспитывал козлов вроде того придурка, который к вам сейчас обращался. Вам кажется, что мой лоб выглядит ужасно, но видели бы вы их лбы! Одного я отправил в больницу с сотрясением Мозга, б…

— Вы забыли свое обещание не ругаться в моем присутствии.

Эдмунд выглядел не на шутку возбужденным.

— У нас что, сегодня особо благочестивое настроение? — рявкнул он.

Мадлен очень устала и не следила за словами. А с Эдмундом следовало быть настороже, хотя, с другой стороны, он вызывал такое сочувствие!

— Но вы же сами настояли на том, чтобы не ругаться, помните?

Она попыталась улыбнуться. Он засмеялся, обнажив два ряда акульих зубов.

— Вы правы, Мадлен. Но если этот кусок дерьма еще раз заговорит с вами, я его убью.

— Разве мало того, что вы уже получили… за убийства?

На мгновение повисла тишина. Они молча смотрели друг на друга. Мадлен никогда раньше не вспоминала о его преступлениях — так было проще. Она не хотела быть в роли исповедника, этого ей и в клинике хватало. Предполагалось, что между ними завязалась ни к чему не обязывающая дружба — просто чтобы оживить монотонную жизнь Эдмунда в тюрьме. Однако у Мадлен было и много личных причин приходить сюда. Никто никогда ничего не делает просто так, и она убеждала себя, что отбывает собственное заключение. Кроме того, она подозревала, что ее притягивает опасность: мрачные тюремные стены пробуждали какие-то темные стороны ее натуры. Помимо этих мотивов, было нечто откровенно безжалостное в ее отношениях с Эдмундом, и это «нечто» очищало ее от смутной тревоги, которая часто овладевала ею к концу недели. Среди тех, с кем она теперь общалась, Эдмунд и Рэчел казались единственными настоящими людьми. Неприкрашенная реальность их жизни, как ни парадоксально, приносила облегчение — естественно, в сравнении с «элитарными» проблемами остальных ее пациентов.

— Мне так жаль, что мы не увиделись на прошлой неделе, — сказала она, не кривя душой. — Я слышала, вам было очень плохо.

— Я не верю в болезни, — отрезал Эдмунд. — Болеть — это признак слабости.

— Правда? — улыбнулась Мадлен. — Но иногда можно позволить себе маленькие слабости, верно?

— Говорите только за себя, — оборвал Эдмунд. — Мое недомогание шло не изнутри. В этом я уверен. Как только я стал по-настоящему сопротивляться, оно тут же отступило.

Мадлен почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Не изнутри? — эхом повторила она. — Неужели вы считаете, что кто-то пытался отравить вас здесь, в тюрьме?

— Кто знает, моя красавица! — загадочно ответил он.

Она мысленно представила мать у алтаря, а в чаше перед ней — брошь Эдмунда. Ее рука неосознанно потянулась к левому лацкану, и это не укрылось от Эдмунда.

— Вы по-прежнему не носите мою брошь, — констатировал он.

— Нет. — Она взглянула на него. — Простите, но, похоже, она потерялась. Должно быть, выпала из сумки.

Он пристально на нее посмотрел, в глазах его читалось недоверие.

— Ну да, вот так взяла и выпала?

— У меня и в мыслях не было вас обманывать! — протестующе выпалила она.

Да, черт возьми, это правда. Но где же брошь? У кого она сейчас?

— Давайте сменим тему разговора, — предложил Эдмунд, видя, что Мадлен расстроилась. — Расскажите о своем пациенте. Я хочу послушать ваш замечательный, богатый оттенками голос. Я мечтал о вашем голосе.

— Отлично! — с облегчением вздохнула она. — Вас это заинтересует, Эдмунд, поскольку вам знакомо это состояние. Мой новый пациент проводит большую часть ночи в дороге: он беспрестанно ездит от дома к месту работы и обратно. Он убежден, что сбил то ли ребенка на велосипеде, то ли старушку, которая переходила дорогу. Каждый раз, когда он выезжает, ему кажется, что он совершил какое-то ужасное дорожное происшествие, поэтому ему и приходится бесконечно ездить по кругу. За ночь он совершает до двадцати поездок туда и обратно. В конечном счете бедный парень настолько устает и выматывается, что ему приходится заезжать на стоянку или площадку для автомобилей и спать прямо за рулем…

— А что он сделает; если на самом деле обнаружит свою жертву?

— Естественно, отвезет в больницу.

— Минутку, не стоит стричь меня под ту же гребенку! — запротестовал Эдмунд. — Мои навязчивые идеи основаны на логике и фактах. Похоже, ваш пациент — тупица. Он никак не может уразуметь, что раз никогда не находит свою жертву, значит, и никакого наезда никогда не совершал.

— Эта навязчивая идея идет из подсознания. Он понимает всю абсурдность ситуации, но продолжает верить, что представляет собой угрозу для общества.

— Я бы сказал, что он безнадежный идиот. Мадлен вздохнула.

— Теперь вы понимаете, что мне не стоит рассказывать подобные истории. Это неэтично с моей стороны.

— Ерунда! Откуда я узнаю, кто ваш пациент? — отмахнулся Эдмунд и плавно переключился на другую тему: — Вы избавились от своего ухажера?

Под его пристальным взглядом она отвела глаза. Она по-прежнему смотрела на него, но не в глаза, а на шишку на лбу. Та пульсировала, и казалось, что у него под кожей ползает какой-то червь.

— Так что, избавились? — внезапно рявкнул Эдмунд.

— Да, — сердито отрезала она. — Но вас это совершенно не касается.

— Знаете что, моя прелесть… — Он просунул голову в отверстие в двери. — Я могу прикончить кого угодно даже отсюда.

— Спасибо, Эдмунд, в этом нет необходимости. И перестаньте угрожать, а то я больше не приду.

— Похоже на шантаж.

Ее гнев вспыхнул с новой силой. Неужели ей это действительно так уж нужно?

— Похоже, это вы угрожаете моим знакомым.

— Если я только захочу, мои длинные руки доберутся и до вас.

— Как приятно! Именно такого рода дружбы мне и не хватало. Милого, заботливого друга, который грозится вздернуть меня на балке и вскрыть мне вены, чтобы я долго и мучительно умирала от потери крови.

Мадлен отшатнулась, и ее глаза расширились от страха. Она выпалила ъсе это в приступе гнева, но, скажите на милость, о чем она думала? Она клялась, что никогда не будет вспоминать подробности его преступлений. Это вывело бы их отношения на новый уровень, к которому она не была готова ни эмоционально, ни профессионально.

Эдмунд, как всегда, видел ее насквозь. Он опустил голову. Она знала, что психопаты не способны мучиться угрызениями совести, поэтому его раскаяние было притворным. Вероятно, он просто боялся ее потерять. Страх — чувство, которое знакомо всем. Червь на его голове побледнел и перестал пульсировать.

— Не оставляйте меня, Мадлен, — попросил он, уставившись в пол. — Вы мне нужны. — Он поднял на нее глаза. — И я вам нужен. Я присматриваю за вами, но никогда не причиню вам боли. Если я и дотянусь до вас отсюда, то только для того, чтобы защитить. Я лишь это имел в виду.

Она видела, что он говорит искренне. Сколько раз он заверял ее в верности их дружбе? Он был жестоким убийцей-садистом, но где-то на подсознательном уровне она ему верила. Она не могла объяснить этого даже самой себе. Внезапно она почувствовала, что его полнейшая зависимость ложится на нее тяжелым грузом. Разве эта утомительная ежедневная работа — оказывать эмоциональную помощь за деньги или бесплатно — не проявление ее сводящей с ума патологии? Джон был прав, она не может о ком-то не заботиться. Ее мудрый коллега неоднократно говорил, что она вечно от кого-то зависит, и эта круговерть повторяется снова и снова, что ей самой необходимы сеансы психотерапии, чтобы выяснить, какая вина ее гложет. Он думал, что она чувствует себя виновной в смерти Форреста и пытается как-то компенсировать это чувство вины. Конечно, это была правда, но только наполовину. Если бы он только знал…

Она обернулась и посмотрела прямо в глаза человеку в дверном окошке. Когда это закончится? Неужели она будет навещать этого убийцу каждую- неделю до конца жизни? Брошь, которую он ей подарил, была явным тому свидетельством: «верность навечно, пока смерть не разлучит нас». Может, она потеряла брошь не случайно. Как он и предположил. Если придет день, когда она захочет с ним распрощаться, будет ли она бояться… бояться его длинных рук?

— Ладно, Эдмунд, — улыбнулась она. — Расскажите о том, как вы умудрились удариться головой. Я слушаю вас очень внимательно.

Глава восьмая

Зазвонил телефон. Это была Сильвия. Она почему-то мямлила и говорила очень тихо. — Пришла поврежденная пациентка.

— Спасибо.

Мадлен криво усмехнулась. «Поврежденная пациентка!» Разве они все не поврежденные? Сама психотерапевт, ее коллега и секретарша…

Мадлен быстро пробежала глазами записи, касающиеся Рэчел Локлир, чтобы освежить ее историю и результаты, которых они добились в ходе предыдущих сеансов/К ее удивлению, Рэчел посещала психотерапевта вот уже семь недель, хотя Мадлен каждый раз казалось, что больше она не придет. Оставалось загадкой, почему Рэчел продолжает ходить к ней, тем более что та постоянно жаловалась на дороговизну сеансов, а ее отношение к врачу оставалось настороженным, временами даже открыто неприязненным. Но чем настойчивее Мадлен пыталась продраться сквозь дебри их запутанных сеансов, тем дольше они топтались на месте. Никаких сдвигов, никаких изменений. Рэчел не только не была готова к решению коренных проблем, но откровенно преследовала какую-то свою цель. Иначе бы она уже перестала приходить. В собственные же планы Мадлен входило выяснить, какой ее видит Рэчел, чьи грехи переносит она на своего врача. Ее гнев был очевиден. Быть может, ее мать не была таким образцом добродетели, как описывала Рэчел. Возможно, чувство вины за то, что она осталась жить, а мать умерла, заставило повзрослевшую Рэчел возвести мать в ранг святых и скрывать неприятную правду. И она, продолжая притворяться даже перед самой собой, что ее мать была настоящим чудом, перенесла свой гнев на условный объект — своего психотерапевта.

Рэчел открыла дверь, и Мадлен едва успела скрыть охватившие ее чувства. И впрямь «поврежденная». На Рэчел были большие солнцезащитные очки, но даже они не могли скрыть распухшую правую щеку и ушибы возле губ и на лбу, превратившиеся в черно-желтые синяки.

— Боже мой, Рэчел!

Мадлен прикрыла дверь и положила руку Рэчел на плечо. Та стояла не шевелясь, а когда обернулась, то обе сделали то, чего меньше всего от себя ожидали: Рэчел прижалась к Мадлен, которая заключила ее в объятия. Мадлен была удивлена и застигнута врасплох поведением их обеих. Эта колючая, несговорчивая и упрямая женщина позволяла, нет, просила ее защитить, и Мадлен, редко обнимавшая пациентов, инстинктивно ответила на эту просьбу.

«Это можно», — решила она, стараясь не думать о постоянно ведущейся полемике относительно того, следует ли врачу прикасаться к пациенту, а также физически демонстрировать привязанность, утешение и поддержку. К черту все! Этот порыв казался таким естественным и важным.

Рэчел не шевелилась. Ее руки были безвольно опущены, лбом она уткнулась в плечо Мадлен. Минуты шли, а Рэчел не двигалась, как будто собиралась простоять целую вечность в объятиях постороннего человека. Неужели в ее жизни нет никого, кто мог бы ее обнять и утешить? Ни друзей, ни тетушек, ни соседей, к которым она могла бы обратиться за поддержкой? Она никогда не говорила, что у нее есть близкая душа.

Наконец Мадлен разомкнула объятия и взяла Рэчел за плечи.

— Проходите, садитесь. Я хочу знать, что с вами произошло.

Рэчел, как обычно, была одета в узкие черные джинсы, разве что кожаную куртку сменила на джинсовую, поскольку на улице потеплело, в стоптанные ковбойские сапоги, но сегодня вместо хлопчатобумажной рубашки на ней был черный свитер под горло. Интересно, какие еще увечья он скрывает?

— Вы не возражаете, если я попрошу вас снять очки? — мягко спросила Мадлен.

Рэчел секунду колебалась, потом осторожно, двумя руками сняла очки, словно даже малейшее прикосновение причиняло ей боль. Мадлен подалась вперед и начала рассматривать ушибы, стараясь не морщиться. Вся правая сторона лица Рэчел была желтого цвета, под заплывшим глазом — багровый синяк. Левая часть лица пострадала меньше, но из-за лопнувшего кровеносного сосуда казалось, что левый глаз заплыл кровью.

— Вы обращались к врачу?

Рэчел не ответила, как будто этот вопрос был шуткой, произнесенной вскользь и не имеющей отношения к реальной жизни. Мадлен ждала.

В конце концов Рэчел пожала плечами и сказала:

— Честно говоря, это всего лишь синяки. Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы какой-то доктор взялся за меня. А вот у стоматолога, думаю, мне надо побывать. — Она приоткрыла рот и указала пальцем на коренной зуб. — Этому досталось уже во второй раз.

— Антон?

Рэчел снова пожала плечами.

— А кто же еще?

— Значит, он вас нашел?

— А вы что думаете, я сама стала его разыскивать? Мадлен со вздохом покачала головой.

— С вами, Рэчел, трудно быть в чем-то уверенной. Думаю, не стоит спрашивать, обратились ли вы в полицию.

Рэчел подняла на Мадлен усталые глаза.

— Похоже, вам этого не понять, верно? Я не хочу вмешивать фараонов в свою личную жизнь, но не волнуйтесь… — Она подалась вперед и положила руки, стиснутые в кулаки, на колени. — Я больше не буду этого терпеть. Вы слышите меня? Он ворвался в мой дом — мой дом! — избил меня и изнасиловал, украл собаку моего сына и вытянул все деньги из моего кошелька. Там было немного, всего пятьдесят фунтов с мелочью, но он, черт побери, ограбил меня, мать своего сына!

Мадлен охнула, пытаясь не показать охвативший ее ужас.

— И я приняла решение: будь что будет, но больше я никогда ему такого не позволю! — Она чуть ли не с угрозой посмотрела на Мадлен, ожидая реакции на свое заявление. — Вы слышите меня, Мадлен? Никогда!

Мадлен молча кивнула, сдержав ликующий возглас «Слава богу!» и про себя отметив, что Рэчел впервые назвала ее по имени.

— Вы что, не верите мне? — взорвалась Рэчел.

— Верю, — спокойно ответила Мадлен. — Но как вы собираетесь претворить в жизнь свое решение? Тяжкие телесные повреждения, изнасилование и ограбление — это вещи, которые по определению зависят не от вас. Вы над ними не властны.

— Ах, вот вы куда клоните! — раздраженно воскликнула Рэчел. — Вечно хотите, чтобы все было как надо. Вы не верите мне! Вы считаете, что я сама избрала роль личной секс-рабыни Антона, его девочки для битья.

— Минутку. Я так подумала, потому что вы постоянно убеждали меня в этом. Вы же сами признались, что вам нравится жестокость, что вы зациклились на этом ублюдке.

Мадлен прикусила язык. Порыв, заставивший их обняться, мгновенное потепление между ними за считанные секунды переросло в напряженное «сам дурак». Разве так уж необходимо было напоминать этой бедняжке, что она сделала свой выбор — хотела она того или нет? Лучшим выходом в данной ситуации было бы искренне поддержать ее решимость, проявить проницательность, посочувствовать.

Мадлен придвинула свое кресло поближе, ее колени едва не касались потертых джинсов Рэчел.

— Послушайте, — решительно начала она, кладя руку на плечо Рэчел. — Вы не поверите, насколько я рада слышать, что больше вы не намерены с этим мириться. Я вижу, что вы говорите искренне.

Она заметила бессчетное количество мелких царапин на руке Рэчел и вспомнила разорванные мочки ушей, скрывающиеся под густой копной волос. Жизнь оставила на ней свои отпечатки.

— Я всегда на вашей стороне, Рэчел.

Избитое лицо Рэчел чуть смягчилось, но плечо под рукой Мадлен продолжало оставаться напряженным. Секунду она смотрела на психотерапевта, потом медленно скрестила руки на груди.

— Понимаете, он пришел совершенно неожиданно. Я встретила его в штыки. В какой-то степени из-за того, что мне было страшно: вдруг Саша проснется и увидит нас… как мы трахаемся. Ха, такое только в книжке прочитаешь, верно? Я больше всего боялась не Антона, а того, что нас увидит Саша. Я хотела положить конец домогательствам Антона. Он привык, что я всегда немного сопротивляюсь, потому что это было частью тех чертовых игр, в которые мы играли. Я пыталась его остановить, правда пыталась, но когда я вонзила в его член зубы, то получила сторицею. — Она откинулась назад, демонстрируя свое лицо. — И это лишь видимые повреждения.

— Вы укусили его?

— За самое сокровенное. Но, по-видимому, недостаточно сильно. Это его не остановило.

В воображении Мадлен возникла наводящая ужас картина. Она помолчала еще минуту, не последует ли новых откровений? Подробности испытания, через которое прошла Рэчел, были важны только в том случае, если она сама считала необходимым упомянуть о них. Мадлен надеялась, что им удастся выявить истоки решимости Рэчел и развить ее. Тот факт, что ее больше заботила реакция сына на то, что он увидит половой акт родителей, чем страх перед этим опасным извращенцем (и возможно, половое влечение к нему), являлся весьма обнадеживающим признаком. Чувство ответственности по отношению к себе и своему ребенку… Но внутреннее чутье подсказывало Мадлен, что надо рассмотреть практическую сторону дела. Как заставить Рэчел понять, что она будет уязвимой, если попытается разрешить ситуацию самостоятельно? Как она сможет защитить себя, если категорически отказывается обращаться в полицию? По крайней мере, судебного запрета было бы достаточно, чтобы Антон призадумался. Но она знала, что если снова, как заевшая пластинка, предложит подобный выход, то Рэчел взбесится, а отношения между ними и так висят на волоске. Создавалось впечатление, что они находятся на переломе. Прыжок к доверию, чувство общности… Они обе это ощутили, и Рэчел явно почувствовала, что может рассчитывать на безоговорочную поддержку и уважение Мадлен.

— Рэчел, кусать озверевшего мужчину… То, что вы сделали, — чрезвычайно опасно. Есть способы получше…

— Вы опять о полиции? — гневно перебила Рэчел. — Нет, черт побери, вот только полиции не надо!

Мадлен промолчала, прежде чем ответить. Она уже привыкла, что на нее изливают всевозможные эмоции, но от агрессивности Рэчел она уже устала и собиралась указать ей на это.

— Простите! — выпалила Рэчел, словно прочитав ее мысли. — Я просто скотина, да? Вы потрясающе терпеливы ко мне. Я удивлена, что вы еще не вышвырнули меня за дверь. Вы бы никогда не позволили даже собственной дочери так с вами разговаривать, верно? Что уж говорить о постороннем человеке!

Было в этом неожиданном признании что-то такое, что заставило Мадлен поежиться.

— Ух… — воскликнула она, подняв руки и притворно пытаясь защититься. — Обычно от вас, Рэчел, любезности не дождешься, тем более извинений. Что же мне, черт возьми, с вами делать, если вы решили превратиться в саму почтительность?

— Мы перешли на новый уровень. Выяснили, что я стерва, — улыбнулась Рэчел.

— И такой вы мне нравитесь, Рэчел. Не надо думать, что вам придется измениться по отношению ко мне. Мы здесь пытаемся изменить ваши отношения с Антоном и ваше отношение к себе самой. — Мадлен бросила взгляд на исцарапанные запястья, которые выглядывали из рукавов свитера.

— Отношения с Антоном? Я же сказала вам, с ним покончено. Я не девочка, чтобы оставаться такой же идиоткой. Давно не девочка. Я точно начинаю все заново. Мне скоро двадцать семь… — сказала она и осеклась.

Повисла пауза. Мадлен нахмурилась.

— Двадцать семь?

Рэчел отвернулась, сердито стиснув зубы.

— Да, я знаю, что выгляжу старухой.

Двадцать семь. Похоже, она случайно проговорилась о своем возрасте, потому что слишком расслабилась, потеряла бдительность. Рэчел была яркой женщиной, можно сказать, красивой и сексуальной, хотя чуть неряшливой (или это только предубеждение Мадлен, учитывая то, что она знала о своей пациентке?), но выглядела она намного старше двадцати семи. А чему удивляться? Наркотики, никотин, проституция, побои молодости не добавляют.

— Вы говорили, что вам тридцать три. Зачем было меня обманывать?

— Догадайтесь! — пожала плечами Рэчел. — На сколько я выгляжу?

— Сегодня вы явно не похожи на юную розу, — улыбнулась Мадлен. — Ладно, все вполне объяснимо. Женщины часто скрывают свой возраст.

Рэчел промолчала. Внезапно она встревожилась — похоже, что с нее достаточно. У Мадлен возникло ощущение, что Рэчел ищет предлог, чтобы уйти. Вероятно, вопрос о возрасте был довольно болезненным для нее, хотя она не производила впечатления самодовольной дуры. Может, дело в том, что ее поймали на лжи? Но она всегда прибегала к уловкам, уклонялась от прямых ответов и не слишком откровенничала.

— Вы выглядите такой несчастной, Рэчел.

— Смерть как хочется покурить. Почему, черт возьми, вы не разрешаете курить в кабинете? О какой терапии можно говорить с человеком, который сходит с ума от желания затянуться сигаретой?

Мадлен смерила ее долгим задумчивым взглядом. Что-то было не так, но она не могла точно определить, что именно. Это ощущение не исчезало, и ей становилось все тревожнее.

— Сделаем перерыв на пять минут. Вы можете выйти в коридор.

Кажется, Рэчел подобного не ожидала.

— Точно! — наконец сказала она и наклонилась за сумочкой. — Почему я раньше об этом не подумала?

Мадлен остановила ее.

— Можете оставить сумочку здесь, в противном случае у вас появится соблазн улизнуть, — заявила она. — Я буду ждать. Пять минут.

— Какое доверие! — ухмыльнулась Рэчел, доставая из сумочки черную пачку сигарет и тяжелую серебряную зажигалку.

Мадлен окинула взглядом ее долговязую фигуру. Когда Рэчел вышла, Мадлен встала и прильнула ухом к двери. Она слышала, как Рэчел дерзила Сильвии, а та не осталась в долгу. Эти двое поубивали бы друг друга, случись такая возможность. Как только хлопнула входная дверь и на деревянной лестнице раздался удаляющийся стук ковбойских сапог Рэчел, она сняла трубку телефона.

— Сильвия, загляни в карточку Рэчел Локлир. Скажи, пожалуйста, когда она родилась?

Сильвия, вероятно, почувствовала нотку нетерпения в голосе Мадлен, потому что уже через секунду ответила.

— Извините, но эту графу она не заполнила.

— Ладно, спасибо.

Мадлен положила трубку и откинулась в кресле. Время шло. Поддавшись внезапному порыву, она встала.

«Что, черт возьми, ты делаешь? — задавалась она вопросом, присев в кресло для пациентов и осторожно ощупывая сумочку Рэчел. — Это возмутительно! Если тебя за этим поймают, то просто вышвырнут отсюда. Тогда прощай врачебная практика! И поделом!»

Бумажник! Она открыла его, и сердце учащенно забилось в груди. Внутри в маленьком пластиковом карманчике лежала фотография мальчика. Вне всякого сомнения, Саша. Она бегло взглянула на снимок. Вьющиеся черные волосы и огромные глаза, чуть раскосые. Прелестный мальчишка, выглядит весьма экзотично.

Из прорези торчал край карточки медицинского страхования. Мадлен вытащила ее. «Рэчел Локлир». Имя вписано четко, по крайней мере в этом Рэчел ее не обманула. Мадлен глубоко, протяжно вздохнула и поднесла к свету потертую, надорванную до середины медицинскую карточку, чтобы рассмотреть дату рождения.

Боже мой!

Она почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Невероятно! В карточку была вписана дата, которую она не забудет до самой смерти.

— Девочка, мой цветочек, — сказала повитуха и положила младенца ей на грудь.

Это была крупная женщина со странным акцентом и смешными словами, перемежавшими ее речь, при звуках которой Мадлен вопреки боли невольно улыбалась. Женщина погладила ее по щеке.

— Я беспокоилась, что бедра у тебя узковаты, но ты молодчина, цветочек. Такая смелая! Не многие девушки решаются рожать дома. Для этого требуется храбрость.

— В чем это она? С ней все нормально, да?

Повитуха усмехнулась.

— Я обмою с нее все пленочки, как только выйдет послед. Постарайся, чтобы она взяла грудь.

Росария стояла рядом. В больших глазах матери блестели слезы, и Мадлен была ей благодарна, что она не вмешивалась. Мать положила руку на головку ребенка.

— Магдалена, это самая красивая малышка, которую мне доводилось видеть.

Мадлен опустила взгляд на малышку. Господи, какая красавица! «Это моя дочь, — сказала она себе, — дочь Форреста». Маленький ротик сморщился, пытаясь вслепую найти сосок. Мадлен вспомнила губы Форреста, обхватывавшие ее грудь девять месяцев назад, а теперь это делал его ребенок. Казалось, что колесо ее жизни сделало один быстрый оборот — слишком быстрый! — и она нашла любовь там же, где и прежде, только это была совсем другая любовь.

— А она не слишком худенькая? — спросила Мадлен у повитухи. — Кажется такой крошечной.

— Да она замечательная толстушка, мой цветочек. Добрых четыре килограмма! Сейчас принесу из машины весы.

Росария взяла Мадлен за руку и поцеловала.

— Я молилась бронзовой статуэтке Пресвятой Девы, чтобы она дала тебе силы. И она услышала мои молитвы. Ты прекрасно потрудилась. Не хотела тебе говорить, но сверкнула молния — и ребенок появился на свет.

Несмотря на очередной приступ боли, Мадлен усмехнулась.

— Ой, мама, перестань. Молния? Я не видела молнии.

— Твоя мама права, — подтвердила повитуха. — Сверкала молния. Возможно, гроза собирается. Посмотрите на малютку, она знает, где мамина грудь.

Росария крепко держала Мадлен за руку.

— Твоя малышка рождена под покровительством Чанго, дочка. Она будет крепкая духом.

Мадлен видела, как повитуха смотрит на ее мать, без сомнения, задаваясь вопросом, кто эта красивая женщина в цветастой одежде со странной прической.

— А кто это Чанго? — поинтересовалась она.

— Повелитель грома и молнии, — горячо ответила Росария.

— Понятно, — протянула повитуха, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. — А твоя дочь сама как молния. Она озаряет все вокруг, когда счастлива. Чанго! Вот я скажу… — Она похлопала Мадлен по плечу. — Вот увидишь, цветочек. Это значит, что малышка в хороших руках.

— У Мадлен есть мать, чтобы вести ее по жизни. — Росария прижала тонкую смуглую руку к сердцу. — Это могла бы быть и моя дочь. Мне всего лишь тридцать семь.

Повитуха и Мадлен обменялись понимающими взглядами. Мама пережила три выкидыша и все еще пыталась забеременеть. Больше всего на свете она хотела еще одного ребенка.

Снова приступ боли, а после этого на нее, словно толстое одеяло, навалились усталость и изнеможение.

— Позови папу, немедленно. Он должен ее увидеть.

Росария наклонилась к крошечной девчушке и поцеловала ее влажный лобик. Потом подошла к двери и негромко позвала мужа с первого этажа. Невилл нервно топтался в дверях.

— Я не буду заходить, малышка, — заявил он. — Меня тошнит от вида крови и всего этого. Но ты молодчина. Когда здесь все вымоют, я приду и посмотрю.

— Папа, не будь смешным, — сказала Мадлен. — Это твоя первая внучка.

Огромная фигура Невилла нависла над ней.

— Свят-свят! — воскликнул он, отшатнувшись. — Ты уверена, что не нужно вызвать «скорую помощь»?

Он был чрезвычайно брезглив и лишь мельком взглянул на покрытый слизью комок на руках дочери. Потом погладил Мадлен по голове.

— Меня ждет большая толстая кубинская сигара, — вздрогнув, заявил он и провел по лицу рукой. — И хорошая порция коньяка. Слушайте, больше я этим любоваться не намерен!

— Он шутит, мама, — успокоила Мадлен, когда отец вышел.

— Мужчины! — воскликнула повитуха.

Росария выглядела обескураженной. Она подошла к маленькому алтарю в углу комнаты и зажгла свечку. Там уже были цветы и чаша с водой из Флориды. Она склонила голову и зашептала молитву, обращаясь к идолу, прислоненному к священным камням. Повитуха не знала, куда девать глаза.

— Иемайя, — умоляла мама, — благослови это дитя! — Потом она повернулась к дочери: — Магдалена, почему бы не назвать девочку Майей, в честь Иемайи, матери всех богов?

— Нет, — ответила Мадлен, глядя на младенца.

Это чудо — ее дочь!

— Ее зовут Микаэла.

Она не могла поверить собственным глазам, но здравый смысл и логика возобладали над шоком от увиденного — даты рождения Рэчел. «Соберись, — приказала она себе, — не будь смешной!» Дата рождения — всего лишь сумасшедшее совпадение. Рэчел никто не удочерял. А даже если бы и удочерили, какова вероятность, что они обе стали бы жить в Бате? И еще сомнительнее — чтобы они встретились вот так!?

Мадлен закусила губу и покачала головой. Простое совпадение! Она вернула бумажник в сумочку Рэчел и без сил опустилась в кресло, чувствуя вину за свой поступок. Рыться в личных вещах клиента… Раньше она ничего подобного себе не позволяла.

Она повернула голову и взглянула на часы. Пять минут почти прошли. Мадлен попыталась унять разыгравшееся воображение. Несмотря на то что умом она понимала, что подобное невозможно, кровь прилила к лицу, а на глаза навернулись слезы. Когда же это прекратится, эти безнадежные фантазии? Ведь не может это продолжаться вечно! Сколько раз она рисовала в своем воображении, фантазировала… Девушки на улице, в барах, с детскими колясками, официантки, кассирши, телеведущие. Одна девушка, молодая художница, с которой она познакомилась на выставке, подходила по всем параметрам: по внешнему виду, жестам, по манере говорить, — но увы! — опять ошибка. Мадлен тогда чуть не попала в очень глупое положение. Подобное не должно повториться!

Закрыв глаза, она глубоко вздохнула, ожидая, пока вернется ее пациентка и одновременно пытаясь унять неистово бьющееся сердце.

Рэчел опустилась в кресло и тревожно спросила:

— Теперь, когда я приняла решение, о чем еще говорить?

Мадлен, продолжая дрожать и слегка задыхаясь, долго, изучающее смотрела на нее. Кто на самом деле эта женщина? Почему она пришла? Она заставила себя собраться с мыслями и на время забыть о том, что сделала и узнала пять минут назад. Ее долг — полностью сосредоточиться на проблемах пациентки. Рэчел достигла важного поворотного момента, и наконец открылась возможность для углубленной терапии. Как это ни парадоксально, но в момент, когда они действительно могли продвинуться дальше, пациенты ощущали, что некая цель достигнута, и у них снижалась мотивация к продолжению сеансов психотерапии.

— Рэчел, послушайте… Вы, вероятно, решите, что в данный момент это не имеет особого значения… Но вы же понимаете, что я слишком мало о вас знаю. Понять, почему вас вовлекли в подобную оскорбительную связь, было бы легче, если бы мы обсудили…

— Ну вот, приехали, — безрадостно усмехнулась та. — Снова все сначала! На колу висит мочало…

— Но это необходимо, — заверила ее Мадлен. Почему в присутствии Рэчел она ощущает себя такой беззащитной? — Расскажите мне о вашем детстве. Каким оно вам запомнилось?

— Каким запомнилось? О господи… — Рэчел задумчиво посмотрела в окно. — Значит, вот чего вы хотите: чтобы я поплакалась вам в жилетку, как меня обижали в детстве?

— Ну, о чем рассказывать, всегда выбираете вы сами. Но почему бы вам хоть раз не уступить мне? Я бы хотела продвинуться дальше, погрузиться в понимание…

— «Погрузиться в понимание?» — передразнила Рэчел ее американизм и весело засмеялась.

Она так редко смеялась искренне, от души. Опухшая губа треснула и начала кровоточить. Рэчел взяла из коробки на столе бумажную салфетку и промокнула ранку. Несмотря на отеки и треснувшую губу, она продолжала смеяться, открывая крепкие зубы и сморщив нос. У нее были необычные глаза, на такие глаза сразу обращаешь внимание — раскосые, глубоко посаженные. Мадлен пристально смотрела на нее.

Рэчел перестала смеяться.

— На что вы смотрите? Неужели никогда не сталкивались со случаями насилия в семье? Да ну? — Она хихикнула. — Конечно, откуда вам…

Она продолжала трещать как сорока: вероятно, никотин и осознание того, что она в любой момент во время будущих сеансов сможет выйти из кабинета и покурить (заодно и перевести дух), развязали ей язык. Мадлен с новой силой охватило замешательство. Отвлекшись, она перестала слушать. Она вспомнила своего свекра, Сэма Сероту, отца Форреста. Мать Сэма, уроженка Кантона в Южном Китае, приехала в Сан-Франциско и стала работать в прачечной своего дяди. Сам Форрест был белокурым, кареглазым, настоящим американцем, ни намека на китайские корни. Но гены берут свое, проявляясь в последующих поколениях. И Мадлен, имея африканские корни, могла бы родиться темнокожей, хотя сейчас заметить у нее негроидные гены было невозможно.

— Эй, Мадлен! Вы меня слушаете?

— Да, разумеется. Вернемся к вашему происхождению.

— К моему происхождению?

— Да. Откуда ваши родители, ваши дедушка и бабушка?

Мадлен тут же отругала себя за этот вопрос и прикусила губу от досады. Пять минут назад она решила, что не пойдет по этому следу. И вот пожалуйста! Она все равно к этому пришла!

У Рэчел глаза округлились от удивления.

— Мой отец из Эксетера. Его родители рано вышли на пенсию и переехали жить в Австралию, потому что там живет сестра моего отца, а у нее большая семья, куча детей. Я их никогда не видела. Мама, как и я, родилась в Бате, но ее отец был шотландцем. Он говорил с таким сильным эдинбургским акцентом, что невозможно было понять ни слова. Он пристрастился к бутылке, когда моя тетя Рэчел умерла от лейкемии в возрасте восемнадцати лет. — Рэчел пожала плечами. — Вот, пожалуй, и все. Происхождение довольно респектабельное, но скучное, как сточные воды. Боюсь, я разворошила это стоячее болото.

— Вы совсем не похожи на англичанку.

— Разве?

— Уверена, у вас есть что мне рассказать, Рэчел.

Рэчел снова промокнула кровь на губе.

— Нет. Ничего интересного.

— Я подумала… Вы уверяете, что вам нечего рассказать о своем детстве. Может быть, вас удочерили?

Мадлен была противна самой себе. Что, черт возьми, она делает?

Рука Рэчел замерла.

— Почему вы задаете подобный вопрос?

— Это… это объяснило бы ваше нежелание говорить о своем детстве.

Мадлен взглянула на часы. Следует прекратить это немедленно, пока она не зашла слишком далеко!

Рэчел глубоко вдохнула и с силой выдохнула.

— Да, я задавалась этим вопросом. Возможно, вы правы.

Мадлен не сводила с нее глаз.

— Вас удочерили?

— Возможно. Мои детские воспоминания начинаются с пятилетнего возраста.

— Правда?

Мадлен чувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Сердце учащенно забилось, ее бросило в жар, щеки вспыхнули. Стоит ли что-то говорить? Да, стоит, она просто обязана это сказать! Но тут же она поняла, что ее решение продиктовано стремлением принять желаемое за действительное. Она подумала о риске слишком импульсивного поведения, о том, насколько губительной может оказаться истина, особенно для ранимого пациента.

— Можете привести другие причины? Обычно родители о таком рассказывают детям. Я имею в виду, что они не родные.

Рэчел вздернула подбородок, мгновение смотрела на Мадлен, потом засмеялась.

— Мадлен, вы пытаетесь нащупать то, чего нет. Меня никто не удочерял. Я не подвергалась сексуальному насилию. Меня не запугивали в школе. Разумеется, детство — это кошмар, когда тебя ставят на горох. Я ненавидела кашу. Боже, вот вам и душевная травма!

— Вы только что сказали, что ваши воспоминания начинаются с пятилетнего возраста.

— Ради бога, я просто пошутила! — вздохнула Рэчел. — В любом случае, какая разница? Я слетела с катушек, когда умерла мама, но я была всего лишь подростком. Я убежала. Стала употреблять наркотики. Резала руки. Тырила вещи в магазинах. А потом в угоду парню, в которого была влюблена, стала трахаться с незнакомцами за деньги. Может, я бы и так до этого докатилась. Натура у меня такая, вот в чем дело. Типичный правонарушитель.

Мадлен слушала краем уха и внимательно изучала Рэчел. Высокая, худощавая, с изящными руками, ноги длинные, прямо посреди лба — глубокая морщина… Это все ее черты! И день рождения… Родилась в Бате… Не слишком ли много совпадений?

— Посмотрите на часы, — заметила Рэчел, прервав поток ее размышлений. — Мне пора.

— Подождите. У нас осталось десять минут.

— А какой смысл? Вы витаете где-то далеко.

Мадлен заколебалась.

— Прошу прощения. Я… неважно себя чувствую. Послушайте, я не буду брать деньги за этот сеанс. Вы сможете прийти завтра? — Она взяла записную книжку и сделала вид, что ищет свободное время.

Рэчел удивленно приподняла бровь.

— Я считала, что у вас все забито. Вы не сможете принять меня на следующей неделе?

— Я смогу принять вас завтра во время обеда. Договорились? Скажем, в час дня.

Слушая себя, Мадлен понимала, что предложение звучит довольно странно, но завтра, если уж на то пошло, она будет знать, что сказать и что сделать. Она отложила ежедневник и взглянула на Рэчел, охваченная надеждой и страхом от этих невероятных совпадений (хотя надежда и была слабой). Эта враждебно настроенная, возмущенная, избитая, но не сломленная женщина может оказаться ее плотью и кровью. Внезапно охватившее ее предвидение чуда сменилось паническим страхом.

— Я предупрежу Сильвию, — запинаясь, сказала она.

Рэчел долго смотрела на нее, потом взяла со столика очки и надела их.

— Хорошо, если вы настаиваете. — Она встала, расправляя на бедрах обтягивающие джинсы. — Эта стерва не удержалась от комментариев по поводу моего лица, не могла себя перебороть. Вы бы ее предупредили, чтобы она не лезла в чужие дела.

— Вы правы. Я ей скажу. — Мадлен взяла себя в руки, встала и произнесла единственные слова, которые пришли в голову: — Я рада, что сегодня вы были такой откровенной.

— Да, но я не очень понимаю, куда это нас заведет. Все это.

— Берегите себя, — сказала Мадлен и распахнула дверь. — Я имею в виду, будьте осторожнее. До завтра!

Рэчел на мгновение замешкалась и нахмурилась, но сквозь темные стекла очков невозможно было разглядеть, каким взглядом она одарила Мадлен. Недоуменным, подозрительным, а может, рассеянным или равнодушным? Она отвернулась, каблуки ее сапог решительно застучали по полу. В руке она уже держала пачку сигарет и зажигалку. Мадлен наблюдала, как Рэчел удаляется по коридору: высокая женщина с узкими бедрами, длинными ногами, копной темно-рыжих полос и широкими, дерзко расправленными плечами.

— Кто ты? — прошептала Мадлен.

Когда Рэчел ушла, она, с облегчением вздохнув, опустилась в кресло: пришло время выпить чашечку кофе. Ее мозг оцепенел, тело словно окостенело. Однако что-то все же происходило у нее внутри. Что-то, давно превратившееся в лед, начало таять. Ее мир дал трещину. Но она была не в том состоянии, чтобы анализировать катаклизмы внутри себя самой.

Она представила лицо Форреста.

— Мне страшно, — прошептала она. — Форрест? Ты меня слышишь?

Все годы своего брака они не теряли надежду, надежду на то, что однажды найдут Микаэлу, надежду на то, что когда она повзрослеет, то внесет свое имя в список детей, которые ищут биологических родителей. Свои имена они уже внесли туда. Шли годы, и они все чаще проверяли, не захотела ли Микаэла найти своих родителей. Но все время получали один и тот же ответ: ваша дочь на связь не выходила; никто не знает, где она; может быть, уехала за границу, вышла замуж, даже умерла.

И может быть, вот она! Возможно, Мадлен наконец ее нашла. Призрак прошлого в облике ее пациентки, озлобленной женщины, изуродованной и физически, и морально… Влияние Форреста могло бы предотвратить ее самоубийственные порывы и оградить от опасной компании. Это Мадлен виновата. Дважды она бросала ее, дважды лишала Форреста отцовства. Его, кто так хотел иметь детей. Никакими заботами о пациентах или одиноких заключенных, никакими благими делами она не искупит свою вину перед людьми, которых любила.

Раздался звук открываемой двери, и она услышала в коридоре голос Джона. Его пациент как раз уходил. Ей надо поговорить с Джоном. Он единственный, которому она может доверять. Мадлен вскочила с кресла и бросилась к его кабинету. Постучала. Когда она заглянула внутрь, Джон уже разложил на письменном столе свой обед. Он поднял глаза и смущенно улыбнулся.

— У меня всего пятнадцать минут до прихода Эдны Розен. Мне необходимо подкрепиться.

Пятнадцать минут. Мадлен уже пожалела, что пришла. Как она может выплеснуть свои сомнения относительно личности Рэчел на старину Джона, который даже не в курсе, что когда-то она родила ребенка? Сначала она должна рассказать ему всю правду.

— Что случилось? Не стой в дверях, — Джон взял с полки тарелку. — Проходи, милая, присоединяйся.

Ангус, близкий друг Джона, каждый день вставал ни свет ни заря, чтобы приготовить ему обед, достойный самого короля. В черной миске был салат с огромными кусками брынзы, ломтиками вяленых помидоров и блестящими маслинами. Джон принялся накладывать это великолепие в тарелку.

— Джон, не нужно. Я не голодна.

— Ты должна быть голодной, как сто волков. Присаживайся! — пригласил он, подталкивая к ней салат и доставая из ящика еще одну вилку. — Я заметил, что ты исхудала. Посмотри на эти брюки. Раньше они обтягивали твою задницу. Мне так нравилось, как они сидят на тебе.

— Твоими бы устами… — улыбнулась она, пораженная, что голос звучит так обыденно.

На стол упал луч солнца, и оба взглянули в окно на плотную завесу облаков, которые разошлись так изящно, что через узенькую трещину животворный свет проложил к ним дорогу.

— Ой, посмотри на это. Солнце! — с чувством воскликнул Джон, вонзая зубы в кусок лаваша. — Какие планы на завтра?

— Эдмунд Фьюри. По пятницам я встречаюсь с Эдмундом.

Джон сделал глоток из бутылки с минеральной водой «Аква Либра» и передал ее Мадлен.

— Ах да, конечно. Твой приятель-убийца. А что ты делаешь на выходных?

О господи! Впереди подобно страшному зверю замаячили майские праздники.

— Я, как обычно, поеду к Росарии. Заберу ее на денек из больницы. Она уже… давно никуда не выходила.

Джон перестал жевать и посмотрел на Мадлен.

— Понятно. А потом?

Их взгляды на секунду встретились, и Мадлен отвела глаза. Почему она не признается? Почему просто все не расскажет? Потому что это нечестно по отношению к Джону, по отношению к Эдне Розен. Как Джон сможет сосредоточиться на проблемах пациентки, после того как она сообщит не одну, а сразу две ошеломляющие новости? Она попросит его задержаться после работы. Да, это самый лучший выход: вести себя естественно и рассказать все позже.

Джон водрузил на нос очки и, нахмурившись, посмотрел на Мадлен.

— А когда закончишь заботиться о других, то чем займешься?

— Думаю, воскресенье посвящу муравьям. Понимаешь, я задумала новую серию картин. Это всегда захватывает, — с трудом выдавила она из себя.

— А люди? — спросил Джон. — Я имею в виду нормальное человеческое общение.

— Может быть, заведу интрижку и подцеплю какого-нибудь парня. — Она затолкала в рот большой кусок брынзы, хотя в горле стоял ком, который она уже отчаялась проглотить. — Просто чтобы удовлетворить сексуальное желание. Потом, может быть, пойду в бар выпить с девчонками… Возьму из приюта бездомную собаку, чтобы было кого приласкать, с кем поговорить.

Джон шутки не оценил. Он подался вперед и через стол схватил ее за руку.

— Эй, да что с тобой? Что происходит?

Мадлен чуть не разразилась потоком признаний, едва сдержав порыв излить душу. Она судорожно попыталась проглотить кусочек сыра, потом отставила тарелку и сделала глоток воды из бутылки.

— Устала. Плохо сплю. Беспокоюсь о маме, вспоминаю прошлое.

Озвучив причины, Мадлен поняла, что сказала чистую правду. Разве не было у нее ощущения надвигающейся катастрофы? Странные намеки матери, ее собственное растущее беспокойство… Может быть, карты предсказали ей встречу с дочерью? Она боролась с искушением, не желая принимать эти странные мысли.

Джон подтолкнул к ней тарелку.

— Ты сейчас говорила искренне? Дело не в этом придурковатом искателе костей, нет? В этом Гордоне? Да, да, я помню, — отмахнулся он, заметив, что она хочет возразить, — ты решила послать его подальше. У тебя имелась веская причина.

— Нет! — выкрикнула Мадлен, напугав не только Джона, но и сама испугавшись. — Дело не в нем. С Гордоном покончено.

Джон взглянул на нее, на его лице была написана тревога. От этого искреннего участия у Мадлен ком встал в горле. Она почувствовала, как по щеке сбегает предательская слеза.

— Мэд, ради всего святого…

Джон вскочил, обежал стол, опустился на одно колено и обнял ее.

— Послушай! На выходных ты поедешь на дачу со мной и Ангусом. Он накормит тебя как следует и даст снотворное. Он не может обойтись без темазепама, но я уверен, что мне удастся уговорить его поделиться парой таблеток, и ты хоть пару ночей отоспишься.

Мадлен шмыгала носом, чувствуя себя полной идиоткой.

— Ты полагаешь, это хорошая мысль? — прошептала она. — Ангус меня не любит.

— Он просто тебя не знает, глупышка. Он ревнует, потому что видит, что я без ума от тебя. У него предвзятое отношение к американцам. Но если ты дашь ему шанс узнать тебя получше, то он будет сражен наповал. — Джон потянулся к коробке с бумажными салфетками, вытащил целую кипу и принялся вытирать ей слезы. — Поверь мне, вы станете такими друзьями, что водой не разольешь.

Она громко высморкалась.

— Как-то неудобно. Мы в соседних спальнях… Мое присутствие свяжет вам руки.

— Одни выходные мы сможем продержаться без секса.

— С какой стати?

— Ладно. Спи тогда в микроавтобусе. Там уютно и сухо. Я купил новый толстый матрас. Там ты проведешь незабываемые ночи.

— Но Росария…

— Мадлен! — взревел Джон. — Прекрати искать отговорки. Забудь на время о своей мамаше. Она подождет до следующих выходных.

Да, вероятно, он прав. Пара дней на даче — это, возможно, как раз то, что ей необходимо. Она воспользуется предложенной помощью, да и для признания это место подходящее. Она обязана объяснить Джону, почему молчала столько лет.

Зазвонил телефон.

— Пришла Эдна, — вздохнул Джон.

Глава девятая

Сильвия с подозрением посмотрела на Мадлен.

— Почему вы назначили этой Локлир встречу в обеденное время? Вы же работали с ней вчера.

Сильвия собиралась уходить и запихивала коробку с вегетарианскими бутербродами в громадную сумку из ротанга. Мадлен смерила ее испытующим взглядом. Ее секретарь, к сожалению, была сторонницей специфической моды. Ее трикотажное платье выглядело так, будто было куплено на распродаже «Все по 1 фунту», устроенной Фондом по борьбе с раком. Кожаная удавка на шее, похоже, прямо из зоомагазина «Братья наши меньшие», а браслеты напоминали собачьи экскременты, нанизанные на шнурок.

— Почему именно собаки, Сильвия?

— Что?

— Ладно, ступай. Приятного аппетита.

В приемную ворвался Джон, взъерошенный и, как обычно, спешащий.

— Везу Ангуса к хиропрактику! — задыхаясь, выпалил он. — Наша договоренность в силе?

— Разумеется, Джонни. Я же сказала, что приеду. Значит, приеду.

Оставшись одна в клинике, Мадлен села на стул Сильвии и принялась ждать. Обычно Рэчел не опаздывала, но стрелки на настенных часах показывали уже начало второго. Мадлен было неспокойно. Всю ночь она обдумывала, как поступить в сложившейся ситуации, и решила выложить всю правду. Она расскажет, что у нее была дочь, которая родилась в то же день, месяц и год, что и Рэчел. И Мадлен в силу своей профессии просто обязана прояснить такое поразительное совпадение. Хотя Рэчел не указала дату своего рождения в формуляре, Мадлен будет стоять на том, что пациентка как-то в беседе ее упомянула. Мадлен надеялась, что Рэчел и в голову не придет, что она шарила в ее вещах или каким-то другим коварным способом выясняла подробности ее личной жизни. Она еще раз спросит, существует ли вероятность того, что Рэчел удочерили. Возможно, та и сама об этом не знает. Она уточнит, могла ли Рэчел унаследовать свои экзотические черты от родственников-англичан. О боже! Заново обдумывая свою речь при свете дня, Мадлен поняла, насколько она фальшивая. Ну да ладно, она обязана это сделать. Она попытается оперировать фактами, не забывая о здравом смысле и особо подчеркнув, как важно установить истину. Ведь если они родственницы, то сеансы психотерапии следует прекратить немедленно. Черт! Звучит просто ужасно. Лучше сказать: «как иажно исключить возможность их родства», чтобы они могли закрыть эту тему и продолжить сеансы.

Мысленно репетируя свою речь, Мадлен сжалась. Она представила презрительное выражение лица Рэчел. Возможно, она просто рассмеется ей в лицо и скажет, что Мадлен нечем заняться и ей самой надо бы обратиться к психотерапевту.

Мадлен взглянула на часы. Десять минут второго.

Она вытянула книгу, которую Сильвия прикрыла подносом для входящей корреспонденции. Вот тебе на! Это была «И цзин».[18] Ее назойливая секретарша, вне всякого сомнения, использовала книгу китайской мудрости, чтобы помочь тем бедолагам, на которых не действовала терапия. Мадлен пролистала книгу. Несмотря на то что бабушка Форреста была китаянкой, Мадлен никогда всерьез не интересовалась ни Китаем, ни китайцами. Духовные наставления она черпала из толстого тома дилоггуна — «священного писания» сантерии. Как и «И цзин», дилоггун был не только пророческим инструментом, но и вратами в мир бесчисленных преобразований. Верования Мадлен отчасти были подорваны тем, как Росария злоупотребляла сантерией, отчасти же тем, что судьба так безжалостно разлучила ее с Форрестом. И все же она нередко испытывала грусть, что отреклась от религии. Сантерия — вера в красоту и тайну, подкрепленная тысячелетиями. В юности Мадлен верила в силу сантерии. Но, приехав в бездуховную Англию, она с легкостью отреклась от сантерии как причудливой и бесполезной религии. Теперь она задумалась о ее мудрости, испытывая потребность в путеводной нити по жизни. Она не знала в Англии ни одного человека, за исключением Росарии, кто исповедовал бы сантерию и к кому она могла бы обратиться за советом, хотя таких, вероятно, было немало. Она решила разыскать библию сантерии, когда приедет домой, и воскресить в памяти слова предсказаний.

Минуты шли. В двадцать минут второго она поняла, что Рэчел не придет. Почему? И почему она не позвонила, чтобы отменить встречу? Вполне вероятно, что ее оттолкнули вчерашний допрос, странное поведение Мадлен и навязчивые вопросы. Неужели она больше не придет? Никогда? Мадлен пришло в голову, что и Рэчел стала задаваться вопросами их родства, что у нее появились те же подозрения. Если дело именно в этом, то, скорее всего, вчера Мадлен видела свою пациентку в последний раз. Ее собственная дочь Микаэла, в конце концов, так и не захотела связаться со своими родителями.

Она заперла клинику и вышла на улицу. В переулке люди все еще толпились в очередях в модные ресторанчики. У Мадлен пропал аппетит, но стояла солнечная погода, поэтому она решила немного прогуляться, чтобы развеять гнетущее чувство досады. Кем бы ни была Рэчел, Мадлен понимала, что утратила пациентку, к которой искренне привязалась. Если Рэчел и впрямь больше не появится, ей будет не хватать этих безжалостных, пылких дискуссий, даже сарказма и насмешек над ее наивностью. Рэчел открыла ей жизнь с абсолютно незнакомой стороны. Мадлен, безусловно, сама вынесла из их сеансов несколько уроков.

Ее пугь лежал к реке через Палтни-бридж, потом она повернула налево на Генриетта-стрит — элегантную извилистую улочку с домами в георгианском стиле. На противоположной стороне улицы раскинулся знакомый парк.

Каждое утро они прогуливались по Генриетта-парку. Парк был маленьким, не больше городского квартала, зато здесь росли старейшие в Бате деревья, дарившие прохладу во время летнего зноя. Но сегодня массивные деревья с облетевшими листьями скорее походили на скелеты, а роса укрыла траву холодным серебристым одеялом.

Росария толкала детскую коляску, а Мадлен плелась позади. Хотя она была худющей, как жердь, тело казалось невыносимо тяжелым, а ноги будто налиты свинцом. Мать ее, напротив, словно заново родилась на свет. Со спины ее легко можно было принять за молодую девушку: копна черных волос, ниспадавших до талии, легкая, пружинистая походка. Исчезла зависимость от Мадлен, ее сменила радость материнства — пускай речь и шла о внучке. Она беспрестанно сюсюкала с малышкой, а та агукала в ответ.

Мадлен же как будто оканемела. Врач поставил диагноз: послеродовая депрессия, и ни малейших признаков, что дело идет на поправку. После родов — девять месяцев назад — у нее началась горячка. Раньше, пока не изобрели пенициллин, эта беда косила женщин, как траву. Росария уговорила ее рожать дома, доктор не возражал. Но когда развилось воспаление, он тут же во всем обвинил роды в домашних условиях и снял с себя всякую ответственность. Мадлен отправили в больницу, где она провела три недели, одна, пока мама с радостью хлопотала около малышки. Потом, словно отвесив последнюю пощечину, Мадлен сказали, что больше она не сможет забеременеть…

Она медленно брела за матерью с коляской. Поначалу Мадлен страшилась выходить на улицу, боялась встретить одноклассников, спешащих на занятия. Кто они, юные создания в школьной форме? Но теперь ей не было до них никакого дела. Ее сердце было далеко, она ненавидела этот город. И не потому, что Бат не был красив — с его-то внушительными золотистыми каменными фасадами, местами покрытыми столетней копотью. Мадлен все бы отдала, чтобы увидеть дом, возведенный из выгоревшего на солнце дерева, с бирюзовыми ставнями, с резной верандой филигранной работы и попугаем, который встречает прохожих пронзительным криком. Дом, от крыши которого отражается слепящий свет. Или нечто приземленное — например, петушка, гоняющего цыпленка через дорогу, или геккона, стрелой пробегающего вверх по стене. Платаны и ореховые деревья Бата казались величавыми, но они не шли ни в какое сравнение с покрытыми красной корой мексиканскими лавандами, с палисандровыми деревьями и индийскими фикусами, зелеными шапками кокосовых и финиковых пальм.

— Эй, вы двое, подождите! — окликнула она.

Мать остановилась и обернулась.

— Магдалена, прибавь шагу. Ты плетешься как старуха. — Она расстегнула ремни коляски и взяла ребенка на руки. — Кьето, чикийя.[19] Мы должны подождать твою сестру.

Сестру. Вот кто она теперь. Она была против, но мать оказалась настойчивой, ее сила сантеры и упорство вселяли страх. Мадлен же, наоборот, лишилась последних сил сопротивляться. Она была уверена, что мать обидела ее не намеренно. Она любила Мадлен, но малышку — и это было очевидно — она любила больше.

Невилл встретил их, когда они вернулись в огромный особняк в георгианском стиле, который он приобрел, подчинившись внезапному порыву и ни у кого не спросив совета. Отец все реже и реже бывал дома.

Мадлен бросилась ему в объятия.

— Привет, малышка! — воскликнул он, захваченный врасплох. Теперь они редко обнимали друг друга. Искусство интересовало Невилла куда больше, чем родная семья.

— Папа, мы можем поехать на праздники домой? Прошло уже полтора года. Я ненавижу этот город!

Отец повернулся к Росарии.

— Ты видишь, что происходит? Ребенок пропустил две четверти в школе.

— Врач сказал, что ей нельзя ходить в школу, — пожала плечами Росария. — Да она и сама отказывается туда идти.

— Это просто смешно! С понедельника она вернется на занятия, даже если придется повторить весь год. Она должна, черт возьми, закончить хотя бы неполную среднюю школу!

Мадлен ударила отца по руке.

— Я стою рядом с тобой! — воскликнула она. — Ты можешь обращаться прямо ко мне. Нам не нужен посредник.

Она сбросила куртку, туфли и убежала в оранжерею — единственное место в доме, где она чувствовала себя более-менее спокойно. Здесь она целыми днями сидела, поджав под себя ноги, на старом потертом диване, оставшемся от прежних владельцев, и рисовала муравьев. Муравьи, тысячи муравьев, ими кишели целые страницы. Весь пол был усеян этими рисунками.

Но сейчас она упала на диван с криком:

— Я американская шлюха, которую обрюхатили! И семья у меня придурки! Как я вернусь в школу и посмотрю людям в глаза?

Вошел Невилл.

— Придержи язык, маленькая дрянь! Что это на тебя нашло? Нельзя так разговаривать с родителями.

— Правда? — усмехнулась она. — Уж кто бы командовал! Тебя никогда не бывает дома. Мама не подпускает меня к собственному ребенку. Она называет меня сестрой, черт побери! Я здесь как бельмо на глазу.

Мадлен разрыдалась.

— Думай, что говоришь! — отрезал отец, не в силах подобрать нужные слова.

Мадлен ожидала, что он позовет мать, чтобы уладить конфликт, но, к его чести, делать этого он не стал. Он закрыл дверь и присел возле Мадлен, ожидая, пока она успокоится. Через некоторое время он поднял с пола рисунки.

— Господи, девочка моя! — воскликнул он. — Ты только посмотри… Ты вся в отца!

Мадлен молчала. Меньше всего она жаждала походить на отца.

Он поднял еще несколько рисунков.

— Почему так много муравьев?

— Мог бы и сам догадаться, — пробормотала она сквозь слезы. — Ты же меня научил.

Он обернулся и посмотрел на дочь. Как будто впервые ее видел.

— Чего ты хочешь, малышка? Чего ты хочешь от жизни?

— Все предельно просто. Я хочу вернуть свою дочь и уехать домой.

Он решительно покачал головой.

— Ты слишком юна и для первого, и для второго.

— Ерунда. Мне уже семнадцать. Если я захочу, то смогу и ребенка забрать, и домой вернуться.

— Твоя мама этого не вынесет. Ты этого хочешь?

— Прекрасно, давай все валить на меня! Какого черта тебя не бывает дома? Ты ее муж. — Она осуждающе ткнула пальцем ему в грудь. — Дело в том, папа, что у тебя своя жизнь. Мама счастлива, заботясь о малышке, я под боком, чтобы она не скучала, поэтому ты — великий художник Невилл Фрэнк — можешь вести светский образ жизни, словно холостяк.

Отец отвесил ей пощечину — не слишком сильную, но довольно ощутимую. От этого Мадлен словно очнулась, у нее тут же прояснилось в голове. Казалось, впервые за много лет она мыслит необычайно четко. Она холодно спросила:

— Чем, черт побери, ты занимаешься в Лондоне? И с кем?

Она дерзко задрала подбородок и подставила другую щеку, но пощечины не последовало. Когда она украдкой посмотрела на отца, он разглядывал очертания Бата на фоне неба. Он не смотрел ей в глаза, когда сказал:

— Раз уж ты задаешь вопрос в лоб, я расскажу тебе, как обстоят дела. Я попытался уговорить твою маму забрать тебя и малышку и вернуться в Ки-Уэст, пожить в нашем особняке. Там ей было бы намного лучше, и вы бы ни в чем не нуждались. Но она категорически отказалась уезжать от меня. Вместе до гробовой доски — вот ее принцип.

— Повезло тебе, — заметила Мадлен, попытавшись скрыть сарказм в голосе. — Повезло, что у тебя такая любящая и преданная жена.

— Только не думай, что я не люблю ее, — слабо запротестовал отец.

Они посмотрели друг на друга. Если бы они были дома, все бы разрешилось. Папа надел бы соломенную шляпу, расположился у себя в студии и начал рисовать. Он бы боготворил маму и хвастался женой перед друзьями. Они бы снова полюбили друг друга, Мадлен была в этом уверена. Но отец стремился к другому. Мадлен поняла, что ей придется принимать решение самостоятельно.

— Ладно. Послушай, я много об этом думала. Вот уже несколько месяцев я буквально разрываюсь на части… — У нее душа ушла в пятки от собственных слов. — Так больше продолжаться не может. Мы с мамой не должны бороться за Микки. Закончится тем, что мы возненавидим друг друга.

Невилл взглянул в глаза дочери.

— Что ты хочешь сказать?

— Я сдаюсь, папа. Отошли меня домой. Мама позаботится о Микки. Даже если бы попыталась, я не смогла бы их разлучить. Ты же понимаешь: как бы я ни поступила, все равно буду виновата. Я хочу, чтобы мама была счастлива. И не хочу, чтобы вы разводились.

Отец долго молчал, потом положил ей на плечо свою большую ладонь.

— Значит, ты твердо решила вернуться домой? Она стряхнула его руку.

— Ты должен мне пообещать, что позаботишься о них. Мама никогда здесь не приживется. Здесь все ей чужое. Ты ей нужен.

— Может, так оно и к лучшему, малышка. Мы можем попытаться.

— Никогда больше не называй меня малышкой! Ты для меня просто Невилл.

До их ушей донесся звук, похожий на звон колокольчика. Это Росария затянула кубинскую милонгу.[20] Малышка громко завизжала от восторга.

Мадлен бросила чемоданы на крыльце и прикоснулась к двери, исследуя желобки, крути и причудливые узоры. Когда ей было лет восемь-десять, Невилл позволял ей рисовать узоры на дверных панелях, а сам потом вырезал их стамеской. Дверь заклинило. Должно быть, она разбухла во время недавних тропических ливней. Мадлен ударила в дверь ногой, и та распахнулась.

Дом выглядел так, словно стоял необитаемым уже много лет, хотя с тех пор, как их семья покинула Ки-Уэст, прошло всего лишь полтора года. Она несколько мгновений стояла не двигаясь, вдыхая знакомый запах выгоревшего на солнце дерева. Даже боль от расставания с Микки и матерью утихла от радости возвращения домой.

В комнатах пахло пылью, а на кухне чем-то кислым — оказалось, что это кучка свежего птичьего помета. Похоже, голубиная семья вывела и вырастила на лестнице не одно поколение птенцов. Какой-то хулиган сорвал сетку от насекомых, но никаких следов взлома не было, никто не пытался проникнуть в дом. Мадлен заметила, что стены снаружи нуждаются в срочном ремонте. На веранде было несколько аккуратных кучек опилок, и она опасалась, что это завелись термиты. Она мысленно отметила: не забыть бы сказать об этом Невиллу, когда он будет снова звонить. Он говорил, что готов дать деньги на обустройство.

Мадлен побродила по дому, где почти не осталось мебели, открыла окна, распахнула деревянные ставни. Дом наполнился щебетанием птиц и музыкой регги, льющейся из соседского сада, а еще — солнечным светом. Она пыталась решить, в какой комнате ей устроиться, но здесь каждый уголок дышал воспоминаниями. В спальне родителей остался маленький алтарь ее матери: маленький столик, накрытый вышитой красной скатертью, а на нем — семь священных камней. Посередине, на подставке из ракушек, — маленький череп какого-то зверька. Мама нарочно оставила его здесь — оберегать дом. Это было так трогательно, что Мадлен чуть не расплакалась. Бедная мама, ничего удивительного, что она выглядит чудачкой в проклятом Бате. У англичан нет воображения, они не понимают магии. Сколько они теряют! Ее мать могла творить чудеса. А могла и порчу навести, извести того, кто пришелся не но душе.

Мадлен вышла из дома, чтобы осмотреть сад. Настоящие джунгли! Парень, которого наняли периодически приходить пода и подрезать деревья и кусты, явно бездельничал и только клал денежки в карман или, что вероятнее всего, пропинал. Она отправилась проверить, живет ли кто-нибудь в пруду, есть ли на деревьях гнезда, не упадут ли ей на голову кокосы с пальмы. Пару лет назад на плечо их соседу упал кокос — и в результате вывих ключицы. А упал бы на голову — совсем убил бы. У индийского фикуса стало еще больше воздушных корней; еще несколько лет — и фикусы разрастутся по всему саду. Мадлен взобралась в домик на дереве. Добрый Анджело, жив ли он еще? Прошло десять лет; а домик такой же крепкий, как в тот день, когда старик его построил. И это несмотря на то что дерево росло, а ветры его постоянно раскачивали! С площадки она видела почти весь Ки-Уэст: гладкие жестяные крыши вспыхивали среди зелени, как будто к солнцу повернули сотни зеркал. Город со всех сторон был окружен океаном. У площади Маллори было пришвартовано огромное круизное судно, возвышавшееся над всеми строениями городка.

Мадлен нашла ключ от студии Невилла на обычном месте — на ржавом гвозде под навесом. Она вошла и тут же поняла, где станет жить. Студия обветшала и заросла паутиной, но Мадлен провела здесь столько часов, увлеченная тем, что никогда бы не заинтересовало мать. На полке стоял даже домик для муравьев, который смастерил Анджело. Но жильцы-трудяги уже давно покинули его. Она улыбнулась и отдернула со стеклянной стены выгоревшую занавеску. Она поставит здесь кровать и как только утром откроет глаза — окажется в саду.

Старенький «шевроле» Невилла, грустный и покинутый, стоял на подъездной аллее, покрытый клейким соком плачущей смоковницы, нависшей над входом. За полтора года вынужденного простоя спустили две шины и «сдох» аккумулятор. Мадлен сбросила сапоги и джинсы, натянула хлопчатобумажные шорты и сандалии. Она отправилась к Бобу Вудсу, механику на пенсии (он жил чуть дальше по переулку), и попросила, когда будет минутка, прийти отрегулировать «камаро». Она сказала, что ей уже семнадцать и она незамедлительно собирается получить водительские права. Жена Боба усадила Мадлен в кресло-качалку на крыльце и угостила стаканом чая со льдом и кусочком лимонного пирога. Кстати, Мадлен не нужен шестипалый котенок, той самой породы, которую вывел Хемингуэй? Господи, как же хорошо дома!

— О чем речь, миссис Вудс! Конечно, я хочу шестипалого котенка.

Но эйфория от возвращения домой вскоре омрачилась щемящей тоской. Когда она снова увидит свою малышку? Микаэ-ла в тысячах километров от нее. Разумеется, в надежных руках, но это не руки родной матери. Этому она уже научилась у жизни: что-то ты получаешь, чего-то лишаешься. Негоже просить слишком многого. Иначе все потеряешь.

Впрочем, кое-что из утраченного можно еще попытаться вернуть, применив чуток женской смекалки и навыки сыска. Именно с такими намерениями она спустя две недели оказалась на автостраде 1, в междугородном автобусе «Грейхаунд», следовавшем в Майами. Поспрашивав в порту у местных рыбаков, Мадлен получила адрес в Ки-Ларго: мотель «Домик дельфина». Путешествие заняло добрых три часа, включая остановки, но она не обращала внимания на жару и парня на заднем сидении, который вырвал все, что съел на обед, добавив к этому фонтан непереваренного пива.

Мимо пролетали острова, связанные между собой двумя параллельными мостами, старым, заброшенным, и новым, — Биг-Пайн, Маратон, Лейтон, Исла-Морада, Тавернье — и крошечные островки между ними. Парень на заднем сиденье достал «косяк», но никто не возмущался — общеизвестно, что марихуана останавливает тошноту, к тому же запах от сигареты перекрыл вонь рвоты. На Севен-майл-бридж парень начал пинать спинку ее сиденья. И почему было не подождать, пока она получит права? «Камаро» приобретали, чтобы ездить на нем, хотя, как и большинство жителей острова, Мадлен предпочитала велосипед.

— Ки-Ларго! — выкрикнул водитель и остановился на боковой дороге, идущей вдоль автострады. Мадлен забросила рюкзак на спину и выпрыгнула из автобуса, подняв облако пыли.

— Не подскажете, как найти мотель «Домик дельфина»? — спросила она у водителя, прежде чем он закрыл двери.

— Придется с километр вернуться. Нужно было раньше сказать.

— Да ладно, дойду, — отмахнулась она.

Она шла по боковой дороге. Сандалии забились песком и пылью, солнце нещадно жгло голову. По автостраде в обоих направлениях летели машины. Какие-то парни из грузовика кричали ей вслед, предлагая подвезти. Казалось, теперь все разъезжают на этих чудовищных машинах. Острова изменились, Мадлен видела это собственными глазами. Уютные, домашние придорожные кафе и сувенирные лавки сменились экспресс-закусочными, аллеями для гуляния и модными курортами. Но Мадлен была счастлива, это была ее родина.

Девушка-администратор, казалось, была настолько ленива, что не хотела даже рта открыть.

— Он на пристани, — с подчеркнутой медлительностью произнесла она. — За мотелем.

Мадлен обогнула ряд ветхих лачуг и, к своему удивлению, оказалась на набережной с зарослями кариот.[21] Пристань уходила прямо в воду, а вдоль нее располагались ивовые кресла и столики. В одном из кресел сидел мужчина и пристально разглядывал скалы внизу.

— Здравствуйте! — окликнула его Мадлен, подходя ближе. — Прошу прощения, вы мистер Серота?

Мужчина поднял глаза. Он был без рубашки, черный, как негр. Обветренное лицо, длинные седеющие волосы собраны в «конский хвост». Седая борода закрывает рот. У него был китайский разрез глаз. А Мадлен уже и забыла, что рассказывал ей Форрест: мать его отца была китаянкой. Когда она вышла замуж за Энтони Сероту, это вызвало настоящий скандал в Сан-Франциско; видимо, они переехали во Флориду, чтобы избежать гнева обеих семей. Энтони Серота занялся ловлей креветок, потом дело продолжил Сэм, его сын, и Форрест… красавец-внук.

Мистер Серота надел очки, чтобы лучше рассмотреть незнакомку.

— Мы знакомы?

— Мадлен Фрэнк, — представилась она. — Из Ки-Уэста.

Его борода дрогнула, губы расплылись в улыбке.

— Черт меня побери. Конечно! Я слышал о вас.

Она стояла, испытывая неловкость.

— Мне сказали, что вы купили здесь мотель.

— Да, продал катер, — ответил он, снова отвернувшись к скалам.

Мадлен не могла удержаться, чтобы не взглянуть, что же так привлекло его внимание. Под пристанью две огромных игуаны встретились на плоской скале нос к носу. У одной сильно кровоточила глубокая рана у основания хвоста. Обе замерли.

— Боже, она ранена! — воскликнула Мадлен.

— Они дерутся с обеда, — пояснил мужчина. — Думаю, схватка вот-вот закончится.

— Они такие красивые… — прошептала Мадлен, глядя на меряющихся силами доисторических рептилий — больших, как коты. В мгновение ока потенциальная победительница вскочила на раненую подругу, и они стали драться, в приступе ярости вонзая друг в друга зубы. Наконец раненая игуана упала в воду, но тут же перевернулась и стала карабкаться назад.

— Она возвращается! — изумилась Мадлен. — Не могу поверить.

— Вот вам и рептилии. Гордость и полнейшая глупость. Ведут себя, как драчуны в пивной.

Внезапно он поднял на нее глаза.

— О, я совсем увлекся! Присаживайтесь, прошу вас.

Мадлен села в плетеное кресло и положила ноги на стол.

По правде говоря, ей не очень-то хотелось смотреть на отвратительное побоище. От этого зрелища к горлу подступила тошнота. Она взглянула на крошечные островки, разбросанные вдалеке. Над головой пролетели два пеликана. Мимо в каноэ проплыл какой-то мужчина.

— Мистер Серота, я приехала узнать насчет Форреста.

Он откинулся назад и тоже забросил ноги на стол.

— Да, я так и подумал, мисс.

— Пожалуйста, зовите меня Мадлен.

— Мадлен. Хотите холодного пивка?

— Да, пожалуй. — Она ужасно хотела пить.

Мужчина полез в сумку-холодильник, достал оттуда бутылку и откупорил ее причудливым перочинным ножом.

Она сделала большой глоток.

— Мистер Серота, вы получали мои письма?

— А, так это вы писали? Из Англии? — переспросил он, глядя на нее.

— Вы переслали их Форресту, мистер Серота?

— Послушайте, голубушка, я упомянул Форресту о письмах, и он велел мне вернуть их отправителю. Думаю, чтобы не попасть в неприятности. Кроме того, я никогда точно не знаю, где он находится. Мне очень жаль, но у меня не было времени отослать их обратно. Если хотите, могу отдать их прямо сейчас. Они в моем кабинете.

Сердце Мадлен упало. Она не сводила с собеседника глаз.

— Значит, он никогда не спрашивал… Он даже не знает, что в этих письмах?

— Я не читаю его писем. А сам он никогда не просил.

— Он уехал полтора года назад… — Она пыталась говорить равнодушно, хотя чуть не плакала. — Он не собирается вернуться?

Сэм Серота пожал плечами.

— Честно сказать, я не знаю, что ответить. Думаю, он сыт ловлей креветок по горло. Перед ним открылись новые горизонты. Я подарил ему лодку, потому что сам не мог с ней управляться. Понимаете, артрит скрутил колени. Пока я строю свои планы без него. — Вид у Сэма Сероты был смущенный. Но разве Форрест не говорил, что будет до конца жизни заниматься ловлей креветок?

— И где же он сейчас?

Мистер Серота взглянул на море.

— Именно сейчас — не могу знать, — ответил он. — Последний раз, когда Форрест звонил, он преподавал в школе в… черт его знает, не могу припомнить название… Какой-то маленький городок в Индии. Он сказал, что на пару месяцев собирается в монастырь, а после попытается податься в Тибет, хотя не очень-то надеется получить визу.

Мадлен подковырнула отслоившуюся краску на ручке кресла. Мир вокруг поблек. Значит, Форрест ничего не знает! Ничего из того, что произошло, — ни о ее беременности, ни о рождении Микаэлы. Он понятия не имеет, что у него есть дочь. Как и его отец не знает, что стал дедушкой. Она боролась с искушением сказать правду.

— За последние полтора года я много о нем думала, — призналась она. — По правде говоря, мне его очень не хватает. К тому же мне необходимо ему кое-что рассказать.

Серота достал очередную бутылку пива и сделал глоток. Потом потеребил бороду. У него были такие же большие руки, как у Форреста, но все в ужасных шрамах.

— Я бы не стал здесь ничего ловить, Мадлен, если вы об этом. Тут. Замешана одна… кажется, канадка. Они уже какое-то время живут вместе. Идея отправиться в монастырь принадлежит именно ей. Хотя до безумия скучно, по-моему, соблюдать пост и целыми днями читать молитвы.

Форрест живет дальше… Разумеется, жизнь продолжается.

— Когда он с вами свяжется, передадите, что я приезжала? — Она помолчала. — Скажите, что я навсегда уехала из Англии и вернулась в Ки-Уэст. В тот же дом. И телефон тот же.

Сэм Серота посмотрел Мадлен в глаза.

— А вам не кажется, что лучше оставить его в покое? Я уверен, когда-нибудь он вернется и вы сами ему все скажете.

Она допила пиво, встала и вгляделась в край пристани. Игуаны исчезли.

— Смотрите, их нет.

— Да, — тихо подтвердил он и указал заскорузлым пальцем: — Вот она.

Мадлен посмотрела, и увиденное заставило ее вздрогнуть. Мертвая шуана качалась на волнах, которые быстро уносили ее в море.

Глава десятая

Саша как раз взглянул в окно классной комнаты, когда, как по мановению волшебной палочки, на улице остановилась отцовская машина. Он не сводил глаз с блестящей на солнце черной крыши и увидел, как Антон захлопнул дверцу и одним взмахом руку заблокировал ее, щелкнув волшебной кнопкой.

Сердце Саши затрепетало от волнения, смешанного с тревогой и страхом. Хотя он не смог бы охарактеризовать охватившие его чувства, они были ему до боли знакомы. Он крепко зажмурился и стал грызть ноготь большого пальца. Он обкусал этот ноготь просто невероятно, но обещал маме, что не будет грызть остальные. Мама посоветовала наказывать только один палец, остальные пусть радуются. Тогда большой палец будет единственным печальным братцем, а остальные девять будут его утешать. Он упорно продолжать грызть ноготь, чтобы успокоиться, но Чувствовал только боль. Ну что ж, боль — это не страшно: боль застила собой все остальное, и это остальное казалось не таким пугающим.

Саша открыл глаза и увидел, как отец проходит под окном, направляясь к парадному входу. Он приехал не просто так. Он пойдет в кабинет к миссис Иствуд, миссис Иствуд пойдет за директором школы мистером Боделлом и расскажет ему, что приехал какой-то мужчина. Он хочет забрать своего сына, чтобы его отвезти к зубному врачу, или к бабушке, или еще куда-нибудь. Он проделывал такое в другой школе, и директор приходил, забирал Сашу с урока и приводил в свой кабинет. Саша подбегал к мужчине с криком «папочка», и отцу разрешали забрать его. Однако он сомневался, что это пройдет еще раз, потому что в последний раз мама подняла такой шум… ведь их с отцом не было целых три дня. Мама плакала, глаза у нее опухли, и она была злая как черт.

Когда-нибудь папа повезет его в Украину, где живет вся его семья. Они станут делать то, чего в Англии никто никогда не делает: кататься на коньках по замерзшему озеру и есть лакомства, которых Саша даже не пробовал. Наполеон тоже поедет с ними. На днях, когда мисс Бейли показывала им карту мира, Саша спросил, где находится Украина. Страна выглядела большой, точно больше Англии.

— Значит, Саша, твой отец приехал сюда, чтобы снять сливки с этой страны, верно? — спросила мисс Бейли, но он не понял, что она имела в виду.

Шли минуты, а Саша все продолжал грызть ноготь. Из пальца начала сочиться кровь. Тогда он засунул его в рот и стал сосать, чтобы остановить кровотечение.

Мисс Бейли что-то сказала, и внезапно он увидел, что все дети не сводят с него глаз. Родди смеялся.

— Саша сосет палец, вероятно, он собрался поспать, — сказала мисс Бейли. Голос ее звучал ласково, но Саше послышалась в нем насмешка.

— У-тю-тю, малыш! — презрительно засмеялся Родди, скосил глаза и принялся громко сосать собственный палец.

Саша вытащил палец изо рта.

— Пошел на… — ответил он.

В тишине его голос прозвучал слишком громко. Послышалось приглушенное «ух», и класс затаил дыхание. Все лица повернулись к нему, глаза широко распахнулись от изумления. Саша взглянул на мисс Бейли — у нее был такой вид, словно она увидела трехголовое чудовище. Рот ее приоткрылся, а подбородок напоминал сплющенную сосиску. Саша слишком поздно вспомнил, что в школе запрещено произносить бранные слова: здесь никто не ругался, даже Родди, даже ребята постарше. Это тебе не Лондон.

Перед глазами у Саши все поплыло, по спине побежали мурашки. В наступившем молчании щебетание птиц казалось необычно громким. Он отвернулся к окну, посмотрел на птиц, наткнулся глазами на машину. Папину машину.

Повинуясь внезапному порыву, он вскочил на ноги. Стул с грохотом упал на пол. Саша промчался между партами. Краем глаза он увидел мисс Бейли. Она замерла и попыталась что-то сказать, но прежде чем ее слова достигли Сашиных ушей, он уже распахнул дверь и выбежал в коридор. Заскочив за угол, он направился к парадному входу и попал прямо в объятия отца.

Они уселись в машину и захлопнули дверцы. Отец нажал на кнопку, и все замки щелкнули одновременно — Саше этот звук показался самым громким из тех, что ему приходилось слышать. Он видел, как мисс Бейли, миссис Иствуд и мистер Боделл выскочили из школы и замерли. Они не сводили глаз с машины, но подойти не решались. Мистер Боделл покачал головой. Саша встал коленями на сиденье и, высунув язык, прижался лицом к стеклу. Папа засмеялся и повернул ключ зажигания. Мотор заурчал, Сашины голые ноги обдало прохладным воздухом из кондиционера. Машина начала набирать скорость, и последним, что увидел Саша, было то, как мистер Боделл сердито развернулся и пошел в здание. И лишь тогда мальчику пришло в голову, что ему, может быть, еще придется сюда вернуться.

— Узнаю своего сына! — похвалил отец, смеясь. — Уже начал ходить по краю.

За спиной ярко светило солнце. Рэчел пришлось сложить ладони козырьком, чтобы разглядеть экран банкомата. Она подождала, пока высветится баланс счета. Вот он: 32 тысячи 282 фунта и 54 пенса.

Что?! Рэчел недоуменно захлопала глазами. Какая-то ошибка! Она нетерпеливо подождала, пока банкомат выдаст наличные, и снова вставила карточку, чтобы повторить процедуру. Стоявшая позади женщина пыхтела и вздыхала, но как поторопишь хитроумную машину? Наконец на экране появился баланс счета. Рэчел растерянно смотрела на цифры, пока они не исчезли. Господи! Не может быть, чтобы у нее на счету было больше тридцати двух тысяч. Когда она отходила от банкомата, сердце тревожно билось в груди.

— Привет.

Рэчел растерянно обернулась. Это было бездомная девушка, Шарлин, стоявшая на своем обычном месте возле банкомата.

— Привет, крошка, — ответила Рэчел, ускоряя шаг.

— Хотите журнал? — крикнула ей вслед девушка. — Я могу и с ребенком посидеть.

— Я не забыла.

Словно в тумане, Рэчел обошла квартал. Тридцать две тысячи. Не может быть! Банки постоянно что-то путают, но обычно не в пользу клиента. Разве не это все время повторял отец? Она могла, конечно, промолчать, надеясь, что никто ничего не заметит. На сколько банк ошибся? Она остановилась и подсчитала на пальцах. Примерно на пять тысяч. Пять тысяч фунтов… Нет, такие деньги банк обязательно будет искать. Скорее всего, ее заподозрят в мошенничестве. Вот черт! Меньше всего Рэчел хотелось, чтобы к ней в дверь постучали парни в полицейской форме.

Интерьер банка производил сильное впечатление: высокие потолки, причудливые колонны, как в церкви. Отец, сколько она помнила, всегда обслуживался в этом банке, но она была здесь только раз — когда открывала счет на свое имя, чтобы перевести деньги отца.

Здесь тоже была очередь, и она встала в ее конец. Она просто подаст карточку и скажет, что произошла какая-то ошибка. Очередь двигалась необычайно медленно. Рэчел уже захотелось курить, когда кто-то тронул ее за локоть. От неожиданности она чуть не подпрыгнула и обернулась. Это был управляющий. Он встречался с ней, когда она открывала счет.

— Мисс Локлир, я не ошибся? — тихо спросил он. — Прошу прощения, можно вас на пару слов? После того как вы уладите все свои дела.

Рэчел мысленно выругалась. Она так и знала, что-то с этими деньгами нечисто! Черт побери, папа! Что ты натворил? Потом появилась другая мысль: а может, дело в этих пяти тысячах? В ошибке, допущенной банком?

— Давайте поскорее расставим все точки над «і», — ответная она несколько грубовато.

Собеседник взглянул на нее, явно застигнутый врасплох.

— Ну что ж, отлично. Если вам так удобнее. Может быть, пройдем в мой кабинет? Я не задержу вас надолго, мисс Локлир.

То ли ей показалось, то ли в самом деле внезапно наступила тишина? Управляющий отпер массивные двери, и она пошла за ним. Они поднялись вверх по ступенькам, потом прошли по коридору. Управляющий был высоким, но каким-то нескладным; его модный серый костюм некрасиво топорщился на ягодицах. Впрочем, Рэчел тоже не произвела на него особого впечатления, когда открывала счет. Ему показалось, что происхождение ее денег весьма сомнительно. Тем не менее банк не стал отказывать в оформлении наследства.

В кабинете он сел за большой письменный стол и жестом пригласил ее устроиться напротив. Эта сцена вдруг напомнила Рэчел, как однажды в школе директор вызвал ее к себе в кабинет и дал изрядный нагоняй за то, что она курила в туалете.

— Я постою, — поспешно отказалась она. — Я понятия не имею, как эти пять тысяч оказались у меня на счету. Просто заберите их обратно. Я подпишу, если надо.

Управляющий внимательно посмотрел на нее и нахмурился.

— Пожалуйста, мисс Локлир, присаживайтесь.

Она села. Спустя минуту он заговорил, не отрывая взгляда от монитора:

— Передо мной ваш счет, мисс Локлир. Похоже, все в порядке. Вчера вам пришел ежеквартальный перевод на пять тысяч фунтов от «Ліенглейн Холдинга».

Она недоуменно уставилась на него, но управляющий продолжал спокойно изучать экран монитора. «Ленглейн Холдинга»? Ни о чем таком она не слышала!

— Это ошибка, уважаемый. Можно прямо сейчас все проверить? Не хочу, чтобы потом меня напрягали.

Он оторвал глаза от компьютера и взглянул на Рэчел.

— О какой ошибке вы говорите?

— Да эти пять тысяч!

— Эта цифра всегда оставалась неизменной, мисс Локлир.

— Какая цифра? — нахмурилась Рэчел.

— Вы Рэчел Локлир, верно?

— Нуда…

— Вы, конечно же, интересовались состоянием финансов своего отца, когда получали наследство?

— Ну… вроде бы да.

Интересовалась… Адвокат что-то говорил, но для таких, как Рэчел, его речи все равно что китайская грамота.

— Мисс Локлир, — подчеркнуто официальным тоном заявил управляющий, — очень важно знать свои доходы и расходы и вести учет финансовых операций. «Ленглейн Холдинге» — оффшорная компания, которая уже несколько лет переводит деньги на счет вашего отца. Когда ваш отец умер, мы получили указания переводить деньги уже на вага счет.

— Указания от кого? — удивилась она.

Глаза управляющего едва заметно округлились.

— От «Ленглейн Холдингз», мисс Локлир.

— Но что это за компания?

Он вздохнул и покачал головой.

— Я не располагаю подобной информацией. Быть может, вы возьмете на себя труд выяснить это?

— Вы правы! — резко оборвала она и встала. — Ладно, тогда я пошла.

— Минутку. Я вас надолго не задержу, — остановил он, в упор глядя на Рэчел.

— Что, черт возьми, вам от меня нужно? — напряглась она.

Лицо управляющего потемнело, на лбу пролегли глубокие морщины.

— Я бы хотел обсудить с вами некоторые наши продукты.

— Продукты? Со мной? Какие еще, к черту, продукты?

Лицо его помрачнело еще больше.

— «Продукт» — это термин, который мы используем… Впрочем, неважно. На вашем счету лежит большая сумма денег, мисс Локлир, которая не работает на вас. Я не был бы управляющим банком, если бы не посоветовал вам вложить деньги во что-то стоящее. Существуют продукты, приносящие гораздо более высокий процент…

Рэчел с тяжелым сердцем шла домой. «Ленглейн Холдинга» — оффшорная компания. Это значит «иностранная» — так, что ли? Кто, черт побери, присылал деньги отцу, а теперь шлет ей? Какое этому может быть объяснение? Единственное, что ей приходило на ум: папа оказался намного умнее, чем ей казалось раньше. Она знала, что он обожал заключать пари и вечно проигрывал. Родители часто ссорились из-за денег. Дотти бранила его за то, что он тратил последние деньги, отложенные на хозяйство, а в ответ папа устраивал скандал и проигрывал еще больше. Неужели он делал ставки на более крупные суммы, чем она могла предположить, и ему удалось скопить кое-что за границей, куда не может добраться налоговый инспектор? Если дело обстоит именно так, то он настоящий говнюк, раз держал собственную семью на хлебе и воде. Однако сейчас Рэчел обрадовалась неожиданному богатству, хотя и не собиралась его тратить, потому что подозревала: рано или поздно появится разумное объяснение возникновения этих денег. Например, какая-то колоссальная ошибка со стороны банка.

Тем не менее, подчиняясь внезапному порыву, она зашла в хозяйственный комиссионный магазин на Лондон-роуд. Старый пылесос забился, и ей необходим был новый, чтобы почистить два персидских ковра, которые при перевозке упали с грузовика.

Она присела на дерматиновый диван и принялась разглядывать пылесос, пытаясь понять, как он работает. У нее не хватало опыта в обращении с подобными хитроумными приборами и домашней утварью, а уборка вообще не входила в число ее любимых занятий. Этот пылесос без мешка для сбора пыли имел слишком много рычажков. Чем это им мешки не понравились? Она потыкала в кнопки и выругалась про себя, когда неожиданно один конец цилиндра открылся и содержимое высыпалось наружу. И тут зазвонил ее мобильный телефон.

— Да! — рявкнула она в трубку, удерживая ее плечом и одновременно отряхивая пыль с рук.

— Это мистер Боделл, — раздался резкий голос. — Я звоню, чтобы сообщить, что вашего сына только что забрал или, правильнее сказать, похитил мужчина, назвавшийся его отцом. Вы категорически запретили отдавать Сашу кому бы то ни было, кроме вас самой. Я хотел поставить вас в известность, прежде чем звонить в полицию.

Рэчел почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Мисс Локлир? Вы знали, что этот мужчина заберет вашего сына посреди урока?

— Нет, разумеется, нет. — Рэчел не отрываясь смотрела на гору пыли на полу. — Как вы позволили увезти ребенка?

— Говорю вам, Сашу увезли насильно. Я не смог остановить этого мужчину. Мне следует заявить в полицию?

— Когда это случилось? — запинаясь, спросила она. — Когда его увезли?

— Только что, минуту назад. Мисс Бейли очень расстроена. Вы должны сказать нам, как поступить, мисс Локлир. Следовало бы предупредить меня о подобной возможности. Мы не можем нести ответственность за…

— Я же вас предупреждала! — пронзительно крикнула Рэчел.

— Очень туманно.

— Послушайте… Может, они вот-вот приедут домой. Я вам перезвоню. Пока не сообщайте в полицию.

Ноги у нее подкосились. Рэчел сунула мобильный в карман рубашки и опустилась на диван. Она не записала номер мобильного Антона, когда тот предлагал, — заявила, что ей незачем ему звонить. Вот дура,! Как недальновидно с ее стороны, какая тупость и глупость! Хотя и это бы не помогло, раз уж Антон решил забрать у нее сына. Может, она была слишком самонадеянна, слишком непреклонна, решив переехать с Сашей из Лондона. Начало новой жизни… Больше похоже на конец, или, по крайней мере, конец того, что было в этой жизни самым важным. О чем она думала?

Ее затошнило. Она поспешила в туалет, склонилась над унитазом, но сколько ни пыталась, так ничего и не добилась. Она оперлась локтями о сиденье унитаза и уперлась взглядом в степу, пытаясь решить, что же делать. Снова зазвонил телефон. Она вскочила и побежала вниз, чуть не падая на ступеньках, и только потом сообразила, что мобильный у нее в кармане.

— Это твой смиренный любовник и твой любимый сын, — ! сказал Антон.

Рэчел упала на нижнюю ступеньку.

— Ты где? — закричала она.

— Наступают майские праздники. Мы отправились на небольшую прогулку.

— Привези ребенка назад. Немедленно!

— Послушай, крошка. Я знаю, что вел себя в тот раз по-свински.

Повисло молчание. От страха она не могла говорить.

Антон продолжил:

— Ты же знаешь, каким я иногда бываю. Но я пообещал Саше, что буду нормальным папой, примерным англичанином. Никаких ссор с мамой.

Его голос стал чуть глуше, когда он отвернулся от трубки и спросил:

— Правда, Саша?

Рэчел услышала голос сына на фоне урчащего мотора:

— Да, папа. Ты не будешь ссориться с мамой.

— Слышала? — вкрадчиво спросил Антон. — Рэчел, я не шучу. Я много думал. Знаю, я очень тебя обидел. Просто слетел с катушек.

— Куда ты везешь Сашу?

— В какое-нибудь уютное местечко. На пляж. Может, в Западный Уэльс. Я никогда не был в Уэльсе. Или к брату в Рединг, навестить Наполеона. Подумаем и решим. Скорее всего, в Уэльс.

«Он и вправду собрался в Уэльс? — в отчаянии думала она. — Или просто пытается запутать следы?»

У Саши нет паспорта, по крайней мере насколько ей известно, а Британия — это остров. Но из Уэльса отплывает паром в Ирландию, а может, и во Францию.

— Вези его домой! — закричала Рэчел, и в голосе ее ясно слышались нотки страха. — Прямо сейчас, ты меня слышишь?

— Да, слышу. Мы приедем домой, если ты хочешь. Поедем, Саша?

— Нет! — услышала она разочарованное восклицание сына. — Поедем к морю.

Пауза.

— Мы можем взять с собой Наполеона. И маму.

Опять молчание.

— Поедешь с нами? — мягко спросил Антон. — У меня в бумажнике куча денег. Я устрою отличный праздник, искуплю… ну, ты понимаешь. Настоящий семейный праздник, уютная гостиница, шампанское — что пожелаешь… Рэчел, ты меня слышишь?

Она отчаянно пыталась найти нейтральный ответ.

— Рэчел? — Антон понизил голос и уже серьезно продолжил: — В глубине души я совсем не такой плохой. Я люблю тебя и Сашу, иногда у меня просто не получается показать свою любовь. Я исправлюсь. Мы должны забыть прошлое, начать все сначала. Главное — это уважение друг к другу- Я все понимаю, правда.

— Привези Сашу домой, тогда поговорим, — заявила она.

— Не волнуйся. Я не стану далеко увозить его. Но я хочу, чтобы ты поехала с нами. Завтра у тебя день рождения. Видишь, я помню.

— Приезжайте, а там видно будет, — ответила она.

— Собирай вещи, мы заедем за тобой, — промурлыкал Антон. — На всякий случай захвати бикини. — Он помолчал. — Не делай глупостей, крошка. Это лишнее, ты меня понимаешь? Я привезу Сашу, и никаких проблем. Честно. Ты никуда не станешь звонить, правда?

— Я должна позвонить в школу, иначе они вызовут полицию, — холодно ответила она. — Возможно, я подожду, пока вы приедете.

— Не смеши меня, Рэчел.

— Ты только привези Сашу!

Спустя час у ее дома остановилась машина. Рэчел распахнула входную дверь и увидела их обоих. Айтон что-то сказал и вышел из машины, Саша оставался сидеть пристегнутым на заднем сиденье. Похоже, Антон велел ему ждать в машине. Она хотела подбежать и схватить сына, но в этот момент Антон захлопнул дверцу автомобиля, вошел в ворота и направился к Рэчел, не сводя с нее глаз. Он был одет не в повседневное тряпье, а в элегантную клетчатую рубашку, джинсы и сандалии. Чисто вымытые волосы не были зализаны назад, а лежали красивой волной. Он походил на добропорядочного семьянина, уезжающего с женой и сыном за город на выходные, и Рэчел против воли залюбовалась им. Черные волосы обрамляли высокий лоб и лицо с широкими скулами, подчеркивая белизну зубов и оттеняя зеленые глаза. В худощавом жилистом теле таилась сила стальной пружины.

Он усмехнулся Рэчел так привычно, так знакомо. Эта его улыбка могла растопить лед. Отчасти мальчишеская, отчасти соблазнительная, отчасти свирепая — улыбка, которая подкупала ее снова и снова, улыбка, перед которой она не могла устоять. Она почувствовала знакомый трепет, между ног стало покалывать и взмокло… Ощущения были настолько реальными и примитивными, что она испытала ненависть к себе самой. Казалось, ее страх и желание нераздельно переплетены друг с другом. Противоестественно, что даже после их последней встречи (и всех этих дорогущих сеансов психотерапии) она продолжает испытывать к этому человеку такие чувства.

Он не предпринял ни единой попытки поцеловать или обнять ее. Не стал ничего говорить и о поблекших синяках на лице.

— Собралась?

— Нет, — ответила она, развернулась и пошла в дом.

Антон последовал за ней.

— Ладно, собирайся, — добродушно сказал он. — Парень просто сгорает от нетерпения. Мы купили несколько игрушек, пляжный мяч, карты. У меня есть на всякий случай щит от ветра, но по радио передавали, что почти на всей территории страны будет сухо и тепло. Разве что кратковременный дождь.

Она понимала, что выбирает путь наименьшего сопротивления, но боязнь того, что он может сделать с Сашей, свела ее выбор к альтернативе: остаться дома и поверить, что через пару дней Антон привезет Сашу домой, или поехать с ними. Саша, наверное, и впрямь «сгорает от нетерпения» поехать на пляж на выходные, а Антона ничто не удержит. Безопаснее будет не упускать Сашу из виду. Она должна ехать туда, куда едет ее сын.

— Пошевеливайся, — подтолкнул он ее. — Мы же не хотим попасть в пробку, верно? На шоссе М4 нас ждет настоящий кошмар.

— Я соберу вещи. Но никаких милых семейных штучек. Я не буду с тобой трахаться, понял? И не смей меня трогать!

Он поднял руки вверх и отступил, продолжая улыбаться.

Она села сзади — настояла на этом — и принялась изучать карту. Шоссе М4, как и предвещал Антон, было перегружено транспортом. Но Сашиного настроения не испортили даже пробки. Он щебетал как соловей, трогательно счастливый, что едет с обоими родителями, и с нетерпением ждал фантастического уик-энда на берегу моря. Он настоял на том, чтобы сидеть под детским зонтиком от солнца, а желто-красный полосатый мяч летал по всей машине, надоедая Рэчел до зубовного скрежета. В конце концов она свернулась клубочком в уголке и закрыла глаза, ее мысли прерывались лишь постоянным ворчанием Антона по поводу дороги. Когда машина остановилась у заставы на мосту через Северн, где взимался дорожный сбор, она сверилась с картой. Черт возьми, они не проехали и половины пути до Западного Уэльса. По мосту медленно двигались машины, Рэчел смотрела на устье реки, разделявшей Англию и Уэльс. Раньше она никогда не была в Уэльсе. Возможно, ей удастся избавиться от переживаний и насладиться отдыхом.

На противоположной стороне моста стоял знак «Добро пожаловать в Уэльс»: крупными буквами по-валлийски, а ниже мелкими — по-английски. Разумеется! Интересно, будет ли Уэльс так же рад с ними распрощаться, когда выходные закончатся?

— Теперь куда, начальник? — спросил Антон через плечо, ловя ее взгляд в зеркале заднего вида, но она надела солнцезащитные очки.

Рэчел изучала карту, пытаясь найти хоть одно знакомое местечко.

— Как тебе Тенби? — предложила она. — Я один раз видела сю по телику. Там довольно мило, Саше понравится. Это ближе, чем Западный Уэльс, а море там тоже есть.

— И как туда ехать, начальник?

— Все время прямо, — ответила она.

— Все время? Мне нравится это слово, Рэчел, — признался ОН, оторвав взгляд от дороги, и принялся разглядывать ее В зеркале заднего вида.

— Я имею в виду все время прямо по этой чертовой автостраде, — оборвала она, — до самого Кардиффа. Проезжаем Суонси, Кармартен, потом повернем налево у городка под названием Нарбет. И не старайся изобразить из себя романтика, Антон! У тебя это хреново выходит.

— Эй, — воскликнул он, сердито взглянув на нее, — не забывай, с нами ребенок!

Она саркастически засмеялась, чувствуя себя на заднем сиденье в относительной безопасности.

— Ха-ха. Уж кто бы говорил! Учитывая то, что этот ребенок видел и слышал.

Саша расплакался.

— Видишь? — нахмурился Антон.

Рэчел попыталась погладить Сашу по голове, но сын отбросил ее руку. Он знал, что речь идет о нем, о том, что он видел и слышал. Она никак не могла привыкнуть к тому, как много вмещалось в этой маленькой голове. Даже если он и не расслышал слов, то все понял по их тону.

Она вытащила из сумочки сигарету и сунула в рот. Открыла окно. Антон пристально следил за каждым ее движением. Она достала зажигалку и поднесла ее к сигарете.

— Если ты закуришь, мне придется отшлепать тебя по голой заднице.

Антон повернулся к Саше и подмигнул ему. Мальчик, чувствуя, что в словах отца нет ничего смешного, продолжал плакать.

— Мама, не кури, — попросил он таким голосом, что у Рэчел защемило сердце.

Она положила сигарету назад в пачку.

Хотя на улице все плавилось от жары, внутри машины было прохладно. Они молча ехали по автостраде, бампер к бамперу с машинами других семей, тоже отправившихся отдохнуть. Рэчел разглядывала их в окно, когда они проезжали мимо по соседним полосам. Счастливые супруги, веселые дети, велосипеды и доски для серфинга на багажниках машин, подушки и сумки-холодильники поверх тюков. Семьи в фургончиках. Парочки на мотоциклах, затянутые в кожу и крепко прижавшиеся друг к другу. Антон не замечал ничего, Саша тоже. Оба смотрели исключительно вперед, как будто место назначения — единственное, что имело значение. Как будто Тенби мог одним махом все решить: постоянное напряжение исчезнет, и все будут счастливы.

Казалось, все направляются в Тенби. Машины наводнили маленький городок. Рэчел испугалась, поскольку стало очевидно, что места для парковки им не найти. Они колесили по узким улочкам, едва не наезжая на пешеходов. Антон напрягался все больше и больше, на скулах заходили желваки, на лбу выступили бисеринки пота, хотя в салоне царила прохлада. Он принимает наркотики? Может, ему необходимо «взбодриться»? С Антоном никогда ни в чем нельзя быть уверенной, хотя были периоды, когда он ничего не принимал, бросал кокаин и свою паршивую русскую водку, пил только пиво и посещал тренажерный зал.

Саша, разочарованный в Тенби и ощущающий, что обстановка накаляется, внезапно вскрикнул, его лицо засияло.

— Папа, — начал он, — что ты сделаешь, если встретишь инопланетянина?

— Помолчи несколько минут, парень.

Рэчел подалась вперед.

— Расскажи мне, дорогой. Что ты сделаешь, если встретишь инопланетянина?

— Ха! Припаркую машину, — ликующе завопил Саша.

Это растопило лед. Рэчел засмеялась, вслед за ней Антон. Пока все трое умирали со смеху, голубой фургон, будто на заказ, отъехал, и Антон, резко свернув, припарковался на освободившемся месте.

— Спасибо за совет, — Антон ткнул Сашу в бок. — Своего инопланетянина я уже встретил.

— Круто! — засмеялся Саша, к которому вернулось хорошее настроение.

Они припарковались у старой городской стены, взяли сумки, мяч и побрели к морю. И словно началась полоса везения: они получили два свободных номера в первой же гостинице, куда зашли, — в «Оушнвиста» на эспланаде. Вестибюль ее представлял собой то еще зрелище: отстающие обои и пыльные люстры, а на аксминстсрском ковре,[22] о который погасили не один десяток сигарет, развалился толстый лабрадор. Пухлая валлийка за конторкой администратора взглянула на них поверх очков в роговой оправе.

— Вам крупно повезло. Мне только что позвонили и аннулировали заказ. У дамы случился приступ астмы, и ее пришлось госпитализировать. Бедняжка! Они сами из Дербишира. Они так ждали этих праздников! Они приезжают каждый год с двумя детьми. Иногда даже два раза в год. — Она вздохнула.

— Отлично! — решительно оборвал ее Антон. — Но это вам повезло.

Она бросила на него сердитый взгляд.

— Нет, сэр. Не мне. Во всем Тенби сейчас не найти свободного номера.

Рэчел толкнула Антона ногой. Еще одно слово, и им придется возвращаться в машину и ехать в другой город. Должно быть, он и сам это почувствовал, потому что улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой. Женщина кокетливо опустила глаза. А когда ее взгляд остановился на Саше, она и вовсе смягчилась. Она наклонилась через стойку, свесив свой гигантский бюст.

— А этот молодой человек? — поинтересовалась она. — У меня есть детский номер, как раз для тебя. Рядом с номером мамы и папы.

Они поднялись на третий этаж по некогда величественной лестнице, свет на которую падал через высокое окно. В солнечных лучах медленно кружились пылинки. Антон повел их по полутемному коридору. Основная спальня была большой, в ней пахло отбеливателем и застоявшимся сигаретным дымом. Стекло в эркере помутнело от морской соли, но вид на море, тем не менее, был великолепный. Дверь из спальни вела в помещение, некогда служившее кладовой. Здесь было крошечное окошко, односпальная кровать, маленький шкаф и картина, изображающая мальчика с уткой.

— Вот что, — сказала Рэчел Саше, — поскольку это особая поездка, ты можешь спать с папой на двуспальной кровати. А я займу маленькую комнату.

Антон одарил ее угрюмым взглядом.

— Ты забыла, в честь чего эта поездка, крошка. Завтра твой день рождения.

— Не твое дело, — прошипела она в ответ.

Пока Саша пытался оценить преимущества ее предложения, Рэчел, закрыв дверь, уже распаковывала свои вещи в маленькой комнатке. Она заглянула в сумку. Пришло время снять чертовы сапоги и надеть сандалии: ее ноги уже восемь месяцев не дышали свежим воздухом. Она стянула джинсы и примерила старую джинсовую юбку, которую в последний момент бросила в сумку. Юбка, как всегда, сидела отлично. Рэчел понимала, что ей повезло, — похоже, ее фигура осталась без изменений. И дело вовсе не в том, что она сидела на диете. Она взглянула на свое отражение в зеркале на внутренней створке шкафа и почувствовала себя беззащитной, голой и белой, как стена. По сравнению с остальным туловищем ее ноги казались непропорционально длинными. Но ноги были красивыми, и об этом ей говорили бесчисленное количество раз. Антону нравились длинные ноги, но больше всего его возбуждали пышная грудь и роскошные ягодицы. А Рэчел, положа руку на сердце, не обладала ни тем, ни другим. Почему же его так заводят ее костлявые формы? Она расчесала волосы и подняла их, чтобы взглянуть на уши. Сейчас кроткий как голубок, при виде этих разорванных, изувеченных мочек и синяков на ее лице он не испытал никаких угрызений совести. Железные нервы!

Она подошла ближе и всмотрелась в свое лицо: бледное, вытянутое, глаза запали. Вокруг правого глаза — нездоровая желтизна синяка, а часть левого до сих пор кроваво-красная. зубы распухшие и обветренные. Она достала помаду, которую уже год носила в сумке, и понюхала ее. Естественно, помада прогоркла — но это все же лучше, чем с потрескавшимися губами. Она выдавила немного тонального крема на свою бледную кожу.

— Мама, пойдем! — позвал Саша. — Папа умирает с голоду.

Он забарабанил в дверь, и Рэчел с беспокойством заметила, что та не запирается.

— Иду, — ответила она, надевая очки.

— Желаю приятно провести вечер! — сказала дама от стойки администратора.

Саша остановился, чтобы погладить Лабрадора, но тот лишь лениво приоткрыл глаз. Рэчел видела, что сын скучает по Наполеону, но не спрашивает о нем, прекрасно зная: папины решения не обсуждаются. То ли он настолько доверял отцу, то ли просто боялся, что больше никогда не увидит свою собаку, — этого она не знала, потому что никогда не старалась вызывать сына на откровенность. Это было бы несправедливо по отношению к мальчику, поскольку ничего хорошего об Антоне она сказать не могла.

Тенби был окружен толстой каменной стеной, которая выглядела очень древней. Они прогулялись по эспланаде и «нырнули» в город через проход в стене. Улицы, заполненные компаниями местной молодежи и толпами приезжих, петляли и причудливо переплетались. Это походило на лабиринт: ты не знал, где находишься, а куда ни пойдешь — всюду неожиданно возникало море. Над домами странной формы — одни высокие, другие крошечные, — выкрашенными в пастельные тона, нависали крутые утесы, возвышающиеся над длинными песчаными пляжами.

Они миновали толпу женщин в одинаковых костюмах ангелов. Женщины, в стельку пьяные, хотя было всего восемь вечера, горланили какую-то песню.

— Кто это, мама?

— Пьяные ангелы, дорогой.

— А почему они напились?

— Одна из них выходит замуж, а остальные пытаются заставить ее «слететь с катушек».

— Да-а, — протянул Саша, словно понял подобное объяснение. — Я хочу есть.

— Сюда.

Антон взял Рэчел за руку и повел их по узкой аллее, в конце которой виднелся залив и на мокром песке лежали лодки. Поднявшись по лестнице покосившейся постройки, они оказались в уютном ресторанчике. Он был полон со вкусом одетых людей, в большинстве своем среднего возраста.

— Остановимся здесь, — сказал Антон.

К столику их проводил прыщавый юнец, черные брюки которого сидели на бедрах слишком низко. Он подал им меню размером с настенный плакат, и они принялись изучать его, а Саша побежал смотреть искусственный пруд с живыми омарами.

— Убедил? — поинтересовался Антон.

— Убедил в чем? — коротко спросила она, не отрывая глаз от меню.

— Что мы можем попробовать еще раз. Попытаться создать настоящую семью. Мы четверо, включая собаку.

— Конечно, убедил, ведь мы пережили поездку на машине и ты ни с кем не подрался.

Антон резко отложил меню.

— Разве ты, блин, не слышала, что я говорил по телефону? Я сказал, что стараюсь измениться в лучшую сторону. Я изо всех сил стараюсь наверстать упущенное.

— А то я не знаю, чего стоят твои обещания! — Она метнула на него злой взгляд, убрала волосы назад и гневно прошептала: — Посмотри на мои уши. Ты помнишь, что произошло? Ты помнишь, как пинками выгнал меня на панель и заставил сосать грязные, вонючие члены мужиков в машинах? Ты забыл, что сделал со мной две недели назад? Забыл, что украл мои деньги?

Он схватил ее за руку.

— У меня совершенно снесло башню. Чего ты ожидала? Ты уехала из Лондона, не сказав куда и прихватив моего сына. А потом ты посмела вонзить зубы в мой член!

— Башню снесло? — обозлилась она. — Господи, помоги нам! Что бы я ни делала, у тебя постоянно сносит башню. Что же ты сделаешь с Сашей, если у тебя от него снесет башню?

Она чуть не кричала, и на них начали оборачиваться. Дама за соседним столиком не сводила глаз с ее ушей. Рэчел поправила волосы и понизила голос.

— В чем дело? На тебя некому работать, нет девушек или тебе понравился Бат? Хочешь открыть здесь точку? Я тебе не помощница. Поищи кого-нибудь помоложе, Антон. Я уже слишком стара для этого.

— Как мелодраматично, Рэчел! Там, откуда мы родом, дело есть дело. Не все тебе цветочки. Я был не прав, что заставил тебя работать. Дела шли плохо, у нас не было денег, поэтому ты сделала то, что должна была сделать. Теперь все в прошлом. Я… изменил свое отношение к жизни, я стремлюсь к лучшему. Для начала — завести семью.

— Оставь свою вонючую философию при себе! Я не верю ни одному твоему слову.

Он не стал настаивать, даже не разозлился. Рэчел задумалась: на что, черт возьми, он еще способен? Чем учтивее и приветливее он старался казаться, тем больше она опасалась того, что будет дальше. Так было всегда.

К их столику подошла красивая официантка. Она не сводила глаз с Антона, даже когда к ней обращалась Рэчел. Сама Рэчел уже к этому привыкла: Антон всегда производил неотразимое впечатление на женщин. Он мог бы иметь любую, но любую настолько глупую, чтобы сносить его оскорбления. Почему бы ему не найти моложе и красивее, не такую худо-с очную, более глупую и покладистую среди тех женщин, которых он покупал и продавал? Почему он прилип именно к ней? Если бы ему нужен был только сын, он, скорее всего, уже давно бы его украл.

Когда официантка неохотно отошла от их столика, Антон повернулся к Рэчел и взял ее за подбородок.

— Скажи мне вот что. Твой отец арендовал дом? Это муниципальное жилье или как?

— Да, — соврала она. — Ты сюда не переедешь.

— Он хоть что-то тебе оставил?

Она попыталась высвободиться, но он держал крепко.

— Мой отец жил на мизерную пенсию. Да, он оставил мне мебель. Тебе и мебель моя нужна? Забирай! Подгоняй завтра грузовик. Она твоя.

Похоже, Антон обиделся. Он отпустил ее подбородок.

— Ладно, крошка. Не волнуйся ты так!

Рэчел потерла лицо. Даже когда он старался вести себя нормально, ему все же удавалось причинить ей боль.

— Не смей, черт побери, меня трогать! Даже пальцем, ты понял? Неужели ты не видишь, у меня все лицо в синяках!

Он уже собирался повторить свое обещание исправиться, когда к столику вприпрыжку подбежал Саша, которого мучило любопытство: а что станет с этими бедными омарами? Антон рассказал ему какую-то сентиментальную сказку о том, что омары — это еда. Рэчел смогла спокойно выпить пиво и наконец погрузилась в состояние, близкое к умиротворенному. Господи, она действительно не на шутку проголодалась! Блюда, когда их наконец принесли, оказались вкусными, остаток ужина прошел довольно спокойно. Хотя повисшее между ними напряжение сводило все разговоры на нет, оба с умилением отметили, что у Саши отличное настроение. После ужина они прогулялись к гавани, посидели на песке, наблюдая, как волны накатывают на берег и покачивают рыбацкие лодки. Рэчел села поодаль, а когда сгустились сумерки, легла на спину. Когда она в последний раз смотрела на звезды? Под ней был гладкий песок, такой мягкий и прохладный. Она могла бы лежать так целую вечность, одна, высматривая звезды в бескрайнем просторе неба.

Когда они возвращались в гостиницу по лабиринту мощеных улочек, Антон взял ее под руку. Рэчел напряглась, но слишком устала, чтобы сопротивляться. По правде говоря, она ног под собой не чуяла. В номере Антон без всяких возражений лег с Сашей — пока все шло нормально, — и она уже в полудреме слышала, что они болтают, как и положено настоящим отцу и сыну.

Конечно же, ночью он пришел к ней. Рэчел проснулась и, увидев, что он тихонько заходит в дверь, напряглась. От страха или предвкушения — она и сама не могла определить. И от этого ей стало нехорошо.

— Мы отлично провели день, согласна? — прошептал он, присаживаясь на кровать.

— Убирайся!

Она повернулась на бок, отодвигаясь от него.

— Включи свет. У меня в кармане пакетик. Не то чтобы много — в самый раз.

— Ты, должно быть, совсем сбрендил! — охнула она, поворачиваясь к нему лицом. — Ты что, забыл, на что способен под кайфом? В любом случае, я больше наркотиков не употребляю. И ты это прекрасно знаешь. Давай-ка двигай отсюда, пока я не закричала.

— Ладно, ладно. Я просто подумал… У тебя же день рождения. Он замолчал. Она напряженно ожидала, когда он уйдет.

Антон погладил ее по руке.

— Разве я не могу просто сделать тебе приятное?

— Нет, я еще после последнего раза не очухалась. Ты вел себя как животное. Да я никогда в жизни…

Он мягко, но решительно прикрыл ее рот ладонью.

— Тс-с, — прошептал он, — не разбуди мальца.

Он медленно стянул с нее простыню.

— Сними трусики, — прошептал он, — я хочу поцеловать твою крошку.

— Пошел ты… — прошипела она и села, пытаясь отнять простыню.

Антон не отпускал, его зубы обнажились в шаловливой улыбке.

— Я хочу сделать тебе приятное, — сказал он. — Смотри, я даже не стал снимать джинсы.

— Нет! — отрезала она уже громче и дернула ногой, ударив его в плечо.

— Успокойся, — прогудел он, хватая ее за лодыжку. — Не делай глупостей, крошка. Не напрягайся. Дай мне отведать тебя.

Самую малость.

Он навалился на Рэчел, раздвигая ее ноги, сжимая бедра, стягивая с нее трусики. Он медленно, но верно шел к цели.

У Рэчел не было сил ни сопротивляться, ни спорить, ни даже думать о том, что происходит. И хотя она сказала «нет», она убеждала себя, что это все-таки меньшее из зол. К тому же в соседней комнате спал Саша — спал беспокойно, как и все последнее время. Горечь где-то глубоко внутри напоминала, что ее решимости всего-то и хватило, что натри минуты… Но лучше об этом не думать и воздержаться от выводов. Она знала, что так поступают наркоманы. Решения принимаются и забываются, и когда оказываешься лицом перед выбором, то говоришь: «Да, трахни меня!» — даже помимо своей воли, даже если ты вырываешься и кричишь.

В другой жизни, в другом мире мужчина мог бы заботиться о ней, сделать ее счастливой и уверенной. Но ей остается только это. Она крепко зажмурилась и отключилась. С ее губ слетел тихий всхлип.

— Видишь, глупая сучка, тебе нравится, — прошептал Антон. — Без меня что у тебя за жизнь?

Глава одиннадцатая

На безоблачном синем небе ярко светило солнце, но, как и на большинство майских праздников[23] — на то они и майские — синоптики обещали местами грозы. В воскресенье Мадлен ехала но автостраде 5 в направлении Эксетера и чувствовала, что ее настроение немного улучшилось. Ей просто необходимо было развеяться. Минувшая неделя показалась ей бесконечной. После того как во вторник Рэчел не пришла, Мадлен поняла, что необходимо отвлечься. Она позвонила двум-трем приятельницам, которых не видела уже несколько месяцев, и они встретились за обедом в пабе. В пятницу, как обычно, она ездила к Эдмунду, но состояние его здоровья, похоже, снова ухудшилось. Одежда висела на нем мешком, и он постоянно странно скалился, обнажая ряды акульих зубов, — похоже, лицевые мускулы совершенно его не слушались. Его это приводило в замешательство, и выглядел он вялым и мрачным.

Мадлен вздохнула с облегчением, когда Бат остался позади. Они пришли с Джоном к компромиссу: вероятно, с Ангуса будет довольно и одной ночи, проведенной ею в загородном доме, а вчера она проигнорировала рекомендации «полковника Сандерса» насчет того, чтобы она какое-то время не виделась с матерью. Они съездили с Росарией на благотворительный базар в деревеньке Пиллбури-он-Эйвон. Это единственное развлечение, которое в последнее время любила мама, поскольку базар напоминал ей рынок в Гаване, недалеко от дома. Но на этот раз груды бесполезного хлама, выставленные оборванцами на шатких раскладных столиках, оставили ее равнодушной. Она крепко ухватилась за Мадлен и не переставая твердила о некой опасности, маячившей все ближе и ближе: это были обугленные трупы, плотоядные муравьи, злобные враги, слепота.

— Магдалена, твой отец ослеп, — твердила она снова и снова. — Я смотрю его глазами и ничего не вижу.

— Папа прекрасно себя чувствует, — попыталась убедить ее Мадлен. Честно говоря, Невилл еще никогда не чувствовал себя лучше. Ретроспективная выставка работ в Лондоне принесла ему целое состояние.

Мама ошибается, Господь ее храни! Если из-за принудительного курса электрошоковой терапии ее чувствительный «радар» включился снова, то он дает ложные сигналы. И перед Мадлен маячила не опасность или смерть, а возможное обретение потерянной дочери.

Мадлен привезла маму назад в Сеттон-холл и усадила в столовой пообедать, а сама тайком обыскала ее комнату в поисках оловянной броши. Она заметила у алтаря следы недавнего жертвоприношения. Росария поставила семь стаканов воды, предназначенных оришам, причем рядом с изображением каждого стояла икона его христианского «собрата». Как кубинские рабы прежде, она прятала своих богов за католическими святыми, хотя уже давно был упразднен закон, запрещающий исповедовать религию племени йоруба. Возле Бабалу-Айе, который скрывался под образом Святого Лазаря, лежала большая сигара и стояла чашка с ромом. Отец всех болезней, он был единственным богом, способным помочь маме наложить проклятие на убийцу, который подарил ее дочери эту мерзкую брошь. Продолжая поиски, Мадлен постоянно напоминала себе, что больше не исповедует сантерию и не верит в силу проклятий. Она хотела вернуть брошь лишь потому, что она ей нравилась. Однако броши нигде Не было видно: ни на алтаре, ни в комнате. Придется смириться с мыслью, что брошь исчезла.

Она свернула налево на автостраду 30. Погода стояла сказочная, поэтому Мадлен остановилась на придорожной площадке для автомобилей, сложила крышу старенького «меркьюри» Невилла, обмотала голову шелковым шарфом и надела большие солнцезащитные очки, купленные еще в прошлом сезоне. На обочинах дороги виднелись весенние цветы, а на ветках дубов и берез зеленели молодые листочки. На заднем сиденье ее автомобиля лежал букет еще не распустившихся тюльпанов, сумка с двумя бутылками розового испанского вина, большой пакет с настоящими фисташками, кусок копченого лосося и коробка дорогих бельгийских шоколадных конфет из «Маркс энд Спенсер». Как еще подкупить грозного и ревнивого Ангуса? Несмотря на сложное отношение к бой-френду Джона, она поняла, что просто жаждет провести день вдали от города. Ей крайне необходимо было время и место, чтобы подумать, стоит ли предпринимать дальнейшие шаги В отношении Рэчел. Мадлен не теряла надежды, что Ангус позволит им с Джоном поговорить с глазу на глаз.

Джон приобрел эту развалюху пять лет назад — больше из желания заполучить хобби, которое удерживало бы его вдали от города, чтобы по выходным заниматься чем-нибудь дельным, а не шляться по антикварным лавкам и не скупать вещи, для которых уже не находилось места. Кстати, и сам этот загородный дом — после реставрации — должен был стать вместилищем его сокровищ. Планировщики выпили из него немало крови, но в конечном итоге Джону удалось воссоздать из развалюхи живописный домик, каким тот был два столетия назад. Вспоминая об этом, Мадлен вновь ощутила боль разочарования. В то время ни у нее, ни у Джона никого не было, поэтому Джон предложил: как только строители уберут последнюю бетономешалку, отметим здесь новоселье. В первый же вечер, выпив слишком много шампанского, они расчувствовались и стали жаловаться друг другу, что у них нег детей. Тогда у Мадлен была отличная возможность рассказать о дочери, но у нее язык не повернулся. Когда они откупорили четвертую бутылку, в их мозгу уже созрел сумасшедший план — завести ребенка вместе. Они искренне любили друг друга, и в пьяном угаре на самом деле поверили в эту сума сбродную идею. Она была настолько пьяна, что начисто забыла о своем бесплодии (а ведь ее предупреждали несколько врачей и кубинская знахарка). Они геройски стали воплощать задуманное в жизнь, но необходимое соитие так и не было доведено до конца. А на следующее утро рыдающий Джон сказал ей, что все бессмысленно. Ему не нравятся женщины, и он боится, что в конце концов она его возненавидит за неспособность стать настоящим мужем. Хотя Мадлен признавала, что сама идея была бессмысленной, а цель явно недостижимой, она, тем не менее, очень переживала. В ее сердце затеплилась было надежда — и тут же угасла.

Она ехала еще добрых полчаса, прежде чем повернуть налево, направляясь уже на юг, в центр Дартмура. С того памятного вечера она бывала в этом загородном доме с десяток раз, поэтому приблизительно знала дорогу. Как бы там ни было, ее машина была оборудована навигатором — рождественский подарок от Гордона. Низкий чарующий мужской голос, называющий себя Брэдом, вел ее к месту назначения, пока проселочные дороги не стали совсем глухими, — тогда Брэд признал свое поражение.

Дом находился в самом сердце Дартмура — вероятно, самом отдаленном месте, какое только можно найти в юго-западной Англии, в десятке километров по едва заметной тропе от пустынной проселочной дороги. Тропу размыло недавними дождями, и она была вся в ухабах. Мадлен морщилась, когда слышала, как и без того разбитое днище «меркьюри» чиркает о дорогу. Тропа казалась бесконечной, лишь однажды встретилась развилка. По обеим сторонам — заброшенные луга, которые, вероятно, раньше были полями. Когда Мадлен поднялась выше на плато, пейзаж снова изменился: стал еще более унылым и менее зеленым. Издали болота выглядели неприветливыми, даже угрожающими. Мадлен изумилась, как в густонаселенной стране может существовать такая глухомань. В детстве она нигде не могла найти уединения, кроме как на заднем дворе своего дома. Крошечный остров, где она родилась, хотя и был покрыт буйной растительностью, едва ли мог похвастать такой первозданной природой, разве что мангровыми заводями и Атлантическим океаном с одной стороны и Мексиканским заливом — с другой.

Мадлен выехала из-за поворота и с трудом рассмотрела крышу небольшого дома. Ни один водитель не увидел бы его, если бы хоть на миг отвел взгляд, — домик прятался в овраге, скрытый от глаз несколькими каштанами-великанами. Она въехала через пролом в осыпавшейся каменной стене и, следуя за едва различимыми следами от шин, добралась до ворот. Новенький «Вольво-Эстейт» Джона был припаркован на засыпанной гравием площадке. Мадлен припарковала машину, едва не въехав в живую изгородь позади «вольво». Почти всю крошечную лужайку занимал микроавтобус «фольксваген» (Джон пользовался им еще во времена реконструкции дома), который должен был стать ее спальней. Мадлен улыбнулась при виде чугунной ступеньки у двери в окружении горшков с геранями и маргаритками — без сомнения, их поставили здесь, чтобы она чувствовала себя уютно.

Вышел Ангус. Интересно, он протягивает ей руку дружбы? Казалось, он был очень рад ее видеть. Воздушные поцелуи плюс ликующие крики «Ну что вы, зачем?» при виде ее гостинцев. Лысеющая макушка Ангуса блестела на солнце, а стильный красный шарф смотрелся на фоне белой рубашки ярким пятном. Тем не менее Мадлен не понимала, что сексуального нашел Джон в этом мужчине. Ангус был приземист, толстоват и буквально лоснился. К тому же он намного старше Джона. Она отругала себя за неблагодарность: они же изо всех сил постарались угодить ей.

— А где мой друг? — весело спросила она, оглядывая окрестности в поисках знакомой фигуры Джона.

— Вы, разумеется, имели в виду моего друга? — несколько натянуто улыбнулся Ангус.

— Да, конечно же, он ваш друг. Я хотела сказать «мой партнер, мой друг». — Мадлен глупо рассмеялась и добавила: — Но, черт возьми, я не против поделиться!

Из огня да в полымя… Она зажмурилась и решила больше ни за какие коврижки не пытаться шутить. Ангус сделал удивленные глаза и сказал:

— Что ж, я попробую.

— Я здесь всего лишь минуту, а уже опростоволосилась, — покаянно призналась она. — Уверена, Джон вас предупредил, что я сейчас не в лучшей форме.

Ангус протянул руку к ее поклаже.

— Позвольте взять вашу сумку.

Судя по наряду Ангуса, даже здесь, в глуши, обед был целой церемонией. Из уважения к хозяевам Мадлен переоделась. Ничего сексуального — Ангус и так еле сдерживает себя — но, повинуясь порыву, она выбрала темно-пурпурные шелковые брюки и рубашку в тон, в которой выглядела неотразимо.

— Господи боже! — воскликнули они в унисон, глядя на нее с искренним восхищением.

Джон подошел, пожал ей руку и прошептал:

— Отличный выбор! Ты просто обворожительна.

Несмотря на сомнительное начало, а может, именно благодаря ему, Ангус отказался от какой бы то ни было помощи и исчез в кухне — творить чудеса. Сидя под садовым обогревателем в форме гриба на маленькой террасе, Мадлен с Джоном, болтая о том о сем, выпили по бокалу джина с тоником. Сумерки сгущались, и холмы вокруг дома, прежде окрашенные в ярко-желтый и пурпурный цвета, становились все более туманными и мрачными, пока не растворились в темноте.

Мадлен допила остатки джина, понимая, что может позволить себе еще бокал, причем даже двойного.

— Туг есть муравейники, о которых нужно знать?

— Нет, но между кухонной дверью и кладовой, когда мы разгружаем продукты, муравьев бегает не счесть. Господи, они такие быстрые! Я рассказывал Ангусу, что тебе нравится изучать предмет в естественных условиях, но, боюсь, он все-таки разбросал средство от насекомых. — Джон потянулся к ее руке. — Но ты лучше помалкивай. Он все равно не поймет.

Средство от насекомых! Мадлен едва сдерживала недовольство. Нечестно судить человека только потому, что он рассыпал отраву. Она едва с ним знакома. Джонни с ним счастлив, разве не это главное? Нельзя все испортить и не подружиться с Ангусом! А тот, прервав ее попытки договориться с самой собой, позвал их к столу.

Мадлен нагнулась к Джону и, понизив голос, спросила:

— Завтра нам представится хоть малейшая возможность уединиться? Мне нужно тебе кое в чем признаться. Я должна была сказать тебе об этом давным-давно. Ты будешь потрясен, узнав правду.

— Боже правый! — испуганно воскликнул Джон. — Неужели все настолько плохо?

— Да, Джон. Мне нужен ты и твой… мудрый совет.

Он поднялся с расшатанного шезлонга и кивнул.

— У Ангуса болит спина. Он не захочет идти на прогулку.

Обеденный стол был накрыт с любовью: прелестный набор разношерстных тарелок, накрахмаленные салфетки и бокалы тонкого стекла. Мадлен немного успокоилась, когда они сели за стол при свете канделябра с пятью ароматическими свечками. Копченый лосось, которого она привезла, был мастерски разложен в форме розы на тарелках и украшен веточкой свежего укропа, долькой лимона и маленькими завитушками чесночного майонеза. Из невидимых колонок, подобно хрустальному дождю, доносились звуки «Времен года» Вивальди. Лишь жужжание генератора в гараже слегка заглушало звуки музыки.

— Красота! — от души воскликнула она, оценив таланты Ангуса и наградив его улыбкой. В ответ он только коротко кивнул.

Подали баранью ногу, запеченную в толченом миндале, — даже Мадлен попросила добавки. Из Джона энергия била через край: он пил слишком быстро и говорил слишком громко. В какой-то момент Ангус с Мадлен обменялись понимающими взглядами, в которых читалось. «Мы очень его любим, но, честно, говоря, когда он выпьет лишнего, то становится невыносимым». После очередной бутылки вина беседа за столом и смех стали еще более непринужденными. Мадлен решила: что бы она там ни думала об Ангусе, хозяин он безукоризненный.

Она спросила, кто он и откуда, и, к своему удивлению, узнала, что у него три дочери и несколько внуков.

— Господи, рано вы стали отцом!

— Мне было девятнадцать, когда родилась Леонора. Два года спустя у нас родились близнецы.

Джон уплетал бельгийские шоколадные конфеты.

— Все трое просто чудо. Ангус, а у меня и Мадлен нет детей. Однажды нам даже пришло в голову…

Мадлен бросила на него предостерегающий взгляд и едва заметно покачала головой. Ангус это заметил и нахмурился, переводя взгляд с одного на другую.

— Да, мы привыкли делиться всем, — сказала Мадлен, пытаясь закрыть тему. — Мы с мужем не могли иметь детей. Это все из-за меня, как нам объяснили, но мы так ничего и не сделали, не стали прибегать к лекарствам.

— Надо же, вы были замужем? — удивился Ангус. — Я и не знал.

Он бросил на Джона укоризненный взгляд. Тот нырнул в стеклянный буфет и зазвенел там бутылками. Ангус снова повернулся к Мадлен.

— И кто был тот счастливец? Он из Ки-Уэста? Джон говорил, что вы там родились.

— Да, он местный, — вздохнула Мадлен и постаралась свести свой рассказ до пары малозначащих фраз. — Я потеряла его. Вскоре после его смерти я приехала в Бат. Мой отец англичанин, и родители переехали в Англию в восьмидесятых годах. Я, можно сказать, почти местная.

Повисло неловкое молчание. Впрочем, ненадолго.

— Значит, вы приехали в Бат, чтобы «промывать людям мозги»? — задумчиво произнес Ангус, предпочитая не обращать внимания на тот факт, что она вдова. — Вы учились в Штатах?

— «Промывать мозги»! — воскликнула Мадлен, выдавив кривую улыбку. — Поосторожнее. Ваши слова многое говорят о том, как вы относитесь к нашей профессии. Джон, ты слышал?

Джон вернулся к столу, размахивая бутылкой коньяка и тремя огромными бокалами. Он едва не задевал макушкой низкий потолок дома и чуть не упал, зацепившись за край плитки. Его очки съехали набок, рубашка вылезла из брюк, на животе расплылось пятно от вина. Безукоризненно одетый Ангус смерил его страдальческим взглядом.

— Ангус немного старомоден. Английская чопорность, сама сдержанность. Не обращай на него внимания, — сказал Джон.

Ангус ничего не ответил и повернулся к Мадлен.

— Нет, действительно, расскажите, чем вы там занимались.

— Зарабатывала на жизнь живописью.

— Живописью? — Брови Ангуса поползли вверх. — Что разрисовывали? Дома или холсты?

Джон нахмурился и наклонился через стол к своему бойфренду.

— Мадлен — талантливая художница. Eе отец — Невилл Фрэнк. Я тебе об этом рассказывал.

Ангус потрясенно смотрел на Мадлен.

— Правда? Сам Невилл Фрэнк! И почему, скажите ради бога, вы забросили такое гламурное занятие и начали выслушивать жалобы больных?

Мадлен поняла, что никогда ему не понравится. Однако, несмотря на то что Ангус — снисходительный козел, он прав. Она выбрала свою профессию по нескольким причинам. Первая — патологическая потребность помогать людям. И вероятно, она надеялась, что если поймет людскую психологию, то это убережет ее от того, что произошло с матерью. Особенно когда она чуть не обезумела от горя.

— Я приехала в Бат, чтобы начать все с начала, — призналась она. — Вся моя жизнь изменилась, я попыталась забыть прошлое. И в результате занялась психотерапией. Отчасти потому, что в Бате имеются для этого великолепные возможности. — Она помолчала. — Мы учились вместе с Джоном. Но это вы знаете.

— Да-да, конечно, вы учились с Джоном.

В голосе Ангуса слышалось раздражение. Он махнул рукой, как будто призывая опустить подробности истории этой «сладкой парочки». Он явно не раз слышал ее от Джона.

Джон сунул ей огромный бокал коньяка, и Мадлен пришлось обхватить его обеими руками, чтобы не уронить. Ей на палец капнуло со свечи. На мгновение воск обжег, но ощущение было приятным. Почему она вернулась? У нее было объяснение: она не могла видеть улиц, по которым они гуляли с Форрестом, пристань для яхт, где был пришвартован их плавучий дом, баров, где они пили и ели, пляжей, где лежали и целовались. Она вернулась в Бат, потому что соскучилась по маме, ей было плохо одной. Но на Бат, если бы Мадлен была предоставлена самой себе, ее выбор вряд ли бы пал. Или она ошибается? Неужели она все еще надеется найти дочь?

— Что ж, — пробормотала она, делая маленькие глотки из пузатого бокала, — как бы я ни старалась, мне не стать настоящей англичанкой.

— Это правда, — с готовностью подтвердил Ангус. — Но вы и на американку не похожи. Вероятно, у вас есть что-то еще в родословной?

Повисла тишина, которую нарушал лишь Джон, многозначительно постукивающий по столу. Ангус, улыбаясь своей едва заметной улыбкой, пристально смотрел на Мадлен в ожидании остроумного ответа.

— Я должна расценивать ваш вопрос как комплимент? — поинтересовалась она. — А я-то сижу, волнуюсь, что покажусь вам чересчур похожей на американку. Джон сказал, что вы не любите Америку и американцев.

Она с вызовом взглянула на Ангуса, но тот лишь засмеялся.

— Да, это был комплимент. Мои слова главным образом относились к вашей внешности. Смуглая, черноглазая, с вьющимися волосами.

Краешком глаза она видела, как Джон напряженно играет желваками. Он был настоящим добряком, избегал конфликтов любого рода, но даже его терпению пришел конец.

— Я, скорее всего, потомок какой-нибудь прислуги из Гватемалы. — Она встала и потянулась, стряхивая оцепенение после долгого сидения. — Это все гены. Так что осторожнее.

Мадлен начала собирать со стола тарелки.

— Ой, нет-нет, — запротестовал Джон, поднимаясь со стула и пытаясь схватить ее за руку, — не стоит. Сядь.

— Нет, мне не трудно, — сказала она, толкая его на стул. — Я загружу посудомоечную машинку и вернусь.

— Только через мой труп! — завопил Джон. Он вскочил на ноги, бросил гневный взгляд на Ангуса и обнял Мадлен за плечи. — Идем, дорогая. Я провожу тебя в твою комнату.

Настала спокойная ночь, тишину которой лишь изредка нарушал крик ночной птицы. Мадлен со всех сторон подоткнула под себя одеяло. Через открытое окно в комнату залетал свежий ночной ветерок. Она не стала задергивать занавески — пусть будет видно небо. За микроавтобусом рос огромный дуб. Голые ветви затейливо переплетались над ее головой, а гонимые ветром облака в лунном свете создавали иллюзию того, что сами сплелись с ветками. Как зачарованная она следила за их, казалось, бесконечным движением.

Она совершенно не хотела спать, ей казалось, что она не спит уже несколько недель. Прошло шесть дней со времени их последней встречи с Рэчел — с тех пор она едва могла сомкнуть глаза. Мадлен понимала, что пытается найти логическое объяснение исчезновению Рэчел: например, она узнала об их родстве и поэтому бросилась прочь от психотерапевта (ее можно понять!).

Маленькое бледное личико Микаэлы беспрестанно накладывалось на повзрослевшее — Рэчел. Чем больше Мадлен думала об этом, тем большим ей казалось сходство. Умом она понимала, что верит в то, во что ей хочется верить, но ее душа восставала против самой возможности ошибки. Рэчел вполне могла быть ее потерянной дочерью. Помимо всего прочего, об этом говорила дата ее рождения.

Даже сама возможность была как пробуждение к жизни. Все чувства Мадлен обострились. Она слышала и видела то, что в обыденной жизни оставалось незамеченным, к тому же она потеряла контроль над происходящим. Казалось, она скользит по льду, скользит и падает, и ее несет в бездну. Почему так?

Чем все закончится?

Ее тревожило не только это. Если Рэчел ее дочь, она никогда не признает Мадлен своей матерью. Это открытие ее испугает, а учитывая интимные подробности жизни, в которых Рэчел призналась, она почувствует себя униженной и оскорбленной. Ее чуть ли не маниакальная сексуальная зависимость от сутенера, занятие проституцией, работа на лондонских улицах, наркотики, нервный срыв. Зная Рэчел, Мадлен была уверена, что та разозлится, просто с катушек слетит от негодования. Будет в ярости. Просто вне себя. И никогда не простит. Мадлен понимала, что может столкнуться с еще одной потерей, теперь уже невосполнимой.

Она должна успокоиться. Если она не поспит, от нее будет мало толку, и больше всех пострадает она сама. Раньше от вина ее клонило в сон, но в последнее время оно оказывало противоположное действие. Потом она вспомнила о снотворном, о перспективе забвения — приманке, соблазнившей ее приехать сюда на выходные. Добрый старина Джон, он, похоже, забыл свое обещание — или Ангус отказался расстаться с темазепамом. Люди иногда странно относятся к своим лекарствам. Она отчаянно жалела, что не взяла снотворное. Ночь будет мучительно долгой, и хотя Мадлен понятия не имела, сколько сейчас времени, вставать и искать часы ей было лень.

Должно быть, она все-таки забылась сном, потому что когда в следующий раз взглянула на небо, то уже облака рассеялись, а ветки дуба были освещены голубоватым светом. Птица затихла. Мадлен приподнялась на подушке, чтобы лучше видеть. Дом был залит ярким лунным светом. Он казался старинным и заброшенным — как раньше, когда стоял пустым и полуразрушенным. Было удивительно думать, что в одной из этих комнат спят, нежно обняв друг друга, двое сытых и счастливых мужчин.

Ее охватило чувство глубокого одиночества, но она постаралась не обращать на него внимания. В конце концов, она привезла с собой бестселлер, правда, скучный, «городской» роман, как будто реальная жизнь крутилась вокруг модных баров, наркопритонов и чердаков. Потом у нее всегда был при себе «Муравейник» — любимый журнал о муравьях, где как раз была потрясающая статья о недавно открытом в глубине амазонских джунглей виде муравьев-листорезов.

Но руки и ноги отказывались повиноваться. Включать свет и искать что-нибудь почитать совершенно не хотелось. Наверное, это хороший признак. Она закрыла глаза.

Мадлен проснулась и не поняла, где находится. Было жарко, невыносимо жарко. Она лежала на узкой кровати, в комнате кто-то храпел. Ветер врывался в открытое окно, развевал занавески. Она уловила особый запах: смесь дизельных выхлопов, морской соли и нечистот. И тут же все вспомнила. Она на молодежной турбазе (больше похожей на ночлежку) в Вера-Крус, в Мексике.

Что-то таилось в глубине ее подсознания, что-то очень важное. Да, теперь она вспомнила: сегодня ее двадцать первый день рождения. Сегодня она обретет статус взрослого человека.

Храп прекратился, раздался глубокий вздох и стон. Затем кровать скрипнула, и снова послышался храп. Это ее лучшая подруга, Джина, крупная девушка с пышной грудью.

Мадлен потянулась за часами и попыталась разглядеть циферблат в тусклом утреннем свете, пробивающемся с улицы. Половина седьмого. Ей с Джиной было нелегко, их биологические часы совершенно не совпадали. Джина относилась к разряду тех людей, которые могут спать сутками напролет, причем неважно где, когда и как, а Мадлен, несмотря на свинцовую усталость, засыпала с трудом. В ее голове непрестанно бродили мысли. Как бы она хотела оставаться ко всему равнодушной, как Джина, — такого спокойного человека еще поискать! Ничто ее не трогало, ее совесть словно закована в ледяной панцирь, ей не знакомы такие понятия, как «вина», «позор», «ответственность», «обязательство». Порой Мадлен пыталась заставить подругу позвонить родителям в Ки-Уэст, но все заканчивалось тем, что она просила свою соседку миссис Вудс заглянуть к родителям Джины и сообщить, что та жива-здорова, хотя и без копейки в кармане. Не могли бы родители выслать немного денег? Потертый рюкзак, двое трусов, пара джинсов, шорты, сарафан, две футболки, да еще у каждой по расческе — вот и все, с чем они приехали на побережье Мексиканского залива. Мадлен последние несколько месяцев работала по ночам в «Неряхе Джо» и носила на поясе под платьем пять сотен долларов, заработанных кровью и потом. У Джины деньги быстро закончились, и она стала по часу в день попрошайничать на улицах. До такого бы Мадлен опуститься не смогла. Никогда, ни за что на свете!

Мадлен громко вздохнула, лежа в полутемной комнате. Ей очень хотелось отметить эту дату с кем-то из близких. Она уже год не была в Бате, не видела ни маму, ни Микаэлу. Это было слишком тяжело, слишком странно: Малышка ее даже не узнает, а маму, похоже, вполне устраивает такое положение дел. В итоге за четыре года она побывала в Бате лишь три раза. И каждый раз возвращалась расстроенная.

По поводу ее дня рождения там состоялся бы, вне всякого сомнения, шумный праздник Отец и Элизабет только что поженились и переехали в модную квартиру в Найтсбридже. Они непременно устроили бы вечеринку, Элизабет обожает подобные развлечения. Она бы заказала громадный торт с двадцатью одной свечкой и осыпала Мадлен деньгами и подарками.

Солнце уже пекло вовсю, но на мощеных улочках стояла тишина, нарушаемая только пронзительными криками продавца хлеба из крошечного белого фургончика. Заспанные женщины в домашних халатах открывали двери и протягивали деньги, получая взамен горячий хлеб и пакетики со сладкими кексами. Мадлен догнала фургон, когда тот уже свернул за угол, и протянула мужчине горсть мелких монет. Он дал ей две огромные лепешки. Мужчина был красив, как красивы обычно мексиканские индейцы, но небрит, а под ногтями грязь.

— Ноу es mi cumpleanos,[24] — подчиняясь неожиданному порыву, призналась она.

— Que edacî tienes, nina?[25] — засмеялся он.

— Veinti uno,[26] — гордо заявила она, точно не зная, празднуют ли в этой стране совершеннолетие в двадцать один.

— Enhorabuena.[27] — Он театрально поклонился до земли и протянул ей кекс.

Мужчина скользнул глазами по ее длинным голым ногам. На секунду ей показалось, что он пригласит ее в свой фургончик. Легла бы она на этот хрустящий, вкусно пахнущий хлеб? Позволила бы ему заняться с ней любовью? Одна только мысль об этом, пусть и мимолетная, шокировала ее. Прошло уже много лет с тех пор, как ее укладывали в постель, но как еще ознаменовать свое взросление? Нет, только не с незнакомцем. Это епархия Джины.

Мадлен взяла кекс, оторвала липкую бумажку и с удовольствием съела его, пока шла по узким аллеям, пытаясь припомнить дорогу к площади. В телефонной будке воняло пивом и сигаретами, на полу стояла наполовину пустая бутылка из-под вина. Она недовольно поджала губы: только туристы способны на такое. Чертовы иностранцы!

Мадлен оставила дверь распахнутой и стала набирать мамин номер телефона. Она долго слушала длинные гудки. Трубку никто не брал. Который в Бате час? Наконец включился автоответчик, и она услышала голос Невилла: «Это автоответчик Росарии Фрэнк. С ней невозможно связаться по этому номеру, но, пожалуйста, перезвоните…»

Что? Телефон Невилла! Неужели мама переехала к нему? Отец совсем недавно женился на Элизабет, но кто знает — может, на него снизошло озарение (или Элизабет его бросила) и он снова сошелся с мамой? Сердце Мадлен екнуло. Какой отличный подарок на день рождения! Она тут же набрала номер отца.

В трубке что-то щелкнуло.

— Невилл! — закричала она, — Невилл!

— Мадлен! — откликнулся он. — Слава богу, ты позвонила.

— Вы волновались обо мне? — ошеломленно спросила она.

— Нет, дорогая, но ты, честно говоря, могла бы звонить чаще. У меня плохие Новости.

Мадлен почувствовала, как по спине пробежал противный холодок, руки и ноги онемели.

— Что? Какие новосги?

— Послушай, ты должна приехать. У тебя есть деньги? Ты где? Я закажу тебе билет, если у тебя нет денег.

— Что, черт возьми, происходит? — Повисла пауза, и Мадлен спросила: — Ты меня слышишь?

— Я тебя прекрасно слышу. Знаешь, твою маму… поместили в клинику для душевнобольных. Недель пять назад. Когда ты в последний раз звонила, я еще об этом не знал. А потом не мог с тобой связаться. Микаэлу… удочерили приемные родители. Не волнуйся, только не волнуйся, они прекрасные люди.

— Невилл, — закричала она, — что все это значит? Что значит «в клинику для душевнобольных»?

— Понимаешь… она в психиатрической лечебнице. У нее случился нервный срыв.

Господи! Время шло, а в воображении Мадлен одна за другой разыгрывались ужасные сцены. Нет, всему должно найтись самое простое объяснение. Может, мама занималась магией и на нее донесли в полицию? Решили, что она спятила. Никто в Англии ничего не понимал в сантерии. Вероятно, случилось нечто подобное.

— Боже мой! Бедная мама… Ты должен забрать Микки.

— С ней все отлично. Она в надежных руках. Меня больше заботит твоя мать.

— Да, но забери Микаэлу. Не оставляй ее в чужой семье.

— С ней все в порядке. Кстати, дорогая, твоя дочь — это твоя забота.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мадлен! Давай приезжай, да пошевеливайся. У меня выставка в Токио.

— Уже еду! Забери ребенка. Нельзя оставлять Микки в приемной семье.

— Мадлен! — заорал отец в ответ. — Послезавтра я должен быть в Токио. У меня, черт возьми, открытие выставки! Я забронирую для тебя билет. Где ты находишься?

— В Мексике. — Слезы застилали ей глаза. — Успокойся и расскажи мне, что произошло с мамой. Невилл?

— Да, я слышу. По-видимому, это началось уже давно. Один из соседей сообщил в социальную службу… Росария закрасила все окна черной краской, а потом вынесла мебель и стала жечь ее в гараже. В саду на деревьях она развесила тушки кур и других животных. Разговаривала сама с собой. Она по нескольку недель не выходила из дому. Одному богу известно, что там происходило.

Мадлен замерла. Это совершенно не похоже на маму! Новость ее напугала.

— А ты? — воскликнула она. — Ты же обещал, что не оставишь их. Ты говорил, что каждую неделю ездишь к ним. Тебе на них плевать, да?

— Придержи язык, Мадлен. А ты сама? Ты прохлаждаешься в художественном колледже, а в свободное время болтаешься по Мексике. Почему бы тебе не взять ответственность на себя? В конце концов, Росария — твоя мать, а ты больше не ребенок!

— Не ребенок, — угрюмо согласилась Мадлен. — С сегодняшнего дня.

— Разве я не прав?

— Именно поэтому я и звоню.

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня у меня день рождения.

— О черт! — выругался Невилл, — Не может быть!

— А-а, наплевать!

— Что ж, с днем рождения! Что туг еще скажешь? Так как насчет билета, крошка? Где именно в Мексике ты находишься?

Это было желто-серое здание в окрестностях Бата. Зеленые стены, как в больнице. Реджис Форбуш проводил ее в комнату для гостей и предложил сесть за круглый стол. Произношению мистера Форбуша, пятидесятипятилетнего мужчины, можно было позавидовать, хотя на вид он — бродяга бродягой. Его коричневые брюки и зеленый кардиган на пуговицах были какими-то тусклыми и требовали стирки. Его волосы сильно поредели, а засаленная прядь прилипла к макушке.

— Расстройство биоритмов после перелета, верно? — заметил он с равнодушной улыбкой. — Очень любезно с вашей стороны прервать свои каникулы, если не ошибаюсь, в Мексике?

— Я приехала сюда, мистер Форбуш, чтобы забрать свою дочь. Она…

— Послушайте, мисс Фрэнк, — оборвал он ее, и улыбка исчезла с его лица, как растаявшая сосулька. — Это правда, что вы уже четыре года не являетесь опекуном своей дочери? И последний раз видели ее год назад?

Мадлен открыла рот, чтобы все объяснить, но он продолжал:

— Вот передо мной лежат документы… — Он похлопал ладонью по пухлой желто-коричневой папке на столе. — В деле имеется заявление об официальном удочерении Микаэлы. Да вы же сами собирались отдать дочь своей матери, Росарии Фрэнк, на удочерение. Разве я не прав?

— Да, что-то вроде того, — безрадостно подтвердила Мадлен.

Мистер Форбуш удивленно приподнял брови:

— Что-то вроде того?

Мадлен съежилась. Ее слова прозвучали крайне нелепо.

— Мама, по правде сказать, всегда хотела удочерить Микаэлу. Она постоянно повторяла мне, что не отдаст дочь, что мы останемся одной семьей. Микаэла считает меня своей сестрой. Мамой, как и я сама, она называет мою мать. Однажды наступил момент, когда я поняла, что поступаю несправедливо по отношению к собственной матери. Она все давила и давила на меня, целых пять лет, с самого рождения Микаэлы. Но я и понятия не имела, что она настолько… подавлена.

— «Подавлена», мисс Фрэнк… Мадлен — не возражаете, если я буду вас так называть? — это мягко сказано! Вашей матери поставили диагноз «параноидная шизофрения». И, по-видимому, у нее это уже очень давно.

— Параноидная шизофрения? — ошарашенно повторила Мадлен.

Диагноз звучал пугающе. Она знала, что это психическое расстройство, но разве не им страдают маньяки-убийцы? Сумасшедшие, которые носятся с ножами по городу и режут людей или врываются в школы и стреляют в детей?

— Здесь, должно быть, какая-то ошибка, мистер Форбуш! — взорвалась Мадлен. — У мамы обычное нервное расстройство, вызванное разводом. Ничего похожего на параноидную… как ее там? Понимаете, моя мать — не обычная женщина. Она сан-тера, вроде шамана. Здешние люди не понимают, что это означает. Они думают, что это какое-то мошенничество. Но думать так — это предрассудок.

— Уж вы извините, но врачи провели очень тщательное обследование. Мистер Невилл нанял лучших психиатров, чтобы помочь вашей матери… Поэтому, как, думаю, вам ясно, ей никогда бы не разрешили удочерить ребенка.

— Мой отец! — пробормотала Мадлен. — Что он-то, черт возьми, понимает?

Когда она приехала в Англию, Невилл уже улетел в Токио. Она давно стала подозревать, что он редко наведывался в Бат к маме и Микаэле. Он полностью был поглощен Элизабет, новой женой, и своими роскошными апартаментами в Лондоне, поэтому нанял пожилую пару, чтобы те присматривали за мамой, убирали, работали в саду. Они как раз отправились на несколько дней в путешествие по Шотландии, когда у мамы случился нервный срыв.

Элизабет оказалась милой женщиной, совершенно не похожей на мать и, разумеется, намного моложе Росарии. С ее стороны было очень любезно дождаться Мадлен, прежде чем отправиться вслед за отцом в Токио. Сегодня утром, перед отъездом Мадлен из Лондона в Бат, она подарила падчерице юбку (великоватую для Мадлен) и розовую блузку. Господи, Мадлен не носила ни блузок, ни колготок с тех пор, как покинула школу, а туфли на низком каблуке — вообще никогда в жизни! Мадлен пришлось не на шутку потрудиться, чтобы выстричь маникюрными ножничками фиолетовые пряди на голове. Копну вьющихся волос она просто перехватила сзади резинкой. Она старалась выглядеть скромной, ответственной, но все напрасно. Проницательные глаза Реджиса Форбуша, должно быть, видели ее насквозь.

— А отец Микаэлы? — вкрадчиво продолжал он. — Его имя не указано в свидетельстве о рождении. Вы знаете, кто он?

Мадлен готова была возмутиться, но потом передумала. Когда родилась дочь, она отказалась назвать имя отца, боясь навлечь на Форреста неприятности. Разве он сам не говорил, что она сделала из него преступника? А теперь, пять лет спустя, где бы он ни был, меньше всего ему нужна была свалившаяся как снег на голову дочь.

— В настоящий момент нас заботит только одно — благополучие Микаэлы. — Форбуш назидательно поднял палец.

Мадлен согласно кивнула. Она была поражена тем, что раньше не замечала странностей в поведении матери. Они не реже двух раз в месяц разговаривали по телефону. Чаще — каждую неделю. И Мадлен не заметила ничего необычного. Мама всегда была эксцентричной женщиной. Но что в этом плохого? Неужели правда, что она сошла с ума?

Реджис Форбуш нацепил очки.

— Супруги, удочерившие Микаэлу, просто влюблены в девочку. — Он раскрыл папку и достал лист бумаги. — Мистеру и миссис Икс сорок четыре и сорок два года соответственно. Они…

Мадлен замерла. Она привстала, чтобы возразить, но Реджис Форбуш продолжил:

— Они поздно поженились, своих детей у них нет. У них собственный дом, рядом хорошие школы. Мистер Икс — художник-декоратор, миссис Икс — домохозяйка. У них… — он оторвал взгляд от бумаги и поверх очков посмотрел на Мадлен, — все данные для того, чтобы стать приемными родителями Микаэлы. А принимая во внимание тот факт, что вы сами никогда не заботились о дочери, вполне закономерно, что мы рассмотрели их заявление об удочерении.

Мадлен схватилась за край стола.

— Удочерении? Вы имеете в виду, что они могут ее удочерить?

Мистер Форбуш усмехнулся.

— Мадлен, никто не приехал, чтобы забрать малышку, оказавшуюся в не соответствующих нормальной жизни условиях. Ваш отец приходил ко мне несколько недель назад, но, учитывая его возраст, ему никто не доверил бы ребенка. Вы, похоже, сами живете на чемоданах, большей частью колеся по дорогам по ту сторону Атлантического океана. Вашей матери больше не доверят опеку над ребенком, даже если ее и выпишут из больницы. Разве вам не кажется, что здесь случай…

— Не кажется! — выпалила Мадлен. — Да, я была в отъезде. Я ничего не знал а о том, что здесь происходит. Я не думала, что…

Мистер Форбуш в свою очередь оборвал ее речь.

— Скорее всего, Мадлен, у вас просто нет выхода. Мы имеем законное право сами решить этот вопрос. Но, честно признаться, мне кажется, что лучше разрешить ситуацию мирно, без конфликтов — прежде всего ради ребенка.

Мадлен встала. Краем глаза она заметила, что верхние пуговицы на блузке расстегнулись. Красный бюстгальтер, который она сегодня утром купила в «Вулворте», абсолютно не подходил к розовой блузе. Форбуш тоже это заметил, но остался равнодушным, хотя и по совершенно другой причине. Момент был упущен, ее гнев утих.

— Я против. Не забывайте, мне было всего шестнадцать, когда я родила дочь. Теперь мне двадцать один. Я не могу поступить так, как вы советуете. Еще не все… потеряно. Вы не можете принудить меня отказаться от Микаэлы. — Она решительно покачала головой. — Уверена, что такого права у вас нет.

Реджис Форбуш небрежным жестом указал ей на стул.

— Вы можете побеседовать с нашей сотрудницей, Карен. Возможно, с женщиной вам будет проще общаться. Она даст вам совет, обрисует ситуацию, чтобы вы сами все поняли.

— Нет, — настаивала Мадлен. — Никто не уговорит меня отказаться от дочери. Вы не можете меня заставить!

Форбуш покачал головой.

— Я хочу увидеть свою малышку, — категорично заявила Мадлен.

— Нельзя. Во всяком случае, не сейчас. — Он ткнул в нее пальцем. — Помните, что я сказал. Мы все — и вы в том числе — прежде всего должны принимать во внимание интересы ребенка. Маленькой Микаэле и так пришлось несладко. — Голос Форбуша посуровел. — Не знаю, отдаете ли вы себе отчет, через что ей пришлось пройти. Ей необходима спокойная обстановка. Ей требуются любовь и забота. Надо, чтобы у нее была нормальная семья. Именно это она сейчас наконец-то и получает у мистера и миссис Икс. Получает сейчас и будет получать в обозримом будущем.

Мадлен почувствовала, как бледнеет от страха и гнева. Неужели они имеют на это право? Неужели ей не позволят видеть собственную дочь? Неужели отнимут ее… навсегда?

С той самой секунды, как она узнала, что мама лежит в больнице, что-то в ней произошло, словно в душе зародилось и стало разрастаться новое чувство — чувство ответственности, непоколебимое желание, нет, потребность прийти на помощь собственному ребенку, защитить, уберечь от невзгод. Она научится быть настоящей матерью! Теперь научится обязательно.

— Я подключу к делу своего отца, — пригрозила она, — я найму адвоката. Я хочу вернуть свою дочь!

Форбуш откинулся на спинку стула и скрестил ноги.

— Мадлен, жизнь — это не телевидение. Не мыльная опера. Мы говорим о счастье и благополучии настоящего, живого ребенка. Если вы любите свою малышку, то поступите так, как лучше для нее. Вы же хотите, чтобы она была счастлива, здорова, чтобы у нее была крепкая семья, которая даст ей необходимое воспитание, чтобы она превратилась в личность?

— Да, ваша правда, — ответила Мадлен, — как раз это я слышала в мыльных операх. И я в это не верю. Я ее мать. Уверена, это что-нибудь да значит.

Она задумчиво прикусила губу. Она говорила как невоспитанная и незрелая девчонка. Не стоит настраивать их против себя. По лицу Форбуша она видела, что своим поведением лишь усугубляет ситуацию.

— Послушайте, мистер Форбуш, я понятия не имела, что моя мать страдает этой… этим заболеванием. Если бы знала, то тут же вернулась бы в Бат. Вы должны понять, я была очень юной, совсем ребенком, когда родилась Микаэла. Кроме того, я сильно заболела. После родов у меня началось воспаление, и я три недели провела в больнице. Мама взяла заботы о ребенке на себя и полностью сосредоточилась на малышке. Вероятно, я не должна была этого позволять, но мама настаивала. Даже Невилл… мой отец… был «за». Понимаете, после моего рождения у нее трижды случались выкидыши. Она так хотела еще одного ребенка. Мама была в отчаянии…

«В отчаянии…» Как подозрительно это сейчас звучит! Мадлен поморщилась, но продолжила:

— Она была любящей матерью, и я всецело доверяла ей. Она была молода, у нее было много свободного времени, к тому же ей было одиноко… Мистер Форбуш, я не сделала ничего плохого, а вы выставляете меня ужасной, беспечной матерью. Так нечестно! Я думаю, вы должны дать мне шанс.

Форбуш, который, развалившись на стуле, милостиво выслушивал мольбы Мадлен, внезапно перегнулся через стол и решительно ткнул в нее пальцем.

— Вы считаете, что сможете должным образом позаботиться о ребенке? Хорошо. Где вы намерены жить? У вас есть собственное жилье? Работа? Социальное обеспечение ребенка? Сбережения? Муж и отец для ребенка? — Он чуть ли не смеялся. — Мать, которая поможет вам и наставит? — Он откинулся назад, поняв, что зашел слишком далеко. — Послушайте, Мадлен. Я вам сочувствую. Одному богу известно, каким было ваше собственное детство. Мистер Невилл признался мне, что у вас были разного рода проблемы вследствие неуравновешенности вашей матери, что до вас невозможно было достучаться по нескольку дней подряд, что вы разговаривали только с насекомыми и вели себя, мягко говоря, странно.

— Он не мог такого сказать, — запротестовала Мадлен. — Быть такого не может!

— По правде говоря, он рассказал даже больше. У меня сложилось впечатление, что ваш отец одобряет наше решение по поводу Микаэлы. Он сказал, что девочке крайне необходимо крепкое, надежное семейное окружение. А никто из семьи Фрэнк не в состоянии обеспечить ей стабильность.

Мадлен вскочила со стула.

— Он так сказал, потому что чувствует собственную вину! — воскликнула она. — Он бросил маму. Он, скорее всего, не обращал внимания на мамину болезнь, потому что так было удобнее. Мама была так счастлива, что у нее есть ребенок, которому она могла отдать свою любовь! Это развязало ему руки: он развелся с мамой, уехал и женился на другой. Уж кому-кому принимать решения, так только не ему. Как он посмел совать свой нос в это дело, говорить подобные вещи?

Мистер Форбуш пожал плечами.

— Значит, как я понимаю, на поддержку отца вам тоже не приходится рассчитывать.

— Не могу поверить… — сказала Мадлен, еле сдерживая слезы. Она схватила пальто и сумочку, висевшую на спинке стула. — Я сейчас уйду, но вернусь с адвокатом! — Она направилась к двери, гневно добавив: — Совсем как в дрянных мыльных операх, мистер Форбуш.

Глава двенадцатая

Безоблачный рассвет залил ярким солнечным светом истосковавшиеся по солнцу Британские острова и их обитателей. Однако утром в понедельник после майских праздников, как и миллионы соотечественников, Джон мучился от похмелья. У Мадлен голова тоже раскалывалась (последняя рюмка коньяка, без сомнения, была лишней), а у Ангуса целую ночь болела спина. Кое-как вздремнув, они встали довольно рано.

Мадлен, держась на общем фоне молодцом, предложила приготовить завтрак, но Ангус никогда бы не позволил незнакомке хозяйничать в кухне, поэтому, стоически пыхтя и отдуваясь, испек целую груду оладий и подал их со сметаной и подтекшей малиной.

Они с удовольствием поели, и Ангус пошел прилечь, а Джон с Мадлен занялись кухней. Когда была вымыта последняя тарелка, Джон крикнул на второй этаж:

— Ангус, мы пойдем прогуляемся! Не забудь сделать упражнения. Помни, что сказал хиропрактик.

Унылый пейзаж затянуло утренним туманом, солнце светило как бы сквозь дымку. Они вскарабкались по ступенькам в углу сада и пошли вдоль давно заброшенного поля, которое превратилось в луг. За пределами сада Джона земли, похоже, уже давно не касались руки человека. Трава здесь достигала почти до колен, и от росы их голые ноги и высокие кроссовки намокли. Они пробрались через заросли крапивы, которая обожгла им лодыжки, и направились к небольшому ручейку, прятавшемуся в кустах боярышника.

— Куда дальше? — спросила Мадлен.

— Я никогда так далеко не выходил за пределы сада, — со смущенной улыбкой признался Джон.

Не зная, куда идти, они пошли вдоль каменистого берега. Кроны деревьев почти смыкались над их головами, образуя темный туннель над ручьем и бегущей вдоль него ухабистой тропинкой. Этому туннелю не было видно конца, а крутые берега и буйная растительность не давали толком разглядеть, что впереди.

Мадлен шла так быстро, что Джон едва поспевал за ней. Дыхание ее участилось, кровь стучала в висках.

— Ты идешь, приятель? — крикнула она через плечо. Ей тяжело было видеть, как Джон задыхается. — Личная жизнь убьет тебя.

— Какая там личная жизнь? — отозвался он. — Ты же видишь, в каком Ангус состоянии.

Через какое-то время дорогу им внезапно перегородила огромная куча камней. Ручей исчез под ней, а Мадлен и Джон, пробравшись через заросли ежевики, вышли на залитые солнцем голые торфяники. Куда ни кинь глазом, простиралась пустыня: ни дома, ни сарайчика, ни дороги. И только лишенные растительности скалистые холмы вносили какое-то разнообразие в этот унылый пейзаж.

— Может, повернем назад? — предложил Джон, вытирая со лба бисеринки пота. — Мы, похоже, заблудились.

— Да брось ты! Ничего мы не заблудились. А после вчерашнего нам необходимо проветриться.

Она продолжили путь, преодолевая топкие участки болот и взбираясь на развалины каменных стен. Казалось, этим унылым болотам не будет конца. Ни одной коровы, ни одной овцы — и ни единого признака жилья. Создавалось впечатление, что они перенеслись в Дартмур иного времени, другого века.

— Скоро мы должны натолкнуться на толпу туристов, — прикрыв рукой глаза от слепящего солнца, сказал Джон, всматриваясь в горизонт. — Они на этом помешаны, обожают такие пустынные местечки.

Окрестности вдруг окутал неизвестно откуда взявшийся туман, и уже через несколько минут они видели дорогу не дальше чем на пять метров. Мадлен и Джон двигались почти на ощупь, пока не набрели на нечто, напоминающее грунтовую проселочную дорогу. Она изрядно заросла мхом и травой, как будто последняя машина проехала здесь несколько месяцев назад. К этому моменту они уже окончательно сбились с пути, поэтому решили, что лучше пойти по дороге — куда-нибудь да приведет! Хотелось пить. Как глупо было с их стороны не взять бутылку воды и карту! Мадлен знала, сейчас примерно часов десять, — они гуляли уже больше двух часов. Росария научила дочь ориентироваться по солнцу. Это было первое, что необходимо для проведения ритуалов и обрядов, а для маминых расчетов времени часы были бесполезны. Джон выглядел встревоженным.

— Радуйся! — сказала она, толкнув его локтем. — Где-то поблизости должна быть цивилизация.

— Цивилизация? Ты явно не знаешь этих мест. Люди теряются в болотах, и иногда проходит несколько лет, прежде чем их находят. — Он похлопал ее по ладони. — Здесь нас никто не услышит. Разве не этого ты хотела? Ну же, в чем ты собиралась признаться?

— Я все боялась, что ты спросишь. — Мадлен понимала, что дальше тянуть нельзя. — Я, честно говоря, не знаю, как начать. Меня беспокоит, как ты отреагируешь.

Он взглянул на Мадлен.

— Господи боже! Неужели все настолько плохо?

Мадлен засмеялась.

— Это самое дилетантское замечание, которое я когда-либо слышала.

— Ну же, рассказывай, Мадлен.

Она обхватила себя руками за плечи.

— Ты помнишь мою пациентку, которая зациклилась на том отвратительном украинце? Ветеране Афганистана? Который заставлял ее заниматься проституцией?

— Помню. Женщина с сексуальной одержимостью.

Мадлен вздохнула и выпалила:

— Существует слабая вероятность того, что она моя дочь.

Джон остановился как вкопанный и посмотрел на нее.

— У тебя же нет детей!

— Есть, Джон. Я родила дочь, когда мне был о шестнадцать. — Мадлен помолчала. — Она была зачата по любви, по крайней мере с моей стороны, но, уступив настойчивым просьбам родителей, я отдала свою крошку на воспитание матери. Мама настолько привязалась к ней, что их невозможно было разлучить. А я вернулась в Ки-Уэст, чтобы поступить в художественную школу. Самой большой ошибкой в моей жизни было оставить их в Англии. Спустя пять лет Росарию поместили в лечебницу, а меня вынудили отдать ребенка на удочерение.

Джон не спускал с нее недоуменного взгляда.

— Это бред какой-то! Ты никогда ничего мне не рассказывала.

— Знаю, и теперь очень об этом сожалею.

Он с недоверием покачал головой. Похоже, он не знал, что ответить. Тянулись минуты томительного ожидания, и Мадлен задавалась вопросом, простит ли ее Джон когда-нибудь. Она в отчаянии ухватилась за его руку, но Джон не сказал ни слова. Он шел, сохраняя напряженное молчание, и Мадлен тоже молчала, прекрасно понимая, что ему необходимо время, чтобы переварить неожиданно свалившуюся информацию. Она отдавала себе отчет и в том, что это предательство по отношению к Джону. Они знакомы уже больше семи лет. И разумеется, он ее лучший друг. Много раз она задавалась вопросом, почему не рассказала ему о себе самого главного, и ответ всегда один: «Нет, стыдно».

Она представляла, что он сейчас о ней думает. Помимо того что она неверный друг, непорядочный человек и лицемерка, какой из нее психотерапевт? Что она делала все четыре года учебы, когда слушатели должны были глубоко проникнуть в собственное «я», заняться самопознанием, заглянуть в самые темные уголки своей души. Все остальные на курсе прошли этот нелегкий путь. Это было требование к людям, которые стремятся понять и наставить других на путь самопознания и саморазвития… а она соврала, утаила о себе правду.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— Ты даже представить себе не можешь, Мадлен… — гневно отрезал он.

— Мне нужна твоя помощь! Я не знаю, как справиться с ситуацией. Чтобы подтвердить или опровергнуть свои подозрения, я должна задать ей массу вопросов. Но не знаю, насколько это этично. А может, безнравственно? Не знаю, как ее спросить. Или о чем спросить. Стоит ли вообще начинать этот разговор? Я думаю, она понимает, что что-то происходит, потому что не пришла в назначенное время. И не позвонила, чтобы отменить встречу. Ничего.

— Ради всего святого… — воскликнул Джон.

Они продолжали молча пробираться сквозь пелену тумана. А дорога шла все дальше на запад.

— Давай передохнем минутку, — сказал Джон, сворачивая с тропинки и падая в редкие заросли вереска.

Она присела возле него, но он отвернулся, казалось, погрузившись в собственные мысли. Она всмотрелась в землю в поисках желтых садовых муравьев. Они обитали преимущественно в низкорослой траве на болотах и крайне редко выходили на поверхность. Мадлен считала этих красивых насекомых, которые строили замысловатые муравейники, используя корни и побеги живых растений, чтобы укрепить проходы, удивительными и изобретательными созданиями: например, они складывали экскременты в трещины, чтобы растение лучше росло. Однажды она изобразила их муравейник изнутри — блестящее, полуабстрактное полотно огромных размеров, которое тут же приобрел какой-то японский коллекционер.

Джон снял очки, вытер пот рукавом рубашки и повернулся к Мадлен. Она прекратила свои бессмысленные поиски и подняла глаза. От смятения, написанного на его лице, у нее упало сердце.

— Это выше моих сил, Мадлен. Я не знаю, как выйти из этой ситуации. Ты должна обратиться к опытному специалисту, с непредвзятым отношением.

— Не говори так! — воскликнула она. — Забудь, что ты психотерапевт. Помоги мне как друг.

— Я готов ради тебя сделать что угодно. Мы можем поговорить об этом как друзья. Но ты, мой лучший друг… Почему столько лет ты утаивала правду? Честно признаться Мадлен, я вне себя, я растерян. Сбит с толку. Но больше всего — обижен. Испытывая такие чувства, я мало чем могу тебе помочь. — Он взял ее руку и стал разглядывать, как будто это был незнакомый предмет. Как будто он думал, что знает ее, а оказалось, что нет. — Почему, черт возьми, ты молчала?

— Помнишь, когда мы познакомились, я сказала, что мне просто необходимо начать жизнь с чистого листа? Это был единственный способ выжить. Пережить утрату Форреста оказалось нелегким испытанием, мы были друг для друга опорой и поддержкой… Я права? — спросила она умоляюще. И, немного помолчав, продолжила: — Вероятно, где-то на уровне подсознания, я решила переехать в Бат, чтобы найти дочь. Много лет назад я внесла свое имя в список по розыску усыновленных детей. Мы с Форрестом даже приезжали в Англию, когда нашей дочери исполнилось восемнадцать, всего за год до его смерти. Мы прошли всю процедуру от начала до конца, но посредник сказал, что не может отыскать нашу дочь. Он заверил нас, что, когда девочка сама будет готова, их список — первое, к чему она обратится.

Мадлен прихлопнула слепня у себя на лодыжке.

Джон отпустил ее руку.

— Ты ведь не на сто процентов уверена, что эта пациентка — твоя дочь?

— Нет, — удрученно призналась Мадлен. — Совершенно не уверена. Но смотри, она родилась в тот же день, что и моя дочь. В Бате. И мне кажется, что Рэчел, моя пациентка, очень похожа на меня. У нее раскосые глаза, а бабушка Форреста была китаянкой.

— И все? — нахмурился Джон.

— Да, но это слишком много для простого совпадения, Джон. Подумай над этим.

Джон помолчал.

— Рэчел? — переспросил он. — По-видимому, и имя совпадает?

— Нет, имя другое.

Джон наградил ее сочувствующим взглядом.

— Она, по крайнем мере, знает, что ее удочерили?

— Честно говоря, нет. Я спрашивала ее, существует ли подобная вероятность, но она ответила отрицательно. — Мадлен повернулась к Джону. — Но многие родители не признаются детям, что усыновили их. Это происходит сплошь и рядом.

— Послушай, моя дорогая… — Он схватил Мадлен за руки и легонько встряхнул, требуя от нее полного внимания. — Ты только что сказала, что твою дочь удочерили, когда ей было пять лет. Маловероятно, что девочка совсем ничего не помнит. А приемные родители… Неужели они смогли настолько заморочить ей голову? Сомневаюсь. Вероятно, ты ошибаешься, Мадлен. Ты должна быть очень осмотрительной.

— Что мне делать? — воскликнула она. — Ничего ей не говорить? Или спросить?

Мадлен чувствовала, что еще чуть-чуть, и она расплачется. Джон обнял ее за плечи.

— А Невилл? Ты ему говорила?

— Нет, пока не говорила, — ответила Мадлен. — Я рассчитывала сегодня вернуться в Лондон… если нам удастся отсюда выбраться. Но его все равно нет дома. Они с Элизабет на майские праздники всегда стараются уехать из страны.

Джон с трудом встал.

— Пошли, и ты расскажешь мне все от начала и до конца. — Он протянул Мадлен руку и помог подняться.

Они продолжили прогулку по тропинке. Мадлен была благодарна Джону за возможность снять груз с души. Она не могла упрекнуть его в равнодушии, но он был слишком ошеломлен, чтобы давать советы. Кроме того, у него не было детей и он не имел представления о психологических последствиях усыновления. И все же он крепко, как любящий брат, обнимал Мадлен за плечи.

Вскоре тропинка привела их в хвойный лес. Туман, затерявшись среди деревьев, рассеялся так же быстро, как и опустился. Никто из них не хотел признаться, что устал и продрог, что в горле пересохло. Спустя час они наконец выбрались на дорогу. Растерявшись, они стояли на распутье, когда Мадлен, оглянувшись, увидела большой зеленый знак «Лесное хозяйство». Она вчера проезжала эту развилку, направляясь к дому Джона.

— Уф! Слава богу! — Джон нагнулся и уперся руками в колени. — Хоть какой-то опознавательный знак. Осталось всего километра три.

Еще издали они увидели Ангуса, который стоял посреди дороги, явно обеспокоенный.

— Где, черт побери, вас носило? — закричал он, когда они приблизились. — Вы знаете, сколько времени? Я уже несколько часов топчусь на краю болот и зову вас. Реву как мул, томящийся от любви.

— Это все она виновата, — ответил Джон, махнув в сторону Мадлен. — Она выбирала дорогу.

— Ну ты и нахал! — не успокаивался Ангус. — Тебя следовало бы выпороть! Я весь испереживался.

— Ангус, не будь занудой. Мы заблудились. Честно.

— А где твой дурацкий мобильный?

— Я не могу постоянно сидеть у твоих ног и ждать приказаний.

Мадлен отошла, чтобы не слышать набирающей обороты семейной ссоры.

— Ты куда? — крикнул ей вслед Джон.

— Думаю, мне лучше собрать вещи и уехать. Мне нужно в Лондон.

— Не сходи с ума. Сейчас все возвращаются в город. На автострадах сплошные пробки. Там полно ошалевших водителей. Очереди…

— Довольно, Джон! — гневно прервал его Ангус и ткнул коротким толстым пальцем в Мадлен. — Сперва холодный душ и сытный обед, мадам, а потом вам лучше свалить отсюда.

На колени к Мадлен вскочил Брут, йоркширский терьер. Она уже много лег знала эту собачку, и они были очень привязаны друг к другу. В отцовском доме именно от собаки она получала «льющуюся через край» нежность и поцелуи, а его шершавый мокрый язык вылизывал ей руки.

— Ты похудела, Мадлен, — угрюмо замелила Элизабет. — Я тебе уже не раз говорила, что после сорока женщина должна сделать выбор: или лицо, или фигура. — Она махнула рукой в сторону кухни. — Сделать тебе бутерброд?

— Перестань суетиться! — резко прервал ее Невилл. — Не хочет она никакого бутерброда.

Мадлен удивленно взглянула на отца: не в его правилах так сухо разговаривать с Элизабет.

— Эй, Невилл, у меня у самой есть язык.

— Принеси малышке выпить, — приказал он. — Вот что ей действительно необходимо.

— Ну, не знаю… — запротестовала Мадлен. — Не забывай, я за рулем, мне еще возвращаться в Бат.

— Ну и что? Ты же останешься на обед. — Он поднял палец, как будто вспомнив о чем-то. — Что ты теперь больше любишь?

Мадлен вздохнула и повернулась к Элизабет.

— Большую порцию водки с капелькой тоника. Спасибо.

Элизабет могла похвастать отменным здоровьем и выглядела намного моложе, чем на свои пятьдесят два. Полноватая фигура являлась доказательством ее мудрости, на лице — ни морщинки.

Они сидели на четвертом этаже, в большой, со вкусом отделанной гостиной в квартире Невилла и Элизабет на Понт-стрит. Через высокие окна солнце заливало комнату ярким светом. Шпиль церкви Св. Колумбана украшал вид, открывающийся из окон. С противоположной стороны был виден «Хар-родз». Последняя выставка принесла Невиллу достаточно денег, чтобы купить целый особняк в центре Лондона, но они с Элизабет были счастливы в своей квартире, где прожили более двадцати лет. Невиллу, с его снобизмом, нравился сам адрес. По его убеждению, уже одним этим было все сказано: уважаемый, знаменитый и очень богатый джентльмен. Он настолько упивался собственным величием, что так и не понял, почему адрес заставил отвернуться от него старых друзей из лондонской богемы. Он все списывал на их неприкрытую зависть и болезненное самолюбие.

Мадлен ерзала на диване, поглаживая замшевые подушки. Ей не терпелось выплеснуть все, с чем она сюда пришла. Ее так и подмывало начать разговор, но она чувствовала, что момент пока неподходящий. Она нетерпеливо оглянулась, не идет ли Элизабет. Сколько нужно времени, чтобы налить пару бокалов?

— Над чем ты сейчас работаешь? — поинтересовалась она, чтобы заполнить паузу.

Дородная фигура Невилла заполняла собой кресло, разработанное датским дизайнером; буйная грива седых волос поблескивала в солнечном свете, льющемся из окон.

— Я наслаждаюсь заслуженным отдыхом, — ответил он, поглаживая бородку с подчеркнутым безразличием. — Я решил дать себе время подумать, что делать дальше. Может, займусь керамикой.

Мадлен удивленно уставилась на отца и рассмеялась.

— Керамикой?

Повисло напряженное молчание. Мадлен взглянула на Элизабет, которая появилась наконец с бокалами на подносе. Она подмигнула падчерице, как будто подавая ей сигнал, но Мадлен не поняла.

— Опять я узнаю последней?

— А с чего бы я стал с тобой советоваться? — вспылил Невилл. — Ты же не настоящий художник, ты всего-навсего нянчишься с психами.

Немного резковато, подумала Мадлен, но зато можно ответить.

— Великий Невилл Фрэнк делает горшки! Не думала, что доживу до этого дня.

Невилл не стал выпускать когти. Мадлен увидела, как они с Элизабет переглянулись. Что-то здесь нечисто. Невилл своей огромной лапищей взял бокал с красным вином и осушил его одним глотком, будто наперсток.

«Неужели?…» Она была настолько занята собственными проблемами, что ей просто не приходило это в голову. Невиллу уже стукнуло семьдесят девять. Он больше полувека держался молодцом, целенаправленно проходя десятилетия портретов, пейзажей, натюрмортов, зарабатывая признание по обе стороны Атлантики. Сейчас, глядя на отца, она поняла: он постарел. Черт возьми, он разочаровался в жизни, устал! Даже художники должны уходить на покой. Возможно, и отец решил отойти от искусства, но из гордости не хотел в этом признаться. Может быть, работы его стали уже не те. По правде сказать, последние несколько картин, которые она видела, — нечто абстрактное, напоминающее цветы, — были явным отклонением от его педантичной манеры письма и абсолютно не соответствовали его уровню. Неужели выставка последних работ стала свидетельством заката его карьеры — как для него самого, так и для публики, покупателей и коллекционеров? Вероятно, агент посоветовал Невиллу остановиться, пока он был еще лидером. Благодаря такому шагу могла возрасти и стоимость его картин.

Мадлен вскочила и обняла отца за плечи.

— Мне кажется, керамика — это просто отлично. Я тебя дразню, потому что именно этого ты от меня и ждешь. — Она наклонилась и заглянула ему в глаза. — Мы должны поддерживать друг друга во всем. Верно, дружище?

— Да иди ты к черту! — стряхнул Невилл руки дочери. — Не нужно меня опекать. И потом, ты все равно ничего не понимаешь в керамике.

Мадлен, присмирев, снова опустилась на диван и сделала глоток из бокала, который Элизабет поставила на столик рядом с ней. На самом деле она разбиралась в керамике и время от времени покупала необычные работы. Когда она попыталась показать их отцу, тот, удостоив ее приобретения беглого взгляда, лишь снисходительно хмыкнул. Но любой может передумать, у любого могут появиться новые увлечения. Лишь бы это шло на пользу!

Невилл схватил с кофейного столика пульт управления и включил телевизор. Мадлен нахмурилась. Она редко видела, чтобы отец смотрел телевизор, и уж точно никогда при гостях. Он переключал каналы, не сводя глаз с экрана, а другой рукой протянул пустой бокал Элизабет, которая покорно встала и наполнила его из бутылки на столе. Мадлен удивлялась все больше и больше. Невилл был эксцентричным и частенько вздорным, но все двадцать лег брака относился к жене с уважением и обожанием. Он очень гордился тем, что соблазнил дочь английского аристократа, которая была даже моложе Росарии. Женщину, разделявшую его интересы, любившую пирушки, склонную к легкомысленным поступкам, обожавшую красиво одеваться и вкусно поесть и в то же время респектабельную, с образцовым произношением, не хуже его собственного (ничем таким Росария никогда не обладала). Поэтому казалось непостижимым, что он позволяет себе обращаться с ней вот так — с надменной бесцеремонностью.

Мадлен, прищурившись, посмотрела на Элизабет. Та ответила ей многозначительным взглядом, чуть покачав головой, а Невилл наконец наткнулся на какую-то мыльную оперу. Собственные трудности Мадлен постепенно уступили место раздражению. В комнате повисло напряжение. И это только потому, что она что-то не то сказала… Отец всегда дулся до тех пор, пока не вливал в себя достаточную порцию вина, после чего его настроение улучшалось и все были просто обязаны веселиться ему в угоду. В этом смысле ничего не изменилось. Невилл всегда был пупом земли, а мир вращался вокруг его потребностей и его настроения. Прибавьте к этому славу и богатство — вот вам и тяжелый случай нарциссизма. Он часто звонил дочери? Интересовался, как у нее дела? Вообще интересовался ее жизнью? Часто спрашивал у Мадлен о Росарии, если не считать редких вопросов об оплате счетов?

Какое-то время они сидели молча. Мадлен и Элизабет потягивали свои напитки, а Невилл глушил вино бокалами.

Молчание нарушила Мадлен.

— Невилл, мне нужно с тобой поговорить.

— Я вас оставлю.

Элизабет встала и с многозначительным видом покинула комнату. Мадлен была сбита с толку. Может, они поругались? Да, это единственное объяснение. Она повернулась к отцу, но тот не сводил глаз с телевизора.

— Мы никогда не говорили о Микаэле, верно?

Он пожал плечами.

— А о чем тут говорить? Мы о ней ничего не знаем.

— Похоже, ты ошибаешься. Есть вероятность, что мы с ней уже пару месяцев знакомы.

Невилл оторвал глаза от экрана. Он выглядел удивленным.

— Есть вероятность? Что ты хочешь этим сказать?

— Я не уверена… Дело в том, что в марте у меня появилась новая пациентка.

— Господи! Что я могу сказать? Скорее всего, ты ошиблась.

— Вот это я и пытаюсь выяснить.

— Что ж, если это она, ты должна подумать, как от нее избавиться.

— Что?

— Послушай, Мадлен, — сказал он, глядя на дочь снисходительно и отстраненно, — я дам тебе отцовский совет. Не увлекайся сентиментальной ерундой. Как просто быть слезливой и романтично-наивной! Но даже если ты и не ошиблась, подобные встречи ничем хорошим не заканчиваются. Не усложняй себе жизнь, девочка. Лучший выход для тебя — придумать предлог, чтобы прекратить сеансы.

— И все? — Она не сводила с него глаз, в смятении качая головой. — Это и есть твой отцовский совет?

— Мадлен, черт возьми, ты забываешь, что Микаэла не хочет с тобой знаться! Разве ты не внесла свое имя в какие-то там списки? Она не разделила твое желание познакомиться. Эта девушка уже больше двадцати лет не твоя дочь. Прошлого не изменишь. Смирись.

Мадлен напряглась. Следовало бы предвидеть отцовскую черствость, его прагматический ответ. Но насколько он прав?

— Это же твоя внучка! Твоя плоть и кровь!

Невилл поморщился.

— Я никогда не верил в зов крови. Всегда считал, что люди преувеличивают.

Мадлен почувствовала, как вспыхнуло лицо.

— А кто же тогда мы, Невилл? Просто знакомые?

Он беспечно отмахнулся рукой.

— Ох, только не нужно напыщенности! Мы совсем другое дело.

— Нет, не другое.

Повисло молчание. Его взгляд вернулся к телевизору. Казалось, Микаэла его больше не интересует. Мадлен затошнило от злости и разочарования. Ей самой всегда недоставало настоящего отца…

Она постаралась перекричать телевизор.

— Ты не знаешь, кто удочерил Микаэлу? Я имею в виду, не сказал ли этот мешок с дерьмом из опекунского совета, Форбуш или как его там, по секрету, кто приемные родители? Я припоминаю, что вы с ним имели несколько милых бесед.

Невилл преувеличенно глубоко вздохнул.

— Разумеется, нет. Подобного рода информация держится в секрете.

— А фамилия Локлир тебе ни о чем не говорит?

— Нет.

— Значит, ты не можешь сообщить мне ничего нового? Пожалуйста, Невилл, мне и вправду нужно разобраться в этом. Моя пациентка, вполне вероятно, моя дочь. Мало того, что я хочу знать правду, — под ударом и моя репутация психотерапевта. Неужели ты мне не поможешь? Неужели ничего не помнишь?

Невилл покачал головой.

— Послушай, я же не последняя сволочь. Я знаю не больше твоего. Ничем не могу тебе помочь. Кроме того, у меня есть собственные проблемы. Просто забудь об этом, Мадлен. Поезжай отдохни, или потрахайся, или займись чем-нибудь…

— Потрахайся? Ты что, смеешься?

— Я не хотел… — Он запнулся и взглянул на дочь. — О черт! — Он глубоко вздохнул и почесал грудь. — Послушай, я расскажу тебе все, что знаю, и ты поймешь, что ошибаешься. Пара, которая удочерила твою дочь, носила фамилию Коксворт. Тот чумазый парень, Форбуш, однажды проговорился, когда мы беседовали по телефону. Их фамилия застряла в моей памяти по единственной причине — уж очень смешная. Помню, я еще посочувствовал девчушке. Как она пойдет в школу с такой фамилией? Коксворт, надо же! — Он хихикнул. — Их фамилия не Локлир, моя дорогая, если так зовут твою пациентку. Если, конечно, Локлир не ее фамилия по мужу.

«Нет. К тому же она и не Микаэла», — подумала Мадлен с упавшим сердцем. Можно сменить фамилию, но чтобы сразу фамилию и имя… Остается только дата рождения. Дата рождения… и глаза.

— Мне необходимо развеять малейшие сомнения на тот случай, если она… возобновит сеансы. Мне придется провести дополнительное расследование.

— Полагаю, тебе не стоит суетиться, Мадлен. Я абсолютно уверен, что Форбуш упоминал о том, что Коксворты уезжают в Ньюкасл как только уладят все формальности с удочерением. Они родом оттуда. — Он покачал головой и сделал очередной глоток вина. — Брось, милая. С чего бы Микаэле переезжать именно в Бат?

В дверях появилась Элизабет, у ног которой нетерпеливо скакал Брут.

— Собаке необходимо прогуляться. — Элизабет остановилась, уловив повисшее в гостиной напряжение. — Может, вместе прогуляемся, Мадлен? Мы могли бы пойти в Гайд-парк, сделать кружок вокруг Серпантина^1.

Мадлен посмотрела сначала на мачеху, потом на отца, который уже потерял интерес к их беседе.

— Хорошо, пойдем.

Мадлен подождала, пока Элизабет наденет ошейник на собаку, которая вертелась под ногами в ожидании прогулки. Невилл даже не взглянул в их сторону, даже не пошевелился в кресле.

Они не спеша направились в сторону парка, ожидая, пока собачка задирала лапу у автобусных остановок, столбов и мусорных ящиков. На Слоун-стрит Элизабет[28] останавливалась перед каждой витриной, бросая оценивающий взгляд на выставленные товары. Мадлен и в лучшие времена было совершенно наплевать на дорогущие наряды от кутюрье, а сейчас она просто плелась вслед за Элизабет. Голова пухла от мыслей. Коксворт… Она никогда не слышала этой фамилии, а тот факт, что семья вернулась в Ньюкасл, должен был развеять последние сомнения. Если Невилл прав, она вынуждена признать, что ошиблась.

— Взгляни на эти туфли. На тебе они будут сидеть просто изумительно, Мадлен.

— Перестань. — Она потянула Элизабет за руку. — Это все — новое платье короля.

Мадлен по привычке тянуло к тому входу в парк, где их ожидала монументальная скульптура «Буйство зелени» — творение Якова Эпштейна. Еще будучи молодым, Невилл познакомился с Эпштейном, и Мадлен много раз слышала рассказы о великом мастере. Особенно один — о том, как скульптор спешил закончить свой шедевр «Буйство зелени» в день собственной смерти. Для Мадлен смерть творца была неразрывно связана с жизнью скульптуры, с летящими длинноногими фигурами, с преследующим их Паном. Но она вгляделась в скульптуру сегодня, и ее сердце замерло. Здесь был и другой смысл, подтекст, то, на что указала ей мама: чтобы жить, нужно бежать.

Элизабет потянула Мадлен за руку. Похоже, она уже по горло сыта искусством и художниками.

— Мы тысячу раз разглядывали эту ужасную фигуру, — пожаловалась она. — Пойдем, ради бога!

Они перешли дорогу и вошли в парк. Казалось, здесь был весь Лондон. По дорожкам прохаживались целые семьи, бегали дети, гуляли собаки на поводках. Было много роллеров и велосипедистов. Мужчины и женщины на лошадях грациозно скакали вокруг Серпантина по песчаной дорожке, предназначенной для всадников. На озере было не счесть гребных лодок и пловцов, храбро купающихся в холодной темной воде.

Брут помчался прямо к деревьям. Они пробирались между разложенными для пикника одеялами и влюбленными парочками, расположившимися прямо на траве, не спуская собаку с поводка на случай, если Брут решит присесть возле чужой корзинки с припасами. Вдали от толчеи они были вынуждены нарушить молчание, и Мадлен решилась спросить:

— Что между вами произошло? Что за странное поведение?

Элизабет минуту колебалась, а потом взяла Мадлен под руку и печально призналась:

— Невилл слепнет.

Мадлен остановилась как громом пораженная.

— Что?

— Он слепнет. И с этим ничего нельзя поделать. Он уже давно это понял. Больше не может рисовать.

— Господи, нет! — воскликнула Мадлен. — Только не это!

— Увы, это правда.

Мадлен недоверчиво покачала головой.

— Что с ним? Почему это происходит?

— Пигментная дегенерация сетчатки. Слышала о таком?

Мадлен нетерпеливо кивнула.

— И давно это началось?

Брут натянул поводок, они пошли в сторону поляны.

— Года два…

Мадлен не могла оправиться от потрясения. Бедный Невилл! Какая трагедия для художника! Отсюда и керамика, и придирки, и новая привычка командовать. Неудивительно, что он не в духе.

Взглянув на Элизабет, Мадлен внезапно почувствовала к ней большую жалость, чем к отцу. Невилл прожил славную жизнь, и на склоне лет его неизбежно должен был настичь какой-нибудь недуг. Никто не властен остановить старость. Мудрый человек воспримет слепоту как возможность заглянуть внутрь себя, особенно если он, как Невилл, все воспринимал глазами. Но подобного рода мудрость — явление редкое. Она встречала всего нескольких пациентов, пожилых мужчин и женщин, которые, узнав, что конец близок, начали посещать сеансы, чтобы расширить и углубить внутреннее самосознание. Ее отец не из таких. Он проживет остаток дней, каждую секунду негодуя на свое бессилие.

Мадлен обняла Элизабет за плечи.

— Мне так жаль… Теперь все становится на свои места.

— Он запрещает мне говорить об этом кому бы то ни было. Но ты же видишь, как нам непросто. Я не люблю притворства. Он стал очень… утомительным.

Мадлен посмотрела на нее. Утомительным? Раньше Элизабет никогда бы не позволила себе употребить подобное слово в отношении Невилла. Они всегда были «как дети» — так можно было охарактеризовать их модель отношений. И хотя с годами дружба между Мадлен и мачехой укрепилась, Элизабет воздерживалась от обсуждения с падчерицей подробностей своего брака. И правильно. Невилл, в конечном счете, был родным отцом Мадлен.

— Если бы он смог с этим смириться… — сказала Элизабет. — С болезнью не поспоришь.

— Боже! Элизабет, как ты думаешь, он совсем ослепнет?

— Невилл теряет зрение постепенно. Боковым зрением он почти ничего не видит. Говорит, что видит все как будто через соломинку.

— И надо же, чтобы именно глаза… — испуганно сказала Мадлен. В ее ушах стоял дрожащий голос Росарии: «Твой отец не видит, Магдалена. Я смотрю его глазами и ничего не вижу». — И как же быть?

Элизабет обернулась и многозначительно посмотрела на Мадлен.

— А ты что думаешь по этому поводу?

Ее вопрос застал Мадлен врасплох.

— Разумеется, это ужасно. Все, что в моих силах…

В голосе ее звучала растерянность, слова казались неубедительными.

Элизабет молчала. Мадлен разглядывала мачеху. Вздернутый носик придавал ей молодой и озорной вид. Нежная кожа, длинные, заплетенные в косу золотистые волосы. Она по-прежнему оставалась красавицей, одновременно будучи сильной и одаренной женщиной. Как мачеха и друг она была проницательной и чуткой. Похоже, настало время, когда они по-настоящему смогут поддержать друг друга. Возможно, для Мадлен пришло время поделиться с мачехой собственными проблемами. Она просто обязана объяснить цель своего визита. Мадлен положила руку Элизабет на плечо и легонько встряхнула ее, чтобы привлечь внимание.

— Знаешь, если тебе интересно, о чем я приехала поговорить с Невиллом… Мне действительно нужно знать твое мнение…

— И еще… — прервала ее Элизабет. Говорила она убедительно, можно сказать, страстно. — Это может показаться предательством… но я собираюсь уйти от твоего отца. — Она подняла руку, отметая любые возражения. — Последние несколько лет выпили из меня все соки. С ним стало так тяжело, Мадлен. И это уже не изменить. Я не могу провести остаток жизни, обслуживая инвалида. Я умру от тоски. — Ее лицо перекосилось. — Пожалуйста, Мадлен, пойми меня! Мы прожили вместе много прекрасных лет. Я полагаю, что сделала его счастливым. Я всегда была его музой. Была человеком, на которого он мог опереться. Я не возражала против того, чтобы оставаться в тени его гения, но превратиться в служанку, сиделку, быть на побегушках… я не хочу. Я уже устала, а ягодки еще впереди. Мне только пятьдесят два…

Она замолчала. Женщины не сводили друг с друга глаз.

— Но, Элизабет…

— Прошу тебя, не надо! — воскликнула она. — Я знаю, что это его убьет, но я так больше не могу. И еще одно: никто и ничто не заставит меня изменить решение, поэтому даже не пытайся.

— Ты что, пока еще ничего ему не сказала?

Элизабет взглянула на Мадлен с мольбой.

— Может, ты скажешь?

— Я? — удивилась Мадлен. — Ни за что! Это твое решение, сама и говори. И поскорее.

— В среду я отправляюсь к сестре в Швейцарию. Я не вернусь в эту квартиру, когда приеду назад в Лондон.

Мадлен покачала головой, возмущенно глядя?ia мачеху.

— Боже мой, вот так просто уедешь и не вернешься? И ты ничего ему не сказала?

— Мне от него ничего не нужно, — заявила Элизабет, как будто речь шла о деньгах. — Он за эти годы и так положил немалую сумму на мое имя.

Бруту не нравился тон их разговора. Он постоянно оглядывался на хозяйку и Мадлен, испуганно склоняя на бок голову.

Какое-то время они шли молча. Элизабет достала из кармана смятую бумажную салфетку и смахнула пару слезинок.

— И как, ты думаешь, он поступит? — спросила наконец Мадлен.

— Не знаю, — ответила Элизабет внезапно посуровевшим голосом. — Теперь это твоя забота. Я имею в виду, ты могла бы переехать в Лондон.

— Ты шутишь! — Мадлен от удивления остановилась. — Ну ты и придумала! У меня же пациенты. И нужно же позаботиться о Росарии.

Они повернули и пошли назад той же дорогой. Мысли Мадлен прервал голос Элизабет:

— …помощь по дому, может быть, сиделку. Я не знаю. И помни, здесь пруд пруди молодых женщин, поклонниц знаменитого художника, готовых на все ради денег и славы великого мастера. Он обязательно кого-нибудь найдет. У него на счету миллионы, и даже если он все спустит, остается еще квартира.

Поклонницы знаменитого художника… Внезапно Мадлен захотелось ударить мачеху. Как она могла? Как можно из любящей жены превратиться в безжалостного постороннего человека?

— Послушай, — тихо сказала она, — делай, что хочешь, но лучше тебе обсудить с Невиллом его желания и потребности. Ты должна помочь ему с этим справиться. Это твой долг.

Первое, что они услышали, когда открыли дверь, — раскатистый храп, прерываемый фырканьем и хрюканьем, от которого чуть ли не дрожал потолок.

— Он спит, — вздохнула Элизабет. — Это уже не первая бутылка за сегодня.

— Ты удивлена? — кисло поинтересовалась Мадлен.

— По правде сказать, я считаю, что тебе лучше уехать прямо сейчас. Движение на дорогах просто ужасное. К тому же он, когда проснется, будет не в настроении. Подумай над тем, что я тебе сказала. Ты его дочь.

Мадлен остановилась и посмотрела на отца, который крепко спал в кресле. Рот у него был приоткрыт, и, наверное, поэтому, несмотря на крупное тело, Нсвилл казался маленьким и несчастным, как та женщина, которую он бросил двадцать лет назад. И неважно, насколько он стал богаче, чего достиг, на какую блистательную женщину променял ее мать — свою жизнь он закончит таким же одиноким и покинутым, как и Росария. «Чему быть, того не миновать», — подумала Мадлен, криво усмехнувшись.

Словно в лучах яркого света она увидела себя, создание этих двоих, увидела неумолимо приближающуюся старость и одиночество. Казалось, она не способна удержать любовь: та просачивалась у нее между пальцами или она сама ее отдавала. Что-то еще грызло ее…

Впервые она подумала о мальчике.

Саша

Глава тринадцатая

Росария стояла у алтаря спиной к двери. На ней было шелковое платье изумрудного цвета, которое когда-то давно купил Невилл. Платье до сих пор прекрасно сидело на ее стройной фигуре. Ни возраст, ни болезнь никак не отразились на красоте ее ног, облаченных в черные чулки. Но туфель на ногах не было. Вопреки обыкновению, мать распустила волосы — все еще густые, доходящие почти до бедер. Росария вернула волосам первоначальный цвет — цвет воронова крыла, и теперь со спины ее легко можно было принять за молодую женщину.

Мадлен стояла в дверном проеме и молча наблюдала за матерью. Дары, приготовленные орише Бабалу-Айе, располагались перед ней на алтаре: стакан кокосового молока, чашка с жареной кукурузой, ломоть хлеба, погруженный в оливковое масло. (Невилл, чувствуя свою вину, проявлял невероятную щедрость, поэтому мама имела все, что ни пожелает.) Крошечный флакон с прахом африканского предка стоял на плоском камне, а маленькая безволосая кукла, покрытая чем-то, напоминающим запекшуюся кровь (чью, интересно?), стояла, прислоненная к статуе божка.

Бабалу-Айе редко поклонялись в дневное время — он не выносил дневного света, но, тем не менее, мать потревожила оришу в четыре часа дня. Какое заклинание она готовит? Нельзя назвать простым совпадением тот факт, что ориша Росарии был повелителем инфекций, властвовал над оспой и всеми кожными заболеваниями. Появление ВИЧ на планете приписывали гневу именно Бабалу-Айе. Он же мог вызвать рак, паралич, сифилис и проказу. А его сексуальную силу трудно даже описать: он был необычайно популярен среди любовников, которые ищут колдовское зелье, чтобы достичь высот удовольствия и страсти. И среди влюбленных, которые боятся потерять свою вторую половинку.

Мадлен размышляла над тем, стоит ли прерывать обряд. Санитарки и нянечки уже явно привыкли к маминым причудам, поэтому оставили ее в покое. В противном случае, Мадлен была уверена, мать бы не занималась тем, что делает сейчас. Росария повернула голову в ее сторону и бросила на дочь такой ледяной взгляд, что та поневоле вздрогнула. Она явно помешала таинству.

— Хорошо, что ты приехала, Магдалена. Мне нужно выкурить сигару.

Мать взяла с алтаря еще не распакованную сигару. Невилл, точнее, его адвокат Рональд Трэпп, каждый месяц доставлял в Сеттон-холл коробку кубинских сигар. Невилл отлично помнил, какое удовольствие доставляет его бывшей жене-кубинке хорошая сигара. Но он, очевидно, забыл, что сигары — неотъемлемая часть обрядов Росарии.

— Выведи меня на улицу, Магдалена. Быстро!

Погода стояла отличная, только ветреная, поэтому Мадлен полезла в шкаф за курткой и парой подходящих туфель. Потом помогла матери обуться.

— Отлично, пойдем вниз, распишемся, что мы уехали, — сказала она. — У тебя есть спички?

— Не говори глупостей, — усмехнулась Росария. — Неужели ты думаешь, что мне могут дать спички? От этого места уже давно осталось бы одно пепелище.

Они часто так шутили, поэтому понимающе засмеялись.

Сделав отметку об уходе, мать и дочь пошли на лужайку. Поскольку погода позволяла, тем пациентам, к которым приехали посетители, чай додали прямо на открытом воздухе. Повсюду виднелись голубые плетеные столики, накрытые белыми крахмальными скатертями. Мадлен усадила Росарию за столик под дубом и пошла заказать крепкого кофе, очень крепкого, и попросить зажигалку.

— Ты принесла выпить? — шепотом спросила Росария, когда дочь вернулась.

Мадлен полезла в сумочку и, достав бутылку, украдкой плеснула в пластиковый стакан хорошую порцию рома. Росария наконец закурила сигару, и воцарился покой. Когда мать курила, она витала где-то на седьмом небе. Она, прикрыв глаза, со знанием дела выпускала дым, наслаждаясь хорошей кубинской сигарой.

— Мама, где брошь?

Росария вынула сигару изо рта. Несмотря на лекарства, она соображала довольно быстро.

— Какая брошь?

— Та, которую ты вытащила из моей сумочки.

Росария продолжила курить, выпуская кольца дыма.

— Ты потеряла свои стекляшки, чикитила?[29] — спросила она, усмехнувшись собственному чувству юмора.

— Это не смешно. — Мадлен нагнулась к матери. — Ты занимаешься запрещенными делами? Или ты попросила Педроте помочь тебе? Попросила, мама?

Росария сердито посмотрела на дочь.

— Мне больше не нужна помощь Педроте.

«Так я и думала», — вздрогнула Мадлен. Ее совсем не понравилось то, что она услышала. Если бы она продолжала верить в колдовские приемы сантерии — а она в них больше не верит, — она бы непременно решила, что мама налагает проклятия. К познаниям Росарии в сантерии добавьте скрытые психические способности, затем еще душевное нездоровье — смесь получится взрывоопасная. Она могла представлять угрозу для всех и каждого. К тому же с кем могла Мадлен поделиться своими опасениями? Никто бы ей не поверил, разве что Невилл. В конце концов, именно колдовские таланты Росарии приворожили отца.

— Мама, — решительно начала Мадлен, — ты помнишь, как когда-то давно учила меня сантерии? Ты всегда говорила, что насылать проклятья и желать людям зла — удел колдунов, а не настоящих сантер.

— Корректо, ми нинья.[30]

— Бабалу-Айе не понравится то, чем ты занимаешься. Ты будешь лишена силы, которую он тебе даровал. Он может наслать на тебя ужасную болезнь.

Росария сидела с закрытыми глазами.

— Именно он и руководит мною, — отрезала она.

— Разве ты забыла, что я чуть не умерла от «дурного глаза»? Ты же не станешь так поступать с другими людьми, верно, мама?

— Я обязана защитить своих детей, Магдалена. Я использую всю свою силу и уничтожу любого, кто попытается причинить им вред или забрать их у меня. — Она пожала плечами и принялась рассматривать сигару, которую держала в руке. Потом пристально взглянула на дочь. — Любая мать поступила бы точно так же. Разве нет?

Господи боже! Мадлен достала из сумки бутылку рома и сделала большой глоток из горлышка, не заботясь о том, как это может выглядеть со стороны. Крепкий ром обжег горло.

— Твоих детей? — прошептала она. — И сколько же у тебя детей, мама?

— Двое, Магдалена. Но ты и сама это знаешь. У меня двое детей.

Мадлен не сводила с матери изумленных глаз. Внезапно Росария встала и швырнула сигару на землю.

— Второй ребенок! — закричала она, глядя на Мадлен безумными глазами. — Ты, гадкая девчонка, что ты наделала? Что стало с ней?

— Ну-ну, Мадлен, я же предупреждал вас, что это не очень хорошая идея, — сказал Реджис Форбуш, неловко похлопывая ее по плечу. — Постарайтесь успокоиться.

Он выхватил из коробки на столе пачку бумажных салфеток и сунул их в руку Мадлен.

— Успокойтесь. Ведь вы сами настаивали на этой встрече. Это был ваш шанс… Ну… Я пойду за Карен. Уверен, она где-то поблизости.

Она видела, что ему не терпится уйти. Полы его коричневого шерстяного кардигана развевались на сквозняке, когда он открыл дверь. Дверь с громким стуком захлопнулась. Мадлен промокнула салфеткой глаза, сожалея о том, что накрасила ресницы тушью. Кого она собиралась поразить? Микаэлу?

Уж лучше бы она опоздала, чем пришла заранее. Ожидание было невыносимым. Пара, удочерившая се дочь, вероятно, очень понимающие люди: с их стороны не последовало никаких возражений — своеобразный акт милосердия. Ей необходимо было увидеть Микаэлу еще раз, но пока минуты томительно тянулись к последнему «прощай», Мадлен просто оглушила ужасающая неотвратимость решения, к которому ее принудили. И дело не в том, что она не отдавала себе отчета в бесповоротности удочерения — изменить потом уже ничего будет нельзя. Она сделала все возможное, чтобы убедить социальные службы, что может стать достойной матерью Микаэле, но куда бы она ни обращалась, поддержки не получила нигде. Даже Невилл счел за лучшее не вмешиваться (Мадлен поклялась, что никогда ему этого не простит).

Чтобы смягчить удар, мысленно она оставляла за собой место для маневра, полагая, что еще есть время отсрочить приговор — конечно же, кто-нибудь ей поможет, подскажет выход. Это казалось каким-то наваждением. С каждым днем Мадлен все сильнее и сильнее осознавала, что Микаэла — ее, дочь, а не Росарии, не Форбуша, не социальных работников, не правительства, не неких мистера и миссис Икс. Однако едва в ней проснулись материнские чувства, как у нее вознамерились отобрать дочь навсегда. Решение, разумеется, принималось, «исходя из интересов ребенка». И хотя раньше Мадлен по-настоящему не ощущала себя матерью, теперь где-то в глубине естества она чувствовала дочь — в ней росло и крепло чувство, будто она вновь вынашивает свое дитя.

Когда в комнату вошла Карен Энберг, Мадлен уже пребывала в состоянии паники. Она подбежала и схватила годящуюся ей в матери чиновницу за руку.

— Послушайте, Карен, — всхлипнула она. — Я не смогу через єто пройти. Не смогу!

— Хорошо, хорошо, милочка. Я все понимаю, — успокоила ее Карен. — Я скажу им, что встреча отменяется. Уверена, они вздохнут с облегчением. Это было так неумно — настаивать на встрече.

— Нет! — продолжала плакать Мадлен. — Я имею в виду удочерение. Я не могу на него пойти. Я передумала.

Карен обняла Мадлен за плечи.

— Ты уже подписала документы. Ты же понимаешь: назад пути нет. Мистер и миссис Икс сделали тебе огромное одолжение тем, что привезли сюда Микаэлу. Супруги тебе искренне сочувствуют, это так, но они недвусмысленно дали понять, что хотят начать жизнь с чистого листа. Ради счастья Микаэлы.

Она подвела ее к ряду пластмассовых стульев у стены.

— Ты сама еще ребенок, дорогая. Вернешься во Флориду, встретишь хорошего человека, выйдешь замуж, нарожаешь целую кучу ребятишек… Вот увидишь.

Мадлен вспыхнула от ярости.

— Не нужно меня утешать, Карен. Неужели вы думаете, что именно это я хочу слышать? Я ведь вам говорила, что у меня, возможно, никогда больше не будет детей. После рождения Микаэлы врачи сказали, что шансы вновь забеременеть сводятся к двадцати процентам.

Карен погладила ее по плечу.

— Не верь никому, — тихо, проникновенно ответила она, усаживаясь на шаткий стул рядом с Мадлен. — Конечно же, у тебя еще будуг дети.

Они уже не раз возвращались к этой теме. Карен рассказала Мадлен, что ее мать сорок лет назад отдала сестру Карен на удочерение, и лишь совсем недавно сестры узнали друг о друге. Сегодня все больше и больше детей и их биологических родителей находят друг друга благодаря помощи общественных организаций.

— Когда Микаэла вырастет, велика вероятность того, что вы возобновите отношения и станете подругами. Вы сможете опять стать сестрами.

— Для меня это слабое утешение. Уж вы-то должны бы понять! — плакала Мадлен.

Карен успокаивающе похлопала ее по колену.

— Пожалуйста, успокойся. Нельзя, чтобы Микаэла увидела тебя заплаканной. Это ее расстроит.

Спустя десять минут, когда обе уже не знали, что еще сказать, дверь открыл Реджис Форбуш, но заходить не стал, а только впустил маленькую девочку. Мадлен бросилась к ребенку, но тут поняла, что дочь не узнает ее. Девочка продолжала стоять у двери, одетая в нарядную розовую куртку и красные брючки, на ногах — черные лакированные туфельки.

— Хочу к маме!

— Привет, Микки.

Мадлен опустилась перед девочкой на колени, сдерживая слезы и пытаясь вести себя естественно. Девочка заметно выросла, волосики у нее потемнели. Несмотря на испуганное личико, выглядела она здоровым розовощеким ребенком.

— Давайте сядем, — весело предложила Карен, беря инициативу в свои руки.

— Нет, — ответила Мадлен. — Я бы хотела побыть с Микаэлой несколько минут наедине. Пожалуйста. Я бы хотела проститься… с глазу на глаз. — Она увидела, что Карен уже открыла рот, чтобы возразить, и добавила: — Разве я слишком многого прошу?

— Где моя мамочка? — спросила девочка чуть не плача.

— Мама с папой ждут тебя внизу, — успокоила ее Карен. — Иди сюда, садись. Ну же.

Ни Микаэла, ни Мадлен не двинулись с места.

— Она моя сестра, — внезапно заявила Микаэла, указывая пальцем на Мадлен.

— Конечно, конечно! — засмеялась Карен нарочито громко.

Мадлен шагнула к чиновнице.

— Послушайте, это просто глупо. Пожалуйста, выйдите на несколько минут. Я не собираюсь говорить или делать то, чего не следует, честно!

Карен вздохнула, ясно давая понять, что рада будет' покончить со всем этим, — и чем скорее, тем лучше. Она кивнула Мадлен и вышла из комнаты.

Они остались одни. Мадлен не видела дочь больше года. И не могла вспомнить, оставались ли они когда-нибудь раньше наедине. Мама никогда такого не допускала. Она не спускала глаз с Микаэлы, если рядом находилась Мадлен, словно боялась, что дочери нельзя доверять. Как будто та могла забрать ребенка и сбежать.

— Значит, ты помнишь свою старшую сестричку? Это хорошо.

— Помню.

Мадлен пощекотала Микаэлу под подбородком.

— Тогда скажи, как меня зовут?

Малышка заерзала и засмеялась.

— Лена, — нерешительно выговорила она. Потом личико ее просветлело, и она воскликнула: — Мадалена!

— Верно! Значит, ты живешь в красивом доме с мамой и папой?

— Да. У меня много новых игрушек. У меня есть плюшевый мишка, которого ты мне подарила, и еще один, которого подарила Роза.

— Правда! Ты его не потеряла? Это игрушка еще моего детства. А кто такая Роза?

— Мамина подруга.

— Классно! Тебе хорошо с мамой и папой?

— Угу. Да. — Девочка протянула руку и взяла Мадлен за руку. — Ты будешь жить с нами?

Мадлен растерялась, не зная, что ответить. Как объяснить ребенку? Солгать?

— Может быть, когда-нибудь приеду. Но сейчас я буду жить в другом месте. Далеко-далеко.

— А-а!

— Ты скоро пойдешь в школу.

Личико Микаэлы озарила шаловливая улыбка.

— А почему тебе нравятся муравьи?

— Не знаю. За ними интересно наблюдать, муравьи умнее людей и не такие сердитые.

— У нас в саду их полно. Мама сметает их с тропинки метлой.

— Можно, я тебя обниму?

— Да, — разрешила Микаэла.

Мадлен крепко-крепко прижала дочь к груди, понимая, что момент прощания не может длиться вечно. Внезапно до нее дошло, что означает их расставание, осознана всю чудовищность происходящего и его необратимые последствия. Мадлен охватили страхи одиночество. Почему она сама осталась фактически без родителей? Сейчас, когда они так нужны! Почему ее отец сейчас не с ней? Именно сейчас?

— Веди себя хорошо, малышка, мы скоро увидимся.

— Когда? — Микаэла сделала шаг назад и взглянула на Мадлен.

Мадлен пристально вглядывалась в лицо дочери. Увидит ли она еще эти глаза? Господи, не дай нам расстаться!

— Когда ты ко мне приедешь? — Микаэла настойчиво требовала ответа.

— Когда мы обе вырастем, — ответила Мадлен.

Из глаз ее хлынули слезы, и их уже было не остановить. Ей придется уехать. Далеко-далеко.

Вероятно, девушка, подававшая кофе, видела или слышала перепалку и позвонила наверх, потому что лужайку быстрым шагом пересекали два санитара. Нельзя, чтобы благородную сцену послеполуденного чаепития нарушала сумасшедшая кубинская ведьма с сигарой во рту. Что подумают посетители? Мадлен понимала, что это станет еще одним несмываемым пятном на ее репутации. Может быть, доктор Дженкинс прав и после ее визитов мама становится более возбужденной?

Санитары схватили визжащую пациентку и мягко, но решительно повели в здание. Мадлен, растерявшись, осталась стоять у столика, глядя, как мать вырывается из рук санитаров, которые наполовину несли, наполовину тянули ее по траве.

Не обращая внимания на пристальные взгляды из-за соседних столиков, Мадлен нагнулась и подняла с земли дымящуюся сигару Росарии. Взяла ее в рот и затянулась. Приходится признать правдивость банального выражения «Хорошая сигара есть хорошая сигара». Она села на траву, оперлась спиной на старый дуб и, вытащив из сумки бутылку рома, сделала еще один внушительный глоток.

Попыхивая сигарой, она задрала голову и взглянула на дуб. Крона его раскинулась высоко, и это напомнило Мадлен ее детство, домик на дереве и старый баньян. Интересно, как там ее домик? В последний раз, когда она его видела, лестница нуждалась в ремонте. Внезапно ее охватило страстное желание оказаться дома — в Ки-Уэсте. Вероятно, ей действительно необходим отдых, нужно отсидеться в «родовом гнезде». Сейчас погода на островах просто отличная, до сезона ураганов еще далеко.

Движение над головой привлекло ее внимание. Шеренга черно-бурых лесных муравьев тянулась по стволу вверх и вниз. Мадлен улыбнулась. Муравей доберется туда, куда не сможет ступить нога человека. Она питала слабость к этим лесным жителям, которым претило насилие, — они скорее убегут, чем станут драться. Она повернула голову и вгляделась в шеренгу муравьев. Интересно, а какой они ее видят? В конечном счете, у этого вида самое острое зрение среди всех муравьев. Она прижала палец к стволу дуба, и один из муравьев забрался ей на руку. Он беспомощно бегал, пытаясь найти обратную дорогу к своему скучному занятию. Мадлен прижала палец к коре и позволила маленькому труженику возвратиться к нескончаемому труду, которым занимаются он и его предки уже миллионы и миллионы лет. Сколько огромных дубов выросло здесь, сколько сломалось во время неистовых бурь, сколько. попросту зачахло от старости и сгнило, чтобы вновь стать грунтом, на котором уже другие муравьи, другие виды строили свои муравейники, кормили своих маток и заботились о подрастающем поколении?

«Я обязана защитить своих детей, Магдалена. Я использую всю свою силу и уничтожу любого, кто попытается причинить им вред или забрать их у меня». У Мадлен закружилась голова. Все, казалось, встало с ног на голову. Ее с таким трудом обретенное равновесие покачнулось, дало трещину, улетучивалось. Почему Росария именно сейчас заговорила о ее дочери?

Мадлен понимала, что Рэчел — не ее дочь. Этому уже имелось достаточно подтверждений. Но где-то в глубине души внутреннее чутье продолжало отвергать эту уверенность. Она поклялась, что больше никогда в жизни не станет питать призрачных надежд, и пожалуйста: она потакает своим фантазиям, которые не принесут ничего, кроме боли в страданий. Рєчел не ее дочь, и теперь уже даже не ее пациентка. Она по собственному желанию отказалась от сеансов психотерапии, а у Мадлен не было предлога, чтобы связаться с ней. Какое она имела право преследовать ее? Все, истории конец!

Исходя из знаний человеческой психологии, Мадлен понимала, что ей самой необходима помощь — и сейчас больше, чем когда-либо, — чтобы пережить свои потери. Ей необходимо было с кем-то поговорить, желательно с опытным психотерапевтом, который помог бы ей обрести веру в будущее. Может, стоит позвонить в Британскую ассоциацию психотерапевтов и попросить посоветовать кого-нибудь из Бристоля, Рединга или Эксетера, совершенно незнакомого человека?

«Если такового не найдется, тогда остаются «самаритяне» — телефон доверия», — с горькой иронией подумала Мадлен. Им всегда можно позвонить. Рассказать безликому чужому человеку, как она отдала свою дочь, как убила мужа и так и не смирилась ни с одной из этих утрат.

Она почувствовала, что на щеку упала капля. Начался дождь. Со столов стали собирать подносы. Пациенты поднялись и поспешили в здание. Некоторые оглядывались на Мадлен. Она увидела себя их глазами: какая-то иностранка с огромной сигарой в руке сидит, несмотря на дождь, под деревом, а рядом бегают муравьи. Как неуютно она чувствовала себя в этом дождливом краю! Какой странной, должно быть, казалась со стороны!

Оторвавшись от ствола дерева, Мадлен встала. Над головой проплывала черная туча. Внезапный порыв ветра — и небеса разверзлись.

В доме было тихо, как в могиле, только дождь стучал по оконному стеклу. Мадлен напомнила себе, что сегодня среда — день занятий живописью. Она уже почти три недели не брала в руки кисть, полотно оставалось нетронутым. В ее воображении складывался сюжет картины. Она не имела ничего общего с царицей-маткой, а представляла собой странное отступление от задуманной ранее серии. Временами случалось, что, повинуясь внезапному порыву, она выплескивала на холст что-то новое, некий обрывок сна. Но к этой новой картине она не была готова, не стоило даже и пытаться.

Впереди маячил тихий вечер в одиночестве. Она не любила смотреть телевизор, исключая выпуски новостей, и не могла сосредоточиться на чтении. Наблюдение за муравьями в мирмекариуме помогало ей успокоиться, но не целый же вечер там сидеть! Она, конечно, могла побродить по спа-салону Бата, понежиться в горячих минеральных источниках на крыше или пропотеть в парилке, но как только доходило до дела, рюмочка спиртного казалась более действенным средством. Она в нерешительности посидела у телефона, размышляя, не позвонить ли подружкам и пригласить сходить куда-нибудь, но потом решила, что ей не до пустой болтовни.

Мадлен поднялась в спальню, сняла промокшие вещи и натянула пару новых джинсов, прекрасно сидящих на бедрах. Надев свой лучший бюстгальтер, Мадлен перерыла весь гардероб в поисках самого откровенного топа. Макияж… Она редко пользовалась косметикой, но сейчас нанесла на щеки румяна, мазнула по губам помадой. Ее большие глаза с огромными пушистыми ресницами всегда вызывали зависть у подруг. Она чуть тронула ресницы тушью. Вся процедура не заняла и пяти минут. Из-за ливня ее волосы превратились в кудри, которые мягкая дождевая вода сделала густыми и блестящими, и они красиво обрамляли лицо. Мадлен отошла от зеркала. Неплохо. Она приободрилась, увидев, что до сих пор без труда может выглядеть чарующе, как бы плохо ей ни было.

Мадлен схватила зонтик и вышла на вечерние улицы Бата. Она пересекла реку по чугунному мосту и направилась в город.

Бармен поставил перед ней очередную рюмку водки с тоником и подмигнул.

Мадлен нахмурилась.

— Не помню, чтобы я это заказывала, — заявила она, обращаясь больше к себе, чем к нему. «Должно быть, я напилась».

— Не заказывали, — ответил бармен, и, кивнув головой в противоположный конец бара, добавил: — Это вам прислали вон оттуда, мужчина в темном костюме.

— Правда?

Мадлен окинула взглядом помещение — длинное, забитое людьми. Большинству посетителей было чуть за двадцать: высокие энергичные молодые люди и красивые девушки в немыслимо узких одеяниях с голыми животами. Мадлен стала вглядываться сквозь тусклый красноватый свет — клубок загорелых рук и невероятных причесок казался размытым из-за какофонии музыки, голосов и смеха. Кто, черт побери, угощает ее выпивкой, если кругом полно юной обнаженной плоти?

Рядом с ней на стул опустился высокий мужчина, от которого сильно пахло лосьоном после бритья. Он поднял вверх бокал пива, пытаясь привлечь внимание бармена, который уже обслуживал клиента. Мужчина взглянул на Мадлен и пожал плечами. Они обменялись улыбками.

— Он невероятно медлителен, — заметил незнакомец.

— А по-моему, он постоянно следит, чтобы мой бокал был полон, хочу я того или нет, — ответила она, вздохнув с облегчением: наконец-то есть с кем словом перемолвиться.

— Ну, и это понятно.

Прошла минута. Мужчина украдкой разглядывал Мадлен.

— Что ж, раз уж я здесь… Привет, — сказал он, — вы кто?

— Пожилая тетка, которая годится тебе в матери, — немного пренебрежительно ответила она.

Незнакомец улыбнулся, обнажив шедевр стоматологии.

— Не может быть!

— Я надеялась встретить здесь свою дочь, — продолжала Мадлен, тут же осознав иронию своего брошенного вскользь замечания: она лишь хотела избавиться от его компании.

— Господи! Вы выглядите просто сногсшибательно. В чем секрет?

— Это не наследственное, — честно ответила Мадлен. — И трезвый образ жизни — тоже мимо. — Она повернулась и оценивающе посмотрела на собеседника. — А в чем ваш секрет? Помимо отличного стоматолога?

Мужчина оперся локтем о стойку бара и развернулся лицом к Мадлен, глядя на нее еще пристальнее.

— Я профессионально занимаюсь спортом.

«Что я делаю?» — засмеялась про себя Мадлен. Ему же не больше двадцати!

— Вы мне не верите? — спросил он, смешно надув губы.

— Конечно, верю. Ты стройный, как тростинка.

Он нагнулся ближе.

— Вы на самом деле ждете свою дочь?

— Добрый вечер, мисс Фрейд, — окликнул кто-то сзади.

Мадлен чуть не подпрыгнула, но быстро взяла себя в руки. Обернувшись, она лицом к лицу столкнулась с Гордоном. В полутьме бара он выглядел необычайно привлекательно. Его отливающие сединой волосы были очень коротко подстрижены, и он все еще щеголял с трехдневной щетиной (плохой выбор, подумала она, учитывая нежную кожу женских гениталий). Он купил себе новые очки: в прямоугольной черной оправе, сексуальные и строгие одновременно. Одет он был, как всегда, с иголочки: темно-зеленый льняной пиджак поверх черной сорочки.

— Ты? — нахмурилась Мадлен. — Это ты только что меня угостил?

— Извини, что вклинился. Я помешал?

— По правде сказать… — начала Мадлен и повернула голову, чтобы обратиться к своему недавнему собеседнику, но молодой человек, оценив конкуренцию, успел отодвинуться, а на освободившееся место уже втискивался другой юноша. В руках он держал целый «букет» пустых бокалов.

— Не могу поверить, что ты сидишь здесь одна, Мадлен, — сказал Гордон.

— Я не одна. И меня все устраивает.

Он понимающе усмехнулся и кивнул в конец бара.

— Может, присоединишься к нам?

— Что? — Она вгляделась в толпу. — К тебе и твоим подружкам?

Гордон засмеялся как ни в чем не бывало.

— Нет, просто сидим с коллегами. Становится жутко скучно. Собрались одни сухари-мужики и говорят только о работе. Нам нужна женщина, чтобы разбавить компанию. — Он коснулся ее руки. — Ну же, Мэдди, не будь упрямой.

Она вновь посмотрела в противоположный конец бара. На них смотрели двое мужчин. Один поднял руку и помахал. А, к черту все! Почему бы не развлечься в мужской компании? Что она теряет? Мадлен соскользнула со стула.

— Ты чудесно выглядишь в этих джинсах, — прошептал Гордон на ухо Мадлен, пока вел ее под руку сквозь толпу. — Так что я прощаю тебя за то, что ты сделала.

— За то, что я сделала? — От возмущения она перекричала даже шум. — Боже, да ты самонадеянный болван!

Он засмеялся.

— В тебе сидит черт… Полагаю, кубинские гены. И это очень привлекает, как бы я ни противился. Просто никогда больше такого не делай. Я до смерти перепутался.

Она взглянула на Гордона и нахмурилась. Она выгнала его в три шеи. Кубинские гены?

Из-за дождя они смогли перебраться только в соседний бар. Джеффу, геологу, тучному мужчине с румяным лицом, было лет пятьдесят. Питер, археолог, как и Гордон, само воплощение здоровья, был высоким, с тонким чувством юмора и старомодными светскими манерами. Любая мать мечтала бы иметь такого зятя. Мадлен узнала, что они из бригады, ведущей раскопки у Южных ворот, где собирались строить автобусную станцию. Мадлен пришла в восторг и замучила их расспросами, но парни праздновали другое открытие. Рабочие, которые рыли котлован для крытого бассейна в подвале одного из георгианских особняков на Реднор-стрит, наткнулись на римскую арку. На место вызвали Гордона, и тот нашел остатки римских построек на глубине шести метров под уровнем современной улицы.

— А меня вы сможете туда провести? — умоляющим тоном спросила Мадлен. — Я бы все отдала, чтобы увидеть это место.

— Все? — переспросил Джефф, окидывая ее хитрым взглядом. — Тогда я это устрою.

Час спустя тучи наконец рассеялись, и четверка пошатываясь направилась по узким переходам над Чип-стрит в очередной бар. Мадлен, пренебрегая осторожностью, наслаждалась повышенным вниманием сразу трех мужчин. Она истерично хохотала над тупыми шутками Джеффа и разжилась у него сигарой. Они укрылись под сводом одной из арок перехода и все трое по очереди пытались прикурить для нее сигару.

— Эта сигара слишком сухая, — заявила она.

— Что бы ты понимала в сигарах, милочка! — отозвался Джефф. — Ты неправильно сосешь. Тебе нужно практиковаться.

— Эй, следи за словами, с дамой разговариваешь, — остановил его Питер. — Ты ведешь себя как свинья.

— Да уж больше тебя понимаю, Джефф! — засмеялась Мадлен, пребывая в слишком благожелательном расположении духа, чтобы обидеться. — Только сегодня днем я курила настоящую кубинскую сигару. Сколько я себя помню, мои родители курят сигары.

— Даже мама? — изумился Питер.

— Еще бы! Я родилась в городке, где в киосках на каждом углу делают сигары. Я и сама могу скрутить неплохую сигару, если захочу. Меня научил старый кубинец. Его звали Хосе-Мануэль. Ему акула откусила ногу.

— Ты всегда можешь скрутить для меня сигару, — сказал Джефф, украдкой шаря по ее спине, чтобы проверить, надет ли на ней бюстгальтер.

— И где находится это место? — спросил Питер. — Этот сигарный рай? Расскажи-ка подробнее.

— На тропическом острове, — мечтательно ответила Мадлен, — где на ветру раскачиваются пальмы, где палисандровые деревья роняют свой цвет в бассейны, а в двух океанах плавают рыбы всех цветов радуги. Где целый день сидишь на веранде под бамбуковыми опахалами и потягиваешь ром.

— Моя дорогая, — засмеялся Питер, — так какого же черта ты здесь забыла?

Оказалось, что бар «Вольный стрелок» закрыт. Они как раз свернули за угол на старую Бонд-стрит и направились к бару на Джордж-стрит, когда мобильный Джеффа начал бесцеремонно исполнять национальный гимн.

— Это жена, — разочарованно вздохнул Джефф.

После монолога, во время которого он смог вставить лишь «да… извини… да…». Джефф пошатываясь побрел в сторону родных пенатов. Не успел он со страдальческим видом уйти, как остальные двое принялись рассказывать Мадлен, какая корова его жена. Хотя сам Джефф был могучим мужчиной, рядом со своей «коровой» он становился дрессированной собачкой. Мадлен безуспешно пыталась проявить женскую солидарность, вступаясь за жен, чьи мужья не приходят домой по вечерам.

Закончилось все тем, что она взяла под руки Питера и Гордона, и они направились вдоль по Милсом-стрит. Взобрались по ступеням на высокий тротуар Джордж-стрит, где некогда, возвышаясь над простонародьем и грязью, летевшей из-под копыт запряженных в экипажи лошадей, прогуливались женщины в красивых платьях. Бар был освещен таинственным неоновым светом, но дородный швейцар дал им от ворот поворот: там уже закрывались. Похоже, поздно было куда-то соваться.

Питер взглянул на часы и нехотя признался, что должен уйти. Он заверил Мадлен, что не женат, но у него есть два карликовых пуделя, которые с пяти часов не были на прогулке. Мадлен расцеловала Питера в обе щеки, как будто была знакома с ним целую вечность, и они пообещали друг другу, что непременно предпримут еще одну попытку попутешествовать по питейным заведениям. Когда Гордон отвернулся, чтобы не видеть этих поцелуев и объятий, Питер незаметно сунул Мадлен свою визитную карточку.

Мадлен с Гордоном, помахав Питеру на прощание, остались на углу Лансдаун-роуд.

— Два карликовых пуделя? — переспросила сбитая с толку Мадлен. — Я вообще-то без предрассудков, но это любопытный выбор породы для мужчины с нормальной ориентацией.

— Он точно не гей, — заверил ее Гордон, — но у него свои причуды.

— Как и у всех нас, — добавила Мадлен, глядя, как долговязая фигура удаляется вверх по холму.

В поисках очередной пивной они направились к монастырю. Время приближалось к полуночи, но духота не спадала. Благодаря ярко освещенным витринам магазинов улицы выглядели празднично. На Милсом-стрит не было ни души, за исключением одинокого прохожего, чьи шаги эхом отдавались у них за спиной. Мадлен обернулась, надеясь, что Питер передумал. Но прохожий был ниже и коренастее. Она улыбнулась собственным мыслям. Уж не собирается ли она завести роман с еще одним археологом? Нет, честно нет, ей просто неловко оставаться наедине с Гордоном, идти с ним под руку. Она убрала свою руку.

— А почему он не женат?

— Кто? — спросил Гордон, поворачиваясь к Мадлен.

— Питер.

— Он тебя заинтересовал?

— А что? — равнодушно спросила она. — Я люблю маленьких собачек.

— Лучше заинтересуйся мной.

— Уже проехали, — заявила она, — назад дороги нет. И ты отлично знаешь почему.

Он снова взял ее под руку, притянул к себе поближе.

— По правде сказать, я влюблен в тебя без памяти.

Она засмеялась и высвободила руку.

— Гордон, ты несешь пьяный бред и сам это понимаешь.

— Это не бред, — заупрямился он. — Я вел себя как идиот.

Их остановил молодой бродяга со стеклянными глазами, что-то пробормотавший насчет чашечки кофе. Мадлен полезла в сумочку и достала банкноту в пять фунтов.

— Забудь о кофе, — сказала она незнакомцу, — лучше что-нибудь съешь…

Гордон потянул ее вперед, и они, поддерживая друг друга, пошли дальше. У Мадлен перед глазами двоилось — явный признак того, что пора угомониться. Еще одна рюмка, и только Господь знает, что она способна выкинуть.

— Я еду домой, — сказала она. — Помоги поймать такси.

— Можно мне с тобой? — прошептал Гордон ей на ухо. — Я уже несколько недель томлюсь от желания заняться с тобой любовью.

— Заняться любовью? — скептически хмыкнула она. — Помечтай.

Они как раз миновали полутемный вход в римские бани, жутковатые ряды колонн на Бат-стрит и оказались у Южных ворот. Раскопки охватывали территорию, равную нескольким городским кварталам, и были обнесены стальным забором и закрыты от посторонних взглядов зеленой сеткой. В свете уличных фонарей поблескивал земляной бур, чуть не метр в обхвате, а два гигантских крана за забором напоминали доисторических чудовищ.

— Можно хоть одним глазком посмотреть? — спросила Мадлен.

— А что мне за это будет?

— Ладно, забудь! — отрезала она, поворачивая в сторону Пьерпонт-стрит в поисках такси.

— Знаешь, — сказал он, догоняя ее и хватая за локоть, — здесь еще не на что смотреть, но у меня есть ключ от дома на Реднор-стрит. Это всего в пяти минутах ходьбы. Там намного интереснее. Тебе понравится.

Мадлен остановилась и взглянула на Гордона, пытаясь определить, не шутит ли он. Он только пожал плечами. А почему бы и нет! Мадлен захватила идея опуститься в толщу земли и увидеть древний город. Образно говоря, именно этим она и занималась каждый день со своими пациентами.

— Честно, Гордон? У тебя есть ключ?

— Разумеется. Мы сегодня работали там до семи вечера.

Они шли но улице, по обе стороны которой подобно крепостным стенам стояли высокие, внушительные георгианские особняки, производившие глубокое впечатление при свете дня и кажущиеся такими зловещими в ночи. Улица повернула, и здания изящно обогнули парк. На землю спустился туман, свет фонарей потускнел. Они снова услышали за спиной шаги. Мадлен оглянулась, но улица была пустынная. В Бате грабежи были редкостью, хотя наркоманов тут было полным-полно.

Они остановились в конце улицы. Мадлен ахнула: она не ожидала, что дом окажется таким огромным и великолепным. Гордон открыл металлические ворота и, небрежно поигрывая связкой ключей, пригласил ее следовать за ним.

— А люди здесь живут? — спросила Мадлен.

— Не беспокойся! — ухмыльнулся он. — Это все стройплощадка. Мерзкий богач американец недавно купил это здание и решил превратить его из дома на шесть квартир в семейный особняк. Так и были обнаружены римские постройки.

Гордон включил свет — единственную лампочку, свисающую с потолка в пустом коридоре. Повсюду виднелись инструменты археологов, стены были ободраны до камня. Он повел Мадлен по коридору, а потом вниз по ступенькам в подвал. Они спустились по узкой винтовой лестнице, которую едва освещала лампочка из коридора, и Мадлен увидела в огромной яме верхушку римской арки. Мелом на стене была отмечена глубина — четыре метра. К стене ямы была приставлена лестница.

— А здесь нет света? — тихо спросила она, и ее голос эхом отразился от голых стен.

— Нет, черт возьми! И фонарь остался в машине.

Глаза постепенно привыкли к темноте. Мадлен подошла к краю ямы, взглянула вниз и увидела фрагмент пола, где-то около метра. Земля была аккуратно убрана, и ясно просматривался замысловатый мозаичный узор.

Мадлен охватил благоговейный страх. Казалась, что она переместилась назад во времени. Она слышала шум воды, пробивающейся сквозь толщу земли, чувствовала ее запах и втягивала ноздрями горячие испарения.

— Здесь источник. Родник или что-то в этом роде.

Гордон обернулся и внимательно посмотрел на нее.

— Да, действительно, здесь был родник, но несколько столетий назад, — сказал он. — Джефф проводит геологические исследования, пытается найти геотермальный источник. Даже если сам родник уже высох, представляешь, какая это будет находка? А здесь сделали второй раскоп и обнаружили следы водоема. Американец планировал вырыть огромный бассейн, не предполагая, что мы найдем на этом месте уже готовую римскую баню. Все его планы насмарку! — Гордон поцокал языком, имитируя манеру американцев. — Ему будет что рассказать приятелям.

Мадлен прикрыла глаза.

— Невероятно. Только протяни руку — и можно дотронуться до них… людей, живших две тысячи лет назад.

Гордон взял Мадлен за руку и, несмотря на протесты, страстно поцеловал. Вопреки своему желанию Мадлен очутилась в его объятиях. Волшебство обстановки ее возбуждало. Казалось, что происходящее под землей, в полной темноте, в ином времени, не в счет и не имеет значения.

Его руки проникли к ней под блузку. Прижавшись губами к ее щеке так, что Мадлен ощутила знакомое горячее дыхание, Гордон быстро расстегнул на ней джинсы и стянул их. Его проворные пальцы шарили по ее телу, словно он всю жизнь только этим и занимался. Мадлен растаяла под сокрушительным натиском его прикосновений, и с ее губ сорвался стон. Она сползла по стене, безуспешно пытаясь расстегнуть его брюки, где имелась какая-то сложная система широких металлических крючков. Наконец Мадлен ощутила знакомое тепло его тела, но это длилось не так долго, как хотелось бы. Гордон молча развернул ее, стянул тонкие трусики и вошел в нее.

Он двигался с несвойственной ему мощью, но поскольку Мадлен стояла к нему спиной, то словно перестала его чувствовать. Она прислушалась к шуму воды, но ничего не услышала — он исчез, как и желание отдаться Гордону. Она прижалась к грубым кирпичам, смягчая энергичные толчки. Скоро у нее задрожали ноги.

— Гордон, помедленнее. Остановись на секунду.

Он ее не слышал и, похоже, не собирался останавливаться. Еще три-четыре энергичных движения — и он, издав протяжный вздох, замер.

— Черт! Извини. Слишком поздно, — выдохнул он, его слова эхом разнеслись в тишине.

Гордон отстранился, не делая попыток удовлетворить ее другими способами, хотя с легкостью мог бы компенсировать недостаток галантности. Особенно учитывая, что он «несколько недель томился от желания заняться любовью›. Подобное обращение было не характерным для него, и Мадлен не почувствовала себя желанной.

— И к чему это? — спросила она, зная, что он все поймет.

— Думаю, это нервы.

— Ты и нервы? — Она засмеялась.

Он коснулся ее щеки.

— Знаешь, думаю, я готов жить с одной женщиной. Я не смог выбросить тебя из головы. Я был честен, когда сказал, что влюблен в тебя.

Она улыбнулась в темноте.

— Я знаю, почему ты нервничаешь. Одна женщина! Должно быть, для тебя просто жуткая перспектива. Ты уверен, что это не пьяный бред?

Он почувствовал себя задетым.

— Уверен. Я говорил вполне серьезно.

Мадлен подумала, что должна быть польщена: в глубине души она скучала по Гордону, но все же сидела в ней какая-то заноза.

— Что ж, посмотрим, чем все это закончится, согласен? Давай встретимся где-нибудь в выходные, развеемся. Например, прогуляемся?

— Ой, Мадлен, я не могу. Только не на этой неделе.

«Господи, была б охота!» — подумала она, пытаясь нащупать среди камней на полу свою сумочку.

— И чем это ты занят?

— Меня не будет в городе.

— И с кем это тебя не будет?

— Тебе не понравится мой ответ, — признался он. — Мы с ней уезжаем в Таиланд на три недели. Но лучше уж я тебе скажу сразу.

— Сразу? — разозлилась Мадлен. — Ты не сразу признался, подонок! Ты признался только после того, как между нами все произошло. Это было низко, недостойно… даже для тебя.

— Мадлен, перестань! — взмолился Гордон. — Я не могу отменить эту поездку. Я поступил бы нечестно по отношению к ней. Но когда мы вернемся, я с ней расстанусь.

Он делился своими планами, как будто они были совершенно разумными и оправданными. По мнению Мадлен, его доводы даже не заслуживали комментариев. Она развернулась и бросилась вверх по лестнице.

— Подумай над моим предложением! — крикнул Гордон ей вслед. — Только без трагедий!

Когда Мадлен оказалась на улице, на ум ей сразу пришла Росария. Может, стоит расспросить, как вызвать дух зловещего Педроте? Или, может, мама сама наведет на Гордона порчу, чтобы этот самовлюбленный болван начал чахнуть и в конце концов умер?

Мадлен была настолько разгневана, что даже не улыбнулась при мысли об этом и не вспомнила, что придется возвращаться домой одной. И тут ее сердце ушло в пятки. В тени, чуть пригнувшись, стоял мужчина. Он смотрел на нее и не двигался. Вдруг словно по мановению волшебной палочки на дороге появился автомобиль. Увидев желтый маячок на крыше, Мадлен вздохнула с облегчением и чуть ли не бегом бросилась останавливать такси.

Оказавшись в безопасности, она оглянулась. Человек, словно призрак, стоял на том же месте.

Глава четырнадцатая

— Папа, мы почти приехали?

— Ага, сынок, осталось километра три-четыре. Хочешь порулить?

Саша нагнулся и напряженными руками — такая ответственность! — схватил руль. Управлять машиной было несложно. Дорога была абсолютно прямая, да и отец на всякий случай одним пальцем придерживал баранку. Папа всегда ему давал порулить, а мама — никогда. Она не хотела их отпускать, но папа был таким послушным и милым, что в конце концов она разрешила. Они пообещали вернуться не позднее обеда, и папе пришлось даже оставить в залог свой бумажник.

Спустя некоторое время отец снова взял управление машиной на себя и свернул на боковую дорогу. Вскоре по обеим ее сторонам появились дома. В отличие от желтых домов Бата они были красными. Дорога сделала поворот, и они проехали мимо парка с каруселями и детскими качелями, только дети там не гуляли. Потом пошли заводы. В конце длинного ряда парковок папа затормозил у какого-то дома. В саду стояли машины: две белые, один голубой фургон и кабриолет. Это была машина дяди Юры, Саша тут же ее узнал. Мальчик почувствовал, как в животе похолодело, — то ли от волнения, то ли от благоговейного страха. Разве папа не говорил, что Наполеон у дяди Юры? Может быть, они приехали за собакой? Они вышли из машины и направились к дому. Дверь открыл дядя Юра. Они с папой расцеловались в обе щеки.

— Привет, Саша, — поздоровался Юрий и раскрыл объятия. — Мой самый любимый племянник! Давненько я тебя не видел. Да ты уже почти взрослый!

Саша побаивался дядю Юру, но все равно обнял его.

— Когда-нибудь ты будешь жить с дядей Юрой, верно, Саша? — поддразнил он мальчика, взъерошив ему волосы, и громко рассмеялся. — У дяди Юры свои детки не получаются, как он ни старается с разными девицами.

Саше стало неуютно.

— Нет, спасибо. Мама…

Но его уже никто не слушал, ответ никого не интересовал. Они прошли в комнату, где стояли большие диваны. У дяди Юры появилась новая подружка — Татьяна. Она была совсем не похожа на его предыдущую девушку: намного красивее, с длинными белокурыми волосами, к тому же моложе. Саша заметил, что она очень нравится дяде Юре. Тот постоянно хватал ее за задницу, а она только хихикала в ответ. Девушка оказалась довольно милой: принесла Саше кока-колу и батончик «Марс». Когда мужчинам захотелось поговорить, она отвела Сашу в кухню, где они сели за стол и стали смотреть «Пиратов Карибского моря» на DVD. На какое-то мгновение, попивая кока-колу и доедая шоколадный батончик, мальчик почувствовал себя в компании Татьяны абсолютно счастливым. Она то и дело смеялась и говорила забавно, вроде его отца.

— Разве он не красавчик? — спросила она, указывая на пирата.

— Ты украинка?

— Нет, малыш. Я из России.

— А-а…

Саша понятия не имел, где это находится. Она была похожа на принцессу. И намного красивее главной героини фильма.

— Татьяна, — произнес он, словно пробуя имя на вкус.

— Верно! — воскликнула она. — Ты правильно произнес.

В кухню пришли еще две девушки. Они болтали друг с другом, но он не понял ни слова. Одна из них поставила на огонь чайник и принялась звенеть чашками в буфете. Татьяна что-то сказала недовольным тоном, и девушки одновременно взглянули на экран телевизора. Одна из них быстро прикрыла рот ладонью. Татьяна махнула рукой, словно от чего-то отмахиваясь, и вторая девушка затушила в раковине сигарету. Саша подумал, что эти двое, по-видимому, не любят Татьяну. Она была гораздо красивее их.

— Татьяна, а где собака? — спросил Саша, когда девушки ушли.

Она минуту молча смотрела на него.

— Какая собака?

Саша задумался. Породу Наполеона определить было сложно — он не был похож ни на терьера, ни на ротвейлера.

— Такая большая. — Он развел руками, а потом показал, какого роста собака. — Серая, вот с таким хвостом. — Он пальцем изобразил в воздухе колечко. — И с огромными лапами.

Татьяна бросила быстрый взгляд в сторону гостиной и сказала:

— Пойдем посмотрим.

Она вывела его через дверь кухни. Позади дома раскинулся огромный сад. Там было полно всякой всячины — Саша даже не знал, что это такое, — и стояло несколько машин и мотоциклов. В конце сада он увидел большую деревянную будку, вход в которую был закрыт и подперт палкой. Татьяна чуть-чуть приоткрыла дверцу, как будто боялась того, что находится внутри. В будке, щурясь от яркого солнечного света, сидел Наполеон. Он был совершенно не похож на себя — худой и печальный. Пес залился лаем, выскочил и бросился к Саше.

— Тс-с, тс-с… — повторяла Татьяна. — Пусть он замолчит!

Саша, глотая слезы, молча обнял Наполеона и прижал его к себе. Важно было не шуметь. Он понял это по интонации девушки: тс-с, тс-с…

Спустя несколько минут Татьяна сказала:

— Ладно, давай запрем его.

— Не хочу! — Мальчик повис у собаки на шее. — Почему он должен здесь оставаться?

— Саша, прошу тебя! Если он будет лаять, его побьют. Давай просто заведем его назад.

Саша разжал руки, несколько раз поцеловал Наполеона в макушку и заманил его в будку. Они молча закрыли дверцу, подперли ее палкой и вернулись через завалы в саду в кухню, где отважный пират сражался на шпагах с каким-то парнем. Они снова сели за стол и стали смотреть кино.

— Хочешь чаю? — негромко спросила Татьяна.

— Нет.

— Жвачку?

— Нет, спасибо.

Говорить не хотелось, и Татьяна больше не смеялась над происходящим в фильме. Раздался звонок в дверь, послышались мужские голоса. В кухню зашел дядя Юра, взял из холодильника несколько бутылок пива и снова потрепал Сашу по голове.

— Тебе понравилась Татьяна?

— Да, — ответил мальчик.

— Вот и отлично.

В кухне было жарко, и Татьяна заявила, что не может здесь больше находиться, нужно открыть дверь. В помещение ворвался шум с улицы.

Саша боролся с подступившими слезами. Он знал, что не должен разреветься. Татьяна взглянула на него и поставила на огонь чайник. Потом достала пилочку для ногтей и начала подпиливать ногти, долго и старательно. Ногти у нее были длинными, и на каждом нарисована маленькая серебряная звездочка.

— А какая она, твоя мама? — спросила она, не поднимая глаз.

Саша пожал плечами.

— Красивая.

— Она хорошо к тебе относится?

— Да. — Он внезапно разозлился. — Она купила мне Наполеона. Это моя собака. Мама купила его специально для меня!

Татьяна отложила пилочку для ногтей и взглянула на экран. Фильм заканчивался, но Сашу он больше не интересовал. Он не верил, что так бывает в жизни.

— Чем вы кормите Наполеона? — спросил он.

Татьяна нахмурилась. На Сашу она не смотрела.

— Я не знала, что это твоя собака. Твой дядя говорит, что она кусается. Только он может его кормить.

— Наполеон не кусается. Будешь давать ему коричневые подушечки для щенков? Он их очень любит. Пожалуйста! — попросил Саша.

Татьяна бросила взгляд на дверь.

— Буду, — пообещала она, пытаясь успокоить мальчика. — Я пойду и куплю ему корм для щенков.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Татьяна посмотрела мальчику прямо в глаза. Глаза у нее были голубые-голубые.

Саша больше не слышал мужских голосов. Где-то наверху дважды крикнула женщина, как будто настойчиво позвала кого-то по имени, — так обычно мама зовет его обедать.

— Саша, — шепотом сказала Татьяна, — можно, я тебе как-нибудь позвоню? Просто чтобы узнать, как у тебя дела.

Хочешь?

Он посмотрел на девушку, не понимая, зачем ей ему звонить.

— Да, — наконец ответил он.

Саше этого и вправду хотелось, но что-то в этом предложении казалось ему неестественным. Трубку, конечно же, возьмет мама. Но мама сама по себе, а папа сам по себе, не стоит смешивать все в кучу.

— Ты знаешь свой номер телефона?

Он сначала отрицательно покачал головой, но потом кое-что вспомнил. В его кармане был пришпилен безопасной булавкой ярлычок. Это мама всегда так делала. «Если ты потеряешься, или потребуется моя помощь, или захочешь поговорить, когда будешь гулять с папой…»

Он полез в карман, вытащил ярлычок и внезапно почувствовал себя по-настоящему взрослым. У него в кармане лежал номер маминого мобильного! Он наклонился, чтобы лучше видеть, и стал диктовать цифры.

— Подожди, малыш, я возьму карандаш, — прошептала Татьяна. — Только папе не говори. Пусть это будет наш маленький секрет.

Он наблюдал за тем, как она полезла в ящик. На ней были фиолетовые джинсы, туго обтягивающие ягодицы. Чайник уже давным-давно согрелся, но не выключился, а продолжал кипеть. За закрытыми дверями снова раздавались приглушенные мужские голоса. Саша прислушался к голосам, к шуму чайника, к бульканью воды, пытаясь различить едва слышный звук — отдаленный вой голодной собаки.

Рэчел сидела, задрав ноги на кофейный столик. Окна были широко распахнуты. Дождь закончился еще вчера, и сейчас вовсю светило солнце. Саша играл в саду — мастерил из пустых картонных коробок, которые нашел в переулке, космический корабль.

Со времени их поездки в Тенби прошло уже две недели, и ее отношения с Антоном стали менее напряженными. Он пока держал слово и вел себя как добрый, нормальный отец, даже когда она отказалась переспать с ним. Он приезжал дважды в неделю, чтобы повидаться с сыном, и однажды, когда стояла солнечная погода, она настолько расслабилась, что отпустила Сашу с ним на прогулку. С тех пор Саша замкнулся и отказывался ходить в школу. Несмотря на все старания Рэчел так и не удалось добиться от сына, что же произошло. Раньше он любил проводить время с отцом, поэтому она прекрасно понимала: что-то случилось. Саша буркнул Антону короткое «пока», когда тот привез его домой, и тут же убежал к себе в комнату, отказавшись даже поговорить с матерью. Сегодня, похоже, он чуть ожил и тихонько мастерил что-то со степлером, веревкой и липкой лентой, временами даже напевая себе под нос.

Шарлин сидела на большой круглой подушке, потягивала кофе и с жадностью поедала бутерброды с сыром и огурцом, которые приготовила Рэчел. Они с Сашей встретили Шарлин по дороге за покупками, когда та продавала возле банка свои журналы. Бедняжка выглядела такой подавленной, Рэчел сжалилась над девушкой и пригласила ее к себе. Шарлин чугь не запрыгала от перспективы поесть и немного заработать.

Шарлин доела бутерброд и смахнула крошки с футболки прямо на пол — она явно не часто ходила в гости. Несмотря на жару у девушки на голове была надета шерстяная шапка — вероятно, дань моде, — а возле ног лежала сумка со стопкой журналов.

— Что мне нужно будет делать? — спросила она.

Рэчел указала на гостиную.

— Я подумала, что мы могли бы вместе сделать ремонт. H детстве я видела, как это делал отец. Он был по профессии декоратором, но знаешь, как это часто бывает — сапожник без сапог. Он всем ремонтировал квартиры, а у нас обои не переклеивались лет двадцать.

Она встала, пошла в прихожую и принесла оттуда паровую установку для удаления обоев, которую нашла в гараже вместе с отцовской стремянкой, покрытой пятнами краски.

— Я больше не в силах смотреть на эти обои. Мама считала их чертовски изысканными. Вероятно, когда-то так и было, но теперь гостиная напоминает бесхозный индийский ресторан.

— Я никогда раньше такого не делала, — призналась Шарлин. — А сколько вы мне будете платить?

— Двадцать фунтов в день плюс ужин.

— Тогда ладно.

— Ты будешь обдавать их паром, а я сдирать, потом можем поменяться. Увидишь, ничего трудного в этом нет.

Прихватив с собой сумочку, Рэчел отправилась переодеться в шорты и старый жилет. Она не доверяла Шарлин — во всяком случае, пока не доверяла. Было непросто понять, что девушка из себя представляет, а совместная работа даст Рэчел шанс узнать ее поближе и решить, можно ли ей доверить Сашу. Рэчел твердо решила найти себе работу — например, официанткой или горничной. На ее счете в банке, кроме тех загадочных пяти тысяч фунтов, были еще деньги, но она отлично знала, что они имеют свойство быстро заканчиваться. Однажды кто-то сказал ей, что если у человека нет работы, то можно получать пособие, но с ее счетом в банке и собственным домом… Нет, на Рэчел это явно не распространялось. В то же время она всегда нервничала, когда нанималась на работу, — уж слишком много вопросов там задают.

Когда они приловчились, работа пошла как по маслу — обои с легкостью отставали от стен. Они были настолько старыми, что просто превращались в кашеобразную массу, которая стекала на пол. Работа кипела, слало жарко. Шарлин сняла шапку, и Рэчел поняла, почему девушка не расстается с ней даже в жару. Волосы у нее были короткими и торчали клочьями, по всей голове виднелись проплешины размером с монету. Бедняжка! Зрелище было просто ужасное.

— Что с твоими волосами?

— Не знаю. Наверное, стресс, — раздраженно ответила Шарли н.

Рэчел вспомнила о секретарше Мадлен, Сильвии. Она бы обязательно что-нибудь посоветовала.

— Знаешь, можно обратиться к доктору. Бесплатно. Возможно, тебе нужны какие-нибудь витамины или мази.

Шарлин продолжала работать с каменным лицом. Было очевидно: проблема ее волос не обсуждается. Подумав о клинике и Сильвии, Рэчел вздрогнула. Она понимала, что поступила малодушно, прекратив посещать сеансы, когда запахло жареным. Она просто струсила. На следующий день после пропущенного сеанса на ее мобильный пришло сообщение, в котором Мадлен интересовалась, не хочет ли она прийти в другое время. И больше ничего. О ней забыли. А чего она ожидала? В конце концов, она для этой женщины чужой человек, который платит за лечение. С глаз долой — из сердца вон.

— Стены будете красить? — спросила Шарлин, прервав мысли Рэчел. — Если хотите, я могу помочь. Если заплатите. Ну, знаете, в какой-нибудь яркий цвет… Например, магнолии.

— Я вообще-то думала об этом. И комната будет выглядеть светлее. Я согласна на что угодно, кроме золотисто-красного и фиолетового. Кто, черт возьми, придумал такие цвета?

Они продолжали молча работать. Рэчел слезла со стремянки и включила радио — Джеймс Блант тянул какую-то заунывную песню.

— У него отличный голос, верно?

— Мне нравится Робби Уильяме, — ответила Шарлин.

У Рэчел зазвонил мобильный, и она вздрогнула. Ей редко кто звонил. Если это не кретин Антон, тогда Мадлен. Она в глубине души надеялась, что так оно и есть… Но что придумать в свое оправдание? Как объяснить, почему не перезвонила?

— Вы не будете отвечать? — спросила Шарлин, пристально глядя на Рэчел.

Рэчел достала из кармана телефон и поднесла его к уху.

— Да?

Продолжительное молчание.

— Это Сашина мама?

— Да. А кто это?

— Неважно. — Голос был тихим, но молодым, с сильным акцентом.

— Минутку, — попросила Рэчел, — я сейчас спущусь с этой проклятой стремянки и сделаю радио тише.

Но Шарлин уже бросилась к приемнику и прикрутила звук.

— Теперь я могу говорить.

— Послушайте, это, конечно, не мое дело…

Долгая пауза. Рэчел, не шевелясь, стояла на стремянке, прижав трубку к уху.

— Если вы считаете, что так будет лучше для вас… и для Саши, забудьте об этом звонке. Договорились?

Рэчел похолодела.

— Конечно, договорились. А что? Что? В чем дело?

— Я знаю, что для Саши сделали загранпаспорт. Думаю, в следующий раз паспорт отдадут Антону. Просто чтобы вы знали…

— Вы уверены?

— Да.

— Кто вы?

— Если вы проболтаетесь Антону, я покойница. Вы меня слышите? Вы знаете Юрия?

— Да, разумеется.

— Значит, не делайте глупостей.

Рэчел, чуть не падая, спустилась со стремянки и, прижимая к уху телефон, побежала в кухню.

— Послушайте, я очень признательна вам! Даю слово, как только положу трубку, тут же забуду об этом звонке. Можете мне верить.

— Мне понравился Саша, ваш сын. Мне его жаль.

Рэчел лихорадочно пыталась собраться с мыслями.

— Послушайте, у меня есть деньги… Вы не окажете мне услугу? Я вам заплачу.

— Нет! — отрезала девушка. — Да и что я могу сделать?

— Вы могли бы выкрасть паспорт и сжечь его… Или, что еще лучше, прислать мне. — Повисло молчание. — Вы же понимаете, что задумал Антон, верно? Он собирается забрать у меня сына. Он уже пару раз пытался, но с паспортом…

— Вы просите слишком многого.

— Я знаю. Я вышлю вам наличные. Заказным письмом. Как скажете.

— Нет. Денег не надо… — Девушка колебалась. — Может, в другой раз, позже.

— Когда скажете, даю слово. Не говорите сразу «нет». Подумайте. Я могу вам перезвонить? — взмолилась Рэчел.

— Нет, я сама вам позвоню.

На том конце положили трубку.

Рэчел долго сидела за кухонным столом. Она прикурила сигарету и глубоко затянулась. Наконец Шарлин просунула голову в дверь.

— Одной тяжело справляться, — заявила она. — И скучно.

— Да, я приду через минутку, — ответила Рэчел. — Только докурю.

Но душа ее уже не лежала к ремонту, мысли путались. Значит, вот куда они ездили. Антон возил Сашу в гости к Юрию. Если Антона она боялась, любила и ненавидела одновременно, то к Юрию не испытывала ничего, кроме ненависти и отвращения. Он всегда поддразнивал ее, говорил, что заберет Сашу к себе. И хотя Юрий никогда и пальцем не тронул собственного племянника, Рэчел прекрасно знала, что некоторым девочкам (а возможно, и мальчикам), которых он отправлял на панель и на утеху насильникам, не было восемнадцати. Совсем еще дети. Поэтому при одной мысли о том, что Саша находится рядом с ним, у Рэчел замирало сердце. Если Юрий организовал для Саши паспорт, это явно попахивает серьезной угрозой похищения ребенка. Милый, добрый Антон! Как она могла быть такой наивной? Почему она постоянно попадается на его удочку?

Рэчел задрожала. До нее наконец дошел весь ужас того, что она услышала по телефону. В голове роились темные мысли. Она бы убила Юрия, если бы представилась такая возможность. Но прежде чем он умрет, она бы отрезала его гениталии и засунула ему прямо в рот.

Это ведь Юрий подал мысль, чтобы она работала на панели на задворках Уэст-Энда. Квартира, где они жили, была битком набита жильцами, а поскольку она была самой красивой из девушек, Юрий решил, что ей стоит заняться проституцией. Антон знал, как противно Рэчел этим заниматься, но деньги, которые она приносила, грели его душу. Он был ласковым, как котенок, перед «работой» водил ее по ресторанам и частенько по ночам, в конце «смены», забирал на машине. Он купил ее дорогую дубленку, короткую и облегающую, но удивительно теплую. Как она ее выручила! Февраль выдался лютым, температура постоянно падала. Рэчел отморозила пальцы на ногах, но даже тогда он не разрешил ей снять туфли на шпильках. У него была своя причуда в отношении обуви: ни одна из его девушек не должна ходить по улице в меховых сапогах.

Стояла необычайно холодная ночь. Рэчел запахнулась в дубленку и, вытащив пачку «Кэмел», медленно прогуливалась по тротуару. Она читала, что от никотина становится еще холоднее, потому что он сужает сосуды. Смешно. Все девушки, наоборот, курили, чтобы согреться. Дальше по улице находился индийский ресторанчик, над входом которого клубился пар, и каждый раз, проходя мимо, она останавливалась на мгновение, чтобы погреться. Управляющий, правда, просил ее этого не делать, но в конце концов оказался неплохим парнем. Однажды в два часа ночи, когда она ждала Антона, а тот все не ехал, он даже вынес ей пластиковый стаканчик кофе с кофейным ликером «Тиа Мария»…

Компания нарядно одетых мужчин и женщин, болтая и смеясь, как раз входила в ресторан. Рэчел чуть замедлила шаг. Она не любила, когда на нее глазели.

— Рэчел! — раздался голос из машины с затемненными стеклами.

Она обернулась, вглядываясь, кто за рулем. Она никогда никому не говорила, как ее зовут.

— У тебя есть что-то для меня?

Он засмеялся, и она узнала голос. Юрий.

— Привет, Юра, — обрадовалась она. — Приехал отвезти меня домой?

Антон уехал по делам в Германию, взяв с Юрия обещание, что он доставит Рэчел домой в целости и сохранности. В целости и сохранности! Смешно слушать, учитывая, чем она занималась. Чем ее вынудили заниматься.

Юрий опустил стекло.

— Брось, Рэчел. В чем дело? Еще слишком рано для работающей девушки. Я подумал, может, стоит воспользоваться твоими услугами?

Она остановилась и пристально посмотрела на него: неужели он серьезно? Юрий даже не улыбнулся.

— Да пошел ты… Не смеши меня.

— Я не шучу. Залезай в машину.

Она перешла на противоположную сторону, но машин было мало, и он последовал за ней.

— Ты что, не слышала? Садись в машину.

Рэчел несколько минут не обращала на него внимания, потом крикнула:

— Если ты сию же секунду не отвяжешься от меня, я все расскажу Антону!

Он перегнулся через пассажирское сиденье, чтобы лучше ее видеть.

— Антон сказал, что на этой неделе я твой шеф. — Он ухмыльнулся. — И шеф тебе велит, садись в машину.

Рэчел сошла с тротуара в своих туфлях на шпильках и, перегнувшись, заглянула в окно.

— Отлично, шеф так шеф. Но если хочешь потрахаться, обратись к Леандре или Катринке.

Он схватил ее за руку и сжал, как тисками.

— Сейчас же садись в машину. Я сам знаю, что мне надо. Деньгами не обижу, потом отвезу домой. Примешь ванну, пораньше ляжешь спать. Как тебе перспектива?

Она не стала спорить, потому что знала: он бьет женщин и за меньшие проступки. Однако он делал это не сгоряча, как Антон. Юрий избивал жестоко, хладнокровно и расчетливо.

Она решила не сопротивляться, хотя и была немало удивлена. Ей как-то не приходило в голову, что Юрию нравится женщина его брата. Но все указывало на то, что он твердо решил трахнуть Рэчел. Что же, она не станет унижаться и умолять не трогать ее. Она чувствовала, что если не уступит, то он так или иначе своего добьется, но последствия могут быть самыми плачевными. Как только решение было принято, Рэчел немного успокоилась. Она многое делала хорошо, но лучше всего у нее получалось заставить мужчину побыстрее кончить.

Бросать Юрию вызов — дело опасное, но она не могла сдержаться.

— Я думала, вы с братом одно целое. — Она скрестила два пальца правой руки — общепринятый знак объятия. — Антон именно так и считает. Он всегда за преданность семье, кровным узам и тому подобному.

Юрий проехал перекресток, когда уже загорелся красный, потом резко свернул влево. Похоже, его совершенно не трогала собственная двуличность, но разве поймешь, что у него на уме? Рэчел взглянула на него, чтобы увидеть реакцию на свои слова. Он выглядел абсолютно невозмутимым. Модный темно-серый костюм, волосы коротко подстрижены и гладко зачесаны. Он был не таким высоким, как Антон, но крепким, с накачанными мышцами и широкими плечами.

Спустя секунду он взглянул на Рэчел.

— Это как запонки, — ответил он. — Когда у меня нет подходящих запонок, я беру в ящике у брата. Я знаю, что это можно, потому что мы братья и доверяем друг другу. Я же не беру запонки друга или соседа. А запонки брата, когда нужно, — мои запонки. И дети моего брата, если он умрет, станут моими детьми.

«Так ищут оправдания нечистой совести», — подумала Рэчел. Она раньше никогда не слышала, чтобы он сказал женщине больше двух слов.

— И как ты себе это представляешь? — спросила она, не глядя на него.

— Ты стоишь на четвереньках на заднем сиденье машины.

— Есть вещи, которых я не делаю, — заявила Рэчел, наслышанная о его вкусах.

— Не беспокойся, — ухмыльнулся он, — их буду делать я, а не ты.

Она невольно вздрогнула. Если она на это пойдет, то полностью деградирует. Может, это ей и нужно — чтобы ее унизили донельзя. Возможно, тогда она разозлится, оскорбится и сбежит. Антон оставил ее в лапах чудовища. Какой он, на хрен, жених! Эврика! Завтра она возьмет такси до Паддингтона[31] и сядет на поезд до Бата. Отец обрадуется ее возращению. Она будет убирать в доме, готовить ему сосиски с картофельным пюре, и они будут вместе смотреть фильмы.

Внезапно Юрий свернул налево. Они ехали в другую сторону. Значит, они не поедут в тот переулок, где она обычно обслуживала клиентов. Вероятно, он хочет поиметь ее в более комфортных условиях — по-настоящему насладиться, трахая женщину своего брата.

— Рэчел, сколько тебе лег?

— Восемнадцать. А что?

— Старовата для меня.

— Отлично. Тогда дай я выйду.

— Нет. — Он потер подбородок, как будто над чем-то размышляя. — А отвезу-ка я тебя на вечеринку. Там восемь ребят. Отличные бизнесмены. У тебя хватит сил веселиться всю ночь, Рэчел?

Она замерла. Значит, вот куда они едут!

— Я не буду этого делать, — запротестовала она. — Ни за что. Антон с ума сойдет. Он никогда бы не заставил меня участвовать в групповухе.

— Ой! — «посочувствовал» Юрий. — Я думаю, ты ошибаешься. За тебя заплатили пять тысяч фунтов. Твой Антон просто не знает, как правильно обращаться со своей женщиной. Он не такой деловой человек, как Юрий. Но денежки он любит, а поездки нынче дороги. — Он похлопал ее по колену. — Не волнуйся. Твой Антон будет просто счастлив.

Он остановился на красный сигнал светофора, и Рэчел попыталась открыть дверцу машины, но Юрий схватил ее за руку. Остаток пути они ехали молча. Автомобиль остановился у гостиницы, которая еще хранила следы былого великолепия.

— Войдешь в фойе, повернешь налево в холл. За стойкой бара увидишь мужчину. Он будет читать газету и пить темное пиво. Пойдешь с ним. — Он больно ущипнул ее за щеку. — Поняла?

— Не заставляй меня этого делать, прошу тебя! — умоляла она. Ее глаза наполнились слезами. — Антон никогда бы не заставил меня заниматься этим. Он будет в ярости.

— Не будет. На кону большие деньги, Рэчел. Покажи себя. — Он шлепнул ее по бедру. — А ну ступай!

Она открыла дверцу машины. Руки дрожали. Ей была необходима сигарета, хоть несколько затяжек. Не помешала бы и таблетка, но ее не было. Она хотела, чтобы приехал отец и спас ее. Она проклинала его за то, что он слабый и безвольный, однако прекрасно понимала: если бы отец узнал, чем она занимается, что с ней вытворяют, он бы умер от горя.

Она пройдет и через это, заберет деньги, поедет прямо в Паддингтон и сядет на поезд домой.

Как будто прочитав ее мысли, Юрий предупредил:

— Этот человек позвонит мне, когда они закончат. Я приеду и заберу тебя. Буду ждать здесь, когда ты спустишься с деньгами.

Когда Рэчел уже выходила из машины, Юрий схватил ее за руку.

— И еще одно, узкоглазая сучка. Ты думала, я обманываю собственного брата, да? Хочу трахнуть его женщину?

Она покорно помотала головой, но в душе у нее клокотала ненависть.

— Тебя надо бы за это выпороть.

— Ты прав, Юрий, — холодно усмехнулась она. — Разве я не мерзкая стерва?

Девушка позвонила вечером. Саша уже лег спать, Шарлин ушла в свою ночлежку, а Рэчел собирала липкие лохмотья обоев в пластиковые пакеты. Кусочки обоев валялись повсюду. В гостиной царил настоящий бардак. Она чувствовала, что силы на исходе. И зачем только она затеяла эту возню с ремонтом!

От телефонного звонка она вздрогнула и мгновенно поднесла трубку к уху.

— Да!

— Это я. Я уже звонила раньше.

— Я надеялась, что вы перезвоните. Спасибо.

— У меня в руках Сашин паспорт. — Девушка засмеялась низким грудным смехом. — Похож на настоящий. Хорошая работа.

— Если бы вам удалось переслать его мне, я была бы крайне признательна. Возможно, мне самой он скоро понадобится. Я вышлю вам деньги… Триста фунтов хватит?

— Нет, — ответила девушка. — Я делаю одолжение вам, а вы мне. Баш на баш. Но не сейчас. Может быть, завтра. Может, на следующей неделе или в следующем месяце. — Она перешла на шепот. — Когда я уйду от Юрия, я вам позвоню.

«Удачи тебе, дорогая, — подумала Рэчел. — Никому из девушек не удавалось уйти от Юрия».

— Договорились. У вас есть ручка и бумага?

— Да.

— Пишите мой адрес… Нет, постойте. Лучше не домой.

Она попыталась сосредоточиться. Она целый день думала над звонком, но почему-то упустила этот момент. Кому же она может доверять? Единственным человеком…

— Вышлите паспорт на адрес Мадлен Фрэнк. Бат, Норт-Пэрейд-пэсидж, психотерапевтическая клиника «Фрэнк и Томас». Черт, я не знаю индекса! Ладно, и так дойдет.

Казалось, девушка писала целую вечность. Рэчел несколько раз повторила адрес. Она слышала, как собеседница вздыхает, записывая его.

— А почему именно туда? — поинтересовалась девушка.

— Не хочу, чтобы письмо пришло на мой адрес. Это в интересах нас обоих.

— Понятно.

Они немного помолчали.

— Вам это сойдет с рук? — спросила Рэчел.

— Конечно. Он знает, что я никогда не трогаю его вещей, но ему невдомек, что я подслушала их разговор. Он считает всех женщин тупицами. Но я не такая. Сюда постоянно приезжают люди, договариваются о сделках. Они все козлы. — Она засмеялась, довольная тем, что удалось обвести вокруг пальца одного из козлов. — Юрий никогда не узнает, кто его взял.

— Будьте осторожны. С Юрием шутить нельзя.

Девушка помолчала.

— Я знаю.

— Что еще сказать? Я вам обязана по гроб жизни, это точно.

— Без проблем.

— У вас есть мой номер телефона. Если понадобится моя помощь, я сделаю все возможное.

Очередная пауза.

— Послушайте, — сказала девушка, — тут еще кое-что…

— Что? — Рэчел была в отчаянии. Господи, что может быть хуже!

— Юрий не любит собак… Мне очень жаль. Я сделала все, чтобы спасти пса.

— Боже!

— Пожалуйста, только не говорите малышу.

Она очнулась в пять утра. Она так и не смогла заснуть. Телефонный звонок настолько встревожил ее, что ей никак не удавалось сомкнуть глаза. Она встала с кровати, надела шорты и сорочку, спустилась вниз. В гостиной повсюду валялись куски обоев, но Шарлин пообещала прийти после обеда, чтобы помочь закончить работу. Вот и проверим, насколько она заинтересована в работе.

Рэчел приготовила себе чашку чаю и встала у окна, глядя на крыши домов Бата, уютно расположившиеся внизу, на шпили церквей и извилистые улочки с величественными особняками, на реку, окаймляющую город, на покрытые буйной растительностью холмы, где паслись коровы и овцы. Совершенно не похоже на Лондон, там до самого горизонта виднелись одни здания и дым.

Что будет, когда узнают, что паспорт исчез? Она попыталась представить себе реакцию Юрия. Заподозрит ли он эту девушку — вероятно, его теперешнюю фаворитку, — в том, что она стащила документ? Вполне возможно, что у девушки может не хватить смелости или решительности выполнить свое обещание, но если она его выполнит… О последствиях возможного разоблачения лучше не думать.

Рэчел открыла дверь в сад, села на ступеньку и закурила. Она старалась не думать о Юрии, просто наслаждалась утренней тишиной. За день успеет еще попереживать. Однако ее мысли возвращались к неизбежному…

Паспорт значил только одно — поездку за границу. Антон, ясно как божий день, не в отпуск с сыном собрался. Рэчел глубоко затягивалась крепкой сигаретой, вдыхая изрядную порцию никотина, пока у нее не закружилась голова. А что дальше? Что их ждет? Может быть, ничего и не произойдет, но это тщетные надежды. Как бы она ни хотела никогда больше не покидать отчий дом, не от кого не скрываться, в мозгу предательски стучала одна мысль: «Бежать!» И несмотря на все усилия отогнать эту мысль, страх подталкивал ее схватить Сашу и скрыться.

Вниз, потирая глаза, спустился из спальни Саша. Пижамные штаны болтались вокруг его голых ног.

Они завтракали в кухне. Он молча ел хлопья и тосты.

— Теперь разберемся с тобой, малыш. Одевайся, а то опоздаешь в школу.

Саша продолжал сидеть, крепко сжимая в руках чашку чаю.

— Ну же, дорогой, пошевеливайся!

— Я ненавижу эту школу. Мисс Бейли — старая кошелка.

Она меня не любит.

— Ну, ты же показывал язык мистеру Боделлу, разве нет? Чего же ты ожидал? Теперь придется быть вдвойне вежливым, чтобы они забыли о том, что ты вел себя как маленький негодник.

Этот ублюдок Антон думал только о себе, когда забирал сына из школы. Он-то уехал, а Саша остался. Мальчик не задумывается о последствиях. Возможно, он решил, что уедет с отцом навсегда, что тот все уладит.

— Я не хочу быть вежливым. Я ненавижу мисс Бейли. Она говорит ужасные вещи о тебе и о папе.

Рэчел потянулась через стол и взяла сына за руку.

— Какие, например, Саша? Что она говорит?

Саша уставился в тарелку с хлопьями.

— Не важно, мама. Я не помню.

— Да ну, все ты прекрасно помнишь!

Саша встал и выбежал из-за стола. Она попыталась схватить его за руку, но не успела. Маленький дьяволенок! Он явно расплачивается за Антона, за его причудливый акцент, за его внешность, за машину. Да и она ничуть не лучше Антона, смалит сигареты одну за другой прямо у ворот школы. Может быть, у нее на лбу написано: бывшая шлюха. Ее встреча с мистером Боделлом и мисс Задавакой-Еейли была до крайности странной. Ее привело в ярость понимание того, что, по-видимому, они в равной степени ответственны за похищение Саши. Разве не естественно, что взбудораженный ребенок, повинуясь порыву, показал язык? Где они были в это время, чертовы святоши? Саша прав: школа дерьмовая. А разве она сама так не считала?

Рисунки Саши отражали его душевное состояние. Рэчел была шокирована, когда обнаружила их в комнате сына. Истекающие кровью собаки, разбитые машины, неистовые драки мужчин и женщин… Никаких тебе цветочков и пряничных домиков. Необходимо показать эту рисунки специалисту. Мадлен, скорее всего, поняла бы, о чем они. Да нет, лучше уж не думать об этом.

Она взглянула на часы, которые висели на стене кухни. Разумеется, кто-нибудь уже пришел. Рядом с ней на столе лежал мобильный и номер телефона. Ей придется пережить откровенно презрительное отношение мистера Боделла, но она обязана еще раз предупредить, что никто — будь он сам Господь — не имеет права забирать ее сына из школы.

Глава пятнадцатая

Мадлен лежала в кровати, подоткнув под себя одеяло. В углу на мольберте стояла наполовину законченная картина. Тринадцатилетний курносый Кении Карлайл-младший одним прорисованным глазом осуждающе смотрел на Мадлен, а второй глаз был пока лишь наброском без зрачка. Она терпеть не могла надменного маленького сопляка, но его мать уже заплатила половину гонорара, поэтому портрет надо закончить.

Ее вниманием завладела улица. Стеклянные двери были открыты, и в комнату врывались джунгли, изобилующие зеленью, звуками, запахами, движением. Шестипалый кот Титчи неподвижно восседал на краю пруда, свято веря, что в любой момент ему может подвернуться одна из черепашек. В каждом напряженном мускуле его маленького тельца сквозило стоическое упорство. Большую часть дня он проводил у пруда, не теряя надежды, что одно из этих маленьких существ покинет островок посреди водоема и окажется в пределах досягаемости его проворных лап. Хотя Мадлен прекрасно знала: кот растеряется и не будет знать, что делать, если одна из черепашек клюнет его в морду.

Пора было вставать, но Мадлен чувствовала себя совершенно разбитой. При воспоминании о прощании с Микаэлой все внутри сжималось, превращаясь в черную пустоту. Почти такими же мучительными были мысли о том, что мама в психиатрической лечебнице. Росария совершенно обезумела, это было очевидно. Темные стороны жизни матери, которые открылись Мадлен в доме в Бате, стали для нее настоящим кошмаром. Сколько уже времени мама была больна? Сколько Микаэле пришлось страдать от неразберихи и хаоса, которые просто кричали о себе из грязных углов? А разбитая и поломанная мебель, а знаки на стенах… На алтаре в кухне лежали разложившиеся изуродованные трупики мелких животных. Повсюду горки пепла — следы небольших костров, разложенных прямо на полу (слава богу, полы в доме кафельные). Мама запросто могла сжечь дом и погибнуть вместе с девочкой. Потрясение от увиденного в доме сыграло свою роль в решении Мадлен согласиться с предложением Форбуша и его коллег. Они воспользовались тем, что Мадлен испытывала чувство вины, они взывали к чувству стыда за ее семью и упирали на то, что из нее не получилась настоящая мать.

Да и дочерью она была не лучшей: оставила мать в клинике, а сама вернулась домой. Вероятно, мама нуждалась в ней, но Мадлен не могла справиться со свалившейся на нее ответственностью и к тому же чувствовала, что и ее ждет безумие, если она останется в Бате. Да и что она могла сделать? До мамы было не достучаться — ее до потери сознания накололи лекарствами. Мадлен решила разузнать, можно ли забрать ее в Ки-Уэст. Если там найдется заведение, принимающее подобных пациентов — в чем Мадлен сомневалась, — Невилл оплатил бы лечение.

Она в Ки-Уэсте лишь неделю, а еще столько нужно сделать! Заработать денег, например на Кении Карлайле-младшем. На постели лежали фотографии Микаэлы, пара снимков мамы и ни одного — Невилла. Его Мадлен отрезала маникюрными ножницами. Она понимала, что следует спрятать фотографии подальше, — они лишь продлевают мучения. Скоро она так и сделает, потом встанет и будет жить дальше. Через день-другой. Она снова задремала, когда вдруг услышала ужасный грохот.

— Открой эту чертову дверь! — кричала Джина и била кулаками по деревянным панелям. — Я буду стучать, пока ты, черт возьми, не откроешь!

Мадлен поморщилась. Она совсем забыла, что они договаривались сегодня утром встретиться в баре на Сауг-бич. Там барменом работал кубинец, на которого Джина положила глаз. Он когда-то выступал с известной испанской труппой танцоров фламенко, и у него было тело, за которое не жалко и умереть. Но главным его достоинством было умение смешивать ультракрепкие коктейли «Маргарита».

Стук в дверь не стихал. Едва ли Джина догадывалась, что Мадлен нет дома, что она заперлась в студии.

— Мадлен, не будь дурой, выходи. Открой эту чертову дверь!

— Вот блин! — Мадлен вскочила с кровати и выбежала на улицу. — Джина, прекрати немедленно! Из-за тебя я заработаю дурную славу.

— Какую? Монашки-затворницы? — не осталась в долгу Джина и прошла во двор.

— Нет, славу вертихвостки, друзья которой не чураются крепкого словца.

— Когда это ты в последний раз вертела хвостом? — Джина взглянула на взъерошенную Мадлен и нахмурилась. — И когда в последний раз переодевалась?

— Ладно тебе. — Мадлен устало поплелась в студию. — Сейчас все сделаю.

Она натянула поверх лифчика и трусиков старое ситцевое платье. В окно она увидела, как Джина плюхнулась на качели, висевшие у пруда, и принялась разглядывать ногти на ногах. Подруга немного прибавила в весе с тех пор, как они расстались в Мексике, но в ней проглядывала страстная сексуальность, присущая полноватым женщинам с наплевательским отношением к окружающим — все трын-трава! — которая притягивала мужиков как магнитом.

— У тебя есть выпить? — крикнула она.

— Джина, заткнись! — выбежала из дома Мадлен.

Джина стояла на коленях возле пруда.

— Что это? Черепахи?

— Да.

Джина встала и посмотрела на подругу, как на больную.

— Господи, а приличнее ты ничего не могла надеть? Ты носила это платье, когда тебе было лет десять-одиннадцать. Еще я его помню!

— Извини, что не пришла утром. Совершенно вылетело из головы.

Джина дипломатично пожала плечами.

— Тебе есть у кого учиться, я сама такая. Как же ты похудела!

Мадлен через черный ход вошла в кухню. Джина — за ней. В холодильнике нашлись только пиво, мюсли из геркулеса с изюмом и орехами, несколько подгнивших фруктов.

Джина спросила:

— Так пойдем или нет? — Она схватила бутылку пива и стала искать, чем ее открыть. — Зайдем в новый бар, где подают морепродукты. Как там он называется? «Дары моря».

— Ой, нет. Может, в другой раз?

Джина глотнула пива и посмотрела на подругу.

— Послушай, сестренка. Может, поживешь немного у нас? Мама сама предложила. Она с радостью примет тебя. Не знаю, что с тобою происходит, но мне это не нравится. Я и сама бы недельку повалялась в кровати, но ты… Ну же, Мэд. Возьми себе в руки!

— Приходи завтра. В шесть я буду готова, и мы пообедаем в «Дарах моря». Я угощаю. В качестве компенсации за сегодняшнее утро.

Когда Джина вихрем унеслась, оставив после себя крепкий аромат духов и едва различимый запах пота, Мадлен принялась бродить по полупустым комнатам. Несмотря на любовь к родному дому, она не могла забыть, что он принадлежит Невиллу. Маме не положена даже часть, уж об этом он позаботился. Наряду с остальными чувствами, раздирающими ее изнутри, Мадлен ощущала жгучую обиду на отца. Он показал свое истинное лицо, и она не была уверена, что сможет когда-нибудь его простить. Сама мысль о том, что она зависит от Невилла, приводила Мадлен в ярость. Она жила здесь уже четыре года, а все счета оплачивал отец. Этому нужно положить конец! Она решила, что если хочет забыть прошлое, начать жизнь с чистого листа — надо подыскать другое жилье. Она не собирается быть в приживалках, ни за что!

Спустя полчаса Мадлен уже катила на велосипеде. Она видела несколько объявлений «Сдается дом» то ли на улице Уотсон, то ли на Гриннел (точно она не помнила, но ничего, найдет). Проколесив больше часа по улицам, она бросила эту затею. Даже в переулках жилье не сдавали. Приближался туристический сезон, с сожалением поняла она. Найти жилье будет ох как непросто!

Солнце уже садилось за горизонт, и Мадлен решила проехаться до Мэллори-сквер, пропустить стаканчик, посмотреть на фокусников и послушать уличных музыкантов. Может, встретит кого-нибудь из знакомых. В Ки-Уэсте все местные жители знали друг друга; кто-нибудь наверняка слышал, что где-то сдается дом. Но ее мысли. витали далеко, и это стало понятно, когда на Итон-стрит она повернула направо, а не налево. Черт! Да ладно, может, завтра. Устав от вечерней жары, она лениво крутила педали в сторону Палм-авеню, к морю. Свернула на Эйзенхауэр-драйв, остановилась у ряда плавучих домов на пристани Гэрри сон-Байт. Она еще с детства любила эти домики, похожие на кукольные. Прислонив велосипед к перилам, Мадлен ступила на пристань. Ах, если бы… Это уж точно были самые необыкновенные из самых причудливых домов на острове — разноцветные, удивительной формы, возведенные прямо на баржах. Каждый следующий еще эксцентричнее и сумасброднее предыдущего. Баржи, пришвартованные бок о бок, тихонько покачивались на волнах. Молодая женщина развешивала белье на шатком балкончике, старик поливал растущую в кадке на корме внушительную пальму… Чуть дальше, на барже, где стоял небольшой двухэтажный домик из бирюзовой гальки, маленькая собачка на цепи свирепо облаивала прохожих.

— Эй, малышка! — протянула к ней руку Мадлен. Разъяренная собачонка готова была броситься в воду и вцепиться в протянутую руку. — Успокойся, дорогая.

От ее слов собака совсем взбесилась.

В круглом окошке мелькнуло чье-то лицо — видно, хозяева решили выяснить, что происходит.

— Господи боже! — донеслось из домика.

Она сняла очки и стала всматриваться в это лицо. Несмотря на то что прошло больше шести лет, Мадлен ни секунды не сомневалась, кому оно принадлежит.

— Форрест? — беззвучно выдохнула она.

В тот же момент крюк, который удерживал цепь, вырвало из стены. В воздух поднялось облако мелкой соломенной пыли…

Мадлен открыла глаза и первое, что увидела, как и каждое утро, — фотографию Форреста на прикроватном столике. Он сидел в шезлонге на палубе своего плавучего дома, на коленях — собака. Это была собака соседей, но, как и большинство детей и животных, это грязное чудовище как магнитом тянуло к Форресту. Собака считала его дом своей территорией, которую нужно рьяно охранять.

Муж повернулся лицом к ветру, его белокурые волосы развевались, глаза чуть прищурены — слишком яркое солнце. Его полуобнаженное мускулистое тело, загорелое и обветренное, казалось на удивление красивым несмотря на худобу. Мадлен боготворила своего мужа. Ее первые впечатления, несмотря на юный возраст, с годами не потускнели. Форрест был прекрасным другом и любовником, и на него просто приятно было смотреть.

Внезапно у Мадлен так защемило в груди, что она протянула руку и перевернула снимок лицом вниз. Сколько раз за минувшие годы ей приходилось с усилием брать себя в руки, беспощадно напоминая себе, что он умер? Исчезла каждая его частичка: тело съели обитатели моря, кости разложились. Исчезла, как и необоснованная надежда на то, что Рэчел — ее дочь. Упорное нежелание примириться со смертью мужа было симптомом невротического состояния, от которого ей давно уже следовало излечиться. Любому пациенту со сходными симптомами она бы посоветовала изменить свою жизнь, встряхнуться. Может быть, настало время спрятать эту фотографию — как символическое осознание того, что Форреста больше нет? Если не принимать во внимание Гордона, как она сможет встретить и полюбить другого мужчину? Она оценивала мужчин через некую призму, в которой всё достоинства Форреста виделись в ярком свете, подобно миллиону мерцающих звезд.

Гордон! Сквозь пелену похмелья и недосыпания она внезапно вспомнила, что произошло вчера ночью, вспомнила, что случилось на римских раскопках, вспомнила свое путешествие домой на такси. Вспомнила, как долго стояла под горячим душем, чтобы смыть с себя даже его запах (а заодно и отвращение к себе самой). О чем она думала, когда занималась сексом без презерватива с сексуально одержимым? Хотя на Гордона это было совершенно не похоже. Чтобы он забыл надеть презерватив? Да никогда! Мадлен чрезвычайно разозлило его «галантное» обхождение во время их так называемого занятия любовью. Его пьяное признание в любви закончилось банальным перепихоном. Что ж, она уже не ребенок, кроме себя винить некого. Она хотела этого так же, как и он. Они действовали под влиянием обычной похоти, без лишних слов и обещаний — так иногда случается, когда ты пьян и теряешь осторожность.

В голове вспыхнул еще один образ: фигура человека в темноте, который явно преследовал их от Милсом-стрит до самого заброшенного дома. Когда она вышла одна на улицу, он мог бы вырвать у нее сумочку и убежать — никто бы его не догнал. Но когда шанс с Мадлен был упущен, мужчина, по-видимому, решил, что Гордон станет более легкой добычей. О боже!

Она потянулась к телефонной трубке и набрала номер: телефон Гордона до сих пор всплывал в памяти. Никто не брал трубку. После шестого гудка включился автоответчик.

— Гордон! — Она старалась говорить как можно суше. — Звоню, чтобы проверить, что все в порядке. Возле места раскопок вчера ночью отирался подозрительный тип. Можешь как-то дать знать или прислать сообщение, что с тобой все в порядке? — Она поколебалась. — В ближайшие несколько дней я буду очень занята, поэтому не смогу с тобой поговорить. Приятного отдыха!

Она допила кофе и выглянула через окно в сад. От смога, который частенько затягивал город, даже воздух казался грязным. В этом климате ее пальмы казались неуместными. Она тосковала по родине, по своему острову. Внезапно ее охватило желание все бросить, распродать вещи и вернуться. Наколоть Росарию снотворным, посадить в самолет до Майами и найти место для сумасшедших кубинцев, где поклоняются оришам, слушают самбу и румбу, где слышна только испанская речь.

При мысли о доме она протянула руку и поставила фотографию Форреста на место. Зачем лишать себя удовольствия от его компании?

Она всматривалась в мириады крошечных мангровых островков.

— Господи, Форрест, я надеюсь, ты знаешь дорогу. А если мы сядем на мель? Пройдут недели, прежде чем нас найдут. Мы умрем от обезвоживания, и наши кости склюют грифы.

— Знаю, мэм, — ответил Форрест. — Хитрые твари эти грифы.

— Her, серьезно…

— Следует оттачивать свое мастерство в искусстве навигации, дорогая. — Они огибали один из островов на небольшой лодке. — Уже по цвету узнаешь отмели. Там вода коричневая и грязная. А лазурная и синяя между ними — это протоки. Следует держаться в протоках. Все просто, как дважды два.

— Да, логично, — согласилась Мадлен.

— Видишь тех длинноногих болотных птиц? — спросил он, задержав взгляд на ногах Мадлен. — Они указывают, куда подплывать не следует, — там слишком мелко.

Она засмеялась.

— Ладно, ладно.

Она встала у него за спиной и обняла за талию. У него была загорелая мускулистая спина, выцветшие на солнце волосы отрасли. Она потерлась лбом о его спину. Она никак не могла им надышаться!

Форрест протянул руку и положил ее Мадлен на бедро.

— А если мы, потеряв бдительность, сядем на мель, ты выскочишь из лодки и будешь толкать.

— Вот, значит, как, Ромео?

Они лавировали между двумя островками и, к невероятной досаде Форреста, таки сели на мель. Однако с тем, чтобы толкать лодку, можно было повременить. Место было великолепным: два крошечных островка, сплошь покрытых сочной растительностью, где обитало множество пронзительно кричащих птиц. Форрест установил зонт, а Мадлен организовала пикник. Они лениво ели в тишине, устроившись на уютных сиденьях лодки, которую арендовали в гавани Ки-Уэста. Форрест копил деньги, чтобы купить еще одно рыболовное судно, а его отец выставил на продажу мотель «Домик дельфина» и собирался выйти на пенсию. Он говорил, что половину от вырученной суммы отдаст Форресту на покупку нового судна, а оставшихся денег ему хватит до конца жизни.

Внезапно Форрест повернулся к Мадлен.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Мадлен удивленно подняла брови, потом засмеялась.

— Не слишком ли мы торопимся? Мне ведь только двадцать один.

Мадлен сочла его слова брошенным вскользь доказательством того, что он не просто хочет с ней переспать. Но, глядя на Форреста, она поняла: его предложение руки и сердца не импульсивный, а хорошо продуманный, взвешенный и очень серьезный шаг. Она поежилась, раздосадованная своим неромантичным ответом. По липу Форреста было заметно, насколько он разочарован и обескуражен. Должно быть, сделать предложение было непросто.

— Можно подумать? — быстро добавила она и после короткой паузы продолжила: — Только если мы будем жить на твоей барже. И мне не придется менять фамилию и привычки.

Он обнял ее и крепко поцеловал.

— Это значит «да»?

— «Да». — Она кивнула, широко улыбаясь. — Только на этих условиях.

— Я подарю тебе на свадьбу плавучий дом.

— Боже! Не стоит заходить так далеко. А баржа на самом деле твоя?

— Баржу оставила мне мама. Раньше она принадлежала ее отцу. Как ты уже, наверное, поняла, за нее много не получишь.

Оба были ошеломлены внезапной переменой в своих отношениях. Они обнялись и прилегли на сиденье. Мадлен почувствовала, как начали дрожать руки, а сердце учащенно забилось. Не стоило так поспешно соглашаться! Они вместе всего месяц, и она ждала подходящего момента, чтобы рассказать ему все. Она так и не решилась открыть правду — после всего, что с ней произошло, было так приятно чувствовать, что тебя любят. Но теперь пути назад нет.

— Я должна тебе кое-что сказать, Форрест.

Он повернул голову и пристально взглянул на Мадлен.

— Ты уже замужем?

Она высвободилась из его объятий.

— Ты помнишь тот день в саду дома, за которым ты присматривал… вскоре после нашей первой встречи?

— Такое разве забудешь! — серьезно ответил он. — Мне и вправду жаль, что я повел себя так. Я просто обезумел, когда понял, что мы…

— Нет, — прервала она. — Дело не в этом. Ты был абсолютно прав, когда разозлился, но, понимаешь… Я забеременела.

— Забеременела?

Он недоуменно уставился на нее.

— У нас была дочь, Форрест.

Она почувствовала, как по щекам потекли слезы.

— У нас была дочь… — ошарашенно повторил он, приподнимаясь на локте и вглядываясь в лицо Мадлен. — Ты шутишь?

Она покачала головой, не открывая глаз.

— А почему ты говоришь о ней «была»?

Мадлен разрыдалась. Она не собиралась плакать, но слезы уже нельзя было унять.

— Я отдала ее на удочерение… всего за две недели до того, как встретила тебя в плавучем квартале.

Он схватил ее за плечи и заставил посмотреть в глаза.

— Но, Мадлен, дорогая… зачем ты это сделала? Почему мне ничего не сказала?

Лицо его посерело, глаза расширились от ужаса.

— Я хотела тебе сказать. Я писала тебе письма, когда ты был в Индии. Ездила к твоему отцу в Ки-Ларго три года назад. Я думала рассказать ему о нашей дочери, но когда он сообщил, что у тебя есть невеста, что ты не хочешь читать мои письма… Он сказал, чтобы я оставила тебя в покое… Он был очень вежлив, но я поняла намек. Он рассказал мне о том, как ты был расстроен после нашего расставания.

Прошла минута. Тишину нарушали только пение птиц и всхлипывания Мадлен. Форрест потряс ее за плечи.

— Мадлен, перестань плакать. Нужно поговорить. Ты должна рассказать мне, почему отдала дочь.

Она попыталась справиться с рыданиями. Как ему объяснить, почему она так поступила? Разве он поймет?

— Моя мать взяла дело в свои руки и стала с самого рождения присматривать за малышкой. Думаю, такое положение вещей было неизбежным. Мне было всего шестнадцать, у меня случилась послеродовая депрессия, а она так хотела второго ребенка! Мы много ссорились из-за малышки, и наконец я не выдержала. В Англии я чувствовала себя инопланетянкой и очень скучала по дому. Поэтому я решила вернуться, оставив Микаэлу на попечение родителей, и начать жизнь заново. В конце концов отец встретил другую женщину, а у мамы не выдержали нервы. Я путешествовала с Джиной по Мексике… Я и понятия не имела, что происходит. Микаэлу отдали приемным родителям. Оказалось, что мать страдает шизофренией, а отец просто решил умыть руки. — Мадлен попыталась взглянуть Форресту в глаза, но не смогла. — Как только правда выплыла наружу, я тут же полетела в Бат, но чиновники из попечительского совета не позволили мне увидеть Микки. Я понимаю, девочке необходима была спокойная обстановка… Одному богу известно, что ей пришлось пережить! Пара, которая оформила над ней опеку, подала документы на удочерение. Я растерялась. Микаэла была по-настоящему счастлива с новыми родителями, а я чувствовала, что уже давно отказалась от собственной дочери. Я подписала необходимые бумаги, потому что решила, что просто обязана это сделать. Микаэле нужна настоящая семья…

Форрест сжал ее плечи.

— Уже поздно? Поздно вернуть ее?

Мадлен снова расплакалась, он обнял ее.

— Если бы я только знал…

— Поздно, Форрест. Слишком поздно.

Глава шестнадцатая

— Я перерезал артерию в его паху лезвием бритвы. Надрез был тонюсеньким, но и его хватило, — рассказывал Эдмунд с оттенком профессиональной гордости.

Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене и подтянув колени к подбородку. После очередного приступа болезни он выглядел совсем слабым, похудевшим, осунувшимся и напоминал скорее привидение.

— Это я сделал уже после того, как избил его до потери сознания и подвесил за запястья к балке. Так что ему не пришлось долго страдать. На кухне я оставил записку для его жены — сообщил, что ей не стоит ходить на чердак, поскольку там висит ее мертвый муж. На тот случай, если она не заметит записку, я подставил под него ведро, чтобы кровь не просочилась через пол, не измазала потолок нижнего этажа и не перепугала ее до смерти.

Эдмунд взглянул на Мадлен, растянув губы в улыбке, как будто эти признания — то, что он потрудился сделать для жены убитого, — доказывали его добрый, в сущности, нрав.

Должно быть, в глазах Мадлен это выглядело не слишком убедительно, поэтому Эдмунд поспешно продолжил:

— Их брак изжил себя. Его жена отдыхала в Италии с любовником, а дети вообще никогда не входили в их планы. Он увольнял горничную, когда жена уезжала, а сам пускался в загул, пил и смотрел порно с участием малолеток.

Мадлен стояла у зарешеченной двери и смотрела на Эдмунда Фьюри. Этот разговор был ее ошибкой. Она начала его несколько недель назад, когда между ними произошла та неуместная перебранка. В пылу спора она упомянула именно об этом преступлении, так не похожем на все остальные — Эдмунд предпочитал душить своих жертв.

Из-за боязни скорой смерти — врачи так и не смогли поставить диагноз его странной болезни — Эдмунд убедил Мадлен, что должен объяснить ей свой поступок, поскольку, по его словам, пресса приписывала этому преступлению необычайную жестокость, которой на самом деле не было. Она попыталась объяснить ему, что даже не жила в Англии, когда произошло это убийство, и узнала о нем только от директора тюрьмы. Но Эдмунд твердо вознамерился посвятить Мадлен в тайные рычаги своих преступлений, и теперь его невозможно было остановить. Он был непреклонен: если ему суждено умереть, то хотя бы Мадлен будет знать, что он не такое уж чудовище, каким его представляют. Мадлен сама удивилась, насколько ее подкупило это желание выглядеть достойно в ее глазах.

Поскольку события последних недель несколько стерли четкие границы и ослабили ее оборону, она уступила и согласилась его выслушать, если он будет сидеть на безопасном от нее расстоянии. Она избегала смотреть ему в глаза, но не отводила взгляда от его рук. Они казались на удивление безобидными: белые, чуть полноватые. За шесть лег тюремного заключения они не подвергались воздействию погоды, не выполняли тяжелой физической работы. Она представила, как мягкие бледные пальцы аккуратно разворачивают старомодное лезвие бритвы, расстегивают ширинку брюк жертвы, стягивают их и обнажают гениталии, а жертва висит в полубессознательном состоянии, возможно, умоляя о пощаде.

Ей стало не по себе.

— Этот подонок уже сидел в Англии за развращение малолетних. Ему и двум его друзьям принадлежала вилла в Таиланде. Догадайтесь, чем они там занимались?

— Значит, он заслужил свою смерть? — уточнила Мадлен, стараясь, чтобы голос прозвучал равнодушно.

Эдмунду не понравилось, что в ее голосе проскользнули саркастические нотки, и он не удержался от язвительности.

,289;

— Я сделал это за деньги, моя красавица. Я думал, что ясно дал это понять. Клиент заплатил целое состояние за убийство этого человека, а то, что он оказался мразью, лишь упростило дело. Я даже получил удовольствие от его устранения.

— Все ваши жертвы… были мерзавцами и подонками?

— Я не смогу избавить человечество от мрази, да? — резко выпалил он. — Да, вы правы, в мире до черта подонков!

Эдмунд раздраженно покачал головой, как будто объяснить собственную философию человеку непосвященному — вещь непосильная.

— Мадлен, пожалуйста, не забывайте, я убивал только взрослых мужчин, мужчин, которые притесняли и обижали других. Иначе зачем было их убивать? Я — чистильщик. Или мусорщик Я избавляю от мусора, от тех элементов, к которым остальные даже брезгуют прикоснуться. А правосудие просто не может дотянуться до них своими коротенькими ручками. И видите, кто расплачивается! Но подумайте: если бы один из этих подонков хоть пальцем тронул маленькую внучку судьи, разве стал бы суд преследовать меня за то, что я избавил мир от мрази? — Эдмунд подался вперед и прорычал. — Стал бы, Мадлен?

Мадлен, широко раскрыв глаза от ужаса, пожала плечами и не сразу нашлась, что возразить.

— Я имел дело только с взрослыми мужчинами, — настойчиво повторил Эдмунд, — никогда не трогал юнцов, какими бы отвратительными они ни были, не трогал женщин и детей. Согласен, временами мои жертвы испытывают страдания. Иногда на этом настаивали сами клиенты. Если речь идет о мести, я иду навстречу. Оказываю такие услуги.

— Оказывали! — поправила Мадлен.

— Оказываю, — отрезал Эдмунд. Он прищурил глаза, внимательно разглядывая ее. — Я ведь вам уже говорил: у меня длинные руки.

Мадлен оперлась локтем о решетку и поставила ногу на ящик, который попросила у надзирателя. Никакая спина не выдержит, если целый час стоять навытяжку. Она сказала директору тюрьмы, что у стоек баров есть специальные выступы для ног, чтобы посетители задерживались там подольше. И он пошел ей навстречу.

— Эдмунд, вы на самом деле не шутите, когда говорите, что можете убивать даже отсюда? Можете уничтожить любого за пределами тюрьмы?

— Если бы я захотел, моя красавица, то уж будьте уверены! В укромном месте припрятаны денежки. Кое-кто готов оказать мне услугу. Другие передо мной в долгу. Некоторые из них пойдут на многое ради меня.

Значит, он не черной магией бредил. За стенами тюрьмы есть люди, готовые действовать по его приказу.

— Я вам не верю, — заявила она, пытаясь унять дрожь. — Может, оставим эту тему? Справедливость и несправедливость своих деяний вы можете обсудить на сеансах с доктором Уэзерли.

— Мне важнее, чтобы поняли вы, а не доктор Уэзерли. Мне совершенно наплевать, что он обо мне думает.

— А зря. Доктор Уэзерли отличный психиатр. Он действительно может вам помочь… Например, заставить вас понять, что недопустимо лишать жизни другого человека — независимо от того, что он мерзавец и негодяй.

Эдмунд поднялся с топчана, но к двери подходить не стал. Он засунул руки в карманы и посмотрел ей прямо в лицо. Он не мог скрыть разочарования: представился единственный шанс убедить ее, а ему так и не удалось это сделать.

Стараясь избежать еще одного спора (или поучения) относительно его философии, Мадлен сказала:

— Я предупреждала вас, что наша дружба не должна проходить испытания на прочность подобными разговорами, Эдмунд. Я бы предпочла не думать о причинах, по которым вы оказались в тюрьме.

Какое-то время он, казалось, обдумывал услышанное. Мадлен уже готова была сменить тему разговора, когда он нарушил молчание.

— Кстати, как там ваш дружок?

Эдмунд говорил вкрадчиво, но голос его звучал угрожающе.

— У меня его нет! — раздраженно выкрикнула она. Но пока они стояли вот так, пристально глядя друг на друга, в ее душу закралось беспокойство.

— Давно не слышали о нем?

Мадлен нахмурилась. На что он намекает?

— Думаю, давно. — Эдмунд печально вздохнул.

Ее глаза расширились от ужаса.

— Это дело ваших длинных рук? Эдмунд, нет!

Эдмунд подарил ей акулью улыбку — застенчивую, но торжествующую.

— Не думаю, что вы когда-нибудь еще услышите о мистере Реддоне.

Она зажала рот рукой.

— Что… что вы с ним сделали? — Она, спотыкаясь, отступила от двери и бросила взгляд на выход.

— Пожалуйста, не уходите! — выкрикнул Эдмунд. — Не волнуйтесь. Он жив. И не очень пострадал.

Мадлен огляделась в поисках надзирателя.

— Эдмунд, что вы с ним сделали? Скажите немедленно, не то пожалеете!

— Красавица моя, здесь нет моей вины! — взмолился Эдмунд. — Я узнал, что он вам изменяет, ставит под угрозу ваше счастье и здоровье. В марте его уже предупреждали, чтобы он держался от вас подальше, но до него явно не дошло. Он не понял, что может означать лезвие бритвы, понимаете?

— Лезвие бритвы? — хриплым шепотом эхом повторила она. — И как долго ваш помощник следил за мной? Что, черт возьми, он сделал с Гордоном?

— Ничего радикального. Он просто… повторил предупреждение, пока оно не дошло. Для таких людей, как ваш бывший, подробное повествование о том, как у него лезвием бритвы под корень отрежут член, — удивительно действенный метод устрашения. Всегда срабатывает безотказно.

Он воздел руки в знак того, что мир избавился еще от одного мерзавца, еще одна работа выполнена отлично. Хороший пример эффективности его метода!

Мадлен почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— И вы еще называли себя моим другом! Ублюдок! Вмешаться в мою жизнь самым беспардонным образом! То, что вы сделали, — жестоко. Ужасно! — Она больше не могла сдерживать гнев. — Я обязана сообщить об этом начальству.

Как ни странно, но Эдмунда не возмутила ее реакция. Казалось, он искренне полагал, что выиграл некий спор, который еще крепче привяжет Мадлен к нему. Он смотрел на нее чуть ли не со снисхождением.

— Ох, не кипятитесь! Ну сами подумайте: настоящий мужчина всегда защитит свою женщину, угрозы на него не подействуют. Они действуют лишь на мерзавцев, слабаков и трусов. Разве вы не видите, Мадлен, что он и пальцем не пошевелит ради вас?

Да, как ни крути, Эдмунд прав. Она не получила от Гордона весточки, а теперь уже и вовсе не получит.

Эдмунд прочел ее мысли и улыбнулся.

— Это доказывает мою правоту. Он вас недостоин.

Они долго смотрели друг на друга. Вдалеке послышался лязг закрывающейся металлической двери. Тускло освещенный коридор казался холоднее, чем обычно. Мадлен вздрогнула и поплотнее завернулась в куртку.

В воскресенье вечером она распахнула дверь студии. В помещении тут же запахло смолистой древесиной, иссушенной солнцем, и едва уловимо — масляными красками и растворителем, которыми она пользовалась. Периодически, разбирая просроченные счета и убирая дом, Мадлен собиралась с духом и решала провести у холста все выходные, но на самом деле ее занимали совершенно другие проблемы. Сейчас, когда она оказалась лицом к лицу с чистым холстом, было уже поздно начинать рисовать — время перевалило за полночь, а утром к ней на прием придет уйма пациентов.

Прежде чем ложиться спать, она решила еще раз взглянуть на холст, чтобы понять, лягут ли на него преследующие ее картины. Она включила свет. Студия казалась заброшенной, но холст был на месте и ждал хозяйку. Поглядев на него какое-то время, она взяла кусочек угля и нанесла несколько штрихов — просто попробовать, что выйдет. Усилий для этого не потребовалось, и Мадлен немного расслабилась. Рука не дрожала, она работала словно сама по себе, однако в гармонии с подсознанием. Через полчаса композиция была обозначена без всяких предварительных набросков. Она просто перенесла на холст то, что рисовало воображение.

Она сбрызнула рисунок фиксатором и собралась уходить, но, повинуясь внезапному порыву, выдавила из тюбика на пластмассовую тарелку немного натуральной охры, плеснула в рюмку для яйца немного растворителя и взяла пятисантиметровую плоскую кисть для акварели, чтобы наметить передний и задний план, светотень. Она работала быстро, прекрасно понимая, что час поздний, а время, когда она работает, летит незаметно. Вокруг стояла полная тишина. Старое Парковое шоссе было пустынным и безмолвным, с Клавертон-стрит не доносилось даже отдаленного шума. Спустя какое-то время она взглянула на часы. Начало третьего. Мадлен не любила останавливаться, когда накатывало вдохновение. Всегда существовал подсознательный страх, что вдохновение уйдет и однажды она поймет, что больше не может писать. Может быть, именно поэтому она и рисовала только муравьев, этих недолговечных натурщиков. Честно говоря, это было смешно. Психотерапевт, который отказывается взрослеть и постоянно чего-то избегает: сперва воспоминаний о странном детстве, потом ответственности, потом правды о себе. Кто-то же не зря сказал: «Есть люди, которых можно охарактеризовать по тому, чего они избегают, и люди, о которых можно сказать: они только и делают, что бегут от чего-то».

Она выдавила на тарелку немного вермильона и жженой охры, на мгновение остановилась и отступила назад, чтобы полюбоваться картиной. Увиденное ее поразило: с мольберта на нее смотрел не мужчина, а женщина. У фигуры явно просматривалась грудь и треугольник волос на лобке. Но она же собиралась изобразить мужчину, бесспорно мужчину! Ведь только с вражескими воинами поступали так…

Она прочла об этом много лет назад в какой-то книге о муравьях. Южноамериканское племя придумало изощренную пытку, заканчивающуюся смертью, для захваченных в плен врагов и членов своего племени, совершивших тяжкое преступление. Осужденного приводили на лесную поляну, где вокруг муравейника определенного вида плотоядных муравьев была вырублена вся растительность. Здесь его раздевали и распинали на деревянной раме. В рот, чтобы он был постоянно открыт, вставляли вырезанный особым образом деревянный клин, а анус и пенис прокалывали и вставляли длинные бамбуковые палочки. Внутри эти палочки, а также уши и глаза жертвы смазывали сладким соком местного дерева.

Hoc, горло и рот тоже аккуратно смазывали соком, но так, чтобы жертва не задохнулась. Когда все приготовления заканчивались, раму поднимали и устанавливали над муравейником. И предоставляли осужденного своей судьбе. Через несколько минут на теле жертвы кишели привлеченные вкусом нектара муравьи, которые через все отверстия проникали в тело несчастного. Его жалили и кусали, пожирая живьем изнутри. Иногда жертва задыхалась из-за забившихся в нос и рот муравьев. Но, похоже, чаще обреченные погибали от смертельного ужаса — просто не выдерживало сердце. Самые же храбрые умирали медленной и мучительной смертью…

Мадлен вздрогнула, взглянула на темный участок джунглей, которые только что изобразила, тонкие лучики света, освещающие худенькую фигуру на холсте: спина изогнута, тело крепко привязаны к деревянной раме, ясно просматривались ребра и бедренные кости. Вся поза напоминала распятие. Голова откинута назад и привязана — лица не разглядеть, но горло обвивают несколько прядей темных волос. Что это? Что это значит? Неужели жертва — она сама? Неужели она подсознательно наказывает себя за свои преступления? Или стремится умереть?

Мадлен покачала головой, чтобы отогнать эту мысль, выдавила краску из тюбика и продолжила рисовать.

Она не смыкая глаз работала всю ночь и едва не поддалась искушению отменить прием. Она вымоталась, однако чувствовала, что просто обязана продолжать рисовать. Но когда сняла трубку, чтобы позвонить Сильвии, то вспомнила, что в девять придет Эмилия Фредриксдоттир. Эмилия, студентка местного университета, приехала в Англию из Рейкьявика. Ее брата обвинили в том, что он якобы столкнул со скалы свою девушку и та разбилась насмерть. Она была лучшей подругой Эмилии и часгенько поверяла ей свои секреты, рассказывая о том, как страшен ее брат, когда пьян. Эмилия боялась, что если вернется в Исландию, то будет вынуждена свидетельствовать против собственного брата. Мадлен не могла подвести девушку, учитывая, что Эмилия решилась излечить душевную травму при участии психотерапевта, вместо того чтобы вернуться домой и с головой окунуться в ожидавший ее ужас. Мадлен не отказывалась помочь девушке, но попыталась убедить ее, что лучше все-таки вернуться в Исландию. Не стоит прятать голову в песок — чем скорее она решится, тем быстрее все забудет. Но Эмилии казалось, что ее мир рухнул. Зачем туда возвращаться? Мадлен решила, что девушка заслуживает ее внимания: уж если кто и нуждался в нем, то именно Эмилия.

Мадлен приняла душ, оделась и отправилась в клинику.

Сильвия с сияющим видом сидела за столом.

— Доброе утро, Сильвия.

Она оценивающе оглядела Мадлен глазами-бусинками.

— Вы ужасно выглядите.

— Спасибо, Сильвия.

— У меня есть чай «Бодрость» из магазина здоровья. С сибирским женьшенем, шалфеем и…

— Нет, спасибо. Рэчел Локлир не звонила? Не просила назначить встречу?

Сильвия нахмурилась.

— Вы постоянно меня об этом спрашиваете, но ответ один — «нет». Почему бы вам самой ей не позвонить, если уж для вас это так важно?

Мадлен развернулась и направилась к себе.

— Постойте! — крикнула ей вслед Сильвия. — Вам письмо. Мадлен вернулась, схватила толстый конверт, который ей протягивала Сильвия, и поспешила в кабинет. Бросила сумочку и куртку на стол, потом взглянула на пакет. Имя написано с ошибкой, почерк незнакомый.

Часы показывали без десяти девять. Мадлен поднялась с кресла и начала готовиться к приходу пациентки. Повесила куртку, взяла со стола конверт и положила его в сумочку, но через секунду вынула опять. Конверт был небольшим — похоже, что-то личное. Разорвав конверт, она недоуменно осмотрела его содержимое. Паспорт! Новенький, чистый. Она опять посмотрела на конверт. Он был адресован Мадлин Фрэнк, но индекса не было. Мадлен была озадачена. Пролистав документ, она наткнулась на фотографию мальчика. Вьющиеся темные волосы, серьезное личико, но в глазах смешинки. Она взглянула на имя: Александр Антонович Иваненко.

Александр. Кто, черт побери, это такой?

Она поняла, что уже видела это лицо, правда, на другой фотографии. Эти глаза, тонкие черты. Не может быть! Теперь она поняла, сходство налицо… Кроме того, разве Саша — это не сокращенное от Александр? Саша, сын Рэчел.

Почему же, черт возьми, Сашин паспорт прислали именно ей, в клинику? Причем прислал человек, который не знаком с Мадлен или просто не знает, как правильно пишется ее имя.

Она вернулась в приемную и показала конверт Сильвии.

— Тебе что-нибудь об этом известно? Никто не звонил насчет паспорта?

— Нет, но я заметила, что «Мадлен» написано через «и». Какая наглость! — Она взглянула на Мадлен поверх очков. — Вы решили сменить имя?

Мадлен опять принялась изучать почерк, потом повернулась к секретарше и таинственно подмигнула:

— Мадлин — мой псевдоним.

— Вот как?

Мадлен перегнулась через стол и прошептала:

— Понимаешь… сценическое имя при исполнении стриптиза. — Она сложила конверт и взглянула на часы. — Ну и где же Эмилия Фредриксдоттир?

Мадлен прошла по Лондон-роуд, свернула на узкую улочку и направилась в сторону Фэрфилд-парка. Дорога была ужасно крутой, тротуар от проезжей части отделяли ржавые перила, а там, где дорожное покрытие износилось, в огромных выбоинах проступала булыжная мостовая, вымощенная еще много веков назад. Для середины мая было на удивление жарко, и, несмотря на то что уже было начало седьмого, ей пришлось раз-другой остановиться. Давал о себе знать застарелый перелом лодыжки — последние несколько недель выдались слишком тяжелыми. Пробежки вдоль канала, периодические занятия йогой и — изредка — зарядка во внутреннем дворике практически сошли на нет. Все свободное время, когда Мадлен не работала в клинике, она проводила в студии. Но навязчивое желание рисовать было не просто способом отвлечься или направить энергию в нужное русло. Словно какая-то высшая сила завладела Мадлен, вынуждая ее закончить картину. Она даже использовала быстросохнущие акриловые краски вместо масляных, что позволяло наносить слой за слоем, не ожидая, пока высохнет предыдущий. Минувшей ночью, в три часа, она с облегчением нанесла на «Распятие» последние мазки. Она признавала, что это необычайно зловещая картина, и следовало бить тревогу, раз подобные образы всплывают из подсознания. Неудивительно, что маму так беспокоили муравьи. Она, должно быть, видела, что они завладели мыслями Мадлен. Или это Росария своей извращенной силой заставила дочь написать ужасную картину?

Она вышла на дорогу пошире, обогнула холмы, миновала ряд небольших магазинчиков, на перекрестке свернула налево и пошла под гору. Около узкой полоски зелени она остановилась и огляделась. Если это Фэрфилд-парк, то она уже близко. Хорошо, что Рэчел хотя бы указала свой адрес и номер мобильного. Ее дом оказался крайним, у северного входа в Фарингдон-парк. Место было необычайно красивым, отсюда открывалась панорама Вата, но сам дом выглядел непривлекательно — один из практичных типовых домов, которые строили в шестидесятые годы, со встроенным гаражом на первом этаже. Дом Рэчел давно пришел в упадок: на оконных рамах облупилась краска, а ворота покосились и висели на одной петле.

У Мадлен был повод — паспорт. Документ уже три дня лежал в ящике письменного стола в ее клинике, и до сих пор им никто не поинтересовался. Она покажет его Рэчел и спросит, почему Сашин паспорт прислали в конверте, адресованном Мадлин Фрэнк. Она ожидала, что их беседа приведет к тому, что Рэчел объяснит причину, по которой прекратила посещать сеансы психотерапии. Но положа руку на сердце, Мадлен хотелось хоть одним глазком взглянуть на Сашу и Рэчел. Она надеялась, что это рассеет ее мучительные сомнения.

Она миновала ржавые ворота, подошла к входной двери и позвонила. Через матовое стекло она видела очертания крошечной прихожей и лестницу, ведущую в жилые комнаты. Похоже, весь первый этаж занимал гараж.

Через минуту она еще раз позвонила в дверь и уже собралась было уходить, когда услышала шаги. Кто-то спускался по лестнице. Дверь распахнулась. Это была Рэчел. На ее лице были написаны страх и тревога, а когда она поняла, кто пришел, ее настроение, казалось, стало совсем никудышным.

— Ой, это вы! — выдохнула она.

Мадлен заметила смущение хозяйки. Интересно, кого она ждала? Рэчел выглядела взъерошенной, волосы всклокочены. Синяки сошли, но она все еще была бледной.

— А кого вы ожидали?

— Зачем вы пришли? — напряженным голосом спросила Рэчел.

Мадлен растерялась. Она не ожидала такого приема, но Рэчел явно находилась на грани срыва. Вероятно, любой звонок в дверь таил в себе угрозу. И прежде всего, если это будет любовник-сутенер, стремящийся выкрасть у нее сына, мужчина, который не остановится ни перед чем, лишь бы достичь желаемого.

— Не обращайте на меня внимание, — попросила Рэчел. — Все дело в паспорте? Ведь вы поэтому пришли?

Мадлен полезла в сумочку, вытащила конверт и протянула его Рэчел.

— Слава тебе, Господи! — Рэчел долго смотрела на конверт, но брать его не спешила. Наконец она сказала, не поднимая глаз: — Мадлен, пожалуйста, пусть он останется у вас! Я знаю, что прошу слишком многого, но не могли бы вы спрятать его куда-нибудь подальше?

— Думаю, что могу. — Мадлен снова опустила конверт в сумочку. — Вы не хотите мне ничего объяснить?

— Все слишком запутанно. Если не можете его оставить, я не обижусь.

Мадлен подождала, но дальнейших объяснений не последовало.

— Я могу зайти на минутку?

Казалось, Рэчел заколебалась, потом все же отступила в маленькую прихожую. Она явно не собиралась приглашать гостью в дом. Мадлен вошла, но в прихожей негде было развернуться — ситуация стала еще более неловкой.

— Вы, по-видимому, решили прекратить посещать сеансы, Рэчел?

— Прошу прощения, — извинилась Рэчел. — Я знаю, что поступила малодушно, не предупредив вас, но я просто не могу.

Мадлен вгляделась в ее лицо.

— Что именно не можете?

— Ну, понимаете… копаться в прошлом. — Она пожала плечами. — Послушайте, ничего ведь не изменилось.

— Я с вами не согласна. По-моему, мы достигли определенных результатов. Любое стоящее дело требует пота, крови и слез. — Мадлен попыталась улыбнуться, но зубы ее не слушались.

Рэчел натянуто засмеялась.

— Я повидала столько пота, крови и слез, что сыта ими по горло. Зачем мне лишние страдания?

Она права. А действительно, зачем? Несмотря на веру Мадлен в силу психотерапии, в душе она понимала нежелание пациентов ворошить прошлое, рыться в грязном старом белье, а потом с любопытством его рассматривать, пытаясь выяснить причину тревоги. Неужели она ищет словесного подтверждения тому, что они никогда больше не найдут взаимопонимания? В душе у Мадлен боролись противоречивые чувства: ее грызли сомнения в отношении пациентки, которой она, по идее, обязана была помогать. Даже если все окажется лишь плодом ее воображения, это явно помешает дальнейшему лечению.

— Ладно, Рэчел. Должна признаться, я расстроилась, что вы бросили сеансы. Но, похоже, это мои проблемы. — Она придвинулась чуть ближе и положила руку Рэчел на плечо. — У вас все в порядке?

Рэчел отступила…

— Пытаюсь выжить.

Она толчком открыла дверь, всем видом показывая, что разговор с глазу на глаз окончен. Мадлен не оставалось ничего, кроме как уйти.

— Если захотите поговорить, если нужна будет помощь, вы всегда можете передумать. Вы взвалили на себя непосильную ношу. Если я понадоблюсь, можете на меня рассчитывать.

— Ладно, буду иметь в виду, спасибо.

Рэчел выглянула на улицу и тревожно огляделась. Потом посмотрела на Мадлен. Казалось, она собиралась что-то спросить.

— Да? — подтолкнула ее Мадлен.

Рэчел заколебалась, но потом покачала головой.

— Ничего. Я скоро позвоню насчет паспорта. Обещаю.

— Вы хотите, чтобы я…

Но Рэчел уже захлопнула дверь.

Мадлен вышла за ворота и в смятении остановилась. Куда идти? Справа дорога примыкала к парку, и там была старая узенькая калитка. Она вошла в парк.

Рука сама опустилась в сумочку и нащупала паспорт. До этого Мадлен полагала, что сама Рэчел отправила его ей на хранение, но очевидно, что паспорт прислал кто-то другой. Человек, который не знал, как правильно пишется ее имя. Скорее всего, иностранец. Она должна была спросить у Рэчел, что это значит. Кто этот человек, которому теперь известно место ее работы? Внезапно от этой мысли ей стало тревожно. Она еще могла вернуться и задать этот вопрос Рэчел. Или опустить этот чертов паспорт в почтовый ящик…

Но она не сделала ни того ни другого.

Здесь была детская площадка, сейчас безлюдная. Казалось, парк используется в основном собачниками. Три пса неопределенной породы гонялись друг за другом, а хозяева безуспешно пытались подозвать их к себе. Какая-то женщина с двумя вест-хайлендскими терьерами на поводке, явно нервничая, пыталась обойти шумную свору. Мадлен крепче прижала сумочку к себе и пошла по лужайке.

В дальнем конце парка она миновала две одинокие фигурки, которые, согнувшись, искали что-то на земле. Маленький мальчик и подросток. Подойдя ближе, Мадлен увидела, что подросток на самом деле девушка в шерстяной шапочке с кисточкой. И это несмотря на жару. Мадлен улыбнулась. В их позе было столько знакомого: она все детство провела на четвереньках, рассматривая муравьев.

— Саша, — закричала девушка, — посмотри на время! Пойдем! Твоя мама готовит макароны. Если мы не поторопимся, они превратятся в кашу.

Мадлен остановилась. Саша… Вот, значит, он какой. Наверняка это он. Мальчик ничего не ответил. Лица его не было видно, все внимание приковано к земле.

— Саша, пойдем. Не выводи меня. Они никуда не денутся. Мы вернемся позже и проверим. Саша…

— Магдалена, иди в дом! — кричала в окно мама. — Это опасные муравьи. Они живут только один день, потому что прокляты.

Мадлен притворилась, что не слышит. Ее мать иногда говорит бредовые вещи. Она наклонилась и уставилась в землю, наблюдая за тем, как, приземляясь, умирают крылатые муравьи. Их было великое множество. Ей и раньше доводилось видеть подобное: они летали, свободные и счастливые, всего несколько часов, а потом умирали. Мадлен видела, как они борются со смертью. Интересно, она тоже будет бороться за свою жизнь?

— Магдалена!

— Саша… пойдем. Если ты не пойдешь, я съем твою порцию.

Мальчик наконец выпрямился и поднял голову. Какую-то секунду он смотрел прямо на Мадлен.

Кто-то настойчиво звонил в дверь. Она спустилась вниз и обнаружила, что под дверь просунуто письмо. Она подняла конверт с пола и вскрыла. Письмо было написано на очень ветхой бумаге, чуть ли не на пергаменте. Когда она его разворачивала, бумага шуршала и рассыпалась в руках.

«Уважаемая Мадлен Фрэнк.

Мы наконец получили информацию о вашей дочери. С прискорбием извещаем вас, что ваша дочь умерла. Погибла во время ужасного шторма. Микаэлы больше нет, мисс Фрэгж. Именно поэтому она так с вами и не связалась. Ее уже давно нет в живых. Остался лишь прах…»

Письмо рассыпалось прямо у нее в руках, а в дверь снова принялись звонить. Она бросилась открывать. Это Микаэла, она пришла сказать, что все это неправда. Что она жива. Она не могла умереть!

Мадлен потянулась к дверной ручке и только потом поняла, что звонит телефон. Вздрогнув, она села в кровати и посмотрела на будильник. Без двадцати семь. В такую рань ей никто никогда не звонил. Она схватила трубку и хрипло сказала:

— Алло?

— Мисс Фрэнк? — отрывисто спросил голос.

— Да, а это кто?

— Это Милдред Олленбах из Сеттон-холла.

Мадлен свесила ноги с кровати.

— Что-то случилось? — задала она глупый вопрос, прекрасно понимая, что что-то произошло.

— Случилось. Миссис Фрэнк со вчерашнего дня не произнесла ни слова, а сегодня с самого утра лежит без сознания. Она не реагирует ни на какие внешние раздражители, даже на боль. Ее осматривал доктор Дженкинс. Он полагает, что следует вызвать «скорую», если только сначала не пожелаете приехать вы.

Мадлен замерла, потом ее охватила паника.

— Может быть, ее хватил удар?

— Доктор почти уверен, что нет. — Мисс Олленбах помолчала. — Он считает… он почти уверен, что эти симптомы указывают на ухудшение ее психического состояния.

Мадлен внезапно осенило.

— А не могут эти симптомы быть результатом внезапного увеличения количества лекарственных препаратов? — резко спросила она.

— Нет, это маловероятно, — последовал краткий ответ. — Но доктор Дженкинс рекомендует провести электрошоковую терапию, и чем скорее, тем лучше, поскольку ваша мать ничего не ест и не пьет. Нам удалось уложить ее в постель, хотя нельзя сказать, что это как-то помогло.

— Подождите, — сказала Мадлен, — я скоро буду. До моего приезда ничего не предпринимайте.

Она вскочила с постели, натянула джинсы и вчерашнюю блузку. Схватила сумочку, ключи от машины и выскочила из дома. Начался час пик, а поскольку не было ни дуновения ветерка, в городских «джунглях» из-за выхлопных газов дышать стало нечем. Удушающий зной скопился между каменными фасадами Бата. Когда десять минут спустя Мадлен покинула пределы города, воздух стал чист… Солнце сияло обманчиво-привлекательно, отчего открывающиеся просторы казались похожими на истинный рай. Сеттон-холл купался в солнечном свете, а деревья в саду радовали глаз пышной, буйной зеленью.

Она остановилась на стоянке и минутку посидела в матине, пытаясь собраться с мыслями. Могла ли мама сама довести себя до такого состояния? Решила ли она подвести черту собственной жизни? Неужели она, отрезанная навеки от родных просторов, настолько несчастна, что предпочитает умереть, нежели находиться в приюте в Бате?

Мадлен вышла из автомобиля на яркий солнечный свет.

Палате попытались придать испанский колорит. Мадлен привезла несколько хлопчатобумажных кубинских гобеленов насыщенных красных, желтых и фиолетовых цветов. Ширма из мексиканских бус отделила раздевалку и смежную комнату от маленькой гостиной. За другой ширмой скрывался алтарь Росарии и место поклонения Бабалу-Айе. «Ну и где он сейчас?» — спрашивала себя Мадлен, глядя на неподвижную фигуру на постели. Росария лежала прямо, как оловянный солдатик, с широко открытыми глазами. Руки ее не двигались, она не размахивала ими бесцельно, как обычно. Казалось, она изменилась-, постарела и высохла. Ее крошечная фигурка терялась на огромной кровати. Стоя в дверях, Мадлен пыталась представить юную Росарию со свадебных фотографий — вызывающе красивую, черноволосую, с роскошными формами, со смуглой кожей на фоне снежно-белого платья. Как же случилось, что осталось только это? Внезапно Мадлен отчетливо поняла: такой коней, ожидает всех, и она не исключение. Ты обессилишь, высохнешь, и останется одна только оболочка… Она вздрогнула. Когда Росария умрет, она, ее дочь, будет идти по этому же пути жизни, продолжая бесконечную череду поколений. Но после нее останется дочь, а за ней внуки и правнуки.

Внезапно Мадлен в голову пришла ужасающая мысль, от которой по спине побежали мурашки. А если ее дочь умерла? И после нее никого не останется, никаких следующих поколений? Об этом она никогда не задумывалась. Никогда! Она отказывалась рассматривать такую возможность. Неизвестно почему перед глазами всплыло Сашино лицо. Маленький мальчик из парка смотрел на нее… Она представила ребенка, затем высокого красавца средних лет, который стоял в проеме двери и печально смотрел на Мадлен, в образе сморщенной старухи лежащую на кровати. Это внезапное видение будущего напугало ее.

— Все в порядке, — услышала она. — Можете войти.

Это сказала сиделка, которая сидела у окна и читала замусоленную книгу.

Мадлен подошла к кровати. На Росарии был надет стеганый халат, который Мадлен подарила ей на Рождество. Волосы аккуратно заплетены в косу и уложены вокруг головы, как мама любила, зубной протез снят. Неужели в этом возникла серьезная необходимость? Мама заботилась о том, как выглядит, и терпеть не могла оставаться без зубов. Мадлен присела на край постели, поцеловала распятие и прах предков, потом наклонилась и, обняв худенькие плечи матери, покрыла ее лоб поцелуями.

— Despiertate, Mama. Estoy aqui,[32] — прошептала она. — Я здесь, мама.

— Она не чувствует ничего, даже боли, — сказала сиделка. Мадлен обернулась.

— Откуда вы знаете?

Мгновение она непонимающе смотрела на Мадлен.

— Ниоткуда.

Сиделка встала и вышла. Через несколько минут в палате появился доктор Дженкинс.

— Может быть, вызвать «скорую помощь», мисс Фрэнк?

— Чтобы обмотать маму проводами и поджарить ей мозг? Нет, доктор Дженкинс.

Он подошел к кровати и положил руку ей на плечо.

— Успокойтесь, Мадлен. Что нам еще остается делать?

Это был справедливый вопрос и, учитывая обстоятельства, довольно честный. В подобных случаях электрошок действительно помогал, но в то же время эта терапия убивала миллионы клеток мозга. Мадлен отчаянно искала причину, которая позволила бы оставить маму как есть. Которая помешала бы врачам и дальше наносить ущерб ее разуму.

— А нельзя немного подождать? Может, ей поставить капельницу, дать день-два отлежаться?

— Это не больница, Мадлен, — мягко заметил он.

— Знаю, но, принимая во внимание то, сколько денег отец каждый месяц выкладывает за содержание моей матери, я полагаю, можно пойти навстречу.

Мадлен чуть не расплакалась, и он неловко похлопал ее по плечу.

— А что говорит доктор, тот антрополог, который беседовал с моей матерью? Я могла бы переговорить с ним.

— Я узнаю, есть ли у миссис Олленбах его номер телефона. Хотя, честно скажу, я не очень-то верю в подобных «докторов», — заметил доктор Дженкинс чуть надменно. — Мадлен, я должен бежать, но Милдред у себя в кабинете. Подумайте над моими словами. Мы не можем оставить вашу мать в таком состоянии.

Когда он ушел, Мадлен склонилась над Росарией и мягко попыталась закрыть ей глаза.

— Мама, закрой глаза, или они вынуждены будут залепить твои веки липкой лентой. Тебе это не понравится. Может, скажешь хоть что-нибудь, чтобы я поняла, что ты меня слышишь! Пожалуйста, Mamacita. Dime algo, cualquier cosita.[33] Где твой Педроте, когда он так нужен, а, мама?

При упоминании об орише, ее наставнике, веки Росарии дрогнули. Ее губы задвигались, она хотела что-то сказать.

Мадлен нагнулась ближе.

— Что, мама?

Росария слабо откашлялась и попыталась произнести какие-то слова.

— Бери ребенка и беги, — прошептала она. В ее голосе слышался страх. Глаза закрылись, она глубоко вздохнула. — Бери ребенка и беги.

Руки Мадлен дрожали, когда она гладила маму по лицу.

— Что ты имеешь в виду, мама?

— Забери ребенка, — повторила она, хлопая слабеющей рукой по стеганому покрывалу.

— Какого ребенка, мама?

Ответа не последовало, мама только взволнованно ударила по постели.

— Мама, послушай меня. Я подозреваю, что ты что-то чувствуешь. Может быть, ты прочла мои мысли… но она не моя дочь. — Мадлен помолчала, потом спросила: — Или моя, мама? Нет? Да?

— Нет, — прошептала Росария и покачала головой, еле слышно повторяя слово «ребенок». Ее руки замерли на шее, она потянула за цепочку. — Возьми это, повесь на шею.

— Нет. Это понадобится тебе самой.

— Нет, Магдалена. Ahora es tuyo.[34] Делай, как я говорю.

Чтобы мама успокоилась, Мадлен послушалась, расстегнула цепочку и повесила ее себе на шею. По очереди она поднесла к губам древнее распятие и флакон с прахом предков. Если бы она не отказалась от своих верований, то сейчас стала бы сантерой. Талисман нескольких поколений сантер, согласно словам матери, наделит ее силой и сохранит от злых сил.

— Не хочешь их благословить? — спросила Мадлен и прижала распятие к губам матери.

Росария пробормотала благословение и расслабленно склонила голову набок. Ее поза уже не выглядела такой напряженной. Казалось, она заснула.

Мадлен поцеловала ее в обе щеки, пригладила волосы и прошептала ласковые слова, но Росария была уже далеко.

Мадлен встала и подошла к алтарю. Тут были атрибуты маминых религиозных обрядов: раковины каури, священные камни и чаши с травами, которые Мадлен заказывала по почте из Ки-Ларго. На вышитой салфетке лежал позолоченный молоток (жертвенный нож конфисковала миссис Олленбах). Мадлен подняла молоток и увидела примотанную к его нижней части брошь Эдмунда.

Она подержала брошь в руке, потом положила в карман. Достала из сумочки коробку спичек и зажгла перед образом Бабалу-Айе свечку. Это был суровый бог, мужской. Вероятно, ему не по душе все эти показные восхваления и умильные молитвы. Возможно, ему не понравилось наличие броши на алтаре.

— Приглядывай за моей мамой, ублюдок! — пробормотала Мадлен. — Она твоя самая верная подданная.

Спустя два часа Мадлен уже стучала в дверь кабинета.

— Войдите, — отозвался женский голос.

Расстроенная миссис Олленбах сидела за своим столом. Она поправила очки и посмотрела поверх них на Мадлен.

— Миссис Олленбах, — сказала Мадлен, стоя в дверях, — моей матери значительно лучше. Она разговаривала со мной. Мыслит она здраво. Она выпила грейпфрутового сока и съела половинку банана. Она может открыть и закрыть глаза, а когда я уходила, она крепко спала. Я не вижу объективных причин для того, чтобы отправлять ее в больницу.

Миссис Олленбах не очень-то обрадовалась ее приходу, и это нетрудно было прочесть по ее лицу. Но дочери Невилла Фрэнка — хоть какая она заноза! — следовало потакать. Кто платит, тот и заказывает музыку.

— Что ж, отличные новости!

— Я понимаю, что мы не самые простые пациенты, — приторно улыбнулась Мадлен. — И спасибо вам большое за то, что так превосходно ухаживаете за моей мамой.

— Кстати, мисс Фрэнк… — окликнула миссис Олленбах, когда Мадлен уже собиралась закрыть дверь.

— Да?

— Доктор Дженкинс упомянул, что вы хотели переговорить с… да, доктором Альваресом. Я позвонила ему, но его жена сказала, что он болен и не в состоянии ни с кем общаться.

— Болен? — нахмурилась Мадлен.

Интересно чем? Но лучше не спрашивать. Мама говорила, что он пытался выведать у нее какие-то секреты. О господи…

— Спасибо, что позвонили. Я приеду вечером.

Мадлен поспешила на залитую солнцем улицу. В ушах звучали слова матери: «Бери ребенка и беги».

Глава семнадцатая

— Сколько стоят билеты? — спросила Рэчел.

Кассирша кивнула на доску, но когда Рэчел принялась изучать возмутительно высокие цены, сказала:

— Взрослый — одиннадцать фунтов двадцать пять пенсов, детский — шесть пятьдесят. Или тринадцать пятьдесят и восемь соответственно, если хотите посетить еще и музей Костюма. — Она перегнулась через конторку и скептически оглядела Сашу. — Детям до пяти лет вход бесплатный.

— Ладно, — пробормотала Рэчел. — Забудем про музей Костюма. Один взрослый и бесплатный детский.

— Мне уже не пять, — фальцетом возразил Саша. — Мне семь лет.

Рэчел закатила глаза, а кассирша гневно уставилась на нее.

— В таком случае с вас семнадцать семьдесят пять.

Рэчел заплатила за билеты и, схватив Сашу за руку, потащила его к входу.

— Иногда тебе лучше помолчать, Саша.

— Но это же неправда, мам.

— Верно, верно, сынок. Неправда.

На входе им вручили путеводители. Один для взрослых, другой для детей. Она уже давно хотела сводить Сашу в римские бани: когда их класс туда водили, он как раз болел гриппом. Потом одноклассники рассказывали об этих банях, и Саша чувствовал себя обделенным. Альфи и Дотти водили туда Рэчел, когда ей было двенадцать лет. Вскоре Дотти умерла, и эта экскурсия в памяти Рэчел оказалась прочно связанной со смертью матери. Она уже тогда была смертельно больна.

Мама была настолько слаба, что предпочла остаться в насосном зале, который в восемнадцатом веке превратили в модное кафе, а Альфи провел Рэчел по купальням. Дотти верила и то, что источники Бата имеют целебные свойства — так утверждалось в брошюре, — но когда они с отцом вернулись, се стакан с серной водой так и стоял на столе нетронутым. Казалось, она, закрыв глаза, слушает игру пианиста, но на самом деле она спала — сказывалось действие морфия. Дотти, впрочем, удавалось держать голову прямо, пока она пребывала в своем наркотическом забытьи.

— Перед вами история, которой уже две тысячи лет, — раздался учтивый голос, когда Рэчел приложила к уху аудиогид и нажала кнопку. Саша был очарован аудиогидом для детей и повторял каждый рассказ, из-за чего их экскурсия продвигалась неимоверно медленно. Она старалась не раздражаться. Честно говоря, она пыталась растянуть это удовольствие как можно дольше. Чем еще им было заняться в воскресенье? В последние дни мальчик был таким беспокойным, плакал без причины, писался ночью. Он опять начал заговаривать о собаке, спрашивал о Наполеоне. Казалось, он догадывался о том, чего знать не мог, и слышал то, что даже не говорилось. Она не в силах была придумать, как помягче сообщить сыну, что собаки больше нет. Еще меньше она знала, как объяснить, почему это произошло и как. Она и сама привязалась к этому глупому псу. Что ему пришлось вынести? Может быть, этот зверь Юрий замучил его до смерти? Или Наполеона убил Антон, чтобы преподать ей урок?

Было часов пять, и в купальне было полно туристов, в основном, судя по говору, американцев. Их голоса слышались повсюду. Как у них хватало сил на столько экскурсий? И сколько должно быть у этих людей денег? Правда, Бат относился к чудесам света — что же удивительного, если они пришли сюда!

— Мама, ты только посмотри на это! — воскликнул Саша, потянув ее за руку.

— Да, милый, клево!

Они, пробравшись сквозь толпу, вошли в Большой банный зал. Под открытым небом раскинулся бассейн, от неподвижной черной воды которого шел пар. Со стен на туристов взирали высеченные в камне римские полководцы. Когда-то их сограждане купались здесь, гуляли под этими сводами. Каменные глыбы на полу были истоптаны римскими сандалиями.

Саша присел на корточки и опустил руку в воду.

— Мама, горячая, — сказал он. — Потрогай. Вода почти кипяток.

Она наклонилась и провела рукой по воде. Невероятно! Прямо посреди города из земли била горячая вода. Охранник тронул ее за плечо и предупредил, что воду трогать нельзя. Когда она подняла на него глаза, он подмигнул и сказал:

— Я обязан предупреждать: мало ли, вдруг у кого кишечная палочка или еще какие паразиты.

Она покорно пошла за толпой, лжетуристка среди настоящих экскурсантов, периодически хватая сына за руку, чтобы не потерять. Наступила кому-то на ногу.

— Прошу прощения, — пробормотала она.

— Можете наступить и на вторую ногу, если хотите, — сказал мужчина и улыбнулся.

Он был красив — белокурый, белокожий, чисто выбритый. Но Рэчел почувствовала только смущение. Годы, когда она интересовалась мужчинами, остались позади, и хотя временами стоило лишь глазом моргнуть, чтобы добиться желаемого, она не могла смотреть им в глаза.

Она пошла дальше, следуя за Сашей от бассейна к бассейну, от экспоната к экспонату. Внутри у нее все застыло. Лучше не думать о минувшей неделе, о прошлых месяцах. Может, не стоило прерывать сеансы с Мадлен? Нет, ей становилось только хуже, а не лучше. Так называемая психотерапия оказалась откровенным фарсом. Лучше бы она никогда и не приходила на сеансы! Все, что ей нужно, — это валиум. Если бы только она не завязала с лекарствами… Сейчас пришло время принять пару таблеток. Она бы предпочла лечь в спячку, а не взбадриваться, но надо держаться. Следует уберечь сына. Это единственное, что имеет значение.

С толпой туристов они вышли на залитую солнцем улицу. Крепко держа Сашу за руку, она направилась на монастырское кладбище. Саша захотел мороженого, и они сели на скамейку в тени монастыря. Саша ел мороженое, а Рэчел затягивалась «Кэмелом» — для нее это было как глоток воздуха для утопающего. Последняя сигарета, а ведь только утром она купила целую пачку. Она взглянула на сына. Какой она подает пример? Правда, Антон не курит, и, может быть, Саша пойдет в отца. В каком-то смысле он был образцом для подражания. Мадлен как-то упоминала о влиянии воспитания на характер. Она осторожно намекала, что если Рэчел не освободится от Антона, то Саша вырастет и будет копировать поведение отца. Что за бред! Рэчел сжала зубы, из глаз хлынули злые слезы.

— Мама, а чем мы теперь займемся? — спросил Саша.

— Чем хочешь, Саша. — Она вытерла слезы краем футболки. — Сегодня твой день.

— А ты куда хочешь?

— Не знаю. Ничего не приходит в голову, дорогой.

— Давай покатаемся на лодке.

— Отличная мысль!

Меньше всего ей хотелось кататься на лодке, да ладно уж!

Они успели на последний экскурсионный катер, и на борту оказалось довольно мило. Катер скользил по реке, и Рэчел смогла наконец расслабиться. На берегу росли огромные деревья, и нужно было наклоняться, чтобы не удариться о ветки. Капитан постоянно отпускал шутки, и все смеялись, даже Рэчел. Он оказался приятным малым, и Саша пересел к нему на корму. Они отлично поладили.

Рэчел смотрела, как они болтают и смеются, — Саша просто засыпал бедолагу вопросами и собственными комментариями. С Антоном он так себя не вел. Он смотрел на отца как на супергероя и изо всех сил старался ему угодить — сердце Рэчел сжималось от такого низкопоклонничества. К счастью, после того как они съездили на прогулку, которая так расстроила малыша, Антон не появлялся, и Рэчел надеялась, что еще долго его не увидит. Всякий раз, когда Антон уезжал, она мечтала, чтобы он не вернулся.

Вот только паспорт. Он говорил сам за себя.

У Батгемптона катер развернулся у плотины и поплыл назад, теперь уже чуть быстрее. Саша без удержу болтал с новым приятелем. Капитан снял свою фуражку и надел Саше на голову. Мальчик придерживал ее рукой, чтобы она не упала в воду, и так чудесно смотрелся! Рэчел хотелось, чтобы эта прогулка продолжалась как можно дольше, весь день. Она сидела, ни о чем не думая, просто наблюдая, как радуется сын, а вокруг была лишь буйная зелень, вода и голубое небо. Все это напоминало идиллическую картинку из сентиментального романа.

Довольно скоро они проплыли под Палтни-бридж и причалили клевому берегу. Саше не хотелось отдавать фуражку, но хозяин ее попросил, и мальчик тут же вернул. Он чуть не плакал, не желая покидать катер, и Рэчел пришлось его уговаривать.

Она не любила бродить по улицам. Так было всегда, сколько она себя помнила. Мама слишком, до смешного, опекала ее, а годы жизни с Антоном лишь усугубили положение: пребывание на улице означало «работу». Но на этот раз, как ни раздражала ее улица, возвращаться домой почему-то не хотелось.

Следовало довериться шестому чувству, которое развилось за годы, проведенные с Антоном. Она только вставила ключ в замочную скважину, как тут же поняла: что-то произошло. Можно было схватить Сашу на руки, повернуться и убежать, но она этого не сделала. Это был их дом, ее и Сашин, и никто не заставит ее бежать отсюда! Он приехал, чтобы осуществить свою угрозу, — не важно, есть у Саши паспорт или нет. Ему, должно быть, стало известно, что паспорт исчез или, хуже того, его украли. И совсем ужасно, если он узнал, что паспорт похитили по просьбе Рэчел. Если Юрий надавит, та девушка тут же расколется. Эти девушки из Восточной Европы лишь кажутся крутыми, а на самом деле запуганные и беспомощные. Рэчел повидала их достаточно.

Открыв дверь, она увидела, что дом перевернут вверх дном. Содержимое ящиков было высыпано на пол, повсюду валялась разбросанная одежда. У Рэчел и брать-то было нечего, но дом выглядел так, словно здесь побывала банда профессиональных грабителей. Антон сидел на диване, смотрел фильм, в руке банка крепкого пива. Он, похоже, поджидал их уже давно. На кофейном столике валялось штук шесть пустых банок. Это был плохой знак — алкоголь делает его неуправляемым.

— Папа, привет! — окликнул его Саша срывающимся голосом. Он великолепно знал, что подобный беспорядок может означать только неприятности. — Мы катались на лодке. Я был капитаном.

— Отлично, сынок, — отозвался Антон, пристально глядя на Рэчел.

Она оглянулась по сторонам.

— Чем я заслужила подобный беспорядок?

— Я просто кое-что искал, — ответил Антон, не сводя с нее глаз.

— И что же? Деньги? Я не держу дома наличные. После того, что случилось в прошлый раз. — Она усмехнулась. — Я мать-одиночка, живущая на пособие и из последних сил пытающаяся поставить на ноги сына. Зачем такому крупному бизнесмену, как ты, нужно было вламываться…

— Довольно, Рэчел.

— Разве я за эти годы принесла тебе мало денег?

Она повернулась и пошла в кухню. Лучше, если Антон не будет смотреть ей в глаза. Он прекрасно умеет читать ее мысли. Если он упомянет о паспорте, сможет ли она сыграть до конца и быть достаточно убедительной?

Он выключил телевизор, встал и отправился за ней. Взял ее сумочку, зашел в кухню и высыпал содержимое на стол. Не найдя того, что искал, схватил ее за руку.

— Кто такая Мадлин?

— Мадлин? — Секунду Рэчел смотрела на него с искренним недоумением. — Понятия не имею.

— А должна бы. Татьяна назвала мне именно это имя. Ты же догадываешься, о чем я, верно?

Она покачала головой, хотя и понимала, что схватка проиграна. Незнакомая девушка, когда ее стали допрашивать, не смогла скрыть правду.

Он схватил ее за волосы.

— Ты украла принадлежащую мне вещь!

Она засмеялась. Антон ударил ее по лицу.

Ярость, клокочущая внутри, вытеснила страх.

— Ты ублюдок! Ты собираешься избить меня на глазах у сына. Он же не маленький и все понимает!

Антон уже занес руку, когда они замерли от оглушительного шума. Это на полную мощность включился телевизор. Внезапно Саша начал громко петь фальцетом. Песню Рэчел не узнала, но от звука закладывало уши. Даже Антон стоял как громом пораженный.

— Вот черт! Ладно… — Он схватил ее за плечо и, пытаясь перекричать шум, заявил: — Вот что мы сделаем. Ты, я и Саша поедем в Варшаву. Я присмотрел отличное местечко. Всего на пару месяцев, чтобы в Лондоне все устаканилось.

Он наклонился и убрал волосы с ее ушей. Ощупывая разорванные мочки, он нежно прошептал:

— Я не хочу месяцами тосковать без сына. Он уже не маленький и должен быть рядом с отцом. Если не хочешь ехать, — он подчеркнуто небрежно пожал плечами, — дело твое. Но Саша поедет со мной. Я уже говорил тебе в Тенби: мне нужна настоящая семья! Ты постоянно говоришь, что между нами все кончено, но я знаю, что ты тоже поедешь, потому что хочешь быть рядом с сыном. Я прав?

Рэчел отшатнулась. Ее гнев остыл, уступив место страху.

— Саша, — заорал Антон, — сделай потише! Мы с мамой разговариваем. Мы не будем ругаться. Просто поговорим. Саша… Ну же, парень!

Несколько секунд они стояли, не сводя глаз друг с друга, потом Рэчел сбросила его руку и побежала в гостиную. Саша, крепко зажмурившись, сидел на диване и, зажав уши руками, продолжал петь. Она взяла пульт и выключила телевизор.

— Сашенька, дорогой, — сказала она, опускаясь на колени и обнимая сына. — Мы не ссоримся. Ты же помнишь: папа же обещал больше не ссориться. Он говорил серьезно. Правда, Антон?

Антон вошел в гостиную и присел на диван. Помолчав несколько секунд, он спросил:

— Саша, а тебе не пора ложиться спать? Ты гулял целый день. Наверное, сейчас просто валишься с ног.

Рэчел бросила на Антона злой взгляд.

— Он еще не ужинал.

Саша вскочил с дивана.

— Я не хочу есть! — закричал он и бросился по лестнице и свою комнату. Хлопнула дверь.

— Значит, ты считаешь себя заботливым отцом, да? — прошипела Рэчел, отступая к лестнице. — Он боится тебя до смерти.

— Где этот чертов паспорт? — Антон встал. — Рэчел, иди сюда! Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!

Он схватил ее за запястье и толкнул на диван. Встал над ней, зажав ее ноги между коленями.

— А теперь поговорим. Кто такая эта Мадлин? Юрина девка, дура, отослала паспорт, а бумажку с адресом выбросила, как ты ей, наверное, и сказала. Позвони этой женщине и скажи, чтобы она привезла паспорт, или мы возьмем такси — я, ты и Саша — и подъедем за ним сами. Если только ты его не перепрятала. Дошло, Рэчел?

— Что твой брат-садист сделал с этой девушкой?

— Не твоя забота.

Рэчел бросила на него злой взгляд.

— Она жива?

Антон холодно рассмеялся.

— Юрий не дурак. Эта девчонка приносит моему брату целое состояние. За то, что создала нам проблемы, она сейчас отрабатывает.

— Храни ее Господь! — воскликнула Рэчел. Внутри у нее все похолодело при мысли о том, через что приходится сейчас проходить этой бедняге. — А кто убил собаку?

Антон еще крепче сжал ее ноги между коленями. Рэчел поморщилась от боли.

— Когда мы приедем в Варшаву, я куплю сыну целый зоопарк. Где паспорт?

— Ладно, Антон, я скажу. — Она выбрала лучшую из придуманных заранее версий. — Мадлин — моя подруга. Когда она получила по почте паспорт, то чуть не рехнулась. Она разозлилась как черт и велела мне забирать паспорт и больше и носа к ней не показывать. Она не хотела в этом участвовать. Видишь, она знает, на что способны ребята вроде тебя! Сама жила с одним — такой же мерзкий ублюдок, как вы с братцем. Я забрала этот проклятый паспорт, отнесла в ближайший парк и сожгла в мусорной корзине. Если хочешь, могу показать где. Это две минуты пешком.

Антон еще сильнее сжал колени и схватил ее за волосы.

— Не болтай ерунды, Рэчел! Я буду стоять здесь, пока у тебя не отвалятся ноги.

Она видела, как в паху у него подозрительно набухло и зашевелилось. Ему нравились подобные игры, она и сама была такая. В былые времена при виде его возбуждающегося члена она и сама возбуждалась и была совсем не против немного пострадать, чтобы потом испытать наслаждение. Теперь же она не чувствовала ничего, кроме лютой ненависти.

Он улыбнулся.

— Ну уж нет, — хихикнул он, — больше я не дам тебе вонзить в меня зубки. Извини, малышка.

— Да пошел ты…

Его лицо посуровело.

— Рэчел, послушай, сегодня вечером я заберу Сашу с собой. А если ты попытаешься меня остановить, Юрий с ребятами заставят тебя об этом сильно пожалеть. Получу я паспорт или нет, но больше ты Сашу не увидишь. Если только не поспешишь наверх и не соберешь сумку, даже две: одну со своими вещами, вторую с Сашиными. Я хочу, чтобы ты поехала с нами. Честно. Ты нужна сыну.

Он отпустил волосы Рэчел, полез в задний карман и вытащил ее паспорт. Она пользовалась им лишь однажды, когда ездила в Амстердам.

— У нас с тобой паспорта есть, крошка. Осталось достать новый паспорт для Саши, Ты очень плохо поступила, Рэчел. Ты так не думаешь?

Кажется, он поверил в историю с паспортом. Без паспорта покинуть Англию будет нелегко. Где, черт возьми, находится эта Варшава? Она не могла вспомнить. Он уже не раз называл этот город в связи со своими делами, но она не обращала внимания.

— Антон, отпусти меня! — взмолилась она. — Давай поговорим.

— Не о чем говорить, — ответил он. — Ты едешь или нет?

На этот раз он был серьезен. Он хотел забрать ребенка и был настроен решительно. У нее оставался только один выход.

— Ты не оставляешь мне выбора. Всегда поступаешь по-твоему. Я поеду туда, куда едет мой сын… И ты не сможешь помешать мне, даже если захочешь.

Антон улыбнулся и чуть отпустил ее колени.

— Узнаю свою девочку. Сейчас мы поедем к Юрию, поживем пока там. Он достанет для Саши новый паспорт, но это недешевое удовольствие, вдобавок потребуется определенное время. Поэтому мы поедем туда и будем ждать новый паспорт. Но предупреждаю, Юра очень зол на тебя. Он считает, что тебя следует проучить. — Антон покачал головой и рассмеялся. — Младший брат учит меня, как обращаться с моей же женщиной. Смешно, правда?

Рэчел словно током ударило.

— Я отказываюсь даже на пушечный выстрел приближаться к твоему брату. И Сашу ты туда не заберешь. Ты слышишь меня?

— Мы должны поехать туда, Рэчел. Поскольку у тебя нет Сашиного паспорта, другого выхода нам не остается.

— Послушай. Не нужно никуда ехать. Мы можем вполне легально получить для Саши паспорт. Это не займет много времени.

— Ничего не выйдет, крошка. Мы поедем к Юрию.

Он взглянул на нее, и в его взгляде было что-то новое. Она не могла понять, что именно, но раньше она этого не видела. Рэчел остолбенела.

Она кивнула.

— Ладно, поедем к Юрию.

Они обменялись взглядами, и на миг он отвел глаза. Это лишь подкрепило ее холодную решимость. Он внезапно отпустил ее и направился на кухню. От ужаса, злости, ненависти и отвращения она похолодела.

— Ты собирайся, а я что-нибудь выпью! — крикнул он через плечо. — Я видел на полке бутылочку отличного виски.

Мысли роились в голове, глаза остановились на беспорядке, который царил теперь на старом кофейном столике ее отца, на всех этих раздавленных банках пива, на купленной в комиссионке омерзительной граненой пепельнице, до краги наполненной ее собственными вонючими окурками. Она вспомнила, какая эта пепельница тяжелая: она всю дорогу домой, пока несла ее в полиэтиленовом пакете, ругалась. Чуть руки не оторвались от такой тяжести.

Она минуту смотрела на пепельницу, потом вскочила с дивана и обеими руками схватила ее. Когда она подбежала к Антону, тот обернулся и успел ухватиться за край пепельницы, которую она обрушила ему на голову. Несмотря на быстроту происходящего, Рэчел казалось, что она действовала медленно, как в тумане. И удивилась собственной недюжинной силе и решимости.

Пепел и окурки разлетелись в стороны. Антон, застыв от изумления, секунду смотрел на нее. Похоже, ее смелость удивила его. Он бросился на Рэчел с кулаками, но она увернулась, и он лишь зацепил ее плечо.

Антон пару раз тряхнул головой, как будто приходя в себя, и правой рукой потянулся к виску, где из открытой раны сочилась кровь. Этого оказалось достаточно, чтобы Рэчел снова замахнулась пепельницей и бросилась на него. Антон уставился на нее ошеломленными, недоверчивыми глазами. Первый удар он еще мог объяснить — она уже не раз набрасывалась на него, — но этот… Должно быть, он прочел в ее глазах непоколебимую решимость. Рэчел не испугалась, она и не думала отступать. Она пришла по его душу.

Одной рукой он попытался закрыть лицо, а вторую вытянул, стараясь ее оттолкнуть. Вдруг от пепельницы откололся острый кусок стекла, который оставил на его лбу глубокие порезы и сломал нос. Антон страшно закричал, глаза его закатились, и он упал на пол. Его лицо было залито кровью. Пока он не успел опомниться, Рэчел схватила пепельницу и снова ударила его по лицу. Зубы посыпались, словно фарфоровые.

Несколько мгновений он еще цеплялся за ее руки, пытаясь остановить, но она оттолкнула его и еще раз ударила пепельницей в лоб. Раздался специфический звук, как будто под ударом топора треснуло мокрое дерево. Антон выгнулся и забился в конвульсиях.

Может, он вот-вот отдаст богу душу, но Рэчел не была в этом уверена. Знала она лишь одно:.назад пути нет! Она отвела глаза, продолжая наносить удары. Острые осколки стекла снова и снова дробили его лицо.

За все это время из комнаты Саши не раздалось ни звука. Она не решилась подняться наверх и посмотреть, как он там. Она была на грани истерики — взъерошенная, перепачканная кровью, жадно хватающая ртом воздух. Она сходила с ума от мысли, что ей надо каким-то образом избавиться от трупа, пока сын не спустился вниз. Рэчел охватила дрожь, но она не теряла присутствия духа. Она где-то слышала, что перед лицом внезапной опасности у людей откуда-то берутся нечеловеческие силы — они поднимают машины, чтобы освободить детей, или выносят из горящего здания потерявших сознание пострадавших.

Нужно действовать скорее, пока силы не покинули ее, пока не охватил ужас от содеянного. Она взглянула на тело. Оно было большим, но каким-то размякшим. Рэчел, стараясь не смотреть на Антона, обыскала его карманы, нашла два паспорта и бумажник. Ключи от машины она видела на кофейном столике. Она взяла его за ноги и потащила вниз по лестнице. Его голова громко ударялась о каждую ступеньку, подпрыгивая, словно мячик на веревочке. Совсем как она сама несколько недель назад, когда он втащил ее по лестнице, а потом изнасиловал. При воспоминании о том вечере ее энергия, подхлестываемая ненавистью, удвоилась. Все лучше, чем думать о том, чем она занимается: тянет но лестнице труп — труп человека, которого когда-то любила, отца своего сына. Еще минуту назад он был жив, его сердце билось, а сейчас его тело остывает и коченеет. Насколько все просто, быстро и бессмысленно! Она не один раз думала над тем, чтобы его прикончить, но не верила, что в конце концов сорвется, схватит первое, что попадется под руку, и на самом деле убьет его.

На крошечной лестничной площадке первого этажа ей пришлось отпустить его ноги, и он каблуком — на Антоне были дорогие итальянские туфли, он всегда носил дорогую обувь — задел матовые стеклянные двери. Появилась трещина, но стекло не разбилось. Рэчел никак не могла открыть дверь в гараж. Та была заперта, а замок, как обычно, не хотел поддаваться. Ей наконец удалось повернуть ключ, и она толкнула дверь плечом, потом схватила Антона за руки и втащила в гараж. Силы уже начали оставлять ее, к горлу подступила тошнота. Она спустила его по трем ступеням вниз, на бетонный пол, заперла дверь, поспешила к кухонной раковине, склонилась над ней, и ее вывернуло тем немногим, что было в желудке.

Одежда была безнадежно испорчена, все в крови, пол нужно было отмыть, и Рэчел не знала, с чего начать. Она сняла шорты и футболку, засунула их вместе с босоножками в пакет для мусора и, оставшись в одном белье, достала из шкафа ведро и швабру. С маниакальным упорством она драила пол, размазывая лужу крови и потеки, которые остались на полу и на лестничных ступенях. Саша, по всей видимости, уже спал. Слава богу! Должно быть, утомился после длительного пребывания на солнцепеке.

Рэчел на цыпочках поднялась наверх. В ванной она ополоснулась, поскольку душа не было, с помощью ковшика. Времени помыться как следует не было, но она наклонилась и подставила голову под кран. Она прикоснулась к ссадине на голове, и ее вновь охватил гнев. Да, она была вне себя, но ни в чем не раскаивалась, ни о чем не жалела. Слишком много боли он ей причинил. Многие годы она терпела насилие, но довольно! Интересно, судья примет этот факт во внимание? Вряд ли! Когда он увидит, как изуродовано тело, то уж точно нет.

Несмотря на жару в доме, Рэчел трясло. Она надела джинсы, теплую кофту и приоткрыла дверь Сашиной спальни. Сын спал одетый на неразобранной постели. Она аккуратно сняла с него сандалии и распахнула окно. Саша был горячим, лицо красное и потное, глаза под закрытыми веками беспокойно двигались.

Рэчел задержалась наверху, меряя шагами спальню и боясь взглянуть на то, что осталось внизу. Но потом решилась: работы невпроворот и придется как-то себя превозмочь. Она спустилась к входной двери, выглянула на улицу, посмотрела по сторонам, но машины Антона не заметила. Разумеется, он был слишком хитер. Если бы они увидели его машину, когда возвращались, она могла бы схватить сына и бежать. Что ж, она сбежит в последний раз… Вероятно, он припарковал машину в нескольких кварталах от дома. Она решила пока не забивать себе этим голову. Посмотрела на дом Тома Бейнсбарроу. Старик имел привычку до поздней ночи смотреть телевизор, и, заглянув в его окна, она увидела обнадеживающее мерцание голубого экрана в темной гостиной.

Она минуту постояла, прежде чем закрыть дверь. А был ли другой выход? Она все еще может позвонить в полицию. Время есть. Сейчас или никогда. Рэчел понимала, что ее нелюбовь к полицейским основана на собственном горьком опыте, обычным же людям полиция иногда помогает. Перед глазами возник проломленный череп и кровавое месиво, бывшее некогда лицом… Разве нормальная женщина способна устроить подобную бойню? Оправдывать все самообороной смешно. Она, вне всякого сомнения, угодит за решетку, Сашу отправят в приют. Нет, только не это! Это не выход. Не сейчас. Убийство еще никому не сходило с рук, это лишь вопрос времени. Антон умер, но его смерть не принесла ей облегчения. Наоборот, недолго ей осталось ходить на свободе. Если только…

Рэчел собрала окровавленные окурки и, снова взяв швабру и горячую воду с хлоркой, еще раз вымыла пол в гостиной — дешевый ламинат, который Альфи постелил по просьбе Дотти. В комнате было очень мало мебели, и она осмотрела все, предмет за предметом, вытерла все подозрительные пятна. Ближе всего к месту преступления оказался диван — отвратительное коричневое дерматиновое чудовище, которое она несколько раз вымыла с хлоркой. Она несколько часов все мыла и скребла — похоже, этот способ скоротать ночь ничем не хуже любого другого. Она оттерла стены, камин, дверные косяки, плинтусы и лестницу. Она часто видела подобное по телевизору. Но эксперты-криминалисты обязательно найдут кровь, стоит им только поискать…

Только утром она вспомнила о трупе. Следовало спрятать его получше, пока она не придумает, как от него избавиться. Она чуть не засмеялась над своей детской мыслью просто выбросить его на свалку. Как она, черт возьми, с этим справится? Время бежало неумолимо, возможность сообщить об убийстве таяла, а последствия ее деяния становились все более угрожающими. Скоро в ее гараже обнаружат труп. Как и почему — она даже думать не хотела. Что-то связанное с жарой… «Разложение» — вот слово, которое она искала. Вскоре будет чувствоваться запах разложения. Да и Антон, наверное, сообщил брату, где она живет (разве он не угрожал, что ей предстоит держать ответ перед Юрием и его бандой?). Она может забрать сына и бежать, но куда? Лишь несколько часов назад она уверяла, что не собирается никуда отсюда уходить. Это Сашин дом.

Она взяла себя в руки и спустилась в гараж. Отвернувшись, перешагнула через труп. Тут царил такой беспорядок, что она могла навсегда спрятать тело под грудами старого мусора, ящиками, стремянками, банками с краской, подносами, корзинами, одеялами и папиными рабочими инструментами. Странно, что Антон не догадался осмотреть гараж в поисках паспорта. Это он-то, который умел быть настойчивым, если хотел чего-то добиться! Вероятно, ему и в голову не пришло, что в доме есть гараж, или он не знал, что это ее гараж.

В углу висел большой полиэтиленовый пакет от нового матраса, который она купила Саше. Она оставила его, чтобы накрыть диван, если бы они с Шарлин все-таки стали красить гостиную. Из головы Рэчел не выходила ярко-оранжевая упаковочная лента с надписью «Компания «Ричи и Рози» — переезд без хлопот», которую она видела в одной из коробок. Она постояла, раздумывая, как поступить. Кроме ее прерывистого дыхания и звука капающей воды из протекающей трубы, ничто не нарушало царившей вокруг тишины.

— Ну, «Ричи и Рози», — пробормотала она себе под нос. — Где же, черт возьми, я вас видела?

Глава восемнадцатая

У Мадлен появилось неприятное ощущение, что она использует своих пациентов в личных целях, но за последнюю неделю уйти с головой в работу оказалось спасением. Однако, несмотря на все попытки отвлечься на проблемы посторонних людей, она чувствовала, что очень от них устала. Она понимала, что морально и физически истощена, что ей необходимо взять отпуск или даже оставить работу. Эта идея забрезжила где-то в отдаленном уголке сознания, но Мадлен все сильнее тянуло на родину и она уже устала отмахиваться от этой мысли. Боже всемогущий! Абсолютная абсурдность такого поступка виделась ей преградой, которую она вряд ли преодолеет. А как же Росария?

Питер, коллега Гордона, позвонил ей на работу и пригласил поехать на выходные за город. Пытаясь придать своей жизни видимость нормального существования, она приняла его приглашение. Они чудесно провели время, он был очень привлекательным мужчиной, честным, заботливым, скромным… и надежным. В ее жизни явно нашлось бы место для новых отношений, для положительного и простого человека, который заставил бы ее забыть прошлое. Но разве честно поступать так по отношению к Питеру? Она смотрела в его добродушное лицо, а мыслями возвращалась к Эдмунду Фыори и его тайным агентам. Новый любовник и понятия не имеет, на что себя обрекает. Прихвостни маньяка станут следить за ним с одной целью — отрезать ему член, а сумасшедшая кубинская ведьма будет приносить тропических рыбок в жертву языческому богу, чтобы несчастный заболел сифилисом. Да и она сама не подарок — с этими своими отвратительными, извращенными картинами и любовью к муравьям. Питер спросил, когда они встретятся снова, и она отделалась коротким «Я позвоню».

Ее и без того немногочисленные подруги все реже и реже звонили, чтобы пригласить выпить и развлечься. По этому поводу она не испытывала никакого сожаления, хотя и скучала по утренним пробежкам вдоль канала с Патрицией, которая недавно стала бабушкой. Невилл, который обычно довольно редко общался с ней, теперь стал названивать каждый день, чтобы пожаловаться, поплакаться или выплеснуть злость из-за того, что от него ушла жена. Элизабет, в свою очередь, позвонила ей в воскресенье утром, сказала, что приедет в Бат, и пригласила вместе пообедать. Мачеха — теперь уже бывшая — отвела ее в Насосный зал, где потратила целое состояние на вино, но вскоре стало ясно, что она пришла за бесплатным советом и за тем, чтобы заручиться помощью удобного посредника. Не могла бы Мадлен помочь смягчить сердце отца, чтобы он оставил бывшей жене чуть больше денег? Теперь, когда Элизабет вкусила свободы, ее аппетиты возросли, да и адвокат, вероятно, подстрекал ее бороться за половину всего состояния Невилла Фрэнка. Поразительно, она обратилась за помощью к Мадлен! Какая наглость! Впрочем, Мадлен все равно ничем не могла помочь. Всю свою энергию она берегла для пациентов. Если она использует их в своих целях, то должна же чем-то им и отплатить.

Между сеансами раздался стук в дверь, в кабинет заглянул Джон в криво сидящих очках.

— Можно?

— Конечно, Джон. Входи.

Он плюхнулся в кресло для пациентов. Мадлен с тревогой посмотрела на коллегу. Волосы взъерошены, очки захватаны. Уже несколько недель он лишь изредка показывался на работе, она его почти не видела.

— Выглядишь выжатым как лимон, Джонни. Как там бедный Ангус?

— Почти не двигается. Врачи поговаривают об операции.

— Операции? — Она никогда не видела приятеля таким бледным и усталым и упрекнула себя за то, что была настолько невнимательной. — И какие прогнозы?

— Неутешительные, Мадлен. Похоже, Ангусу придется навсегда пересесть в инвалидное кресло. Ты не поверишь, к нам даже прислали паренька рассказать об этих штуках, которые чего только не делают: и задницу подмоют, и сказку на ночь прочитают.

— О боже, Джон! Мне очень жаль.

Джон поглубже уселся в кресло.

— Дело в межпозвоночном диске, он почти стерся.

Она внимательно посмотрела на него.

— И что это значит для тебя? Я имею в виду, что ждет тебя дальше?

Он встретился с ней взглядом и пожал плечами.

— Я люблю этого напыщенного старого пердуна, — просто ответил он.

Она улыбнулась.

— Это так трогательно, правда. — Она говорила от чистого сердца. Честно говоря, она побаивалась таких искренних и бескорыстных отношений. — Повезло Ангусу.

Джон развел руками.

— Если бы… А как ты, Мадлен? Чем закончилась история с дочерью?

— Она даже не начиналась. Ты, как всегда, был прав. Я погорячилась… как и много раз до этого.

— Ах, дорогая, какая досада! — Джон взял ее за руку. — Ты уже обратилась за помощью к специалисту? Надеюсь, что да. В противном случае я сам подыщу тебе кого-нибудь.

— Пожалуй, ты прав. Нужно раз и навсегда покончить с призраками прошлого.

Джон снял очки и потер глаза.

— Я хотел извиниться… Я повел себя глупо, когда услышал эту новость. Меня задело за живое. Я полагал, что между нами нет секретов. Я понимаю, что не оказал поддержки, на которую ты рассчитывала.

— Не волнуйся, у тебя своих забот полно, не сравнить с моими.

Она колебалась. Может быть, сейчас как раз подходящее время, чтобы сообщить ему о своих планах?

— Слушай, Джон… Я подумываю, над тем, чтобы бросить психотерапию.

Он поднял голову.

— Нет, только нс это! — Он, казалось, был искренне напуган. — Я понимаю, тебе нужно отдохнуть. Ради всего святого, возьми отпуск!

— Дело не в отпуске. Я не такой хороший специалист, каким себя считала.

Джон похлопал ее по руке.

— Ерунда, Мадлен. Ты не можешь себя судить. Любой…

— Нет, могу! — горячо возразила она. — Просто недопустимо, что я поддалась этой смешной фантазии…

— Да брось! А как еще ты могла поступить? Ты не можешь уйти! Ты одна из лучших психотерапевтов. Тебе просто необходимо прибегнуть к собственному лекарству: найти хорошего психотерапевта и взять годичный отпуск. Вот и все.

— Я говорю о внутреннем чутье. Я подозреваю, что занимаюсь не своим делом.

— А как же я? — взмолился Джон. — Как же наша клиника?

— Мы с тобой навсегда останемся друзьями. Просто нужно найти тебе другого партнера. Дело идет хорошо, место отличное. Мы обязательно кого-нибудь найдем!

— Я не хочу другого партнера! — воскликнул он. — Ради всего святого, Мадлен, не принимай поспешных решений! Дай себе время. Ты действуешь…

Его прервал телефонный звонок.

— Пришел мой следующий пациент.

— Разговор еще не окончен. — Джон встал и обнял ее. Возле двери он обернулся. — Может, поживешь недельку в моем загородном доме? Побудешь там, проветришь комнаты, польешь цветы. Хорошенько все обдумаешь вдали от суеты. Ангус не выдержит поездки на машине.

— А это мысль! Может быть. Спасибо за предложение! — поблагодарила Мадлен, со слабой улыбкой глядя, как его массивная фигура протискивается в двери.

Она уже протянула руку, чтобы взять трубку, и остановилась. Сама мысль о миссис Хартли-Вуд и ее жалобах вызывала оскомину. Наконец она сняла трубку.

— Пусть войдет, Сильвия.

— Миссис Хартли-Вуд только что звонила и сказала, что на несколько минут задерживается. Не может припарковаться.

— Ладно. Спасибо.

Мадлен откинулась на спинку стула. Она согласна с Джоном: следует обратиться к психотерапевту. Она улыбнулась. Перед глазами возникла женщина по имени Эсперанса — во всей своей красе и величии. Ей действительно нужно пройти через суровые руки Эсперансы, чтобы та выбила из нее всю дурь.

Она была необычайно толстой, на голове ряды тугих косичек. Чистая африканская кровь, текущая в ее жилах, неоспоримо свидетельствовала о том, что ее предки были рабами. По слухам, она была довольно старой, но оставалась удивительно красивой. Длинное фиолетовое платье облегало ее массивную, с роскошными формами фигуру. Она была буквально увешана золотыми украшениями, и один из ее передних зубов тоже был золотым. Ногти длинные и кроваво-красные. Несмотря на габариты, у нее была точеная талия, а двигалась она — как и бол ь-шинство кубинок — так, будто слышала мотивы румбы.

Эсперанса была знахаркой — сантерой, которая специализировалась на травах и лечении. Среди кубинцев она славилась умением диагностировать и лечить болезни, особенно вызванные злыми умыслами и происками недоброжелателей. Мадлен помнила знахарку еще с детства (с тринадцати лет), когда сама пострадала от «дурного глаза» старика, который охотился на детей и питался их энергией. Росария позвала Эсперансу к ним в дом, чтобы знахарка вылечила дочь от сглаза.

Она совершенно не изменилась, хотя прошло целых пятнадцать лет, и отлично помнила тот случай, поскольку была хорошей приятельницей Росарии.

— Мы чуть не потеряли тебя, чикийя,[35] — прокудахтала она и чуть не задушила Мадлен в объятиях.

Мадлен засмеялась и повернулась к Форресту.

— Когда-то эта женщина спасла мне жизнь.

Форрест был потрясен — как дамой, так и ее гостиной, да и самим фактом того, что его любимая осталась жива только благодаря этой знахарке.

— Эсперанса, это Форрест, мой муж.

Красивое лицо Эсперансы просияло, губы тронула золотая улыбка. Она схватила его руку и энергично пожала.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — пригласила она. — Я угощу вас кофе.

Она позвала молодую мулатку и велела подать кофе с булочками. В комнате было много клеток с птицами, которые без устали щебетали и пронзительно кричали. С балок свисали травы, перья, безделушки и флаконы. Стены украшали изображения святых и оришей — каждый в окружении ярких гирлянд и пластмассовых цветов. Между ними висели наивные по стилю и композиции портреты ее предков, чопорно взирающих на происходящее из глубины веков. Повсюду стояли свечи, окна были запотевшими от испарений папоротников в горшках. Мебель представляла собой смесь старых испанских предметов, вещей, которые прибило к берегу, сломанных плетеных изделий, явно бесхозных, из отстроенных заново баров, и самодельных. Сама гран-дама восседала на двухместном диване, некогда элегантном, но ужасно затертом по краям.

Эсперанса принялась расспрашивать Мадлен о Росарии.

— Мама последние восемь лет болеет, — пробормотала Мадлен, испытывая чувство вины за то, что оставила мать в Англии. — Она живет в хорошем месте, за ней там отличный уход.

— Карамба! — воскликнула Эсперанса, откидываясь на спинку дивана и складывая огромные руки на груди. — Я так и знала, что произойдет что-то подобное. Росария растрачивала свои силы бездумно. Я ей сколько раз говорила! Она умела насылать болезни, в то время как я умею только лечить их. — Она огорченно покачала головой. — Она начала совсем молоденькой. Ай-ай-ай! Она покинула Кубу без материнского благословения. Когда я увидела ее в этой палатке на Дюваль-стрит, услышала, что она называет себя знающей сантерой и предлагает любые привороты и проклятия, то очень встревожилась. Я послала весточку ее матери… — Эсперанса вздрогнула. — Ее мать до сих пор очень сердита, по сей день. Но что она могла сделать? Она застряла на Кубе и не имела ни малейшего желания ее покидать.

— Я даже понятия об этом не имела, — призналась пораженная Мадлен. — Значит, вы знакомы с моей бабушкой? Какая она?

— Твоя бабушка, Мадлен, очень могущественная сантера. Ее посвятили в пинальдо — пятый класс, это высшее звание для женщины в сантерии. Ей даровали жертвенный нож, оказывали почет и уважение. — Эсперанса помолчала, посмотрела на потолок, и ее лицо помрачнело. — Она утверждает, что Росария украла у нее жертвенный нож, когда бежала с Кубы. Просто забрала его, чтобы произвести впечатление на кубинцев, которых она встретила в своей новой жизни во Флориде. Это был рискованный поступок… Вот поэтому она и заболела: держись от греха подальше!

Ошеломленная Мадлен не сводила с Эсперансы глаз. Значит, жертвенный нож краденый, и мама получила его не за собственные заслуги, как часто утверждала! Она взглянула на Форреста, который сидел, удивленно раскрыв глаза, околдованный этой гигантской женщиной и тем, что она рассказывала о его теще.

— Вы хотите сказать, что моя мать не настоящая сантера? — спросила Мадлен.

Эсперанса заерзала на диване, как будто ей было трудно ответить на этот вопрос.

— Твоя мать обладает особым даром и пользуется им. Понимаешь, когда женщина выходит замуж за гринго с кучей денег… Тут любая может забыть о скромности. Она слишком часто рискует, на грани собственных возможностей, и чересчур полагается на внутреннее чутье. А это непрочная опора.

Мадлен уже давно подозревала нечто подобное. Ей стало неловко, что при их разговоре присутствует Форрест.

— Расскажите мне еще о бабушке, Эсперанса. Как вы думаете, мы когда-нибудь встретимся?

Эсперанса пожала плечами.

— Она уже очень старая и никогда не уедет с Кубы. Она всей душой ненавидит Америку. Как женщина она была настоящим тираном и, вероятно, такой и осталась. Ходили слухи, что она прокляла собственного мужа, когда он воспылал страстью к певичке и сбежал с ней. Твоя бабушка нашла на расческе несколько его волосков и сплела их с собственными волосами в браслет. Она девять дней носила этот браслет на правом запястье и силой воли заставила мужа вернуться. Но она так неистово его ревновала, что он заболел. Твой дедушка умер от огромной опухоли в паху. Никто не мог ему помочь, даже его жена, которая, как считали, и наслала болезнь.

Вошла мулатка с кофе и булочками, и они начали есть под оглушительный аккомпанемент птичьих криков. Мадлен кусок не лез в рот. Она молча пила кофе, слишком потрясенная услышанным, чтобы поддерживать светскую беседу.

Внезапно Эсперанса пристально взглянула на них своими глазами-бусинками.

— Что вас беспокоит? — спросила она.

Мадлен с Форрестом переглянулись. Они уже сделали кучу тестов и прошли массу обследований, которые показали, что из-за спаек, образовавшихся в результате послеродовой инфекции, Мадлен вряд ли сможет забеременеть. При этом врачи советовали не отчаиваться и продолжать попытки. Форрест рассмеялся, когда она предложила обратиться к Эсперансе, но был готов испробовать все доступные средства.

— Мы с Форрестом женаты уже семь лет, — Мадлен сделала многозначительную паузу — Семь лет, Эсперанса.

Знахарка пристально их разглядывала. Под ее пытливым взглядом Мадлен испытывала почти физическую неловкость, поэтому сфокусировала свое внимание на большом муравье, который сновал по листу папоротника. Ее раздражало, что она не может вспомнить название этого насекомого, чей муравейник совсем недавно обнаружила в саду у одного приятеля.

— Посмотрим, что можно сделать.

Эсперанса встала и стряхнула крошки с платья. Из ниоткуда появились крошечные птички и стали собирать крошки с пола.

— Нет-нет, мистер Форрест. — Она подняла руку, приказывая ему оставаться на месте. — Я подозреваю, что дело не в вас.

В крошечной комнатке Мадлен было велено лечь на кровать. Мулатка принесла три подноса с травами и поставила их на маленький алтарь. Эсперанса присела у алтаря на стул, мулатка устроилась рядом с ней. Они говорили на языке йоруба, который Мадлен не понимала. Казалось, знахарка передает девушке свои знания. Время от времени они бросали взгляды на Мадлен и продолжали что-то бормотать. Мадлен смотрела, как мулатка, взяв пучки трав, разделяет их, а затем собирает в огромный букет, держа за стебли. Потом она встала и, с закрытыми глазами склонившись над Мадлен, принялась нежно поглаживать травами ее живот. Процедура продолжалась довольно долго. У Мадлен начала кружиться голова, ее стало подташнивать, как будто она хлебнула на голодный желудок кубинского рома. Наконец Эсперанса встала и подошла к ним. Взяв с алтаря большую сигару, она прикурила ее и выпустила маленькие колечки дыма над Мадлен. Внезапно знахарка замерла.

— Что это? — воскликнула она, проводя над ней рукой. — Ты уже носила в своем чреве дитя.

— Да, — прошептала Мадлен. Злость, прозвучавшая в голосе Эсперансы, испугала ее. — Я должна была вам сказать… Я уже родила одного ребенка, но отчаянно хочу родить второго.

— Это невозможно, — заявила Эсперанса. — Здесь стоит блокировка.

Мулатка перестала поглаживать ее травами и вышла из комнаты.

— Что вы имеете в виду? Какая блокировка?

Эсперанса от досады всплеснула руками.

— Блокировка, ни больше, ни меньше. Не жди, что я смогу подобрать мудреные слова, как в больнице. Ты больше не сможешь забеременеть, чикийя. Судьба такая.

Эсперанса не стала утешать Мадлен. Вероятно, она почувствовала, что первого ребенка бросили, и была раздосадована тем, что от нее скрыли правду. Тем не менее она хлопнула Форреста по спине и сказала, чтобы он искал в этом и позитивные стороны: с этого момента они могут заниматься любовью в свое удовольствие. Потом она взяла с них десять долларов и посоветовала пойти напиться.

Они вышли из дома Эсперансы. Мадлен чуть не плакала.

— Дорогая, но у тебя же есть я, а у меня ты, — сказал Форрест, обнимая жену, пока они шли по улице под лучами ослепительного послеполуденного солнца. — Мне нужна только ты. Давай заведем кошек, собак, попугаев, цыплят, муравьев — все, что захочешь. Или возьмем приемного ребенка.

Но Мадлен было тяжело казаться храброй. Ей никогда не представится второй шанс — знахарка подтвердила ее худшие опасения.

— Мы обязательно найдем Микаэлу, пусть даже это случится в старости! — заверил Форрест, вытирая слезы со щек жены. — Не станем терять надежду, будем продолжать поиски.

— Ей еще только двенадцать. Пока рано надеяться и искать.

Микаэле двенадцать лет! Они отметили день рождения дочери, украсив лодку шариками и съев гору мороженого. Положили подарки в специальную коробку, по одному за каждый год, в надежде, что однажды вручат ей все это богатство сразу, как большой приз. Двенадцать лет — трудный возраст в жизни девочки. Она еще не женщина, но уже и не ребенок. Мадлен, не особенно доверявшей шестому чувству, казалось, что дочь попала в беду. Несколько недель ее снедала тревога. Она не могла спать, думала по ночам о Микаэле и надеялась, что с ней все в порядке.

— Давай жить сегодняшним днем, — предложил Форрест, явно испытывая облегчение после того, как выбрался из берлоги знахарки. — Давай поступим так, как посоветовала эта мудрая женщина. — Он поцеловал жену в шею и пощекотал, пытаясь развеселить. — Пойдем куда-нибудь и напьемся.

Из задумчивости Мадлен вывел звонок телефона.

Она сняла трубку.

— Сильвия, пусть заходит.

— Это не миссис Хартли-Вуд, — ответила Сильвия, к удивлению Мадлен, шепотом.

— В любом случае спасибо, — поблагодарила Мадлен, собираясь положить трубку.

— Нет, подождите! Это Рэчел Локлир. Она… здесь. Ей не назначено, но она настаивает на встрече с вами. Говорит, это срочно. — Последовала пауза, приглушенные голоса. — Она говорит, что не примет отказа.

Мадлен выпрямилась в кресле.

— Пусть войдет. Скажите миссис Хартли-Вуд… Скажите, что пришел пациент в критическом состоянии. Передайте, что я скоро освобожусь.

Секунду спустя Рэчел влетела в кабинет, с грохотом захлопнула за собою дверь и бесцеремонно уселась в кресло, которое занимала, когда была пациенткой Мадлен. На ней были черные тренировочные брюки, черные кроссовки и серая футболка, открывающая тонкую полоску белой кожи на талии. Рэчел похудела. Ее густые темно-рыжие волосы отросли и не были расчесаны, она выглядела уставшей, взгляд был каким-то затравленным. Мадлен с тревогой разглядывала посетительницу.

— Я пришла не потому, что мне так уж хочется! — выпалила Рэчел.

— Здравствуйте, Рэчел.

Поведение Рэчел изменилось. Она внезапно отвела глаза и чуть не расплакалась — такого Мадлен за ней раньше не замечала.

— Мне нужна ваша помощь. Вы должны мне помочь!

Мадлен ждала, чувствуя, как по телу бегают противные мурашки. Какова бы ни была проблема, должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы Рэчел пришла. Но Рэчел молчала, не пытаясь объяснить смысл своих слов.

— Все, что в моих силах… Но вам нужно записаться на прием. — Она кивнула на часы на стене. — Сейчас меня ожидает другой пациент.

Казалось, Рэчел не услышала ни слова из сказанного Мадлен.

— И не думайте, что я буду вам чем-то обязана! — в порыве злости крикнула она. — Если можете мне помочь — в чем я сомневаюсь, — помогите! И мы квиты! Вы и я. Квиты, понимаете? Можете продолжать жить собственной жизнью, пребывая в счастливой уверенности, что исполнили свой долг. Не испытывая беспрестанно чувства вины!

Мадлен нахмурилась.

— О чем вы говорите?

— О вашем долге передо мной, Мадлен!

Мадлен недоуменно уставилась на Рэчел.

— Моем долге перед вами? И что я вам должна?

Рэчел минуту помолчала. На ее лице ясно были написаны недоверие и враждебность.

— Вы и сами отлично знаете.

Ее слова поставили Мадлен в тупик.

— Боюсь, что нет.

— Вы догадались об этом несколько недель назад. Знаю, что догадались.

Мадлен не знала, что ответить, мысли беспорядочно носились в голове.

Рэчел скрестила руки на груди.

— Кончай морочить мне голову, мама! — фыркнула она. — Ты обо всем догадалась во время нашего последнего сеанса, когда отослала меня покурить, чтобы порыться в моей сумочке. Вероятно, ты начала что-то подозревать, когда я ненароком проговорилась о своем возрасте.

Мадлен была слишком поражена, чтобы ей ответить. Значит, это правда… Она тряхнула головой и попыталась мыслить здраво.

— Подожди, — прошептала она, — ты утверждаешь, что ты… мои дочь? Ты Микаэла?

— Теперь меня зовут Рэчел. Рэчел! И не делай вид, что не узнала меня.

Минуту они смотрели друг на друга: Мадлен ошеломленно, Рэчел с вызовом.

— Значит, мы договорились, — продолжала Рэчел. — Ты мне помогаешь, и мы квиты. Договорились?

— Квиты? Как это?

— Разумеется, ты винишь себя в том, что отдала невинного ребенка сумасшедшей кубинке, которая ради кайфа убивала соседских кошек и собак, и смылась в богемное училище искусств во Флориде, разве нет? Наверное, замучилась с маленькой плаксой. А позже прикатила сюда, прервав каникулы — не забыла? — чтобы подписать отказные бумаги и отдать свою пятилетнюю дочь чужим людям. — Голос Рэчел посуровел. — Тебе предоставляется шанс загладить свою вину и перестать казниться.

Внезапно Мадлен все поняла. Эта злость… даже ярость, которую она наблюдала в Рэчел с самого начала.

— Ты знала, кто я, верно? Знала, когда пришла сюда?

— Разумеется, знала.

Мадлен непонимающе покачала головой.

— Ты пришла на сеанс психотерапии, зная, что я твоя мать?

— Да, черт тебя побери!

— Но зачем? Почему ты поступила так? Ты должна была знать, я хотела тебя найти. Зачем ты все это время играла со мной в прятки? Чего добивалась?

Зазвонил телефон. Мадлен не шевелилась, ожидая ответа Рэчел, но потом вынуждена была снять трубку.

— Да?

— Пришла миссис Хартли-Вуд.

— Дай мне пять минут.

— Хорошо, я скажу, что вы примете ее через пять минут.

Повернувшись к Рэчел, Мадлен сказала:

— Мы не можем обсуждать все это прямо сейчас. В приемной ждет пациентка, и она никуда не уйдет. Мне придется провести с ней сеанс.

Похоже, Рэчел не слышала. Она смотрела в окно, уверенности в ней явно поубавилось. Лицо бледное, щеки ввалились, под глазами черные круги.

— Мадлен, я по уши в дерьме, — еле слышно призналась она. — К несчастью для тебя, мне больше не к кому обратиться.

От услышанного Мадлен чуть не парализовало. Это уж слишком: узнать наконец, что твоя дочь жива, но у нее крупные неприятности. Ей хотелось встать и обнять эту женщину, которая оказалась ее дочерью. Но разум заставил действовать осмотрительнее. Полнейшая подавленность, страх и ненависть Рэчел к самой себе во время сеансов психотерапии приобрели совершенно другой смысл.

— Послушай, что бы там ни было, я очень рада, что ты обратилась ко мне за помощью. Но я не хочу, чтобы мы были квиты. Не на это я надеялась все эти двадцать два года.

— Уж поверь мне, захочешь, когда узнаешь, что я натворила, — рассеянно заверила ее Рэчел.

— Посмотрим. Где мы сможем поговорить? Только не в этом кабинете. После всего, что здесь произошло…

— Ты можешь приехать ко мне? — Рэчел подняла глаза и взглянула ей в лицо. — Дело срочное. Серьезно! Оно не может ждать.

Мадлен встала и, решительно взяв Рэчел за руку, подвела к двери.

— Поезжай домой, — как можно тверже и спокойнее велела она. — Я постараюсь отменить все встречи. Приеду, как только смогу.

— Никому ничего не говори. Обещаешь?

— Не скажу.

Мадлен уже собиралась закрыть дверь, как Рэчел протянула руку, останавливая ее.

— Сашин паспорт! — воскликнула она. — Он здесь? Если ничего не получится, он может мне понадобиться.

— Да, он здесь. Я привезу его. Поговорим позже. А сейчас уходи.

Она поехала на машине, хотя с удовольствием прошлась бы пешком — ей необходимо было время все обдумать. В крови бурлил адреналин, и она в мгновение ока промчалась по Пьерпонт-стрит. Все ее чувства были обострены, хотя она выглядела совершенно спокойной. Мадлен боялась того, что должно было сейчас открыться. Даже привыкнуть к мысли о том, что Рэчел ее дочь, было не непросто, а сейчас она нутром чуяла опасность. Либо Антон осуществил свои намерения и украл мальчика, либо угрожает им каким-то другим способом. От такого человека, как он, можно было ожидать чего угодно: безжалостного обращения, избиения, изнасилования, грабежа… К тому же не стоило забывать о зловещем брате Антона, Юрии, которого так ненавидит Рэчел. А может, и того хуже — ужасы, о которых Рэчел умолчала: тени прошлого, угрозы, преступления, свидетельницей которых она стала или которые совершила сама. Возможно, она опять начала принимать наркотики…

Нет! Мадлен закусила губу, стараясь отогнать дурные мысли. К чему гадать?

При этом она просто кипела от злости: зачем Рэчел затеяла эту идиотскую игру в «кошки-мышки»? Мадлен достаточно разбиралась в психологии, чтобы понять: Рэчел имела целый ряд причин, по которым хотела узнать, не раскрывая себя, что представляет собой ее мать. И эта озлобленность, которую необходимо на кого-то направить, потребность найти крайнего… Но разве она сама не заподозрила правду, когда взглянула на дату рождения Рэчел, написанную выцветшими чернилами в медицинской страховке? В глубине души она была убеждена, что Рэчел — ее дочь, несмотря на то что все свидетельствовало об обратном: слова Невилла, беспристрастная точка зрения Джона, заверения самой Рэчел, что ее никто не удочерял.

Мадлен включила радио. Инфантильная девица-синоптик что-то щебетала об ужасной буре и угрозе наводнения. Мадлен вздрогнула. Она ненавидела бури, ненавидела наводнения! Временами уровень воды в реке Эйвон поднимался до критической отметки — таким уж было географическое положение города, — однако наводнения здесь были редкостью. Мадлен выключила радио, припарковала машину у дома Рэчел и выбралась наружу. Какой-то старик из соседнего дома стоял возле окна и следил за ней. А видела ли она его, когда приезжала в прошлый раз? Бедный старик, скорее всего вдовец, которому больше нечем заняться, как только целыми днями наблюдать за прохожими.

Мадлен подняла голову и увидела, что небо затягивают черные тучи. Она вздрогнула от мрачного предчувствия, хотя воздух был горячим и влажным.

Дверь открыла Рэчел. Она внимательно осмотрела улицу и молча втащила Мадлен в дом. Она переоделась в шорты, и ее длинные ноги и голые ступни были так похожи на ноги Мадлен!

— У нас мало времени, — сказала Рэчел и жестом пригласила Мадлен наверх, в гостиную.

Клочки ворсистых ярко-красных обоев сохранились местами на голых оштукатуренных стенах, потемневших от времени и сырости. Мадлен не стала украдкой рассматривать унылую гостиную дочери, а просто села на старомодный коричневый дерматиновый диван, покрытый царапинами и прожженный сигаретами. Из большого венецианского окна открывалась панорама Бата и холмов внизу, но сама комната выглядела мрачной. В ней был уродливый камин, выложенный зеленым кафелем, на окнах — выцветшие занавески с цветочками.

Рэчел плюхнулась на пуф и закурила, глубоко затянувшись, с видом полной безысходности.

— Я отослала Сашу, чтобы мы могли поговорить, но он скоро вернется.

Мадлен помолчала, оглядывая комнату.

— Где он?

От ее вопроса Рэчел чуть не подпрыгнула.

— В… гараже.

— А что он там делает?

— Кто? — нахмурилась Рэчел. — Ты о Саше спрашивала?

— Да, о нем.

Рэчел громко, чуть ли не агрессивно, рассмеялась. От этого смеха что-то надломилось в Мадлен, и она почувствовала, что вот-вот расплачется.

— Послушай, Рэчел. Может быть, сейчас не самый удобный момент говорить о нас, но я знаю, ты злишься на меня. Ты прожила целую жизнь, не зная…

Рэчел раздраженно прервала ее:

— Ой, прекрати! Не начинай. Только не сейчас.

— Ладно, вернемся к этому позже. Просто расскажи мне, что происходит.

Рэчел секунду молчала.

— Извини, Мадлен, — сказала она голосом, в котором слышался скорее страх, чем злость. — Я веду себя как последняя сволочь. Я знаю. Это от волнения.

— Поговори со мной.

Рэчел бросила на нее взгляд, полный неподдельной муки.

— Сначала я хочу, чтобы ты дала клятву. Я хочу, чтобы ты поклялась жизнью дорогого тебе человека. Когда ты узнаешь, что произошло, то, возможно, не захочешь мне помочь. Я пойму. Но в любом случае ты должна поклясться, что не пойдешь в полицию и никому ничего не расскажешь. От этого зависят безопасность и здоровье твоего внука.

Мадлен была удивлена как страстностью просьбы, так и торжественным тоном дочери.

— Хорошо, Рэчел, клянусь жизнью своей матери! — сказала она.

— У меня в гараже Антон. Мертвый, — с безучастным видом призналась Рэчел. — Я убила его.

Мадлен замерла. Она, казалось, лишилась дара речи.

— Господи, не может быть!

— Это вышло как-то само собой, хотя в глубине души я прекрасно отдавала себе отчет в том, что делаю. У меня не было другого выхода! У Антона с Юрием закончилось терпение. Я думала, что если завладею паспортом Саши, то это их остановит. Какая глупость! То, что они заберут Сашу, — только вопрос времени. Антон пытался обвести меня вокруг пальца, говорил, что я нужна ему… Но я прекрасно поняла, что меня ожидает. Прочла в его глазах. Уверена, они планировали меня укокошить.

— Рэчел…

Она нервно пожала плечами.

— Можно опустить подробности? Я уже и так через это прошла. Рвала на себе волосы, плакала, блевала… Думаю, меня посадят, а Саша окажется в каком-нибудь жутком детском доме. Я хватаюсь за соломинку, надеюсь, что есть какой-нибудь выход. Мадлен, пожалуйста, придумай что-нибудь! У тебя же светлая голова! — взмолилась она.

Мадлен на минуту прикрыла глаза и глубоко вздохнула. На нее словно вылили ведро ледяной воды. Несмотря на жару, тело покрылось мурашками, она задрожала. Она всегда считала, что обрести дочь — огромная радость, но то, что она услышала, и в страшном сне не приснится. Не похитили Сашу, не изнасиловали, избили или шантажируют Рэчел… Никаких мерзких угроз. Речь идет об убийстве.

Или…

— А как это произошло, Рэчел? При каких обстоятельствах?

— Он приехал за нами. Если бы я отдала ему Сашу, вероятно, все обошлось бы, но я не могла так поступить. Поэтому я набросилась на него, — равнодушно пояснила она. — Он на секунду повернулся ко мне спиной, и я размозжила ему голову стеклянной пепельницей. У него вместо лица кровавое месиво.

Господи, это даже не было самообороной! Мадлен закрыла лицо руками, пытаясь справиться с потрясением. Рэчел вернула ее к действительности.

— Я думала о том, чтобы сдаться в руки правосудия, но не могу из-за сына. Может, если бы я сразу позвонила в полицию, но я была в таком шоке… А теперь уже слишком поздно.

— Когда это произошло?

— Вчера поздно вечером.

— Рэчел, брось! — воскликнула Мадлен. — Ты все еще можешь сообщить в полицию.

— И что я им скажу? — огрызнулась она. — Даже не думай. Даже не упоминай о фараонах!

— Ладно, пока оставим это.

Рэчел вскочила с пуфика. Мадлен наблюдала, как она меряет шагами комнату, потирая длинными пальцами лоб.

— Нужно избавиться от трупа. Если удастся, если мы от него избавимся, если Антон не дал брату мой адрес, есть вероятность, что я выпутаюсь из этого кошмара. — Рэчел остановилась и посмотрела на Мадлен. — Мадлен, ты меня слышишь? У тебя же есть машина! Нужно вывезти труп и где-нибудь выбросить. Его брат, конечно, заподозрит неладное, но может решить, что я здесь ни при чем. А поскольку в стране они нелегально, вряд ли он заявит об исчезновении Антона.

— Рэчел, где Саша?

— А что? — Рэчел нахмурилась и посмотрела ее прямо в глаза. — С Шарлин. Они в кино.

— Кто такая Шарлин?

— Одна бездомная девушка, которая время от времени помогает мне.

— А они? Они что-нибудь видели?

Рэчел прижала руки к лицу и застонала.

— Не думаю. Не знаю. Я несколько часов придумывала, как бы отправить их из дому.

Мадлен все больше проникалась реальностью происходящего. Совершено убийство! Она выглянула в окно. Небо потемнело, вдали слышались первые раскаты грома. Тучи висели так низко, что казались куполом, который накрыл город, задыхающийся от горячего влажного воздуха. Чувство подавленности росло.

Она прервала путаный монолог Рэчел и сказала, что должна съездить домой переодеться. Вернется, когда стемнеет, поздно вечером. А Рэчел пока должна придумать, как отослать из дома Сашу.

В наступивших сумерках Рэчел напоминала привидение: ее кожа стала почти прозрачной, раскосые глаза таинственно сверкали в полутьме. Мадлен хотелось обнять дочь, заверить, что все будет хорошо, все наладится, но она прекрасно понимала, что этого уже никогда не будет.

Глава девятнадцатая

Когда Мадлен вырулила к центру города, на лобовое стекло упали огромные капли дождя. Создавалось впечатление, что кто-то наверху разбрасывает над Батом воздушные шарики, наполненные водой. Мадлен сбросила скорость и припарковалась у обочины. После того урагана ее уже никогда не покидали страх и ненависть к бурям. Она напомнила себе, что Рэчел родилась под покровительством Чангб — ориша грома и молнии. Возможно, и сейчас Чанго в трудную минуту пришел к Рэчел на помощь.

Она посидела в машине, глядя на крыши домов и нависшие над городом тучи. Потянулась к сумочке, достала мобильный телефон и принялась просматривать электронную записную книжку. Наткнувшись на номер директора тюрьмы, нажала кнопку соединения.

Когда Мадлен ехала — быстрее, чем позволяли правила, — по шоссе А46 к Руквуду, дождь еще не начался. Она вжалась головой в подголовник и вела машину на автопилоте, стараясь отогнать все мысли и одновременно надеясь, что подсознание подскажет выход из этого кошмара.

Убит человек. Ее дочь лишила его жизни. Разве жизнь человека — это не святое? Разумеется, святое. Но чем чаще рассудок подсказывал обратиться в полицию, тем сильнее она не хотела брать на себя такую ответственность. Каковы бы ни были обстоятельства смерти Антона, Мадлен знала, что не может нарушить данную дочери клятву. Уже дважды она предавала Рэчел. Невозможно еще раз обмануть ее доверие и снова отвернуться от нее.

Она размышляла над вторым очевидным выходом из ситуации: уговорить обратиться в полицию саму Рэчел. Единственно логичный шаг — попытаться ее убедить. Мадлен готова была поклясться, что это классический случай ограниченной ответственности. Подтверждением этому служили се записи О пациентке. Рэчел находилась под ужасным давлением: она подвергалась физическому насилию, вдобавок этот подонок грозил, что отберет у нее сына. Как бы любая мать отреагировала на подобную угрозу? Это был жест отчаяния, совершенный под невыносимым давлением. Рэчел боялась этого человека, и Мадлен имела возможность воочию убедиться, на что он способен.

Она думала над тем, как заставить Рэчел обратиться в полицию. Дочь придет в ярость. Кто знает, может, и самой Мадлен достанется пепельницей по голове. Ладно, она что-нибудь придумает, когда вернется.

Мадлен прокручивала различные варианты развития событий, и постепенно ее мысли приняли другой оборот. А может, взять вину на себя? Для нее ничего не стоит придумать мотив. Какая мать не мечтает разделаться с чудовищем, которое издевается над ее дочерью? Она сама стала бы его убийцей, его палачом, и сама бы расплатилась за содеянное. Разве можно придумать лучший способ искупить свою вину перед брошенным ребенком? Такого рода жертва стала бы смягчающим обстоятельством для суда… Но когда Мадлен задумалась о деталях, то поняла, что это просто смешно. Криминалистика в наши дни шагает семимильными шагами, равно как и психиатрия, которая может дать описание психологических аспектов преступления, — правда в любом случае выплывет наружу. Если бы Рэчел приехала к ней вчера ночью, сразу после случившегося! Тогда у Мадлен было бы больше шансон убедить дочь позвонить в полицию. Самооборона стала бы правдоподобным объяснением. Но даже сейчас не стоит опускать руки.

А насчет Саши Рэчел права. На что они обрекают малыша? Что ему расскажут об отце, о матери? Где он будет жить, пока Рэчел не освободится (если освободится когда-нибудь)? Сашу заберут приемные родители. Господи, история повторяется!

Потом ей пришло в голову, что если Рэчел признают виновной в убийстве, то она, Мадлен, как Сашина бабушка и ближайшая родственница, может стать его законным опекуном. Потрясающая идея, но Рэчел никогда на это не пойдет. С другой стороны, вторым законным опекуном может стать Юрий, о котором с неприкрытой ненавистью говорила Рэчел.

И Мадлен задумалась о крайнем выходе: спрятать тело и надеяться на Бога. Но эта мысль казалась просто невероятной: как избавиться от трупа?

— Жизнь любого существа священна, — прошептала она, вслушиваясь в свои слова.

Она всем сердцем верила в этот постулат: сама она никогда, даже ненароком, не наступила ни на одну букашку. Но жизнь безжалостного преступника, торговца женским телом, насильника и, скорее всего, убийцы… Насколько священна его жизнь? Он жил жестокостью, от нее и умер. Сейчас его тело разлагается в гараже в предгрозовой духоте. Значит, остается только одно — избавится от трупа. Разве нет?

Зачем бы тогда она ехала в тюрьму Руквуд?

Мадлен шла по коридору в сопровождении незнакомого офицера-надзирателя. Он несколько раз искоса взглянул на нее, по-видимому, пытаясь понять, зачем она здесь.

— Вы хотите у меня что-то спросить? — раздраженно поинтересовалась она.

Он покачал головой и замедлил шаг, пропуская ее вперед. Звук их шагов, отскакивая от голых стен, эхом разносился по коридору.

— Мисс… Да, честно признаться, я хотел у вас спросить…

Он прибавил шаг.

— Спрашивайте, — отрезала она. — Но, черт возьми, прежде хорошо подумайте, имеет ли ваш вопрос отношение к нашему пребыванию здесь.

— Непосредственное! — расцвел он. — Вы одна из тех женщин, кто надеется найти в тюрьме настоящую любовь? Понимаете, моя девушка собирается стать психологом, она просто в восторге. Я имею в виду, вы же американка, верно? Она рассказывала мне о женщинах, которые хотят познакомиться с парнями, получившими пожизненное, и…

Мадлен остановилась как вкопанная и повернулась к надзирателю.

— Скажите, что вы пошутили!

Он обезоруживающе пожал плечами.

— Ну, вы слишком красивы, чтобы… Мне просто стало интересно, почему такая женщина согласна проводить свое время с душителем. Может, ее привлекает специфика совершенных им преступлений или…

— Послушайте, но это только между нами! — Мадлен не сбавляла шаг, ее собеседнику приходилось почти бежать за ней. — Меня привлекают не преступления, связанные с удушением, а нечто другое. Ну, вы понимаете… реки крови. Я ответила на наш вопрос? А теперь отоприте двери и держитесь от меня подальше, или я сообщу о ваших домогательствах.

Он отпер металлические двери, ведущие в крыло, где содержались заключенные, виновные в чудовищных преступлениях. Большинство их сидело в своих камерах, и Мадлен с облегчением заметила, что у «свистуна» заслонка на двери закрыта.

— Я обязан стоять у двери, мисс. Приказ директора тюрьмы. Прошу прощения, — надменно сообщил надзиратель.

— Тогда встаньте с другой ее стороны. Я не хочу видеть ваше лицо. — Она одарила его холодной улыбкой. — Договорились, солнышко?

Мадлен направилась вглубь коридора, остановилась у камеры Эдмунда и глубоко вздохнула. Она позвонила Робу Ризу, чтобы получить разрешение посетить Эдмунда в неустановленное время. В качестве предлога она выдумала двухнедельный отпуск. Что ж, будем надеяться, что Эдмунда предупредили о ее приходе. Он терпеть не мог, когда о визитах Мадлен не сообщали заранее, — в этом случае он не успевал выполнить свои ритуальные приготовления. Когда она негромко постучала, то сразу поняла, что Эдмунд стоит у двери и ждет. Он ответил ей стуком, она приоткрыла заслонку и встретилась с его бесстрастным взглядом.

— Чем обязан неурочному визиту? — усмехнулся он. — По-видимому, вы были слишком заняты, чтобы приехать на минувшей неделе. Кто он?

— Разве бы я осмелилась? — удивилась она, сделав удивленные глаза. — Я оставила вам сообщение, мой друг. Как вам, должно быть, известно, в пятницу у меня был настоящий дурдом. Мама впала в кататоническое состояние, и врачи угрожали, что поджарят ее мозги электрошоком. Уверена, что вы, Эдмунд, знаете об этом не понаслышке. Разве вы не упоминали, что к вам тоже применяли электрошоковую терапию?

Казалось, он чуть смягчился.

— Мне было без вас чертовски неспокойно. Если бы мне хотелось вздернуть кого-нибудь просто ради удовольствия, то последние несколько дней как раз к этому располагали. — Он помолчал, пристально глядя на нее, потом его серые глаза вспыхнули. — Брошь, Мадлен. Вы нашли ее!

Он широко улыбнулся, обнажая два ряда акульих зубов.

— Нашла. И вы выглядите значительно лучше, — заметила она.

— Это значит, что вы, в конечном счете, принадлежите мне.

— Я никому не принадлежу, Эдмунд. И как это ни печально, мы видимся в последний раз.

Улыбка Эдмунда погасла, лицо превратилось в застывшую маску, но при взгляде на Мадлен он понял, что она пришла не просто так, а по серьезному делу. Она приблизилась к двери — не хотела, чтобы кто-нибудь ее подслушал. Ей говорили, что визиты в тюрьму — дело сугубо конфиденциальное, что здесь нет «жучков», но стеклянный зрачок камеры видеонаблюдения беспристрастно фиксировал все, что происходит в коридоре. Она повернулась так, чтобы стоять к камере полуоборотом.

— Помните, несколько месяцев назад вы сказали, что я могу вам доверять? Что мы друзья на всю жизнь, что вы никогда меня не подведете?

— Конечно, помню! У меня фотографическая память. — Он постучал пальцем по лбу. — Это случилось вдень вашего рождения. Четырнадцатого марта.

— Эдмунд, послушайте… Я доверяю вам самое сокровенное… Мне нужна ваша помощь. Только вы можете посоветовать, как поступить. Но сначала поклянитесь, что вы отвечаете за свои слова.

— Я никогда не беру своих слов назад! — холодно отрезал он.

— И вы сдержите свое обещание, даже если я больше сюда не приду и не увижу вас?

Они не сводили друг с друга глаз. Тень страдания от того, что он теряет Мадлен, легла на лицо Эдмунда. После продолжительного молчания он кивнул.

— Я уже говорил.

Ее время почти истекло. Молодой тюремщик регулярно заглядывал в коридор. Мадлен еще никогда так близко не стояла рядом с Эдмундом, их головы почти соприкасались.

— Вы уверены, что его не опознают? — спросила Мадлен.

— Мадлен, радость моя, если он нелегальный эмигрант и не имеет при себе документов, установить его личность будет чрезвычайно трудно. А если ее все же установят, в чем я очень сомневаюсь, его смерть будет выглядеть как гангстерская разборка. — Эдмунд помолчал. — Как я уже говорил, я могу легко избавить вас от трупа, но это займет день-два.

— Нет, забудьте об этом. Моя дочь не выдержит ожидания. К тому же эта жара…

— Тогда запомните первое правило: главное — выбрать место. Место! Вы уверены, что у вас есть такое на примете?

Мадлен кивнула.

— Да, можете не сомневаться, есть.

— Туда нужно добираться на машине?

— Да.

— Повторите-ка, что вам необходимо.

— Фонарь, нож, газеты, зажигалка и на всякий случай спички, резиновые перчатки, пластиковый контейнер или стеклянная банка, пакеты для мусора, две канистры бензина.

— Ничего не забыли?

Мадлен пожала плечами.

— Ax да… секатор. — Из ее глаз хлынули слезы, она покачала головой. — Эдмунд, только не это! Пожалуйста! Это уже чересчур. Я не смогу.

Ее слезы расстроили Эдмунда. Он протянул руку, как будто хотел дотронуться до ее лица.

— Ладно, красавица моя. Не плачьте. Забудьте о секаторе. Это просто дополнительная предосторожность. Вот и все. Можете секатор не брать.

— Время вышло! — крикнул надзиратель.

Они обменялись взглядами.

— Делайте все спокойно, — напутствовал Эдмунд. Он грустно улыбнулся. — Отнеситесь к этому как к работе.

— Ладно.

— Я буду думать о вас, любовь моя.

— Спасибо. Держитесь, приятель. Я вас никогда не забуду… никогда.

Она просунула руку через заслонку. Эдмунд схватил ее и поднес к губам. Она не отдернула руку, ее было наплевать, что скажет надзиратель.

Поцелуй убийцы сейчас заботил ее меньше всего.

Когда она направлялась назад в Бат, дождь припустил не на шутку. Сильные порывы ветра бросали на лобовое стекло потоки воды. На дорогах почти не было машин. Никто в здравом уме не стал бы садиться за руль в такую ночь.

Она остановилась у своего дома, сняла юбку и блузку, надела поношенные джинсы, футболку и кроссовки. Засунула фонарик и непромокаемую куртку в хозяйственную сумку, а в другую бросила две коробки спичек, хозяйственные резиновые перчатки, дешевую зажигалку и все газеты, что были в доме.

Мадлен долго в нерешительности стояла в прихожей. Она знала, что нужно идти, время дорого. Она же может взять эти проклятые ножницы, даже если и не станет ими пользоваться. Бросившись в сарай, Мадлен вытащила секатор, на мгновение остановилась и взглянула на него. Садовые ножницы были новыми, приобретенные специально для того, чтобы обрезать волокнистые листовидные отростки вашингтоний — вееролистных пальм, растущих в саду Мадлен. Если бы в то солнечное мартовское воскресенье в центре садоводства, где Она опробовала свою покупку на прутике, Мадлен знала, для чего ей понадобится новый секатор…

Спрятавшись под зонт, она поспешила к машине. На улице пи души, дождевые капли подобно мириадам крошечных Взрывов разбивались и пенились на асфальте. Она поехала окольными путями, остановилась на заправке, залила полный бак бензина и положила две канистры в багажник.

Направляясь к дому Рэчел, Мадлен подумала о Форресте. Форрест! Где он? В каком измерении? Что бы он сказал об этом путешествии в ад?

Глава двадцатая

Шарлин с Сашей играли в домино. Когда Рэчел вошла в дом, то услышала их смех и веселые голоса.

— Ребята, привет! — воскликнула она, поднявшись в гостиную. — Кто выигрывает?

Она, стараясь вести себе непринужденно, плюхнулась на диван. Если бы они присмотрелись к ней повнимательнее, то заметили бы ее испуганные глаза и то, что она курит одну сигарету за другой, но они были слишком поглощены игрой. Едва ли они вообще заметили, что Рэчел вернулась. Саша явно выигрывал. Он, как бывало раньше, хрустел чипсами, лица сияло от восторга и азарта.

Рэчел молила бога, чтобы Шарлин согласилась на ее предложение. Почему бы и нет? Честно говоря, девушка из кожи вон лезет, чтобы помочь, стать незаменимой. Избавиться от нее будет неимоверно трудно. Она так часто ночевала на улице, что теперь явно ценила домашний уют. Как ни жаль, но с ней нужно распрощаться — чем меньше людей знает о жизни Рэчел, тем лучше.

— Шарлин! — позвала Рэчел. — Пойдем на кухню, нам нужно поговорить.

Шарлин выглядела озадаченной, но встала и последовала за Рэчел.

— Саша, включи телевизор, — велела Рэчел. — Я принесу тебе сок и печенье, дорогой.

— Мама, у нас как раз середина партии, — запротестовал он, но нажал кнопку пульта. Телевизор ожил.

На кухне Рэчел усадила Шарлин за стол.

— Послушай, ты уже взрослая и должна меня понять, — начала Рэчел. — Я встретила мужчину. Он придет сегодня вечером. Я хочу, чтобы он остался на ночь. Ты понимаешь, о чем я?

Шарлин вздернула носик и хмыкнула.

— Еще бы! Понимаю.

— Я хочу, чтобы ты оказала мне услугу. Я чувствую себя неловко, когда здесь Саша. Только не в первую ночь! Вдруг он проснется и застанет нас… ну, понимаешь… в двусмысленной позе. И вообще я не хочу, чтобы этот парень сразу узнал, что у меня есть ребенок. Это может его отпугнуть.

Понимающая улыбка Шарлин поблекла.

— Правда? А что плохого в том, что есть ребенок? Вы же не сможете скрывать правду… Хотя дело ваше.

Разумеется, девушка права, но Рэчел вынуждена была не обращать внимания на ее насмешливый взгляд.

— На Фэрфилд-роуд открылась небольшая гостиница. Сразу за парком. Я только что туда заглядывала. Ты не против? Всего на одну ночь. Может, вам даже понравится — будете смотреть телевизор прямо в постели, полупите полноценный английский завтрак…

Шарлин продолжала улыбаться.

— Да, наверное… деньги-то ваши.

— Может быть, поедете туда прямо сейчас? Он может прийти с минуты на минуту.

Шарлин встала и поправила кепку. Рэчел подарила ей старую бейсболку вместо нелепой шапки с кисточкой. Несмотря на то что волосы Шарлин стали отрастать, с кепкой девушка не расставалась.

— Ладно, — сказала она, но у двери, обернулась. На ее лице играла бесстыдная усмешка. — Я отошла от вас подальше, так что могу признаться… Я-то думала, что вас больше интересуют девушки.

Она скрестила два указательных пальца и подняла их вверх, будто защищаясь.

— Да пошла ты, Шарлин!

Нaвисли низкие грозовые тучи. По радио прогнозировали сильные дожди. Какая радость, учитывая нехватку пресной воды! Рэчел так и не могла решить, хорошо ли это. Хотя на улицах будет потемнее, да и народу поменьше.

Была уже половина десятого, дождь лил как из ведра, когда Мадлен подошла к входной двери. Она была сама на себя не похожа. Бледность проступала даже под смуглой кожей, глаза почернели, стали еще больше и запали, нос заострился, губы побелели. От дождя ее волосы на висках завились спиралями, а джинсы и футболка промокли. В таком виде, избавившись от имиджа деловой женщины, Мадлен выглядела моложе, настоящей красавицей. Было в ней что-то неукротимое, но невинное.

Рэчел открыла дверь и осмотрела улицу. Вокруг ни души.

— Где твоя машина?

— Оставила неподалеку.

— Она достаточно вместительная?

— Рэчел, нам нужно поговорить.

— Нет! — Она покачала головой и сжала кулаки. — Можешь забыть обо всем.

— Рэчел, дай мне войти!

Рэчел глубоко вздохнула, но времени разглагольствовать, бесноваться и раздражаться не было. Она направилась по лестнице в гостиную.

— Послушай! — Стоя на верхней ступеньке, она обернулась. — Если ты собираешься вмешивать сюда полицию, то можешь отправляться туда, откуда пришла.

— Успокойся, — решительно ответила Мадлен. — У меня есть план.

— Да ну? — скептически пробормотала она. — Плесну-ка я виски. Выпивка нам не повредит, прежде чем мы… начнем прощупывать почву. Все равно следует подождать пару часов. Старый пердун-сосед всегда смотрит в окно. А ты… По твоему виду не скажешь, что ты способна избавится хотя бы от дохлой мыши.

Мадлен промолчала. Она была настолько встревожена, что не могла усидеть на месте. Подошла к камину и посмотрела на Сашину фотографию. Здесь ему было всего два годика.

— Ради всего святого, — рявкнула Рэчел, — сядь наконец!

— Я знаю, как выглядит Саша, — сказала Мадлен. — Видела его.

— Что? Ты следила за нами?

— Я увидела его в парке, когда приходила сюда в прошлый раз. — Мадлен повернулась к дочери и посмотрела ей прямо в глаза. — Несмотря на всю злость и возмущение, несмотря ни на что, ты не можешь запретить мне чувствовать. Я совершила чудовищную ошибку, но не собираюсь каяться перед тобой. Ты сама мать и должна меня понять.

Рэчел не сводила с Мадлен сердитого взгляда, потом развернулась и направилась на кухню за «Кэмелом» и бутылкой виски. В глубине души она понимала чувства Мадлен. Для любого нормального родителя внуки — самое ценное в жизни. Но эту женщину трудно назвать нормальной. Свое собственное дитя она с радостью отдала чужим людям.

От этих мыслей ее передернуло. Но сейчас было не место и не время об этом думать. Следовало сосредоточиться на плане и приступить непосредственно к делу, потому что если они будут сидеть и ждать условленного часа, то одному богу известно, до чего договорятся. Сейчас не до выяснения отношений. Только не сейчас. Прежде нужно избавиться от трупа.

Когда Рэчел вернулась в гостиную, Мадлен по-прежнему сидела на диване, не сводя взгляда с окна, где за пеленой дождя мелькали огни города. Рэчел налила еще виски, села на пуфик и прикурила сигарету.

— Прежде всего нужно решить, где его спрятать, — сказала она. — Как можно дальше от Бата.

— Я знаю где. — Мадлен повернулась к дочери.

— Знаешь?

— У него есть при себе документы? Паспорт или что-нибудь еще?

— Нет, конечно. Я обыскала карманы, вытащила все и сожгла. Документы были в крови. — Она большим пальцем указала в сторону камина. Там было совершенно чисто, она все тщательно отскребла и вымыла с хлоркой. — Его мобильный я выбросила в реку, когда шла к тебе в клинику и… орудие убийства тоже.

Какое-то время они сидели в напряженной тишине и потягивали виски, избегая смотреть друг другу в глаза.

Молчание нарушила Мадлен.

— Кто знал о ваших отношениях с Антоном?

— Никто. За исключением, возможно, старого пердуна-соседа, который видел, что он приезжал и украл Сашину собаку.

— А в Лондоне?

Рэчел задумалась. Они с Антоном уже пару лет не поддерживали связи, а в последний год их запутанные отношения вызывали только чувство стыда. Она не могла припомнить, чтобы кому-то о них рассказывала. И его приезды-отъезды были не такими уж частыми.

— Никто, похоже. Но остается Саша.

Внезапно Рэчел почувствовала, как внутри все сжалось. И Юрий. Если найдут тело Антона, полиции, может, и будет до лампочки смерть какого-то ловкого иностранца без документов, но только не Юрию. Скоро он поймет: что-то случилось. Вот уж кому не насрать… И он не пустит дело на самотек. Юрий, как ротвейлер, которому показали косточку, — из преданности брату он будет землю рыть. И прежде всего будет искать ее, Рэчел. Он и так встревожен, знает о паспорте и ее роли в краже. Он приедет с парочкой головорезов и заставит ее развязать язык Уж поверьте! Он допросит Сашу. И, вне всякого сомнения, заберет его. Он ведь говорил: дети его брата — его дети. С тех пор как родился Саша, она никогда не забывала этих слов. Теперь се охватила паника. Она с трудом сдерживалась. Выхода нет, теперь она это поняла. Как ни крути, с Сашей придется расстаться.

— О чем ты задумалась? — мягко спросила Мадлен.

— Да так…

— Где Саша?

— В гостинице с Шарлин.

— Что ты им сказала?

Рэчел смерила ее холодным взглядом.

— А какая разница? Я сказала Шарлин, что мне необходимо уединиться, чтобы потрахаться с одним парнем. Я не стала ей рассказывать, что убила человека и мы с мамочкой собираемся зарыть труп.

— Может, перестанешь язвить, Рэчел? — нахмурилась Мадлен. — Я и без твоего сарказма обойдусь.

Мадлен права, она ведет себя как настоящая скотина. Мадлен все-таки пытается ей помочь.

— Теперь понимаешь, почему ты не захотела иметь такую дочь? — угрюмо спросила она.

— А паспорт? У него был паспорт?

— Да. Швейцарский паспорт на чужое имя. Его я тоже сожгла. Но должны быть и другие паспорта. Где-то лежит его российский или украинский паспорт.

Мадлен сделала осторожный глоток и сказала:

— Дело в том, что существует анализ ДНК и зубная карта.

Рэчел вспыхнула от злости.

— Ну и?… Что ты прикажешь мне делать? От его зубов ничего не осталось, уж можешь поверить.

Мадлен в ужасе отпрянула, и Рэчел почувствовала от ее испуга извращенное удовлетворение. Значит, эта женщина мечтала найти свою дочь? Ха-ха! Прелестная малышка, которую она с радостью отдала в чужие руки, превратилась в проститутку с разбитым лицом, а потом и в убийцу — несдержанную, непредсказуемую, опасную, способную, если ее спровоцировать, на что угодно.

— Пойдем посмотрим на него, — бесцеремонно заявила она. — Я хочу, чтобы ты это увидела. Нужно придумать, как запихнуть его в багажник твоей машины.

Мадлен одним большим глотком допила виски. Рэчел чуть не рассмеялась, но на сердце у нее почему-то потеплело.

Они спустились в гараж.

— Знаешь, я не была здесь со вчерашней ночи, поэтому не знаю, что нас ждет, — предупредила она, ругая себя за дрожь в голосе. — Там довольно тепло… стоит водонагревательный бак.

— Но прошел всего один день… — Мадлен схватила Рэчел за руку и испытующе посмотрела ей в лицо. — Это же произошло вчера, верно, Рэчел? А не раньше, например позавчера или еще за день до того?

Рэчел уставилась на Мадлен. Как она догадалась?

— Может быть… может быть… это случилось позавчера. — Она резко отвернулась. — А чего ты ждала? Я всю ночь отмывала дом. Вчера я была не в состоянии мыслить здраво.

Мадлен коротко выругалась, а Рэчел в двух словах описала, как тащила тело Антона вниз по лестнице. Минуту она повозилась с замком гаража, наконец открыла его, и они спустились по трем ступенькам. Рэчел захлопнула дверь. В гараже было темно, только сквозь щель вверху подъемных ворот просачивалась полоска сумрачного света. Еще раньше Рэчел липкой лентой прикрепила куски картона на боковое окно. Щелкнул выключатель, и захламленное помещение залил слепящий свет люминесцентной лампы.

В гараже стоял едва различимый запах то ли пыли, то ли грязи. Рэчел прошла вглубь гаража и подняла старый Сашин матрас, приваленный к стене. Она хорошо поработала липкой лентой, использовала почти целый моток. Вот он — большой, похожий на личинку куль. Вокруг него вилась пара мух.

— Иди сюда! — велела она, и Мадлен сделала несколько шагов вперед.

— Господи! — выдохнула она и отпрянула.

Полная тишина нарушалась только звуком сочащейся воды. Мадлен надеялась, что именно вода собралась в небольшую лужицу под кулем.

— Мы можем подогнать сюда машину, — тихо, дрожащим голосом сказала Рэчел, — и попробовать затащить его в багажник. Да, это работенка не из легких.

— Он не поместится в багажнике. Он слишком… длинный.

В три шага Рэчел оказалась перед Мадлен, схватила ее за плечи и рявкнула:

— Значит, нужно, черт побери, впихнуть! Если только ты не надумала разрезать его на кусочки и вывезти в хозяйственных сумках. Если тебе так больше нравится, можем попробовать. У моего отца осталась пила… Мне все равно, я на все готова.

Неожиданно для себя Мадлен залепила ей пощечину. Не то чтобы Рэчел было больно — ее ошеломил сам жест. Она почувствовала, как покраснела щека.

— Послушай меня, — спокойно сказала Мадлен. — Ты думаешь, мне это нравится? Я могу в любой момент передумать. Если хочешь, уйду прямо сейчас, расхлебывай все сама.

Они не сводили друг с друга глаз. Наконец Рэчел отпустила Мадлен.

— Извини, — попросила она, — я не хотела. Нервы ни к черту.

Мадлен легонько прикоснулась к ее покрасневшей щеке.

— И неудивительно. Тут любой спятит. Ты уверена…

— Уверена, — твердо заявила Рэчел.

— Давай поднимемся наверх, — предложила Мадлен. — Мы же не можем разговаривать прямо здесь. К тому же еще слишком рано.

Они поднялись в гостиную и выглянули в окно. Буря свирепствовала все сильнее. Каждые несколько минут раздавались отдаленные раскаты грома, черные тучи прорезали молнии. Воздух казался настолько плотным, что тяжело было дышать. Даже в голове, казалось, не было ни одной мысли. Рэчел уже собиралась плеснуть им еще виски, но Мадлен ее остановила.

— Хватит. Нам еще за руль садиться, забыла? Мы же не хотим, чтобы нас остановили и заставили дыхнуть в трубку, верно?

— Нам? Тебе, ты хотела сказать?

— Как Антон добрался до твоего дома?

— На машине.

— А где его машина?

Машина Антона! Как она могла о ней забыть?

— Ой! — воскликнула она. — Должно быть, припаркована где-то неподалеку. Она просто огромная.

Мадлен подалась вперед.

— У тебя есть ключи?

— Есть. Они у меня в сумочке. Я собиралась их выбросить вместе с мобильным, но передумала.

Похоже, Мадлен нашла способ, как избежать перевозки окровавленного трупа в своей машине. Рэчел постаралась скрыть улыбку.

— На кого она зарегистрирована? — спросила Мадлен.

— На ней французские номера. Уверена, что краденая. Помню, как однажды он вернулся из командировки на пароме уже на машине. С ним было две девушки. По-видимому, они славно повеселились в салоне автомобиля.

Мадлен, нахмурив брови, молчала.

— Ты умеешь водить машину? — наконец поинтересовалась она.

— Прав у меня нет, если ты об этом. Отец когда-то учил меня, но я уже много лег не ездила сама. — Она не сводила с Мадлен глаз. — Ты водишь значительно лучше меня и, думаю, не захочешь, чтобы я сидела за рулем.

— Пойдем прогуляемся. — Мадлен встала. — Поищем машину.

Было уже далеко за полночь, когда Том выключил наконец телевизор, и прошло еще минуг пятнадцать, прежде чем свет в его спальне погас.

Мадлен наблюдала за соседскими окнами.

— Пора. Давай покончим с этим.

Она вышла на улицу, чтобы подогнать автомобиль Антона. Рэчел услышала шум подъезжающей машины и подняла ворота гаража. Они подались на удивление легко, и Мадлен въехала задним ходом. Они прислушались, не слышно ли машин или людей, но дождь лил как из ведра и, похоже, по соседству все замерло.

Они не зажигали свет и в темноте нерешительно приблизились к телу, страшась к нему даже прикоснуться. Наконец решившись, они ухватились за куль и попытались подтащить его к машине, но он постоянно выскальзывал из рук. В конце концов липкая лента разорвалась, и труп чуть не вывалился им под ноги. Распухшая, синюшная рука с глухим стуком упала на пол, и обе в ужасе уставились на нее. Казалась, эта рука вот-вот схватит их, чтобы отправить прямиком в ад.

Мадлен внезапно вздрогнула.

— Его пальцы… — прошептала она.

— А что?

— Его пальцы… Может, отрезать их? Так будет значительно лучше.

Рэчел почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Как это «отрезать»?

— У меня в машине есть секатор.

— Черт, Мадлен! Нет! Это просто чудовищно.

— Это предаст картине преступления криминальный оттенок, как ты думаешь? — Мадлен замерла, размышляя. — Кроме того, женщина, мать его сына, не в состоянии ни физически, ни морально так по-садистски обойтись с мужчиной, настолько его изувечить. Например, отрубить пальцы, после того как от его головы осталось кровавое месиво.

— Ты удивишься, — пробормотала Рэчел и вытерла лоб, — но идея мне нравится, хотя от нее и мутит. Вот рк не думала, что ты таскаешь с собой нечто подобное. — Она внимательно посмотрела на Мадлен. — Уверена, это будет убедительным аргументом, по крайней мерс для полиции.

— А для Юрия? Его это убедит? Он поверит, что это бандитские разборки? Мы могли бы послать ему отрезанные пальцы по почте.

Несмотря на всю мерзость идеи, Рэчел понимала, что Мадлен в чем-то права, но…

— Нет, Мадлен. Если Юрий узнает, что Антон мертв, он придет за Сашей. Я это точно знаю. Он никогда не позволит мне воспитывать сына своего брата. Понимаешь? Единственная надежда на то, что он поверит: Антон куда-то уехал и скоро вернется. — В ее голосе послышались слезы. — Кошмар только начинается!

Мадлен кивнула.

Тело вздулось и обмякло, уже появился запах разложения, вокруг них роились мухи, пот заливал глаза. Ужас происходящего давил на обоих. Им удалось протащить куль всего пару метров. В конце концов Мадлен опустилась на колени и, протяжно вздохнув, обхватила труп Антона двумя руками.

— Берись с другого конца! — приказала она.

Несмотря на отвращение, Рэчел послушалась и схватила его за ноги. Они оторвали труп от земли и поволокли к машине. Мадлен была права: впихнуть тело в багажник оказалось не так-то просто.

Рэчел, вцепившись в руль, вглядывалась сквозь пелену дождя в дорогу. Она так устала, что чуть не плакала. Она не привыкла сидеть за рулем и поэтому сосредоточила все свое внимание на идущей впереди машине Мадлен. Было просто безумием брать две машины, чистым безумием! Она не понимала, что задумала Мадлен. Рэчел отдала бразды правления в ее руки, а она не потрудилась даже четко объяснить, что у нее на уме. Если Рэчел потеряет ее из виду, то останется одна в машине, в багажнике которой лежит труп, и будет кружить по проклятым сельским дорогам в темноте, посреди дождя и завывающего ветра, даже понятия не имея, где находится, что делать и куда ехать. Она и так еле держала себя в руках. Отчасти из-за того, что не могла покурить (впопыхах она забыла взять сигареты). Вдобавок к горлу подступала тошнота, едва она мысленно возвращалась к тому, как они грузили труп Антона. Это было даже отвратительнее, чем само убийство! Вонь, мухи, податливая, разлагающаяся плоть… Такого не забудешь! От этих воспоминаний она до самой смерти будет просыпаться в холодном поту.

Рэчел уже два часа следовала за машиной Мадлен. Сперва они проехали Бристоль, потом примерно час ехали по магистрали М5, затем свернули на другую дорогу — одному богу известно какую. Рэчел не сводила глаз с бампера машины Мадлен, поэтому не прочла ни одного указателя. Местность становилась все более глухой. Время приближалась к трем часам ночи, нигде ни огонька. Дождь с невероятной силой барабанил по ветровому стеклу. Мадлен свернула на проселочную дорогу, через несколько минут чуть притормозила и свернула направо, на совсем уже узкую дорогу. Почему, черт возьми, она не останавливается? Чем здесь плохо? Они могли бы выбросить тело на одном из этих полей. И здесь полно сельскохозяйственных ферм: свалили бы труп под забор и деру отсюда. Но нет, Мадлен продолжала ехать. Может, она заблудилась? Она сказала, что знает одно место, но отказалась назвать его. Уверяла, что не может описать, где это. Рэчел ничего не оставалось, как следовать за матерью в бессмысленных поисках места, куда бы выбросить труп. С чего она решила, что Мадлен виднее?

Дорога, поднимаясь в гору, становилась все хуже и уже. Вода сбегала вниз стремительными потоками, ветки царапали крылья машины. Рэчел уже собиралась остановиться и позвонить Мадлен по мобильному, номер которого записала в последнюю минуту, когда ее машина у указателя свернула влево. Рэчел всмотрелась сквозь пелену дождя. «Комиссия по лесному хозяйству». И дальше — «Частная дорога». Они поехали через темный и мрачный лес. Через несколько километров он внезапно закончился, и они оказались на открытой каменистой площадке, где не росло ни кустика. Дорога стала едва заметной и, временами теряясь в траве, продолжала подниматься в гору. Дождь на время затих, но над дорогой сгустился туман, и машину Мадлен было не разглядеть. Когда он чуть рассеялся, Рэчел поняла, что они направляются к болотам. Фары дальнего света выхватили из темноты безжизненный пейзаж. Еще через три-четыре километра вспыхнули габаритные огни на машине Мадлен, она остановилась.

Мадлен выпрыгнула из машины, и в свете фар Рэчел увидела, что она машет руками, веля ей подъехать ближе и заглушить двигатель. Рэчел вышла из машины и увидела, что они стоят в конце дороги, — если это вообще можно назвать дорогой.

— Куда, черт побери, мы попали? — спросила она хрипло. — Мы ехали целую вечность! Неужели так уж необходимо уезжать настолько далеко?

Мадлен молчала. Вела она себя решительно, и Рэчел сразу это почувствовала. В ее уверенности и спокойной властности было что-то не поддающееся определению. Рэчел не вспомнила слово «мать», оно как-то само собой всплыло у нее в голове. Человек, который обо всем позаботится, человек, который сделает все… и не подведет. Все это сентиментальная ерунда! Рэчел раздраженно пожала плечами.

— Оставайся здесь и никуда не ходи, даже если меня долго не будет, — велела Мадлен. — Сядь в мою машину.

— Мы вместе это затеяли, — слабо запротестовала Рэчел.

Мадлен посмотрела на нее.

— Возможно. Но, как ни крути, я одна в ответе за то, что произошло. Позволь мне все уладить. В твоей помощи пока нет необходимости.

Она открыла багажник, достала две большие пластмассовые канистры и два полиэтиленовых мешка, бросила их на заднее сиденье машины Антона и села за руль.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — сквозь шум дождя прокричала Рэчел.

Ответа не последовала. Рэчел ошарашенно наблюдала за тем, как Мадлен заводит двигатель и уезжает. Большая черная машина, оставляя за собой поток. воды, с шумом понеслась по болотам и вскоре скрылась из виду. Еще какое-то время Рэчел слышала лишь шум мотора, но вскоре и он затих. Рэчел насквозь промокла, забралась в машину на пассажирское сиденье и замерла, не отрывая глаз от того места, где исчезла Мадлен.

Тянулись минуты. Что, черт возьми, делает эта женщина? Она старалась успокоиться и мыслить здраво. Мадлен избавляется от машины, когда сама Рэчел полагала, что они просто оставят пустую машину со снятыми номерами в дальнем углу на парковке, где-нибудь в Сейфуэй. Она не могла решить, хороша эта идея или плохая. В любом случае — спорить уже бесполезно. Ей не оставалось ничего другого, кроме как довериться Мадлен. Она могла бы перебраться на водительское сиденье и уехать. Но они вместе затеяли эту безумную авантюру, и, несмотря на все противоречия, это их связывало. Десять минут, пятнадцать, двадцать… С новой силой хлынул дождь. Что же случилось? Где она, черт побери?

Рэчел уже начала подумывать, не выйти ли из машины. Может, сходить туда, на болота, где исчезла Мадлен? Внезапно раздался жуткий грохот, и в небо взметнулся столб огня. Горела машина. Пластмассовые канистры… Ну конечно! Бензин или какая-то другая быстро воспламеняющаяся жидкость. Через несколько минут показалась Мадлен. Она, задыхаясь, уселась в машину и бросила на заднее сиденье полиэтиленовые мешки.

— Хвала Господу, льет как из ведра! — сказала она. — А то бы мы сожгли половину Девона.

— Боже, Мадлен… — воскликнула Рэчел, сдерживая нервный смешок.

Пламя поднималось высоко в небо.

Они сидели не двигаясь и смотрели на далекий пожар. Пламя чуть поутихло, почти спряталось в лощине, и округу накрыл оранжевый туман.

Рэчел повернулась к мокрой, растрепанной Мадлен.

— Что ты сделала?

— Отогнала машину в канаву, — ответила она. — Я надеялась, что оттуда огонь будет не так заметен. Будем уповать на ТО, что никто не сидит у окна, любуясь дождем и молнией, и не вызовет пожарных.

— А где мы? Откуда ты знаешь это место?

— Мы в самой глуши. В Дартмуре. У моего коллеги здесь загородный дом. Мы с ним не так давно тут даже заблудились. Я не удивлюсь, если здесь машину не найдут несколько недель и даже месяцев. В любом случае, сгоревшие машины в этих краях не редкость.

— А труп? — мрачно спросила Рэчел. — Как часто здесь находят трупы?

Раздался взрыв, и заметались языки пламени. Грохот стоял страшный, но дождь и гроза приглушили шум.

— Я тщательно облила труп, особенно руки и то, что осталось от лица, — сказала Мадлен, заводя двигатель. — Сомневаюсь, что от тела что-нибудь уцелело, поэтому не волнуйся, никто его не опознает. Он из мира, где люди постоянно убивают друг друга. Возможно, он кого-то ограбил или залез на чужую территорию, и его пустили в расход. Верно, Рэчел? Все просто как дважды два.

— Юрий может не поверить.

— Подумаем, что делать с Юрием. — Она выжала педаль сцепления, включила фары и добавила: — С одним покончили, займемся вторым.

Они молча возвращались в Бат — не было ни мыслей, ни слов. Мадлен поехала напрямик, и они петляли между полями Сомерсета. Как она ориентировалась на запутанных проселочных дорогах, осталось для Рэчел загадкой. Да и видимость была не ахти. Ливень то прекращался, то снова усиливался. На горизонте, между землей и черными тучами, забрезжила тоненькая полоска рассвета.

Рэчел несколько раз взглянула на Мадлен — ей казалось, что она дремлет за рулем. Она выглядела совершенно измученной, но не отрывала глаз от мокрой дороги. Лицо ее абсолютно ничего не выражало, руки вцепились в руль. Уж лучше бы они разговаривали, тогда бы она не заснула.

— Нельзя сказать, что я горю желанием узнать, — прервала молчание Рэчел, — но ты, надеюсь, знаешь, кто мой отец?

Мадлен несколько минут молчала.

— Мой муж? Его звали Форрест Серота, — наконец ответила она.

Рэчел удивленно засмеялась.

— Вы были женаты? Я думала, тебе было всего шестнадцать, когда я родилась.

— Мы поженились позже, — призналась она. И добавила, но так тихо, что Рэчел едва разобрала: — Когда было уже слишком поздно.

— Расскажи мне о нем.

— Он был просто… очень порядочным человеком. Смешным. Резким, но добрым.

— А если он такой чудесный, почему вы не вместе?

— Если бы ты прочла письма, которые я для тебя оставила, то знала бы, что он умер. Он погиб, когда тебе исполнилось девятнадцать. Он бы все отдал, чтобы встретиться с тобой, Рэчел. Он так хотел тебя увидеть! — Мадлен повернулась и в упор посмотрела на нее. — Мы сделали все, что только могли, чтобы найти тебя.

Ее отец мертв. Рэчел не знала, как к этому относиться. Он был мужчиной, отцом, человеком, который искал ее, а не прыщавым подростком (как она себе представляла), который походя трахнул такую же малолетку.

Мадлен полезла в отделение на дверце и вытащила заламинированную фотографию. Рэчел осторожно взяла снимок в руки. Мужчина, вне всякого сомнения, был красив и так обезоруживающе улыбался — чересчур широко для человека, решительно настроенного найти свою дочь. У него было слишком открытое лицо… Рэчел вздохнула: люди с такими лицами обязательно что-то скрывают.

Она отдала снимок, и они какое-то время ехали молча. Когда уже миновали указатель и до Бата осталось двадцать километров, Рэчел почувствовала на себе взгляд Мадлен.

— Почему ты так поступила, Рэчел?

— Ты имеешь в виду пепельницу?

Мадлен снова сосредоточилась на дороге. Ее губы тронула улыбка.

— Нет, я имела в виду, зачем ты записалась на сеансы психотерапии? Ты бы и так могла познакомиться со мной, если бы захотела. Я не сомневаюсь, что ты знала о существовании агентства «Ищу тебя». Но ты отвергла возможность встретиться со мной.

— Отвергла? — переспросила Рэчел. — Хорошо тебе говорить!

Она немного помолчала, понимая, что просто обязана дать хоть какие-то объяснения.

— Я хотела узнать тебя без всех этих слезливых мелодрам о воссоединении матери и дочери. Проблема в том, что ты слишком хороший психотерапевт. Ты заглянула мне в самую душу. Я подумала, что раз уж все равно плачу кучу денег за этот фарс с терапией, то, возможно, ты поможешь мне излечиться от Антона.

— Я считаю, что ты поступила со мной гадко.

Рэчел звонко рассмеялась.

— Я вся в тебя! Да, я мастерица делать гадости! — Она повернулась и холодно посмотрела на женщину, которая была ее матерью. — Вероятно, я хотела таким образом отомстить. Я все помню, понимаешь? Все.

— Расскажи мне, — попросила Мадлен, притормаживая на стоянке и выключая зажигание. — Расскажи, что помнишь.

— Я помню, что была напугана до чертиков, вот что я помню, — огрызнулась Рэчел. — Ты оставила меня с сумасшедшей старой ведьмой. Со своей мамочкой.

— Да, со своей мамой. Она была тогда довольно молодой, моложе, чем я сейчас. Но я представляю, каким жутким было твое детство. Видеть, как она сходит с ума… Можешь мне не верить, но я понятия не имела, что она заболела. Она так тебя любила, а ты любила ее. — Мадлен протянула руку и коснулась плеча дочери. — Она тебя обижала?

Рэчел отдернула руку.

— Обижала? Ты, должно быть, шутишь? Посмотри, во что превратилась моя жизнь!

Она смотрела на дождь за окном. Потом вспомнила о Саше. Он Тоже страдал от своих сумасшедших родителей. Разве она имеет право бросать камень в чужой огород?

— А откуда ты была так хорошо осведомлена обо мне, о том, что мною двигало, Рэчел?

— От родителей. Они все о тебе знали.

Мадлен нахмурилась.

— Нет, откуда?

Какое-то время она молчала. Рэчел уже начала надеяться, что тема закрыта, — она не хотела ее обсуждать. Разумеется, она поступила отвратительно. Но когда она нашла в телефонном справочнике имя «Мадлен Фрэнк» и узнала, что та психотерапевт, трудно было не поддаться искушению. Рэчел следила за Мадлен, когда она выходила с работы, и несколько раз провожала ее до дома. Потом, повинуясь внезапному порыву, она заглянула в клинику и записалась на прием. Она не собиралась приходить, но пришла.

— Я не верю, что ты хотела отомстить, — прервала молчание Мадлен. — Думаю, ты хотела имегь мать. Мне кажется, ты нуждаешься во мне.

— Ерунда!

— А поступила ты так, потому что струсила. У тебя не хватило духу на открытое противостояние. Ты пришла и рассказала о своем скандальном прошлом, чтобы проверить меня, посмотреть, приму ли я тебя такой, какая ты есть. И увидела, что приму. Ты мне понравилась, я беспокоилась о тебе и уважала тебя как личность, несмотря на все твои попытки шокировать меня. Ты отказалась от сеансов, когда поняла, что мы слишком близко подобрались к истине. — Она повернулась и посмотрела на Рэчел. — Я бы поняла твой гнев… Я знаю, что виновата, что совершила чудовищную ошибку, но я твоя мать. В глубине души я всегда оставалась ею. Я ни на минуту об этом не забывала.

— Ой, прошу тебя! — простонала Рэчел. — Может, хватит впечатлений для одной ночи?

Снова повисло молчание. Мадлен завела машину, и они отправились дальше. Они въехали в город с южной стороны. Время близилось к семи утра, на улицах появились машины.

Дождь чуть прекратился, но небо по-прежнему закрывали черные тучи.

Когда они поднимались к Фэрфилду, Рэчел сказала:

— Высади меня в конце дороги.

— Нет, — ответила Мадлен. — Ты бы посмотрела на себя в зеркало… Тебя арестуют за бродяжничество. Я отвезу тебя домой. И первое, что ты сделаешь, — избавишься от этой одежды. На ней остались следы ДНК Антона. И тщательно убери все в гараже.

Рэчел усмехнулась.

— Слушаюсь, мамочка!

Через пять минут- они притормозили у дома Рэчел. Старый Том сидел у окна и наблюдал, как они паркуют машину.

— Ладно, — сказала Рэчел, взявшись за ручку на дверце машины. — Договор есть договор. Верно, Мадлен? Мы квиты.

Мадлен нахмурилась.

— Нет! Что касается меня, то я ни о чем не договаривалась.

— И это после всего? После всего, что мы сделали? — Рэчел яростно покачала головой. — Ничего не выйдет. Прости.

Она открыла дверцу.

— Подожди! — окликнула Мадлен. — Знаю, сейчас не время и не место, но я хочу с тобой поговорить. Хочу объяснить. Ты должна меня выслушать!

Рэчел снова захлопнула дверцу.

— Это плохая мысль. Сама подумай: между нами труп.

На лице Мадлен было написано страдание, но она ничего не сказала. Она порылась в сумочке и передала Рэчел потертый конверт.

— Сашин паспорт, — объяснила она.

Рэчел взяла конверт.

— Больше сюда не приезжай! — решительно заявила она. — Я не хочу тебя больше видеть! И не хочу, чтобы ты преследовала Сашу!

Онавочередной раз распахнула дверцу машины. но тут же пожалела о своем резком тоне.

— Послушай, Мадлен, нам с Сашей опасно с тобой встречаться. Да и для тебя это нехорошо.

Мадлен схватила ее за руку.

— Может, ты и права. Пока. Но знаешь, я подумываю о том, чтобы уехать из Бата. Вы с Сашей должны поехать со мной. Там мы будем в безопасности.

Рэчел покачала головой.

— Забудь об этом. Если я уеду из Бата, Юрий заподозрит правду. Он приедет за нами, обязательно. А если полиция найдет останки Антона, за мной могут прийти и фараоны. Поэтому, сама видишь, я должна остаться здесь и делать вид, что ничего не знаю. При сложившихся обстоятельствах твое решение уехать из города — отличная идея.

Мадлен помрачнела.

— Думаешь, я смогу жить спокойно, зная, что вы с Сашей так близко и в то же время так далеко? Если ты абсолютно уверена в том, что мне нет места в вашей жизни, то мой отъезд — лучший выход из положения, разве нет? Нам обеим нужно забыть о случившемся и продолжать жить своей жизнью.

Рэчел раздраженно фыркнула. «Продолжать жить своей жизнью». Какое избитое выражение! Что ж, добрая старушка Мадлен может просто отчалить из Бата, оставив позади все неприятности.

— Куда ты собралась? — спросила она и сама себя отругала за любопытство.

— Вернусь во Флориду. На родину. Я оставлю адрес, здешний и тамошний, у Джона, моего компаньона в клинике. Тебе может понадобиться моя помощь. А вдруг ты решишься приехать?

— Нет!

Мадлен повернулась к ней и горячо заговорила:

— Подумай о Саше. Зачем лишать его перспектив, особенно если моя помощь может повлиять на его будущее? После смерти отца я унаследую огромные деньги. Может, лично тебе ничего от меня и не нужно, но не забывай о сыне!

Рэчел пожала плечами, но в глубине души она была изумлена. Ей даже в голову не приходило, что Мадлен не одна и есть еще родственники, в жилах которых течет та же кровь. Если бы Рэчел не былатакой усталой и измотанной, она бы не преминула о них расспросить.

— Тут деньгами делу не поможешь. Кроме того, у меня на счету немалая сумма. — Внезапно Рэчел озарило. — А ты не клала деньги на мой счет? Ты не имеешь отношения к «Лэнглейн Холдингз»?

— «Лэнглейн Холдингз»? — Мадлен отрицательно покачала головой. — Нет. А кто они?

— Неважно. — Рэчел наконец выбралась из автомобиля. Прежде чем захлопнуть дверь, она сказала. — Без тебя я бы не справилась, спасибо! — И, понизив голос, мягко добавила: — Попробуй забыть обо мне, Мадлен. Если бы не сегодняшняя ночь, все могло бы сложиться иначе. Если тебе станет легче, знай, что я тебя простила. Правда. Но это наша последняя встреча. А сейчас, прошу тебя, уезжай и не оглядывайся.

Она бросилась к дому, вошла в ворота, приблизилась к двери. Она не хотела оглядываться, но все равно оглянулась. Мадлен продолжала сидеть в машине и смотреть ей вслед. На красивом, печальном лице — мука. Раньше это лицо вызывало в Рэчел приступ бешенства, теперь на него было больно смотреть.

Она вставила ключ в замочную скважину и тут же забыла о женщине в машине. Есть и другие люди, пострашнее, о которых стрило беспокоиться. Сегодня же нужно сменить замки — и это первое, чем она займется.

Глава двадцать первая

Мадлен, вздрогнув, проснулась. Стояла глубокая ночь, хоть глаз выколи, но она всем естеством почувствовала, как зловеще разверзлись небеса и комната озарилась холодным голубоватым светом. Потом громыхнуло. Вновь начался ливень. Похоже, все поворотные события в ее жизни сопровождаются природными катаклизмами: ее рождение, рождение дочери, смерть мужа, избавление от трупа любовника ее дочери.

Она взглянула на часы. Начало пятого утра. Двадцать четыре часа назад она выезжала из промозглых топей Дартмура, направляясь в Бат. Там на болотах она сожгла тело человека, словно мешок с ненужным тряпьем. И сделала это не моргнув глазом, совсем как Эдмунд, уничтожающий негодяев и подлецов. После того как миновал первый шок от вида окровавленного месива, некогда бывшего лицом, ее даже не тошнило. По совету Эдмунда она отнеслась к происходящему как к обычной работе, которую выполнила механически, в меру собственных сил.

Она встала с постели. Босая, в одних лишь трусиках и измазанной красками рубашке, пошла в кухню и сделала кофе. Устроилась в гостиной с чашкой кофе перед «Распятием». В комнате господствовала картина. Женщину (Мадлен?) ели заживо, мучили до смерти. Зрелище не для слабонервных, но Мадлен картина нравилась. В некотором роде она являлась очищением… особенно сейчас.

Наступило временное затишье, но внезапно тишину нарушил пронзительный крик. Потом еще один. Казалось, вопит сам дьявол. Может быть, это лисица? В посадке неподалеку есть лисья нора. Да, конечно же, это кричит лиса. Мадлен вздрогнула. Как туг не сойти с ума? Как забыть то, что сделано вчера? Она могла дать своим поступкам рациональное объяснение — что она и сделала, — но воспоминания не покидали ее. Если бы она могла с кем-нибудь поговорить, облегчить душу!

Она знала, с кем может поговорить, знала, что это поможет, но поклялась себе никогда этого не делать. С другой стороны, а почему?

Она закрыла лицо руками, пытаясь найти правдивый ответ. Почему она отказалась от своего наследия, от истинных верований? Это смехотворное заклинание — «Я английский психотерапевт!» — что она повторяла, чтобы лишить себя мудрости и наставлений, которые были всегда рядом (стоит только руку протянуть), но уже не действовали. Уверенность крепла. Поскольку больше она не психотерапевт, может верить во что хочет. Мадлен улыбнулась. Предки взывали к ней, напоминая, что у нее в жилах течет кровь племени йоруба.

Она встала и пошла в прихожую. В чулане под лестницей она потянула за шнур выключателя и почти на коленях пролезла в дальний угол. Там в картонной коробке лежала святыня Ойя. Мадлен вытащила коробку и понесла в гостиную. Достав святыню, которая представляла собой маленькую шкатулку красного дерева с двумя дверцами, она поставила ее на кофейный столик. С бьющимся сердцем Мадлен открыла шкатулку. Внутри находился образ святой Терезы, а к нему была приколота маленькая кукла, почерневшая от сажи ритуалов, — двуликая Ойя.

Она привезла святыню из Ки-Уэста, но поклялась, что больше никогда ее не откроет. С тех пор как ураган Ангелина унес жизнь ее мужа, Мадлен возненавидела свою оришу. Она винила ее в катастрофе, но сейчас, увидев любимый образ, почувствовала себя сильнее. Ойя была богиней женской силы и покровительствовала магии. Это была единственная богиня, которая принимала участие в войнах, равно как и властвовала над ураганами, ветрами, громом и огнем со своим возлюбленным Чанго. Она одна властвовала над смертью.

Глядя на святыню, Мадлен поняла, что Ойя пришла ей на помощь и вела ее. Вероятно, ее ориша решила искупить грехи. Она вызвала эту бурю, указала могилу и дала огонь.

Когда сквозь тучи пробились первые лучи рассвета, Мадлен отложила свою святыню и убрала в гостиной. Наконец-то удалось отвлечься от того, что произошло за минувшие двое суток. Она чувствовала себя исполненной сил, мозг работал четко, перспективы были ясны. Она не станет забивать себе голову тем, что случилось, не станет думать о дочери, которая оттолкнула ее. Значит, так тому и быть. Она готова смириться.

Она сварила еще кофе и стала мысленно составлять план неотложных дел. Нужно как можно скорее связаться с риэлтором, чтобы выставить дом на продажу, отогнать машину на автобазар или вернуть ее Невиллу. На следующей неделе она постарается встретиться со всеми своими пациентами и объяснит им, что больше не сможет продолжать сеансы психотерапии. Конечно, отвратительно с ее стороны так резко прерывать работу, но Мадлен была не в состоянии и дальше тянуть эту лямку. Она мысленно расставила галочки напротив всяких мелочей, например аннулировать подписку на газеты и журналы, отменить встречи и услуги. Самое главное испытание для нее — сообщить о своем отъезде Росарии и Невиллу. Неправильно бросать родителей одних, и первое, что она сделает в Ки-Уэсте, это постарается найти заведение, куда пристроить Росарию. Мама, разумеется, станет возражать, заверяя, что ждет своего мужа (теперь, когда он освободился от той женщины), да и найти место, подобное Сеттон-холлу, непросто, но Росария должна поехать с ней, так что придется маме уменьшить свои аппетиты.

В дверь позвонили. Звонок испугал Мадлен. Она посмотрела на часы. Только семь утра. Она бросилась к двери.

На пороге стояла насквозь промокшая Рэчел.

— Боже мой! — выпалила Мадлен. — Что, скажи на милость, произошло?

Она схватила Рэчел за руку, втащила в дом и закрыла дверь.

— Я принесу тебе полотенце. Проходи.

Она пригласила дочь в гостиную, а сама, путаясь в догадках, побежала наверх. Что случилось? Что-то очень плохое, иначе бы Рэчел здесь не было. Только не после их вчерашнего прощания, не после той ночи… Она натянула джинсы, схватила полотенце и старую трикотажную рубашку и, дрожа от волнения, спустилась вниз.

Рэчел сидела перед «Распятием».

— Это случайно не твоя работа?

— Моя.

— Теперь понятно, в кого он пошел.

Мадлен остановилась рядом с дочерью и взглянула на картину.

— Кто? Ты о ком?

— Страшные картины, — пробормотала Рэчел. — Саша. Он очень хорошо рисует, но иногда изображает такие ужасные вещи.

— Выплескивает, вне всякого сомнения, свои страхи, — заметила Мадлен. — Как ты узнала, где я живу?

— Проследила за тобой, — призналась Рэчел, отводя глаза. — Хотела посмотреть… Не бери в голову.

— Что случилось? Почему ты здесь?

Рэчел резко обернулась и посмотрела ей прямо в глаза. Мадлен внезапно стало страшно. Она накинула на плечи Рэчел полотенце и протянула рубашку.

— Вытрись и присаживайся. Я сделаю кофе.

Они устроились в разных концах дивана, вполоборота друг к другу. Мадлен ждала.

— Я целую ночь думала, — наконец сказала Рэчел. — Я хочу, чтобы ты взяла с собой Сашу. Ты единственная из тех, кого я знаю, кто может увезти его в безопасное место. Юрий обязательно приедет. Он захочет знать, где Антон. Будет меня пытать или убьет, а потом заберет Сашу. Даже если я обращусь в полицию и его арестуют, за мной придут его дружки. Если он заподозрит, что я убила Антона, он не оставит нас с Сашей в покое.

Мадлен придвинулась ближе и крепко сжала руку дочери.

— Значит, собирайся. Мы уедем все вместе, просто исчезнем из страны. Раз тебе грозит опасность, я без тебя не поеду!

Рэчел вырвала руку.

— Нет! — выкрикнула она. — Неужели ты не понимаешь? Если я уеду вместе с Сашей, Юрий обо всем догадается: украденный паспорт, исчезновение Антона, нас нет дома… Он сразу поймет, что что-то произошло. Ты не знаешь этих людей. Нас обязательно найдут. Он ни перед чем не остановится.

Мадлен вскочила и принялась нервно расхаживать по комнате.

— Значит, ты собираешься просто сидеть и ждать? Ты, должно быть, сошла сума! Нельзя жертвовать собой ради спасения сына.

Ей хотелось схватить Рэчел и хорошенько встряхнуть. Ее план был запутанным и чрезвычайно опасным!

Рэчел тоже вскочила.

— Мадлен, — сказала она, пытаясь сдержать слезы, — это единственный выход! — Она схватила мать за руку и усадила на диван. — Послушай меня. Выслушай до конца. Сегодня на рассвете я поняла, что это единственно возможный для нас вариант. Как ты и предполагала, у Антона явно были неприятности. Он бандит, который кого-то кинул. Он собирался уехать из страны, и Юрий прекрасно знал, что брат хочет забрать с собой сына. Он сам организовал паспорт для Саши. Я должна заставить его поверить в то, что Антон забрал Сашу и убрался ко всем чертям, как и планировал. Юрий должен поверить, что Антон оказался в таком дерьме, что ему пришлось исчезнуть и затаиться, чтобы не подставлять Юрия и весь их бизнес. Может быть, он даже заподозрит Антона в том, что брат его предал. И вот он приедет ко мне — а он обязательно приедет! — а Саши нет, я в истерике, схожу с ума от беспокойства, злости и печали… Если мне удастся сыграть свою роль, он поверит, что все так и произошло. А где еще может быть мой сын? Юрий прекрасно знает, что я не спускаю с Саши глаз.

Мадлен пристально смотрела на дочь. Ее объяснения звучали правдоподобно. Может быть, она и права.

— А он не причинит тебе вреда? Может, он попытается силой выбить из тебя правду?

. — Я обязана рискнуть.

Они не сводили глаз друг с друга, и на их лицах отражались пугающие сценарии развития событий.

— А когда ты приедешь за Сашей, Рэчел?

— Когда пройдет достаточно времени и я пойму, что опасность миновала. Мне нужно будет продать дом и уехать отсюда. Это займет какое-то время. Несколько месяцев, может быть, год.

— Ты так надолго готова доверить мне сына?

— Разве у меня есть выбор? — Рэчел смутилась. — Я тебе верю. Ты не бессердечная сука, какой я тебя представляла. Теперь я это знаю. Черт побери, не мне тебя судить! Я знаю, как ты хотела меня найти, а все эти игры — гнусность и мерзость.

Она подняла глаза на Мадлен, пытаясь встретиться с ней взглядом.

— Я знаю, Саше будет хорошо с тобой. Я тебе верю. Пожалуйста, забери его.

Мадлен кивнула.

— Если ты считаешь, что это единственный выход, я заберу мальчика.

— Когда ты уезжаешь?

— Как можно скорее. Через неделю, возможно, две. А я смогу вывезти его из страны?

— Черт! — воскликнула Рэчел. — А как это выяснить? Мадлен беспокойно прошлась по комнате.

— Я позвоню в эмиграционную службу. Если понадобится какой-нибудь сертификат или доверенность, я знаю одного адвоката, который окажет мне услугу.

Она надеялась, что Рональд Трэпп ей не откажет. Уже много лет являясь адвокатом Невилла, он, без сомнения, был человеком, к которому Мадлен могла обратиться с подобной необычной просьбой.

— Я могу привезти Сашу? — спросила Рэчел. — Я не хочу, чтобы он оставался дома. Скоро Юрий начнет беспокоиться…

— Привози. — Мадлен присела на диван возле дочери. — Послушай, Рэчел, а как же паспорт, который прислали на мое имя? Кому ты давала мой адрес?

— Девушка, которой я его продиктовала, понятия не имеет, кто ты. По словам Антона, она, как только отослала паспорт, выбросила бумажку с адресом. Одному богу известно, чем ей пришлось расплачиваться за свой поступок. Мне до сих пор не по себе. Единственное, что она могла вспомнить, — это твое имя. Но посмотри на конверт, даже оно написано неправильно.

— Ты кому-нибудь говорила, что посещаешь сеансы психотерапии? Кто-то может проследить связь между нами?

Рэчел усмехнулась.

— Нет, черт возьми! О таком не болтают на всех углах. — Она встала. — Я поеду домой, больше нельзя оставлять Сашу на Шарлин. От девушки тоже придется как-то отделаться. А жаль! Она добрая. И Саше нравится.

Возле двери они еще раз взглянули друг другу в глаза.

— Ты как-то подготовь Сашу, он ведь меня не знает. Подумай, что ты ему скажешь.

— Да, конечно… Господи, чуть не забыла! — воскликнула Рэчел. Она вытащила из заднего кармана паспорт и отдала его Мадлен. Их руки на мгновение соприкоснулись.

— Позаботься о моем сыне, — попросила Рэчел. — Я привезу его завтра. Постарайся выехать из страны как можно скорее!

Мадлен положила паспорт на стол в прихожей.

— Рэчел, подожди.

Она расстегнула цепочку, сняла с нее ампулку с прахом предков и положила в карман джинсов, а цепочку с распятием подала Рэчел.

— Я хочу, чтобы ты взяла его. Это распятие переходит из поколения в поколение по женской линии. Оно наделено особой силой, о которой я расскажу тебе когда-нибудь позже. А пока оно защитит тебя от беды. Пожалуйста, возьми! Носи его, Рэчел, и никогда не снимай.

Поход по магазинам «Харродз» занял целую вечность. Невилл решил, что превратился в немощного старика, и вовсю пользовался своим новым статусом. Он уцепился за руку Мадлен и буквально повис на дочери.

Элизабет наняла крепкую финку, чтобы она присматривала за Невиллом, и, похоже, отцу сиделка понравилась. Она терпеливо, без лишних разговоров, выполняла все прихоти Невилла. Он перестал каждый день трезвонить Мадлен, что, разумеется, было хорошим знаком. Дочь слушала его редкие жалобы со всем сочувствием, на какое была способна. Сейчас ей нужна была пара часов, чтобы заставить отца выслушать ее.

Солнце палило нещадно, в воздухе стоял едва различимый запах городских нечистот. Невилл отказался идти через Бичем-плейс, потому что больше не мог рассматривать людей, сидящих в кафе, или остановиться у витрин галереи, чтобы покритиковать выставленные картины. Он убеждал ее, что «Харродз» — совсем другое дело. Туда его притягивал пьянящий аромат кофе, духов, цветов, приправ, трав, шоколада и свежеиспеченного хлеба. Когда он ослеп, все остальные чувства обострились, и Мадлен радовалась, что у его слепоты оказалась хоть один плюс.

Они обогнули сады Ганс-плейс и медленно пошли по Ганс-роуд.

— У тебя болят ноги? — спросила Мадлен.

Невилл остановился.

— Я, черт побери, слепой! Умоляю, не забывай об этом.

— Я просто спросила.

Мадлен вздохнула. Она хотела было посоветовать отцу пользоваться тростью, хотя бы в целях безопасности, но потом поняла, что подобное предложение вызовет лишь негодование.

Они вошли в булочную-кондитерскую. Невилл знал, куда идти, — здесь у него не было проблем. Он отпустил руку дочери, подобно гигантскому лайнеру лавируя между прилавками. Они прошли мимо цветов, фруктов и овощей в зал, где продавали мясо и рыбу.

— Забудь про кофейню. Я хочу устриц, а ты? — спросил Невилл и, не дожидаясь ответа, решительно направился к устричному бару.

Они присели за стол, и Невилл без карты вин заказал бутылку шампанского «Лореннерье» — для него это явно было не впервые. Мадлен не решилась спросить цену напитка, но она, естественно, оплатит половину счета. Почему бы и нет? Последний раз выпить с отцом…

— Ты же знаешь, что по средам я обычно рисую, — сказала Мадлен, улыбнувшись, — а тут приехала в Лондон и собираюсь напиться с отцом.

— Честно говоря, мне не очень хочется слушать о том, что ты сейчас рисуешь, — заявил он.

Мадлен смотрела, как бармен откупоривает бутылку и наливает розовое шампанское в высокие узкие бокалы.

— Не будь букой, Невилл, — ответила она. — Ты целых шестьдесят лет писал картины. Мне будет не по себе, если я не смогу беседовать с тобой об искусстве. Ты всегда был моим наставником!

Он засмеялся, взял бокал со стойки бара — его он видел прекрасно — и не дожидаясь, пока пригубит Мадлен, сделал большой глоток.

— Мадлен, у нас разные взгляды на живопись, хотя, должен признаться, мне нравятся твои сюжеты. И ты это знаешь. У тебя талант, ты дочь своего отца. Мне нечему тебя учить.

— Возможно, ты ошибаешься. Кстати, я собираюсь бросить психотерапию и вплотную заняться живописью.

Интересно, как он отреагирует на эту новость? Но Невилл, похоже, совсем не удивился.

— Отличная мысль, крошка. Ты, без сомнения, хороший художник Будешь прославлять фамилию Фрэнк.

— Невилл, — перебила она отца, — я не могу не обращать внимания на то, что ты ни о чем меня не спрашиваешь.

— И чем ты недовольна? — возмутился он. — Ты и представить себе не можешь, что значит слепота. Я больше никогда не смогу писать, и меня, старого слепого пердуна, бросила жена. Будь это в моих силах, она не получила бы от меня ни гроша.

— Я не могу не обращать внимание на то, что ты ни о чем меня не спрашиваешь, — настойчиво повторила Рэчел.

Невилл повернулся к дочери и преувеличенно громко вздохнул.

— А о чем, черт возьми, ты хочешь, чтобы я спросил?

Вот он, шанс! Она может потратить пару часов на то, чтобы поесть устриц и выпить шампанского со своим знаменитым и грозным отцом, попустословить, слишком громко посмеяться над его избитыми шутками и в заключение, когда отец напьется и станет слезливо-сентиментальным, посочувствовать ему. Таким она его и запомнит. Или же она может рассказать ему, что уезжает из Англии и, скорее всего, никогда больше сюда не вернется.

Мадлен глотнула шипучий напиток. Шампанское было восхитительным.

— Послушай, я должна кое-что у тебя спросить… Вернее, кое-что сказать.

— Давай, — разрешил Невилл, поглядывая на блюдо с устрицами. — Валяй.

— Как я поняла, ты оставил дом в Ки-Уэсте мне, верно?

Он покачал головой.

— Подожди! Я пока еще не умер.

У нее не было ни сил, ни терпения реагировать на всякую ерунду.

— Но ты же оставишь этот дом мне, да?

Он помолчал, прежде чем ответить.

— В конечном итоге, думаю, да, оставлю.

— Невилл! Я твоя единственная дочь…

— Забирай этот проклятый дом себе! — выпалил он довольно громко.

Мадлен смутилась. Вот это уж совсем ни к чему!

— Отлично. Тогда я скоро переезжаю в Ки-Уэст, а дому необходим капитальный ремонт.

— И ты хочешь, чтобы я оплатил расходы, — едко заметил он. Казалось, он не слышал, что его дочь переезжает на другой конец земного шара.

— Нет, не хочу, но ремонт потребует значительных вложений, поэтому я хотела прояснить ситуацию.

— Это что? Чертова деловая встреча? Ты только что сказала, что приехала в Лондон, чтобы напиться со своим стариком.

Он повернулся к бармену, щелкнул пальцами и заказал еще устриц.

Мадлен проигнорировала его недовольство и продолжила:

— Еще я хочу сообщить, что Рэчел Локлир, пациентка, о которой я тебе рассказывала, оказалась моей дочерью.

Он на секунду замер, потом удивленно поднял брови.

— Что ж, ты этого хотела. Поздравляю! За это стоит выпить.

Мадлен с неохотой подняла бокал и чокнулась с отцом. Перед ними поставили блюдо с устрицами. Пальцы Невилла шарили по тарелке подобно жадному крабу.

— И все? — удивилась Мадлен. — Ты больше ничего не хочешь сказать?

Невилл схватил раковину с липким слизняком.

— Какое совпадение! — Он проглотил устрицу.

— Нет, то, что произошло, — не совпадение. Она искала меня и записалась на сеансы терапии, прекрасно зная, что я — ее мать.

Невилл в ответ лишь покачал головой. Мадлен немного помолчала. Ладно, пусть доедает свои устрицы: отец не мог заниматься несколькими делами одновременно, особенно когда это касалось еды. Рядом с ними присели двое мужчин в отутюженных костюмах. Они поставили свои дорогие портфели на пол, выложили на стойку мобильные телефоны и начали слишком громкий разговор. Невилл нахмурился. «Приехали!» — подумала Мадлен, ожидая услышать едкое замечание.

— Доедай, — предложил он ей, не обращая внимания на соседей.

— Я не люблю устрицы, — ответила Мадлен и сделала большой глоток шампанского. — Послушай, Невилл…

— Продолжай, продолжай.

— Ты слушаешь меня? Я сказала, что навсегда переезжаю в Ки-Уэст.

— Черт! Правда? — Уровень сахара в его крови достиг нормы, и теперь, похоже, он ее услышал. — Просто класс, Мадлен! Сперва меня бросает Элизабет, теперь ты. А я уже подумывал над тем, чтобы переехать в Бат. Честно признаться, даже выставил дом на Понт-стрит на продажу. Мой риэлтор уверяет, что в Бате я смогу приобрести шикарное жилье. — Он недовольно поджал губы. — Я думал, ты присмотришь за стариком.

— Мы с тобой поубиваем друг друга, — засмеялась Мадлен. — Но мысль переехать в Бат просто чудесная. Можешь занять мою квартиру.

— Боже милостивый! Отвратительная идея!

— Как хочешь. Предложение остается в силе.

— А как же твоя мать, Мадлен? Ты и Росарию бросаешь?

Мадлен пристально посмотрела на отца. Ей так хотелось напомнить ему, что сам он сбежал от жены! Но тут зазвонил один из мобильных на стойке бара. Более холеный из мужчин ответил. Он заговорил еще громче, отдавая распоряжения, диктуя цифры и пересыпая речь штампами. Невилл изменился в лице и покраснел.

— Нет, конечно. Я ее не оставлю. Мы вчера виделись, и я сказала, что мы возвращаемся в Ки-Уэст. Я подыщу для нее санаторий где-нибудь на островах, но это может занять несколько недель. — Она помолчала. — А пока, может, ты присмотришь за мамой? Ты мог бы ее изредка навещать. Вам есть что вспомнить. И если ты приедешь ее повидать, это обоим пойдет только на пользу.

Невилл достал шампанское из ведерка со льдом и, не пролив ни капли, налил себе еще бокал. Он практически один опустошил целую бутылку.

— Интересно то, что мама, похоже, вновь стала провидицей, — многозначительно продолжила Мадлен. — Например, она сказала мне, что ты слепнешь, задолго до того, как я узнала правду. Она это почувствовала.

Эти слова, похоже, его заинтересовали.

— Правда? Черт побери! А что она говорила?

— Она говорила, что смотрит твоими глазами и ничего не видит.

— Правда?

— Да. Она знала.

Они помолчали. Невилл щелкнул пальцами, чтобы принесли еще бутылку.

— А еще она сказала мне, давно, в апреле, что твоему браку конец.

Невилл усмехнулся.

— Да уж, держу пари, она откусила голову у живой летучей мыши, чтобы проклясть мой брак. Я удивлен, почему она не сделала этого раньше. — Он дождался, пока откупорят вторую бутылку шампанского, и одним глотком осушил бокал. — Что ж, — наконец сказал он, — думаю, от меня не убудет, если я повидаюсь со старой спятившей ведьмой.

— Она не настолько спятила Она все еще может рассказать такое, что ты удивишься. Она постоянно тебя вспоминает. Росария знает тебя лучше, чем кто-либо другой. Ты забыл, что она очень одаренная сантера. Ты один из немногих в этой проклятой стране, кто понимает, что это значит.

Но не следовало перегибать палку, и на этом Мадлен остановилась. Она уже видела, что в голове у Невилла засела какая-то мысль. Он явно размышлял над услышанным. Были времена, когда колдовские чары Росарии пленили его. Как было бы хорошо, если бы он попрощался с ней! Мадлен подозревала, что именно это нужно Росарии на закате дней.

— Что мы еще закажем? — спросил он. — Может быть, лобстеров?

Внезапно Мадлен поняла, что очень проголодалась. Впрочем, она уже несколько дней толком не ела.

— Да, пожалуй.

«Внешние признаки богатства… — подумала Мадлен. — Пора начинать соизмерять расходы с доходами».

— Хочу у тебя кое о чем спросить, — сказала она, когда они все съели.

— Нет, забудь об этом. Я не стану забирать ее к себе.

— Речь о моей дочери.

Невилл подозрительно взглянул на Мадлен.

— А что с ней?

— В случае необходимости ты ей поможешь?

Невилл неуклюже смел льняной салфеткой остатки лобстера со своей эспаньолки. Он уже напился, и Мадлен беспокоилась, к месту ли завела разговор.

— Ты имеешь в виду деньги? — проворчал он. — Я и так вбухал половину состояния в эту семейку.

Мадлен нахмурилась.

— Что ты сказал?

Невилл прикусил язык.

— Вот черт! — вздохнул он. — Правда таки выплыла наружу. Альф Локлир постоянно заверял, что они очень бедствуют Он шантажировал меня, этот ублюдок.

Повисло напряженное молчание.

Мадлен схватила отца за руку.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

Невилл сделал глоток и отрыгнул.

— Этот парень, Локлир… Супружеская пара, которая присматривала за Росарией… Я сам их нанял. Миссис Дотти,[36] подходящее имечко, чудачка, она сразу полюбила Микаэлу. У них не было детей, что и неудивительно: я никогда не видел, чтобы у него вставал.

До Мадлен едва доходил смысл его слов. Она выхватила у отца бокал и поставила его на стойку.

— Господи, Невилл, что ты говоришь?

Он сфокусировал взгляд на дочери.

— Ты от меня наконец отвяжешься? — Он глубоко вздохнул. — Локлиры хорошо к ней относились, Мадлен, дорогая. Ты должна быть рада. А чтобы они не передумали, я немного им приплачивал. По-моему, пять тысяч в квартал. Я поручил это дело Трэппу: лучше обстряпывать подобные дела по проверенным каналам. Так, на всякий случай.

— Что ты говоришь? — У Мадлен кружилась голова, и она на мгновение прикрыла глаза. — Все это время… ты знал, где моя дочь?

— Я не мог тебе сказать, понимаешь? Этот негодяй Локлир постоянно завуалированно мне угрожал. Он пронюхал бог знает где, что я известный человек, потому что сам…

Мадлен побагровела. Сердце выскакивало из груди.

— Эта пара, которая ухаживала за Росарией…

— Я не хотел неприятностей и пытался избежать скандала. Локлиры уехали в отпуск. Именно они обнаружили тогда твою мать в ужасном состоянии. Можешь представить себе заголовки газет: «Жена Невилла Фрэнка убивает домашних животных и поит их кровью ребенка из бутылочки с соской». Господи, только представь, какая бы поднялась шумиха! Желтая пресса обезумела бы от восторга. Сатанизм и всякое такое… Конец моей репутации и карьере. — Он неловко похлопал дочь по плечу. — Я правильно поступил; Мадлен. Локлиры хотели забрать Микаэлу, и это решало все проблемы одним махом.

— Но ты же говорил, что их фамилия Коксворт!

— Солгал. — Он воздел руки. — Теперь ты знаешь.

Мадлен почувствовала тошноту. Она покачнулась на высоком стуле, едва не упала и ухватилась за край стойки. Бармен, с интересом наблюдавший за ними, подошел, достал бутылку из ведерка и наполнил ее бокал. Сейчас бы выпить чего покрепче! Она готова была убить собственного отца.

— Тебе не один раз предоставлялась возможность все мне рассказать, старый ублюдок! — крикнула она. — Как ты мог столько лет скрывать от меня правду, прекрасно зная, как я хочу ее найти? Ты продолжал молчать даже после смерти Форреста.

Невилл положил руку ей на плечо.

— У меня имелись на то свои причины, Мадлен. Держу пари, что твоя драгоценная доченька не сказала, что стала дешевой проституткой. Я не мог рисковать. Трэпи посоветовал мне не вмешиваться, девица с ее моральными принципами не преминула бы опуститься до шантажа. Это уничтожило бы меня. — Он потряс ее за плечо. — Ты слышишь меня, Мадлен? Я же давал им денег! Даже после смерти старика я велел Трэппу продолжать переводить деньги на ее счет. Я и так ей помогаю. Разве это ничего не значит?

Мадлен онемела от ужаса и даже не сразу поняла, что сделал ее отец.

— Вы с Форбушем обстряпали это дельце, да? Сколько ты ему заплатил, чтобы он назвал меня плохой матерью? — крикнула она, не обращая внимания на посетителей. — И потом… Ты же мог в любой момент избавить меня от страданий. Ты ведь знал, как мы с Форрестом хотели найти ее. Как низко ты упал! И все это ради того, чтобы сохранить свою дурацкую репутацию, свой проклятый престиж.

Впервые Невилл разволновался.

— Ты забыла, что она сама не захотела жить с тобой.

Мадлен стукнула кулаком по стойке.

— Ты продал ее. Ты продал мою дочь!

Невилл порылся в карманах и бросил на стойку бара несколько банкнот.

— Идем, — сказал он, понизив голос.

Они вышли из «Харродза» на яркий солнечный свет. Что бы отец ни говорил, Мадлен больше его не слушала. Все и так ясно!

— Один вопрос, дорогая, — задыхаясь, сказал Невилл. — Почему ты решила уехать во Флориду? Ты же нашла свою дочь.

Она остановилась, повернулась к нему и проговорила сквозь зубы:

— Я только по одной причине попросила тебя ей помочь: у нее большие неприятности, а мой отъезд как раз и связан с тем, чтобы обеспечить ее безопасность.

Невилл несколько секунд размышлял.

— Такие, как она, всегда притягивают к себе неприятности, Мадлен.

Она бросила на него разъяренный взгляд и сказала:

— Жизнь моей дочери в опасности, Невилл. И у нее семилетний сын, которому тоже грозит опасность. Ты понимаешь, о чем я говорю? Я спрашивала, поможешь ли ты моей дочери, подставишь ли плечо, если понадобится. Но вижу, что обратилась не по адресу.

Невилл выглядел растерянным.

— Ты ничего не говорила о ее сыне, — заявил он. — Наконец-то появился еще один мужчина в этой проклятой семье! Как он выглядит?

— Мальчик уезжает со мной во Флориду.

— Да? Послушай, если твоей дочери понадобится спрятаться, я сделаю все, что смогу.

Мадлен недоверчиво посмотрела на отца.

— Я могу оставить Рэчел твой номер телефона?

— Да, Мадлен. Дай ей мой номер. — Он протянул руку и неловко потрепал ее по волосам. — Ты сможешь меня простить, малышка?

Они стояли на углу улицы, мимо с ревом проносились автомобили. Внезапно отец показался Мадлен глубоким стариком. Она должна его простить. Что бы он ни сделал, она виновата не меньше. Она недостаточно боролась. Позволила забрать дочь. Поставила свою подпись на том проклятом листе бумаге.

Мадлен обняла отца и заплакала. «Вероятно, — подумала она, когда Невилл заключил ее в объятия, — вероятно, простить можно все».

Глава двадцать вторая

Рэчел, стоя в маленькой прихожей на первом этаже в ожидании такси, взглянула на себя в зеркало. Она явно смахивала на привидение: измученная, бледная, лицо встревоженное, глаза запали. Да и чувствовала она себя соответственно — на грани нервного срыва. Совсем как в Лондоне, когда Антон в кокаиновом угаре избил ее до полусмерти.

Сегодня утром, собрав лишь самые необходимые вещи — альбом для рисования, карандаши и диски, — она отправила Сашу к Мадлен. Оставить сына оказалось суровым испытанием, особенно учитывая, что приходилось улыбаться, убеждая малыша в том, что он всего лишь несколько дней погостит у бабушки. К чести Мадлен следовало сказать, что повела она себя умно, без лишней суеты и чрезмерной опеки, спокойно, выдержанно и дружелюбно. Позвала Сашу посмотреть на огромный ящик из оргстекла с трубами и мостиками, которые вели к наполненным землей ящикам поменьше, где все было изрыто муравьиными ходами. Бросающая в дрожь картина терзаемой женщины была повернута к сгене. Сашу настолько увлек ящик с муравьями, что он и не заметил, как ушла мама. Рэчел пообещала, что, пока они не улетят в заоблачную даль, будет заглядывать каждый день. Но она знала, что приезжать к Мадлен небезопасно и от визитов лучше воздержаться…

Слезы заструились по щекам, и Рэчел поискала в кармане рубашки бумажную салфетку. На улице посигналила машина — подошло такси. Водителем оказался мужчина лег под сорок, веселый и разговорчивый. Он никак не мог взять в толк, почему она не поехала в Рэдинг на поезде, — сэкономила бы кучу денег! — и одним духом выпалил расписание поездов.

Рэчел уже хотела попросить его заткнуться, как зазвонил ее мобильный. Она аж подпрыгнула от страха. Кто и зачем ей звонит? Юрий? Мадлен? Она еще никогда так надолго не расставалась с Сашей. Может быть, он заболел? Мадлен ведь не привыкла иметь дело с детьми.

— Алло?

— Это Мадлен, успокойся. Просто хотела сообщить тебе, что с Сашей все в порядке. Он занят делом. — Она понизила голос. — Рэчел, ты точно знаешь, что делаешь?

— Уверена.

— Пожалуйста, будь осторожна, очень осторожна. Я буду держать за тебя кулаки.

Рэчел прикрыла глаза, стараясь успокоиться, с ее губ сорвался протяжный вздох.

— Я перезвоню тебе, когда все будет позади, — пробормотала она.

Мадлен не отвечала, Рэчел хотела было повесить трубку, как снова услышала голос матери.

— Послушай, Рэчел… Если увидишь на рубашке или пиджаке Юрия волосок, постарайся взять его. Например, незаметно стряхни. Я уверена, у тебя получится. А если вдруг он поднимет на тебя руку, то просто вцепись ему в волосы. Может, тебе удастся достать несколько волосков, хотя подойдет и один-два… Положи их в карман.

— Что? Зачем это?

— Не думай, я не сошла с ума. А большего тебе знать не стоит.

Волосы! И без того эта поездка странная и опасная! Может, случай на болотах повлиял на психику Мадлен? Ее мать, бабка Рэчел, в конце концов сошла с ума. А теперь, похоже, и Мадлен… А ведь с ней ребенок!

— Мадлен, честно говоря…

— Сделай это, если представится удобный случай. И будь осторожна, понапрасну не рискуй, — перебила Мадлен.

Значит, вот где он теперь обитает — в конце унылого промышленного квартала на востоке Рэдинга, всего в десяти минутах от магистрали М4. Здесь он держит своих рабынь, покупает их, продает, возможно, сам трахает. Чтобы добраться сюда на такси, Рэчел выложила кучу денег, а чтобы найти нужный адрес, сделала несчетное количество телефонных звонков.

Рэчел расплатилась с водителем и попросила его подождать.

— Сколько? — поинтересовался он, тревожно поглядывая на дорогу, потом на дом.

— Точно не могу сказать. Скажем, полчаса.

— Ну, не знаю… — Он покачал головой. — Это влетит вам в копеечку. Вы хотите вернуться в Бат?

— Разве я только что не отвалила тебе кучу наличных, парень? Держи! — Она вытащила серебряную зажигалку и засунула ее между сиденьями. — Не думала, что такси у нас настолько, черт возьми, дорогое. На обратном пути нужно будет остановиться у банкомата. А пока возьми вот это. Это единственная ценная вещи, какая у меня есть.

— Ладно, я подожду, — ответил он, отказавшись брать зажигалку. — Думаю, вы вернетесь.

Рэчел минуту постояла, собираясь с духом. Ноги ее не слушались. Предстоящий визит казался просто нереальным, а ужас, который она испытывала, трансформировался в тупую, ноющую боль в желудке.

Она посмотрела на дом. Он стоял в стороне от дороги на большом, поросшем кустарником клочке земли. Его кирпичный фасад казался мрачным и безликим. Такого рода здания строились в шестидесятых-семидесятых годах двадцатого века под административные корпуса организаций, занимающихся экспортом-импортом (в некотором роде сейчас так и было). Здание занимало отличное место между Лондоном и Рэдингом: рядом с автомагистралями плюс до аэропортов Хитроу и Гатуик рукой подать.

Все признаки того, что здание обитаемо, скрывали серые жалюзи на окнах. Рэчел могла представить, какие черные делишки творятся за ними! Но сейчас — никаких признаков жизни. Было девять часов, и люди, работавшие в основном по ночам, еще спали. Казалось, никто не обратил внимания на подъехавшее такси. Она вошла в ворота и направилась по покрытой трещинами забетонированной дорожке к двери.

Сквозь трещины пробивалась трава, а по бокам торчали остатки кустарников. Когда-то Альфи увлекался садоводством, и Рэчел сразу поняла, что их уже несколько лет никто не подрезал. Растительность вокруг здания была выжжена, как будто ее слизали языки адского пламени.

Над входом висела камера видеонаблюдения. Здесь же имелся звонок и домофон, но Рэчел не обратила на них внимания. Глубоко вздохнув, она забарабанила в дверь кулаками.

Через пару минут дверь открыл Юрий. Они не виделись два года, но, протискиваясь мимо него, Рэчел успела заметить, что выглядит он прекрасно: загорелый, бодрый, довольный собой.

Юрий, увидев такси, отреагировал мгновенно. Он закрыл дверь и схватил за руку Рэчел, которая рвалась вглубь здания.

— Они здесь? — крикнула она, вырываясь.

Не дожидаясь ответа, она бросилась к лестнице, но Юрий схватил ей за рубашку и, дернув, развернул к себе.

— Сумасшедшая сука! Что, черт тебя возьми, ты вытворяешь?

Его английский нисколько не улучшился: он продолжал разговаривать с тем же ужасным акцентом, что и раньше.

— Ты отлично знаешь, что я делаю! — завопила она. Слезы застили ей глаза. — Где они? Где мой сын? Говори! Я не отстану! Ты меня слышишь?

Он долго, изучающе смотрел на нее.

— Это ты должна мне сказать, сука. Ты скажи, куда они делись!

Значит, Юрию известно, что Антон исчез. Рэчел сжала кулаки и уставилась на него злым взглядом.

— Не пытайся меня надуть! Твой чертов брат приехал и взял Сашу на один день. Больше они не появлялись. Но тебе это и так отлично известно, верно? Ты же сам организовал для Саши паспорт. А я знаю, что значит паспорт!

— Когда он забрал ребенка? — спокойно спросил Юрий.

Она покачала головой.

— На прошлой неделе. Я целых семь дней пыталась найти тебя! — Она подалась вперед и заявила: — Если ты не скажешь, где мой сын, я пойду в полицию и сообщу о его исчезновении.

Он отвесил ей пощечину. Голова Рэчел дернулась, но уже в следующую секунду она набросилась на него, одной рукой вцепившись ему в волосы, а второй стараясь попасть по лицу. Удивленный Юрий схватил ее за руки и с силой сжал запястья, передавив артерию.

— А ну повтори! — рявкнул он. — Пойдешь в полицию?

Упоминать полицию было опасно. Рэчел снова сковал страх.

Он долго смотрел ей в лицо, продолжая сжимать запястья большим и указательным пальцами. Боль была нестерпимой, но правый кулак она не разжимала. Наконец он пожал плечами и отпустил ее.

— Украина большая. Ты думаешь, английские копы доберутся туда?

— Украина? — прошептала она, глядя на него с ужасом и недоверием.

— Они скоро вернутся, — медленно сказал Юрий. — Поезжай домой и жди, как послушная девочка. Если будешь дурить и позвонишь в полицию, я тебя убью. — Он снова пожал плечами. — Все очень просто.

— Не убьешь! — огрызнулась она. — Я все записала: имена, адреса, каналы связи… Все ваши делишки, все, что знаю! А я знаю все! Я сделала несколько копий, запечатала их в конверты и наклеила марки. Если со мной что-нибудь случится, их тут же отошлют. Уловил?

На лице Юрия промелькнуло бешенство — вероятно, из-за осознания того, что подставляет его Антон, родной брат. Но он явно не хотел, чтобы Рэчел заметила его реакцию.

— Поезжай домой, Рэчел! — велел он. — Я все выясню.

— Выяснишь? — воскликнула она. — Значит, тебе ничего не известно. Ты понятия не имеешь, где они!

— Убирайся!

Он открыл дверь и вытолкал ее наружу, но она уцепилась за косяк.

— Подожди. Подожди! — плакала она. — Как ты со мной свяжешься? Ты знаешь, где я живу? У тебя есть мой номер телефона?

Он бросил на нее полный ярости взгляд. Ничего он не знал. Меньше всего Рэчел хотелось сообщать ему, как ее найти, но необходимо было играть роль до конца. Она порылась в сумке в поисках клочка бумаги, одновременно освобождаясь от застрявших между пальцами волосков, достала использованную салфетку, ручку и нацарапала номер своего мобильного. Он взял салфетку и закрыл дверь.

Рэчел дрожала, когда шла назад к машине. Слава богу, такси не уехало! Когда она села, водитель ухмыльнулся.

— Повздорили с любовником, а? — Он взглянул на нее в зеркало заднего вида. — Он обязательно вернется… Будет просто дураком, если не вернется!

— Я хочу покурить. И даже не пытайся меня остановить! — ответила она.

— Ладно, дорогуша, вижу, тебе и вправду необходимо покурить. Но только одну.

— И я не настроена болтать!

Машина тронулась. Рэчел порылась в сумочке в поисках пачки сигарет. Жаль, что нет ничего покрепче, чтобы успокоить нервы! Бросив последний взгляд на дом, она увидала, что он безмолвен и враждебен.

Но это еще не конец. Совсем скоро Юрий приедет к ней. Она была к этому готова. Впереди отчетливо маячила смерть, но умрет она не сразу — сперва ее заставят развязать язык. О последствиях этого она даже боялась подумать.

Но скоро ее малыш уедет на другой конец света. Она глубоко затянулась сигаретой, глаза наполнились слезами. Водитель включил радио.

Саша, перегнувшись через перила, вглядывался в маскировочную пластмассовую сетку. Женщина по имени Мадлен одной рукой держала его за руку, а второй указывала на дыру в земле.

— Видишь этот круг из камня? Это верхушка стены. Тут римляне держали коз и овец.

— Откуда ты знаешь? — осторожно поинтересовался Саша. — Римляне были богачами, они купались в горячих ваннах. Я точно знаю. Сам видел.

— Но есть-то им надо было, верно? Кроме того, не все римляне были богатыми. Знаешь, под Батом находится целый город.

— Я знаю.

Он посмотрел на нее. У Мадлен были черные вьющиеся волосы и озорные глаза… и она носила джинсы.

— А ты и вправду моя бабушка? — подозрительно спросил он. — Что-то не похоже.

— А как, по-твоему, должны выглядеть бабушки? — засмеялась она.

— Они старые, — ответил он. — Седые. В платьях в цветочек.

— Да?

— Ты смешно разговариваешь.

— Я американка.

— А почему я раньше тебя не видел?

— Твоя мама и я… Мы совсем недавно нашли друг друга.

— Вы поссорились?

Мадлен сжала руку мальчика.

— Что-то вроде того. — Она огляделась. — Пойдем домой? Только не снимай шляпу и очки. В них ты смотришься очень круто.

Дом Мадлен был совсем не похож на его собственный. У него были по-настоящему толстые стены, и здесь Саша чувствовал себя в безопасности. Мужа у Мадлен не было. Никто не приходил, никто не звонил в дверь. В ящике посреди гостиной целыми днями суетились муравьи: строили туннели и гнезда, сновали по трубам в гости к соседям. Мадлен пообещала, что они скоро построят новый муравьиный город, намного больше. Для Саши.

Повсюду были картины, и почти на всех нарисованы муравьи, миллиарды муравьев. Мадлен сняла картины со стен и поставила на пол, чтобы Саша мог получше их рассмотреть. Только одну картину она смотреть не разрешала. Полотно было большим и стояло повернутым к стене. Он попробовал тайком взглянуть, что же там нарисовано, но Мадлен запретила ему даже подходить к ней. Сказала, что картина может упасть и ударить его по голове.

Саша понимал: они чего-то ждут, что-то очень важное, а пока наблюдал за муравьями, живыми и нарисованными, сидел на диване и рисовал. Мадлен сидела рядом и тоже рисовала.

— Мы чего-то ждем? — в тысячный раз спросил он.

Мадлен глубоко вздохнула и повернулась к мальчику.

— Ладно, Саша, давай договоримся. Послезавтра мы с тобой возьмем билеты и отправимся на остров. Полетим на самолете. Тебе там понравится. У нас будет большой старый дом. Там в саду на огромном дереве построен домик. Когда я была девочкой, этот домик принадлежал мне. А теперь, если захочешь, он будет твоим особым местом. Как тебе?

— А мама? Она об этом знает?

— Конечно, знает.

— Она поедет с нами?

Мадлен помолчала.

— Конечно, только она приедет позже. Ей необходимо здесь кое-что уладить, а это займет какое-то время. Если тебе не понравится, мы всегда сможем вернуться.

— Значит, на мой день рождения она не приедет?

— А когда у тебя день рождения?

Саша стер одного из своих муравьев ластиком. Уродливый муравей, совершенно не похожий на тех, что рисовала Мадлен. Ее муравьи были безупречными.

— Через три недели, в воскресенье.

Мадлен прекратила рисовать.

— Через три недели? В воскресенье?

— Угу.

Мадлен засмеялась.

— Боже мой, я должна была сама догадаться! Ты родился от Ангелины.

Саша нахмурился.

— Нет, — запротестовал он. — Мою маму зовут Рэчел.

У Мадлен, хотя она и продолжала смеяться, по щекам потекли слезы. Она повернулась к Саше и взяла его за руку.

— Ангелина — это ураган. Я это имела в виду. Мы родились в день, когда свирепствовал ураган.

Он не мог заснуть. Кровать была необычной — мягче, чем его, и просто огромной. У него будет своя кровать, когда они доберутся до нового места, на остров, где почти каждый день светит солнце. Ему хотелось туда, подальше от приглушенных голосов и ночных скандалов. Но он скучал по маме.

Саша оторвал голову от подушки и прислушался. Ни звука. Должно быть, Мадлен спит в своей комнате. Интересно, а муравьи спят по ночам? Ложатся на бок и дремлют по одиночке? Или им уютнее клубочком? Или они все время трудятся?

Он встал и на цыпочках подошел к двери. Ночник, который Мадлен оставила специально для него, заливал коридор мягким желтым светом. Внизу тоже горел свет. Саша подошел к лестнице и, бесшумно ступая, начал осторожно спускаться. Он заглянул в гостиную. Там перед муравейником, спиной к двери, стояла Мадлен. На ней был халат, и она не спеша, размеренно окунала что-то в банку, а потом бросала в муравейник.

— Что ты делаешь?

Мадлен вздрогнула и обернулась. Саша подошел поближе.

— Болтаю со своими маленькими друзьями, — улыбнулась она.

— Ты их кормишь, да?

— Что-то вроде того.

Он постоял, наблюдая за Мадлен. Еду она поднимала щипчиками, ими же окунала ее в банку. Вот она бросила что-то в муравейник, и десяток насекомых понесли брошенное в свои туннели. Мальчик нагнулся к черной чаше, которую Мадлен держала в руке, чтобы посмотреть на еду для муравьев. И ничего не увидел. Еда-невидимка.

— Там же нет ничего, — заметил он, озадаченно глядя на Мадлен. — Ты просто делаешь вид, что кормишь их.

— Да, в некотором роде ты прав, — ответила она, продолжая брать щипчиками невидимую еду.

Он нагнулся еще ниже и уставился в чашу. Там все-таки что-то лежало, на самом донышке. Крошечная кучка чего-то, напоминающего волосы.

— Ты кормишь их волосами? — изумился Саша.

— Да. Им, похоже, нравится. Тебе так не кажется? Они, наверное, используют их для строительства гнезд.

— А это что? Куда ты их окунаешь?

— Что-то вроде меда… сок дерева. Эти малыши просто сходят с ума от него.

Она окунула следующий волосок. Какая утомительная работа — брать по одному волоску!

— А почему ты берешь по одному волоску?

Мадлен улыбнулась. В неярком свете она казалась настоящей красавицей.

— Экспериментирую, — ответила она. — Не знаю, сработает ли. Я не уверена в том, что делаю правильно, поэтому проявляю изобретательность.

— Ты любишь муравьев?

— Да, очень, — призналась она.

— У меня раньше была собака. Я очень ее любил, но она умерла.

Мадлен замерла и посмотрела на мальчика. Потом бросила остатки волос в муравейник и поставила чашу на стол.

— Иди сюда. Расскажи мне о своей собаке.

Он подошел, и она крепко прижала к себе внука. Обычно он не любил, чтобы его тискали, но почему-то в ее объятиях Саше было тепло и хорошо.

Глава двадцать третья

Стоял погожий июньский день. Суббота. Над Батом вовсю светило солнце, а благодаря дождю, лившему целых два дня, воздух был чистым и свежим — ни намека на городской смог. И туристы, и местные жители разгуливали по городу полураздетыми, ели мороженое или сидели в кафе, потягивая прохладительные напитки. Столики выставили прямо на тротуар, пиво лилось рекой — пей не хочу. Прохожие улыбались друг другу и щедро подавали бродягам.

Рэчел не замечала этой летней эйфории. Оглянувшись через плечо, она прошмыгнула в интернет-кафе, откуда каждую неделю старательно посылала письма Мадлен и где принимала ответные послания. Она читала коротенькие письма от Саши («Отдыхаю отлично, мама. Люблю тебя и целую») и представляла, как сын скачет по песчаному пляжу, играет с другими детьми, сидит под пальмой, ест бутерброды с арахисовым маслом и дыни, пьет молоко прямо из кокоса. Его тело покрылось бронзовым загаром, волосы взъерошены, а личико так и сияет от удовольствия. Мадлен постоянно заверяет, что с мальчиком все хорошо, но он очень скучает по маме.

Она вернулась в город, по пути купив бутылку виски и блок сигарет, пакет сушеного инжира, пол-литра молока и растворимый кофе. В гору тащить покупки было нелегко, поэтому она взяла лишь самое необходимое, но выдохлась, еще даже не дойдя до Фэрфилд-парка. Сколько ей еще взбираться по этому треклятому холму? При одной мысли о том, что нужно идти вверх, ноги становились ватными. Она выбросила окурок в сточную канаву и пошла дальше, точно зная, что, как только поднимется, тут же закурит следующую. Она пыталась курить поменьше, потому что курение обходилось дорого — и с точки зрения финансов, и с точки зрения здоровья. Последнее не заметить было невозможно: Рэчел останавливалась отдышаться уже после пары шагов.

Когда она, тяжело дыша, остановилась в очередной раз, зазвонил ее мобильный. Рэчел не сразу поняла, что это за звук. После отъезда Мадлен и Саши вот уже три недели ей никто не звонил. Она замерла.

— Кто это?

— Юрий.

Вот оно! Наконец-то! Несмотря на то что внутри все похолодело, она с радостью восприняла конец мучительного ожидания.

— Юрий! — воскликнула она. Страх в ее голосе был неподдельным. — Почему ты так долго не звонил? Есть новости?

— Нужно поговорить.

— Зачем? Юрий, в чем дело? Что случилось?

— Расскажу при встрече. Говори свой адрес.

— Господи! Что с Сашей? Отвечай немедленно!

— Адрес?

— Саша? — прошептала она. — С ним что-то случилось?

Юрий помолчал. Она чуть л и не слышала, как в голове у него ворочаются мысли.

— Я привезу тебе Сашу. Сегодня вечером.

Это был удар ниже пояса. Разумеется, он врал, как же иначе!

— Саша с тобой? — подозрительно переспросила она. — Антон привез его? Ты врешь, да?

— Я легко и сам узнаю, где ты живешь, Рэчел. Будет лучше, если ты по-хорошему дашь свой адрес.

— Я скажу тебе адрес, но сначала дай мне поговорить с сыном. Всего несколько слов!

Короткая пауза. Юрий отсоединился. Ноги Рэчел подкосились. Она опустилась на низкую каменную стену, отделяющую ряд палисадников, бросила мобильный в сумку и стала искать сигарету. Дрожащими руками закурила и глубоко затянулась. Женщина в окне грозно нахмурилась, но Рэчел было наплевать: пусть приходит и пинками сгоняет ее со стены, она сядет на тротуаре.

«Думай! Думай! — приказала она себе. — Что делать?»

Прошел месяц со времени ее поездки к Юрию, и с каждым днем она все больше боялась того, что ждало впереди. Он, должно быть, до сих пор ничего не знает, иначе она уже была бы мертва. Если только он чего-нибудь не выяснил или не начал подозревать, что его брат никуда не уезжал, а убит. И убит вовсе не конкурентами. Без сомнения, допроса не избежать. Он будет беспощаден, это законченный садист. После того как он выбьет из нее правду, он убьет ее, а потом поедет за Сашей. Даже если у нее хватит сил не выдать местопребывание сына, он перевернет все вверх дном, но найдет племянника. Если у него и остались какие-то человеческие качества, то это только преданность семье.

— Слезайте со стены! — крикнула женщина в открытое окно.

— А какое ваше дело? Это не ваш дом, — устало огрызнулась Рэчел, но с места не сдвинулась. Разбрасываться сигаретами — непозволительная роскошь.

— Это частная собственность! Мои соседи уже по горло сыты такими, как вы. Бросаете окурки и банки в сад…

— А вы это видели? — пробормотала Рэчел устало.

Женщина хлопнула окном, да так, что стекла задрожали.

Сделав еще несколько глубоких затяжек, Рэчел швырнула сигарету на тротуар и продолжила путь: шаг, передышка, шаг, передышка… Прямо как старушка. Может быть, это от голода? Ведь целый день ничего не ела. У нее пропал и без того плохой аппетит. Она не придумала ничего лучшего, как запихиваться таблетками, а ей необходима ясная голова. При мысли о таблетках ей пришла в голову новая мысль. Она могла бы вернуться в город, раздобыть большую дозу героина и ввести всю целиком… Безболезненная смерть положит конец всем проблемам. Ее жизнь — дерьмо. Сын далеко, и скоро в ее дверь постучится чудовище из ада, чтобы выбить из нее признание. А может, и того хуже. Вместо этого он найдет ее мертвой от передозировки и решит, что она обычная неудачница, наркоманка, от общения с которой у Антона хватило ума избавить Сашу. По крайней мере, мертвые язык не развяжут, а если он станет расспрашивать соседей, они расскажут ему историю, которую преподнесла им Рэчел: Саша уехал с отцом в Украину. Так она всем сказала: старому Тому Бейнсбарроу, молодой паре, которая переехала в дом напротив, парню в газетном киоске. Саша проживет чудесную жизнь рядом с Мадлен, своей родной бабушкой. А из чувства вины и из-за угрызений совести Мадлен сделает все, чтобы Саша был счастлив и здоров. По правде сказать, передозировка — отличное решение проблемы. К тому же она так устала, ей нечего терять…

Она повернула в парк и присела на скамейку возле качелей. Снова закурила, достала бутылку виски. Открутила крышку, приложила горлышко к губам и сделала глоток. Она попыталась продумать весь план, шаг за шагом. Во-первых, ей необходимо приобрести шприц с иголкой, новый или использованный — неважно. В Бате полно наркоманов, нужно только разговорить кого-нибудь и выйти на дилера. А дальше совсем просто, она видела подобное миллион раз. Нагреть героин с парой капель лимонного сока и воды, набрать в шприц через сигаретный фильтр и вколоть в вену.

С другой стороны, она прошла через руки этих братьев, пережила настоящий кошмар, когда убила одного из них. Неужели она позволит второму распоряжаться ее жизнью… и смертью? Похоже, они победили — они забрали у нее все. Нет! Она должна выстоять ради Саши. Пусть он далеко, в безопасности и счастлив на далеком острове, она все еще нужна ему, нужна живой.

Из глубины сознания всплыли слова Мадлен, которые она сказала на одном из сеансов. Не только Саше нужна защита. Не только ее сын самое драгоценное и важное сокровище. Сама Рэчел тоже кое-что да значит! Эти слова были не лишены смысла. Она же человек, в конце концов!

Она прилегла на диване и читала «Дзен в самообороне» — учебное пособие по боевым искусствам, написанное болваном, на которого явно никто и никогда не покушался, — когда в дверь позвонили. Рэчел сжалась, как будто ее ударило молнией. Она вскочила, инстинктивно ища, куда бы спрятаться. Укусила себя за палец, чтобы успокоиться. Как себя вести, что сказать? Она спрятала книгу под диван и, лихорадочно репетируя свою роль, бросилась вниз. Мысли путались и снова выстраивались в логическую цепочку, на лице было испуганное выражение, в котором, тем не менее, теплилась надежда. Она тысячу раз прокручивала в голове эту встречу: «Ты их нашел? От них есть новости? Когда они вернутся?».

Она рывком распахнула двери и застыла. Это был не Юрий со своими головорезами. Перед ней стояла Шарлин.

Несколько секунд обе молчали.

Шарлин недоуменно смотрела на Рэчел. Она так стремительно распахнула дверь, у нее дикий взгляд, смятение на лице, трясущиеся руки… А Рэчел никак не могла взять в толк, что видит перед собой не чудовище из преисподней, а бывшую няню Саши.

— Рэчел, привет, — прервала молчание Шарлин. — Можно войти?

— Боже, Шарлин… Разумеется, входи, но мне скоро нужно бежать.

Она должна поскорее отделаться от гостьи. Нельзя рисковать и оставлять Шарлин в доме. Она проводила ее в кухню. Шарлин уселась за кухонный стол, а Рэчел поставила чайник на огонь и достала две чашки.

— Знаю, ты попросила не беспокоить, — пробормотала девушка. — Но я уже месяц вас не видела и подумала, может…

— Саша уехал с отцом в Украину, — перебила ее Рэчел, не поднимая головы.

Шарлин недоуменно посмотрела на нее.

— Правда? — удивилась она. На ее лице читалось недоверие. — И что? Ты согласилась?

— Саша боготворит отца. Он захотел жить с ним.

Шарлин криво улыбнулась.

— Ты уверена, что дело не в твоем парне?

Рэчел недоуменно посмотрела на нее.

— В каком парне?

— С которым ты провела ночь, когда отправила нас с Сашей в ту вшивую гостиницу.

Рэчел стиснула зубы, кляня себя почем зря. Следует быть осмотрительнее. Соображать быстро и четко, мыслить ясно.

Один неверный шаг, одна оговорка — и искусно сотканная паутина лжи лопнет.

— Ах, тот парень… Господи, нет, я вижусь с ним только изредка. Ничего серьезного.

Шарлин выглядела встревоженной.

— И как ты это пережила? Что Саша уехал?

— Я не стала в отчаянии рвать волосы, — ответила Рэчел, с нетерпением ожидая, когда же закипит чайник. — Саша очень хотел пожить с отцом.

— Правда?

— Правда! — отрезала она, начиная раздражаться. Потом достала два пакетика чая из коробки на полке и положила их в чашки.

— Я и представить себе не могла, что ты согласишься отпустить Сашу. Я всегда думала, что маленькие дети должны жить с матерью, — без обиняков заявила Шарлин.

Рэчел налила кипяток.

— Боюсь, это всего лишь теория, Шарлин. Ты еще слишком молода, чтобы понять, насколько запутанная штука жизнь. На самом деле каждый должен поступать так, как лучше для его ребенка. Там у Саши полно родственников: тети, дяди, дедушки, бабушки, куча двоюродных братьев и сестер, большой дом… Понимаешь, о чем я?

Она понимала, что должна перестать молоть ерунду. Она не готова к этому разговору. Появление Шарлин разрушило ее тщательно возведенный дом изо лжи.

Шарлин пристально смотрела на Рэчел. На ее лице отразилась целая гамма чувств, главным из которых было недоверие. Как просто было бы рассказать ей правду об убийстве, о сожжении трупа, о бегстве Саши! Но Шарлин еще так молода…

Она должна выпроводить девушку из дома, и как. можно скорее. Если сейчас появится Юрий, произойдет катастрофа.

Утреннее солнце освещало стол, еще больше подчеркивая нелепость происходящего. У Рэчел разболелся живот, ей срочно нужно было в туалет, но она не решилась оставить Шарлин одну. Через несколько минут она допила чай, взглянула на часы и воскликнула:

— Черт побери! Мне нужно к стоматологу. Сейчас, к одиннадцати. Извини, но мне нужно поторапливаться.

Рэчел вскочила с места и убрала чашки со стола. Шарлин тоже встала.

— Я тебя провожу.

— Нет! — выпалила Рэчел. — Это недалеко, за углом. — Она немного помолчала, потом положила руку Шарлин на плечо. — Послушай, малышка. Мне и вправду очень жаль, что я выгляжу такой грубиянкой. Надеюсь, у тебя все хорошо. Ты похудела, Шарлин. Может, вернешься домой, к родителям? Они, конечно же, места себе не находят: где ты, как живешь без гроша среди всякого сброда?

Шарлин усмехнулась.

— Я чувствую, где мне не рады.

— А может, если ты им позвонишь…

— Я не о них, — перебила ее Шарлин. — О тебе. Ты мне желаешь удачи, имея в виду «отвали», верно?

Рэчел прикрыла глаза, пытаясь справиться с отчаянием.

— Извини, Шарлин. Ничем не могу тебе помочь. Мне нечего тебе предложить, даже дружбу, — сказала она.

«А приходить сюда вообще опасно, поэтому, пожалуйста, уходи», — подумала она с грустью. Компания бы ей не помешала, а Шарлин была доброй девочкой, которая могла бы стать настоящим другом.

Повинуясь внезапному порыву, Рэчел вытащила из кармана мобильный телефон и дала его гостье.

— Возьми. Позвони им. Позвони сейчас. Ты только что выговаривала мне за то, что я отпустила Сашу. Ты же сама сказала, что дети должны жить с матерью. Позвони им, или я тебя отсюда не выпущу.

— Эй! — сказала Шарлин с издевкой. — Поосторожнее! Может, я именно к этому и стремлюсь.

— Я серьезно. Ты не можешь вечно жить на улице. Наверняка есть человек, который скучает но тебе.

Шарлин опустилась на стул и закрыла лицо руками. Рэчел неловко погладила ее по плечу.

— У тебя есть кому позвонить?

— Я могу позвонить сестре. Она живет в Стоке.

— Говори номер.

Шарлин по памяти продиктовала номер, и Рэчел набрала его, в душе молясь, чтобы сестра взяла трубку. Когда женский голос ответил «Алло?», она передала трубку Шарлин и вышла из кухни.

Через десять минут побледневшая Шарлин вошла в гостиную.

— Они не находят себе места, так волнуются, — безжизненным голосом сказала она. — Отца чуть удар не хватил, он вынужден был уйти с работы.

Рэчел схватила с кофейного столика сумочку, вытащила из бумажника все деньги и сунула их в руку Шарлин.

— Поезжай домой, детка! Поезжай прямо на вокзал и садись в ближайший поезд. Ни о чем не думай. Нигде не останавливайся. Просто поезжай, Шарлин.

Как только за девушкой закрылась дверь, Рэчел сломалась и расплакалась. Она рыдала сильнее, чем в тот день, когда отвезла Сашу к Мадлен. Шарлин пообещала немедленно уехать, и Рэчел внезапно охватило полное, щемящее одиночество. Она так соскучилась по сыну, ее сердце готово было разорваться. Почему она не схватила Сашу и не убежала? Они могли бы найти безопасное место, ведь есть же такое на земле! Иглу[37] в Гренландии или хижина на Борнео, пещера в Бразилии или в Новой Зеландии. У нее есть деньги, и Мадлен предлагала помочь.

Почему она так не сделала, Рэчел не могла сказать. Возможно, таким образом она решила расплатиться за смерть Антона? А может, это она сама приносит несчастье и разрушает жизнь сына? Или же, совершив убийство, она поняла, что не имеет права воспитывать ребенка? Нет, ни то, ни другое, ни третье — или же все вместе.

Сейчас ее главной задачей было направить гнев Юрия на себя, стать стеной, за которой Саша будет в безопасности. Но стены не вечны, они рано или поздно разрушаются.

Она легла на диван. Единственное, что оставалось, — ждать. Скорее всего, он не сразу найдет, где она живет, поэтому нужно постараться не сойти с ума от ожидания. Она обеими руками сжала распятие на шее. Что там говорила о нем Мадлен? Оно наделено особой силой, которая убережет ее от зла. Его носило несколько поколений мудрых женщин, они защитят ее от беды. Рэчел хотелось в это верить.

Она сначала не поняла, кто они, эти мужчины, стоявшие на пороге ее дома. Один был уродливым гигантом с усами, как у Саддама, и неимоверно тощим. Второй ей кого-то напоминал. Он был намного ниже, не такой худой, как его товарищ, широкоплечий. У него было румяное лицо и безумный взгляд. И он был совершенно лысым.

Эти двое молча прошли в дом, и только по походке Рэчел догадалась, что мужчина пониже и есть Юрий. Он изменился до неузнаваемости. За несколько недель после их последней встречи в Рэдинге он невероятно похудел. Куда-то подевалась его роскошная пепельная грива… Правда, присмотревшись внимательнее, Рэчел поняла, что он сбрил волосы. На лысом черепе отчетливо просматривались волосяные луковицы. Несмотря на страх, она едва подавила улыбку. На подобные ухищрения идут мужчины, чтобы еще больше походить на головорезов.

В ответ на ее мольбы сказать, что он узнал, Юрий хранил гробовое молчание. Он толкнул ее на диван, потом они обыскали дом. Рэчел не сводила с Юрия глаз и видела, что что-то не так. И дело не в том, что он с диким видом переворачивал вверх дном ее дом, а в том, как странно он разорвал ворот рубашки и вытер шею грязным носовым платком. Он казался обезумевшим. Ничего общего с его обычной неспешной, размеренной манерой поведения.

Когда они позвонили в дверь, она была в ванной и теперь сидела в одном халате, с мокрыми волосами, дрожа от холода и страха. В глубине души она чувствовала, что час пробил, и испытывала что-то похожее на облегчение. Сейчас решается ее судьба. По всякому может сложиться. Поверит он ей или нет?

Незваные гости двадцать минут обыскивали ее скудные пожитки, потом Юрий подошел к Рэчел и встал перед ней. На нем был модный бежевый костюм, но на пиджаке виднелись жирные пятна. Когда-то, вероятно, он неплохо смотрелся на его крепкой, коренастой фигуре, но сейчас висел мешком. Его лицо было покрыто пятнами и красными полосами, как будто он подрался с женщиной, которая сопротивлялась, как кошка.

— Ты врешь, — заявил он.

Она скрестила руки на груди.

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду? — спросила она, недоверчиво глядя на него.

— Мой брат не выезжал за пределы страны.

— Извини, Юрий, но именно ты сказал, что они уехали в Украину. Не я. Ты велел мне сидеть и ждать, потому что они скоро вернутся.

— Я думаю, что Антон мертв. — Он ткнул ее носком туфли в подбородок. Не сильно, но она поморщилась от боли.

— Мертв? Боже, нет! — Тревогу сыграть было несложно. Она воскликнула: — А Саша?!

Юрий промолчал, только смерил ее взглядом с головы до ног.

— Антон приезжал сюда и забрал Сашу, да?

— Да! Да! Я же тебе говорила! — Она кипела от гнева. — Но куда же они уехали?

Он рассмеялся.

— А разве они куда-нибудь уезжали? Уезжали?

— Разумеется, уехали! — заплакала она. — Где же тогда, черт возьми, мой сын? Неужели ты думаешь, что я бы отпустила его?

Лицо Юрия помрачнело.

— Ты хитрая лиса, — сказал он, понизив голос. Он дернул плечами, явно ощущая какой-то дискомфорт, и почесал грудь. — Антон предупреждал, что с тобой хлопот не оберешься. Я пытался научить своего старшего брата, как держать женщину в узде, но он был слишком мягок, позволял тебе делать все, что заблагорассудится. А с тобой так нельзя, верно, Рэчел?

— Между мной и твоим свиньей-братом давно все кончено. Нас связывал только сын.

— Ты сказала «связывал»? Не «связывает»?

Юрий прищурился, достал из кармана платок, вытер голову и шею.

— Я не собираюсь играть с тобой в эти игры! Не надо придираться к словам, Юрий. Если ты не говоришь, где Саша, убирайся из моего дома!

Юрий наклонился и ударил ее кулаком в грудь. От удара Рэчел чуть не задохнулась. Сердце бешено забилось в груди, и, охваченная паникой, она начала ловить ртом воздух.

— Глупая сука! — прорычал Юрий, схватил ее за руки и рывком поставил на ноги. — Пока Антон не вернется, ты будешь жить со мной! Я должен заботиться о женщине своего брата, охранять ее от неприятностей. Ты же хочешь снова увидеть сына?

Он через халат схватил ее за правый сосок и повернул его, выдохнув ей прямо в ухо:

— Не забывай, Рэчел, мы с Антоном кровные братья. Все, что принадлежит Антону, принадлежит мне. Я сказал брату, что когда он устанет от своей косоглазой сучки, я куплю ее. Пусть остается в семье. Разумеется, мы шутили. Мы с Антоном от души посмеялись. — Он отпустил Рэчел, отступил назад и оценивающе оглядел ее. — Ты все еще в отличной форме. Я заставлю тебя работать, и мы подкопим немного денежек, пока Антон с Сашей не вернутся. Думаю, Антону это понравится. Отличная мысль, правда?

Она едва могла дышать от боли, но слышала каждое его слово.

— Собирайся, мы с Рубеном подождем здесь. Возьми что-нибудь из одежды. — Он поморщился и принялся раздирать обгрызанным ногтем щеку. — Ну, ты понимаешь, что-нибудь соблазнительное.

Из-за сильной боли Рэчел была не в состоянии ответить. Грудь, казалось, разрывалась на куски, так Юрий ее ударил.

Они позволили ее одной подняться наверх. Спасибо и на этом! Хоть что-то в этом море унижения. Она медленно потащилась наверх, а мужчины остались в гостиной. Она заперлась в ванной комнате. Замок здесь был крепкий, работа настоящего мастера. Она уже давно уяснила, что в доме должно быть хотя бы одно безопасное место.

Рэчел открыла подъемное окно в ванной, которое загодя смазала силиконом, чтобы бесшумно скользило. Можно позвать на помощь или спрыгнуть. Лучше спрыгнуть. С третьего этажа на бетонную площадку. Она стопроцентно разобьется. А вдруг только сломает позвоночник или ноги? Тогда они смогут затащить ее в машину и увезти.

Ждать было нельзя. Она на мгновение замерла. Кто-то колотил в дверь. Рэчел не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, который из этих двоих пришел по ее душу. Она перебросила ногу через подоконник и поняла, что сначала лучше просунуть голову. После целого месяца подготовки оказалось, что она не очень-то. продумала способ побега. Чьи-то руки схватили ее и оттащили в сторону. Мужчина по имени Рубен захлопнул окно, а Юрий прижал к ее губам крошечную бутылочку.

— Ну же, Рэчел, глотни. Сразу станешь послушной девочкой. Тебе будет хорошо-хорошо, и ты все Юре расскажешь. Все!

Рэчел вскрикнула и изо всех сил лягнула его. Она не поедет с ним! Ее халат порвался, и от осознания собственной наготы она обезумела еще больше. Ей было не впервой защищать себя, поэтому двум мерзавцам, как они ни пытались, так и не удалось влить жидкость ей в рот. В пылу борьбы она кое-что вспомнила…

— Ты забыл о письмах! — выкрикнула она, пытаясь ударить Юрия ногой, пока Рубен держал ее руки за спиной. — Если со мной что-нибудь случится, если я покину этот дом, живой или мертвой, письма отправят куда надо! — Юрий замер, а она продолжала: — Твой брат не такой преданный, как ты думаешь. Когда он расслаблялся в постели, то рассказывал о тебе и твоих делишках. А уж разговорить его я умела! Я не просто в хорошей форме, Юрий. Я хитрая лиса. Ты правильно сказал. Я могу любому развязать язык. Я такая. Тебе стоило бы взглянуть на эти письма, Юрий!

Он отступил и уставился на нее. Его глаза расширились, зубы скрипнули, в уголках рта выступила пена. Рэчел была уверена: сейчас он ее убьет. Она понимала, может, это и к лучшему, по крайней мере милосерднее. Уж лучше здесь, чем подвергаться издевательствам в его доме, — это может продлиться несколько дней, а что в конце? Все равно смерть, преднамеренная или от несчастного случая. Она перестала сопротивляться.

Внезапно Юрий согнулся пополам, словно получил удар в живот, обхватил голову руками и застонал. Рубен отпустил Рэчел и подбежал к нему. Он схватил Юрия за руку, как будто был уверен, что тот сейчас упадет.

— Ладно, босс. Спокойно. Не волнуйтесь.

Наступила тишина. Рубен, встревоженный и растерянный, поддерживал стонущего Юрия.

— Что? Не волноваться? Не ошибись, Юрий! — усмехнулась Рэчел. — У тебя есть все причины бояться до усрачки, парень.

Юрий повернулся к Рубену, и тот, не отпуская руку босса, сделал шаг к Рэчел.

— Ты лучше скажи мне, где Антон, сука!

Рэчел отшатнулась и поплотнее запахнула халат. Грудь запульсировала от боли. Она опустила глаза, увидела, как расплывается синяк, и от этого пришла в еще большую ярость.

— Только не тебе! — огрызнулась она. — Вы что, не слышали, что я сказала? Я понятия не имею, куда он уехал. Но узнаю, потому что у него мой сын. И я хочу его вернуть. А потом я убью этого негодяя!

Рубен казался сбитым с толку. Он явно решил, что они приехали зря.

— Ладно, если Антон появится, передай ему, что он срочно нужен. Скажи, что его брат… болен. — Он повернулся к боссу. Губы его презрительно сжались. — Довольно на сегодня. Я отвезу вас домой.

Довольно грубо он потащил Юрия вниз.

Она в оцепенении наблюдала, как Юрий с Рубеном уходят. Послышалось шуршание шин по асфальту. Рэчел глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Из глаз хлынули слезы, из горла вырвался какой-то хрип. Казалось, она плачет, но она смеялась. Смеялась! Это было настолько странным, что она не поверила, что сама издает эти звуки.

Вытирая слезы, она на цыпочках спустилась в гостиную.

Входная дверь была распахнута, визитеры ушли.

Она увидела в глазах Юрия первобытный страх. Что же произошло, почему он так изменился? С другой стороны, он всего лишь человек, слабый, жалкий, трусливый.

Она закрыла дверь, накинула цепочку и вытащила из кармана сигареты.

На лестнице ей бросилось в глаза что-то серое. Это был грязный платок Юрия. При взгляде на него Рэчел еле сдержала истерический смех. Она нагнулась и осторожно, кончиками пальцев подняла платок. Она хлебнет виски, сожжет мерзкий платок в камине и изгонит его владельца из своего дома.

Ее внимание привлекло какое-то движение. Микроскопические пятнышки суетились в грязных складках. Рэчел поднесла платок к свету и пристально посмотрела на него.

Это были муравьи. Крошечные красные муравьи.

Эпилог

Саша потел и ругался, карабкаясь с досками — по четыре на плечо — по лестнице. И только когда на земле не осталось ни одной, прикинул, что перетаскал по меньшей мере тонну древесины. Он спустился за отверткой, пилой, молотком, рулеткой, а заодно сунул в задний карман пакет с болтами из нержавейки. Он уже год откладывал эту работу, но больше тянуть было некуда. С ростом ствола и веток лестница, площадка и стены домика растрескались, делая всю конструкцию непрочной и шаткой.

Он начал отдирать выцветшие с годами старые планки. Гвозди оказались настолько ржавыми, что буквально крошились. Он решил начать сверху и спускаться вниз, чтобы работа не казалось такой монотонной. Хотя он работал в густой тени дерева, по спине градом катился пот.

Больше десяти лет он любовался отсюда рыбацкими шхунами, причаливающими к берегу и уходящими в море парусными судами и круизными лайнерами. Ему казалось, что в безоблачные дни он даже видит очертания побережья Кубы. Здесь он занимался любовью с девушкой, спал, работал. А один раз, чтобы избавиться от страха перед ураганами, пересидел на дереве небольшой тропический шторм, за что получил по первое число. Если знать, куда смотреть и что искать, можно разглядеть дымоход на плавучем доме. Он даже предложил матери, когда она приходит домой, поднимать над ним английский флаг. Тогда он будет знать, стоит ли идти в гости.

На площадке стояли два шезлонга: он частенько приглашал сюда Мадлен выпить и полюбоваться закатом. Она брала для себя мохито, а для Саши — банку кока-колы. Позже она стала приносить мохито и для него. От выпитого их разговоры становились еще более оживленными.

Он наполовину закончил ремонтировать верхнюю площадку, когда услышал скрип ворот. А вот и Мадлен, седая, с небрежно собранными на затылке волосами. Она прислонила велосипед к веранде и скрылась у себя в студии. Саша решил не окликать ее. Между ними было негласное соглашение: днем они работают и разговаривают только по необходимости. Чтобы писать, необходимо быть дисциплинированным.

— Саша, ты там поосторожнее!

Он перестал стучать молотком, подошел к краю и взглянул вниз. Между корней дерева, задрав голову, стояла Мадлен. У ее ног вертелся Наполеон.

— Осторожно, бревна! — весело закричал он и бросил очередную планку. — Все назад! Собаки, черепахи и ты, Мадлен!

Мадлен старалась сделать суровое лицо, но губы предательски дрогнули в улыбке. Покачав головой, она снова направилась в студию. Ее походка всегда напоминала ему походку Рэчел. Это и неудивительно, ведь они мать и дочь. Обе длинноногие, как цапли, худенькие, широкоплечие. Но на этом сходство заканчивалось…

По солнцу Саша понял, что пора идти. Он отложил молоток и покрутил между пальцев крошечный стеклянный пузырек, висящий на цепочке на шее. Два раза в неделю он с удовольствием обедал на барже, где его кормили английской пищей. Англия… Его нога никогда больше не ступит на эту унылую землю, о которой у него остались самые мрачные воспоминания. Все детство он чего-то боялся — лучше не вспоминать почему. Сейчас его жизнь была окрашена в яркие цвета: оранжевый, индиго, чисто белый. И не стоит их марать, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы справиться с темнотой.

Быстро приняв душ и переодевшись, Саша прихватил бутылку розового вина с полки в кухне и положил ее в корзину, прикрепленную на велосипеде.

— Увидимся, бабуля! — крикнул он и посигналил.

В окне студии показалась Мадлен.

— Счастливо! — прокричала она в ответ. — Передавай от меня привет!

Он крутил педалями по узким улочкам. Воздух казался влажным и тяжелым. Хотя не было ни ветерка, он знал: собирается шторм. Он это чувствовал. По телу пробежала тревожная дрожь. Каждый год он пытался убедить мать переехать на время сезона ураганов в дом. Но одна только мысль о том, чтобы покинуть баржу, хотя бы на ночь, выводила ее из себя. В том-то вся и проблема: она была упрямой как ослица, до смешного самонадеянной и яро отстаивала свою независимость.

Саша пересек бульвар Рузвельта, слез с велосипеда и пошел по настилу вдоль Плавучего ряда. Скромное жилище его матери — более чем древнее и странное — покачивалось на волнах. Он прислонил велосипед к столбу.

— Эй! — крикнул он.

Рэчел сидела на палубе и чистила рыбу.

— Сынок, почисти картошку и зажги газ под сковородкой, — сказала она, держа за хвост жирного черноперого люциана.

Рэчел буквально светилась в лучах яркого солнца. Ее длинные рыжие волосы и рыба, которую она держала в руках, отливали золотом. Потом солнце скрылось. Он поднял голову и увидел черные тучи на горизонте.

В лицо ударил яростный порыв ветра.

Примечания

1

Последовательница сантерии — религии, совмещающей католицизм с верованиями жителей Западной Африки; возникла на Кубе в начале XX века, затем распространилась в Вест-Индии и среди негритянского населения США — Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

Ряд пришвартованных к пристани плавучих лодок или барж» приспособленных для жилья.

3

Загон для скота (португ.).

4

Искусственно созданный муравейник.

5

Языческая богиня, повелительница штормов и ураганов.

6

Коктейль с алкоголем.

7

Что случилось? (исп.)

8

Доченька (исп.).

9

Мощный полуспортивный мотоцикл.

10

Оксфордский комитет помощи голодающим — благотворительная организация с центром в Оксфорде, занимается оказанием помощи голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий в различных странах.

11

Автор и исполнитель фолк-музыки.

12

Восточная часть Лондона.

13

Знаменитая мексиканская художница (1907–1954).

14

Харлан Сэндерс (полковник Сэндерс) — основатель общенациональной сети кафе «Кентакки фрайд чикен», специализирующейся на продаже жареных кур. Его добродушное лицо с бородкой — товарный знак фирмы.

15

Сумасшествие, безумие, помешательство (исп.).

16

Игра слов в английском языке: paint означает и «красить» и «рисовать».

17

Милая, дорогуша (исп.).

18

«Книга перемен» — старинный китайский философский трактат.

19

Тихо, малышка (исп.).

20

Национальная песня, музыка и танец.

21

Пальма жгучая.

22

Имитация персидского ковра с многоцветным узором.

23

С 1978 г. официальный праздник в Великобритании — первый понедельник после 1 мая. Это дань старинной народной традиции, по которой англичане отмечали первое воскресенье мая как день начала весны.

24

Сегодня у меня день рождения (исп.).

25

И сколько лет тебе исполняется, крошка? (исп.)

26

Двадцать один (исп.).

27

Поздравляю (исп.)

28

Узкое искусственное озеро в Гайд-парке.

29

Крошка, малышка (исп.).

30

Верно, доченька (исп.).

31

Вокзал в Лондоне.

32

Мама, просыпайся, это я (исп.).

33

Мамочка! Скажи мне что-нибудь, хоть что-нибудь.

34

Сейчас он твой (исп.).

35

Малышка (исп.).

36

Dotty — чудаковатый, свихнувшийся, странный

37

Эскимосская хижина из затвердевшего снега.

Content

Китти Сьюэлл
След крови

Предисловие

Пролог

Глава первая Бат

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Эпилог

Примечания