Фридрих Евсеевич Незнанский

Тополиный пух

Глава первая

КЛЕВЕТА

1

Слово — не стрела, да острее стрелы.

Русская пословица

Люди делают зло только себе, когда хотят делать зло другим существам.

Лев Толстой, «Ассирийский царь Асархадон»

Наступающий день не грозил Кириллу Валентиновичу Степанцову никакими огорчениями. И потому, деловито завершая домашний завтрак, чтобы затем сесть в уже ожидающий его у подъезда комфортабельный автомобиль «ауди» и отправиться на службу, он мысленно «просматривал» свой дневной план.

Ситуация, которая сложилась в Высшем арбитражном суде Российской Федерации, оставляла желать, мягко выражаясь, лучшего. Было уже известно в определенных кругах, что нынешний Председатель Арбитражного суда досиживает последние месяцы, если не недели, перед уходом в отставку. И за этот пост, через который, как высказались недавно в одной солидной газете, обеспечивается и оформляется процесс перераспределения собственности; то есть, другими словами, решаются хозяйственные споры, рассматриваются дела о ложных банкротствах, налагаются штрафы и санкционируется арест акций, уже давно ведется серьезная борьба различных групп влияния.

Как ни старался Кирилл Валентинович сохранять максимально объективную и осторожную позицию, не обошлось без определенного давления и на него. Более того, он странным образом едва не оказался в эпицентре крупнейшего в последние годы судебного разбирательства, которое затеяла Генеральная прокуратура, естественно, с подачи Кремля, против нефтегазового холдинга, когда обвинила последний в уклонении от уплаты налогов и ряде других хозяйственно-финансовых махинаций.

Невольно (или вольно?) получилось так, что кандидатура Степанкова в качестве будущего Председателя Арбитражного суда РФ странным образом устроила бы обе стороны — и кремлевскую Администрацию, и представителей холдинга. То ли они рассчитывали на его бескомпромиссную объективность, то ли, наоборот, на управляемость, сказать трудно, да и сам Кирилл Валентинович не взялся бы обсуждать с кем-то мотивы своего возможного назначения. Просто нашлись некоторые информаторы, которые и донесли до него точку зрения «верхов» и назвали его фамилию, ибо она действительно рассматривается всерьез.

Но одновременно с этим, как ему опять-таки стало известно из определенных источников, его кандидатура именно на этом посту не устраивала экономико-хозяйственный блок министров в правительстве, имевших, очевидно, своего, более предсказуемого (либо послушного, либо просто нужного им) претендента. Однако, как говорится на Руси, «улита едет, когда-то будет», а Кирилл Валентинович, словно боясь ненароком, «неловким движением» спугнуть судьбу, честно продолжал исполнять свою должность заместителя Председателя Арбитражного суда и старательно делал вид, что сплетни и пересуды вокруг его имени вряд ли имеют под собой серьезную почву. Надо заниматься текущими делами, которых всегда хватало.

За столом, помимо самого Кирилла Валентиновича, находились его супруга Анна Карловна и дочь-акселератка, студентка Института международных отношений: Женщины негромко, но заинтересованно обсуждали животрепещущий вопрос о том, разрешат ли в конце концов родственники развод Саиду с Жади и соединит ли она свою судьбу с Лукасом. Проблема, конечно, очень важная, недаром вся страна, забыв о своих нескончаемых проблемах, приникает вечерами к экранам телевизоров, чтобы душевно прикоснуться к мелодраматической судьбе героев очередного бесконечного бразильского сериала. А может, в этом и есть определенная сермяжная правда? Надоела проклятая политика, пятна крови на экранах, постоянные теракты и сытые, самодовольные ряшки политиков? Не исключено, не исключено…

На этой зыбкой почве пустых и безвкусных сериалов у Кирилла Валентиновича возникали прежде конфликты с супругой и дочерью, основанные на взаимном непониманий и постоянно грозившие перерасти в банальный семейный скандал. Но однажды, пожалев собственные нервы, он просто перестал обращать внимание на их чисто женские пристрастия, продемонстрировав тем самым, что он выше этой пошлости. Что поделаешь, если миллионы людей, как те клоны, предпочитают синтетическую жвачку здоровой и сытной пище? И кто он, чтобы диктовать им собственные взгляды?..

Он уже допивал кофе, когда раздался телефонный звонок.

Кирилл Валентинович терпеть не мог, когда его отрывали от приема пищи, и брал трубку лишь в исключительных обстоятельствах. Но пока он раздумывал, каковыми следует считать сегодняшние обстоятельства, жена, обменявшись с ним взглядом, поднялась, сняла трубку и вышла с ней из столовой в коридор, прикрыв за собой стеклянные двери. В самом деле, почему должны звонить обязательно ему? А не дочери, например, у нее ведь своя, кстати, достаточно активная жизнь.

Он одним глотком допил кофе, встал и направился в кабинет, чтобы собрать в папку проработанные еще с вечера материалы, когда в столовую возвратилась Анна и решительно протянула ему телефонную трубку.

— Кто это? — недовольно поморщился он.

Но жена невразумительно пожала плечами и недовольно ответила:

— Я так, и не поняла, из какой-то компании, там длинное название, я не запомнила. В общем, какой-то «Нефтегаз». То ли президент, то ли помощник срочно просят. Как будто нельзя на работу позвонить! Послушай меня… — Жена явно «становилась в позу». — Они совсем охамели! Никакого уважения! Звонят, когда хотят!

— Ну, не шуми, не шуми, — успокоил ее Степанцов и, морщась от ее командного голоса, взял трубку. — Я у телефона. С кем, простите, разговариваю?

— Здравствуйте, Кирилл Валентинович, — заторопился незнакомый голос. — Вас беспокоит помощник президента акционерной компании «Югнефтегазстрой» Кошкин Иван Иванович. Разрешите соединить вас с моим шефом? Поверьте, дело касается вас лично и не терпит отлагательства. Так я попрошу Бориса Евгеньевича Рольника поднять трубочку? Вы не станете возражать? Благодарю вас, Кирилл Валентинович, — с чувством закончил Кошкин, так и не дав сказать ни слова в ответ.

А может, на этом и строилась его манера общения? Не дать возможности возразить? Или послать к черту какого-то Рольника? Стоп! Как он его назвал, Борисом Евгеньевичем? Ах, ну да, конечно, это ж именно они, как говорил Петя, помощник Степанцова, якобы «положили на него глаз»! Но с какой стати они звонят до-мой, да еще, как уверяет этот Кошкин, по делу, которое не терпит отлагательства и касается лично его, Кирилла Валентиновича? Абсурд какой-то! Что за дела?!

— Кирилл Валентинович? — снова зазвучал в трубке голос, на этот раз мягкий и почти убаюкивающий. — Извините моего помощника, это скорее моя, а не его вина. Я попросил срочно соединиться с вами вот по какому поводу. Вы, простите, сегодняшнюю прессу, конечно, еще не видели? — И, словно предваряя недоумение собеседника, голосом, полным сожаления и сочувствия, добавил: — Ну, вам это удовольствие, извините за выражение, еще предстоит. Тогда я не стану обсуждать вопрос, а просто скажу вам, Кирилл Валентинович, что все мы в нашей компании на вашей стороне и не верим ни единому слову этой печатной гадости. Вы, насколько нам известно, высокообразованный юрист с огромным практическим стажем. У вас, надо полагать, найдутся и формы, и способы защиты, но! Если у вас появится хоть одна просьба о помощи, можете рассчитывать на нашу поддержку. У нас отлично поставлена служба безопасности, и она к вашим услугам. Вот все, что я хотел вам сказать. Еще раз извините. Все наши телефоны, которыми вы можете в любую минуту воспользоваться, переданы в ваш секретариат. Всего вам доброго и, как говорят у нас, на Руси Великой, не берите в голову. Собака лает, а караван идет.

— Благодарю, — растерянно сказал Степанков и почувствовал под рубашкой стекающие по спине струйки холодного пота.

Этого еще не хватало! Что за пресса?! Какая поддержка?! И при чем здесь собаки… караваны? Пословица, кстати, совсем не русская, так что и Русь Великая тоже ни при чем. Нет, это какой-то сумасшедший дом…

— Ну и чего они от тебя хотят? — сварливым тоном спросила жена.

— Я еще и сам, прости, не понял, — отчего-то даже пугаясь собственных слов, ответил Кирилл Валентинович.

Он отдал трубку жене и, вернувшись к столу, налил себе бокал боржоми. Стал пить медленными глотками, но рука дрогнула, и он облился, чертыхнувшись при этом: ну вот, а теперь придется рубашку менять, будь они все прокляты!

«Югнефтегазстрой»… Он не мог не знать этой акционерной компании. Ведь совсем неравно, в конце прошлого года, рассматривался их иск к холдингу «Сибургнефть», и дело закончилось полной победой «Юга». Кирилл Валентинович сам писал, что имущественные претензии «Сибурга» к «Югу» не имеют оснований, и предложил оставить их протест без удовлетворения. И Президиум Высшего арбитражного суда согласился с ним.

Да, но телефонный звонок ведь не просто так! Что-то произошло, но что?..

С нарастающей тревогой в душе Степанцов отправился в спальню, чтобы сменить сорочку, и по дороге его догнал новый телефонный звонок.

«Не стану брать трубку, — уже сердито сказал он себе, — что бы ни случилось! Пусть хоть земля треснет, черта им всем лысого!»

Однако жена догнала в спальне и с ожесточением сунула ему в руку трубку. А на немой вопрос кинула Почти с ненавистью:

— Петя, ну кто ж еще! Уже не просит, а требует! По-моему, ты распустил их со своим мягким характером. Ладишь со всеми, вот и никакого к тебе уважения!.. Я ему выдала, чтоб порядок помнил.

— Перестань! — Он уже понял, что на этот раз звонил помощник. Знал и то, что Петру слишком хорошо известны его привычки, чтобы он позволил себе побеспокоить шефа без крайней необходимости. — Слушаю тебя, Петр Степанович, ты уже в присутствии? Что так рано? Какие проблемы?

Он постарался слегка шутливым тоном как бы смикшировать излишнюю резкость супруги, да и собственное раздражение.

— Приношу извинения, Кирилл Валентинович, но у меня на трубке некто Камышлов Сергей Нилович. Он сказал, что вы его хорошо знаете, и просит срочно соединить. его с вами для весьма важного разговора. Для вас, Кирилл Валентинович, — он так и сказал. Я ответил, что вы будете у себя в течение ближайшего часа. Но он настаивает. Дело, говорит, весьма срочное. Вот я и решил сперва выяснить ваше отношение… Извините, если…

— Не извиняйся, ты сделал все правильно. Быстренько продиктуй ему номер этого телефона и попроси от моего имени: пусть не сочтет за труд и перезвонит.

— Что-нибудь действительно серьезное? — забеспокоилась жена.

— Не знаю, — Кирилл Валентинович пожал плечами. — Но Сергей зря настаивать не будет. А что там у него, понятия не имею. На, положи трубку на место, а я пройду в кабинет и, когда перезвонят, подниму трубку сам…

— Привет, Кир! — услышал он, несколько минут спустя. — Как настроение в связи с открывающейся перспективой?

— Привет, Сережа, ты о чем? — Кирилл Валентинович, пересиливая себя, сделал вид, что не понял вопроса.

— Да будет тебе! — как-то странно засмеялся Сергей Нилович.

В прошлом они в самом деле чуть не стали закадычными друзьями, все к тому шло, да вот служебные пути разошлись, а с ними и общие интересы. Сергей пошел по партийной линии, а Кирилл — по юридической. Но они продолжали изредка созваниваться, встречались, правда, нечасто. Сережа теперь занимал не слишком «громкий», зато весьма ответственный пост в Администрации Президента, и, хотя должности своей не афишировал, в узких кругах было известно, что он отвечает за кадровые вопросы и именно через его отдел, как когда-то через соответствующую инстанцию ЦК КПСС, проходят теперь практически все важнейшие номенклатурные назначения.

— Шучу, — ответил Кирилл Валентинович, — уж кому и знать-то, как не тебе, старина… Так что это за страсти господни ты обрушил на моего помощника? Он даже растерялся, представляешь?

— Могу себе представить… — снова с непонятной уклончивость ответил Сергей. — Ты не слишком торопишься? Пяток минут есть?

— Сережа, для тебя? — Кирилл Валентинович даже развел руками, будто собеседник мог видеть его жест. — А что ты сразу сюда не позвонил? Тебе же известен мой домашний телефон?

— А я еще не на службе, я с дороги, из машины звоню. Чего хочу спросить-то, Кирюша, ты с прессой у нас как, дружишь?

— Во всяком случае, стараюсь не ссориться, хотя получается с трудом, — осторожно ответил Кирилл и подумал, что вот и этот тоже о прессе. Но что же могло случиться? — Тебе ведь лучше, чем кому другому, знакомы наши трудности. Помнишь, поди, как над «советским правосудием» на заре перестройки издевалась так называемая свободная пресса? Чего нам тогда только не Приписывали! Всякое бывало, но… ничего, пережили. Устоялось. Забылось. Так мне кажется.

— В принципе да. Но, к сожалению, никак у нас не получается полностью отрешиться от. прошлого. Никак, Кир. А насчет прессы я вот почему интересовался. Ты газеты читаешь, хоть изредка?

— Вот именно, изредка. А что, пропустил что-нибудь важное?

— Да вот есть такой еженедельник, называется «Секретная почта». Питается тем, что им отстегивает Лубянка, ну и собственные их корреспонденты тоже стараются, носами роют землю. У них в редколлегии с десяток западных, публицистов, в том числе из бывших диссидентов. Надеюсь, не надо объяснять, как они относятся к нашему с тобой светлому прошлому?

— Разумеется. Но только я эту «почту» никогда не держал в руках. В киоске у нас, в Малом Харитоньевском, кажется, видел, а так… — Сказал и вдруг опять почувствовал странный холодок, волной пробежавший по спине. Даже поежился от внезапного озноба.

— Ну, тогда ты уж не побрезгай, возьми последний номер и открой двадцатую страницу. Там опубликован очень скверный и, я бы сказал, клеветнический материал, который, к сожалению, непосредственно касается конкретно тебя, старина. С упоминанием твоей фамилии.

— И о чем речь? — совсем уже упавшим голосом спросил Степанцов.

— Ну, зачем же я буду пересказывать тебе статью на две газетные полосы? Ты уж наберись терпения, сам посмотри. Это я советую на случай неожиданных к тебе вопросов, которые могут в самые ближайшие дни возникнуть кое у кого. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю?

— С трудом, Сережа, — сипло ответил Кирилл Валентинович. — Я же не видел статьи.

— А ее, я полагаю, вообще никто еще не видел. Это уж мне, как говорится, по долгу службы приходится.

— И что, по-твоему? Какая может быть реакция?

— Любая, Кир. К сожалению, еще и непредсказуемая. Советую тебе, не теряя времени, напрячь собственные силы и поднять те кадры, с которыми ты когда-то работал. Вот и пусть они добром теперь отплатят, найдут автора. Тебе, кстати, фамилия Метельский ни о чем не говорит?

— Никогда не слышал. А кто это?

— Так вот он и есть автор статьи. Возможно, аноним.

— А… если поговорить с редактором этого… еженедельника? — неуверенно спросил Кирилл Валентинович.

— Ну, это само собой, да только у него же наверняка перед носом закон о печати лежит, в котором каждое слово жирным фломастером подчеркнуто. Кто тебе выдаст своего автора или информатора? Нет, тут надо бы, я думаю, собственными силами. Впрочем, попробуй. Ну, ладно, извини. Я сожалею, что расстроил, но ситуация теперь очень неопределенная складывается. Да и с другой стороны жмут. И я не уверен, что все вдруг может резко повернуться в другую сторону, понимаешь?

— С трудом понимаю. Пытаюсь, во всяком случае… Сейчас же пошлю водителя… Ну а ты, Сережа, сугубо между нами, сам-то что скажешь? Действительно убийственно?

— Точнее сказать, неуместно. И с определенным расчетом именно на данную конкретную ситуацию. Но в принципе, скорее, самоубийственно, извини за такую игру слов. Ну ладно, больше не могу задерживать твое внимание, сам посмотри. Созвонимся. Ах, как все это не вовремя!..

В трубке зазвучали короткие гудки.

Через пять минут пришедший в себя Кирилл Валентинович Степанцов дал указание водителю Саше, дежурившему у подъезда в машине, срочно найти последний номер еженедельника «Секретная почта»…

Через полчаса Кирилл Валентинович раскрыл его на двадцатой странице…

Саша в это время извинялся перед Анной Карловной, что долго искал, в трех ближайших киосках еженедельника уже не было — разобрали.

А еще полчаса спустя, заметно растерявший свою молодцеватость и подтянутость, расплывшийся в широком кресле и уронивший руки, с кипой газетных листов — в одной и с очками — в другой, пожилой мужчина с иссеченными морщинами лицом устало подумал о том, что зря не держит дома положенного ему по закону табельного оружия. Пожалуй, такое решение было бы самым правильным и радикальным в данной отвратительной ситуации. Потому что начать сейчас оправдываться — значит немедленно вылить на себя новые ушаты грязи. А некто, написавший этот мерзкий пасквиль и скрывшийся под псевдонимом Метельский, вероятно, только того и ждет… Кто он, этот Метельский?.. Чей заказ выполняет?..

Так что же, ехать на службу и там открыть сейф? Или все же попытаться найти иной выход? Послушаться Сережу? Но ведь и его голос почему-то был сочувствующим и неуверенным, вот в чем беда… И еще это неоднократно повторенное им «к сожалению»… Очень похоже на приговор… пусть и вынесенный другом.

Им выгодно, если он окончит жизнь самоубийством? Они хотят этого?..

Они? А кто «они»? Кому выгодно? Почему это он с ходу так решил? И почему сразу во множественном числе?

А с другой стороны, неважно теперь кто — он или они… Так вот, если они ждут, что он станет оправдываться, то сильно ошибаются. Оправдываться — это значит и в самом деле немедленно подписать себе смертный приговор. Нет, не дождутся! И выход найдется. И самоубийца — тоже. Этот намек Сергея, больше похожий на игру слов, он как-то не сразу понял. А ведь Серега говорил не просто, абы что-то сказать или напугать, у них же там, на самом верху, все со своим подтекстом.

И коли оно так, пусть сама судьба накажет клеветника. С помощью правосудия…

2

Телефонной звонок был определенно неприятным.

Константину Дмитриевичу Меркулову, который вышел от генерального прокурора, озабоченный более чем серьезными проблемами, возникшими в последнее время в Северо-Кавказском регионе, где снова активизировались боевики и где расследование очередных преступлений ведется ни шатко ни валко., сейчас меньше всего хотелось заниматься с Арбитражным судом их частными вопросами.

Пока он внимательно просматривал материалы, наработанные оперативно-следственными бригадами, сам генеральный прокурор, почему-то брезгливо морщась, разговаривал по телефону с кем-то из, видимо, хорошо ему знакомых. Он и реплики бросал, словно через губу:

— Я сочувствую… Понимаю… Да, конечно…

Поднявший голову Меркулов заметил, что генеральный недовольно скривился и при этом смысл последней сказанной им фразы прозвучал для настойчивого абонента в совершенно противоположном ключе — не «да, конечно», как было сказано, а «нет, конечно», что изобразило лицо генерального прокурора.

Меркулов негромко хмыкнул, уловив эту метаморфозу. Генеральный же поднял на своего заместителя взгляд и с каким-то мстительным торжеством ухмыльнулся.

— Я понял тебя, — сказал наконец в трубку. Но, сам понимаешь, такие дела… Хорошо, хорошо, ты ведь знаком с Меркуловым? Ну, конечно! Так я ему выскажу свое мнение по этому поводу, а уж ты попробуй сам с ним договориться. Нет, он сейчас сильно занят, однако для тебя, думаю, всегда отыщет возможность… Договорились, держи в курсе.

Меркулов продолжал в упор смотреть на генерального прокурора, а тот, как бы извиняясь, опустил голову, поскреб пальцами лысеющий затылок, даже поерзал на стуле. И не выдержал назревающего напряжения, которое явно накапливалось в его кабинете. Снова поморщился, будто собирался сообщить нечто неприятное, да просто не знал еще, как подойти к вопросу. И решился:

— Константин Дмитриевич, ну, ты же знаешь Кирилла… Валентиновича Степанцова?

— Это какой? — не сразу сообразил, о ком речь, Меркулов.

— Да из Арбитражного. Заместитель Васильцова. У него неприятности. Ты газет не читаешь?

— Только то, что необходимо, а сплетни не собираю, — неожиданно угрюмо ответил Меркулов. — Но я-то при чем? Если у него неприятности, он опытный юрист, пусть сам и занимается собственными проблемами. Нам-то с вами зачем еще и его проблемы?

— Да я ж то же самое ему и сказал, ты слышал… Хм, черт возьми… Ты, конечно, прав, но…

Кажется, генеральный вспомнил, что говорил-то он по телефону своему собеседнику как раз прямо противоположное. Это он на лице изображал презрение и сомнение. Значит, был уже в курсе. А вот Константин Дмитриевич, занятый поистине горящими вопросами, ничего не знал, да и не собирался знать.

— Словом, Константин Дмитриевич, сними ты с меня этот груз, сделай милость, просто по-товарищески прошу.

Разговор в таком тоне всегда делал Меркулова беспомощным. Вот если бы генеральный приказал ему, как делал это обычно, то есть попросил в приказном тоне, тогда другое дело — черта бы лысого он чего добился, уж кто-кто, а заместитель прокурора по следствиям мог стоять каменной глыбой. А вот так… ничего не поделаешь, слаб человек.

— Ты просто подъедь к нему в Малый Харитоньевский, где они сидят.

Меркулов сморщился, как от зубной боли, от этого прокурорского «подъедь» и поторопился «сменить пластинку».

— Подъеду, раз вам это необходимо, — сухо ответил он.

— Ага, и выслушай, чего ему надо. Впрочем, я примерно догадываюсь.

— А что конкретно?

— Нет уж, я не буду рассказывать, пусть сам излагает. Зачем тебе информация из вторых рук? А потом посмотри, кто там у тебя поменьше занят, условно, конечно, и поручи заняться. Считай, что это также и лично моя к тебе просьба. А будут затруднения, обращайся сразу. Кстати, скажи своей Клавдии, чтоб она принесла тебе последний номер еженедельника «Секретная почта», посмотри. В качестве предварительной информации. Ну, ладно, пойдем дальше. Итак, в Администрации, ну, и у меня тоже, складывается все более твердое убеждение, что руководитель прокуратуры Южного федерального округа со своими прямыми обязанностями справляется скверно, и я боюсь, что нам предложат его заменить. Твое мнение, Константин Дмитриевич, я уже понял. Но кого можем предложить? Подумай, не торопись, и пойми, что от нашего принципиального решения зависит ряд дальнейших адекватных действий. Я пока не тороплю, а завтра давай вернемся к этому вопросу. Переходим к следующему…

Итак, повешенное ему на шею какое-то дело, размышлял Меркулов, выходя в коридор, генеральному прокурору явно не нравилось. И его решение по данному вопросу, скорее всего, вызвано тем, что он прекрасно знает, как умеет Константин Дмитриевич «развязывать» в конечном счете всякого рода пакостные узлы. А какие неприятности — либо нечто иное, хуже этого, — могли появиться у заместителя Председателя Арбитражного суда? И отчего брезгливо морщился генеральный прокурор, спихивая со своих плеч просьбу высокого государственного сановника?

Ехать в Малый Харитоньевский не хотелось. Да и потом, чем же это заместитель генерального прокурора менее значителен заместителя Председателя Арбитражного суда? Тебе надо, сам и «приедь», что ли! Фу, как нехорошо…

Меркулов передал Клавдии Сергеевне, своей неизменной секретарше, просьбу насчет «Секретной почты» и открыл дверь, чтобы проследовать в свой кабинет, но Клавдия, улыбнувшись чему-то, сказала:

— А вам, Константин Дмитриевич, только что звонил Степанцов, интересовался, когда вы придете к себе, и убедительно просил меня немедленно соединить его с вами. Не вас с ним, а именно его, я так поняла.

— Ох и дипломат же ты, Клавдия! — улыбнулся и Меркулов. — Значит, надо понимать, это не моя, а его инициатива? Ты мне, таким образом, как бы позицию готовишь? Ну, хитра!

Клавдия довольно рассмеялась.

— Ладно, соедини меня с ним. Или его со мной, как желаешь. И газетку, газетку принеси, пожалуйста.

— Что сначала? — спросила догадливая секретарша.

— Знаешь, дай-ка сперва газету, а потом, когда я тебе скажу, соедини. Так будет правильнее…

Чтение не заняло и пятнадцати минут. Зато с ходу объяснило нелицеприятную мимику генерального прокурора.

Обычно дела такого рода называют «тухлыми». Не только в том смысле, что расследование их носит бесперспективный характер. Да, следствие может действительно длиться бесконечно по причине недоказуемости отдельных положений и обвинений, высказанных неким Метельским в газетном материале. Фамилию, конечно, можно проверить, однако здесь, скорее всего, анонимный автор. Подобные статьи под собственным именем вряд ли кто-то рискнет публиковать. Но, с другой стороны, розыск анонима, а затем и сам факт выдвижения против него обвинений в злостной клевете, использовании печатного слова для пропаганды клеветнических измышлений в адрес ответственного государственного чиновника также могут выглядеть совершенно неубедительно и в определенной степени нелепо и пародийно, если у анонима вдруг окажутся доказательства его правоты. И что тогда? Общественная смерть чиновника! И зачем же ему в таком случае весь этот сыр-бор?

Меркулов вспомнил. В шестидесятых годах, когда он учился на юридическом факультете МГУ, к студентам на лекции нередко приглашали выступать известных юристов — ученых и практиков, журналистов, людей других творческих профессий, делившихся с аудиторией секретами своего мастерства. Большое впечатление, помнится, оставил известный в ту пору фельетонист, работавший долгие годы в газете «Известия», Григорий Рыклин. Этот невысокий, кряжистый старик с белой копной волос рассказывал серьезным скрипучим голосом, с навязчивым еврейским акцентом, который тогда называли одесским, о таких вещах и жизненных ситуациях, что аудитория постоянно взрывалась смехом. А вот один из его советов, обращенный уже напрямую к студентам факультета журналистики, также присутствовавшим на той встрече, хорошо запомнился Константину Дмитриевичу.

«Когда ви пишете фельетон, — учил мэтр молодых, — так ви должны знать, что можете оперировать всего только пятью процентами тех отрицательных, убийственных фактов, которыми располагаете. А остальные девяносто пять процентов ви должны аккуратно сложить, — он показал ладонями, как плотно складываются бумажные листы, — и сунуть себе под жопу. И сидеть на них, и чтоб никто ничего не знал. Потому что когда вас визовут наверх, — сухой указательный палец мэтра указал в потолок, — чтобы взять за эту самую жопу, так ви винимите то, что под ней уже лежало, и предъявите вашим критикам. И это будет единственное ваше оправдание. И спасение!..»

А что, если аноним тоже когда-то мог пройти «школу» фельетониста Рыклина? И хорошо запомнить его завет? Ведь тогда эта статья — просто цветочки по сравнению с тем, что, возможно, откроется дальше. Нет, какая-то темная история, скандальная, грязная. Непристойная, короче говоря…

«Ну, хорошо, — сделал окончательный вывод Меркулов, — послушаем, что ему вообще надо, а затем попробуем вникнуть в частности…»

Только вот кто конкретно станет вникать? Непонятно, кому поручить? Это ж только генеральный способен предложить поручить дело кому-то, кто сейчас не особо занят, будто в Генеральной прокуратуре таковые вообще имеются. Нет, не получится. Новичок шею себе сломает, а задействовать опытных следователей совесть не позволяет, вот. и думай…

— Клавдия, — сказал он, тяжко вздохнув, секретарше, — соединяй…

— Константин Дмитриевич, возможно, вы уже в курсе… — усталым и взволнованным голосом начал Степанцов.

— Уже, уже, — чтобы избежать экивоков и перейти к делу, перебил Меркулов. — Так в чем, собственно, заключается ваша просьба? Мне генеральный сказал именно как о просьбе.

— Все правильно. Только мне не хотелось бы обсуждать вопрос по телефону. И если, бы вы…

— Да, разумеется, по телефону такие вещи обсуждать как-то… неловко, что ли. Но беда в том, что я именно сегодня чрезвычайно занят, вы же знаете, что у нас происходит в Южном федеральном округе. Вероятно, по этой причине мне придется задержаться на службе допоздна. В то время как ваша проблема, насколько могу догадываться, тоже не терпит отлагательства? — Сказал и похвалил себя за находчивость.

— Если вы найдете минутку, чтобы принять меня, поверьте… — снова начал Степанцов, и снова Константин Дмитриевич не совсем вежливо перебил его:

— Я, конечно, найду, если вас такой вариант устроит.

— Устроит без всяких условий, просто назначьте удобное для вас время.

— Так чего откладывать-то? Прямо сейчас и подъезжайте.

— Благодарю вас, Константин Дмитриевич! — с чувством произнес несчастным голосом Степанцов. — Я выезжаю, с вашего позволения…

— Жду, — сказал Меркулов и подумал, что с ними со всеми надо обращаться только таким вот образом. Иначе они забываются и наглеют.

3

Самое первое и наиболее, пожалуй, точное сравнение, которое пришла в голову Константину Дмитриевичу, когда он оглядел устало опустившегося в кресло у круглого столика, что стоял в углу его кабинета, гостя, было — сдутый воздушный шарик. Продаются такие сейчас — яркие, праздничные — не то зайцы, не то мишки — толстые, сверкающие, но если из них начинает понемногу выходить воздух, они становятся вялыми и некрасивыми. Вот так же примерно выглядел и тяжело дышащий (видно, лифтом не воспользовался, поднимался пешком) зампредседателя Арбитражного суда. А ведь не стар еще, только подбирается к шестидесяти годам, почти ровесник. А каким выглядел в свое время молодцом! Эх, милый, и как же это тебя так угораздило!

Подумал вот Меркулов, почему-то не испытывавший ни малейшего сочувствия к Степанцову, и едва не улыбнулся. А уж это было бы вовсе не уместно. Просто снова мелькнула мысль, что, окажись здесь Сашка Турецкий, он наверняка нашел бы для гостя другое образное сравнение. Но у Сани, известно же, все образные сравнения вечно в одном и вечно непристойном ключе, ну, босяк!

Однако почему именно Турецкий пришел сейчас в голову? Так вот же и разгадка! Он ведь в отпуск собирается, значит, и текущие дела свои более-менее разгреб. А кому же поручать кляузное и дурно пахнущее дело, которое и расследовать-то придется почти в приватном порядке, как не помощнику генерального прокурора? Все логично! Да и сам генеральный вряд ли возражать станет, если ему этот вопрос аккуратно поднести на блюдечке. А Сане, кстати, и по инстанциям легче будет скакать, все-таки помощник, значит, особо доверенное лицо. И разговаривать он с кремлевской публикой давно научился. Нет, тут есть здравая идея, но послушаем для начала пострадавшего. Что-то вид у него, мягко говоря, непрезентабельный…

Как и предполагал Меркулов, Степанцов собрался излиться здесь, перед ним, потоками оправданий и привести десятки доказательств того, что все факты, приведенные в довольно обширной статье, больше напоминавшей разгромный фельетон советских времен (вот почему, вероятно, и вспомнился Рыклин, великий мастер в том жанре!), являются вымышленными. Что сама статья — со всеми передергиваниями и откровенной ложью — это злобное сведение счетов. Каких и за что — интересный, конечно, вопрос.

С этой целью Кирилл Валентинович выложил на стол две отрезанные полосы из еженедельника «Секретная почта», методично и старательно исчерканные красным карандашом и испещренные какими-то мелкими заметками на полях. То есть было видно, что человек основательно потрудился над опубликованным материалом.

— Вот, я хотел бы буквально по каждому пункту предъявленных мне обвинений, если вы позволите, Константин Дмитриевич…

Меркулову стало нехорошо.

— Но, может быть, нам стоит поступить иначе и пожалеть и ваше и мое драгоценное время? — предложил в свою очередь он. — Вы мне выскажете только самую суть ваших возражений, а заметки свои оставите, чтобы с ними мог внимательно ознакомиться тот следователь, которому будет поручено расследование вашего дела? Так мы убьем сразу двух зайцев — и время сократим, и мне будет легче определиться со следователем. И в конечном счете вникнуть в существо вашей проблемы.

— Давайте так, — послушно согласился Степанцов.

Он был, казалось, заранее согласен со всем, что мог ему предложить Меркулов. И вместе с осознанием того, что Константин Дмитриевич, пожалуй, искренне готов помочь ему, возвращалось привычное спокойствие. А тот испуг, который он испытал сразу после прочтения статьи, то жуткое состояние полнейшей беспомощности перед грязными обвинениями теперь постепенно уступали место уверенности в том, что все обойдется. Уж кто такой Меркулов и какие дела ему приходилось распутывать, Кириллу Валентиновичу было хорошо, известно. И если зампрокурора сейчас спокоен, значит, не видит причин для чрезмерного волнения. Так это или нет на самом деле, Степанцов с абсолютной уверенностью сказать все-таки не мог, но очень хотелось верить.

— Тогда я коротко отмечу, Константин Дмитриевич, только тезисы, так сказать…

— Прошу вас, — ответил Меркулов, надевая очки и придвигая к себе листок бумаги для записей по ходу беседы. — Давайте начнем вот с чего. Как вы полагаете, почему эта статья появилась в печати именно сейчас, а не раньше? Ведь факты коррупции, будем называть вещи своими именами, в которых вас обвиняют, имели место…

— Бог с вами, Константин Дмитриевич! — Степанцов даже всплеснул руками.

— Подождите, я же не утверждаю этого, я просто следую за логикой автора статьи. Итак, были они или не были — неважно, но все это происходило давно. Почему они не тогда же, а именно сегодня стали предметом, так сказать, «общественного возмущения»?

— Я, собственно, и сам хотел с этого начать…

И Степанцов заговорил о том, что в последнее время из разных источников, в том числе и из околокремлевских кругов, произошли как бы утечки информации о том, что в Администрации недовольны Председателем Высшего арбитражного суда РФ Васильцовым. Тому есть множество причин, помимо преклонного возраста, и здесь не место их обсуждать. Разумеется, посадить своего человека в кресло председателя — мечта любой олигархической группы, поскольку самым лакомым куском была и остается собственность, которую можно еще делить, распределять и перераспределять, объявлять о несостоятельности, то есть банкротстве, тех или иных организаций и так далее. Идут разговоры о нескольких кандидатах на этот пост. Есть немало желающих занять его, но, как известно, этот вопрос на контроле у самого Президента. И в последнее время из ряда заслуживающих доверия источников до Кирилла Валентиновича дошли слухи о том, что среди наиболее вероятных претендентов на председательское кресло может быть рассмотрена и его кандидатура. Это не было неожиданностью для Степанцова, разговоры такие уже шли, но, как всегда, в плане предположений. И вот теперь, когда вроде бы наступила ясность, появилась эта клеветническая статейка. Что называется, как раз вовремя. К столу. К обеду…

Причем и факты в ней все подобраны именно таким образом, чтобы убедить общественность, что с приходом этого человека на пост Председателя Высшего арбитражного суда понятие «справедливость», если оно вообще существует в этом обществе — да-да, такова постановка вопроса в статье! — будет окончательно похерено раз и навсегда!

В этом, собственно, и пафос статьи.

А дальше приводятся примеры того, как в прошлом уже решал подобные вопросы господин кандидат в председатели и каков, соответственно, его моральный облик.

Открытым текстом это не сказано, но за каждым примером коррумпированности ответственного государственного лица стоит резко отрицательный образ лживого, насквозь прогнившего и погрязшего во взяточничестве Степанцова, которого и на пушечный выстрел нельзя допускать до судебной власти. А дальше следует фраза, которая с головой выдает автора. Он пишет: «Однажды, в конце семидесятых годов, это было уже сделано, и в результате пострадало множество невинных людей, которых лишь по причине их несогласия с тоталитарным режимом тогда еще «товарищ судья» Степанцов со злорадством истинного вампира отправлял в места не столь отдаленные. Достаточно поднять дела тех не столь уж и давних лет…»

Вот они, где корни! Так что автор вполне может оказаться из тех, кто был осужден за диссидентскую, антисоциалистическую деятельность. Не сотни их, конечно, проходили перед лицом народного судьи Степанцов, может, от силы десяток-другой, но они были, и он этого не скрывает. Был Закон, были и его строгие исполнители.

Но, с другой стороны, и факты, приведенные в статье, подобраны с явной тенденциозностью. Причем взяты именно такие, при разборе которых совершенно невозможно как доказать вину «героя», так и полностью отрицать ее.

Вот один из таких примеров:

«Постановление по делу о признании права собственности…» и так далее, «принятому к производству в порядке надзора по протесту заместителя Председателя… Оставить решение Федерального арбитражного суда без изменения, а протест без удовлетворения».

Что можно сказать? Под постановлением стоят подписи всех членов Президиума Высшего арбитражного суда РФ. Естественно, истец недоволен, но мстит почему-то именно тому, кто внес протест. Это справедливо?

Но можно ведь и так поставить вопрос: судейский чиновник взял крупную взятку, выдал определенные гарантии, но ничего не сделал! И сослался: мол, я, к сожалению, не один, другие были против. Реальное обвинение? Вполне, если иметь в виду именно такую ситуацию. Но ее-то не было! И ни подтвердить, и ни опровергнуть — это же типичная тактика любого демагога. Облил человека грязью с головы до ног и предлагает: сам отмывайся и доказывай всем, что ты не верблюд, не ишак, не… сукин сын, взяточник!

И так решительно по всему тексту…

Степанцов ткнул в свои подчеркивания на газетных полосах и устало бросил карандаш.

— Ну, хорошо, — кивнул Меркулов, — я согласен с вами, что большинство… Вы настаиваете, что все? — добавил он, увидев протестующий жест Степанцова. — Пусть все факты передернуты и не имеют под собой оснований к обвинению вас во взяточничестве и коррумпированности, пусть. Но касаемо. морального облика… хм, в смысле этих развлекательных эпизодов с девицами легкого поведения, это как?

— Ну, Константин Дмитриевич! — огорченно развел руками Степанцов. — Ну, какой из меня, извините, «моральный разложенец»? У меня единственная жена, взрослая дочь — студентка, излишеств я себе практически никаких не позволяю. Бывает, конечно… правильнее сказать, бывало, что и собирались по-приятельски, и поддавали, и подружки были, но это ж когда?! Теперь уж и не упомнить! Как же можно всякое лыко в строку? Не понимаю…

— Значит, отрицаете?

— Отрицаю! — категорически отрезал Степанцов и помрачнел, словно его попытались уличить в чем-то паскудном.

— Значит, за этой публикацией лично вы видите политику? Одну только политику?

— И ничего кроме! — затряс головой Степанцов. — По всем перечисленным в мой адрес обвинениям есть официальные постановления. Канцелярия Высшего арбитражного суда вам их охотно представит. Товарищ, которому вы поручите, может все это посмотреть и убедиться лично. А касательно сплетен и этой заключительной грязи о моральном облике? Не знаю, может, вы посоветуете мне в суд обратиться, чтобы защитить собственное имя? И вызвать газету в качестве ответчика, если они не назовут автора?

— Я бы не возражал, если бы был абсолютно уверен, что подобное судебное разбирательство не нанесет вам куда большего вреда, нежели быстрое и негромкое расследование. А почему, кстати, вы решили именно в Генеральную прокуратуру обратиться?

Степанцов посмотрел на него такими глазами, что Константин Дмитриевич только вздохнул. Ну, правильно, любая милиция пошлет его подальше. Несмотря на его высокий пост. А московские суды наверняка настолько завалены подобными делами о защите чести и достоинства, что ранее чем через год никакого решения не примут. А Генеральная прокуратура — как же! — она должна забегать от такой чести!

Меркулов почувствовал нарастающее в нем раздражение и поморщился. Опять его старательно втягивают в проклятую политику, в постоянную грызню на высшем уровне, главным выигрышем в которой является «доступ к телу», как говаривали еще с брежневских времен.

Но ведь в статье этого Метельского… Ну да, и по этому поводу Степанцовым было сказано, что он уже пытался восстановить в памяти все дела, которые, так или иначе, проходили через его руки, — в поисках некогда обиженного им человека, но даже ничего близкого припомнить не смог, не было в его жизни Метельского! Никогда не было, он безусловно и категорически отвечает за свои слова. Это что же, выходит, ничья личная обида в материале просматриваться не должна? Но тогда зачем же упоминание о прошлых «заслугах» Степанцова? Нет, тут не все так просто, как представляется на первый взгляд. Да, возможно, не исключена и политика.

Но у Меркулова мелькнуло другое соображение. Он обратил особое внимание на то обстоятельство, что основной, если так можно выразиться, пафос этой статьи заключается вовсе не в том, чтобы открыто обозначить какую-то политику. И опубликована статья вовсе не в «желтом» издании, а в приличном еженедельнике, имеющем хороший тираж и пользующемся определенным интересом на Лубянке, не для того, чтобы перекрыть дыхание некоему Степанцову и не допустить того занять кресло Председателя Высшего арбитражного суда, хотя, по большому счету, и это не исключено. А написана она исключительно затем, чтобы просто уничтожить, смешать с грязью человека, которого автор, кем бы он ни был, за такового не считает. Интуиция подсказывала такую версию, как опять сказал бы Саня Турецкий.

«Тьфу, будь ты неладен! Ох, и дождешься ты у меня, Александр свет-Борисович!» — Меркулов даже мысленно погрозил своему другу пальцем и внимательно посмотрел на Кирилла Валентиновича — что тот скажет? Но Степанцов продолжал всячески отвергать любые личные мотивы — политика, и только политика, грязная игра, к которой лично он никогда не имел отношения и не желал бы и впредь иметь.

Категорично и… неубедительно. А если что и вызывало доверие к его словам, так это сам факт слишком «своевременного» опубликования пасквиля. Да, удачнее момента, чтобы напрочь выбить человека из седла, не придумаешь.

— Один вопрос, как говорится, не для печати, Кирилл Валентинович, — не зная, что делать и чем завершить беседу, сказал Меркулов.

— Любой, — поспешил Степанцов, — от вас в этой ситуации у меня секретов быть не может. — Он помолчал, словно что-то прикидывая, и добавил: — Слушай, Костя, ну что мы с тобой все на «вы»? Как будто не знаем друг друга больше четверти века? Я понимаю — при посторонних, а так-то? Давай по-простому, а?

— Давай, — улыбнувшись, пожал плечами Меркулов. — Ну а если, положа руку на сердце, все эти грязные намеки на девок… всякие «банные дела»… — Он ткнул кончиком своего карандаша в газетную полосу, в большой отчеркнутый абзац, касающийся «аморалки». — Тут вот… как нам быть? А вдруг вещественные, так сказать, свидетельства остались? И будут неожиданно предъявлены? Мы ж с тобой не первый день живем на свете и всякое повидали, да и в газетах, и по телевидению демонстрировали. И что у нас получится? Маленькая ложь относительно остальных обвинений, которые могут в самом деле оказаться несостоятельными, окажется подобной бомбе и задавит своим общественным взрывом все остальное.

Степанцов, поправив очки, близоруко наклонился над текстом, снова пробежал глазами, задумался, возможно, делая вид, что вспоминает, но отрицательно покачал головой.

«Ну, что ж, — подумал Меркулов, принимая окончательное решение, — Саня, конечно, не обрадуется и будет по-своему прав. Однако не выполнить личного поручения своего прямого начальства, то есть генерального прокурора, он не сможет. А зная его принципиальную въедливость в подобных вопросах и отсутствие всякой щепетильности, когда речь заходит о людях, которым выставлены подобные обвинения, можно сказать с уверенностью, что вся подноготная Кирилла Валентиновича будет им раскручена до донышка и выставлена напоказ. Сколько это займет времени, одному Богу известно. Но если они хотят иметь результат, они его получат».

Меркулов имел в виду и генерального, и тех, кто курировал Степанцова, проча его в председатели, — его тайных собеседников, имена которых Кирилл Валентинович так ведь и не раскрыл, словом, всех остальных, по-своему заинтересованных в этом деле. Другое дело, каким он будет — желаемый результат? И насколько окажется к месту? И вообще, не уйдет ли уже к тому времени их поезд?

Вот, пожалуй, и все выводы, которые Константин Дмитриевич сумел сделать для себя из состоявшейся «чрезвычайно важной и абсолютно откровенной» беседы. Кажется, заместитель председателя покинул его кабинет отчасти успокоенным. И забрав свои листы с пометами, которые Меркулову, сделавшему для себя все необходимые записи, больше не требовались. Возможно, Степанцеву самому теперь будет на кого сослаться, и это ему, вновь обретшему уверенность, видимо, не только помогло утешиться, но и возвратило привычное сознание собственной значительности. А может быть, он действительно не видел за собой никакого греха и обвинения в свой адрес считал происками врагов, которые решили столь низким, недостойным образом перекрыть возможность лично ему, а затем Президенту и, наконец, самой системе двигаться к дальнейшему совершенству — именно в такой вот последовательности.

«Коли так, — сказал себе Меркулов, провожая Степанцова до дверей своего кабинета, — тем лучше. Интересно, а чем сейчас занимается наш Александр Борисович?»

И когда Степанцов с гордым видом прошествовал через приемную, лишь слегка повернув голову в сторону почтительно привставшей секретарши, Константин Дмитриевич чуть слышно хмыкнул и, приветливо кивнув ей, громко, чтоб услышал уходящий, сказал:

— Клавдия Сергеевна, сделайте одолжение, поищите, пожалуйста, Александра Борисовича Турецкого и пригласите ко мне, он мне очень нужен.

Уж ему-то было известно о том, какие нежные чувства питает эта крупная и добрая женщина (прежде их называли дебелыми) к Сане, и вряд ли их можно было бы назвать материнскими, а потому она сейчас вдребезги разобьется, но достанет Турецкого из-под земли. С морского дна. Из заоблачных высот. Да хоть из-за пазухи.

— Хм… — смущенно отводя глаза, Меркулов закрыл за собой дверь.

4

— Приглашали, Константин Дмитриевич? — Александр Борисович имел вид сугубо деловой, как и положено помощнику генерального прокурора. Хотелось бы сказать еще — и недоступный, но Костя ведь свой человек, а вот другие пристают постоянно, зная общительный характер Турецкого и его патологическое неумение отказывать кому-либо в настоятельных просьбах.

— Клавдия тебе верно доложила, — улыбнулся Меркулов. — Я не перестаю удивляться! Стоит ей услыхать твое имя, Саня, и по лицу, я не говорю обо всем остальном, прямо-таки разливается полярное сияние! И чем ты их берешь?

— Не трожь заветного, Костя, — нарочито серьезно ответил Турецкий. — Девушка до сих пор не может простить себе, что энное количество лет назад один молодой, безумно обаятельный и перспективный «важняк» случайно просквозил мимо ее пристального внимания. Отсюда соответствующие комплексы. Иногда их приходится немного того, — он изобразил ладонью поглаживание чего-то «мягкого и пушистого», — но полностью избавиться от них уже, конечно, поздно — возраст не тот. Верный возраст, Костя, смысл понятен? Человек вступил в тот возраст, когда из всех замечательных качеств характера у него сохраняется только одно — верность идеалам.

— Гляди, как ты о себе-то мнишь?

— При чем здесь я? А ты на себя посмотри, проанализируй собственные чувства. Ну, что?

— Да ну тебя к черту! — засмеялся Меркулов. — Философ…

— Так зачем позвали-то? Намекаете на конец рабочего дня? — И Турецкий демонстративно обернулся к сейфу Меркулова, где у того нечаянно отыскивалась к случаю бутылочка хорошего коньяка.

— Не торопись, да и повода у тебя, думаю, пока нет.

— Та-ак, — многозначительно протянул Турецкий, откидываясь на спинку стула и с вызовом забрасывая ногу на ногу, — значит, приготовили лучшему другу очередную отвратительную пакость и даже не испытываете по этому поводу никаких угрызений? Господи, и с кем ты свел меня на заре моей чистой, безгрешной юности! — Он вскинул глаза к потолку, обнаруживая паутину в углу, где ее не доставал веник уборщицы. — В чьи безжалостные, черные руки вверг мою хрупкую, светлую судьбу! За что, о Господи?! — И продолжил сварливым голосом: — Уж я ли Тебе свечки не ставил в храме Твоем, что на Комсомольском проспекте? Я ли Ирке не напоминал тоже ставить при случае?

— Ну-ну! Кончай причитать! Не на базаре. И не на похоронах собственной невинности.

— А где? деловито осведомился Турецкий, нависая над столом и в упор, проницательно глядя Меркулову в глаза. — Насчет невинности не совсем, уверен, но вот поторговаться я не прочь. Слушай, уважаемый мой, а что это у тебя тут делал гусь из Арбитражного суда? Уж не он ли причина того, что ты готов отправить меня вместо сладкого турецкого побережья в горькую и глухую сибирскую тайгу, а? Колись!

— А при чем здесь суд? — Меркулов нерешительно пожал плечами.

— А при том, что я, Костя, зная твое великое отвращение к бульварной прессе, с изумлением вижу на твоем столе свеженький экземпляр «Секретной почты», которую, по моей информации, тебе доставили из библиотеки сразу, едва ты вышел от моего босса. Не надо иметь семь пядей во лбу, Костя, чтобы понять, какую скверную бяку вы с генеральным затеяли в отношении меня. Я уже подбил все бабки, чтобы наконец улизнуть от вас в отпуск и не возвращаться в свое прогнившее стойло, где со дня на день, того и гляди, зацветет проклятый тополь, а ты знаешь, что у меня на этот чертов пух стойкая аллергия. Он всегда вышибает меня из рабочего состояния.

— По-моему, слишком многословно, нет? Да и где ты видел в окрестностях нашей конторы эти свои тополя? Нет, тут что-то новенькое. Просто смыться хочешь.

— Защищаюсь, как могу, — Турецкий развел руками.

— А про это тебе что известно? — Меркулов подвинул к нему газету.

— Все. — Турецкий брезгливо, одним пальцем отодвинул ее обратно. — Ты забываешь, что я не только однажды успел поработать в газете, но еще и эту их кухню носом за версту чую. Где мясо несвежее положили и перчику добавили, чтоб скверный запах отбить, где…

— Значит, читал?

— А что в этом удивительного? Я — человек простой, из обывателей, сплетни люблю, примочки всякие, особенно когда они меня напрямую не касаются.

— Так это же прекрасно! — воскликнул Меркулов. — Оказывается, тебя мне сам Бог послал! И кому ж как не тебе… На-ка вот, нечто вроде памятки… — Он протянул Турецкому исписанный крупным почерком лист бумаги. — Прогляди уж, не сочти за труд.

— Ну и что вы тут изобразили? — Турецкий стал бегло читать, произнося вслух отдельные слова и фразы. — Так… ага, личное указание… А как же! Иначе ведь я могу взбрыкнуть… Погоди, а при чем здесь это ваше, господа, совершенно бездарное своей неопределенностью выражение «как бы в приватном порядке»? Мы теперь разве частная контора? Частный сыск? Так переадресуйте гуся к Дениске Грязнову, в его «Глорию». Ребята хоть заработают на очередном скандале, а мне зачем? У меня на отпуск деньги уже отложены… Ладно, не сверкай очами, читаю, читаю… Ага, вот оно самое… ну-ну, а я все жду, где ж, наконец, политика-то свое мерзкое рыльце высунет?.. Понятно. Костя, это твой собственный текст? Или со слов написано?

— Ну… и со слов тоже.

— То есть в смысле от души?

— Саня, не морочь мне…

— Что?

— Ничего не морочь! — почти взорвался Меркулов. — Ну что ты, словно дитя малое? И капризное? Не тот ему шарик, понимаешь, дали. «Как бы» ему не нравится! Мне тоже не нравится! Но что есть, то есть.

— Костя, а знаешь, ведь в твоей показной ярости проглядывает нечто этакое фрейдистское, — заулыбался Турецкий. — Чего-то ты, мужественный мой, скрываешь от лучшего друга. И свинья, которую ты ему старательно подсовываешь, вовсе не так безобидна. Давай уж, колись, что ли, до конца. Тебе ж и самому эта хреновня не нравится.

— Фу, Саня!

— Ну, пусть проще, пусть фигня! Ведь так?

— Так. И политика, которой здесь намешано без меры, тоже. Только меня не оставляет мысль, что ни какой политики вообще здесь и близко нет. Ты его знаешь, этого Степанцова?

— А зачем? Мы вместе не служили-с. Он из наших?

— Не знаю, что ты имеешь в виду, потому что от тебя никогда прямого ответа не услышишь, вечно с этими, с…

— С подъелдыкиваниями, Костя, да?

— Нет такого слова! — почему-то взвился Меркулов.

— Да? — сделал большие глаза Турецкий. — А нам, например, со Славкой Грязновым нравится.

— Вам вообще всякая чушь нравится! Один — «подъедь», понимаешь, другой…

— А-а, вон в чем дело! — засмеялся Александр Борисович. — Это тебе генеральный с настроением подгадил? Он и мне вчера говорит: «Подъедь на Краснопресненскую…», а я отвечаю: «Слушаюсь, вашство, прям щас и подъехаю!» Только он все равно не понял, вот и ты зря пафос растрачиваешь, Костя. Давай вернемся к нашим баранам, в смысле к гусю. Что ты про него знаешь такое, что мне неизвестно?

— А что тебе вообще известно?

— Только то, где он работает. А есть ли жена, дети — не в курсе. Но могу. Самого, кажется, встречал. Если супруга похожа на него, это — кошмар. А вот дочки, например, могли бы быть вполне, так я думаю. Не то? — Он наивным взглядом уставился на Меркулова.

— Не придуривайся, старый ведь уже, а все туда же…

— Костя, куда? Что ты все время говоришь загадками? — взмолился Турецкий.

— Ладно, черт с тобой, так и быть, налью тебе одну рюмку, — сказал Меркулов и закряхтел, поднимаясь. — И как только не стыдно! До чего ж мир стал продажным!

— Увы, Костя, — печально согласился Александр Борисович, тоже поднимаясь к книжным полкам, где в одном из ящичков у Меркулова стояли рюмки и вазочки с печеньем, конфетами либо какими-нибудь фруктами — просто так, на всякий случай, для близких людей.

Конечно, он читал эту статью. Просто так, от нечего делать, вечером, перед сном, листая еженедельник, в котором всегда находилась какая-нибудь любопытная фактура, особенно связанная с замечательной советской действительностью, со шпионажем, тайными политическими играми и прочим, почти абстрактным теперь, как сострил не то Михаил Жванецкий, не то Михаил Задорнов, «нашим непредсказуемым прошлым».

Но вот сама статья не то чтобы разочаровала, а как-то и живого интереса тоже не вызвала. Показалось, что кто-то сводит счеты. И сам литературный уровень — отдельные выражения, словарный, так сказать, запас — все это было ниже того, который являлся обычным и характерным для данного еженедельника. Писателей приглашали, известных публицистов, специалистов, знавших проблемы так, что от зубов отскакивали. А это? Повод в очередной раз пожать плечами и перевернуть страницу? Пожалуй, именно так. Да и на кого из ныне существующих политиков, ну, пускай все-таки за редким исключением, не выливали ушаты помоев? Ничего необычного, каждый сам знал, когда рвался в политику, что его ожидает. Так чем тот же Степанцов лучше или хуже? А ничем.

Ну, откровенные намеки на полное моральное разложение — это, разумеется, серьезно, да вот только сами намеки ими и остаются, если нет конкретных доказательств. А без них никто дела не возбудит, как кому бы и не хотелось этого. Но прямых доказательств, будя по тексту и тону статьи, у автора, Метельского этого, видно, нет, да и никогда не было — слухами питался.

Опять же авторские уверения почтенной публики в том, что фигурант в свое время, на заре, так сказать, нарождающегося в Советском Союзе правозащитного движения, будучи народным судьей, отправлял несчастных диссидентов в лагеря, так это тоже не бог весть какое открытие.

Пустословие это, рассчитанное на глупого обывателя либо чрезмерно зацикленного на «правовых свободах» бывшего диссидента. И это будет, пожалуй, правильнее всего. Вот откуда ветер дует. Обиженный! Даже смертельно оскорбленный! Который никогда и ни за что не простит мерзкому судье прежних своих унижений.

Ну и все остальные обвинения — примерно в том же ключе. А смысл этого бесконечного текста, вероятно, в одном: вор уже есть, давайте сюда срочно палача! Потому и название у статьи такое броское, привлекающее внимание — «Требуется палач». Прочитайте и поймете, для кого. И понятно также, почему прибежал к Косте, созвонившись предварительно с генеральным прокурором, Степанцов. Прибежал, подгоняемый, видно, недобрыми предчувствиями, а ушел полный надежд на удачный и бескровный исход. А в самом деле, кто бы на его месте улыбался, подходя к плахе? Он — опытный юрист, прекрасно понимает всю казуистику момента, и для него уверение того же заместителя генерального прокурора, что, мол, поможем, разберемся, не дадим тебя в обиду, лучшее из всех других обещаний.

Итак, генеральный указал, Костя «дружески приказал», а ты, Саня, разбирайся в этом «тухлом» деле. У тебя хоть и генеральские погоны на плечах, но ты — следователь и, значит, знаешь, как это делается. Вот и флаг тебе в руки! В смысле — респиратор, когда копать начнешь…

Примерно в таком тоне закончилась у них беседа в кабинете Меркулова после того, как они прикончили-таки бутылку древнего, в смысле еще советского, армянского коньяка. Под сухое печенье и три сочные груши, которые разделили по-братски.

Ну хотя бы общую диспозицию выяснили, и то, как говорится, хлеб.

Объяснил Костя Александру и свое выражение «в приватном порядке». В общем, расследование не должно быть громким. К нему не следовало привлекать внимание прессы, поскольку журналисты, едва почуют запах «жареного», немедленно слетятся, как та стая воронов. А ситуация с Арбитражным судом складывается, судя по всему, таким образом, что никакая огласка — тем более подобного рода — им не нужна. Даже противопоказана. Ибо может вызвать резкие встречные телодвижения в правительстве и Администрации, а это опять перестановки в верхних судебных эшелонах, опять противостояния и опять новое напряжение — и в экономике, и в обществе — вместо обещанной и уже широко разрекламированной стабильности.

— Ты все правильно понял, Саня?

— Я думаю, что все понял правильно, Костя. Но один вопрос остался.

— Господи, давай, только учти, выпить у меня больше нечего.

— Действительно, не посылать же Клавдию…

— Ты с ума сошел?! — воззрился на Александра Меркулов.

— Да нет, недалеко, но лучше уж я сам схожу, зерно? Загляну теперь в собственный сейф, вдруг чего-нибудь завалялось? А то наша девушка может истолковать такой посыл, извини за выражение, неправильно. И возмечтать, верно?

— Босяк! Что тебе еще непонятно? — почти простонал Меркулов.

— Мне непонятно, кто понесет расходы по данному расследованию. А если вдруг придется куда-то выехать? А вдруг то, — Турецкий изобразил ладонью в воздухе нечто неопределенное, — или… другое? Ты, что ль, будешь выписывать мне командировочные?

— Это с какой стати ты собираешься куда-то выезжать? — возмутился Меркулов, вытирая платком влажный лоб — душно стало в кабинете.

— Интуиция, Костя, исключительно интуиция, мать этих… версий.

— Ты с матерью-то поосторожней. Лично я не вижу необходимости.

— И я пока не вижу, но мало ли? Вам ведь необходимо приватное расследование, да? Значит, и от вас помощи не жди. И опять-таки это значит, что я реальную помощь смогу получить только от частных структур. От Дениски, скажем. Ты ж ведь не полезешь в файлы судебных инстанций, Верно? И я не полезу. А мне надо. Кому поручить? И почему бесплатно? Бесплатно, Костя, только кошки рожают.

Меркулов захохотал:

— Ты все перепутал— насчет кошек! Я тебе советую встретиться для начала и поговорить с редактором «Почты», может, и секретов-то никаких нет.

— Не прав. Категорически… — Хмель, похоже, на Александра уже действовал, но еще не все им было сказано. — Судя по тону, по форме, по… не знаю, это у меня тоже чисто интуитивно возникло, эта статья не является гордостью сего издания. Может, вынужденная публикация — было кому-то обещано, а теперь вот — почти конфуз. А может, специально — и тон, и язык настолько деревянные, чтоб, условно говоря, никакая лексическая экспертиза не могла обнаружить концов. Не исключено? Как видишь, нет. А послать он меня, этот твой редактор, вправе так же далеко, как и всех остальных. Не к чему придраться-то. И еще, Костя, там у них, в редколлегии, до едреной матери иностранцев. И натуральных, и бывших наших, так что интересы могут обозначиться самые неожиданные и разнообразные. Так что, каждого брать за глотку и допрашивать? Одну минуточку! Как бы потом нам самим палач не потребовался, фигурально выражаясь, со стороны общественного мнения. Нет, Костя, ты как хочешь, но у меня сомнения. Пойду поищу, вдруг, а?

— Только не качайся, — строго предупредил Меркулов и поднялся из кресла. Сказал себе: — Попросить разве Клавдию заварить чаю покрепче? А то ведь и не остановиться?..

Придя в свой кабинет, Александр Борисович первым делом достал из ящика стола сотовый телефон и нашел в «записной книжке» номер Дениса Грязнова, директора частного охранного предприятия — так официально, а попросту — сыскного агентства «Глория». Нажал вызов, стал ждать. Хорошо, Денис оказался на месте.

— Здравствуй.

— Привет, дядь Сань. Проблемы?

— Твой замечательный Макс далеко?

Макс — это грандиозный, если подходит такой термин, компьютерщик. Бородатый, бесстрашный хакер, он залезал туда, куда даже неоднократно битые, опытные профи лезть побаивались. А он умел, и все тут.

— Нужен, дядь Сань?

— Разумеется, только с твоего разрешения. И абсолютно секретно.

— Понятно, — засмеялся Денис. — У вас с дядькой очередная сомнительная операция?

— При чем здесь Вячеслав? Он пока не в курсе. И ты — смотри мне!

— Даю Макса.

— На проводе, — вот так, по старинке, отозвался Макс, хотя никакого телефонного провода между ним и Турецким, естественно, не было.

— Слушай, бородатый бандит… — начал Турецкий, и Макс перебил:

— Начало впечатляющее. Можно, я налью себе кофе, Сан Борисыч?

— После того, как выслушаешь. Слушай и запоминай, разбойник. Надо влезть в Высший арбитражный суд, покопаться в их кишках и вынуть оттуда все, что только найдется на Степанцова Кирилла Валентиновича. Особое внимание прошу обратить на советский период его деятельности. Он тогда был народным судьей.

— А он кто? — невнятно спросил Макс, похоже, он по привычке уже что-то жевал. Он вообще, когда отрывал свой орлиный взгляд от экрана монитора, сразу начинал что-нибудь жевать и пить кофе. Ну, характер такой.

— А он у нас зампредседателя Высшей арбитражки. Впрочем, тебе-то какая разница?

— Это точно, мне — что уборщица из платного сортира, что генсек. Когда: требуется?

— Дня тебе хватит?

— Бу сделано. Шеф в курсе? — Это он имел в виду Дениса Грязнова.

— Разумеется. Пока. Я сам подскочу, когда скажешь. С меня…

— Банка кофе! — быстро подсказал Макс. Для него это была самая лучшая и взятка, и награда. Он за день выпивал кофе столько же, сколько все семеро сотрудников агентства, включая его директора.

Бутылка, конечно же, отыскалась — хорошо початая, но все же. Да и не бежать ведь на улицу! Тем более Клавдию еще посылать! Скажет же такое Костя!.. Или это не он сказал?

Вернувшись, Александр Борисович торжественно водрузил бутылку на круглый стол, за которым они сидели, отметив укоризненный взгляд Меркулова.

— Тебе что не нравится? Что бутылка уже слегка надпитая? Или вообще сама бутылка?

— Не нравится твоя настойчивость. — Меркулов поиграл лохматыми бровями. — А насчет бутылки? Ничего себе — слегка! С кем это ты? Или уже начал в одиночку? Неужели дошел до такой степени?!

— Охолонись, Костя, бутылка валяется больше года. Случайно забытая некогда песня.

— Ну да, ты забудешь, как же! А почему долго ходил?

— О! Наконец-то проявилась твоя кулацкая сущность! Но и мы тоже не боярских кровей. Сделал кое-какие распоряжения. Ты ж ведь мне не разрешишь обращаться в органы, чтоб те выдали мне всю подноготную фигуранта? Нет. А сам он, если хоть капельку в чем-то замешан, никогда не расколется, так? Значит, условия мои будут следующими. Если они принимаются, я наливаю. Если же нет, уношу бутылку и спускаю ее содержимое в сортир. Есть вопросы?

— Да, говори условия.

— Постановление о возбуждении уголовного дела по факту клеветы в отношении ответственного государственного лица по признакам части третьей статьи сто двадцать девятой УК, фу-у-у… за подписью… хочешь — твоей, хочешь — генерального прокурора, раз! Деньги на бочку для проведения следственных мероприятий, в которых могут быть задействованы неофициальные службы, — два! А три? Про три я еще пока не придумал. Как? Выливать? — Он поднял бутылку.

— Ладно, наливай, куда деваться, постараюсь изыскать для тебя некоторые средства. Постановление будет завтра. Все равно ведь сегодня спать отправишься.

— Ага, и традиционно уговаривать Ирку отложить на потом мечты отдохнуть с мужем на берегу лазурного Средиземного моря.

— Плюнь, — со знанием дела посоветовал Меркулов, — оно, все говорят, вредное для здоровья, а вот Черное — это полезное.

— Ирка думает иначе, и Нинка тоже. — Турецкий задумчиво развел руками, демонстрируя, что сам он как бы и не против такого мнения, да вот супруга с дочкой… — Но тебе, Костя, я скажу со всей ответственностью: чует мое сердце, что ты меня сознательно втягиваешь в какую-то очень скандальную историю.

— С таким предубеждением нельзя приниматься за расследование. — Меркулов поморщился. — Я тебе всю жизнь говорю об этом и — как в пустую бочку! Надоело!

— Так ты накажи меня, Костя! — обрадовался Александр. — Передай дело другому!

— Поздно, Саня, поздно… — вздохнул Меркулов.

Глава вторая

СТЫЧКИ И КОМПРОМИССЫ

1

Турецкий ознакомился с досье на господина Степанцова, которое сумел подобрать для него бородатый Макс. Оно обошлось Александру Борисовичу в трехсотграммовый пакет «арабики» — с приятелями неловко мелочиться. И после этого Турецкий решил начать с личной встречи с Кириллом Валентиновичем.

Позвонил. Заместитель председателя, услышав, кто звонит и по какому поводу, не то чтобы не обрадовался, а как-то начал юлить, в том смысле, что все ему известное он уже изложил довольно подробно господину Меркулову и, встретив с его стороны полное понимание, был уверен, что сказанного им вполне достаточно, да вот опять же и со временем сейчас весьма напряженно… Но Турецкий, привыкший иметь дела с «клиентами» подобного рода, решительно пресек все отговорки. У него на руках официальный документ, санкционирующий расследование, и как же это не подчиниться указанию генерального прокурора? Словом, время встречи хоть и не сразу, но утрясли.

Зачем Турецкий настойчиво добивался аудиенции? Тому было несколько причин.

Первая — он хотел лично пообщаться с «гусем», прощупать его словесно и мысленно на предмет выяснения его сущности. Что за человек и стоит ли вообще ломать из-за него копья? Может, аккуратно спустить на тормозах, чтобы и комар носа не подточил? Но продемонстрировав при этом бурную деятельность? Или вообще не тратить сил и нервов, а пустить расследование на самотек? Допросить там одного-другого и сесть сочинять обтекаемую объяснительную записку? В принципе реально. Но перед принятием такого решения следовало хотя бы убедиться в его необходимости.

Вторая причина заключалась в том, что, если расследование вести без всяких экивоков и снисхождений, перед ним, Александром Борисовичем, могли неожиданно возникнуть ненужные проблемы, на которые тратить драгоценное собственное время было бы безрассудно. Да и просто глупо.

Ну, например, чтобы найти обиженного, решившего отомстить своему обидчику таким образом, наверняка придется поднять все, без исключения, уголовные дела, которые когда-либо вел еще народный судья Степанцов. А их наберется, скорее всего, не одна сотня, и в каждое надо будет вникнуть, найти в нем главную интригу, из-за которой и могла сложиться в конце концов такая вот ситуация. И за сколько же лет поднимать дела? Что там сообщает послужной список Кирилла Валентиновича?

Возраст — пятьдесят восемь лет. Юридическое образование, все тот же МГУ. Понятно теперь, почему Костя его хоть и бранил, однако не послал подальше, а даже взял на себя словно бы некое моральное кураторство. Они ж почти ровесники, вполне могли быть даже однокашниками либо где-то пересекались в своем студенчестве или позже — по службе.

Так, основных мест службы немного. Как говорится, верен выбранной профессии.

С семьдесят пятого года — судья Сокольнического районного народного суда.

С девяностого — в Главарбитраже при Совете Министров РСФСР, а потом — в Государственном арбитраже при Совете Министров СССР. Основательно подрос.

В настоящее время вот уже больше пяти лет занимает пост заместителя Председателя Высшего арбитражного суда Российской Федерации.

Все основные обвинения в адрес Степанцова, кроме чистой политики и «аморалки», приходятся как раз на этот период. Ну да, начало девяностых годов — это ж было дикое время, когда началась преступная, как только теперь выясняется, приватизация государственного имущества по методу молодых и настырных демократов типа Гайдара — Чубайса. Но в те годы, как в Штатах, на Диком Западе, большинство проблем решали наглая хватка и пуля, и вряд ли кто-то из захватчиков чужого имущества так уж сильно рассчитывал на решения и указания Государственного арбитража. Это после появилось, когда началась новая волна переделов, стала жестче власть, а экономика стала наконец входить в какие-то законные рамки.

Тем не менее и здесь надо будет посмотреть дела, на которых стоит подпись заместителя председателя.

Однако гораздо важнее просмотреть его собственные судейские приговоры. Вот где-то в них и может быть зарыта собака. Или, как говорила еще маленькая Нинка, собачка порылась.

И если такое предположение верно, значит, и автор — из прошлого, для которого, вполне вероятно, вдруг открылась возможность отомстить своему давнему обидчику. Только перед Степанцовым приоткрыли дверь в большой хозяйский кабинет, а тут ему, понимаешь ли, как капкан на дороге, как плевок в душу, статья в газете!

Кстати, именно плевок в душу посторонним не виден, он противен тому, кому в душу наплевали, но в общественном плане не опасен. Зато капкан оставляет болезненные раны еще до того, как появится охотник, чтобы уже окончательно решить участь попавшего к нему в руки. Короче, придется-таки поднимать дела…

И наконец, третья причина, тесно связанная, впрочем, со второй, в том, что на пути детального изучения Турецким биографии Степанцова тот должен стать следователю помощником, а не помехой. Пусть даже нейтральным свидетелем, только бы не мешал, не тормозил дела своим авторитетом или упрямством. Известно, что все они хотят о себе слышать правду, но — дозированную. Иначе говоря, удобную, но никак не огорчительную. А тут, если вдруг потянет дымком «жареного» факта, Степанцов может дать отмашку, и стрелку переведут на другие рельсы, и спорь потом с ними со всеми до посинения.

«Тебе это надо, Турецкий? — задал себе традиционный вопрос Александр Борисович и ответил в том же духе: — Тебе этого не нужно, дружище».

Итак, встреча состоялась. Тон и поведение Кирилла Валентиновича, еще накануне, по утверждению Кости, сдутого, как воздушный шарик, были, мягко говоря, снисходительными.

Степанцов изрекал и выглядел как сама значительность.

Александр Борисович старательно придуривался, чтобы создать соответствующий имидж недалекого исполнителя чужих указаний, за что его, вероятно, и должен был ценить сам весьма недалекий генеральный прокурор — мнение-то о нем было именно таким: энергичный исполнитель заказов Президента, но звезд с неба не хватает, и слава богу. Всем известно, что перед недалеким человеком неопасно нечаянно раскрыться — все равно, не заметит, а умный или хваткий уцепится, подобно какому-нибудь стаффордширскому терьеру, и всю душу вымотает в лучшем-то случае.

Фамилия Турецкого, конечно, была известна Степанцову, и он определенно был в курсе достаточно громких прошлых дел, которые расследовал «важняк», просто не мог не знать по долгу своей службы. Но ведь теперь Александр Борисович сменил профиль и ушел в помощники, а это Кириллу Валентиновичу, возможно, говорило о многом. Устал, надоело, мало ли?

Отвечая на вопросы, Степанцов старался быть искренним, в пределах разумного, естественно, и пересказал главные события в своей служебной карьере. А что касается моральных, или, точнее, «аморальных», аспектов, затронутых в статье, то Кирилл Валентинович, пользуясь превосходством старшего по сравнению с Александром Борисовичем, с изрядной долей юмора и почти доверительным тоном сообщил, что они в своей юности ничем не отличались от сегодняшних молодых людей и так же точно злоупотребляли и своим здоровьем, и положением. Но все это происходило в таком далеком прошлом, что вспоминать, а тем более обличать целое поколение за это, не только бессмысленно, но и глупо. И поднимать этот вопрос может либо совсем немощный импотент, либо злой завистник.

И надо сказать, Турецкий охотно согласился с такой постановкой вопроса. Уж он-то знал толк и в первом, и во втором— в смысле здоровья и положения, и… даже в десятом, если бы у Степанцова нашлось столько аргументов.

И с этой минуты неприязненное отношение Александра Борисовича к Кириллу Валентиновичу стало как-то затухать, даже сочувствие появилось: что ж ты, мол, мужик, не мог быть поосторожнее? Знаешь ведь, как «доброжелатели» за нашим братом следят?

Короче говоря, почти часовая аудиенция у «безумно загруженного» текущими делами заместителя Председателя Высшего арбитражного суда Российской Федерации закончилась тем, что Степанцов принял на себя что-то вроде морального обязательства лично руководить действиями господина Турецкого в его расследовании. Давать пояснения по любому возникающему вопросу и немедленно оказывать максимальную помощь и содействие при ознакомлении с прошлыми делами, особенно советского периода, чтобы значительно сократить сроки их «пристального и пристрастного» изучения с целью выявить лицо, задумавшее столь непристойный способ отмщения.

Ах, как они понимали друг друга! Расставаясь и пожимая руку Турецкого, Степанцов, похоже, окончательно уверился в том, что теперь уже ничто не может помешать ему правдивым, честным взглядом смотреть в глаза окружающим, и в первую очередь тем, от кого напрямую зависели его завтрашняя жизнь и благополучие. Расследование по факту злостной клеветы идет, сколько оно будет длиться, одному Господу известно, главное же достижение в том, что проводит его сам Турецкий, в положительных рекомендациях совершенно не нуждающийся. И этим все сказано.

Правда, Александр Борисович был недоволен собой, вышло немного галопом по Европам, как говорится, но… разве что для начала. В дипломатических протоколах по поводу подобных встреч обычно пишут, что стороны остались вполне удовлетворены согласованием точек зрения. Или что-то в этом духе.

Но это — общее впечатление, а если рассуждать о частностях, то у Турецкого осталось немало вопросов, на которые «клиент» не ответил, да, видно, и не собирался отвечать. Уклончиво пожимал плечами, многозначительно хмыкал, всем своим видом показывая, что сама постановка представляется ему не вполне корректной. А касались вопросы Александра Борисовича некоторых чисто бытовых вещей и ситуаций. Вопросы же Турецкий ставил, по мере их со Степанцовым подъема по служебной лестнице последнего, скорее, типа подсказки, толчка к размышлению, но никак не с желанием унизить человека, нагадить в его чистую, бессмертную душу.

Ну, например, такой. Касался он взяток. Как их рассматривать вообще и в каком контексте? Да ведь в тех же восьмидесятых — о следующем десятилетии и говорить нечего! — без «подмазки» вообще ничто не делалось. Ни в государственном управлении, ни в экономике, ни в судопроизводстве. А уж про коррупцию и фантазировать не надо, до сих пор плоды пожинаем. И то ли еще впереди!

Словом, простенькие, бесхитростные такие вопросили ставились, скорее, по-дружески, нежели с упреком или каким-нибудь нехорошим подтекстом. Но пока они касались «облико морале», как выражались герои «Бриллиантовой руки», реакция была снисходительнотерпимой. И тут же Степанцов уходил в глухую защиту, едва возникала даже мысль о «подмазке». В общем, герой-коммунист на допросе в колчаковской контрразведке. Даже скучно. Но и в этом была своя логика.

Александр Борисович, замечая, как все труднее становится Кириллу Валентиновичу отрицать любые двусмысленнье намеки или подозрения в свой адрес либо своего тогдашнего окружения, понимал, что тому недалеко уже и до нервного срыва. А это было совершенно не нужно — Турецкий вовсе не подписывался на роль палача. Тем более что и любую информацию, о которой здесь говорилось, можно проверить у тех, с кем так или иначе пересекался Степанцов на своем трудовом поприще. А уж найти этих товарищей непреодолимого труда не составит. Больше того, наверняка те из них, кто не занимает сегодня высоких государственных постов, обрадуются возможности посплетничать и выказать с еще пущей циничностью свое отношение к человеку, оплеванному известной газетой. Вот чем в итоге может грозить человеку его неискренность на пороге решающего события в собственной жизни.

2

Александр Борисович не был уверен, что посещение редакции еженедельника «Секретная почта» сразу откроет ему все тайны и покажет скрытые пружины интриг. Он даже не рассчитывал на свои прежние журналистские заслуги в газете «Новая Россия», где одно время работал в штате. Но недолго. Это когда в середине девяностых годов Костю — за его строптивость — выперли из Генпрокуратуры, ну а Турецкий успел ему накануне подсунуть собственное заявление, и тот его подмахнул. Но прекрасная, вольная жизнь длилась недолго, изменились обстоятельства, в Генеральную прокуратуру пришло новое руководство, и Костю с почетом вернули. А тот — Турецкого[1].

Александр Борисович имел все-таки имя в журналистике, худо-бедно, однако юридические обзоры и комментарии за подписью «Б.Александров» — таков был его литературный псевдоним — прочитывались даже специалистами с интересом. А Костя еще удивляется: откуда это у Сани талант составлять быстрые и качественные отчеты по поводу разного рода расследований? Оттуда! Так что в журналистике он был как бы своим. Именно «как бы», поскольку полностью своим стать, видимо, уже не придется, хотя когда-то очень хотелось, ну а теперь разве что после выхода на пенсию, когда настанет пора сочинять мемуары.

Тем не менее речь не об этом. Ставя себя на место главного редактора еженедельника, Турецкий был абсолютно уверен, что ни один следователь не вышибет из него правды об авторе, кем бы тот ни был. Такова журналистская практика. Такова и этика профессии. Ты отвечаешь за свои слова? Вот и отвечай. Или не публикуй вранья, за которое с тебя охотно снимут штаны. Да и с нас тоже.

А вот как следователь Александр Борисович был полностью на своей стороне. Что это за аноним такой? И если он пишет правду, то чего боится? Значит, у самого рыльце в пушку?

Словом, налицо полнейшее раздвоение. И Турецкий как ни размышлял, так и не решил, кому из своих двойников отдать предпочтение. Поехал, как говорится, на авось, полагая, что обстановка подскажет…

Редактором оказался субтильный, женоподобный мужчинка с двойной, явно благородной и нерусской фамилией — Хакель-Силич. Звали его тоже мудрено — Эдгар Амвросиевич, а попросту, как услышал Турецкий еще в приемной, Эдя — ни больше ни меньше. Увидев его, Александр Борисович сразу понял, что признаний ждать напрасно. А почему? А потому в первую очередь, что сама внешность редактора и это простецкое «Эдя» на фоне фамилии, напоминающей какой-то медицинский препарат, указывали на единственную способность этого работника средств массовой информации, может быть, даже особый его талант, — выискивать и печатать гадости. Причем искренне обожать это занятие, ибо подобная фактура придавала, вероятно, по его соображениям, персональный шик названию органа «Секретная почта». Вот уж действительно папарацци в идеальном варианте.

Эдя, когда ему доложила секретарша, кто ожидает в приемной, встретил появление Турецкого только что не в штыки. Насупился, приобрел воинственный вид выпавшего из гнезда грачонка, даже напыжился отчасти, хотя это у него получалось с трудом. Вернее, не получалось, но мыслилось. Чего он так напугался?

Александр Борисович, не желая с ходу обострять отношения, представился, протянув редактору свое до сих пор действующее удостоверение спецкора «Новой России», а уже затем второе — помощника Генерального прокурора Российской Федерации. Первое Эдя воспринял хоть и без особого уважения, но с пониманием, а увидев второе, вмиг нахохлился и стал непроницаем для посетителя. Вот артист! Столько чувств изобразить сразу на одной мелкой физиономии!

И Турецкий решил не церемониться. Раз ничего не добиться, так хоть душу потешить…

— Меня интересует ваш автор, некто Метельский, — без предисловий холодно начал он, равнодушным взглядом упираясь в переносицу Эди.

— Ваше право, — редактор пожал узкими плевами. — Ищите, как говорится, и обрящете.

— Вам, надеюсь, это имя известно?

— Так же, как и вам. Полагаю, это псевдоним. За гонораром автор к нам в бухгалтерию не обращался.

— Иными словами, надо понимать, вы опубликовали свалившийся ниоткуда непроверенный материал? Не боясь санкций, которые могут затем последовать?

— Не вижу причин для санкций. — Редактор осторожно погладил длинными пальцами свою прилизанную темную прическу с розовым пробором посредине. — Публикация — это не моя личная инициатива, а решение всей редакционной коллегии. Вы утверждаете, что сами журналист, значит, должны быть в курсе, в каком порядке принимаются или отвергаются подобные вещи. Пусть господин Степанцов выдвигает против нас иск, подает в суд на наш еженедельник, мы процесс выиграем, поскольку имеем аргументы для своей защиты. А вот имеет ли он — это большой вопрос.

— Но ведь вы же сами сказали, что не знаете автора материала. Откуда у вас эти сведения?

— Одно к другому не имеет отношения, — как попугай продолжал Эдя. — Как журналисту вам должно быть известно…

— Приятно, что вы меня причисляете к своему цеху, — сухо ответил Турецкий, — но я в этом не нуждаюсь. Мне нужно, чтобы вы, господин редактор, уяснили простую и не требующую дополнительных объяснений ситуацию. Не я буду доказывать невиновность Степанцова, а вы — его виновность. И не в собственном кабинете, а в том самом суде, о котором только что упомянули. А если у вас не найдется веских, я подчеркиваю, веских аргументов для оправдания собственной храбрости, я вам, коллега, не завидую. И штрафом там либо постановлением о немедленной публикации опровержения с официальным признанием своей вины и строгим наказанием, вплоть до увольнения, конкретных виновников клеветнической публикации вы не отделаетесь, нет. Обратите внимание на статью сто двадцать девятую Уголовного кодекса Российской Федерации, там, в трех частях этой статьи, довольно популярно изложено, на какой срок ограничения свободы может рассчитывать человек, распространяющий клевету в средствах массовой информации. Вопросы есть? Вопросов, как говорил почтенный товарищ Сухов, нет. А вот у меня к вам имеются. Можете, ссылаясь на закон о печати, не называть мне подлинную фамилию автора публикации.

— Я… и не с-собирался, — почему-то заикаясь, сказал редактор.

— Но на один мой вопрос вы обязательно ответите во избежание немедленных и очень крупных для себя неприятностей. Вот, я предъявляю вам постановление Генеральной прокуратуры о возбуждении уголовного дела по факту клеветы, ну и так далее, можете ознакомиться.

Эдя взял в руки постановление, и они у него почему-то задрожали. Пришлось положить документ на стол. Турецкий, дождавшись, когда главный редактор дочитает, забрал постановление, сложил вчетверо и сунул в карман.

— Итак, вопрос. В каком виде появился материал у вас? Это была статья, написанная от руки? Она была напечатана на машинке? Компьютерная распечатка? Пришла по электронной почте? Подумайте, прежде чем ответить.

— А ч-чего д-долго д-думать? — Заикание стало сильнее. — П-по электронной п-почте.

— Ага. Значит, на основании этого постановления я сейчас же вызываю сюда специалистов из Экспертно-криминалистического центра, они вскрывают ваши компьютеры и при понятых изымают из серверов жесткие диски.

— Вы не имеете права! — выпалил покрасневший Эдя и потянулся к телефонной трубке.

— Я-а-а?! — изумился Турецкий. — Не советую, — суровым тоном и в лучших традициях прошлого предупредил он, указывая взглядом на телефонный аппарат. — И еще, представьте, пожалуйста, протокол заседания вашей редколлегии, на котором обсуждалась данная статья. Полагаю, мне придется беседовать отдельно с каждым из ваших членов, чтобы установить истину. Почему-то мне кажется, что уважаемые люди, серьезные авторы, с которыми ваше издание имеет дело, вряд ли с легкостью согласились бы на публикацию откровенной лжи. Зачем им было брать на себя ответственность за то, что кто-то захотел свести личные счеты и опорочить имя известного юриста? Не сходится, господин редактор. Вы обязаны были предъявить им неопровержимые доказательства его вины, так? Иначе что ж получается? Обман и подтасовка? За что конкретно вам и придется отвечать перед законом. Не объясните мне этой диспозиции?

Жар отхлынул от впалых щек Эди, и они как-то посерели, обнаружив свою небритость. Турецкий мысленно усмехнулся. Вот вроде и не особо застращал человека, а тот сам уже так испугался (если это не игра, конечно), что у негр, как у покойника, щетинка полезла. Бред какой-то… Или он сам загнал себя в угол и теперь не знает, как выпутаться? Помочь?

— Может быть, у вас не все в порядке с памятью, господин редактор? И у нас нет никакой необходимости устраивать здесь акцию, которая не добавит вашему изданию популярности, — проводить обыск в помещении редакции, изымать жесткие диски? Может, вы за массой дел забыли, что статья была все-таки написана? И где-то в архивах сохранился ее оригинал? Это было бы сейчас очень кстати.

— А вы знаете, — после короткого раздумья и совсем не заикаясь произнес Эдя, — по-моему, вы правы. Не понимаю, откуда у меня возникла эта электронная версия? Ведь я же сам читал статью — на бумаге. Да, именно так. И шрифт еще, помню, немного смутил своей старомодностью, что ли. Вы позволите? — Он взглядом указал, на телефонную трубку.

— Помилуйте, — поощрительно улыбнулся Турецкий, — это же ваш рабочий кабинет!

Командирским тоном, не терпящим возражений, Эдя отдал команду, и минут через пять молодая, но яркой внешности секретарша, со знойной фигурой полнеющей манекенщицы, положила ему на стол желтый конверт, откуда редактор достал пачку соединенных блестящей скрепкой машинописных листов. Посмотрел, пролистал, протянул Турецкому:

— Вот…

— С вашего разрешения, я возьму с собой?

— Да-да. Теперь это уже без надобности.

— Минуточку. Пусть ваша секретарша… — Турецкий улыбнулся девушке: — Простите, как ваше имя?

— Оксана, — с вызовом сказала она.

— Отлично, Оксана, сделайте нам одолжение, пригласите еще одного сотрудника, вместе с которым вы будете понятыми. А мы в присутствии главного редактора и вашем присутствии составим протокол об изъятии оригинала статьи — все как положено по закону. Прошу вас. — И когда Оксана вышла, Александр Борисович спросил у Эди: — А конверта с обратным адресом и маркой там не было?

— Вы марки собираете? — В Эде проснулась ирония. Или он решил, что гроза миновала?

— Нет, я не филателист, — твердо ответил Турецкий. — Но на такой подарок следствию и не рассчитывал. И это обстоятельство, в свою очередь, дает мне право предположить, что послание пришло к вам не по почте и не прилетело в конверте по воздуху, а было доставлено лично автором. Или тем, кому автор доверяет. Так когда у вас ближайшее заседание редколлегии? Я не хотел бы беспокоить каждого в отдельности, а вот воспользоваться тем, что они соберутся все вместе, мне кажется, вполне разумно, не так ли?

— Боюсь, не получится. Собираются для обсуждения очередных номеров далеко не все. Кому-то мы посылаем материалы по электронной почте, двоим — вообще с курьером, поскольку они не пользуются компьютером, — просто для отзыва. Кто-то появляется в удобное для него время, мы, по сути, та же газета, вы знаете. Причем рассылаем далеко не все материалы, а лишь те, по которым может быть высказано и противоположное мнение. Бесспорные материалы утверждаются штатными членами редколлегии.

— А этот? — Турецкий потряс пачкой листов. — Не припомните как? Собирались? Рассылали по адресам? Созванивались? Меня интересуют детали, кухня, так сказать. Опять же и протокол, о котором вы, кажется, упомянули.

— Да, сей факт был упомянут в нашем разговоре, но только не мной, а вами. Поэтому я не могу припомнить, в каком конкретно протоколе, в смысле от какого числа, шла речь о публикации статьи «Требуется палач».

— Будет очень жаль, если среди ваших редакционных документов не обнаружится запротоколированных свидетельств обсуждения «Палача». Это вызовет определенную реакцию, которая окажется совсем не в вашу пользу.

— Где?

Нет, он совсем обнаглел!

— Там, куда я вас приглашу уже для официального допроса. Вы ведь собираетесь твердо отстаивать свою позицию, я правильно вас понял? И, как честный человек и профессиональный журналист, не станете открывать следствию фамилию автора, какими бы карами вам ни грозили, так? Даже если он основательно подставил вас, верно? Значит, мы вынуждены будем прийти к выводу, что факт злостной клеветы санкционирован лично вами. Со всеми отсюда вытекающими последствиями. Таким образом, определится инициатор публикации, будет кому отвечать перед законом, следовательно, и вашего анонима искать не придется. Вы мне очень облегчите задачу, господин редактор. Но, на всякий случай, постарайтесь все же вспомнить, исключительно для собственной пользы.

Вошли Оксана и плотный толстячок с лоснящимися щеками.

— Сотрудник отдела информации, — скучным голосом представил его Эдя.

— Прекрасно, прошу всех присесть…

Через три минуты протокол изъятия был составлен, подписан, понятые удалились, а Турецкий исподволь наблюдал за главным редактором.

Эдя сейчас в смятении и наверняка займется подлогами и подтасовкой, что в конечном счете будет заметно, как бы он этого ни скрывал. Да и оригинал, статьи лежал уже в кармане и ждал самого пристального к себе внимания экспертов. Так что можно было больше не терять времени, а заниматься дальнейшими делами. Но Александру Борисовичу требовался последний, завершающий беседу яркий штрих.

Он поднялся, молча откланялся, но, прежде чем оставить кабинет, противным, скрипучим голосом, как это отлично получалось иногда у Меркулова, сказал: — Сделайте еще одно одолжение, дайте Оказание секретарше подготовить для меня списочный состав членов вашей редколлегии, с указанием их домашних адресов и телефонов. И давайте без возражений, я просто уверен, что эти сведения не могут являться секретными, в то время как для Генеральной прокуратуры они могут представить определенный интерес, о чем рад сообщить вам.

3

— Кирилл Валентинович, — услышал Степанцов в телефонной трубке, — вам звонит Кулагин. Он второй раз уже сегодня спрашивает, я говорила, что у вас совещание. Соединить?

Степанцов поморщился и бросил в трубку:

— Соединяй…

— Привет, Кирилл! — раздался бодрый, зычный голос. — Как наше ничего? Все в трудах на благо Отечества? А о себе когда наконец подумаешь? Да, слушай, мне тут говорили, будто у тебя какие-то неприятности возникли? Так чего ж молчал? Давно б сказал, мы бы так же давно все и решили — в самом лучшем виде!

Слов было произнесено столько, что у Степанцова зашумело в голове. Наверное, опять поднялось давление. Господи, как он надоедлив бывает, этот Кулагин, как несносно болтлив!

— Да мелочи это все, — неохотно ответил Кирилл Валентинович и вдруг подумал, что именно от Кулагина он и не принял бы никакой помощи в сложившейся ситуации.

Но Федор был отчего-то настойчив:

— Слушай, Кирилл, ты не замыкайся в себе, когда неприятности. Есть же у тебя друзья! Значит, давай поступим таким образом. У меня до обеда ряд деловых встреч, но где-нибудь к пяти я освобожусь, и мы могли бы поговорить без спешки. У тебя терпит дело? Я ж понимаю, что просто так, по-приятельски, ты звонить не станешь, гордый больно?

— Ну, не знаю как-то… — неопределенно ответил Степанцов и (до чего ж все-таки слаб человек на дружеское участие!) поймал себя на том, что, наверное, встретился бы с Федором, чтобы не плакаться в жилетку, а в самом деле просто посоветоваться. Уж в подобных-то делах, связанных с ловкой провокацией, равный Федору Кулагину вряд ли кто бы нашелся.

— Так я не совсем тебя понял, — «провел разведку» Степанцов, — ты звонишь и предлагаешь встретиться потому, что я тебе нужен? Или просто из дружеского сочувствия?

— Кирилл, о чем ты говоришь? Тебе что, необходимо мое сочувствие? Да я подозреваю, вся Москва твой телефон, поди, обрывает, чтобы высказать сочувствие, скажешь, не так?

— Ну, Москве до меня особого дела нет… — уклончиво ответил Степанцов.

— Скажу правду, ты мне действительно нужен. И для доброго совета, и, если получится, для дружеской помощи. Но дело мое, уверяю, много времени не займет, да и не такое уж оно, как говорится, «супер-пупер», обычное дело, но я со своей стороны, зная тебя много лет, могу дать тоже полезный совет, если он тебя устроит.

— Ну… подъезжай, поговорим тут, у меня, после пяти и я буду более-менее свободен.

— Нет, только не у тебя! — решительно запротестовал Кулагин. — Это ты у нас в последние годы стал домоседом, а меня, — он захохотал, — как в добрые, старые времена, все на сторону тянет. Седина, понимаешь, в бороду, бес в ребро! Давай-ка лучше я отвезу тебя в одно очень тихое местечко, где мы с тобой и Дообедаем, и побеседуем без посторонних глаз.

— Ну разве что… — все никак не мог принять окончательного решения Степанцов.

Но Кулагин понял его фразу как согласие.

— Прекрасно, значит, договорились, жди моего звонка.

Телефонная трубка вернулась на свое место, а Степанцов продолжал мучиться сомнениями. И для них, естественно, была причина…

Они были знакомы давно, чуть ли не с начала семидесятых, можно сказать, больше трех десятков лет. Федор был тогда майором, старшим оперуполномоченным КГБ и занимался диссидентами. И знали они друг друга по той простой причине, что Кулагин «оформлял» дела этих «ярых противников Советской власти», а судья Степанцов выносил им приговоры. Да это было бы и странно, если бы кто-то из представителей судебной власти вдруг отказался помогать органам государственной безопасности выявлять и разоблачать скрытых недоброжелателей и даже врагов государства. Ну, может, откровенных врагов — это сильно сказано, откуда им было взяться! Все ж таки на дворе не тридцать седьмой был, а семидесятые, застойные, как их теперь называют, годы, и народ еще сам не понимал, от какого благодатного «застоя» он потом откажется. Ну а что постоянно находились недовольные, так они во все времена имелись в государстве.

Словом, тогда и завязалось их знакомство, В крепкую мужскую дружбу оно не переросло, но продолжали встречаться уже и после того, как поменяли места работы, отчасти — интересы, обзавелись семьями, детьми и так далее. Федор ушел из органов в девяносто первом, когда произошли трагические августовские события. Вернее, ушел-то он раньше, еще весной того же года, будто носом уловил какие-то новые веяния и решил расстаться с погонами. А после путча, когда повсюду начались гонения на ихнего брата, он уже прочно сидел на новом деле, да каком! Огромными деньжищами ворочал! Банки тогда возникали на каждом углу, чуть ли не в каждой подворотне. Вот в одном из таких, казалось поначалу, скороспелых банков, которым не уготована долгая и славная судьба «Сити-банка», «Лионского кредита» либо Госбанка России, и возглавил службу безопасности бывший тогда уже полковник КГБ с зарплатой в десять тысяч долларов ежемесячно. Менялись премьеры и президенты, наваливались на финансовую систему кризисы и дефолты, а Экспортно-импортный банк, сокращенно — «ЭКСИМ», стоял каменной глыбой, обретая все большую уверенность и значительность. Точно-так же, как, вероятно, и твердая зарплата Кулагина, возглавившего позже Главное управление безопасности холдинга «Сибургнефть», в котором банк «ЭКСИМ» являлся всего лишь одной из составляющих.

Наверное, по прежней служебной своей привычке Кулагин бывших знакомых и приятелей не забывал, не терял из виду, нередко позванивал, справлялся о здоровье, предлагал помощь и, вообще, подавал себя всегда в самом лучшем виде — этакий простой, компанейский мужик, у которого в жизни все путем. С ним и в хорошем ресторане посидеть приятно — поболтать, посплетничать, да и о делах перемолвиться, и в баньку сходить — отдохнуть, попариться, с массажистками в охотку пошалить, собственную молодость вспомнить. Неплохо и на пикничок вырваться, чтоб уж вовсе оторваться — живые ж люди! А у каждого собственный дом и семья, в которой не всегда все благополучно, и порой требуется отдушина, куда можно выпустить, как говорится, лишний пар. Федор умел отрываться, любил это дело и поражал приятелей великим разнообразием своих талантов. В его компании и они становились словно бы сумасшедшими, не признававшими никаких запретных границ… Да всякое случалось, чего тут стесняться!

Вот и сейчас его реплика «посидим немного или съездим куда» явно намекала на очередное неординарное развлечение. А что, если и в самом деле махануть куда-нибудь с ним, очистить душу, чтоб на ней полегчало, а то столько всякой гадости скопилось за последние дни, что в глазах иной раз темно? Надо ж и собственному организму давать передышку от бесконечной работы, от вечно недовольной супруги с ее непререкаемо властным взглядом на все сущее, от постоянных напоминаний об этой треклятой статье, в которой решительно все было подлой ложью.

Ну, может, не на все сто процентов, а на девяносто девять, но ведь этот один процент все равно дела не менял, а обвинять человека публично за то, что он когда-то переспал с какой-то девицей, по меньшей мере глупо и подло. И это еще требуется доказать!

Территориально место службы Кулагина находилось в районе Тургеневской площади, в Уланском переулке, а Степанцова — по другую сторону Мясницкой улицы, в Малом Харитоньевском переулке, то есть практически они были соседями. Поэтому Кулагин предложил приятелю отпустить его служебную машину и воспользоваться личным транспортом начальника службы безопасности, то есть своим. Обещал подъехать ровно к пяти, чтобы прямо на месте составить дальнейший план действий.

К пяти Кирилл Валентинович спустился к выходу и увидел припаркованный напротив входа в здание Арбитража пятисотый «мерседес». Из приоткрытой задней дверцы ему приветливо махнул рукой Федор.

Давненько не виделись. Федя окончательно облысел, и его круглая, как бильярдный шар, голова сверкала, подобно тому же шару, а из-под кустиков бровей привычно зыркали маленькие глазки. Понятно стало, почему он переиначил пословицу, в которой седина не в бороду все-таки, а в голову — какая уж тут седина!

— Садись, — сказал Федор, подвигаясь. — Закрывай дверь. Значит, план таков… Двигай, Сеня! — махнул он рукой своему водителю. — Ты, собственно, каким временем располагаешь, Кира?

Степанцов слегка поморщился от забытого им такого обращения к себе и неопределенно пожал плечами. Что он мог сказать? Что дома его никто не ждет, поскольку он уже позвонил и сообщил Анне, что задерживается в связи с насыщенной официальной программой по случаю приезда коллег из Франции. Мелко соврал, конечно. Делегация действительно была, но только занимался ею другой человек. А объяснять жене, что просто заехал куда-то со старым приятелем пообедать — это навешивать на собственную шею тяжкие гири оправданий. И это при том, что после рождения дочери Анна Карловна превратилась в чугунный монумент, от которого постоянно веет холодом черного металла, и никто никому особо и не нужен, ибо каждый занят своим делом. Идеальные условия для сосуществования!

— Давай о делах поговорим, а там видно будет… — предложил Степанцов.

— Так и я ж про то! Значит, так. Есть тут, неподалеку, один кабачок, с рыбацким, как говорится, уклоном. Ты на рыбалке давно не был?

— Какая рыбалка?! О чем ты? — более глупого вопроса Кирилл Валентинович просто не ожидал.

— Вот видишь, все уже забыл… — посочувствовал Кулагин, — а помнится… Ладно, едем к рыбакам. И там нас с тобой, Кирюха, обеспечат по полной программе. Мы ужинаем, ведем тары-бары, а затем подъедем ко мне, на водохранилище. Я тебе покажу настоящие чудеса в решете! Хоть свежего воздуха вдохнёшь! Ну… и решим. Не против?

Степанцов опять пожал плечами. Развеяться немного ему хотелось, не как в прошлом, конечно, в веселой женской компании, а просто посидеть, выпить, поговорить. И чтоб никто не мешал…

И еще одна неожиданная мысль возникла у Степанцова. Каким бы хитрецом и «темнилой» ни был Федор Кулагин в силу своей бывшей и настоящей службы, все же и его, если постараться и быть внимательным, можно расколоть. А расколоть надо на тот предмет, чтобы узнать, почему, скажем, в газетной статье среди прочих фигурирует и факт противостояния холдинга «Сибургнефть» и акционерной компании «Югнефтегазстрой», в котором якобы он, Степанцов, за крупную взятку принял позицию последнего и отклонил справедливый иск конкурентов из Сибири. Должен ведь быть Федор в курсе того, почему и откуда возникла эта клевета? Просто надо аккуратно подвести его к такой «дружеской услуге»: мол, ты меня проинформируешь, а я тебе помогу, если надо, не в безвоздушном же пространстве живем, зачем зря врагов наживать, когда можно обойтись компромиссами?..

«Изба рыбака», куда они приехали, встретила их гостеприимно. Швейцар с серебряными галунами и вислыми седыми усами распахнул двери и с поклоном показал рукой наверх, на второй этаж. А там уже встретил метрдотель Иван Егорович, как немедленно представил его Степанцову Кулагин, который и проводил в глубину зала, в отдельный закуток, где было очень уютно и откуда просматривалось все помещение ресторана. Ты сам по себе и в то же время наблюдаешь за всеми, а за тобой — никто. Чрезвычайно удобно.

Раз решили по-рыбацки, нечего и отступать от принципа. Поглядывая на Кирилла и всякий раз ловя глазами его одобрение, Федор отдавал необходимые распоряжения:

— Ушица стерляжья, тройная, разумеется…

— Имеем-с, — отметил метрдотель с улыбкой.

— Осетринку на вертеле, как? — Федор взглянул на Кирилла: — Или свежей кабанятинки? Можно бы и перепелочек под брусничкой, конечно, — пожаловался вдруг, — да там же мяса нет, жевать нечего, а?

— Я согласен с первым пунктом, — заявил Кирилл.

— Отлично. Ну и… все как положено, Иван Егорыч. Да, и между нами, кто там у тебя сегодня, Катя, Клава? Надеюсь, не возражаешь, если они нас будут обслуживать?

— Сделаем-с, — не убирая с лица улыбки, слегка поклонился метрдотель и ушел.

— Во такие девки, Кира! — Перегнувшись через стол, Федор показал большой палец. — И что характерно, обе не замужем, я всегда в курсе. Значит, и проблем нет. «Нет мужа — нет проблемы» — так ведь говаривал Лаврентий Павлович, земля ему пухом, хе-хе? Ну, начинай первый, а потом я стану жаловаться. Так что там эти засранцы про тебя понаписали? За что обидели?..

Усмехнувшись по поводу такого простого и абсолютно точного определения, Степанцов начал рассказывать. Он не стал называть ни президента «Юга», ни Камышлова из Администрации, но заметил, что на днях весьма ответственные лица сообщили ему нехорошую новость насчет газеты. Ну, взял да и прочитал. Долго переживал несправедливый навет, думал, прикидывал и, так ни к чему конкретно не придя, решил воспользоваться помощью старинного знакомого, чуть ли не со студенческих времен. Он теперь заместитель генерального прокурора.

— Зовут как? — спросил Федор.

— Костя, Константин Дмитриевич.

— А, Меркулов? — Он подвигал бровями, которые у него были пышными, как у Брежнева, и бросил: — Валяй дальше.

Кирилл рассказал об их разговоре, о приезде к нему в министерство следователя, который является нынче помощником генерального прокурора. И опять последовал вопрос:

— Зовут как?

— Турецкий.

— Знакомый, — кивнул Федор. — И чего он? Предложил небось спустить на тормозах? Или, наоборот, взять за жопу журналюг?

— Ты знаешь, Федя, — жалостливым тоном начал свою игру Степанцов, — у меня такое ощущение сложилось, что этому Турецкому совсем не хочется заниматься моим делом. Но он уже успел придать своему расследованию чуть ли не государственное звучание. Показал постановление о возбуждении уголовного дела по признакам статьи сто двадцать девятой…

— Это публикация ложных сведений, что ль?

— Ну да. Но ведь резонанс получается! Я-то хотел, чтоб они тихо походили, посмотрели, взяли там кого надо и заткнули пасти. Дали бы в газете опровержение, что факты, изложенные там-то и тогда-то, не подтвердились, редактор наказан, и хрен с ними со всеми, никому они не нужны, не судиться же мне с какой-то газе-той-то, в самом деле! А будут они друг друга наказывать или нет — это их личные дела, меня не касается! Я не кровожадный, но у меня из-за всей этой катавасии может сорваться… одно очень важное назначение. Тьфу-тьфу, как бы не сглазить!

Федор тоже постучал костяшками пальцев по столу и усмехнулся:

— Ты про стул своего шефа?

— А ты откуда знаешь?

— Кира, я где сижу? Мне по штату знать положено!.. Иной раз побольше твоего, Кира, — самодовольно ухмыльнулся Кулагин. — Про то, например, что твоя кандидатура под держана самим Президентом, а ведь он еще недавно, говорят, делал ставку на одного своего декана знакомого из Питера. Ты ж ведь, поди, и не слышал об этом?

— Откуда? Федя, я вообще стараюсь слухами не пользоваться.

— Ну, так и я просто так — к твоему сведению. Можешь мне поверить. А в чем, собственно, суть твоих сомнений, не совсем понял? — спросил он..

— Да вот я ж и говорю, — чувствуя уже раздражение от странного «непонимания» Федора, напрягся Степанцов, — я хотел с тобой посоветоваться по-товарищески. Может, зря я все это затеял? Генпрокуратура, следствие?..

— Тут и двух мнений нет! — убежденно воскликнул Кулагин. — Конечно, зря! — И, обернувшись, понизил голос: — Ко мне надо было сразу, эх ты, законник сопливый! Ты ж мои методы знаешь! Ладно, дай подумать, я, кажется, смогу тебе предложить вариант, чтоб и волки сыты, и овцы… тоже не шибко брыкались, когда их к шашлычнику поведут. — Он ощерился в ухмылке, но глаза его вели себя неспокойно, так и бегали по сторонам.

Впрочем, это была давняя привычка Федора: казалось, будто он пытается увидеть все сразу и в то же время не выдать своего главного интереса.

— А ты не обратил внимания, Федя, когда читал ту статью, что в числе других мне инкриминируется какая-то чудовищная взятка при рассмотрении вашего конфликта с южанами?

— Конечно, обратил. И подумал, что писал статью идиот, который совершенно не знает ни тебя ни твоих принципов. Что я могу сказать? — Федор упрямо рассматривал скатерть, даже пытался разгладить ладонями почти неприметную складку на ней и повторил: — Что сказать? Случались у нас такие разговоры, я не хочу этого от тебя скрывать. Но, можешь быть уверен, я всегда им давал отпор. Кому ж, как не мне, и знать-то тебя… больше трех десятков лет. А разговоры были… Но они всегда возникают среди проигравших. Это как в футболе — то собственные трусы жмут, то у противников ворота поуже, то судью давно пора на мыло. Не бери в голову.

Но в глаза так ни разу на протяжений своего монолога не посмотрел.

— А вот и наши девочки! — словно обрадовался он возможности сменить тему. — Добрый вечер, Катюша! А где подружка? Мне сказали, вы с ней сегодня вместе? И до конца работы, и потом? Как обычно?

— Здрасте, Федор Федорыч, соскучились, и мы по вас, давненько к нам на рыбацкий костерок не заглядывали, — заулыбалась стройная, фигуристая девушка, ставя поднос с закуской на сервировочный столик.

Она была действительно хороша, даже по-своему пикантна в тесном розовом платке с оборчатым фартучком. Он как бы нарочито приподнимал небольшие, но тугие груди и открывал стройные ноги до самых узорных резинок на чулках. Катя приветливо и чуть загадочно взглянула на Степанцова и, как ему показалось, мимолетно подмигнула, отчего и он невольно заулыбался.

— Понравилась? — тоном заговорщика спросил Федор, когда девушка, расставив приборы и закуску, налила им по рюмке «Перцовой» (а что еще употребляют на рыбалке?) и отошла от их стола.

— Очень симпатичная девушка, — мягко ответил Кирилл, поднимая рюмку.

— То ли еще будет! — пообещал Федор, чокаясь с ним. — Давай, друже, чтоб нам хорошо пилось на их поминках.

Объяснять, кого он имел в виду, не было необходимости.

4

«Жалоба» Федора показалась Степанцову чистой фантастикой. Это чтоб Кулагин, с его-то связями и возможностями, с его мощной пробивной силой, не мог решить такую незначительную проблему?! Невероятно! Либо действительно, как утверждает молва, тамбовский волк в лесу сдох, либо пожарник родился…

Они приехали в Новотроицкое незадолго до захода солнца. Федор уговорил, он очень хотел, чтобы Кирилл успел до темноты осмотреть и оценить окружающую небольшой коттеджный поселок на берегу водохранилища природную красоту. Ну, и те замечательные удобства, которые успели соорудить здесь люди, поселившиеся в заповедных местах. Нет, ни о какой порче ландшафта тут и речи идти не могло — свое же кругом! Не варвары! Правда, кое-кому очень хочется поставить вопрос именно так: мол, понаехали тут, скупили колхозные угодья, на которых возвели себе замки, отгородились крепостными стенами, установили собственные законы, охрану, а бедным аборигенам последний проход к воде перекрыли! Такие, понимаешь, мерзавцы, олигархи проклятые! И кто б еще говорил! Не крестьяне бывшие, которых здесь давно и близко не осталось, а дачники-неудачники, что вселились за гроши в их почерневшие избы. Они главным образом и мутят воду.

Кстати, по поводу воды. Вот же прекрасная асфальтовая дорога, прямо на пляж. Ходи, никто тебе не запрещает, и злых собак на прохожих тоже никто не спускает, хотя иной раз и следовало бы. Так ты ходи, купайся, загорай, да только не гадь вокруг себя, не порть того, что построено другими, не ломай скамеек, не скручивай шеи зонтам, не бей на пляже пустые бутылки, ведь битые стекла другим потом собирать, — словом, веди себя как нормальный человек!

Нет, так мы не можем. И вот уже целое министерство подключили к разборкам. Экологов организовали, местных правозащитников. Никто не живет спокойно, все ходят и проверяют, зачем и насколько ты залез в природоохранную зону и какой урон природе намерен нанести и водным ресурсам. Ну, и пуще всякой услады — весть о том, что всех, кто подошел к воде ближе там каких-то метров, будут безоговорочно сносить! Кому-то очистные сооружения не нравятся либо баньки возле уреза воды, кому-то высокие заборы, а кому-то фонтаны за ними либо площадки для гольфа. Ломать, значит, надо, крушить — со всей большевистской ненавистью к толстосумам и мироедам. Вон и бульдозеры с кранами уже пригнали!

А ты не базарь, не создавай ненужной волны и не угрожай своей техникой, а покажи конкретно, что надо еще сделать и как улучшить, — никто ж возражать не станет. Люди сюда жить навсегда приехали, детей растить, внуков, а не гадить под себя.

Конечно, проще всего заткнуть крикунам глотки — дать взятки тому, другому. Но ведь эти замолчат, так другие захотят халявы. Уже до Госдумы дошли, суровых законов требуют. Но пуще всего — наказания.

Понял наконец Степанцов, что надо Федору. Толковое лобби в лице Кирилла требовалось Кулагину. И не ему одному, все они тут, оказывается, рассчитывают на помощь Степанцова, который в ближайшие недели должен занять пост Председателя Высшего арбитражного суда. А то, что арбитраж к их делу никакого отношения не имеет, их, видно, не волновало — судьи, они везде судьи и знают друг друга, а значит, если один попросит другого, тот так и решит.

Но самое смешное в этой ситуации заключалось в том, что Кирилл Валентинович мог сейчас, в данный момент, сулить им любую свою помощь. Он ведь ни за что не отвечал, да и как сложится в дальнейшем, тоже пока весьма проблематично, но исполнять роль сказочного дедушки было приятно. Нет, не дедушки все-таки, а толкового такого мужика, которому решение любой проблемы по плечу. Любой! Особенно на глазах у двух премилых девушек, которые всю дорогу так и льнули к веселым, подвыпившим мужчинам. Правда, Кирилл Валентинович был осторожен, излишне напряжен, и ему даже не было нужды делать озабоченного лица, но эти чертовки кого хочешь развеселят. Да и Федор старался вовсю.

Так что небольшая экскурсия к воде, а также решение на ходу государственных проблем, которые обсуждали Кулагин со Степанцовым, их, вероятно, забавляли.

Кулагин с усмешкой наблюдал за молодящимся Кириллом и думал о том, как тяжела, должно быть, семейная жизнь с человеком, который тебе в принципе надоел.

Еще когда они сидели в ресторане, где негромко играла музыка — живой маленький оркестр — и несколько пар в зале, возле бара, танцевали, у Степанцова заработал сотовый телефон. Как понял Федор, звонила Анна Карловна. Ему показалось, что он даже голос ее пронзительный, словно звук полковой трубы, услышал. Видимо, она интересовалась, когда супруг появится дома. Тот ответил в совершенно непривычном для него стиле:

— Анна, ты была невнимательна. Я же сказал тебе, что занят с делегацией, неужели надо без конца повторять очевидные вещи?! — Раздражение его нарастало. — Да, играет музыка, черт побери! А почему в ресторане, — он понизил голос, — музыка должна молчать?.. Перестань, в конце концов, ты меня компрометируешь своей ненужной подозрительностью!.. Да, когда освобожусь, и ни минутой раньше! — Он сложил аппарат и сердито сунул его в карман, пробормотав: — Черт знает что…

Федор посмотрел тогда сочувственно, а Кирилл, увидев, что приятель все понял, снисходительно развел руками: мол, ну что с них, с этих женщин, взять!

А у тебя разве иначе? — спросил Кирилл.

— Разумеется, — усмехнулся Федор. — У меня, брат, по-военному: ать-два, слушай команду! Кому не нравится, свободен.

— Счастливый, — завистливо вздохнул Степанцов.

— Каждому свое, как говорят немцы…

На том у них и закончился в ресторане обмен мнениями по поводу семейной жизни. Вот и здесь, когда приехали и зашли в дом, чтобы разгрузиться от пакетов, привезенных из ресторана, Кирилл огляделся, прислушался к тишине и спросил негромко, чтобы не привлекать внимания девушек:

— А твои где?

— Я ж говорил: ать-два, сидеть дома и без команды не возникать! Кира, у меня железный порядок, можешь не сомневаться и ничего не бояться. Дом, как видишь, большой, я тебе потом покажу комнату, и она может быть до утра полностью в твоем распоряжении. Делай что хочешь. А перед сном очень рекомендую посидеть в сауне, я ж вижу, Катька на тебя явно запала. Она тебе там и чудный массаж спроворит, и общий стресс снимет, и частный, и все остальное, что у тебя есть. И ты мне еще искреннее спасибо скажешь, хе-хе!

Федор говорил со знанием дела, и Кирилл подумал, что эти девицы наверняка здесь не впервой, да и ведут они себя раскованно. И в другой раз, в иной ситуации, он бы, вполне возможно, охотно воспользовался услугами массажистки. Но сейчас перед его глазами постоянно возникал отчеркнутый абзац в тексте статьи, где живописались его мифические «похождения» с женщинами легкого поведения. Для подтверждения этого факта как раз и не хватало очередной порции грязи. А если Федор каким-то боком причастен к той статье, то на этот раз у него ничего не выйдет. Хотя вряд ли, почему-то казалось, что три десятка лет знакомства и былого сотрудничества — достаточная гарантия того, что предательством тут и не пахнет. Скорее всего. Но… береженого, как известно, Бог бережет…

— Или, может, ты на Клавку глаз положил? Так она, скажу тебе по собственному опыту, тоже большая специалистка! Поэтому не стесняйся, хочешь — эту, хочешь — ту! А желаешь, можем потом обменяться, им это и самим нравится. Или ты так уже не любишь?

— Ну перестань, Федя, к чему эти разговоры? Я тебе и без того благодарен за дружеское внимание. За вкусный обед. За эту экскурсию, в конце концов. Но всему должна быть мера. Я думаю, что мне пора уже ехать домой. Твой Сеня отвезет меня?

— Не понимаю, куда ты торопишься? — забеспокоился Кулагин. — Время — детское, успеешь. А Сеня отвезет туда, куда пальцем покажешь… Ну а как же банька? Никак нельзя без баньки, Кира!

— В другой раз — с удовольствием.

— Ну хоть поужинаем!

— Да я сыт.

— Ну хорошо, уговорил. Давай так, девчата поужинают, а мы с тобой просто посидим у камина, поболтаем, не возражаешь? Я тебя таким вином угощу! Век не пил! А потом поедешь.

— Согласен, — улыбнулся Степанцов.

Действительно, куда он торопится? Да и разговор с Федором не закончен. Он так и не сказал, какие мысли у него возникли по поводу прекращения неприятного дела.

В дом они вернулись, когда совсем стемнело.

В большом холле, внизу, был накрыт стол, горел камин. На сервировочном столике, рядом, стояло несколько различных бутылок — водка, коньяк, джин, виски — на любителя и большой кавказский кувшин с вином. Даже свечи были приготовлены. Зажигай и кейфуй себе на здоровье. Ну, прямо как в лучших домах! Это шофер Сеня постарался. Сейчас он отдыхал во флигеле, который стоял у самого уреза воды, даже почти над водой, на бетонных сваях — солидный такой флигель. Там у него была своя комната на случай таких вот поездок. Да и другие комнаты — когда много гостей и кто-то из них желает засыпать под легкий шорох набегающих на песок волн, а утром наблюдать из окна обширный водный простор. Все тут было, оказывается, продумано у Кулагина.

Степанцов осматривался и усмехался: умеет Федя пыль в глаза пустить, и, главное, кому? Девочки — простые официантки, ну, молоденькие, ну, действительно довольно симпатичные, но для них-то зачем гнать эту туфту?

Вероятно, Федор понял, о чем он. думает, подошел и негромко заметил, показав на них, поправлявших у большого напольного зеркала свои незамысловатые прически:

— Я люблю устраивать им такие вечеринки. Уверяю тебя, благодарность не знает границ. Смотри, если что?

— Мы ж договорились.

— Молчу! Девчата, к столу!

«Интересно, — хмыкнул про себя Степанцов, — и часто он их подкладывает под своих гостей? И зачем, с какой целью? Ведь Федя без умысла никогда ничего не делал. Или все то осталось в прошлом? Вряд ли. Да, впрочем, что мне за дело, по какой причине Федор демонстрирует свою щедрость? Не за так же, а за конкретные ответные услуги, о которых он еще обязательно скажет… Что ж, подождем».

Понемногу потягивая отличное домашнее абхазское вино и закусывая его ломтиками острого сыра, он сидел в кресле у камина и ждал, когда можно будет наконец вернуться к своей «больной проблеме».

— Ты говорил — подумаешь, — напомнил он Федору, молчаливо взиравшему на огонь.

Девицы уже покончили с ужином, и Федор отправил их вниз, в подвал, где у него имелась сауна с небольшим бассейном.

— А я уже подумал, — ответил тот, разглядывая свой бокал с вином на просвет. — Отличная штука, да? — Он дождался ответного кивка и продолжил: — Мне его ребятки прямо оттуда доставляют, ни у кого в Москве такого нет. Персональный заказ… Даже когда война у них была, ни разу не обманули — всегда в срок и только высшего качества.

— Да ну? — подначил хвастуна Кирилл.

— Ей-богу. Зря не веришь. Сам Ардзинба указание дал.

— Значит, было за что? Помогал небось? Так, помаленьку, да? — Кирилл хитро прищурился.

— Исключительно по-соседски, Кира! — Федор захохотал, но как-то резко оборвал себя и в упор взглянул на него: — А тебе, Кирюша, сейчас нужно, чтоб все враз утихло, верно?

Степанцов кивнул.

— А также выяснить, какая сука сочинила, чтоб принять радикальные меры и избавить тебя от повторения пройденного, правильно понимаю?

— Правильно.

— Ну вот и порядок. Займусь. Дам команду по службе. Найдут и обеспечат. А вот как быть с Генеральной прокуратурой — не знаю, это уж твоя инициатива. Может, сам и остановишь? Мол, ну вас всех к чертям собачьим! Кончайте, ребята, свое расследование, от него только лишние хлопоты и вам, и мне. Да и народ косо посматривает. А трясти журналистов — последнее дело, они ведь со зла еще худшие гадости навыдумывают. Собака лает, ветер носит…

— А караван идет…

— Какой караван? — вмиг насторожился Кулагин.

— Да это я так, пословица есть такая.

— А-а, ну да…

— Все бы оно так, но ответной реакции не могу предвидеть. И как отзовется там? — Кирилл ткнул пальцем в потолок. — В моем положении, по правде говоря, всякий риск вообще должен быть исключен, понимаешь? То я попросил генерального прокурора о помощи, то сам же дал отбой, хотя причин для этого пока нет. Что наверху скажут? Ведь обязательно донесут!

— Это как пить дать, Кира… Да, понимаю… Кажется, в шахматах есть специальный термин, когда, как ни пойдешь, все равно тебе мат… Но можно и проще поступить. Аккуратно перекрыть кислород этому твоему Турецкому, если он вдруг проявит ненужное рвение. Как считаешь?

— Странный человек, — развел руками Степанцов, — зачем же я стану учить профессионала? Я умею делать свое дело, за что отвечаю собственной головой, ты — свое, а вместе мы — сила.

— Хорошо сказал. Это я буду иметь в виду. И моим передам — нет, не команде своей, а соседям, — Федор обвел взглядом стены, — просто перескажу твои слова насчет умения и ответственности, и они поймут. И правильно оценят. Кстати, и ты можешь всегда на них рассчитывать, я потом тебя сведу, познакомлю с ними.

— И все-таки я не понимаю вас, Федя… Проблема-то, гляжу, не бог весть какая, неужели вы сами, своими силами не смогли решить ее? Или ты чего-то недоговариваешь?

— Ну, если, Кира, тебе надо, как первокласснику, все растолковывать? Не могут они этим заниматься! Западло им, говоря языком твоих бывших осужденных.

— Что, и тебе тоже западло? — усмехнулся Кирилл.

— А вот мне — нет. Но мы, своим сходом, только не путай понятия, решили, что дело должно решиться исключительно по закону — раз и навсегда. И еще учти, здесь уже столкнулось так много разных интересов, что, если оттягивать дальше, результат может оказаться отрицательным. А этот вариант вообще никого из нас не устроит.

— Иначе говоря, если закон не того, ну, не соответствует, грубо говоря, определившейся ситуации, то он — плохой закон и его надо срочно поправить?

— Ну вот, видишь, а пытаешься показать, будто тебе что-то непонятно! — Федор перегнулся к кувшину и налил себе в бокал вина, вопросительно посмотрел на Кирилла, и тот протянул свой опустевший бокал. — Ах ты, хитрый волчара! Уж я-то тебе настоящую цену знаю! И круг лиц, в котором ты нынче вращаешься, нам тоже известен. Есть там один нужный человечек, которого, Кира, мы достать не можем, а ты запросто можешь. Зам он у министра природопользования, понял, о ком речь?

— А чего ж не понять? Мы с Аликом старые знакомые.

— Вот и надо бы его попросить об одолжении. Личном, понимаешь? Ты как бы просишь, а мы все за тебя кулак держим. С очень крупной суммой, Кира. Обоим вам или ему одному, как сам решишь.

— Ну, зачем ты-то меня так? Мало мне журналистских бредней?

— Кира, — поморщился Кулагин, — ты живешь в своем мире, придуманный он или нет — это твои заботы, а я — в реальном. И твердо знаю, что всякая услуга стоит денег. Разных. Большая — больших, а малая — уж как договоришься. Поэтому ты можешь не участвовать в этом деле лично, просто сведи и отрекомендуй — и все. И я буду считать, что мы квиты.

— И это все? — Степанцову показалось, что Федор шутит.

— Нет, есть еще в Московском областном суде, где рассматривается наше дело, такая Санаева Катерина Львовна. Не баба, а конь с яйцами. Никакого подхода. И говорят, еще ни у кого под седлом не ходила. А судебные приставы, ты и сам в курсе, с ними, если они не заинтересованы, не поспоришь. Мы готовы и ее, и их «глубоко заинтересовать», понимаешь? И тут такое дело: у нас есть несколько свободных участков, и если эта баба согласится помочь, может считать, что один участок — ее. А землица-то золотая, в буквальном смысле. Намекни, Кира. И вот еще что. Технику, которую к нам уже понагнали заботами твоего Алика, желательно тоже убрать. Как можно дальше и поскорее. Ну, бывает же, ошиблись, мол, проверяющие, и никаких нарушений на самом деле не оказалось. Зачем же бульдозеры, так? Или ты считаешь иначе?

— Я согласен с тобой! — Хмель ударил в голову, и сам Федор, и девочки, и вся эта обстановка показались Кириллу мягкими, ласковыми и достойными полного доверия. А с Аликом — почему ж не поговорить? Велика проблема — сарай не на месте! А на Санаеву можно будет завтра же попросить выйти помощника, Петра Степановича, и дать ему указание «провентилировать», как говорили еще недавно. Какие проблемы?..

Федор вдруг сверкнул глазками, или это огонь из камина так отразился.

— А не поглядеть ли нам, чем там наши девочки занимаются? — Он допил вино, наигранно по-стариковски кряхтя, стал подниматься из кресла, с хрустом потягиваться и вдруг молодцевато вскочил и воскликнул: — Вперед! Покажем нашим овечкам, на что мы еще способны!

— Нет уж, ты как хочешь, дорогой, а я все-таки поеду.

— Ну, раз ты такой упрямый. Пойдем, провожу тебя, а сам не премину, нет, не премину!

Никак не мог предвидеть Кирилл Валентинович одного обстоятельства, на которое не раз исподволь указывала ему собственная интуиция, но он фактически не обратил внимания, не вдумался, пренебрег предупреждением судьбы. И когда он уехал, а утомленные девушки после визита к ним Кулагина отправились наконец отдыхать, сам Федор поднялся в свой кабинет на втором этаже.

Там он уселся перед большим экраном «домашнего кинотеатра» и, вставив кассету из камеры, что работала в подвале, где девушкам очень активно помогал веселиться и в сауне, и в бассейне шофер Сеня, пока не был вынужден прервать свое занятие, чтобы отвезти домой гостя Кулагина, взял в руки пульт и стал быстро прокручивать пленку, останавливаясь по мере просмотра. «Кино», убыстряя и замедляя показ, длилось больше часа. И за это время Кулагин успел до такой степени вспотеть от возбуждения, что пару раз был просто вынужден прерывать просмотр, чтобы снова опускаться к спящим девушкам, будить их — то одну, то другую — и сбрасывать напряжение единственно возможным для себя способом.

Наконец «кино» закончилось.

Кулагин усмехнулся и вытер мокрый лоб. Поднялся и убрал кассету в тайный сейф, вмурованный в стену.

— Отличная съемка, — хриплым голосом констатировал он. — Пригодится…

«И что поразительно, — подумал он, — голый Сенька очень смахивает на Кирилла, ну да, если бы тот тоже разделся. Верно подмечено, что в бане все одинаковые… А цифровая камера вообще способна творить чудеса».

Потом он вспомнил факты из биографии Степанцова, приведенные в газетном материале, который читал накануне встречи с Кириллом, и удивленно хмыкнул:

— А кто ж это, интересно, оказался умней, да и шустрей меня?

Глава третья

НЕОЖИДАННАЯ ПОДСКАЗКА

1

Муторная это работа — поднимать материалы судебных процессов, которые вел судья Степанцов с начала семидесятых годов, те дела, по которым состоялись приговоры. Судебный архив, вековая пыль, равнодушные взгляды сотрудников, давно уже ничему не удивляющихся и уставших от постоянного безденежья, невнимания начальства и бесконечных протечек на стенах и потолке, из-за которых тяжелые тома с делами приходится таскать из одного места в другое.

Но стоило увидеть наяву конкретный колоссальный объем того, что ему придется-таки перелопатить, как у Александра Борисовича в прямом смысле слова опустились руки, ибо такую вот, сугубо канцелярскую, непродуктивную, нудную, рутинную — какую там еще? — короче, отвратительную работу он мог пожелать только личному врагу. Ах, если бы имелся другой вариант! Ведь прежде он сразу отправлял в архив нечастых своих практикантов, которых ему обожал навязывать Меркулов.

Константин Дмитриевич, видимо, полагал, что давно относительная молодость самого Турецкого, наложенная на явную молодость недавнего студента или, что гораздо реже, студентки, в сумме даст желаемый результат. Юноши (или девушки) научатся у аса, короля версий, искусству воображения, без которого настоящий следователь состояться не может. Костя, конечно, знал толк в своей профессии, сам превосходно владел ее секретами и такие качества, как усидчивость, внимательность, тщательность и грамотность, считал обычной нормой, то есть порядком вещей. Условиями задачи, а не способом ее решения.

Турецкий же, посылая практиканта (или реже практикантку) в архив, преследовал единственную цель: раз и навсегда с первой же минуты якобы самостоятельной работы наглядно показать человеку, что его ожидает в дальнейшем. Если задание выполнялось успешно, что, к сожалению, также случалось нечасто, практикант мог на что-то рассчитывать. Ну, пусть на поддержку старших товарищей. Хотя девушкам бывало проще. Но это уж, как говорится, другая песня…

А сегодня Александр Борисович пребывал в растерянности. Перевернуть эту, уже не воображаемую, а реальную груду значило потерять лучшие годы жизни.

Но, с другой стороны, пробилась и новая мыслишка с явным знаком плюс: сам умелый и опытный следователь, Турецкий понимал, что Степанцов просто не мог быть плохим судейским работником, если провернул за десять с чем-то лет работы в Сокольническом районном суде, это который на Каланчевской улице, неподалеку от площади трех вокзалов, такой объем работы. Правда, чтобы объективно судить о ее качестве, надо было прочитать все материалы следствия, а на такой процесс не было ни времени, ни, честно говоря, желания.

И привлекать кого-то из работников Генеральной прокуратуры к изучению архивных дел Турецкий тоже не хотел. Надо иметь собственное твердое мнение, не замутненное посторонними советами и предположениями.

Да и вообще, иная задача стояла перед Александром Борисовичем. Он обязан был найти «обиженного» — можно в кавычках, можно без, суть не меняется. Им мог оказаться тот, кто «загремел» на зону и не захотел простить судье, возможно, его чисто профессиональной ошибки. Либо это мог быть тот, кто получил свой срок за дело, но в душе затаил подлую злобу. Или, наконец, тот, кто изначально не был ни в чем виноват, но стал жертвой обстоятельств, и тогда судья должен ему казаться не столько даже личным врагом, сколько представителем той жестокой, бесчеловечной власти, которая его несправедливо осудила. Скажем, по каким-то политическим мотивам. О! Тут есть о чем подумать!

Александр Борисович немедленно отвернулся от горы, составленной по его просьбе (и указанию заместителя генерального прокурора) из пыльных томов, и стал размышлять — а ведь подсказка свыше могла оказаться не такой уж бесперспективной!..

На третий день изнурительного сидения образовались три внушительные стопки, и к ним требовался более тщательный подход.

Между прочим, просматривая уголовные дела, Турецкий обратил внимание на то, что в семидесятых годах сроки расследований были не в пример короче нынешних. И это напомнило ему о том, что и сам он, когда только появился в прокуратуре да, впрочем, и по сей день, старался не затягивать процесс следствия, потому что за это всегда крепко доставалось от руководства. Вот и торопились, пупки рвали, нередко во вред делу, но — птичка-галочка, премии, повышения… Мало что изменилось в этом плане и сегодня, те же «галочки», «палочки», поощрения начальства. Но есть и существенная разница. Тогда существовал Закон — суровый, отчасти несправедливый, но о нем все знали и понимали: нарушил — виноват, либо не берись, либо не попадайся, но в любом случае с тобой поступят в соответствии с правилами не тобой установленной игры. Сегодня несколько иначе, сегодня появилось многое определяющее слово «заказ». К закону это слово никакого отношения, конечно, не имеет, поскольку самим законом стало решение начальства. Хотя и начальство может иной раз нарваться на серьезные неприятности. Вот такой круговорот в природе…Но не об этом надо думать, а о своей цели! Внимательнее, Турецкий!

Нашлось больше десятка дел с явно просматривающимся политическим уклоном. Александр Борисович просто, без всякой связи, узнал упоминавшиеся в судебных приговорах фамилии и вспомнил, кто были те люди, которым приписывались хулиганские действия, антиобщественное поведение, реже — хищения, мошенничества и прочее — из «джентльменского набора» уголовника, осужденного на сроки от пяти до семи лет. Ну какие они, в самом деле, уголовники! Но, соотнося статью из «Секретной почты» с тем, что Турецкий узнавал об этих людях уже потом, когда они выходили на волю и нередко покидали страну, он понимал, что владеть фактами, приведенными в статье, они, скорее всего, не могли. А если бы и могли, вряд ли стали бы ими оперировать, народ все же не того калибра и явно иных моральных устоев! Хотя времена и ситуации иногда меняют людей до неузнаваемости.

Были среди судебных разбирательств и несколько дел, касавшихся авторского права, — судились писатели, добиваясь признания собственных прав и настойчиво доказывая, кто у кого украл замысел, сюжет и прочее. Но это опять-таки происходило в конце восьмидесятых годов, а фамилии литераторов не были знакомы Турецкому и интереса не представили. Он просто полистал эти дела, скорее, для порядка, чем для собственной пользы, и записал фамилии фигурантов — тоже по привычке ничего не оставлять без внимания.

Таким образом, к концу «великого сидения», как он назвал свой процесс изучения прошлого, составив для общего сведения огромный список «действующих лиц и исполнителей», как пишут драматурги, Александр Борисович стал понимать, что даже более тщательное, что фактически невозможно, исследование архивных дел ему ничего не даст. А вот голова действительно распухнет и перестанет вообще соображать. Значит, следовало изменить направление поиска, сменить тему. Такая возможность была. Он уже передал компьютерному бродяге Максу список членов редколлегии «Секретной почты» и попросил выдать на каждого максимум информации. Этот новый поиск стоил Александру Борисовичу еще одного пакета «арабики» — так, между прочим, и разориться недолго… Но не поручать же такое задание официальным службам!

Отряхнув пыль веков, Турецкий вернулся в свой кабинет на Большой Дмитровке, чтобы разобраться в ворохе своих собственных заметок и компьютерных распечаток Макса.

А тот постарался — информация была практически исчерпывающая. Вот что значит знать, куда залезть!

Турецкий читал биографические справки. Некоторых членов редколлегии он, оказывается, даже лично знал, о некоторых только слышал, но все они были люди уважаемые, это бесспорно. Не в плане Аркадия Райкина — ты меня уважаешь, я тебя уважаю, значит, мы оба — люди уважаемые! Нет, он читал, например, книжки одного писателя из этого списка. С автором можно было бы и поспорить по поводу его исторических концепций, но это опять-таки личное дело самого Турецкого и к автору, по слухам, довольно склочному, отношения не имеет. А вот вопрос, способен ли этот писатель сочинить пасквиль на известного государственного чиновника и силой своего авторитета пробить в печать, как-то даже и не возникал. Во-первых, судя по биографической справке, автор с «героем» нигде не могли пересечься, а во-вторых, несмотря на свой скандальный имидж, писатель казался выше житейских дрязг. Впрочем, могли они не пересекаться или просто не были знакомы — это пока догадки, требующие уточнения. Отметим!

Часто встречалось Александру Борисовичу в прессе следующее в алфавитном списке имя известного журналиста-международника. Тоже толковый мужик, дело свое знает, читать его обзоры всегда интересно. Но он зациклен на загранице и ее проблемах, и подозревать его. в авторстве статьи про Степанцова как-то несерьезно. Не его это тема, не его образ мыслей и, что важнее, не его стилистика. Так плохо он написать просто не смог бы.

Вот интересная мысль — а кто смог? Юрист, который из номера в номер дает советы автолюбителям, как не дать себя обмануть, что делать, когда тебя откровенно надувают государство, бандиты, бензиновые и прочие короли?

Или это мог быть известный своими скандальными выходками политолог? Нет, у этого вполне благополучного господина в узеньких, словно иезуитских таких очочках, слишком острый и язвительный язык, слишком большой опыт ведения публичных дискуссий, чтобы он вдруг «разменял» свой оригинальный талант на такую мелочовку. А может, как раз на это и расчет? Мол, никому и в голову не придет? Он ведь в прошлом довольно успешный адвокат, вполне мог когда-то столкнуться лбом со Степанцовым и потерпеть позорное поражение, отложившее неизгладимый отпечаток на дальнейшей его деятельности, отчего и пришлось переквалифицироваться. Не исключено, но нуждается в тщательной проверке.

Следующие двое журналистов, называвшие себя писателями — ничего странного, обычная стадная тяга всякого пишущего в газете к высокому жанру литературы, своего рода графоманство, — существовали как бы в двух ипостасях — в России и за границей. Оба, как они постоянно утверждают о себе в прессе, из бывших диссидентов. Покинули Союз в семидесятых и обосновались на Западе. Один, кажется, в Штатах, другой — определенно в Израиле.

О том, который из Штатов, мало что известно, Макс накопал самый мизер.

Здесь этот гражданин был успешным журналистом, много печатался в разных газетах, потом словно отрезало — то ли диссидентство нарушило привычный уклад жизни, то ли жизненные изменения и проблемы толкнули его в немногочисленные ряды диссидентов. Дальше — участие в протестных акциях и, наконец, отъезд. В настоящее время имеет американское гражданство, проживает в городе Бостоне, где одно время преподавал в университете и выступал в местных газетах с разоблачительными материалами о жизни в СССР. Ныне занимается литературной работой. С журналистикой его связывает участие в работе редколлегии еженедельника «Секретная почта», где он иногда выступает со статьями об интимной жизни советской элиты времен застоя. О, кажется, совсем горячо!

И еще одна очень важная деталь. Этот человек, которого зовут Львом Зиновьевичем Липским, был, оказывается, осужден на пять лет! Причиной послужила его правозащитная деятельность, но повод был выбран самый подходящий для тех лет брежневского правления — растрата денежных средств, присвоение энных сумм, о которых осужденный, разумеется, и понятия не имел. Но такова была практика советского судопроизводства.

Эти данные Макс вытащил из какого-то интервью, которое дал Липский уже по прибытии в Штаты, в котором он утверждал, что истинной причиной его осуждения было участие в протестных акциях по поводу высылки академика Сахарова из Москвы под кагэбэшный надзор в город Горький в январе 1980 года. Вот тогда организаторов несанкционированного митинга похватали и, придумав несуществующие преступления, после коротких и закрытых судебных процессов отправили в лагеря. Откуда Липский вышел в 1985 году и постарался тут же покинуть страну.

Липский… Липский… Александр Борисович точно видел эту фамилию, но не саму по себе, а в числе других осужденных. Ладно, решил, к Этому вопросу можно будет вернуться позже.

Итак, являясь сегодня гражданином Соединенных Штатов, Лев Зиновьевич Липский имеет квартиру в Москве, на Арбате. Купил, наверное, на свои авторские гонорары, хотя книг на русском языке у него немного, чуть более десятка. Для серьезного писателя этого, конечно, мало, жить-то на что? В справке указано, что сюжеты автор черпал из своей прошлой жизни в Советском Союзе. Есть и отзывы критики, сводящиеся к единому мнению — «написано остро, занимательно и даже порой беспощадно». Ни одной, правда, книжки этого автора Турецкий не читал, хотя, кажется, что-то такое видел на книжных развалах. Пожалуй, можно будет полистать. И внимательно посмотреть, что знает этот Липский о том, как жили Хрущев, Брежнев и их соратники? Он что, вхож был в их дома? Сомнительно, но все равно почитать надо.

Пойдем дальше. Коллега Липского из Израиля. Биографии странно схожи. Журналистика, основное направление — нравственная тематика — мораль, воспитание. Видимо, на определенном этапе жизни — какой-то элемент ущербности, в дальнейшем — конфликты с властями, мытарства и отъезд. Но у этого писателя Резникова, в отличие от его коллеги, были веские доводы убраться подальше. В своих книжках он подробно описал, как его завербовал КГБ, как он был вынужден сочинять доносы на своих же коллег и знакомых. Это, конечно, не делало ему чести, но он сумел-таки в конце концов вывести своих «кураторов» на чистую воду, обнародовав их имена. Да, некая ущербность здесь просматривалась, и прежде всего в желании оправдаться, свалив собственные проблемы морально-этического плана на плечи государства, которого больше не существует.

И здесь придется сделать для себя пометку «нотабене», подумал Турецкий…

Таким вот образом он прошерстил весь списочный состав и пришел к окончательному и неутешительному для себя выводу, что, за малым исключением, к которому он лично отнес бы юриста, журналиста-международника и одного из писателей, вся остальная редколлегия ну просто изумительно напоминала личность того, кто мог бы либо сочинить сам, либо заказать пасквиль на Степанцова. В том числе и главный редактор. Поразительно, но это так!

И что ж теперь, каждого дергать? Брать за горло, допрашивать?

А кто тебе, Турецкий, позволит так бесцеремонно обращаться с людьми? Да они просто откажутся с тобой беседовать, пошлют тебя подальше, и ничто, никакие указания генерального прокурора не заставят их изменить свое решение и пойти тебе навстречу. Ты кто сейчас для них? Типичный представитель той самой, прошлой, ненавистной им номенклатуры, от которой одни из них сбежали в свободный мир, а другие быстренько записались в воинствующие демократы. Чужой ты им— Турецкий! Поэтому ищи другие каналы или подходы…

А если начать с исключения, а не с правила? А что, пожалуй, это действительно ход! И Александр Борисович, отложив в сторону бумаги, придвинул к себе телефонный аппарат. Интересно, а что у нас нынче поделывает член Московской коллегии адвокатов Игорь Александрович Ольшевский?

Увы, домашний телефон не отвечал, а по служебному в адвокатской конторе объяснили, что Ольшевский в отпуске, отдыхает в Испании и вернется не раньше июня. Сейчас май — и этим все сказано.

Ну, уж если адвокаты гуляют, то писателям, как говорится, сам Бог велел. Но Турецкий позвонил. И милый женский голос только после того, естественно, как Александр Борисович представился и объяснил, что звонит, чтобы проконсультироваться по одному узкопрофессиональному вопросу с уважаемым Семеном Аркадьевичем, благосклонно ответил, что тот в настоящий момент работает у себя на даче, в Мичуринце, это по Киевской дороге, сразу за Переделкино. И для экстренной связи с ним есть номер мобильника. Турецкий, рассыпаясь в благодарностях, записал. Подумал еще: странно, опять же по слухам, этот Семен Аркадьевич — человек малоприятный в общении, а номер его дали без всяких оговорок, просто вежливо предупредили, что он работает.

Александр Борисович взглянул на часы: половина четвертого. Говорят, что где-то в это время или чуть позже у профессиональных писателей заканчивается рабочий день за столом, и их можно отрывать для светских бесед, встреч и вечерних развлечений. И он набрал номер телефона.

Снова женский голос, но уже другой, помягче или помоложе, спросил, кто звонит. Турецкий представился и добавил, что уже успел объяснить свою нужду в разговоре с другой женщиной, в московской квартире. В трубке послышался смех, и Александр Борисович услышал крик: «Пап, это тебя!»

— Слушаю вас, — раздался тягучий, чуть гнусавый голос — ну, точно, говорят же, что он жуткий зануда!

Турецкий еще раз все подробно объяснил, добавив, что к Семену Аркадьевичу он решил обратиться за консультацией не только как к известному и уважаемому писателю, но и как к ученому, новые исторические концепции которого представляют большой общественный, да и чисто познавательный интерес. И подумал мельком: какая удача, что успел-таки как-то прочитать одну из его книжек. Не дай бог, спросит, будет хоть что ответить.

Очевидно, упоминание Турецким о научной стороне вопроса оказало благотворное влияние на зануду. Он помолчал, раздумывая, и сообщил, что готов встретиться, да вот только как со временем? Первая половина дня у него занята плотно, разве что во второй? А как срочно требуется?

Александр Борисович ответил, что готов приехать прямо сегодня, это же недалеко, а у него своя машина.

И снова у писателя, кажется, появились какие-то свои соображения. Он сказал, что готов продиктовать адрес и ждет к обеду. А вот это уже было интересно. Об обеде как раз Турецкий и не думал, так что очень было бы кстати. И через пятнадцать минут, сунув в карман копию машинописной статьи «Требуется палач», он уже мчался в сторону Ленинского проспекта и дальше, на Киевское шоссе.

2

Семен Аркадьевич, вопреки представлениям Турецкого, оказался человеком далеко не старым. Время отложило свой отпечаток на его лице, напоминающем вынутый из бочки большой и слегка помятый соленый огурец. Почему такая ассоциация? А возможно, из-за вислого носа, своей окраской определенно указывающего на гастрономические привязанности его обладателя. И с выпивкой он явно не враждовал.

Прежде чем пройти к столу, который неторопливо накрывала, как успел заметить Александр Борисович, весьма и весьма недурственная женщина лет тридцати с небольшим, с любопытством поглядывающая в его сторону, Семен Аркадьевич предложил своему неожиданному гостю немного прогуляться по участку, утопавшему в густом кустарнике, между кущами которого была выложена дорожка из красного кирпича. Давно выложена, кирпич уже успел местами развалиться и прорасти травой.

Турецкий, пока ехал, продумал разговор, но решил ничего не сочинять, не врать, а пустить дело на самотек — как получится, так, в конце концов, и получится. Единственное, что он подготовил, — это изложение преамбулы. Она не должна пугать писателя, не должна настораживать, что вот, мол, его призывают как бы к предательству коллег. Вовсе нет, и больше того, предлагается эту встречу и этот разговор вообще оставить как бы тет-а-тет, и никого о них не информировать. Просто нужен дельный совет по поводу одного опубликованного материала. Где, когда— это потом. Это не для преамбулы.

Не мог бы он, скажем, подсказать, кого из его знакомых литераторов, может быть, критиков, литературоведов пригласить для проведения лексической экспертизы, возможного установления авторства и так далее. Почему такие вопросы именно к нему? А потому, что Турецкий искренне считает его умным человеком, чьи взгляды на историческое развитие России Александру Борисовичу очень импонируют. Ну и так далее, в том же духе. А когда консенсус уже будет в какой-то мере достигнут, вот тут и положить перед ним оригинал статьи анонимного автора. И объяснить, чем вызван столь пристальный интерес к ней со стороны Генеральной прокуратуры. Подобное сведение счетов, если такова была основная задача публикации, ведь не самый красивый, да и умный, честно говоря, способ критики. Если автор по-прежнему боится, его можно успокоить, что в обиду никто его не даст. А если это — чистое злопыхательство, оно должно быть наказуемо по закону. Кстати, невредно будет рассказать Семену Аркадьевичу и о встрече с главным редактором, а также о том впечатлении, которое тот оставил у Турецкого. Тест, так сказать, на вшивость: обидится — одно, а мнения совпадут — совсем другое.

Словом, Александр Борисович провел с самим собой репетицию, но писатель оказался хитрее, что ли, или прозорливее. Так что и никакая преамбула не потребовалась.

— А ведь я примерно догадываюсь, зачем вы ко мне пожаловали, Александр Борисович, — без всякого ехидства сказал он, когда они отошли подальше от дома. — Это ведь вы посещали нашего главного, верно? И список членов редколлегии забрали. Значит, продолжаете копать? Это в связи со злополучным «Палачом», так надо понимать?

— Я ж говорил вам, что приятно иметь дело с умным человеком! — искренне воскликнул Турецкий. — А я все думал, подходы искал.

— И долго искали? — засмеялся тот.

— Да вот пока перевернул в общей сложности порядка полтысячи уголовных дел, листал другие материалы и еще к вам ехал. Нет, пожалуй, когда выбирал, к кому первому из членов редколлегии напроситься в гости. И, поверьте, это был у меня не самый легкий выбор, говорю вам совершенно честно.

— Во как! Это, значит, я первый удостоен чести? А почему, позвольте полюбопытствовать? А-а, вы ж сказали — по алфавиту, а моя фамилия первая в списке?

— А вот это обстоятельство как раз не играло никакой роли. Тут другая загадка! — Турецкий многозначительно поднял палец. — Скорее, психологическая.

— Ну-ну, чрезвычайно интересно!

— Семен Аркадьевич, только давайте договоримся так: если вам покажется мое присутствие неприятным, вы мне сразу скажете, и я не стану больше вас беспокоить, немедленно уеду и попрошу забыть о нашей встрече, хорошо? Это, как говорится, не для протокола, разговор сугубо между нами, и мне действительно нужен ваш совет. В котором вы имеете полное право мне отказать, и я не обижусь. Но напомню, что любой совет тем и хорош, что его можно либо принять, либо безболезненно отвергнуть. Если вы согласны, я поясню ситуацию.

— Согласен, согласен, не теряйте своего дорогого времени, а то Люба сейчас позовет нас, а за столом я попрошу вас говорить только на отвлеченные темы. Моя работа — это табу для домашних. Но позволю себе еще один вопрос: как вам наш главный?

— Честно? — вырвалось у Турецкого.

— Ну, дорогой мой, — писатель даже руками развел, — вы же только что сами меня уверяли…

— Простите, — засмеялся Турецкий, — очень такое… — Он сморщил лицо и отрицательно потряс головой.

— Ну и правильно, — спокойно согласился писатель, — реакция нормального, здорового человека. Вы ведь причастны к журналистике?

— Откуда это вам известно?

— Так ведь Эдгар уже собирал нас для экстренной информации.

— Что, всех?!

— Ну, побойтесь Бога, как можно всех, когда половина — на отдыхе, в отпусках. Юрка — у себя, в Израиле, Костя с Левкой — в Штатах, это я один — здесь, рукопись новой книги заканчиваю. Кого-то наш Силич обзванивал, кто-то, как я, подъехал… Проинформировал. Возмущался, конечно. Главным образом наглостью вашего вторжения. Вот мне и захотелось взглянуть, что ж это за наглец такой! Тем более что он просил нас всех быть с вами, если вы станете настаивать, максимально осторожными.

— Не понимаю, чего бояться? Если вранье — пусть автор отвечает, вы-то все при чем? А если фактам имеется подтверждение, тогда пусть отвечает господин фигурант. Двух мнений нет. И мы все у себя, в Генеральной прокуратуре, куда обратился за помощью этот Степанцов, так считаем. Кстати, оригинал этой статьи со мной, и я хотел бы с вами посоветоваться по поводу некоторых ее аспектов. Вот скажите мне, пожалуйста, Семен Аркадьевич, у вас как принято? Вы все читаете материалы еженедельника до их публикации?

— Да помилуйте, кто ж на это может быть способен? Тогда надо бросить собственную работу и заниматься исключительно чтением! А семью кормить кто будет? Кстати, этого «Палача» я впервые и увидел-то после публикации, когда свежий номер получил. Я Эдгару позвонил и предупредил, чтоб он ждал на свою шею неприятностей. Как в лужу глядел!

— Значит, вы были бы против статьи?

— Естественно! Глупость, помноженная на бездарность! Вы внимательно читали? Язычок-то, поди, отметили?

— Это тоже была одна из причин моего приезда к вам. На мой взгляд, стилистика, язык откровенно выпадают из общего стиля издания. Чем-то, простите, доморощенным таким пахнуло, из провинциальной прессы советских времен.

— Очень точная оценка, Александр Борисович… Так вас, получается, автор интересует? На предмет определенных санкций? — Писатель с иронией посмотрел на гостя.

— Да бросьте вы, какие, к черту, санкции? Вы в какое время живете, уважаемый Семен Аркадьевич? Санкции могут быть лишь в Том случае, если факты, изложенные в статье, будут признаны судом — не мной или вами, и даже не генеральным прокурором, а только судом! — клеветой, то есть, как записано в Уголовном кодексе, распространением заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию. Скажите мне, много вы слышали о подобных процессах? Да, в последнее время довольно часто один подает в суд на другого по поводу всякого рода инсинуаций, наносящих истцу, по его убеждению, моральный ущерб. Даже таксу, установили, какое оскорбление сколько стоит и на какое количество так называемых МРОТ может рассчитывать истец. Ну и что? Пишут в тех же газетах, что суд признал ответчика виновным, что обязал выплатить столько-то, а ответчик собирается обжаловать решение суда в верхних, извините за выражение, инстанциях. Чего огород-то городить? Кому такой страшный суд опасен, покажите мне?

Семен Аркадьевич с пониманием развел руками.

— Нет, здесь вопрос гораздо более сложный, — продолжил Турецкий. — Анонимность автора продиктована у него той элементарной причиной, что он действительно боится. И правильно делает. Знаете почему?

— Ну, вы полагаете, у него у самого крепко рыльце в пушку?

— Вот именно.

— Па-па! — донеслось до них. — Идите обедать!

— Ну вот, — огорченно сказал писатель, — и не поговорили толком.

— А мне кажется, — возразил Турецкий, — что, наоборот, я, во всяком случае, прекрасно вас понял. И после обеда, если бы вы нашли еще немного времени, обсудил бы с вами мою проблему более конкретно.

— Ну, я думал, вы сильно торопитесь.

— Нет, я готов, что называется, до упора. Если у вас есть такая возможность.

— Скажите, Александр Борисович, а как поздно вы можете уехать?

— У вас-тоже проблемы? — улыбнулся Турецкий.

— Да нет, видите ли… Мне не совсем удобно просить вас… Дело в том, что Люба, как бы сказать?.. Словом, она собирается уехать в Москву только после приезда моей жены. Нина же появится не раньше десяти, понимаете? А отпускать Любу одну в это время на электричке мне не хотелось бы, вы же знаете, как пристают в поездах, особенно вечерами, когда едет не так много народа.

— Я понял вас, можете не продолжать, Семен Аркадьевич, — засмеялся Турецкий. — Где ваша Люба живет, в каком районе?

— Ну что вы? Она с нами живет! Куда вы и звонили. На Красноармейской, в писательском доме. Знаете?

— Конечно, бывал там, и не раз, в гостях, разумеется. Ну, так в чем дело? Вы хотите, чтоб я ее доставил прямо к дому? С удовольствием, никаких проблем.

— Я вам буду весьма признателен, Александр Борисович!

— Не стоит благодарности… если, разумеется, Люба сама возражать не станет.

— Да ну что вы! Она согласится с удовольствием!

— Вот и отлично.

Турецкий, подходя к дому, увидел ее на ступеньках веранды. Люба смотрела на них, точнее, на него, и в глазах ее, так ему показалось, светилась загадка, а по губам скользило такое веселое лукавство, что у Александра Борисовича шевельнулась подспудная мысль: она-то согласится с удовольствием, тут нет сомнений, но было бы очень неплохо, если бы удовольствие стало взаимным. А в чем проблемы? Она не девочка, вон колечко, судя по его ширине, обручальное, блестит на правой руке, скорее всего, разведена, раз проживает с родителями. Лицом очень даже недурна. Отменная фигура, выглядит так, что только слепой не обернется. То есть все при ней, а почему одна? А может, ей нравится такая жизнь? Вот возьмет и пригласит его, когда приедут в Москву, на чашку чая! Он ведь не сможет ей отказать? И потом, он же не слепой…

— Люба, ты знаешь, — сказал Семен Аркадьевич, — а ведь я неожиданно решил твой вопрос. Александр Борисович обещал, что довезет тебя прямо до подъезда!

— Хорошо, папа, спасибо. Проходите к столу, уже все накрыто, — с показным смирением произнесла она, метнув при этом такой взгляд на Турецкого, что у него екнуло под сердцем и вспотели ладони.

И это дало ему повод немедленно спросить, где можно помыть руки. Люба провела его в глубь дома, где был устроен вполне городской санузел. Показала на полотенце и, выйдя в коридор, оперлась плечом о косяк. Он, вытирая руки, посмотрел на нее, она не отвела глаз, но чуть улыбнулась — можно было подумать, что даже отчасти призывно. Турецкий продолжал вытирать каждый палец теперь отдельно, не сводя с нее взгляда, — этакий опасный библейский змей! Но она вдруг громко хмыкнула и подмигнула ему, показав язык, словно шаловливая девчонка. Турецкий мог поклясться, что у нее это ловко получилось и ничуть не противоречило ее взрослому возрасту. Выходя, а эта чертовка даже не посторонилась, почти загораживая своим выставленным круглым бедром проход, Александр быстрым движением ладони скользнул по ее талии и чуть подтянул к себе. Люба невольно изогнулась, вскинув лицо, и тогда Турецкий, воровато прижал губы к ее щеке, рядом с ушком, и задержал, едва слышно чмокнув.

— Спасибо, Люба, — тут же отстраняясь и отпуская ее, достаточно громко сказал он, и она вдруг густо покраснела.

«Вот только этого нам еще и не хватало!» — с досадой подумал он, уже кляня себя за неосторожность.

— Идите, я сейчас, — отвернувшись, спокойно сказала она и, скользнув мимо него в ванную, открыла кран и пустила воду.

Она появилась за столом минуту спустя после него, и на лице ее — розовом и чистом — не было написано ничего, кроме самой скромности.

— Извините, выпить я вам не предлагаю, вы же за рулем, — сказал писатель и, подумав, добавил: — Хотя с вами, Александр Борисович, сделал бы это с удовольствием. Ну что ж, может, в другой раз, если жизнь сведет.

— Я бы тоже не возражал против одной рюмочки, не больше. У нас еще четыре часа впереди, а за себя я всегда спокоен, и под этим делом, — щелкнул он себя по шее, — за руль никогда не сажусь. И еще я не люблю гонки. А заставлять дышать в трубочку помощника генерального прокурора вряд ли кому-нибудь придет в голову, поверьте моему опыту.

— Вы меня так уговариваете, — засмеялся Семен Аркадьевич, — что я, право, и не знаю… Дочка, не нальешь нам по рюмке? Вы что предпочитаете, Александр Борисович, водочку или коньяк?

— Папа, может?.. — Люба с сомнением посмотрела на Турецкого.

— Нет, от рюмки коньяка из ваших рук я бы не отказался, Любовь Семеновна.

— Ох, какой вы, однако, льстец! — весело сказала она, выходя и тут же возвращаясь с хрустальным графинчиком.

Эту свою рюмку Александр Борисович выпил в четыре приема, отхлебывая по маленькому глоточку. Ну а писатель разрешил себе больше. В течение обеда он за разговором практически прикончил графинчик.

Предупреждение о том, что его служебные проблемы — табу для домашних, носило, видимо, пристрелочный характер. Так, на всякий случай, может, для придания значимости своей работе. Потому что он вскоре сам заговорил о газетных делах, рассказывая о коллегах и выдавая на каждого довольно меткие характеристики. Во всяком случае, они стали Турецкому понятнее чисто в человеческом плане.

А он сперва никак не мог сообразить, с какой стати писатель потчует его всей этой информацией. И сообразил только в конце обеда, и тут же упрекнул себя за невнимательность, продиктованную, разумеется, присутствием Любы, которая сидела напротив, загадочно улыбаясь и переводя блуждающий взгляд с предмета на предмет. Турецкий, пытавшийся внимательно следить за развитием мысли писателя, постоянно ощущал на себе этот ее взгляд и отвлекался, чем, вероятно, и веселил ее.

— Я чувствую, — заметил вдруг писатель, — что вы не совсем улавливаете, зачем я это вам рассказываю?

— Нет, ну что вы? — попытался возразить Турецкий, уже сердясь на себя.

— Просто мне показалось, Александр Борисович, что вы поставили перед собой задачу выяснить по возможности причастность либо непричастность каждого из нас к этой публикации. Так я хотел в какой-то степени облегчить вашу задачу. Четко зная условия, вам проще будет найти и решение.

— В вас говорит математик.

— Угадали, — улыбнулся писатель. — У меня именно математическое образование. Наверное, отсюда и легкость общения с историей, теперь понимаете?

— Поразительно, — искренне ответил Турецкий.

— Чай? Кофе?

— Предпочтительнее кофе, и покрепче.

— Естественно. Люба, ты поняла? А мне зеленого чая. В кабинет. Прошу, Александр Борисович. Вам делать выводы, а уж я помогу, чем смогу.

— Дорогая хозяйка, — сказал, поднимаясь, Турецкий, — разрешите поблагодарить вас за чудный обед и поцеловать вам ручку?

— Ну что вы! — так же церемонно ответила она, щурясь от смеха и протягивая ему кончики пальцев, словно принцесса. — Мой труд совсем не стоит вашей благодарности…

— Люба, — строго прервал ее отец, пока Александр Борисович изысканным жестом поднес ее пальчики к губам, целуя их, — не хулигань, ты уже не девочка! Что о тебе подумает Александр Борисович?

— Я думаю, — отпуская ее пальцы, сказал Турецкий, — что они пахнут очень приятно, кажется, мятой. А что, по-вашему, хулиганить разрешено только девочкам?

— Что, съел? — Люба показала отцу язык, ну, точно так же, как недавно ему, там, в ванной..

И Александр только сейчас вдруг понял, что Люба ничего не придумывает и ничего не играет, не изображает — она просто такая вот по жизни: открытая, свободная и умеет безбоязненно, откровенно радоваться тому, что ей действительно нравится. Редкое нынче качество, и завидное…

3

Он вел машину уже в полной темноте.

Любу, сидевшую справа от него, словно оставила дневная веселость, и теперь она вела себя тихо, лишь изредка поглядывая на него сбоку, и глаза ее при этом странно блестели — видно, в зрачках отражались огни фар редких встречных машин. Сейчас основной поток транспорта двигался в сторону Москвы.

Но глаза, как говорится, глазами. Кажется, еще Лермонтов заметил, что, если, говоря о женщине, заводят речь о ее глазах, значит, все остальное ни к черту не годится. Нет, неправ был поэт, молодой еще по нашим-то временам. И глаза у Любы были как раз очень интересными — то большими, когда она удивлялась чему-нибудь, то узенькими, когда смеялась или лукавила. Турецкий, как ни старался, не мог надолго отвести взгляд от ее коленок, которые она скромненько и как бы ненавязчиво выставила напоказ. А может, и не выставила, а просто сиденье такое у машины своеобразное.

В самом деле, замечал Турецкий, стоило к нему подсесть любой женщине — знакомой, незнакомой, случайной попутчице, которая проголосовала у обочины и которую просто грех было бы не подвезти, когда имелось время, как ее коленки немедленно принимали самый вызывающий вид. Прямо мистика какая-то.

Но сейчас Александр старался не отрывать взгляда от дороги: всегда может найтись сумасшедший, который захочет перебежать дорогу перед носом автомобиля. И Люба, вероятно, чувствовала это его несколько напряженное состояние и не отвлекала ни разговором, ни вызывающими позами, хотя могла бы вполне. И Турецкий, пожалуй, не стал бы возражать, а съехал бы с трассы на любую боковую дорогу, погасил бы габаритные огни и повернулся к своей очаровательной соседке. И вряд ли бы встретил резкий отпор…

Да, оно, конечно, и неплохо бы, но Александр Борисович давно обратил внимание на следующий за ним на некотором отдалении темный автомобиль. И дело не в том, что на ночной дороге все машины похожи друг на дружку, а в том, что именно эта, прибавлял ли скорость Турецкий или сбавлял, держалась на одном и том же расстоянии — точно через машину. Уже в городе Александр попробовал «побегать» немного, чтобы потерять «хвост», но тот не отставал — видно, за рулем сидел профессионал. А коли так, то там знали и к кому ездил Турецкий. Значит, и в прятки играть смысла не было. И тогда он перестал обращать на машину внимание. Вернулся мысленно к разговору с писателем.

Они засиделись в его кабинете допоздна, точнее, до приезда супруги Семена Аркадьевича, Нины Ивановны. Вот, кстати, тоже поразительная штука: едва она вошла, как Александр Борисович вмиг представил себе, какой станет Люба в пожилом возрасте. То есть один к одному! И еще мелькнуло: «Ах ты, старый ловелас! Неужто готов и за мамашей приударить? Да она ж тебе как бабушка!» Нет, ну что говорить, тоже необычайно приятная женщина, разве что постарше, лет ей где-то за пятьдесят, но сохранилась — нет слов. Да, впрочем, и Александр Борисович в свои сорок семь не считал себя старым, разве что к слову, но не больше, нет. Потом они, уже всей семьей, попили чаю с тортом, который привезла Нина Ивановна, зная, что у мужа гость, и никуда не торопились, ибо и сам Турецкий не проявлял озабоченности по поводу позднего времени, да и чай оказался к месту. А после и уехали с Любой, провожаемые ее родителями, которых Александр Борисович, кажется, успел очаровать. Он умел это делать, когда, разумеется, хотел, и чувствовал, как в него вселяется некий шаловливый бес.

Но это все было попутно, словно бы в качестве гарнира к главному блюду, которым, несомненно, оказалась доверительная беседа с писателем. А вот Семену Аркадьевичу он был искренне благодарен за его не менее искреннюю своеобразную исповедь.

Его меткие характеристики, как уже замечено, дали возможность Турецкому отчетливо представить себе и атмосферу в еженедельнике, и некие тайные механизмы, которые двигали изданием. О них как-то не принято говорить вслух, ибо далеко не все спонсоры любят, когда их не просто упоминают, а пробуют публично разобраться в причинах их спонсорства. Понятнее стали и люди, которые входили в редакционную коллегию, то есть отчасти влияли на политику издания, оставляя все-таки последнее слово за его хозяином, — это если выражаться с прямотой римлянина. А истинным хозяином «Секретной почты» был вовсе не Эдгар Амвросиевич, а крупнейший в стране нефтегазовый холдинг; и, следовательно, ни о какой абсолютной независимости еженедельника говорить не приходилось. Правда, миллионной армии читателей этот факт не был известен.

Второй же вывод, который напрашивался сам, заключался в том, что «мочилово», говоря языком братвы, должно было быть санкционированным. Иными словами, если опубликовали статью «Требуется палач» именно в тот момент, когда слухи о назначении Степанцова на пост Председателя Высшего арбитражного суда перешли из стадии досужих сплетен в стадию близкой уже реальности, значит, кому-то срочно потребовалось, выражаясь тем же языком, «опустить» его именно в независимом издании. То есть тут опять та же политика, но поданная так, чтобы никто не смог догадаться, откуда у публикации растут ноги.

Но кто конкретно мог создать этот мало приличный опус? А вот на такой простенький вопрос Семен Аркадьевич внятно ответить не желал. То ли он все-таки побаивался чего-то, то ли действительно не знал. Если боялся, то чего? Ну, могут выгнать из редколлегии. Это был бы чувствительный удар по семейному бюджету. Люба — филолог по образованию, учительница, как говорили в старину, изящной словесности, зарплата у нее — надо понимать, кошкины слезы. Нина Ивановна на пенсии, тоже ясно — все деньги уходят на квартплату и содержание дачи. Сам Семен Аркадьевич, по сути, единственный, кто обеспечивает семью. За участие в редколлегии платят, и неплохо. Постоянно печатают его статьи на различные исторические темы, вызывающие общественный интерес и неоднозначное толкование, — в каком другом издании пошли бы на это?

Значит, было что терять. И обвинять его в умолчании также нелепо. Он уже высказал столько прозрачных намеков, что умному человеку вполне хватило бы для выводов.

А вывод напрашивался вполне определенный. И исходил он из тех подробных характеристик своих коллег, которые выдал Семен Аркадьевич как бы походя.

Ну, начать с того, что текст был напечатан на машинке, — ксерокопию оригинала показал Турецкий, хотя сам Семен Аркадьевич читал материал только в компьютерной распечатке. Эдгар тогда попросил писателя подъехать в редакцию и лично, у себя в кабинете, вручил статью, потребовав сразу прочитать и высказать замечания по существу. Вот тогда же и состоялся не очень лицеприятный разговор о качестве рукописи. Главный внешне внимательно выслушал его; а сам, казалось, думал совершенно о другом, но отметил ряд замечаний по стилю и предупредил, что в публикации заинтересован не он сам, а… Как обычно, в таких случаях Эдгар возводил очи к потолку и делал многозначительное лицо — все уже давно знали эту его манеру. Ну, надо так надо, о чем тогда и спорить? И хотя качество оставляло желать много лучшего и вообще статья походила больше на плохую сплетню, главный редактор уверил писателя, что фактура материала ни у него, ни у… короче, понятно? — никаких сомнений не вызывает. Вот и все, собственно, общение. Видимо, подобные встречи произошли у Хакель-Силича и с другими членами редколлегии, и результат всех этих общений и переговоров — налицо. На материал, кажется, никто из штатных или внештатных сотрудников не обратил серьезного внимания, сочли не очень удачной публикацией, каких, кстати, бывает немало на страницах еженедельника. Читатель, считает главный редактор, обожает интимные подробности про жизнь сильных мира сего, и «Секретная почта» в этом смысле всегда старалась быть задиристой, что, в свою очередь, постоянно сходило ей с рук. Но тут важен другой факт — пишущая машинка! Ну кто, скажите, из современных авторов держит у себя в доме этакого монстра?

Вот он, парадокс времени! Еще вчера такая машинка, особенно электрическая, да с программным обеспечением, представлялась верхом совершенства! Как тот же сотовый телефон, обладать которым мог разве что очень богатый человек, а сейчас каждый первоклассник таскает на поясе персональную мобилу. Но если машинка сохранилась и находится в работе, значит, и характер ее обладателя можно определить с немалой долей достоверности. Кто он? Явно немолодой. Он давно привык к своей машинке и не боится засветиться. Это раньше ни одна пишущая машинка не могла скрыться от всевидящего ока КГБ, где все особенности машинописных шрифтов попросту регистрировались, и найти анонима ничего не стоило. Сейчас — другие дела и иная жизнь. Далее. Фактура статьи определенно указывает на то, что автор и его герой когда-то были хорошо знакомы. В каком качестве и где произошло знакомство — дело истории либо же тщательного расследования, если в этом есть вообще хоть какой-нибудь смысл. И это предположение тоже указывает на то, что автор — человек немолодой, то есть ему где-то около шестидесяти.

Следуя этим соображениям, можно предположить, что знакомство автора и его героя произошло на почве бывшей судебной деятельности Степанцова, и автор мог пострадать в этой связи.

Это соображение Турецкий уже проверял, о чем и сказал Семену Аркадьевичу, на что тот ответил неожиданным аргументом:

— Ну а почему вы решили, что автор должен быть обязательно осужденным? По собственному опыту, скажу вам, уважаемый Александр Борисович, не сочтите мои слова за общее негативное отношение к вашему брату, что у меня, как, наверное, и у многих, кто не стеснялся высказывать свое мнение по разным животрепещущим вопросам, тоже были некоторые недопонимания с правящей системой. И со мной несколько раз «беседовали» — до тех пор, пока мне это дело не надоело. Я не был убежденным диссидентом и воевать с мельницами не собирался, к тому же семья, а она обязывала думать не только о себе. Как раз Любаша родилась, это было в семьдесят втором, а родственников у меня за границей не было и рассчитывать на чью-то помощь я тоже не мог, сами понимаете — не до фрондерства. Смирился, занялся историей Отечества — тема тогда безобидная. Так что я бы на вашем месте подумал, прежде чем произнести окончательный приговор.

— А кто с вами беседовал? — с улыбкой спросил Турецкий.

— Разные люди. Помню, однажды вызвали в райком партии, я состоял на учете в Свердловском районе — по принадлежности издательства «Молодая гвардия», в котором я тогда работал. Райком находился в Каретном ряду…

— Вы состояли в партии? — слегка удивился Турецкий.

— А как же! — рассмеялся писатель. — Больше того, в райкоме на нашего брата, пишущего, была даже отдельная разнарядка — по сколько человек и когда можно принимать в ряды, вот как. А если ты не член партии, что ж будешь делать, например, в командировке? Кто тебе поможет собрать материал? Или проверить его? А так зашел в райком партии, определился с темой, потом спустился этажом ниже, в райком комсомола, где тебе без слов выделят машину с водителем, обеспечат гостиницей и так далее. Еще и сопровождающего в поездке выделят, чтоб не скучал и сам не суетился по мелочам. А как же, порядок такой был! Но я не об этом… Вот вы спрашиваете, кто беседовал?

— Я имел в виду органы…

— Какие конкретно? — продолжал улыбаться писатель. — КГБ? Так это уже в последнюю очередь. И плохо было твое дело, если доходило до этого. Нет, у нас в райкоме, например, была инструктором прекрасная женщина, звали ее Ниной Митрофановной — тезка моей супруги. Крупная такая, властная женщина с гордой посадкой головы, но безумно добрая ко всем нам, из писательско-журналистской братии. Знала ведь, понимала, с кем дело имеет. И вот она вызвала меня к себе в кабинет. Напарница ее куда-то вышла, скорее всего, так было подстроено, чтоб разговор у нас с ней состоялся с глазу на глаз. А причиной, я не сказал, было несколько моих довольно резких выступлений на общем собрании, даже не на партийном, а на производственном, где обсуждались текущие дела и вообще издательская политика. Ну, что я? Поругал не те книжки, похвалил тоже не те, в запальчивости высказался по поводу личного взгляда и дальше в том же духе. Мне кто-то, не помню, возразил, что вот в райкоме иной взгляд, ну я и сорвался, наговорил глупостей по поводу того, что уж райкому-то в наши производственные дела соваться нет нужды, пусть идеологией своей занимается. Кто-то рассмеялся, кто-то похлопал в ладоши, а кто-то запомнил. Вот все это Нина мне и выложила на блюдечке. Под соусом — что я имею против партии? А ничего, при чем здесь партия? И тогда эта мудрая женщина, у которой, по нашим данным, не было ни мужа, ни детей и вся жизнь которой фактически протекала в том же райкоме, где все мы состояли на учете, сказала мне следующее. Я не ручаюсь, что помню дословно, но диалог был примерно такой. Меня никто не тянул за уши в партию? Нет, никто. Сам пришел? Сам. Зачем? Чтоб лучше работать, журналистика — такая штука, приходится быть в курсе всех принимаемых партией решений — как открытых, так, между прочим, и закрытых.

А дальше было в некотором роде откровение. Я считаю такую политику в какой-то мере игрой? Хорошо, пусть игра. Но каждая игра имеет свои непреложные правила. Нравится мне это или не нравится, я подписался на игру, значит, обязан следовать жестким правилам. Не нравится — дверь открыта. Я помню, спросил ее только об одном: «Вам, Нина Митрофановна, самой-то нравится эта игра?» И она ответила: «Я же играю, не хлопаю дверьми». Вот и понимай, как знаешь. То, что она была со мной искренней, несомненно, скажу по секрету, она мне даже нравилась как женщина, и если бы она хоть разок подала повод, я бы его не упустил, ей-богу. А что, баба в самом соку, а семьи нет, может, на стороне кто-то, но так, наверняка, чтоб и в плохом сне не приснилось моральное разложение… Короче говоря, послушался я голоса разума и заткнулся. Но это вовсе не значило, что мои слова бесследно растворились в воздухе. Не прошло и недели, как меня снова вызвали в райком. И Нина, внимательно глядя мне в глаза, негромко сказала, что мною интересуются в прокуратуре, но я могу с чистой совестью сослаться на ту жесткую — она подчеркнула это слово — беседу, которую, как инструктор райкома, провела со мной.

Товарищ был в штатском. Сперва его интересовало общее положение в издательстве, и я немедленно переадресовал его к своему руководству. Затем его заинтересовала вообще моральная атмосфера в издательстве — кто и о чем говорит, кому что не нравится, были названы даже несколько фамилий особо задиристых сотрудников. И на этот «заход» я нашел возможность отреагировать правильно — в плане той игры, о которой мне говорила Нина Митрофановна. Чувствуя, видимо, что со мной у него ничего не. получается, товарищ начинал сердиться, пробуя даже угрожать мне некими санкциями, которые отнюдь не принесут пользы моему дальнейшему творчеству. Вот тут я напрямик и заявил, что уже имел не самую приятную беседу с инструктором райкома партии, где получил вполне заслуженное мной устное взыскание и пообещал, что подобное с моей стороны больше не повторится. Похоже, после этого демарша крыть ему было нечем. Расстался он со мной откровенно недовольный. Сорвалось, вот в чем дело! Больше меня не трогали, да я и сам помалкивал. А потом вообще поменял службу, переехал в другой район и прикрепился к другой парторганизации. Нину Митрофановну потерял из виду, но буду искренне благодарен ей по гроб жизни. Такие вот дела, молодой человек…

Одним словом, итогом этой исповеди мог быть намек на какую-либо альтернативу, предложенную, скажем, более настойчивым представителем органов безопасности провинившемуся коллеге писателя. Ведь мог же кто-то испугаться и согласиться на сотрудничество с ними? То есть превратиться в стукача? Конечно, никакого сомнения нет. Но таковым лицом может быть только тот, кто служил в ту пору, о которой идет речь, и представлял собой не мелкую сошку, ибо должен был владеть определенной информацией. Интересно? Тогда, в свете высказанных характеристик членов редколлегии, и можно заняться поиском лица, которое могло быть максимально заинтересованным в том, чтобы опорочить некоего Степанцова. Впрочем, это мог быть и посторонний человек, присланный сверху, от хозяина и спонсора в одном лице. Любопытно было бы посмотреть на так называемый расклад голосования: кто был за этот материал, а кто — против.

Семен Аркадьевич помог и в этом вопросе. Он навскидку перечислил тех, кто, по его мнению, мог быть против, а остальные, естественно, за. Последних оказалось пятеро. Сам главный редактор, его заместитель, завотделом (ну, правильно, штатные сотрудники обязаны слушаться), а из членов редколлегии — довольно слабенький писатель, постоянно проживающий в Америке, но часто наезжающий сюда, Лев Липский и адвокат Игорь Ольшевский, просто, обожающий всякого рода скандалы — ну характер такой у человека. На двух последних ссылался в своем разговоре с Семеном Аркадьевичем и Эдгар Амвросиевич. Просто заметил, что они читали и не возражают. Но Ольшевский молод и к прошлым делам вряд ли может иметь непосредственное отношение, он обыкновенный, хотя и очень грамотный в своем собственном деле, обыватель, любящий скандалы. Наверное, потому, что они — его хлеб. А вот в биографии Липского следовало покопаться подробнее. Как он оказался в Америке и почему? Чем там занимался, прежде чем стать, по его же словам, достаточно успешным писателем? И такой ли уж он там успешный? Может, это все — туфта?

А может быть, совсем и не туфта… Наводка, во всяком случае, была очень интересная. Александр Борисович начал тут же припоминать, что уже знает о Липском, и чем больше он о нем размышлял, тем больше убеждался, что этот возможный фигурант требует максимально пристального изучения. В том числе дополнительного вмешательства Макса. Тут, видимо, одной незначительной характеристикой, похожей на все остальные, добытые Максом, не обойдешься, возможно, придется задействовать и прошлые связи Льва Зиновьевича, еще до его отъезда на Запад…

Когда шикарный темно-синий «пежо» Турецкого остановился во дворе, у подъезда, на который указала Люба, женщина внимательно посмотрела на него и сказала:

— Вы были так, Александр Борисович, углублены в свои размышления, что мне стало вас немного жалко.

— Это почему же?

— У вас был очень озабоченный вид. И мне подумалось, что, не окажись я сейчас в вашей машине, вы не задумываясь помчались бы к себе на работу, настолько выглядели серьезным и озабоченным. А я невольно мешала, это так?

— Если честно, то не совсем так, хотя… и было, но отчасти. И к вам мои рабочие мысли, поверьте, отношения не имели. А вот то, что вы молчали и дали мне возможность еще раз проанализировать наш сегодняшний разговор с вашим отцом, за это вам искреннее спасибо. Чем я мог бы компенсировать свое прохладное, как вы считаете, к вам отношение?

— Ну, если речь только о компенсации, вот вам моя благодарность! — Она обхватила его шею неожиданно сильными руками и впилась затяжным поцелуем в его губы. — Уффф! — смешно выдохнула, отпуская руки и отваливаясь от него. — Не поверите, всю дорогу мечтала, как это сделаю…

— Что, и это все? — воскликнул Турецкий.

Она снова внимательно, но уже без улыбки посмотрела на него в полутьме, при слабом свете лампочки на потолке салона и хмыкнула:

— Ну а уж приглашать вас сейчас к себе, чтобы банально напоить чаем, я не буду.

— Почему? — улыбнулся Турецкий.

— Из принципиальных соображений. Уже поздно, и вам давно пора возвратиться домой, в семью. И я совсем не хочу быть причиной вашего недовольства.

— Помилуйте! — начал было он, но вдруг решил, что она права. И промолчал. Потому что, во-первых, если бы Люба желала, чтобы он остался у нее на ночь, она немедленно нашла бы способ удержать его. Да и потом, не рассказывать же ей, что Ирина с Нинкой, не дождавшись законного отпуска отца семейства, улетели отдыхать в Анталью, так как летние каникулы для них уже начались. И теперь присылают ему на сотовый «эсэмэски» о том, как им там тепло и сладко и как они ждут папу, да только знают, что все это — пустые слова, поскольку работа для Турецкого всегда была важнее семьи.

Но самое главное сейчас — во-вторых. Турецкий видел остановившуюся в отдалении черную машину и вовсе не желал, чтобы наблюдатели в ней засекли его на элементарном адюльтере, как красиво называли в старину самое обычное и довольно приятное нынче дело. Не нужно ему свидетелей.

А Люба кокетливо помахала ему кончиками пальцев, сверкая круглыми коленками, быстро выбралась из машины и, заглянув на прощание в салон, сказала:

— Вам же теперь известен мой телефон здесь, звоните, буду рада с вами увидеться. И — кто знает, кто знает!..

Она призывно засмеялась и убежала.

Ну вот и все, вот и закончилось приключение, так и не начавшись. Александр тронул машину, тронулась следом и та, черная.

В собственном дворе он припарковал автомобиль у ярко освещенного подъезда и дождался, когда наконец въехала и остановилась, высунув капот из-за угла дома, черная машина. А затем он увидел приближающегося явно к нему незнакомца. Выходить не стал, сделав вид, что увлеченно копается в бардачке, и при этом искоса оглядывался.

«Макаров» уютно покоился под мышкой слева, но доставать его не хотелось, поскольку особой угрозы не было. А хамство? Ну, так ведь за это никто никого еще не убивал.

Мужчина подошел, легко постучал и боковое стекло. Турецкий приспустил его, уставился, вопросительно:

— В чем дело?

— Привет, Александр Борисович, огонька не найдется? — Тот показал незажженную сигарету.

— Привет, а что, мы разве знакомы?

Александр протянул коробку спичек. Он мог бы поклясться, что человек ему незнаком. Коренастый, нестарый, с нейтральным лицом и невыразительными глазами — словом, с внешностью, присущей оперативным сотрудникам органов безопасности. Тот прикурил и отдал коробок. Наклонился к окну, зачем-то потянул носом:

— О, сладкий аромат! — Непонятно только, с восхищением было замечено или с иронией.

— Вы не ответили, — не сводя с незнакомца взгляда, сказал Александр.

— Ну, ты даешь, Турецкий! — улыбнулся тот одними губами. — Неужели не узнал? Или успел сегодня хорошо поддать? Ха-ха! — И в этом якобы смехе послышалось нечто злорадное. — Понятное дело, семью проводил и успокоился. Молодец, так держать! Но машинку свою все-таки проветрить не забудь, а то духи больно стойкие. Ну, привет, спасибо за огонек!

И он ушел слегка враскачку. Турецкий вышел и посмотрел ему вслед. Тот сел на пассажирское место, машина развернулась, и Турецкий успел заметить на крышке багажника бело-синий значок «БМВ» — значит, за рулем находился еще такой же «незнакомец».

Это что ж они, получается, весь день катались за ним? А кто они? И чего это вдруг решили засветиться? А может, это у них такое развлечение?

Вот этого Турецкий не знал совершенно определенно, как и мужиков с их машиной. Номер, к сожалению, разглядеть не удалось, темно. А бесстрастная физиономия и это характерное «ты» выдавали наверняка уже теперь бывшего топтуна, так называемого Николай Николаича, перешедшего в какие-нибудь коммерческие службы.

Так что здесь только что было продемонстрировано? Дружелюбие? Вряд ли. Жесткое предупреждение? Тогда о чем? Повода для подобных штучек Турецкий не находил.

А если это «хвост», то опять-таки чей? Кому он успел перебежать дорожку? Главному редактору еженедельника «Секретная почта»? Но. тогда, значит, и служба охраны, которая, вполне возможно, принадлежит спонсорам, брошена за ним, чтобы отслеживать каждый его шаг? Значит, там, в холдинге, почувствовали какую-то для себя опасность в настойчивом интересе Турецкого?

И ведь это — только начало! Вот, кстати, и приглашение Любы теперь под очень большим вопросом.

Хм, проветрить им, видите ли, салон автомобиля! Нюхачи хреновы! И тем не менее никаким предупреждением пренебрегать нельзя именно потому, что оно может исходить от врага, а вовсе не от друга. Но это покажет ближайшее будущее.

Глава четвертая ВЕРСИЯ

1

Позвонил Вячеслав Иванович Грязнов:

— Саня, ты просил меня пошуровать вокруг твоей рукописи…

— Ну? — Турецкий не был расположен к длительным беседам.

— Что «ну»? Тыс кем разговариваешь? Ты разговариваешь с замом начальника главка уголовного розыска МВД, а не со своим курьером! Сейчас плюну и брошу трубку!

«Непонятно, что случилось со Славкой?»

— Я хотел сказать: ну, извини, но ты не дал договорить.

— Меняет дело. Так вот, насчет рукописи. Я решил соединить приятное с полезным и перепоручил твою просьбу… угадай кому?

— Как обещал мне, лично начальнику Экспертнокриминалистического центра полковнику милиции…

— Не придуривайся, лично начальники такими вопросами заниматься не станут, а передадут своим шестеркам. А тебе нужен уникальный специалист, я верно понял?

— Ну? — вырвалось у Турецкого.

— Саня, еще раз «нукнешь», и я…

— Да что вы все такие, нервные?! — возмутился Турецкий. — Слова им не скажи!

— Саня, ты с кем, вообще, общаешься? Кто тебя в последнее время окружает? Ты где сегодня ночью был и почему отключил свою мобилу? Это что за новые примочки? Проводил семью — это я еще могу представить, э-э… понять, ну… тьфу! Будь ты неладен! Порезвился малость, пора и честь знать! Я звоню Косте, он в полной растерянности. Он спрашивает у меня — пребываю в абсолютной растерянности я! Саня, так друзья не поступают. Ладно, твоя порка еще впереди, а сейчас слушай… Про что я?

— Про специалиста. Господи, это ж еще поискать такого зануду!

— Верно. Короче, чтоб не растекаться мыслью, как ты говоришь, по древу…

— Это не мои слова, а вещего Бояна.

— Мне все равно чьи, хоть твоего генерального прокурора, не перебивай. Одним словом, нашел я тебе крупного специалиста. Крупнейшего! И он ждет нас обоих сегодня.

— Ну, я понятно, а тебе-то зачем?

— Ты даже не поинтересовался, кто этот специалист! А зря. Я случайно встретился с Семеном Семеновичем и разговорился. Он приезжал к нам, в министерство, какой-то юбилейный знак получать, очередную цацку, вот и пересеклись. У начальства моего сейчас других забот нету, бандитов и террористов ловить некогда, надо цацки ветеранам раздавать.

— Славка, не нервничай, излагай по существу. Чего Семен Семенович хочет?

— Это ты хочешь, а он уже что-то знает и приглашает срочно приехать к нему. У тебя как со временем? Я на часочек могу освободиться. Заезжай за мной, тут же рядом, до Серпуховской.

— Ну, давай, только если в самом деле не надолго и без этих… без застолий.

— Твое дело, если ты хочешь старика обидеть… Ты знаешь его порядок: меньше часа — ни-ни! Больше — другой разговор.

Турецкому, конечно, было очень интересно, что мог обнаружить в рукописи старик Моисеев, в дни Саниной молодости слывший опытнейшим прокурором-криминалистом. Но он уже давно на пенсии, друзья и знакомые его изредка навещают — Семену, естественно, скучно, охота вспомнить прежние подвиги, принять свои законные наркомовские сто граммов, обмыть какую-нибудь очередную цацку, вот отсюда и аврал. Что ж, его богатейший опыт может действительно оказаться уместным и подсказать что-нибудь по существу. А потом какой-то часик большой роли не сыграет, но вот пить со стариком придется самому Славке. Впрочем, все будет зависеть от обстоятельств.

Моисеев обитал в одиночестве. Дети его давно, в начале девяностых годов, вместе с семьями выехали на «историческую родину», звали отца, но тот категорически отказался. А ведь и в самом деле, чем бы он занимался там? С кем бы мог перекинуться шуткой, вспомнить молодость, принять по стопарю спиртяшки? Вот и остался коротать остаток жизни, который у него растянулся на целое десятилетие, и, Бог даст, еще протянет…

Он проживал в однокомнатной квартире на углу Большого и Малого Строченовских переулков. Дом был еще сталинских времен — с высокими потолками, но почему-то узкими комнатами. Пятый этаж— для старика, конечно, трудновато, но, к счастью, лифт работал бесперебойно, а во дворе был уютный скверик, и вокруг полно всяких магазинчиков, лавочек, и главное — аптека, а что еще нужно одинокому старому человеку?

Семен Семенович, предупрежденный Грязновым, ждал дорогих гостей. Хотя, надо сказать, других у него просто и не было. В его возрасте новых не заводят, а старые все были гораздо моложе его, поэтому и оставались те, с кем он честно служил в последние свои годы, перед выходом на пенсию.

В уютной кухне был накрыт стол на троих. Стоял традиционный медицинский пузырек с притертой пробкой, в котором оставалось еще на четверть спирту. Не оставляли вниманием бывшие сослуживцы. Аккуратно порезаны помидоры и огурцы, а на газовой плите громко и аппетитно шкворчала на сковородке под крышкой картошка с тушенкой — тоже своеобразная традиция. А скажите, какие могут быть особые разносолы у вечно занятых людей?..

После непременных объятий и восклицаний помыли руки и тесно уселись за столом. Подрагивающей уже рукой старик разлил по граненым стопкам неразбавленный спирт, кружка с водой стояла рядом — для желающих, которых, собственно, и не оказалось, а Турецкий решил, чтобы не обижать Моисеева, надпить немного, просто для формальности, и на том остановиться.

Старик откровенно радовался, видя, как истово уминают картошку с тушенкой его друзья, как хрустят огурцами, макая их в солонку, и понимал, что угодил, а сам сидел, словно бы чуть пригорюнившись, и посасывал помидор.

Грязнов поддержал еще один тост — за далеких детей и внуков старика, Турецкий чокнулся недопитой рюмкой и снова едва пригубил. Ну и, закончив с трапезой, перешли к делу, ради которого приехали.

Моисеев убрал все со стола, вытер клеенку и принес оригинал статьи. Затем достал из пластмассового очечника круглые, очень несовременные очки, обтянутые на дужке переносицы черной изолентой, протер их подолом клетчатой ковбойки, надел, оглядел поверх стекол гостей и принял наконец серьезный и независимый вид — и все это аккуратно, последовательно, так, будто примерялся, например, к стрельбе.

— Итак, молодые люди, вы ждете от меня ясной картины? Очень хорошо, скажу я вам, потому что сегодня, в чем я почти уверен, вряд ли найдется специалист, который назовет вам, не проводя сложных сравнительных анализов, фирму, выпустившую интересующую вас электрическую пишущую машинку. А также примерную дату выпуска с небольшим допуском. Так вас это устроит? Я не слышу.

Турецкий рассмеялся по поводу важности тона, которым была произнесена фраза. Ну, будто ничего не изменилось за прошедшее десятилетие, и выражение лица, и тон остались прежними.

— Семен Семенович, а как вам это удалось?

— Вы будете продолжать смеяться, Саша, но я вам скажу-таки правду. После того как Вячеслав передал мне вашу просьбу, я прямо с Житной, где мы с ним встретились, заехал к своему старому другу, эксперту-криминалисту Иосифу Ильичу Разумовскому. Вы, я просто уверен, оба должны его хорошо знать — он криминалист от бога и мой старый товарищ. У него мы провели все необходимые сравнительные анализы, которые делали еще тогда, когда повсеместно печатали на пишущих машинках — и механических, и электрических. А про ваши компьютеры, которых я боюсь, как сумасшедший, в наше время только слышали. А некоторые — видели. И уж совсем немногие знали, с чем их едят. Я объяснил?

— Исчерпывающе!

— Одну минуточку! Что вам и требовалось, так?

— Истинно так, — максимально серьезно подтвердил Грязнов.. — Ну, Семен, не бухти, народ жаждет подробностей!

— Ах, вы хочете песен? Что ж, их есть у меня… Записывайте, Саша, не полагайтесь на память. Я вам скажу правду: самая лучшая память бывает гораздо хуже даже самых слабых чернил, это не я придумал, клянусь моими внуками, которые там, где все время стреляют и взрывают, и чего им всем надо?

Турецкий послушно вынул блокнот и авторучку.

— Значит, пишите себе так… Электрическая пишущая машинка изготовлена в Соединенных Штатах на заводе фирмы «Ай-би-эм» не ранее семьдесят пятого, но и не позднее семьдесят девятого года…

— Откуда тебе это известно? — как-то очень неучтиво перебил Грязнов.

— Господин генерал, — вовсе и не обиделся Моисеев, — помолчите, когда говорит специалист. Но я отвечу. Есть много компонентов — например, особенности шрифта, то есть комплекта литер, воспроизводящих в данном случае русский алфавит, а мог быть латинский либо еще какой-нибудь — еврейский или арабский, скажем. В чем особенности? Они зависят от гарнитуры, то есть от характера рисунка букв, цифр, иных полиграфических знаков, от насыщенности, наклона, наконец, размера, который у вас, у пишущих в газетах, — он указал крючковатым пальцем на Турецкого, — называется кегль, слышали, надеюсь? Кроме того, учитывается расстояние между знаками и строчками, сила давления на бумагу и множество других факторов, по которым можно сделать достаточно определенные выводы. Далее прошу особого внимания. Шрифт на машинке не родной. О чем это говорит нам? Я скажу, если вы не догадываетесь. Это значит, что автор рукописи купил себе машинку с латинским, скорее всего, шрифтом, а потом попросил мастера поменять ему буквы на русские. То есть автор был русским человеком или говорившим по-русски. Либо другой вариант: машинка была со сменными головками, понимаете? Хочешь — пиши по-английски, а хочешь — по-русски, смени вот такую насадку со шрифтом и печатай себе дальше. Но для человека, который занимается литературой как профессионал, это, по-моему, неудобно. И в пользу моего первого предположения говорит еще и тот факт, что мастер, который менял ему шрифт, был наш, отечественный умелец.

— А это из чего видно? — снова вмешался неугомонный Грязнов.

— Интересный вопрос. Вы текст глазами смотрели?

— А чем же еще смотрят? Ну, ты даешь, Семен Семенович? Может, ты интуицию какую-нибудь имеешь в виду?

— Вячеслав, я имею в виду всегда только то, что имею, уж вам пора бы и знать. А в тексте, внимательные вы мои, можете сами убедиться, буквы «м» и «о» из другой оперы, они здесь не родные. Для знающего человека так они очень даже отличаются от других букв иным рисунком очка.

— Семен, по-моему, тебя не туда потянуло? — с сомнением заметил Грязнов, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

Турецкий еле сдерживался от смеха, а Моисеев внимательно уставился на Вячеслава из-под нахмуренных бровей, подумал и сказал, как бы советуясь с кем-то, невидимым его гостям:

— У меня такое ощущение, что он, этот опер при генеральских погонах, хорошо усвоил только одно значение слова «очко». Ну, максимум два. А что, и много ты с опера спросишь, в какой его мундирчик ни обряди?

Гости захохотали. Старик тоже улыбнулся и продолжил:

— Очко, Вячеслав, в нашем случае — это рисунок буквы. У каждой гарнитуры он свой, постоянный. И если перемешать разные шрифты одного кегля, то у одинаковых по размеру букв будут разные рисунки очка, это понятно, наконец? Ну, слава богу!.. Теперь по поводу «м» и «о». Они вообще выпадают из буквенного ряда. То есть можно с уверенностью предположить, что мастер, чинивший машинку, у которой отломились эти весьма употребляемые буквы — такое часто случается при интенсивной работе, — не очень старательно сделал свое дело. Он припаял буквы почти точно на их место, почти, понимаете? Поэтому и строчка получается тоже почти ровной. Но… не совсем. А делать «почти» — это умеют только у нас, уж поверьте моему опыту, — печально вздохнул Семен Семенович и опустил нос на грудь.

— Значит, машинку могли чинить дважды и оба раза у нас? — спросил Турецкий.

— Скорее всего, Саша, да. Вы приглядитесь как следует, пошлите в ЭКЦ, получите официальное заключение, и у вас исчезнут всякие сомнения.

— А почему вы считаете, что она электрическая, а не механическая?

— Электрическая, Саша, дает одинаковую силу удара. Вы когда-нибудь работали на такой?

— Ну, было.

— Помните, вы только дотронетесь до клавиши, а она уже гудит и стукает по бумаге? А на обычной вам приходится с определенной силой давить на клавишу, и у каждого человека, даже у каждого его пальца, сила давления разная. Вот… Вы меня еще спросите: к чему я так долго и подробно рассказываю про машинку? Отвечаю: ее владелец много печатает на ней. Он, наверное, писатель, хотя, если судить по стилю, таки вы меня немножко извините. Мне приходилось в жизни порядочно читать и, как вы понимаете, сравнивать, анализировать, но я не беру на себя смелость проводить лексический анализ, это вы идите в Союз писателей, только не знаю, какой лучше, их теперь много… Вот интересно! Раньше был один Союз писателей и в нем очень много писателей. А теперь уже их много, этих Союзов, а где все писатели? Что, разом вымерли? Нет, конечно, шучу, но ведь и всерьез читать некого стало. Наверное, все-таки вымерли, ай-я-яй… Ну так я, чтоб не отвлекаться, конечно, не возьму на себя смелость делать стопроцентные выводы, но сказать могу. Этот человек, извините за выражение, совок. Не нравится мне это слово, оно не определяет суть самой личности, а оскорбляет ее, но даже и не в этом дело. Совок, я имею в виду, по своему духу. Это отдельная психология, система ценностей, взгляд на окружающее, отношение к себе, ну и много чего другого. А почему именно он — совок? Потому что, даже проживая, вероятно, за границей, отчего у него образовался своеобразный комплекс человека другого мира, а не нашего, привычного, каким бы он для нас ни был, так он теперь, глядя оттуда сюда, старается не только обличить, унизить, оскорбить конкретного человека, он ведь еще и учить нас всех пытается. Может, и сам не хочет, но у него иначе и не выходит! А это не наша манера общения, вы заметили? Это уже привнесенное. Нет, вы понимаете, есть отдельные нюансы, которые вроде бы и объяснить трудно, зато они хорошо чувствуются нюхом человека, достаточно пожившего на этом свете. И даже, увы, немного задержавшегося здесь, да…

— Брось, Семен, свой ненужный пессимизм! — горячо возразил Грязнов. — Саня, скажи! Что значит «задержался»? Да с твоим умом, с твоими подходами!

— Пожалуй, только это еще и осталось, немного, — мелко засмеялся Моисеев, — но уже и эти мои способности нужны окружающим все меньше и меньше. И это — правда. А что, я ведь вам подсказал- таки, Саша, среди где искать?

— Слушай, Семен, это просто фантастика! — захохотал Грязнов. — Надо ж выдать такое: среди где!

— Я неточно выразился, — застенчиво улыбнулся Моисеев, — я хотел сказать: где, в какой среде искать. Но чувствую, что это все равно одно и то же. Вы же поняли? Не вздрагивайте, я вижу, что вам пора бежать, а что поделаешь? Нас всю жизнь ноги кормили, но в волков мы так и не превратились. Ладно, бегите, бросайте старика одного… Саша, я тут написал некоторые наши с Иосифом соображения более подробно, посмотрите потом, прежде чем выбросить в корзинку…

2

Наигранную бодрость Вячеслава Ивановича словно водой смыло. Он сидел в машине молча, хмурился, потом неохотно сказал:

— Все-таки сволочи мы порядочные… Совсем старика забыли. И дети его еще, яйца бы им поотрывал…

— А что — дети? Они отцу помогают, я знаю, мне Костя говорил, это ж он у нас осуществляет обязанности… нет, обладает привилегией все знать и лично контролировать. И слава богу.

— Ты потом куда?

— Да вот заброшу тебя и отправлюсь в «Секретную почту». Пока Семен излагал свои соображения, у меня одна мыслишка наклюнулась. Хочу проверить кое-что.

— Не поделишься?

— Долго излагать, Славка, а мы приехали. Вылезай, вечерком позвоню, хотя… погоди…

— Та-ак! — многозначительно протянул Грязнов, опираясь на открытую дверцу. — Ну-ка, гляди мне в глаза, Саня! Что, отвязался уже?

— Господи, и ты еще!

— Почему «и»? Или был прецедент?

— Да то-то и оно, что был. Вчера за мной практически полдня ездил черный «БМВ». К своему позору, я заметил «хвост», когда уже поздно возвращался в Москву. А у своего подъезда даже поговорил с одним из незнакомцев, типичным таким Николай Николаичем, который попробовал уверить меня, что мы давно знакомы, хотя я могу поклясться…

— Стоп, Саня! — жестом остановил Грязнов. — Сначала уточним условия задачи. Первое: в котором часу? Второе: ты спускался или поднимался? Это имеет значение. Третье: с какой стати они подошли именно к тебе? Четвертое…

— Так, я все понял. Садись и слушай…

И Александр Борисович кратко рассказал другу о своей поездке к писателю, о том, что припозднился за долгим разговором, и о том, что пришлось по его просьбе отвезти его взрослую дочь в Москву. Словом, приехал к себе поздно, в двенадцатом часу. А тут — эти.

Хмурый Грязнов к концу рассказа стал все шире улыбаться и наконец не выдержал, хлопнул друга ладонью по плечу и сказал:

— Девка-то хоть хорошенькая?

— Ну, Славка, ну ты, ей-богу! Взрослая женщина, была замужем, детей нет, учительница, умная — вот, собственно, и все, что удалось узнать.

— Понятно, между делом. А собой какова?

— Нет, с тобой разговаривать…

— Так ты, надо понимать, снова к ней наладился?

— С чего ты взял? — возмутился Турецкий. — Даже и не думал!

— Твои сомнения, Саня, по поводу нашего вероятного вечернего рандеву можно истолковать исключительно в пользу этой моей версии. Разбей ее, как ты умеешь!

— Время еще терять на глупости! Ты мне лучше про этих шустряков скажи!

— Так что они от тебя хотели конкретно?

— Чтоб я машину проветрил, а то духами пахнет. Тебе, например, пахнет?

Грязнов недоверчиво принюхался, поводил по сторонам крупным носом и отрицательно покачал головой:

— Похоже, выветрилось. Ты правильно сделал, что их послушался. А что еще?

— Они вели меня обратно по Киевскому шоссе до Москвы, там я немного поплутал, но они не отстали, будто заранее знали, куда я еду. Так и оказалось. В последний раз мы виделись у моего подъезда. И им известно, что мои в отпуске, за границей.

— И все?

— Да, кажется, так. Очень похожи на топтунов, но явно не штатного расклада от «соседей». Скорее всего, это у них в прошлом, а сейчас служат в какой-нибудь причастной к моему расследованию охранной фирме.

Я вот думал, что за фирма, и пришел к выводу, что это может быть наш главный нефтегазовый холдинг, который является тайным почему-то спонсором, а по сути, и хозяином «Секретной почты»! Значит, если я задеваю интересы еженедельника, то как бы наезжаю и на господ олигархов. Расклад понятен?

— Честно говоря, не очень… А, погоди, дай сообразить! Этот, значит, уличает твоего Степанцова во взяточничестве, коррупции, «аморалке», так? Путь в председатели ему, надо полагать, перекрыт. Но тут ты начинаешь искать автора, чтобы вчинить ему иск в клевете? И если у тебя получится, то опозоренный с ног до головы чиновник окажется невиноватым, и большой кабинет может-таки освободиться для него? А что? Я тебе скажу, Саня, ничего необычного, самая натуральная наша политика, со всеми ее технологиями, пиара-ми там и прочим. Тогда ничего удивительного, если они, зная твою настырность, подвязали тебе «хвостик». Вопрос в другом — как мы станем реагировать на такое вмешательство? Ты-то сам что думаешь? Отсекать или дать им еще побегать?

— Да вот думаю.

— Долго — это не есть хорошо, Саня. Нет, если у тебя вдруг возникнет необходимость встретиться с кем-то, но так, чтоб посторонних глаз при этом не было, сделать можно. Да ты и сам умеешь выходить из подобных ситуаций. Ну, Дениска, в конце концов, со своими парнями всегда поможет. Это при экстренной надобности, ну вот как вчера, например, да?

— Ох и жук ты, Вячеслав, — засмеялся Турецкий. — А вот ведь познакомлю, врага в твоем лице наживу.

— Это почему же?

— А тебе самому понравится. Она такая, как раз в твоем вкусе — крепенькая и шустрая.

— Что, в самом деле такая прямо вся?..

— Ну, почти.

— Не, не знакомь, — отмахнулся Грязнов, — а то потом начнется! Да и не мальчик я бегать на свидания, друга подсиживать!

— Да успокойся, Славка, не было ж ничего! Поболтали, пока ехали — и все!

— Странно от тебя такое слышать… Ну, ладно. А с этими? Давай я скажу Дениске, чтоб они поездили немного за тобой, так, без вмешательства, и посмотрели, что это за хлопцы такие и откуда они. Дело двух-трех дней. А можно решить вопрос радикально, посадить тебе на «хвост» Голованова с Демидовым. Эти их враз успокоят, всякую охоту отобьют подглядывать да подсматривать. Ну и советы давать, когда их не спрашивают. В общем, смотри, Саня. Я пошел, а ты все-таки звони, подружка дружбе не помеха, — уязвил-таки он под конец. — Пока!

Турецкий внимательно перечитал заметки Семена Семеновича, изложенные им на трех убористо исписанных страничках, подивился лишний раз поразительной сметке старика и отправился в редакцию еженедельника.

В приемной никого не было. А у заносчивой секретарши главного при виде гостя вспыхнули глаза.

— Добрый день, Оксаночка, — вкрадчивым тоном сказал Турецкий. — Ваш у себя?

Она почему-то хихикнула и зажала ладошкой рот, а затем кивнула. При этом бюст ее колыхнулся.

— Доложите, а? Только не пугайте его, я не арестовывать пришел, а кое-что уточнить по ходу расследования, всего лишь. Пугаться он у нас с вами будет потом.

Девушка, оглядываясь на него, ушла в кабинет и вернулась минуту спустя.

— Извините, но Эдгар Амвросиевич не может сейчас вас принять, у него важные телефонные переговоры, а сколько они продлятся, он и сам не знает.

Она, многозначительно взглянув ему в глаза, показала пальцем, как накручивают обычно телефонный диск.

— Прекрасно, я подожду, — кивнул Турецкий и подумал, что, если он вызвал у девушки Оксаны определенные эмоции, это очень хорошо, значит, в какой-то степени и на ее помощь можно будет рассчитывать. — А чтоб не терять времени зря, — теперь уже он так же многозначительно уставился на нее и оглядел всю ее — от туфелек до банта на затылке, — могу я попросить вас об одолжении?

— Это смотря о каком. — Она смотрела с вызовом.

— Пока суд да дело, принесите мне, пожалуйста, подшивку вашего еженедельника за… — Александр Борисович задумчиво уставился в потолок. — Ага, за два последних года — календарных, — поправился тут же. И уселся в кресло, видимо, для особо почетных посетителей, коим приходится дожидаться аудиенции у Хакель-Силича:

Она в раздумье постояла, снова ушла в кабинет главного, вернулась и вышла в коридор. Минут через пять возвратилась, неся на руках две толстые подшивки. Положила на приставной столик и спросила:

— Вы будете прямо тут смотреть, Александр Борисович?

— Да, прямо тут, пока ваш редактор не освободится.

Он подвинул кресло к столику, убрав от него обычный стул, и развернул верхнюю подшивку.

Сначала он знакомился с анонсами, вынесенными на первую страницу еженедельника, затем бегло листал каждый номер, иногда останавливаясь и более внимательно вчитываясь в опубликованные материалы. В положенном на колени блокноте делал пометки. Он так углубился в свое дело, что не обращал внимания на входящих и уходящих из приемной людей. Некоторые приостанавливались, оглядывая его, другие быстро проходили в кабинет редактора, третьи обменивались многозначительными взглядами с Оксаной. Турецкий не смотрел на них, он был занят, но чувствовал все происходящее вокруг каким-то сторонним зрением. Ну, конечно, кто ж останется равнодушным к такому событию! Явился помощник генерального прокурора, по-хозяйски расположился в приемной и листает подшивки аж за два года! Чего он там выискивает? Что читает так внимательно? Сплошные вопросы и полное недоумение.

К чести Александра Борисовича, он справился со своей задачей за сорок минут, закрыл подшивки, захлопнул свой блокнот, предварительно вырвав из него один из листков с записями, поднялся, отодвинул кресло на место и, потянувшись с удовольствием, сказал Оксане:

— Я надеюсь, важные переговоры у него, — мотнул он головой в сторону двери кабинета главного, — наконец закончились?

— Давно, — растерялась Оксана.

— А если давно, чего ж он тогда не поинтересовался, чем тут занимается его посетитель? — Он сказал это совсем дружелюбно, оставляя всякие глупости на совести Эди.

— Наверное, просто не хотел вам мешать, — пожала плечами Оксана.

— Это просто, очень просто! — негромко пропел Александр Борисович и снова улыбнулся: — Доложите, пожалуйста, что я закончил и готов сказать ему несколько слов.

Она вошла в кабинет, вышла и сделала приглашающий жест. Турецкий, словно заговорщик, подмигнул ей, убрал с лица улыбку и вошел в кабинет главного редактора.

За длинным, абсолютно пустым столом, за которым обычно обсуждаются верстки очередных номеров, сидели трое: главный и двое незнакомых Турецкому, видимо, важных персон.

— Добрый день, Эдгар Амвросиевич, — сказал Александр Борисович и протянул руку. Эдя ее вяло и неохотно пожал и тут же отвернулся. У него был вид обиженного пингвина — напыжился, да без толку. Турецкий посмотрел на остальных — Извините, господа, незнаком. У меня к главному редактору несколько приватное дело, не сочтете ли возможным?.. — Он глазами показал на дверь.

Не глядя в каменные лица посетителей, Эдя вымученным, скрипучим голосом произнес:

— Это — свои, коллеги, можно сказать, у меня секретов от них нет.

— Отлично, — отодвигая для себя стул и садясь, сказал Турецкий. Он положил на стол свой блокнот, затем достал из кармана удостоверение, раскрыл его и поставил перед незнакомыми, предлагая прочесть. А также заметить, что изображенный на цветной фотографии человек облачен в строгий мундир с синими генеральскими погонами. «Каменные лица» молча сидели, будто знали, кто он, и без демонстрации «ксивы». — Представьтесь и вы, пожалуйста.

— В этом нет необходимости, — быстро проговорил Эдя, по-прежнему глядя в сторону.

— В этом есть необходимость, — жестко сказал Турецкий, доставая из кармана сотовый телефон. — Иначе я сейчас вызову сюда сотрудников ОМОНа, и наш с вами разговор, Эдгар Амвросиевич, мы продолжим без посторонних свидетелей в моем кабинете. Соображайте быстро!

— А в чем, собственно, дело? В чем причина ваших непонятных требований? — словно окрысился вдруг один из незнакомцев — более молодой, лет тридцати с небольшим, упакованный так, будто только что вышел из бутика самого Джорджио Армани.

Турецкий оставил его вопрос без ответа. Но, почувствовав на себе требовательный взгляд, ответил небрежно:

— Я не обязан отдавать отчет в своих действиях посторонним лицам. Н-ну-с, Эдгар Амвросиевич, так я вызываю? — И он махнул телефонной трубкой.

— В этом нет нужды, — ответил другой, более солидный и, видимо, спокойный посетитель. Он был лыс и внушителен, хотя смотрелся беднее своего напарника. — Мы полагали, что в представлении нет нужды, но раз вы так настаиваете, пожалуйста…

— Вы глубоко ошибаетесь. Мне совершенно безразлично, кем вы являетесь, но существует определенный этический порядок, и я не намерен его нарушать, чтобы затем не было нареканий с вашей же стороны. Итак? Позвольте ваше удостоверение? Гм, Ивашов… Игнатий Федорович, заведующий управлением по связям с общественностью холдинга «Сибургнефть»? Превосходно, вот вас-то мне и не хватало. А вы, молодой человек? Так кто же мы? Ага, мы — помощник господина президента этого самого холдинга Яков Станиславович Стеценко. Прекрасно, господа, только я никак не возьму в толк, зачем вам нужно знать о каких-то мелких вопросах, связанных с газетными публикациями? Неужели вас как активных спонсоров еженедельника проинформировали о том, будто мы собираемся арестовать главного редактора и закрыть газету?

— А кто вам сказал о спонсорстве? — осведомился Ивашов.

— А что вы тогда здесь делаете? — улыбнулся в ответ Турецкий. — Ладно, не будем темнить. Мне поручено генеральным прокурором разобраться в одной… скорее всего, думаю, частной проблеме, которая к планам добычи и продажи за рубеж российских нефти и газа никакого отношения не имеет, господа. Мне в данный момент всего-то и нужно получить оригиналы некоторых материалов, опубликованных в «Секретной почте». Их немного, Эдгар Амвросиевич даст указание подобрать их для меня, это не будет сложной задачей. Вот список. — И он протянул главному редактору исписанный листок из блокнота. — Если одного или двух случайно не окажется в архиве, я не обижусь. Но если не окажется всех, это наверняка наведет меня на весьма неприятные размышления относительно некоторых ваших внутриредакционных проблем, Эдгар Амвросиевич. Поэтому вы уж постарайтесь, дайте указание вашей Оксане, она девушка внимательная и выполнит мою просьбу быстро. А я подожду.

— Позвольте полюбопытствовать, — к листку протянул руку Стеценко, помощник президента холдинга, — о чем у вас тут речь? — Он быстро пробежал глазами список публикаций и недоуменно поднял брови. — И это все?

— Разумеется, а вы чего ожидали? Надеялись, что я действительно вызову ОМОН? Чтобы потом покричать на весь мир, какими варварскими и противозаконными акциями сопровождаются расследования, проводимые Генеральной прокуратурой? — Турецкий откровенно улыбался.

— Не понимаю, чего городили? — Стеценко гневно взглянул на Эдю. — Дайте же, чего ждете? Мне совершенно непонятны причины ваших волнений. Полагаю, что Игнатию Федоровичу — тоже.

«Эва, вот оно и откровение! — мысленно воскликнул Турецкий. — Значит, Эдя запаниковал, а эти примчались в качестве поддержки? Тогда и те хлопцы из «БМВ» тоже отсюда? Все правильно, задета большая и грязная внутренняя политика, вот они и забегали, будто муравьи в муравейнике, на который походя помочилась мирно щиплющая травку корова. И тон у них уже соответствующий. Нет, похоже, «не оправдал» себя Эдя в их глазах, и быть ему исторгнуту».

— Чтобы не мешать вам заседать дальше, господа, я подожду в приемной. Всего хорошего.

Турецкий поднялся, забрав блокнот и телефонную трубку, при этом распахнул пиджак и «случайно» продемонстрировал кобуру пистолета под мышкой — иногда такая вот деталь кое у кого поворачивает мозги в нужную, правильную сторону.

— Простите, я не совсем понял вашу идею, — сказал Ивашов, тоже взглянувший на список статей. — Вы отметили только публикации писателя, если не ошибаюсь… — взглянул он в список: — Льва Липского? И почти за два года. Это не ошибка?

— А почему я должен ошибаться, если конкретно он меня и интересует в настоящий момент?

— А разве вы усматриваете какую-то связь?

— Между чем и чем, простите? — Турецкий с интересом уставился на Ивашова, как бы говоря ему: «Вот так, братец ты мой, и прокалываются!»

И тот понял суть непроизнесенной фразы, смутился.

— Вы хотели еще о чем-то спросить, э-э… Игнатий Федорович?

— Да нет, пожалуй, я не следователь, это ведь ваша непосредственная работа.

— Мне нравится, что вы это понимаете. — Дежурная улыбка не сходила с лица Турецкого. — Надеюсь, мы и в дальнейшем, при необходимости, найдем полное взаимопонимание. Честь имею, господа. Эдгар Амвросиевич, а я, между прочим, жду!

Он вышел в приемную и снова плотно уселся в кресло. А Оксана, положив телефонную трубку, ушла в кабинет. Вернувшись, сказала:

— Я все поняла, давайте мне список. — И протянула руку.

— Милая, — с ласковой иронией ответил Турецкий, — список у вашего шефа.

— А он мне его не отдал, сказал, что ему самому нужен, а мне спросить у вас.

— Он себя неважно чувствует, нет? У него плохо с памятью?

Она недоуменно пожала плечами и вдруг прыснула смешком:

— Даже и не знаю, как сказать.

— А вы просто возьмите у него и сделайте ксерокопию — для себя. Нет, лучше две копии, мне тоже понадобится.

— Вы думаете?

— Ага. — Он таинственно подмигнул ей, и она, сделав большие глаза, чуть не фыркнула, но сдержалась, а глаза ее смеялись.

«Турецкий, ты занят, не отвлекайся», — приказал самому себе Александр Борисович и прикрыл глаза, представляя, что бы могла ему продемонстрировать эта определенно темпераментная девушка, окажись они вдвоем. Пожалуй, ему бы очень понравилось…

Как он и предполагал, все оригиналы не нашлись, их вообще-то оказалось несколько штук из отмеченных двух десятков статей. Оно и понятно, кому нужно год хранить в архиве отработанный материал. Турецкий, по правде говоря, даже и на такое количество не рассчитывал. Но вот перед ним — о, радость! — легли на стол пять машинописных статей.

Нет, он не собирался читать их, он сегодня же отдаст эти материалы для официальной экспертизы в Экспертно-криминалистический центр МВД, и авторство будет после их заключения установлено бесспорно.

Хотя кто-то постарается даже это оспорить, когда основательно припечет задницу. Скажут, что пишущей машинкой мог воспользоваться кто-то посторонний, чтобы таким вот образом подвести под монастырь кристально честного и чистого человека, писателя, что называется, с большой буквы! Гражданина Соединенных Штатов, между прочим, имеющего собственную квартиру на Арбате.

А, кстати, где она? Интересно бы взглянуть. И на нее, и на орудие писательского промысла тоже.

— Скажите мне по секрету, милая Оксаночка, — негромким и проникновенным голосом начал Турецкий и заметил, что девушка даже замерла в ожидании.

Ну, понятно, у нее сейчас совсем другие мысли в голове. Ей наверняка интересно будет провести время с человеком, который самым неожиданным образом поставил на место и ее шефа, определенно свихнувшегося на собственной фанаберии, и его «высоких посетителей», осуществлявших моральную поддержку. Не могла же она видеть их впервые в жизни! Значит, знала, зачем те примчались. И увидела своими глазами, чем все это закончилось — полной сдачей позиций.

Девушка ждала, подняв к нему милое (вот уже и милое!) личико.

— Где я мог бы сейчас разыскать Льва Зиновьевича Липского? Московский адрес его вы мне уже дали, это который на Арбате. Но квартирный телефон там не отвечает. Может быть, у него имеется где-то еще жилплощадь?

Она поскучнела — ну да, не этого вопроса ждала.

— Я слышала от шефа, что его сейчас нет в России.

— Когда слышали? — быстро спросил Турецкий. — Сегодня? Раньше?

— Да только что. Он сказал об этом Стеценко. Кажется, Лев Зиновьевич у себя, в Бостоне. Это в Соединенных Штатах, знаете?

— Конечно, знаю, — продолжил почти интимный разговор Александр Борисович. — Я несколько раз был в Штатах, чаще, правда, в служебных командировках. Много поездил, но вот в Бостоне, каюсь, так ни разу и не был. Хотя пришлось однажды раскручивать одно жуткое преступление, которое произошло именно в окрестностях Бостона, представляете?.

— Ой, как интересно! — загорелась она.

«То ли еще будет!»

— Я вам как-нибудь, если захотите, расскажу эту историю…

Но по глазам ее было видно, что «когда-нибудь» ее не устраивает, она уже теперь хочет. В смысле услышать жуткую историю[2].

— А телефончика его у вас, случайно, нет? — почти мурлыкал Турецкий, буквально пожирая девушку страстно горящими глазами. — Который там, Оксаночка?

И подумал: «А чем черт не шутит? Вдруг появится крайняя необходимость выбраться в Штаты? И ведь совсем не исключено. Этого Липского на допрос не вызовешь — не захочет, не приедет, вот и крутись тогда. А тебе надо, Турецкий, извини за выражение, крутиться? Ох, как не надо!..»

— Увы, — опечалилась она. — Такие телефоны шеф лично у себя держит. Но, если вам надо, я постараюсь узнать. Для вас лично, — добавила она многозначительно.

Наверняка врет, не может, не быть у нее телефонов членов редколлегии.

— Мне-то очень надо, Оксаночка, дорогая моя. Вот вам моя визитка, тут есть и домашний номер, и служебный, вы ведь человек занятой, верно? Так бот, когда освободите себе вечерок, чтоб мы могли, спокойно посидеть, поужинать, поболтать о том о сем, позвоните, ага?

— Ага, — машинально ответила она, блестя глазами.

— Тогда я пошел? До встречи, Оксаночка?

Она молча кивнула, кажется, готовая расплакаться оттого, что удача срывается с крючка. Александр понял ее состояние и негромко добавил:

— А у вас нет желания дать и мне свою визитку? Неплохо бы еще и с номером телефона, разговор по которому не вызовет неприятия у ваших домашних.

Что ж она, дура? Девушка немедленно, начертала на визитной карточке номер своего мобильника и протянула Турецкому. Пальчики ее возбужденно подрагивали.

«Это исключительно для дела, — строго приказал себе Турецкий, выходя и садясь в машину. — И чтоб никаких! Но дрожание пальчиков ей обязательно зачтется, как же иначе!»

Сдавая назад машину, чтобы развернуться и ехать на службу, Турецкий обратил внимание в зеркальце заднего обзора на припаркованную «беху», как водители называют «БМВ». И даже номер разглядел. Да номер — что, он узнал того, кто сидел в машине справа! Они тоже трогались.

Чуть позже Александр Борисович обнаружил «хвост» на Садовом кольце, у себя за спиной, через три машины. Потом он промчался по Тверской, упустив преследователей из виду, и, наконец, обнаружил их на Большой Дмитровке, когда заезжал во двор Генеральной прокуратуры. «БМВ» притерлась у тротуара напротив проходной.

«Молодцы, мужики, — подумал он, — посидите теперь, отдохните».

И стал звонить Славке Грязнову.

3

Денискины парни — Сева Голованов и Володя Демидов, проходящий под кличкой Демидыч, откликнулись на призыв Вячеслава Ивановича и скоро перезвонили Турецкому, сообщив, что они на месте. Серая «девятка» с форсированным двигателем пристроилась неподалеку от «БМВ», и ребята справлялись, та ли эта машина. Турецкий подтвердил. И предложил свой вариант, чтобы ускорить дело.

Он сейчас отправится к Славке в министерство, заберет его, и они поедут к нему домой, на Енисейскую улицу, где и останутся. А этим не останется ничего иного, как убираться восвояси, вот они и покажут собственную нору. Ну, место службы или же свое жилье. Что и требовалось доказать. А если попробуют предпринять какую-нибудь неожиданную акцию, их можно будет спокойно взять в клещи.

И, не теряя времени, все вместе они взялись за исполнение плана.

Александр, закончив дела, выехал на Большую Дмитровку. «БМВ». — за ним. Турецкий только раз успел заметить серую, асфальтовую «девятку», когда рванул со светофора. «Хвост» не отстал. У министерского подъезда кавалькаду уже поджидал веселый Грязнов. И уже до самого Славкиного дома они не обращали внимания на преследователей.

Турецкий пересказывал в лицах встречу в редакции, не забыл и с максимальными эмоциями описать знакомство, переходящее в возможную пылкую дружбу с Оксаной. Обрисовал девушку. Славка облизывался, как старый, теперь уже когда-то рыжий, котяра. Он не переставал изумляться талантам друга. Впрочем, чего изумляться-то?

На Енисейской Грязнов демонстративно открыл свою запасную «ракушку», в которой сейчас не было его «оперативной» машины, а любимый джип стоял в другой, в соседней. И Турецкий, будто занимался этим каждый день, загнал «пежо» в «ракушку» и запер ее. После этого они вдвоем отправились в дом, и вскоре во всех комнатах квартиры на четвертом этаже вспыхнул свет.

Пока они занимались домашними делами — приготовлением ужина, позвонил Голованов и доложил, что «хвост» убрался, а они следуют за ним. Турецкий пожелал им удачи. Сам же он выбрал момент, пока Славка хозяйничал на кухне, и позвонил Любе. Та отозвалась сразу, будто сидела возле телефона и ждала его сигнала.

Александр объяснил ей, где в настоящий момент находится, и предложил, если она не стесняется присутствия его друга, взять такси и приехать сюда, к ним. А сам он спустится, встретит ее и «выкупит» у водителя. Просто вести себя надо будет соответственно, ну а там обстановка подскажет. К его удивлению, Люба отказалась. Ей не хотелось никого утруждать своим присутствием. Это была новая для Турецкого постановка вопроса. Он даже задумался. Но потом решил, что, может, так оно и к лучшему. Славку-то зачем лишний раз напрягать? Нужны ему чужие эмоции? И снова ответил себе Александр Борисович с полной уверенностью: «Нет, не нужны, сэр!» И значит, время сегодня уйдет исключительно на интеллектуальные беседы о том деле, которое совсем не нравилось Турецкому. Но выражение «не нравится», по большому счету, не имело к его работе никакого отношения…

Они с аппетитом поужинали, покурили немного, выпили хорошего вина и заговорили наконец о… работе.

Слава рассказывал, как ребятки сообщили ему номер того «БМВ», и он, не теряя времени, «пробил» указанный номер. Ответ пришел незамедлительно. Номерной знак выдан на машину марки, серии и так далее, принадлежащей Главному управлению службы безопасности холдинга «Сибургнефть», в 2000 году. Это управление осуществляет охрану нескольких крупных фирм и компаний, расположенных в Москве, Зауралье и Сибири, а также известного коммерческого банка «ЭК-СИМ». То есть тут догадки нашли полное подтверждение. Но что это могло означать на деле, стоило крепко подумать, прежде чем предпринимать какие-то дальнейшие действия. Особенно резкие.

Турецкому ясно было одно: руководители холдинга наверняка не заинтересованы в том, чтобы их имена фигурировали в прессе, больше того, они сильно озабочены, как теперь принято говорить в средствах массовой информации, фактом «наезда» Генеральной прокуратуры на печатное издание. Это что, желание Кремля задушить с таким трудом отвоеванную свободу слова, то есть расхожий митинговый слоган? Может быть, но исключительно для тупого обывателя. А на самом деле? Если смотреть на вещи реально, то это попытка создания вокруг здорово себя скомпрометировавшего главного редактора Хакель-Силича ореола некоего мученика, пострадавшего за правду. Ну, собственно, он еще не слишком пострадал, вот разве что сегодня пострадает, когда помощник президента холдинга вкупе с пресс-атташе вставят ему хороший фитиль в задницу за то, что он их подставил. Вольно или невольно — это уже их проблемы.

Но сам факт их крайнего беспокойства налицо. А вот подлинной причиной беспокойства могут быть поднятые Генпрокуратурой волны вокруг факта крупного поражения холдинга в Арбитражном суде, где ему здорово нагадил конкретно Степанцов, хотя тот может сколько угодно ссылаться на коллегиальное решение Президиума Высшего арбитражного суда. Впрочем, и все остальные проигранные дела, упоминаемые в статье, дают проигравшим их все основания ненавидеть того, кто имел, по их же убеждению, решающее слово. То есть опять Степанцов. И предполагать здесь тоже можно все, что угодно, — от баснословных взяток до круговой поруки и коррупции. Но если икто никого не поймал конкретно за руку, да при свидетелях, которые не побоялись бы дать свои показания в суде, все подобные обвинения можно считать голословными и, более того, клеветническими.

И тогда публикация статьи Льва Липского, посвященной, мягко выражаясь, весьма некрасивому прошлому и не менее позорному настоящему погрязшего в коррупции ответственного судейского чиновника, имеет определенно заказной характер. Если же у них имеются такие доказательства, то где они? Почему в суд не обращаются? Почему нет официальных заявлений в прокуратуру? А потому что нечего им «заявлять», нет у них ничего, кроме собственных фантазий и предположений.

Не исключено, что этот Липский и сам хотел бы за что-то отомстить бывшему судье — ну есть у человека причины! И его сугубо личная жажда мести поразительным образом совпала с «требованием времени», точнее, с политикой неких экономических и юридических структур, не заинтересованных в изменениях в судебном ведомстве, которые намечались в Президентской Администрации. Вот и весь расклад!

— И кто считает, что я не прав, — завершил изложение своей рабочей версии Александр Борисович, — пусть кинет в меня камень!

— И на фиг мне это нужно? — разом охладил пафос друга Вячеслав Иванович, развалившийся в кресле с большим бокалом в руке.

Вообще-то пару этих бокалов, предназначенных для живых цветов, почти литровой вместимости, дядьке подарил племянник Денис по случаю какого-то мелкого торжества, но Грязнов-старший предпочел использовать «стекло» именно по винному назначению — один раз налил — и на весь вечер! Не надо без конца подниматься из кресла, наливать — ничего не надо!

— Ты мне другое объясни, Саня, если этот Степанцов в самом деле повинен в тех грехах, о которых публично поведал твой Липский, на что он рассчитывал, когда бежал к Меркулову? И Костя тоже, этот мудрый мужик, он что, так и не понял, с кем дело имеет? Кому нужно это дурацкое расследование? Где ты должен поставить точку? На чем? Подтянуть за уши несуществующие доказательства невиновности Степанцова? Кстати, тут у меня тоже есть маленькое соображение, если забуду — напомни. Или же просто изображать бурное расследование, а в конце поставить большой вопросительный знак? Как символ нашей Фемиды, которая и сама частенько не представляет, что ей делать? Либо все это — обычная отмазка: улита едет, когда-то будет, а мы тихой сапой проскользнем в председатели, а председателей, назначив, тут же не снимают, словом, и так далее. Не понимаю.

— Я уже задавал себе этот вопрос. И Косте — тоже. Он, как бы сказать, вяло отбрыкивается, ему неинтересно. А о чем ты просил напомнить?

— А-а, вот про что… Я не сомневаюсь, Саня, что этот Степанцов мог совершенно спокойно сажать диссидентов. Посмотрел бы я на судью, который в брежневские да и более поздние времена отказался бы это делать! Но опять-таки, если бы такое обвинение прозвучало публично еще где-то в начале или даже в середине девяностых годов, когда общественность кипела возмущением по каждому поводу, я бы это понял. Но сегодня? Не понимаю, на чем расчет строится?

— Я тоже. Больше скажу, я пока не хочу идентифицировать Метельского с Липским, вот экспертиза даст свое заключение, тогда только. Но, Славка, просто из собственного, пусть невеликого, опыта работы в газете я могу сделать заключение, что в любом опубликованном материале, каким бы он ни был, не должно быть уже по определению сплошной лжи. Обязательно в чем-то есть хоть крупица, но правды, на которую автор, кстати, только и может рассчитывать, когда наступает момент истины. Ладно, мол, в том я сам ошибся, в этом меня подставили недобросовестные помощники или информаторы, но здесь-то! И крыть вроде нечем. Так вот, где эта крупица? От чего мне скакать?

— Ну, сам-то как думаешь?

— Мало что я думаю! Мне точкой отсчета как раз представляется факт пребывания автора в колонии. Кстати, не знаю, что там у Метельского, а у Липского такой факт в биографии имеется, и я уже сделал запрос.

— Так ты ж смотрел?

— Ну и что? Едва отмылся от архивной пыли. Чего я буду снова возиться? Пусть дают официальную исчерпывающую информацию. И вот тогда мы посмотрим, что у нас может всплыть на свет божий и каким предстанет миру лицо известного писателя, «пострадавшего» от советского режима, но уже без маски, а в натуральном его виде. И как бы это обстоятельство не оказалось для него гражданской смертью.

— Ну, ты, брат, и кровожадный! А чего тогда твой холдинг «хвост» за тобой кинул? Что у них общего с Липским?

— А об этом я еще подумать должен.

— Думай, кто тебе мешает? — рассудительно заметил Грязнов. — Я? Так я могу и телевизор посмотреть. Сегодня, кстати, «Сатурн» с «Локо» играют, забавная, надеюсь, будет встреча. А чтоб тебе легче думалось, дам некоторые вводные. По моим данным, твой «хвост», да и всю службу безопасности, возглавляет в настоящее время некто Кулагин Федор Федорович, отставной полковник госбезопасности. Служил в известном тебе Пятом управлении, как кто-то сказал, «по связям с интеллигенцией». Время службы — те же годы, семидесятые тире восьмидесятые.

И Грязнов, приникнув к бокалу, демонстративно включил телевизор, из которого волной вылился в комнату шум зрительских трибун стадиона «Локомотив».

4

Футбол отвлекал Александра Борисовича от мыслей. И отчасти раздражал. Славка целиком отдался зрелищу, а когда он так отдавался и, соответственно, реагировал на происходящее на футбольном поле, все постороннее переставало для него существовать. Поэтому и стало скучно.

Турецкий вышел в другую комнату, подумал и отыскал в кармане визитку Оксаны. Девушка протягивала ее подрагивающими пальчиками, многозначительно при этом поглядывая на него.

«С чего бы это? — кокетливо спросил он себя. — Она была до такой степени возбуждена? Не исключено. Но встреча нужна для дела, и только для дела…»

Александр набрал ее номер на своем сотовом телефоне и стал ждать.

— Алло, это кто?

— А это ваш страшный сегодняшний посетитель! — хриплым голосом начал Турецкий и рассмеялся: — Александр это, Оксаночка, можно просто Саша, я буду только рад. Чем заняты? Не оторвал ли я вас от важных дел? Есть ли у вас пауза?

— Столько вопросов! — радостно сказала она. — У меня все есть — и дела, и паузы. Вам что нужнее?

— Планы на вечер? Я могу сделать вам предложение… — чуть помолчал он и закончил: — Провести окончание вечера в каком-нибудь симпатичном кабачке. Можно в писательский дом пойти, можно — к журналистам. К композиторам, к архитекторам или в Дом кино — на выбор. В любой, где кухня хорошая. Но, может, вы больше любите шум, много музыки, тогда предлагайте сами.

— Я бы согласилась на любое ваше предложение, Саша… по поводу выбора места, — тут же поправилась Оксана, — но мне бы не хотелось в одном из этих домов неожиданно столкнуться с кем-нибудь из наших сотрудников. Вы же знаете журналистов — они вездесущи!

— Напомните, я вам потом анекдот по поводу этого слова расскажу.

— А я знаю! — кокетливо захихикала она. — Там конец такой: «Везде что?», да?

— Ну, вы умница! Абсолютно точно по теме! Я, кажется, в вас влюбляюсь.

— А вы не торопитесь, Саша! — продолжала она кокетничать. — Французы говорят: «Недозрелый колос не жнут!»

«Внимание! — сказал себе Турецкий. — Где и когда я это читал? Ага, Мопассан, «Милый друг», все верно. Девушка «читают» французского классика, и это говорит о многом. Но… действительно, не будем торопиться. Тем более что не до жатвы».

Турецкий замыслил эту встречу, для того чтобы поподробнее расспросить девушку о редакционной политике. «Мелкие сошки», на которых редко кто обращает серьезное внимание, — как правило, знают очень много. И если секретаршу главного редактора немного распотрошить, она может оказать неоценимые услуги. И сейчас, и, если понадобится, в будущем. Пусть не очень благородно, но ведь ей же самой это ничем плохим не грозит, за это Турецкий мог ручаться. Ибо один из основных принципов старого интеллигента гласил: «Никогда не ссылаться на источник информации». Александр же Борисович, несмотря на все свои заморочки, считал себя именно таковым.

— Давайте поступим проще, — предложил он. — Вы где живете?

— На Арбате, в Сивцевом Вражке, а что?

— Есть превосходная идея. Вы выходите из дома, я вас забираю, и мы пешочком проходим буквально два шага до «Праги». А там смотрим, в каком зале устроиться — можно в Зимнем саду, можно где понравится. Как? Я когда-то очень любил этот ресторан, но уже, кажется, сто лет там не был.

— А нас пустят? Там же всегда народу-у!

— Обязательно пустят и право выбора предоставят, можете быть уверены.

— Прекрасно, уж наших-то там точно не будет!

— Почему?

— А он дорогой ресторан.

— Это уж опять их, а не ваша забота. Диктуйте адрес…

— Ты с кем там договариваешься, предатель рода человеческого?! — загремел из другой комнаты Грязнов.

— Ты будешь сейчас сильно смеяться, Славка! С девушкой.

— Понятно, что не с юношей. С ними по ресторанам шляются только знаешь кто?

— Знаю, — сказал, входя в комнату, Турецкий. — Я, брат, многое знаю, но молчу. Иначе в нашей профессии нельзя. Но ты не волнуйся, нравственность моя ничуть не пострадает. Я хочу ее раскрутить по горячим следам.

— Кого «ее»?

— Секретаршу.

— Батюшки мои, секретаршу таскать в «Прагу»!

— Она хорошенькая. Когда не сердится.

— Деньги-то есть? Или спонсировать?

— Слава, когда настанет время, я тебе скажу. А пока на «самостоятельность» хватит. Там, кстати, где-то рядом квартира этого Липского.

— Так ты что, хочешь заодно влезть в эту квартиру? С ее помощью?

— А что, неплохая идея… если бы она согласилась поиграть со мной в шпионов.

— Так поиграйте, кто вам мешает?

— Я учту ваш совет, господин генерал. Машинка пусть поторчит у тебя ночью, ладно? А утром ты можешь на ней ехать в присутствие и там оставить, а я позже заберу.

— Ты что?! — почти возмутился Грязнов. — Ты не собираешься ночевать у себя дома?! Или… Нет, на это ты никогда не пойдешь!

— Ты о чем?

— А, так ты собрался раскручивать ее на бульваре Гоголя, где опадают клены? Ну, мастер!

— Девушка будет тоже крепко спать в своей девичьей же кроватке и видеть радужные сны. А я буду у себя и завтра явлюсь на каторгу чисто выбритым. Укором твоей совести. Как не стыдно думать такое о товарище?

— Гусь теперь тебе товарищ! — злорадно захохотал Грязнов.

…Турецкий не узнал ее. Он подъехал на такси по бульвару до угла Сивцева Вражка, прошел несколько десятков метров в глубь квартала и увидел у искомого подъезда нечто волшебное. В прямом смысле. Навстречу ему двинулось некое изумительное создание с пышной прической «а-ля Пугачева», с крепкими, стройными ногами на высоких каблуках. Переливающееся и туго обтягивающее ее тело платье было так коротко, что казалось, будто девушка просто забыла про верхнюю одежду. И в то же время все это ей поразительно шло — вот такой, черт возьми, парадокс.

— Я вижу, вы потрясены, мой кавалер? — заметила она, беря его под руку и обдавая волной неожиданно пряных духов.

— Вы нашли нужное слово — потрясение, — кивнул Турецкий. — Я теперь очень опасаюсь, что вас-то пропустят, но меня просто вышвырнут вон, как приблудного щенка, недостойного и близко стоять рядом с такой красавицей. А скажите, Золушка, как вам удается настолько преображаться?

— Мне не очень удобно… — начала она, не отвечая на его вопрос, — но хотелось бы перейти на «ты», если вы не против, Саша?

— Как там говорят ваши любимые французы? Погодите, сейчас вспомню… Meme en ton absence — touyours avec toi!

— Неплохо, — усмехнулась она, — и произношение не очень подкачало. И смысл мне нравится: «И без тебя — с тобой!» Впечатляет. Долго фразу разучивал?

— He-а, вычитал где-то случайно и записал на клочке бумажки, чтобы блеснуть при случае. Я вообще к языкам был способный, если б только слушался родителей и хорошо учился. Черта бы лысого я тогда пошел в прокуратуру!

— Как приятно, когда человек говорит правду…

— Что, соскучилась по ней? — слегка уязвил Турецкий.

— Фи! Можно подумать, что в вашей конторе все такие уж хрустальные чистоплюи! Чего ж ты тогда занимаешься этим типом? Мне, между прочим, материал тоже не понравился, мы уже обсуждали с девочками, но тип-то мерзкий!

— Ты про кого, про Липского? — забросил он «невинный» крючок.

— Да нет, про его героя, про судью. Хотя тебе я могу открыться, Левка — так мы его между собой зовем — тоже неприятный тип. Понимаешь, не то чтобы слюнявый… или там плохо вымытый, нет. Но есть в нем что-то такое… Эти его черные маечки в обтяжку, чтоб при случае, так вот, мускулом пошевелить, белые брючки — тоже в обтяжку, фи! Гомистое такое…

— А зачем ему нужно было псевдонимом прикрываться?

— А это ему, по-моему, Эдя посоветовал. Статья-то такая… — Оксана потрясла слегка растопыренными пальцами, будто стряхивая с них гадость. — Все были уверены, что наверняка начнутся тяжбы, но пока то, другое, сам предмет спора перестанет кого-либо интересовать.

— Чего ж от авторства-то отказываться? Непонятно. И от гонорара тоже?

— Ну да! Левка за копейку из человека душу вынет! Ему просто не по гонорарной ведомости платили, а отдельно. В конверте.

— Спонсоры, поди?

А то кто же? Вот они с ходу и примчались, от нас же два шага до их офиса.

— Ну, ты молодец, Оксанка! — с неподдельным восхищением подначил Турецкий. — У тебя, я все больше убеждаюсь, очень точное видение! Расскажи мне еще про Липского.

Александр Борисович лишний раз убеждался в своей правоте: вот кого надо расспрашивать, вот с какими кадрами работать!

— А он последнее время много о проститутках пишет, ну, ты видел, я приносила несколько его материалов. У меня ощущение, что они ему очень близки по существу — по-человечески, по духу, даже по профессии. Он где-то сам такой же, как они. И все время как будто в душу к тебе лезет, ты его гонишь, а он лезет. Словно старается доказать, что он не шлюха, а мужчина… Нет, не могу сформулировать…

— Напрасно, у тебя это очень здорово получилось. Выпуклый портрет, просто молодчина! Мы сегодня обязательно выпьем за это. Тебе родители немного позволяют? Ругать не будут?

— Так, минуточку! Я вполне самостоятельная единица, это понятно?

— Все-все, диспут закончен убедительной победой Оксаны в первом же раунде. По очкам.

Они медленно шли по Арбатской площади, встречные мужчины обязательно оборачивались, глядя им в спины. Турецкий беспричинно улыбался.

Он ненавязчиво навел Оксану на тему Липского, и она теперь охотно делилась с ним своими впечатлениями и о самом писателе, и о его творчестве. Она училась на вечернем отделении факультета журналистики, училась, видимо, старательно, и опыт общения с людьми у нее, заметно, имелся.

Турецкий «неожиданно» напомнил ее же слова о том, что где-то поблизости находится квартира Липского. Оксана прекрасно знала где, она пару раз даже побывала там в гостях. Лев Зиновьевич, приезжая в Москву, любит собирать у себя ответственных сотрудников «Почты», довелось в их число попасть и Оксане. Большой радости такое общение не вызвало, пожилые мужики, особенно из редколлегии, может, сами по себе люди и интересные, но когда они собираются вместе, слушать их — великая скука. Сплетни, сведение счетов, обиды, мелкие ссоры и тут же объятия и поцелуи взасос, будто собрались сплошные «голубые». «Короче, блин, скукота» — такой промежуточный итог подвела Оксана и, словно невзначай, прижалась к сильному плечу своего сегодняшнего спутника.

— А пошли посмотрим? — предложил Турецкий.

— Да зачем тебе? — скривила личико Оксана.

— А просто так. Когда хочешь представить себе «героя», неплохо знать о нем как можно больше — где живет, с кем, какие у него бывают радости, какие огорчения. Это — характер человека, Оксаночка, из таких незначительных деталей он и складывается. И когда ты его представишь мысленно, становятся понятными причины тех или иных поступков человека, понимаешь? Разве вам преподаватели этого не говорили?

— Очникам, наверное, говорят, а нам? Нам бы побыстрее зачеты и экзамены сдать да дипломы получить, чтобы освободить секретарские кресла… Если хочешь, пойдем, здесь недалеко, а может, потом? Темнеет уже, я домой должна вернуться не позже двенадцати. Папа у меня добрый, но закон есть закон.

— Молодец! Вот теперь я убедился, что ты действительно самостоятельная единица. Только очень ответственный человек может чувствовать себя полностью свободным и поступать так, как желает. И это — тоже закон. Все, пошли ужинать. А потом я тебя провожу, и ты, если захочешь, покажешь, где он живет…

Метрдотель, с которым Александр Борисович, оставив на минуточку Оксану, переговорил тет-а-тет, предоставил им столик на двоих в верхнем зале, в тени огромной пальмы. Раньше здесь был Зимний сад, а теперь — неизвестно что, но все равно красиво, под какого-то из Людовиков, наверное.

Вернувшись к Оксане, он нашел ее в окружении густоволосых молодых мужчин, которые были очень недовольны тем, что их захотели лишить общества красивой «жэншыны». Просто Александр Борисович повернулся спиной к Оксане и лицом к ним и «нечаянно» распахнул пиджак, продемонстрировав плечевой ремень кобуры, и вопросительно посмотрел персонально каждому в глаза. Ответных вопросов не возникло, джигиты тихо растаяли в воздухе.

Оксана смеялась:

— Чем ты их так?

— Потом обязательно покажу! — с кавказским акцентом, делая при этом зверское лицо, ответил он.

А когда они уже устроились за столиком, он наклонился к ней и, взяв ее руку, сунул себе под мышку. Она ойкнула и с восторгом уставилась на него.

— Так это у тебя?.. — догадалась она.

— Ага, — спокойно подтвердил он, — должен же я тебя защищать, раз уж взялся, верно?

Она едва не закатила глаза от счастья. Ребенок? Или очень впечатлительная? А может, она в нем просто мужчину увидела, а не тех «голубых», что собирались у Липского? А, кстати, сам-то Хакель этот, он не гей, случайно? Внешность у него подозрительная. И если это действительно так, тогда многое понятно! Ай-я-яй! Неплохое открытие…

Оксана была совсем не голодна, да и Александр все-таки основательно поужинал у Славки, поэтому остановились на легких закусках под хорошее вино, и Турецкий предложил сделать выбор девушке. Ему же было в принципе все равно.

Они что-то жевали, запивали легким и очень приятным вином, и разговор вертелся вокруг все той же «Секретной почты». Турецкий ставил незамысловатые вопросы, а Оксана, возможно, и не подозревая, что открывает постороннему важнейшие редакционные секреты, рассказывала, кто у них чем занимается, кто ей нравится, а кто нет и почему. То есть она складывала из мозаики собственных впечатлений общую картину жизни газетного коллектива. А наблюдательность ее, как уже отмечал для себя Александр, была просто сказочной.

Она вспомнила, например, что незадолго до злосчастной публикации Лев Зиновьевич, ну, Левка, примчался в редакцию с утра пораньше, был взволнован и словно бы немного не в себе. Потом они заперлись с главным в его кабинете, велели не беспокоить и долго о чем-то дебатировали — громкие голоса были слышны сквозь запертую дверь, но к словам Оксана, естественно, не прислушивалась. Позже к ним присоединились Стас и второй, оба — из холдинга, что были сегодня, а тогда, видимо, приехали специально. И снова в кабинете что-то горячо обсуждали. Почему горячо? А Левка, обычно бледный, как от малокровия, выскочил в конце из кабинета с лицом свекольного цвета — таким Оксана его еще не видела ни разу, даже когда он у себя дома, на той вечеринке, куда она попала, упился до чертиков и Эдя, на удивление по-братски, ухаживал за ним. И это Эдгар, от которого доброго слова обычно не добьешься! Такая вот зарисовка…

Главный врал Турецкому — никакой специальной редколлегии, которую собирают, когда готовятся к печати материалы, особенно острые или скандальные, не было. А по мнению Оксаны, которая сама же и рассылала конверты со статьей по адресам членов редколлегии, заведомо зная, что доброй половины из них нет в России физически, это была, вообще, чистая формальность, само обсуждение «Палача» началось и закончилось именно в тот день у редактора. И когда номер появился на прилавках, главному стали звонить. Несколько звонков — она просто помнит, ибо по привычке записывает у себя в тетради, для памяти — были из правительства, с Краснопресненской набережной. На все такие звонки отвечал только сам Эдя, ни замам, ни кому другому не перепоручал, о чем строго предупредил Оксану. Дважды звонили из Администрации Президента, им тоже что-то было надо. Видимо, именно эти звонки пугали главного больше других, потому что он потом ходил мрачный и куда-то постоянно уезжал — по полдня его не было. Наверное, к спонсорам бегал объясняться.

Кстати, на редакционной летучке, где постоянно обсуждаются вышедшие номера, реакция на материалы и прочее, двое заведующих — ну, как бы сказать? — отнеслись не очень доброжелательно к этой статье. Эдя им тут же дал полный отлуп, заявив, что те, кому не нравится политика издания, могут подать заявления об уходе, и эти заявления будут немедленно удовлетворены. Критики стихли. А главный тут же распорядился выдать денежные премии отделу и тем сотрудникам, которые принимали личное участие в подготовке материала. Самую большую — пятьсот долларов — получил заведующий отделом. Остальным — по сотне. Левке был вручен конверт, и сколько там было, Оксана не знала, но наверняка побольше, чем заведующему.

— У вас разве в долларах платят? — слегка удивился Турецкий.

— Да нет, конечно, в рублях, в деревянных. Расписываются в получении как бы рублей, а на руки им выдает главбух «зелеными» — такая вот внутренняя договоренность.

— Но ведь в рублях можно написать любую сумму, верно? — улыбнулся Турецкий.

— Конечно, — улыбнулась и Оксана. — Я тоже по ведомости получаю пять тысяч рублей, большая для кого-то зарплата, а Серафима выдает мне конверт с тремя сотнями баксов — немного, но в других редакциях платят меньше. Иногда еще Эдя от своей щедрости подбрасывает сотню-другую, как премиальные. Это уже без всякой ведомости. Спонсоры, наверное, выдают, а отчетности на какие-то суммы не требуют.

— А члены редколлегии у вас хорошо получают?

— Вот это уже их секреты, я не могу знать, конверты Эдя вручает лично. Но опять же по общей ведомости — копейки. Если не знать этой механики, вряд ли человек стал бы с нами работать. А с другой стороны, имя постоянно на слуху, материалы идут вне очереди, гонорары приличные — ну, для кого как, это естественно, опять же и командировки… Жить можно.

В общем, ничего нового девушка Турецкому не открыла — сейчас, к сожалению, повсюду так, каждый хочет получить побольше, а налогов заплатить поменьше. Вот и торжествует в обществе этот «зеленый» нал.

Оксане захотелось потанцевать, и Турецкий отвел ее на площадку, где вовсю резвился оркестр бородатых и одновременно лысых мальчиков, изображавших совершенно отвязный рок. Там еще гуляла свадьба, было много молодежи, и Александр Борисович вдруг почувствовал себя несколько не в своей тарелке. А вот Оксана быстро нашла свое место. Едва они вернулись к столу, как ей посыпались предложения — гости на свадьбе не упустили из виду такую оригинальную куколку и стали откровенно надоедать своей навязчивостью.

Турецкий, чтобы не показать себя деспотом, раз отпустил девушку с молодым человеком, другой, а потом увидел, что она уже пристроилась со своим кавалером за свадебным столом и что-то залихватски пьет из высокого бокала — шампанское, наверное. Эксперименты пора было кончать. И когда девушка снова поднялась с тем парнем, чтобы продолжить танцы, Александр Борисович решительно вынул из его цепких рук Оксану и повел ее к своему столу. Парень попробовал было «выступить» — его успокоили товарищи. Но он все равно злобно поглядывал на Турецкого.

Ну, правильно, вот только этого Александру Борисовичу и не хватало. И он не нашел ничего лучшего, как сослаться на позднее время, а ей надо быть дома к двенадцати, и еще она ему кое-что обещала. Но у девушки блестели глаза, видать, «самостоятельная единица» немного все-таки перебрала, и некоторые контрольные функции ее организма отрубились.

Нет, силу не пришлось применять, но настойчивость — в полной мере.

Проходя через зал к лестнице, Турецкий заметил того парня, который решительно покинул стол и двинулся за ними. На лестнице он догнал их и схватил Оксану за руку, резко повернув ее к себе. Она вскрикнула. Парень чуть покачивался и кривил губы в презрительной ухмылке.

Был он достаточно крепок, спортивен, как говорится, и не видел причин, по которым кто-то мог помешать ему взять девушку, которая ему понравилась. На Турецкого он просто не смотрел, считая этого дядю, пусть еще и не старого, пустым местом. И в этом была его главная ошибка.

Александр Борисович посмотрел вверх, потом вниз, убедился, что на лестнице никого в данный момент нет, а много времени ему и не требовалось. Ни слова не говоря, коротким точным ударом в солнечное сплетение он заставил парня согнуться и следующим-ударом ребром ладони по шее, сзади, отправил его в глубокий, надо полагать, нокаут. Потом придержал его двумя руками и прислонил спиной к стене, по которой тот и стал сползать на площадку.

— А теперь бежим! — схватив Оксану за руку, шепнул он ей на ухо. — Пока нас не догнали! И не отлупили!

Она как-то смешно взвизгнула, и они, не разнимая рук, кинулись вниз. Так, со смехом, и покинули ресторан. И только на улице она глубоко выдохнула и грудью привалилась к нему, обхватив за спиной руками.

— Ну, ты даешь, блин… — прошептала в восхищении.

«Что ж, — подумал Турецкий с юмором, — и реакция правильная, и слова нашлись те, которых истинно недоставало…»

Он не собирался «воевать», и поэтому они быстро ушли с освещенного пятачка у входа, обогнули здание, завернули на Старый Арбат и отправились вглубь между вычурными и какими-то совершенно неуместными фонарями, которыми почему-то гордится архитектурная общественность столицы, к Староконюшенному переулку, чтобы по нему выйти к Сивцеву Вражку.

Девушку что-то мучило. Может, раскаяние за то, что она невольно подвела, подставила того парня? Или ей было немного зябко от пережитого волнения? Она залезла рукой под пиджак Турецкого, обняла его за спину и вот так шла-тащилась, прижавшись к нему всем телом.

— Слушай, Саша, — «разродилась» наконец, — а где ты так научился? Раз, два и — в полный отруб?

— Жизнь научила… Я ж не с дураками имею дело, а с настоящими бандитами, с убийцами.

— Так у тебя же пушка, — проявила она «профессиональную грамотность», — показал бы, он бы и стих, как те армяне.

— Во-первых, почему ты считаешь, что те мужики были армяне? А во-вторых, пушка у меня, как ты говоришь, чтобы тебя защищать, а не пугать дураков, ясно?

— Так, — упрямо тряхнула она головой, — отвечаю на первый. Они армяне, потому что я некоторых из них знаю, они в магазине напротив нашего дома работают. А второе? А что было второе? Ах, тот дурак? Ты знаешь, ты действительно угадал, он не просто дурак, а настоящий козел. Пригласил к столу, сел рядом и сразу, без спроса, полез мри трусики щупать, представляешь? А еще он здоровый, по морде ему не дашь, сам кого хочешь задавит. Ну и выпил хорошо…

— Надо быть осторожной, — нравоучительно заметил Турецкий.

— С тобой? — Она резко отстранилась и закинула голову, чтобы взглянуть ему в глаза. — Или с кем-то еще? — Он не успел ответить, потому что она добавила: — А мы уже пришли. Вот дом, который ты хотел видеть, — Она мотнула головой в сторону угрюмого огромного дома за своей спиной. — А вон окна его квартиры, видишь, на пятом этаже, между колоннами, или как там они называются?

— Пилястры это, — подсказал Турецкий. — Так с какой стороны — справа или слева от них?

— В середине, — не оборачиваясь, ответила она. — Чего ты так смотришь?

— Ничего, взгляни сама, там свет горит. Несмотря на поздний час. А ты говорила, что его нет в Москве. Может, кто-то из его семьи?

— Какой еще семьи? — фыркнула она, обернулась, посмотрела и с недоумением пожала плечами. — Действительно, — подтвердила не очень твердо, ибо ее выдало «трудно произносимое» в определенных обстоятельствах слово «действительно» — немного развезло девушку на улице. — А кто там может быть? Неужели Левка вернулся уже? Нет, Эдя же звонил ему сегодня, в конце дня. Я знаю, он в Бостон звонил. А как же?

— Ну что, у него не может быть здесь родных или знакомых?

— Знакомые — наверно. А семьи у него быть не может. — Она странно хихикнула и снова прижалась к Турецкому. — По-моему, он вообще не по женскому делу, понимаешь?

И Александр Борисович вмиг почувствовал себя неуютно, ощутив, как ее упрямая прохладная рука ловко скользнула под ремень его брюк, вниз по животу и замерла, вцепившись острыми ноготками в живую плоть. Еще мгновение, и Турецкий понял, что для полноты сегодняшних впечатлений ему не хватало только этого — объятий посреди улицы, под фонарями с оранжево-желтым раздражающим светом, и вдобавок сексуальных игр с полураздетой девицей — именно так и смотрелся ее восхитительный наряд. Но беда была в другом — она, кажется, входила во вкус собственных развязных действий и собиралась уже сползать по нему, пытаясь опуститься на колени.

Нет, пора с этим кончать. Мозги у девушки, видно, затуманились, и она потеряла ощущение реальности. Начиталась, понимаешь, своих французов…

Он взял ее руку, осторожно вынул наружу, затем, приподняв, запрокинул ее голову, изображая жуткую страсть, впился в ее губы, одновременно ощущая, как ее острый язычок словно запрыгнул ему в рот, наконец, оторвался и прошептал с придыханием:

— Нет, только не здесь!

По идее, эту фразу в настоящий момент должна была «выдохнуть» она, но так уж получилось. И подтекст заключался бы тоже в другом — «я хочу тебя». Простенько этак, без словесных изысков.

— А где? — В ее вопросе прозвучала целая гамма чувств, демонстрирующих, что она готова отдаться ему немедленно, но ее несколько сбил с толку собственный вопрос: «Где?»

— В двенадцать ты, к сожалению, должна быть дома, — напомнил Турецкий ласковым голосом, полным печали оттого, что у них сегодня, кажется, не получится отдаться друг другу ввиду жестких обстоятельств. Что, в общем-то, и не входило в планы Александра Борисовича.

Больше того, он надеялся, что вспышка страсти, навеянная все теми же обстоятельствами, у Оксаны пройдет безболезненно, и уже завтра девушка будет в полном порядке. А может, даже и не вспомнит об этой минуте. А потом ведь есть еще у вопроса и этическая сторона — в первый же вечер! Как-то обычно у них, у женщин, это своего рода табу. Впрочем, даже когда времена меняются, какие-то принципы остаются, и примером тому — та же Люба.

Чего это она вдруг вспомнилась? Ох, как сложно с ними, с этими красивыми женщинами, одна из которых в данный момент висела на нем, как сверкающая игрушка на новогодней елке. И осознавала свой долг «самостоятельной единицы», медленно, правда.

Александр же Борисович просчитывал в голове варианты, смысл которых заключался в вопросе: почему у Липского, если он в Штатах, горит в московской квартире свет? И вразумительный ответ не находился. А это было Турецкому очень важно — если Лев Зиновьевич тут, то писателю сильно не повезло. Но как проверить?

И явилась мысль. Турецкий аккуратно освободил руки девушки, развернул ее и повел к дому, в котором она жила. Но, поглядывая на окна квартиры Липского, не терял их из виду. Наконец, удалившись настолько, чтобы выглянувший из окна на улицу человек, который мог там находиться, их не увидел, достал свой сотовый телефон и стал объяснять Оксане, что ей следует сделать, прежде чем они расстанутся до завтра. Именно до завтра — ни раньше и ни позже, это в том случае, если у нее не пропадет желание. И понял, что у нее уж точно не пропадет, — это она сейчас так считает. А завтра? Как сказал кто-то из арабских классиков, «услады ночи — день уничтожает».

Итак, Оксана должна, просто обязана взять в руки телефон и ждать, кто откликнется по номеру, который Саша наберет. Возможно, трубку возьмет сам Лев Зиновьевич. Тогда ей следует удивиться и обрадоваться его приезду в Москву. Мотив? Соскучилась. Причина звонка? Гуляла перед сном и увидела свет в окнах, а как раз сегодня вспоминали в редакции о нем. Опять же, по какой причине? Была суета в редакции. Интересовались статьей люди из Генеральной прокуратуры. Подробности? Завтра в редакции. Сейчас и здесь? Нет, ни в коем случае, папа сердитый и зовет домой. И все.

А если возьмет трубку кто-то посторонний, извиниться и сказать, что думала, будто вернулся Лев Зиновьевич, ошиблась, просит прощения за поздний звонок.

Ну а если никто не ответит, тогда? А это уже к Оксане не имело никакого отношения. Но в любом случае она и слова не должна промолвить в редакции ни о сегодняшнем посещении ресторана, ни о чем ином. Точка.

Пока он говорил, она трезвела. Приходила в себя. И видно было, что игра ей понравилась. Она держала трубку возле уха, ждала ответа, но его не было.

«Это хорошо, — подумал Турецкий, — это меняет дело и развязывает мне руки».

Оставалось только проводить девушку в подъезд, дождаться, когда она поднимется на свой этаж, и тихо удалиться.

Но у девушки появились новые планы. Ее вдруг почему-то устроил тамбур в подъезде, образованный двумя дверями. Шустрая ее рука снова отправилась было на познавательную экскурсию по известному адресу, а поцелуи сосредоточились в области его живота, где другая ее рука пыталась расстегнуть его рубашку. Но Александр Борисович пресек и эту попытку, перенеся главный чувственный момент на новый затяжной взаимный поцелуй, который в конечном счете и добил девушку. Сомнамбулически покачиваясь, она, уже ни о чем другом не мечтая, направилась к лифту. Какое счастье, что застекленная будка консьержки была пуста! Не хватало еще свидетелей и такого рода!

— Какая жалость, — искренно призналась Оксана напоследок, — что ты приехал ко мне не на своей машине! Надо быть предусмотрительным, Саша…

«Вот уж что да, то да», — подумал Александр, осторожно подталкивая девушку к лифту, кабина которого по старинке размещалась в огороженной решеткой шахте. Наконец удалось захлопнуть за девушкой дверь, загудел мотор. Кабина ушла. Затем дверь снова хлопнула наверху, потом еще раз хлопнула, но уже другая, квартирная, и дрожащий гул прилетел сверху. И вслед за этим на лестнице установилась тишина. Да ведь и поздно уже…

С чувством хорошо исполненного долга Турецкий отправился домой. Точнее, к бульвару, где еще должен был ходить 31-й троллейбус, который мог доставить его на Комсомольский проспект, а там уже сам Александр Борисович дворами пересек бы квартал и вышел к своему дому на Фрунзенской набережной.

Можно было взять и такси, и частника, но те в ночное время запросили бы не меньше пары сотен, а Турецкий решил, что в этом нет нужды, он же не торопится, и вообще надо быть экономным.

«Вечно у нас так, — размышлял он, шагая к троллейбусной остановке, — экономия на спичках, расход — на шампанском!» Сегодняшний «легкий ужин» уложился точно в зарплату Оксаны, он без сожаления отдал официанту триста баксов. А вот двести рублей таксисту — пожадничал. Нечего их баловать!

Он остановил такси на Комсомольском проспекте, возле известного в округе «красного магазина». Бодрым шагом прошел наискосок через темный двор, заросший густым кустарником, кленами и липами, а подходя уже к своему освещенному подъезду, почему-то замедлил шаг. Словно в грудь толкнуло что-то. Даже остановился и постоял в темноте, бездумно разглядывая подъезды. Никого кругом не было. Обычно мужики в такое время еще сидят на лавочках возле детской песочницы. Кто покуривает перед сном, кто с приятелем рюмочкой обменивается. А сегодня — тихо.

«Да что это я? — сказал себе Турецкий. — Никак, испугался темноты? Глупости!»

И, выбрав самое короткое расстояние до подъезда, быстро прошел к нему, готовый внутренне отразить любое нападение.

Но его не было. Точнее, он не смог бы его отразить, даже если бы и сильно хотел. Справа, от угла дома, грохнул выстрел.

Он не услышал свиста пули, не почувствовал никакой боли. Только пустой грохот, будто хрястнула доска.

Спокойно, не оборачиваясь, набрал он кодовый номер, открыл железную дверь, вошел и подождал, пока она закроется, угомонив писк электрического сигнала. И только затем вытер ладонью лоб и удивился, что он мокрый.

Если бы хотели убить, так бы и сделали. Значит, снова попробовали взять на испуг?

И еще подумал, что это хорошо, что он не присел, не стал озираться, не выхватил своего «Макарова» — зачем выглядеть в их глазах испуганным петрушкой, паяцем?

Глава пятая ВТОРЖЕНИЕ

1

Идея Турецкого относительно позднего звонка в квартиру Льва Липского понравилась Грязнову.

На следующий день, когда Александр Борисович заехал в министерство, чтобы забрать свой сверкающий синий «пежо» 407-й модели, Грязнов спустился к нему с ключами от машины и не без удовольствия выслушал накоротке рассказ о вчерашних приключениях.

Ну, мордобой — дело привычное, хорошо, что без последствий. А девочка-то, оказывается, та еще вишенка!

Почему именно этот фрукт назвал Грязнов, непонятно, может, Джанни Родари вспомнил? Читал вслух какому-нибудь ребятенку лет тридцать назад «Приключения Чипполино», пока его мамочка спешно готовилась в ванной заключить в свои объятия рыжего опера? Кто знает! Вячеслав всегда обожал возиться с детьми, хотя своих не имел, поэтому и племянника Дениса охотно пригрел, передав тому все свои жизненные завоевания, включая и сыскное агентство «Глория». А «вишенки», между прочим, фигурировали в том «Чипполино». Однако Оксана никак не подходила под этот образ, она была, скорее, этакой сладкой, упругой морковкой, с кудрявой и тоже вполне съедобной ботвой.

Впрочем, все эти садово-огородные ассоциации непосредственного отношения к делу не имели.

— Какие действия предполагаешь в связи с вышеуказанным фактом? — спросил Вячеслав Иванович.

Турецкий высказал свои соображения. Грязнов отреагировал бурно: хлопнул по плечу и, сказав: «Молоток!», добавил, что сейчас поднимется к себе и даст Дениске кое-какие указания, а Саня пусть прямо к нему и едет. О дальнейшем Грязнов, если надо будет, тоже позаботится.

Так всегда, в общем, бывало. Вячеслав Иванович не проводил резкого разграничения между своими делами и заботами друга, и когда появлялась возможность помочь в каких-то чисто оперативных вопросах, С жаром помогал. Но случалось, что и скулил по поводу того, что все на нем, Грязнове, ездят, свесив ноги с его шеи, а он всем при этом почему-то оказывается еще и обязанным, и никакой за то благодарности. Однако его нудные жалобы кончались после первого же дружеского застолья. Простой мужик, Вячеслав Иванович многого для себя не требовал — друзья довольны, значит, хорошо и ему.

Он и теперь не сказал Александру, что придумал, сославшись на свой звонок к Денису.

А Турецкий отправился на Неглинную улицу, в «Глорию».

О вчерашнем выстреле он не стал рассказывать Славке, зачем? Всполошится, экспертов еще пошлет искать гильзу или пулю. Но те ни черта не найдут, а смеху и шуток по этому поводу потом не оберешься. Все-то оно так, но происшествие надо иметь в виду. Наглеют? Это хорошо, значит, скоро могут и проколоться.

Зачем все это, он, в общем, догадывался. Ему «прозрачно намекают», что его инициативы их беспокоят, они предлагают ему умерить пыл и настойчивость. Короче, вспомнить, что самое главное в любом транспортном средстве — это тормоз, вот о нем и стоит почаще задумываться. А если это, как говорят, проверка «на вшивость»? Ну-ну…

Команда была еще в сборе. Сева Голованов тут же доложил о своих с Демидычем наблюдениях за «БМВ». Машина прибыла в район Тургеневской площади, точнее, в Уланский переулок, где и остановилась на служебной стоянке офиса какой-то шибко важной организации. Они потом объехали квартал и посмотрели — оказался «Сибургнефть». Последнее время об этом холдинге много писали в газетах, что он якобы оказывает серьезное влияние на некоторые принимаемые правительством решения по вопросам строительства новых трансконтинентальных газовых и нефтепроводов.

То есть адрес «хвоста» определился. Ну а кто конкретно теперь руководил этой службой, Турецкому подсказал Вячеслав Иванович, которому позвонил Сева и доложил о своих наблюдениях. На этом пока и закончили. Если бы наблюдение у тех деятелей шло конкретно за машиной Турецкого, они сегодня утром обязательно обозначились бы на Енисейской улице, где вчера оставили объект своего наблюдения. А их там не оказалось, когда Вячеслав Иванович утром выгонял Санину машину из «ракушки». Если бы следили за самим Турецким, то засветились бы на Фрунзенской набережной — это мог бы подтвердить сам Александр Борисович. А он их тоже не видел. Так что же случилось? Куда «хвост» девался? Или они чего-то выжидают и готовят какую-нибудь гадость? Провокацию?

Турецкий не хотел рассказывать сыщикам о своем вчерашнем походе в ресторан, а то ведь даже стычку с тем же парнем можно было бы подвести под провокацию. Нет, тут как раз все чисто. Ну, в конце концов, нет — и нет! Может, им просто надоело, а может, и сами за собой «хвост» обнаружили и решили действовать хитрей, их дела…

У Александра Борисовича не выходил из головы свет в окне необитаемой квартиры Липского. Если же она обитаемая, то… что? Как проверить? Телефон не отвечает? Ладно. А дверной звонок? А телеграмма, на бланке которой надо расписаться? И еще — кто у нас есть из своих в ОВД «Арбатское»? Не обязательно начальник, можно и просто толкового оперативника, с которым реально переговорить с глазу на глаз и попросить о личном одолжении? Какие есть варианты в этом смысле?

Общие размышления снова перевели стрелку на Грязнова-старшего. Точнее, на его прошлые, еще муровские, связи и контакты.

Видимо, все-таки телепатия — это не фантазия затраханных на собственной исключительности экстрасенсов, а вполне реальная вещь. Пока думали да соображали, позвонил Вячеслав и, ничего не объясняя племяннику, сказал, чтобы тот передал Сане, который, наверное, уже сидит у них в конторе, имя оперуполномочен-ного отдела уголовного розыска ОВД «Арбатское» — Мурашов Иван Петрович, можно просто Ваня, он еще не стар. Сослаться на него, Вячеслава, иначе пошлет подальше, а так — обязательно поможет.

Разработав план дальнейших действий, вышли из помещения втроем, Турецкий и Голованов с Демидычем. Сыщики — для моральной, а понадобится, и физической поддержки. По привычке оглядевшись, Турецкий присвистнул. Сыщики посмотрели на него.

— Ребятки, — сказал Турецкий, — я не знаю, кто из нас прокололся, но засранцы уже тут. — И он кивком показал на «БМВ», припаркованный наискосок напротив.

— А если поговорить? — негромко спросил Демидыч, не оборачиваясь к «хвосту». — Как думаешь, Сан Борисыч, они нас слушают?

— Вполне вероятно, — ответил Турецкий. — В помещении им подслушать не удастся, у вас же там серьезная защита, а здесь, на улице, не исключаю. Но вот посмотрите, что сейчас будет. Вы стойте на месте, а я подойду к ним. Поздороваюсь, короче найду слова, которые им будут интересны. А вы наблюдайте. Если они с ходу не тронутся, — Александр Борисович говорил совсем тихо, буквально жуя слова, словно бубня их себе под нос, — значит, нас слушают. А нет — тогда они просто топтуны. Я пошел.

И Турецкий, словно прощаясь, хлопнул одного по плечу, другого и пошел, глядя себе под ноги, но не к своему «пежо», а к «БМВ». Черная машина тут же рванула с места и скрылась за углом. Александр Борисович обернулся к сыщикам и комично развел руками.

Преследователи не появлялись, но они наверняка где-то затаились и ждали. Турецкий предложил свой вариант. Он едет с Демидычем в его «девятке», а в «пежо» с тонированными стеклами отправляется Голованов. Едет первым и уводит «хвост» куда подальше. Можно даже за город. Но, поскольку их всех будут обязательно слушать, никаких переговоров не вести и телефонных звонков не принимать и в салоне молчать.

Рассмеялись и расселись по машинам. Подражая манере Турецкого, Сева бодро повел машину и скоро скрылся из глаз. А Турецкий с Демидовым отправились в противоположную сторону, чтобы по Рождественке выбраться на Бульварное кольцо и уже по нему — на Арбат. Дольше, но спокойнее.

Уже на бульварах их достал телефонный звонок, переглянувшись, трубку взял Володя Демидов. Услышав голос Севы, возмутился:

— Мы же договорились!

— Все в порядке, мужики, не беспокойтесь, они у меня на «хвосте», но я «потерялся», чтобы поговорить с вами, и сейчас «обнаружусь». Так что действуйте спокойно. А повезу-ка я их в Химки — купаться! В кои-то веки! Для связи — два звонка и отключение, во второй раз беру трубку. Привет, я уже поехал! — Голос у Севы был веселый, значит, у него действительно все в порядке.

…К слову сказать, поездка для Голованова в конечном счете оказалась не такой веселой, как он предполагал. Вечером, когда общая операция завершилась и все собрались снова в «Глории», куда подъехал и Грязнов-старший, Сева комично рассказал о происшествии, невольным участником которого неожиданно стал.

Он не поехал в Химки, а потащил «хвост» за собой еще дальше, в Хлебниково, где рядом со стоянкой катеров и парусных судов был неплохой пляж.

Приехал, проследил, как поодаль остановился «БМВ», пассажиры которого так же, как и он, не торопились покидать салон. А Сева сидел и ждал, только чуть приспустил боковое стекло и на всю мощь врубил музыку. Мол, меломан он — в смысле Турецкий, — и вот нашел себе подходящее место в Москве, точнее, в ближнем Подмосковье, чтобы насладиться совершенно жуткой, на Севин взгляд, музыкой, транслируемой какой-то «эфэмовской» радиостанцией.

Долго сидел, проявляя выдержку. Первыми не выдержали в «БМВ». Непонятно им стало, что происходит. Оба пассажира медленно, словно неохотно, выбрались из салона, одернули темные форменные куртки с какими-то нашлепками на рукавах и вразвалочку, будто моряки после долгого рейса, направились к «пежо».

Сева их прекрасно видел и ожидал в полной боевой готовности, то есть следил за дистанцией. Ему нужно было, чтобы они подошли, но не ближе, чем того требовала обстановка.

Был обычный будний день. На пристанях возились люди, на пляж под боком они не обращали внимания. Да и не на кого было им его обращать — пустой пляж, разве что приехали две машины и остановились в противоположных концах его, — ничего интересного.

Турецкий, расслабленно слушая Севин рассказ, ухмыльнулся, вспомнив исчерпывающее выражение Оксаны, которой так и не удосужился за весь день позвонить, и надо бы исправить ошибку — просто, чтобы показать себя не козлом, а порядочным мужиком. Она сказала: «Короче, блин, скукота!» Очень точно и по молодежному современно.

Словом, дождавшись, когда нужная дистанция обозначилась, Сева вынырнул из машины и, набычившись, как он это умел при своем весьма крепком телосложении и росте под два метра, шагнул им навстречу.

Один из них — постарше Севы, коренастый боровичок такой с невыразительной физиономией и запоминающейся лысиной на полголовы, словно бы запнулся в шагу и остановился. А другой — покрупнее и помоложе, не сбавил шага. Квадратное его лицо налилось багровым цветом. Похоже, крепко им сегодня досадил Сева.

— Ребятки, — миролюбивым тоном начал Сева, — объясните, какого хрена вам от меня надо? Ну чего вы, как два геморроя, лезете мне в жопу? Мне вас надо?

— А это ты сейчас узнаешь, — крупный прыжком ринулся в атаку.

Но промазал, вытянутая вперед для сокрушительного удара нога его взметнулась вверх — Сева своей ногой удачно ему подсобил, — «и падающий спиной на песок мужик громко хрюкнул и взвыл, потому что вторая нога Севы, обутая тоже в тяжелый десантный ботинок, врезалась ему прямо в крестец.

Пока один извивался на песке, пытаясь перевернуться на живот, другой, тот, что с лысиной, стал судорожно дергать свою кобуру на поясе. Чего у него там было — «Макаров» или газовый пистолет, Сева размышлять не стал, а теперь уже сам достал его в прыжке, как когда-то в Чечне, а до того в Афгане — какого-нибудь моджахеда, — и свалил на песок.

Кобуру Сева, конечно, расстегнул и достал «Макарова». Вытащил и удостоверение. Не глядя, сунул в свой карман.

Лысый глухо стонал и никак не мог набрать воздуху после мощного удара ноги в грудь.

Сева помог и другому перевернуться на брюхо, быстро обшмонал его и, не найдя оружия, забрал мобильник с удостоверением и оставил в покое — тот все равно ничего не соображал от боли. Ничего, придет в себя, будет наукой. Если будет…

Затем он подошел к «БМВ», вытащил из замка зажигания ключи, нашел второй сотовый телефон и, размахнувшись, забросил их далеко в воду. Булькнули поочередно метрах в десяти от берега — и все.

И через несколько минут Сева выезжал на трассу, ведущую к Москве…

Трофеи Голованова лежали на столе Дениса Грязнова.

Пистолет был никому не нужен, его, как и оба удостоверения, взял с собой Вячеслав Иванович, странно посмеиваясь и говоря, что сам найдет им применение.

А теперь они обсуждали итоги операции с квартирой Липского.

Иван Петрович, он же — Ваня, не обидевшийся, когда Турецкий так обратился к нему, передавая привет от Грязнова, быстро понял, что от него требуется. Он охотно сел в машину и показал, куда надо его подвезти.

Первым делом приехали в ЖЭК, где старший оперуполномоченный отдела уголовного розыска Мурашов быстро выяснил у пожилой инспекторши, кому принадлежит интересующая его квартира. И не сдает ли ее хозяин, по слухам, проживающий постоянно за границей, в США. Оказалось, информация, которой располагал Мурашов, была верною Лев Зиновьевич Липский имеет постоянное жительство в городе Бостоне, а здесь им была приобретена в девяносто первом году, в ноябре месяце, трехкомнатная квартира, в которой был сделан евроремонт, и с тех пор сам хозяин бывает здесь наездами. Иногда живет месяц и больше. Квартирантам он ее не сдает, нареканий от соседей не поступает.

Очень хорошо. А интересно, когда он приезжает из-за границы, здесь, в ЖЭКе, об этом известно? Есть же, наверное, сигнализация? А попыток несанкционированных проникновений в квартиру не предпринималось? Тоже нет, все, к счастью, спокойно. Была, правда, жалоба со стороны соседки, пожилой женщины, которой, по ее словам, мешал шум в квартире Липского — в один из его приездов, давно уже. Но это дело сами жильцы решили мирно, между собой. Отвалил ей небось «зелененькую» иностранец, вот она и довольна.

А как в настоящее время? Выяснилось, что и сейчас кругом полный порядок. Телефонная сигнализация подведена к отделу вневедомственной охраны, там известно, кто приезжает, когда открывает и закрывает дверь, а в ЖЭКе этого вопроса не касаются. Квартплата и деньги за все прочие коммунальные услуги всегда вносятся вперед, и к владельцу у них нареканий и претензий нет.

Получив исчерпывающую информацию, все вышли наружу. Теперь нужно было узнать, почему сегодняшней ночью в квартире горел свет. Ответ могли дать как жильцы дома, так и сотрудники охраны в милиции.

Дежурный, хорошо знавший, естественно, Мурашова, показал ему короткий список лиц, которым владелец жилплощади в доме по Сивцеву Вражку разрешил доступ в его квартиру. Очевидно, эти люди имели также свои собственные ключи и знакомы с сигнализацией.

Мурашов представил дежурному Турецкого, тот внимательно прочитал его удостоверение, черкнул у себя в журнале — для порядка. И показал список.

Пять фамилий. Четыре из них ни о чем не говорили Александру Борисовичу, он их тем не менее записал. А пятым оказался… Хакель-Силич. Такие вот дела!

Поблагодарив дежурного и попросив его не разглашать факт посещения отдела помощником генерального прокурора, они отправились в Сивцев Вражек.

Увидев при дневном свете подъезд, в котором вчера его «облизывала» страстно дышащая девушка, Александр Борисович почувствовал угрызения совести. Их что-то, вообще, в последние дни оказалось слишком много. Почему? Странно, надо будет на досуге обдумать…

Консьержка, сидевшая на первом этаже в традиционной будке, сказала, что сегодня ночью дежурила не она, а ее напарница. Нашли напарницу, которая, к счастью, не ушла на базар или в магазин, куда добиралась еще с утра, и та наконец сообщила, что вчера в квартиру поднимался знакомый ей молодой человек с товарищем. Он часто сюда приходит, и не один, а с другими мужчинами. Известно, что они журналисты, которые в газете работают, и здесь, в кабинете хозяина, у них есть рабочее место. Ведут себя тихо, никого не беспокоят, спиртных напитков не распивают, криков, топота и громкой музыки тоже не слышно. Ночевать если и остаются, то редко. Словом, очень приличные люди — вежливые, всегда с праздниками поздравляют, на подарки не скупятся. Нет претензий, короче.

Турецкий набросал словесный портрет главного редактора. Тетки обе согласно закивали — ну да, он и есть, про него речь.

Ха, знала бы Оксана, с кем вчера едва не поговорила по телефону!

А может, ей бы этого и не удалось, потому… потому что с нею никто и не стал бы разговаривать. Трубку-то не снимали. А почему? Главный редактор пришел с каким-то молодым человеком, значит, и занят был. Может, все они, эти друзья-приятели Липского, используют его квартиру как место для свиданий?..

Стоп, Турецкий, так можно очень далеко зайти в своих фантазиях и подозрениях!

А так ли уж они неожиданны и неосновательны? Вот и Оксана отчего-то решила, что все они тут будто «голубые». Оттого и «скукота, блин»! А у девушки глаз, как ватерпас, между прочим! Всего, говорит, пару раз была, а как впечаталось. И ведь, по идее, сама Оксана наверняка не стала бы возражать, если бы кто-то пожелал с нею там уединиться. Но таковых не нашлось, значит, что же получается? Она оказалась чужой в их узком кругу? Тут есть о чем подумать…

Но, впрочем, раз в квартире все в порядке, проблем у милиции здесь тоже нет. Просто ввиду нынешней очень сложной криминогенной обстановки в стране, в связи с участившимися терактами и, вообще, активным проникновением в нашу частную жизнь преступного элемента каждому сотруднику охраны, тем более частным лицам, осуществляющим эти функции по найму, как это происходит в конкретном случае с консьержками, следует быть более внимательными и предельно бдительными. Квартира принадлежит гражданину Соединенных Штатов, а не простому московскому жителю, тут и ответственность должна быть гораздо выше той, которая нам свойственна в обычной жизни.

Прочитав такую лекцию, старший оперуполномоченный ОУР Мурашов Иван Петрович пожелал славным консьержкам успешной работы и доброго здоровья. Лично ему тут делать было больше нечего. Турецкому с Демидычем — тоже.

Ваня сказал, что он пройдется пешочком, и, козырнув, пожал им руки с просьбой передать его горячий привет Вячеславу Ивановичу.

И вот сели они в машину и стали думать, что предпринять дальше. Соблазн проникнуть в чужую квартиру был слишком велик. Но следовало придумать если не серьезную причину, то хотя бы подходящий повод. А его не было. И Демидыч отвез Александра Борисовича на Большую Дмитровку, в Генеральную прокуратуру. А сам отправился к себе, на Неглинную улицу.

Договорились, если появится что-нибудь срочное, держать связь через «Глорию». Это потому, что тот, кто дежурил в данное время в агентстве, был, в общем, в курсе, где кто находится и чем занимается, а то случайный звонок на мобильник может нечаянно выдать сыщика в самый неудобный либо даже опасный для него момент. Не говоря уже о том, что и запросто сорвать операцию, когда тебе надо сохранять максимально тщательное инкогнито.

2

Вячеслав Иванович решил внести свою лепту.

Незадолго до окончания рабочего дня Он позвонил в приемную холдинга «Сибургнефть» и, представившись начальником Управления по раскрытию особо опасных преступлений МВД, попросил соединить его с начальником Управления безопасности господином Кулагиным.

— Главного управления, — корректно поправил его строгий женский голос.

— Простите, не понял?

— Федор Федорович Кулагин, — сухо объяснил тот же голос, — исполняет должность начальника Главного управления.

— Ах, вот в чем дело, извините, — поспешил оправдаться Грязнов, хмыкая про себя. Вспомнилось одно наблюдение еще советских времен, касающееся дипломатических приемов: чем меньше и незначительнее государство, тем шикарней и торжественней наряд его посла. — Ну, конечно, Главное управление, как же это я мог оговориться! Так соедините?

— Не раньше чем вы объясните причину, по которой звоните.

— А, простите, с кем имею честь? Я в том смысле, имеете ли вы допуск к информации определенного рода?

— Я — первый помощник секретаря президента и…

— Благодарю, мне этого вполне достаточно. Отчего же, разумеется, первой помощнице секретарши не быть в курсе, что двое сотрудников охраны вашего предприятия обвиняются в нападении на должностное лицо Министерства внутренних дел Российской Федерации. Или вам еще не успели доложить младшие по званию? Вторые помощники, третьи, а? Чего молчите? Так что мы будем делать? Дискутировать дальше или вы меня наконец соедините с Кулагиным?

В ответ послышалась музыка, и бодрый голос доложил:

— Кулагин слушает, это кто?

— Грязнов это, Федор Федорович. Вячеслав Иванович, если успел позабыть. В бытность мою в МУРе, бывало, пересекались.

— Ах, ну да, привет! Какие проблемы? Чем помочь? Оказать любую поддержку, если есть нужда, всегда рад! Особенно старым знакомым.

«Врет, — беззлобно подумал Грязнов, — мы с ним никогда близко знакомы не были, да и не могли быть. Фамилию слышал, виделись, а так? Вряд ли…»

— Это не у меня проблемы. Вот и та дура, извини за выражение, что пыталась выяснить, зачем я тебе звоню, Федор Федорович, настойчиво интересовалась моими проблемами. Будто я с ней собираюсь их обсуждать. Ну и я, чтоб отвязаться, сказал ей: это, мол, у вас проблемы. Это ваши охранники нападают на сотрудников Министерства внутренних дел и осуществляют несанкционированную слежку за Генеральной прокуратурой.

— Ну зачем ты так, ей-богу, Вячеслав Иванович? — огорчился Кулагин. — Ну какое она-то имеет отношение?

— А я это сделал исключительно с той целью, чтобы ты, перед тем как срочно выехать ко мне сюда, на Житную, пропуск тебе уже заказан, зашел к ней и громко, как это ты умел когда-то делать, очертил ей круг ее прямых обязанностей. А то у вас, гляжу, куда ни плюнь — главное управление, а люди черт знает чем занимаются. Ты меня понял, Федор Федорович? Так вот заезжай, мне долго ждать нет никакого смысла, сам понимаешь…

Кулагин примчался, только что не запыхавшись. Он держал в руках черный кейс, будто привез важные документы для обсуждения.

Грязнов поднялся навстречу, пожал ему руку, пригласил садиться. Потом занял свое место за столом, выдвинул ящик и небрежно кинул перед Кулагиным на стол два удостоверения и аккуратно выложил пистолет Макарова. И все это проделал молча. Только после этого поставил локти на стол, сложил пальцы в замок и уперся в них подбородком.

А Кулагин также молча раскрыл поочередно удостоверения, захлопнул, потом взял пистолет, осмотрел его, хмыкнул и вопросительно поглядел на Грязнова.

— Обычные дела, — ответил Вячеслав Иванович, — проверили, как положено. Отпечатки пальцев наверняка родные: Идентифицировать не стали. Отстреляли, посмотрели по пулегильзотеке — ствол чистый. Да ты и сам не разрешил бы им держать «замазанные» стволы. Тут вопросов нет. Кроме одного. Чего им надо? Или, может, все-таки не им, а тебе? Или твоему начальству? Так за это мы можем запросто, вот прямо не сходя с места, вдвоем с тобой подходящую статью отыскать. Или не будем?

— Давай лучше не будем, Вячеслав Иванович. Ты, вообще, по этой части как, не брезгаешь? — Кулагин щелкнул себя по кадыку.

— А почему я должен брезговать? — удивился Грязнов. — Рабочий день кончился. Ты на это, что ль, намекаешь?

— Ну, если не против?.. — Кулагин открыл кейс, сгреб в него пистолет с обоими удостоверениями, а оттуда достал красочную квадратную упаковку с бутылкой французского «Наполеона». — Не будешь возражать, если мы по маленькой за окончание дела, а?

— Ты погоди с окончанием. Ты мне на вопрос не ответил. Ну, хорошо, понимаешь, что мой парень горячие точки прошел, а если б он послабее оказался? Они его что, уделали бы? А чего они «хвостом» болтаются, как, извини, говно в проруби? Ты их послал? Назови причину — разберемся, потом думать будем, окончено дело или нет. Ишь, шустрые вы какие!

— Так ведь всю жизнь учили! — захохотал Кулагин. — Ты чего, Вячеслав Иванович, сам не понимаешь? Оперативная нужда! Я ж тоже своего рода крайний. Шеф вызывает, говорит: «Чего там следователь копает под нашего парня?» — ну, из газеты. Посмотри, мол. Мне приказано, я приказываю. А дальше — это уже собственная их инициатива. За что и хорошо наказаны. И я еще добавлю. Вот и все! Ты ж сам всю жизнь — оперативник, не мне объяснять тебе наши азы… Не нравится тебе или там кому-то еще «хвост» — сниму, а перед руководством уж как-нибудь потом оправдаюсь. А может, и ты мне подскажешь решение. Чего надо-то от того сморчка из «Секретной почты»? Просто по-товарищески спрашиваю, если уголовщина какая — ну и хрен с ним, а если политика, мать ее, то тем более. Мне бы только узнать-.

— А ты бы сразу спросил, я от тебя, Федор Федорович, и скрывать ничего не стал бы, — изобразил полнейшее дружелюбие Грязнов. — Какой-то анонимщик обгадил крупного судебного деятеля, из Высшего арбитража…

— А тебе-то что за дело? — насмешливо перебил Кулагин.

— Так тот с жалобой к генеральному прокурору, ну и покатилось— то, другое. Сам знаешь, как бывает, когда наверху хотят очистить чей-то мундир. А тут еще эти… твои… Да не просто — сел на «хвост» и сиди себе, пока не сгонят, а они наглые! Вот и нарвались. Боишься, что ли, шума-то?

— Да не боюсь, не нужен он, — поморщился Кулагин. — Это ж не им оплеуха, а мне как их начальнику.

— По этому поводу могу только одно сказать, Федор Федорович, не держи дураков. Помнится, в добрые старые времена, это было законом.

— Ну, давай хоть за старину дернем? — оживился Кулагин. — За те времена, когда мы были молодыми! За нашу молодость, а?

— А за что другое я б с тобой вообще пить не стал, — заметил Грязнов.

— Вот за что тебя всегда уважал, Вячеслав Иванович! — воскликнул Кулагин. — За правду! Много мы, поди, друг другу крови-то в свое время попортили, а ради чего? И вспоминать теперь смешно!

Грязнов отчетливо видел, что Кулагин просто очень рад тому обстоятельству, что неприятная история так легко, по его мнению, заканчивалась. Интересно, а на что он рассчитывал? Что факт стычки представителей двух охранных частных структур вызовет громкий государственный резонанс? Как бы не так! Или что та же Генеральная прокуратура каким-то образом отреагирует на факт слежки за своим сотрудником, занимающимся расследованием клеветнического выступления газеты? Тоже весьма сомнительно.

В другом обозначился интерес Кулагина. В дальнейшем разговоре проскользнула у него этакая робкая, что ли, мыслишка: а нельзя ли, мол, закрыть это дело вообще, к едреной фене? Ну, пройдет время, ну, дадут в газете опровержение, что факты не подтвердились и на сотрудника, допустившего публикацию, наложено взыскание. И все кругом успокоятся.

— Можно-то оно, наверное, можно, да вот с опровержением как-то в газете не спешат.

— А если их поторопить?

— Ну… если так? — тянул с окончательным своим решением Вячеслав Иванович, будто исключительно от него в данный момент и зависело решение вопроса.

Ему показалось, что интересы холдинга, о чем он уже знал от Турецкого, каким-то образом вошли в противоречие с интересами самого Кулагина, призванного защищать этот холдинг. Бывают такие ситуации? А почему нет? У Федора ведь «закваска» старая, и вполне может быть, что именно его личные интересы лежат несколько в иной плоскости, нежели те, которые демонстрировал тот же холдинг, желая просто отомстить Степанцову за свой проигрыш в имущественном споре с другим таким же нефтегазовым монстром. А Кулагин с его-то прошлым может служить не одному хозяину. Вот и появляются невидимые миру противоречия…

— А давай мы оба, каждый со своей стороны… попробуем? — горячо предложил Кулагин.

— Разве что если попробовать? — с уже более определенной интонацией как бы подвел итог Грязнов.

И они выпили еще по рюмочке, словно обязывающей их теперь активно помогать друг другу «закрыть к едреной фене» это нехорошее дело.

Теперь уже, слушая рассказ Грязнова по. телефону, хохотал Турецкий.

— Славка, — отсмеявшись, сказал он, — ну то, что ты решил историю с мордобоем мирным путем, честь тебе и хвала. Но каким образом я-то могу прекратить расследование?

— А кто тебя заставляет это делать? — удивился Грязнов. — Моя болтовня с Федором? Так это я с ним разговаривал, а не ты. Зато мешать они больше не будут. Либо станут делать это гораздо тоньше. Но ты уже предупрежден. А кто предупрежден, тот вооружен. Какие у тебя-то проблемы? Ты хочешь дальше раскручивать эту компанию «голубых»? Валяй, никто тебе не мешает. Я усек в разговоре с Федором совсем другую мысль. Вот послушай. Ему с высокого потолка плевать на твоего редактора. У Федора, я почувствовал, просматривается свой, более глубокий интерес. Формально он просит отвязаться от их газеты, а лично заинтересован лишь в том, чтобы прекратились разговоры о герое публикации — то есть о Степанцове. И тут у него имеется как бы собственный внутренний конфликт — с одной стороны, с другой стороны… понимаешь? Будто он чего-то мог наобещать уже этому Степанцеву, а теперь не знает, как выпутаться из ситуации, поскольку и его собственное начальство заинтересовано в устранении этого судебного чиновника. Может, у них есть другая кандидатура на пост председателя. Они помогут утвердиться своему человеку, а тот отдаст им то, что они еще не успели награбить у государства. Как говорил наш с тобой учитель, которого теперь все, кому ни лень, пинают ногами? Ищите, кому выгодно!

— Положим, не он придумал, а еще в Древнем Риме. «Кви продэст?» — так они говорили, Славка, ты все забыл. Слушай, а не переусложняешь ли ты? — усомнился Турецкий.

— Я говорю только о своих впечатлениях, а уж об интуиции — тут я тебе не товарищ. Мне голые факты нужны.

— Очень голые?

— Саня, не морочь мне голову, это вопросы моей собственной компетенции.

— А я — что? А я ничего, валяй.

— А ты куда вчера, между прочим, смылся? И даже футбол красивый не досмотрел!

— А вот уж это, Вячеслав Иванович, вопрос моей компетенции. Ты просто все уже забыл. Привет!

— Что, так-таки и не поделишься впечатлениями?

— Так и не поделюсь!

3

Александр Борисович ни за что не сознался бы своему другу Славке в том, что он весь оставшийся день думал только об одном: как проникнуть незаметно в квартиру Липского и пошарить в ней в поисках пишущей машинки. Это был бы последний штрих, после которого дело можно было бы считать полностью расследованным. И даже присутствие самого Липского не понадобилось бы. Сейчас. Потом— это уже другое дело, пусть кто хочет, тот и разбирается, что подвигло Льва Зиновьевича написать клеветническую статью про Степанцова. И особенно, кому это было нужно, кому выгодно? Ибо без выгоды в наш век уже, наверное, ничего не делается.

С этой целью он сделал несколько телефонных звонков, провел три мимолетные, или почти мимолетные, встречи, во время которых постарался использовать всю силу, Своего убеждения. И преуспел.

Первое, что он сделал (вернее, в последовательности действий эта встреча была второй по счету), — это условился с Оксаной о короткой встрече во время обеденного перерыва наедине. Нет, не в чьей-то пустой квартире, а в кафе, причем в стороне от редакции, где их не могли бы засечь сотрудники «Секретной почты».

Оксана, сегодня менее сногсшибательная, чем вчера, впорхнула к нему в машину, Турецкий нажал на газ, и через пять минут они входили в небольшое кафе на Рождественском бульваре, где царила приятная полутьма после ослепительного солнца на улице.

Перед Александром стояла нелегкая задача — сделать девушку не любовницей, а доверенной соучастницей мелкого преступления. По ее же представлениям, видимо, одно ничуть не мешало другому. Во всяком случае, после того, что ей рассказал Турецкий и объяснил, в чем он видит ее помощь, она загорелась. А может, у нее вдруг возникла мысль, что именно таким вот образом она отомстит им всем за то унижение, которое, по ее словам, испытала однажды в их обществе. Что за унижение? Ах, ну да, «скукота, короче, блин». Турецкий не мог утверждать, что слова расставлены именно в том порядке, как у Оксаны, но не суть важно. Достаточно того, что она оказалась девушкой памятливой и мстительной и будет, как в известном старом анекдоте, мстить и мстить, без отдыха и остановки.

Что от нее требовалось? Всего ничего, украсть у главного редактора ключи от квартиры Липского. Турецкий недаром внимательно слушал рассказы обеих консьержек, запоминал, кто приходит, когда, как часты эти визиты, много ли народу и так далее. Выяснил, что у каждого свои ключи, после чего дверь открывается и снимается с сигнализации. Как это делается, тоже его учить было не надо. Обычно это осуществляется с помощью телефона. Человек вскрывает дверь, запирает, звонит в отдел охраны и называет себя или пароль. Так у нормальных людей. То же самое происходит перед уходом. И вряд ли у Липского как-то иначе.

Но, чтобы не проколоться на мелочи, Турецкий заехал снова в ОВД и, вытащив наружу Ваню Мурашова, честно объяснил, зачем ему нужно проникнуть в квартиру, находящуюся на охране. И Ваня не мог, конечно, отказать в просьбе другу самого Грязнова. Он сходил в отдел вневедомственной охраны и у девушек, дежуривших на пульте, ссылаясь на собственную служебную необходимость, выяснил, какая система охраны оборудована у названного им клиента. Ну, кто из них откажет такому симпатичному Ване? Оказалось, что в доме, который его интересовал, у всех, кто ставил когда-то свои квартиры на охрану, до сих пор применяется довольно старая телефонная система с индивидуальными паролями. А у того, кем интересовался Ванечка, был смешной пароль — «Кочерыжка». Вот такое слово. Что имел в виду Лев Зиновьевич, взявший его себе, оставалось только догадываться.

Итак, дело оставалось лишь за ключами, потому что вскрывать дверь, а потом и закрывать с помощью отмычек не хотелось. Следов не надо было оставлять. Ключи же Эдя вряд ли таскал на общей связке. Они должны быть отдельно, иметь какое-то наводящее обозначение и лежать либо в рабочем столе, либо в сейфе.

Если предположение Турецкого имело под собой почву, то своим тайным пристрастиям главный редактор мог дать выход лишь у Липского, ибо, по словам Оксаны, имел семью. Точнее, жил с родителями. Что также говорило в пользу соображений Александра Борисовича.

Далее, если друзья Липского не стеснялись включать свет во всей квартире, значит, у них была между собой определенная договоренность, кто и когда может посетить жилплощадь. Вчера кто-то там был. То есть не кто-то, а главный редактор, которого узнали тетки по описанию Турецкого. Значит, сегодня он отдыхает и ключей не хватится, если они на вечерок у него исчезнут. Что и требовалось. И еще оставалось надеяться на сообразительность Оксаны.

Наконец, последний, с кем, встретился Турецкий, был один из сыщиков Дениса Грязнова — Коля Щербак. У них там между собой был установлен своеобразный профессиональный подход к делу. На Демидова с Головановым ложились силовые операции. Автомобилями чаще других занимался Филипп Агеев, а со всякой хитрой техникой предпочитал возиться Щербак. Хотя каждый из них вполне мог заменить друг друга. Но Демидыча тетки уже знали, а Щербак был для них человеком новым.

Словом, ближе к концу дня, когда Турецкий, не желая впутывать Грязнова в свою операцию, не имеющую оснований быть вписанной в реестр под названием «Чистые руки», покинул здание Генеральной прокуратуры и уселся в свой автомобиль, раздался первый звонок.

Обрадованная доверием, Оксана доложила о выполнении своей части задания. Ключи были у нее. И девушка торопилась поведать, как это все происходило.

Но Турецкий сказал, что сам заедет за ней и тогда она подробно расскажет, но ни минутой раньше.

Затем он позвонил Щербаку и сказал, что будет на условленном месте примерно в половине десятого вечера. Пусть немного стемнеет. Что придется там делать, Николай уже знал и приготовил все необходимое для приведения в действие ряда спецэффектов.

И дальнейшие события разворачивались следующим образом.

Оксана впрыгнула в машину радостно возбужденная. Сказала, что Эдя только что покинул редакцию, и куда направился — неизвестно. Но ключами, которые лежали в уголке верхнего ящика его стола, заваленные бумагами, не интересовался. А обнаружила эти ключи у него в столе Оксана, когда тот выходил в туалет. Он — туда, а туалет у них в конце длинного коридора, а она — в кабинет и — в стол. Трижды выбегал Эдя в туалет, видно, у него что-то с желудком, подолгу там находился, и Оксана обнаружила ключи только на третий раз. Хотела уже вскрывать сейф редактора — у нее в тайнике хранится запасной ключ, который Эдя ей сам в свое время вручил. Может, боялся собственный потерять, с ним такое уже случалось. Сейф дважды приходилось взламывать, специалистов вызывать и потом новые замки ставить.

А почему она считает, что это квартирные ключи и именно от квартиры Липского? А очень просто, они — один обычный английский, а другой — от секретного замка, висят на брелоке в виде американского орла на полосатом фоне и со звездочками. От чего же еще?

Выпалив всю информацию, Оксана попыталась прижаться к Турецкому, но тот мужественно отстранил ее, с чувством благодарности погладив при этом ее колени одной рукой.

Чтобы как-то протянуть оставшееся до начала операции время, Александр Борисович отвез девушку в тот же кафе-бар, где они уже были днем. И там не торопясь и с большим аппетитом они поужинали. Турецкий при этом морочил ей голову, а иначе говоря, пудрил ей мозги «страшными историями преступлений», которые ему приходилось в жизни расследовать. И за этими красочными кошмарами девушка, кажется, забыла о той награде, которую уже себе нафантазировала, начиная с обеда. Александр Борисович, в свою очередь, всем видом демонстрировал, что «ее от нее» никуда не уйдет. Это, мол, вчера условий не было, а сегодня! Впрочем, если без ханжества, то он подумывал о том, как бы сделать так, чтобы «условия» сорвались и сегодня, — девушка оказалась прилипчивой, а такие вещи всегда грозят ненужными осложнениями.

В девять они покинули кафе и отправились на Арбат.

Когда подъехали, было еще достаточно светло, все-таки май, не пройдет недели, и уже июнь — короткие светлые ночи.

Из машины, стоявшей напротив, вышел Щербак и пересел в салон к Турецкому. Александр познакомил его с девушкой. Щербак отнесся к ее несколько вызывающим прелестям равнодушно, чем, кажется, немного задел ее самолюбие. А может, и не задел, кто знает. Турецкий ее успокоил, шепнув, что Коля— парень скромный, но талантов у него просто немерено. И Оксана стала как бы присматриваться к Николаю, чем невольно вызвала даже легкую ревность у Турецкого.

Стемнело только к половине одиннадцатого. Густые тени от деревьев протянулись к нужному подъезду, и там стало совсем ничего не видно. Николай вышел, захватив свою сумку, и, посмотрев на часы, сказал, что через пятнадцать минут они должны уже стоять справа от открытой двери и, когда консьержка выскочит на улицу, незаметно проскользнуть в дверь. А чтоб Оксана не сверкала своими белыми ногами, велел ей натянуть легкие тренировочные брюки, а на голову — черную косынку-бандану, под которую убрать волосы. И не возражать, поскольку иначе сорвется важнейшая операция.

Сам Турецкий был в темном костюме, и ему никакой камуфляж не требовался.

Прохожих на улице почти не было, так, изредка — один, двое, да и те проходили быстро. Никакой сияющей неоном рекламы тут, в переулке, не было, а фонари на столбах — словно по заказу — светили жидким, сиротским светом, едва пробивая листву деревьев. Лампы включили недавно, и они, видно, еще не набрали полную силу.

— Пора, — сказал Турецкий, выходя из машины и запирая ее. Он взял Оксану под руку и повел за собой по тротуару, почти касаясь плечом стены дома.

Внезапно что-то вспыхнуло в урне, стоявшей в непосредственной близости от входной двери. Турецкий прижал девушку к стене. В дверь, уже заботливо открытую и придерживаемую кирпичиком или еще чем-то, пробежал Николай. Потом из подъезда выскочил он же, а за ним консьержка с графином воды. В урне что-то громко хлопнуло, зашипело, и оттуда повалил густой дым, заволакивающий видимое пространство.

— Бегом! — тихо скомандовал Турецкий, и они с девушкой кинулись в подъезд.

Оксана схватилась было за ручку лифта, но Турецкий сказал:

— Только по лестнице, никаких лифтов. Не торопись, спокойно, за нами никто не гонится.

— А он? — спросила Оксана, сбрасывая с головы косынку и встряхивая своей шикарной прической «а-ля Пугачева».

— А он будет там, где ему нужно быть.

Они поднялись уже на пятый этаж, когда их, также по лестнице, догнал Щербак. Он приложил палец к губам, чтобы предупредить вопросы, и протянул ладонь к Турецкому. Александр молча выложил ключи.

Николай посмотрел, повертел их перед глазами, затем осветил фонариком замочные скважины, осмотрелся, понюхал что-то, пощупал и, наконец, произнес приговор:

— Они. Как его фамилия? — Он подкинул ключи на ладони.

— Хакель-Силич, — сказал Турецкий. — Зовут Эдгар Амвросиевич. Пароль ты помнишь.

— Стойте, я еще посмотрю. — И Щербак снова стал освещать дверь фонариком, словно опасаясь каких-нибудь подвохов со стороны тех, кто сюда приходит. — Ага, вот и мы, — довольным тоном заметил Щербак, снимая с почти незаметного крючка, на дверном косяке петельку нитки, прикрепленную к двери. — Ишь, мудрецы! Начитались детективов, «секретку» себе придумали, паршивцы!.. Ну, а теперь можно. Значит, пока я не закончу разговор, вы молчите.

Николай отпер дверь замысловатым ключом, а затем сунул второй ключ в английский замок и тихо потянул дверь на себя. Она неслышно открылась.

Ночные гости шагнули в прихожую. Оксана открыла уже рот, но Николай, осветив ее фонариком, погрозил ей пальцем. Закрыл за собой дверь и включил свет. Оглянулся в поисках телефонного аппарата и обнаружил его на низеньком столике, в простенке между двумя другими дверьми.

Поднял трубку, нагнулся зачем-то и, усмехнувшись, поманил Турецкого пальцем, и когда тот подошел и тоже наклонился, показал ему на стеклянную крышку столика. Под стеклом был прикреплен листок бумаги, и на нем написан телефонный, номер, вероятно, отделения милиции, и одно слово: «Кочерыжка».

— Дежурная отдела охраны слушает! — донесся четкий женский голос.

— Кочерыжка, это я дома, — ответил Щербак.

— Принято, — коротко ответила дежурная, ничем более не поинтересовавшись.

— Ну вот и все, — засмеялся Щербак. — Сан Борисович, приступай. Свет сейчас везде зажжем, и будь как дома…

— Так, теперь слушайте меня, — сказал Турецкий, увидев, что девушка отправилась в другую комнату. Это тебя касается, Оксана. Руками ничего не трогать, ни к чему не прикасаться, и, вообще, вести себя как в музее, где можно только смотреть. Еще лучше будет, если ты посидишь у телевизора, пока мы с Николаем будем заниматься делами. Коля, включи ей.

Просто сидеть на диване и смотреть на экран, кажется, совсем не входило в планы девушки. Она была недовольна тем, что ею распоряжаются. Острота приключений уступала место «скукоте», а это было не в ее вкусе. Но пришлось подчиниться, потому что она увидела, как Турецкий и Щербак натянули на руки светлые нитяные перчатки, и Николай, взяв пульт от телевизора, включил его.

Шла передача «Фабрика звезд», и он счел, что это самое то, что может хоть на какое-то время заинтересовать и отвлечь девицу.

Недолгий, но качественный обыск ничего не дал. Пишущую машинку, за которой охотились, они так нигде и не обнаружили. Перерыли в буквальном смысле даже старые вещи в кладовке и на антресолях. Подняли тучу пыли, но — пусто. Не в том смысле, что вообще не обнаружили ничего любопытного, а в том, что необходимого не нашли. Странным им показалось и то, что в квартире писателя, каковым несомненно считался Лев Липский, не нашли ни рукописей, ни блокнотов с заметками, которых обычно бывает много у творческих людей — чтобы записать неожиданно пришедшую удачную мысль для памяти, на будущее. Ничего такого. Не было у него и компьютера — ни какого-нибудь громоздкого, купленного в Москве лет пять — семь назад, ни новейшего ноутбука. Впрочем, ноутбук обычно носят с собой, как атташе-кейс.

На чем же, интересно, работают дружки и приятели Льва Зиновьевича, которые появляются здесь иногда по вечерам? С собой, что ли, приносят и уносят? Или их тут совершенно иные проблемы волнуют?

Турецкий и не заметил, что последнюю мысль высказал вслух. Щербак с иронией посмотрел на него и усмехнулся:

— Ты еще ничего не понял, Сан Борисыч? Странно, а ведь на вид вполне разумный человек!

— Чего ты хочешь этим сказать? — вовсе и не обиделся Турецкий.

— Ну, если еще сам не сообразил, девицу свою спроси, чем они должны тут, по крайней мере, заниматься. Намек-то ведь уже был, а ты просто не обратил внимания, потому что думаешь о другом.

— И о чем же я думаю? Оксана, загляни сюда, пожалуйста! — крикнул он. И когда девушка вошла в кабинет, спросил: — Слушай, чем они все тут, вообще-то, занимаются? Вот мы внимательно все вокруг осмотрели, и никаких следов писательской деятельности не нашли.

— А вы чего ищете-то? — почти с издевкой спросила, в свою очередь, она. — Какие следы? И от чего? Или от кого?

«А что, — подумал Турецкий, — ей не откажешь ни в наблюдательности, ни в остроумии!»

— Ну, пишущей машинки… ноутбука… Ты, когда здесь была, не видела у Левы компьютера или чего-то в том же роде? Ведь он не отдыхать сюда приезжает, да? А работать. Так на чем же? Или он от руки пишет, по старинке?

— Машинка, вообще-то, у него вот здесь стояла. На этом столе, в футляре. Старенькая такая, я на них сто лет назад печатала. Только не наша, не советского производства, и не «Ятрань» какая-нибудь, а такая вот, — показала Оксана руками размер, поменьше компьютерной клавиатуры. — Электрическая. Из Штатов. Я, помню, тогда удивилась: как это у большого писателя и вдруг — машинка? А он все смеялся и говорил, что современную электронику просто на дух не переносит, потому что боится ее.

— А чего конкретно он боится, не говорил? — поощрительно улыбнулся девушке Щербак.

— Он-то — нет, а мы у себя на, факультете как-то эту проблему обсуждали. Сейчас же «мировая паутина» опутала весь мир, тайны сохранить очень трудно. И если ты не «запаролил» свой комп, в него может влезть любой, кто хоть чуточку сечет в этом деле. Да и взломать самый сложный пароль кое для кого тоже сегодня не проблема. Поэтому журналисты так озабочены не столько тем, как написать, сколько тем, как сохранить свою информацию и источники в тайне. Обычное дело.

— А он что, машинку эту всегда с собой возит? — поинтересовался Турецкий, который уже понял, в чем дело.

Он и сам настолько привык по молодости к пишущей машинке фирмы «Москва», все детали которой были железными и надежными — не пластмасса какая-нибудь, не бьется, не ломается, что, когда вошли в моду, да и в огромное делопроизводство, первые компьютеры, долго не мог переучиться, хотя, в общем, и клавиатура та же, и работать много легче, но вот внутреннее какое-то предубеждение побороть в себе длительное время никак не мог. Кажется, нажмешь не ту клавишу и — все у тебя слетело, исчезло к чертовой матери. И важная работа — коту под хвост. Но — втянулся, да и как иначе! А этот, значит, так и не сумел перебороть себя…

— И привозит, и увозит, — убежденно ответила Оксана. — Правда, как сейчас, я не знаю, но вот года два назад, когда я здесь бывала на- вечеринках, видела машинку.

— Точно, электрическую? — переспросил Турецкий, вспомнив объяснения Моисеева.

— Ну что ж я, отличить, что ли, не могу простую от этой? — обиделась девушка.

— Нам важно подтверждение каждой детали, — заметил Турецкий. — И происхождение у нее американское, не ошибаешься?

— Ну, я же сказала! «Ай-Би-Эм», вот!

— Молодец, Семен Семенович!

— А это кто? — с любопытством спросила Оксана.

— Прокурор-криминалист от бога, вот кто, дорогая. Нам бы его глаза! Скажи, а Лева ни у кого из своих дружков не может ее оставлять здесь, когда уезжает?

— Да я тебе могу их всех перечислить, если хочешь.

— Конечно, хочу. Он большой, этот твой список?

— Меньше десятка фамилий. Ну, наш Эдя, Конкин, завотделом, ты его видел, мы его Хомяком зовем. Потом Эдин зам, Ребров Игорь Моисеевич. Илья Осипович Скатов — этот из театра Станиславского и Немировича, балерун. Резников, который в Израиле проживает, а сюда только наезжает, наш член редколлегии. Яша Стеценко, которого ты тоже видел, он наш спонсор. Ну, Игорь Ольшевский, правда, они не очень…

— Что, не очень?

— Ну, дружат. Встречаются, я его тоже здесь видела. Еще несколько человек. Я тебе могу завтра полный список дать, со всеми телефонами. А, вот еще, вспомнила, Купченко Роман Романович, но он у нас в редакции ни разу не появлялся, да и не друзья они, а, скорее, враги. Так сам Левка говорил. И Эдя — тоже, он его вроде бы лично знает.

— Тогда чего ты называешь его фамилию? — удивился Турецкий. — В какой связи?

— А этот Купченко когда-то дружил с Левой, они даже соавторами были, но это давно, наверное, в конце восьмидесятых еще годов. В общем, в прошлом веке!

— Ничего себе! — хмыкнул внимательно слушавший ее Щербак. — Нашей замечательной молодежи все, что было вчера, уже представляется прошлым веком! Ну и жизнь!

— А что, скажешь не так? — задиристо воскликнула Оксана. — Или вы уже все такие старые, что вам кажется, будто…

— Нам, милая моя, ничего не кажется, — засмеялся Турецкий. — Ты вон только взгляни на Колю, ну, какой же он старый? Он же любому молодому сто очков даст.

— Это мы еще посмотрим! — упрямо возразила Оксана.

Турецкий переглянулся со Щербаком и, неожиданно для себя, поощрительно подмигнул ему: мол, не теряйся. Но Щербак только пожал плечами, что можно было понять как угодно.

— Ну, хорошо, вернемся к списку, — сказал Александр Борисович. — Завтра действительно можешь дать? И про этого, про Романа Романовича, тоже сообщи, что тебе известно. А я подъеду. Позвоню, и мы встретимся, ну, как сегодня днем, устраивает?

— Вполне, — ответила девушка, но думала она теперь явно о другом. — Кстати, Купченко живет постоянно в Нью-Йорке, а его телефона у нас нет.

— Жаль, но ничего не поделаешь. Тогда заканчиваем. Кое-что мы смогли уточнить, правда, для этого вовсе не нужно было вламываться в чужое жилище. Но в принципе отсутствие информации — тоже информация. Сворачиваемся. Вторжение закончено. Коля, что там у тебя, какие действия? — Турецкий кивнул в сторону выходной двери.

— Как, а разве мы здесь не останемся? — с удивлением, смешанным с обидой, протянула девушка.

— А зачем? У тебя возникли персональные планы? — Турецкий этаким наивным глазом уставился на нее. — Только ты учти, что здесь мы находимся совершенно незаконно, и если нас кто-то засечет, крупных неприятностей не миновать. Нарушение неприкосновенности жилища — это статья сто тридцать девятая Уголовного кодекса — карается по закону. А о нас с ним, — он кивнул на Щербака, слушавшего его монолог с ухмылкой, — я уж и не говорю. Наши действия предусмотрены уголовной статьей о злоупотреблении служебным положением. А вот твои? Это уж как суд решит. Правда, ты всегда можешь заявить, что мы тебя силой заставили, но вряд ли кто этому поверит. Вот потому, Оксана, я уверен, что в данный момент нам лучше всего потихоньку смыться отсюда, оставив все так, как здесь было до нас. Поэтому я и просил тебя ничего руками не трогать и следов от своих пальцев нигде не оставлять, понятно?.. Погоди, не торопись, — быстро добавил он, увидев, что девушка собирается возразить. — Сейчас мы все вместе, как нам скажет Николай, покинем помещение, а потом мы решим, как компенсировать потерянное тобой ради нашего дела время, идет?

— Ну, ладно, — недовольно ответила она, поджав губы.

— Но девушке придется снова повязать косынку на голову, — улыбаясь, сказал Щербак. — И мои тренировочные штаны на себе оставить. Пока мы не выйдем и не сядем в машины. А выходить будем через окно на лестничной площадке второго этажа, там невысоко, метров пять, не больше. Пойдем в таком порядке: первым — я, за мной — Оксана, ты замыкаешь, Сан Борисыч. Прыгать не придется, у меня есть небольшая лесенка, метра на четыре.

Глаза у Оксаны снова вспыхнули — приключения продолжались.

— И откуда он все знает? — спросила она шепотом, прижавшись к Турецкому.

Но у Николая слух был острый, и он услышал вопрос. И ответил — не конкретно девушке, а как бы вообще:

— А тут еще днем ходил один сантехник, из ЖЭКа, батареи на лестницах проверял, вот он мне и сказал.

Турецкий ухмыльнулся — мол, знай наших!

Теперь все необходимые действия были произведены в обратном порядке — вплоть до сигнальной ниточки, «секретки», надетой снова на едва заметный крючок в дверном косяке.

Тихо спустились они по слабо освещенной лестнице на площадку между первым и вторым этажом. Окно здесь выходило во двор, и, следовательно, видеть, что там будет происходить, консьержка не могла. В данный момент она что-то читала, поглядывая в сторону входной двери, — Щербак сам проверил.

Было уже около одиннадцати вечера, в подъезде стояла глухая тишина.

Конечно, проще всего было бы спуститься всей компанией на лифте, придать себе чуть хмельной вид и независимо пройти мимо тетки на выход, но она наверняка проявит любопытство: откуда да чего, не отвечать — значит вызвать подозрение, а «светиться» вместе с девушкой, которая жила в одном из соседних домов и по этой причине могла быть неожиданно опознана консьержкой, совсем не хотелось. Вот Щербак и выбрал пусть немного авантюрный, зато, с его точки зрения, более безопасный путь отхода.

Чтобы не привлечь к себе ненужного внимания консьержки шумом открываемого окна, Щербак вызвал лифт и отправил его наверх, и пока тот поднимался, под гул мотора аккуратно и быстро вытащил из гнезд шпингалеты и открыл оконную створку. Веревочная лестница, добытая все из той же его сумки, полетела вниз, а конец толстого шнура, прикрепленного к ней, был захлестнут за батарею отопления и тоже переброшен через подоконник.

Между тем лифтовая кабина прибыла наверх. Щербак вызвал теперь ее вниз и показал Турецкому, что он пошел.

— А ты меня поймаешь? — спросила Оксана у Николая.

— Я-а?! — Щербак засмеялся. — Тебя?!

«Ну вот, они уже и на «ты», — успокоенно подумал Турецкий.

Встав коленями на разостланную на подоконнике газету, Николай развернулся спиной наружу и по шнуру, а затем и по лестнице скользнул вниз.

На земле он огляделся и, не заметив ничего подозрительного, дернул за конец шнура. И вскоре таким же манером прямо к нему в руки соскользнула сверху Оксана. Ловко у нее это получилось. Прямо как в каком-нибудь фильме про пионерлагерь! И точно так же, как в забавном кино, Щербак поймал девушку, подержал ее немного в руках и аккуратно поставил на землю.

Последним, слегка притворив за собой створку окна и забрав газету, спустился Турецкий. Когда он оказался на земле, Щербак дернул за шнур, вытащил его и быстро смотал на локте.

— Спокойно уходим, — почти шепотом произнес он и пошел первым.

Турецкий, поддерживая Оксану под локоток, чтобы нечаянно не оступилась в темноте, последовал за ним.

Они вышли из-под арки на улицу, Николай «вякнул» брелоком сигнализации, и его «девятка» на миг вспыхнула подфарниками. Операцию можно было считать законченной. Если бы не одно обстоятельство.

Девушка Оксана после пережитого волнения, стоя возле машины Щербака, стаскивала с себя его тренировочные штаны и дышала с такой нервной дрожью, что Александр только диву давался, как ей удалось выдержать это испытание. Но, может быть, главное свое испытание она наметила немного позже и уже не сомневалась, что на этот раз Турецкий не ускользнет из ее цепких рук. Глаза ее горели в полутьме, как у голодной волчицы, которая видит перед собой лакомую пищу, но никак не решается схватить — не приманка ли это в капкане? Нет, ну конечно, какой еще капкан! Это невольное, образное сравнение, не больше.

А у Александра Борисовича были определенно другие планы.

— Так я свободен, Сан Борисыч? — сказал с усмешкой Щербак, который упаковал свои вещи в сумку и кинул ее на заднее сиденье «девятки». — Если что, я завтра на месте. Сейчас больше не нужен?

— Спасибо, Коля, — ответил Турецкий. — Но понимаете, ребята, если бы Оксана не возражала, ну, и ты, Николай, тоже, я бы попросил вас еще об одном небольшом одолжении. Тут до подъезда Оксаны два шага, а у меня сегодня еще дела, я к Вячеславу Ивановичу должен обязательно заехать, понимаете? А это — неблизкий путь, да и поздно уже. Оксаночка, давай мы с тобой простимся до завтра, а Коля тебя проводит, ты не возражаешь? Коль, выручи старшего товарища, а?

— Ну, если только Оксана… — неуверенно сказал Щербак.

— А что Оксана? — вскинулась девушка. — И почему я должна возражать? Проводите меня, Николай, — уже с мстительной интонацией добавила она. — Впрочем, мы можем и подъехать на вашей машине.

— Ну, спасибо вам, — словно обрадовался Турецкий и бегом кинулся к своему «пежо», который весело подмигнул ему.

А то, что произошло дальше, не вписывалось ни в какие правила игры. Наглость это была в самом натуральном ее виде.

На повороте с Комсомольского проспекта на Вторую Фрунзенскую, под светофор налево, какой-то черный автомобиль лихо вспорол с правой стороны весь бок его «пежо». Причем удар был такой силы, что Турецкого швырнуло влево и он едва не вылетел на встречную полосу, по которой как раз мчались машины. Александр Борисович здорово приложился грудью о баранку, а лицом — о приборный щиток.

Конечно, «черный» умчался в сторону проспекта Вернадского, и никто его не преследовал, и милиции, как всегда, рядом не оказалось.

Александр Борисович выбрался из-за руля, обошел машину, взглянул на «произведение рук неизвестного автомобилиста» и, удрученно покачав головой, подумал, что ремонт придется отложить до лучших времен. До тех дней, когда у него появятся такие деньги. Никакая страховка не поможет, ибо никто не подтвердит, что же на самом деле здесь произошло.

Он снова сел за руль, включил зажигание, и двигатель заработал — уже можно благодарить Бога.

Приехав домой, он поставил пострадавшего «товарища» на охраняемую стоянку и закрыл правую сторону брезентом — глаза б не смотрели!..

4

Беда бедой, но жизнь-то продолжается…

Он полулежал в кресле, с мокрым полотенцем на лбу, там, где приложился о щиток, сосал ледяное пиво из бутылки и вспоминал прошедший вечер. Кажется, он понял наконец причину недовольства Оксаны от пребывания в компании Липского и его приятелей, которых, оказывается, хорошо знала по совместной работе в еженедельнике. Еще находясь в его квартире, Турецкий спросил у девушки, чем же, собственно, Оксану не устраивала та компания? Она ответила с грубоватым презрением:

— А чего ждать, от «голубых», которые только и любуются сами собой? Убирать за ними грязные тарелки? На моем-то месте! Ты прикинь, повышенного к себе уважения, что ли? А оно мне надо?

— Уважение очаровательной девушке требуется всегда, — назидательно заметил тогда Турецкий. — Вопрос в том, каким образом оно может быть выражено.

— Вот именно, — обронила она, с ожиданием поглядывая на него.

А он подвел девушку. Нехорошо поступил. Правда, оставил ей взамен Щербака, а тому она вряд ли даст растеряться от неожиданности. Значит, за ее настроение можно не беспокоиться.

И еще, он унес с собой немало любопытной информации, которая в его голове складывалась по ходу дела в качестве предположения, но из уст Оксаны получила-таки подтверждение. Компания-то у Льва Зиновьевича сложилась в Москве, грубо говоря, однополая. И все, кто в нее входили, включая Эдю и некоторых сотрудников «Секретной почты», грешили этим делом.

Так что же теперь, в отсутствие хозяина, представляла собой хорошо обставленная и удобно расположенная в тихом московском переулке квартира Липского? Местом тайных свиданий доверенных гомосексуалистов? Очень похоже на то. И какие же варианты дальнейшего розыска могут быть предложены?

Список участников квартирных оргий может быть представлен Оксаной уже завтра, если она все-таки не обиделась на него. А оправдание, продиктованное срочной необходимостью встретиться с Грязновым, он придумал на ходу, чтобы увидеть (и, главное, чтоб она увидела) серьезный кивок Щербака. Мол, это действительно очень важно.

Ну и что дальше? Встречаться с каждым членом компании в квартире Липского, выдумывая для этого совершенно неотразимый повод, и пытаться отыскать пишущую машинку — конечно, своего рода подвиг, но он никому не нужен. Да и времени уйдет пропасть, а результатом может оказаться пшик.

Есть другой вариант. Взять одного из них — того, кто духом послабей, не Эдю, поскольку при всей своей трусости он, похоже, невероятно упрям, а, скажем, того Хомяка с потными щеками, и крепко припугнуть, потребовать, чтобы тот выложил про своих дружков все, что ему известно. В том числе, как бы походя, и про машинку, чтоб не зацикливать на ней его внимание. Это возможно, но тогда необходимо выявить «самое слабое звено», как с убийственным сарказмом произносит эту фразу одна из известных телеведущих, вдохновленная имиджем симпатичной стервы.

А вот интересно, способна ли ответить на этот вопрос Оксана? Чем черт не шутит, между прочим… Попытаться, во всяком случае, можно. Девушке, заметно было, понравились сегодняшние приключения — остротой ситуации, непредсказуемостью, таинственностью, да просто самим фактом ее участия в странных «взрослых играх». За исключением финала, который стараниями Николая мог оказаться для нее очень даже успешным. Ладно, не отвлекаться.

И обязательно надо будет расспросить девушку о новом лице, о Купченко. И Максу не забыть дать задание.

Таким вот образом Турецкий наметил себе общие контуры плана на завтрашний день… Да какое, к дьяволу, завтра? Уже сегодня — третий час ночи?., утра?.. Светлеет за окном. Значит, точно, уже сегодня, и можно наконец заснуть с осознанием честно, хотя и частично, выполненного долга.

…Разбудил телефонным звонком Грязнов-старший. Турецкий, вскочив, взглянул на часы и не поверил своим глазам: девятый час! Так поздно он никогда не вставал! А Вячеслав был полон убийственной иронии. Он уже, естественно, пребывал на службе и теперь интересовался, отчего в своем рабочем кабинете не присутствует и друг Саня?

— Спасибо, что разбудил, — не собираясь чего-то придумывать, сказал Турецкий хриплым со сна голосом. — Видишь, проспал, слишком поздно лег сегодня.

— И где ж ты таскался, друг любезный? Почему еще в два ночи тебя дома не было?

— Позвонил бы на сотовый…

— Я?! Тебе?! А вдруг ты был занят? Кстати, я смотрел ночную сводку происшествий. Есть один любопытный факт, но тебе, подозреваю, он может показаться неинтересным.

— Господи, ну, Слава, чего ты с утра голову мне морочишь? Какой еще факт?

— А вот… «Необъяснимое задымление произошло прошедшим вечером в Сивцевом Вражке у дома номер…» Ага, я как глянул, сразу почему-то подумал, что в нем, в этом самом доме, проживает твой Липский. Проверил — точно! «В чугунной урне для окурков и прочего уличного мусора неожиданно ярким огнем вспыхнуло неизвестное пиротехническое устройство, которое после облития его… — Чуешь, Саня? — после облития его водой гореть сразу перестало, но зато на короткое время окутало окрестности белым облаком плотного дыма. Женщина-сторож, дежурившая в подъезде, высказала предположение, что это мальчишки подбросили в урну какую-нибудь горючую смесь, которая при соприкосновении с водой дала такую реакцию. Прибывший на место дежурный наряд ОВД «Арбатское», не найдя следов обозначенного горючего вещества, оставил происшествие без последствий, ибо, по убеждению сотрудников милиции, к теракту это мелкое событие никакого отношения не имело». Ну, стиль, Саня, это на их совести. Оставили без последствий — и ладно. Полагаю, что и в прессу сей факт не просочится ввиду его мизерности. Но чего ты-то там делал?

— Я? Интересно, с чего ты взял? Или доложил кто-нибудь?

— А мне никто не докладывал, я сам понял. Дениска сказал, что вы со Щербаком чего-то там замышляли, вот я прочитал сводку, позвонил, прикинул и сделал вывод. Скажешь, неправильный?

— Ну, как может генерал делать неправильный вывод? Абсурд! Но скажу только тебе и по большому секрету. Это был ловкий отвлекающий маневр, Славка. Однако машинки мы в квартире так и не обнаружили. Зато уяснили, что это жилье «голубая публика» использует для своих нужд. И регулярно. Правда, это не значит, что мы можем привлечь того же Липского в качестве содержателя притона для гомосексуалистов. А что он своим дружкам ключи оставил, ничего странного. Я помню, и ты, уезжая, мне свои ключи пару раз оставлял — на самый крайний случай. Да и моими ты тоже, бывало, пользовался. Но все-таки свидание свиданию рознь, верно?

— И что, ты там сидел до рассвета?

— Нет, мы ушли быстро.

— Кто мы? Ты, Щербак — и все?

— Ну, любопытный! Девушка еще одна была, она с обстановкой знакома.

— А-а, я, кажется, понял. Ну, хорошо, ты, когда освободишься у себя на службе, выбери полчасика, подскочи ко мне. Давай где-нибудь часикам к семи, если, конечно, у тебя вечер и ближайшая ночь уже не расписаны по минутам.

— Не вижу повода для сарказма!

— И я пока не вижу, но все нынче в руках Божьих, ага?

— Ты знаешь, насчет этого ты прав, действительно в руках. Кстати, а ты не читал в своей сводке ночных происшествий еще одно сообщение о том, что на перекрестке Второй Фрунзенской и Комсомольского проспекта около половины второго ночи неизвестный черный автомобиль снес правый бок синему «пежо» и не останавливаясь скрылся с места происшествия? Водитель «пежо» отделался испугом и легкими царапинами. Что, правда не читал?

— Ты что, серьезно?

— Серьезней не бывает, Славка. Так что прибуду на такси, уж не обессудь. Это для меня сейчас, вижу, самый безопасный вид транспорта. Ладно, привет.

Турецкий бросил трубку, чертыхнулся и отправился в ванную — замазывать ссадину на лбу Иркиным кремом телесного цвета.

Глава шестая КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ

1

В кабинет заглянула секретарша:

— Александр Борисович, вам дважды звонил Кирилл Валентинович Степанцов. Очень просил соединить вас с ним, как только вы появитесь на работе.

— Я на работе днем и ночью, — непонятно почему огрызнулся Турецкий на явный намек о его позднем приходе. Я уже в трех министерствах успел побывать с утра, — опять неизвестно для чего брюзгливым голосом соврал он.

— Но я вас ни в чем не упрекаю, я и ему сказала, что вы выполняете личное поручение генерального прокурора, — улыбнулась секретарша. — Так соединить?

— Пожалуйста, — милостиво разрешил он.

Через минуту его городской телефон зазвонил.

— Александр Борисович, я вас соединяю с Кириллом Валентиновичем.

— Доброе утро, Александр Борисович, — прогудел Степанцов. — Как движутся наши дела, если не секрет?

— Доброе утро. Не секрет. Фактически установлен автор пасквиля, но его в настоящее время нет в России, он гражданин Соединенных Штатов. И к тому же нам еще не очень ясны мотивы, по которым пасквиль оказался на страницах российского печатного издания. К сожалению, тщательное расследование обычно требует достаточно длительного времени, не мне это объяснять вам — опытному юристу. Но мы стараемся изо всех сил.

— А на какое время вы рассчитываете? — спросил Степанцов.

— Нынче кончается май, так что думаю, к концу июня смогу вас порадовать.

— О-о, как это долго!..

— К сожалению, другими возможностями не располагаю. Я не могу вызвать сюда автора, он нас всех пошлет подальше, и как бы после этого не стало вам еще хуже. Поэтому я и решил его не злить, а дождаться приезда сюда, что должно произойти, по моим данным, где-нибудь в середине следующего месяца. Ну а когда он окажется здесь, я изыщу способ и встретиться с ним, и жестко поговорить начистоту. И он уж у нас не отвертится, это я могу гарантировать со стопроцентной уверенностью.

— Да, я понимаю вас… но время, Александр Борисович! Уходит драгоценное время.

— Я бы рад приказать: «Остановись, мгновенье!», но, боюсь, ничего у меня не выйдет. Это ведь как искусственно ускорить рождение ребенка…

— О Господи, как мы научились все излагать… Это я не про вас, Александр Борисович, нет. Но вот я что подумал в связи с этой, независимой от вас, затяжкой времени. Скажите, как на духу, может, нам стоит плюнуть на все это дело? Ну, написали, ну, еще найдется какой-нибудь проходимец, но если на каждого терять драгоценное время, никакой жизни не хватит! Не прекратить ли нам расследование? Просто и без объяснения причин? Автор, вы говорите, найден, и черт с ним! Извиняться он наверняка не собирается. Я ему встречных обвинений выдвигать не буду, рожей, как говорится, не вышел. Вы можете передать вашему генеральному такие мои соображения?

— Я думаю, что будет гораздо правильнее, если это сделаете вы сами, Кирилл Валентинович. Впрочем, если не желаете беспокоить прокурора, можете переговорить с Константином Дмитриевичем и забрать свое заявление. Я уверен, он постарается вас понять. А я в данном случае обычный следователь, мне прикажут — я исполню. Не больше. Инициативу прекращения этого, — он подчеркнул последнее слово, — дела производством мне брать на себя не к лицу. Кстати, и общественная реакция, если вас интересует мое мнение, может быть отрицательной. Но все зависит от вашего личного решения.

— Может, вы и правы, — задумчиво ответил Степанцов. — Что ж, во всяком случае, спасибо за дружеский совет. Я подумаю. Всего доброго.

«И где он углядел мой дружеский совет?» — удивился Турецкий.

И он стал размышлять, как позвонить Оксане и не повесить при этом на собственную шею очередной груз трудновыполнимых, хотя наверняка и приятных, обязательств.

Позвонил Костя и спросил, чего хотел Степанцов. Уже доложили! Предложил зайти.

— Чего вид такой встрепанный? — спросил у Александра сразу, едва тот открыл дверь. — И где ты по ночам шляешься? Дозвониться невозможно.

Несмотря на миролюбивый тон вопроса, Турецкий разозлился. Но счел нужным ответить совершенно ледяным тоном, что он давно не мальчик, и ему заботливая бонна не нужна.

— Ну, не нужна, значит, не нужна, — Костя пожал плечами и добавил: — Да ты садись, не стой, в ногах, говорят, правды нет.

— Ее нигде нет, — безапелляционно «отыграл удар» Турецкий. — Тебя интересует звонок Степанцова? Я ему только что предложил обратиться со своей просьбой о прекращении его дела производством напрямую к генеральному либо к тебе.

— А зачем? Сам, что ли, не можешь?

— Прекратить дальнейшее расследование? Да ради бога. Если его не волнует общественный резонанс, почему он меня должен волновать? Его, как я понимаю, вполне устраивает тот факт, что лично мне известна фамилия автора статьи.

— А почему я не знаю?

— И ты знаешь, только забыл. Липским его зовут, Львом Зиновьевичем.

— И доказано?

— Теоретически.

— А практически когда?

— Когда у меня в руках окажется его пишущая машинка и ее шрифт будет идентифицирован с текстом оригинала.

— И как скоро это случится?

— Если ждать, когда он приедет сюда, то в конце июня. Если вы решите отправить меня в командировку в Штаты — на неделю с небольшим, чтобы я успел обнаружить машинку и провести ее идентификацию, тогда можем рассчитывать на первую декаду будущего месяца.

— А как ты ее будешь искать, идентифицировать? Как ты, вообще, все это себе представляешь?

— Ты забываешь, что у меня в Штатах есть одна темнокожая подруга, которая за меня душу дьяволу заложит.

— Это Кэтрин Вильсон, что ли? Так она ж в нью-йоркской полиции, по крайне мере была, а Липский твой, если не ошибаюсь, проживает в Бостоне. Кажется, это не одно и то же, нет?

— Это тебе отсюда кажется.

— А что, — после паузы задумчиво заметил Меркулов, — в этом, пожалуй, есть своя истина… Надо подумать.

— Вот-вот, вы подумайте, посоветуйтесь, а я пока…

— А ты пока хамить мне тут не будешь! — вдруг строгим голосом сказал Костя. — Не изображай из себя непонятого гения. То, что авторство выяснил, молодец. А то, что ведешь себя как… извини, плохо. А дома надо ночевать даже тогда, когда жена в отпуске.

— Да ночевал я, просто поздно приехал, вон Славка подтвердит. Ты спроси, не стесняйся. Стукачами тут все обзавелись, продохнуть невозможно…

— Ну вот, а я про что? Потерянный ты для приличного общества человек, Саня. А жаль. Очень жаль…

— «Вот и все. А все-таки мне жаль их, рыжих, не увидевших земли», — процитировал Турецкий.

— Ты про что? — нахмурился Меркулов.

— А про лошадей. Они утонули в океане во время Второй мировой войны. Борис Слуцкий — классика, Костя! — и укоризненно Покачал головой.

— Не морочь мне голову! — вспылил Константин Дмитриевич. — Иди! Займись делом и не мешай работать!

И Турецкий, сдерживая смех, покинул его кабинет — ритуал был соблюден: Костя рассержен, но оставлен в задумчивости, а все остальные эмоции к делу ни малейшего отношения не имели. Значит, скоро может последовать и решение.

Черт возьми, а было бы неплохо сейчас смотаться в Штаты! По дороге остановиться в Германии, навестить старину Пита, у которого нужные связи найдутся не только в нью-йоркской полиции, где милашка Кэт возглавляла отдел криминальных расследований, но и в ФБР, и даже в ЦРУ. А чтобы с такими связями, да не найти какую-то поганую пишущую машинку — так это вы меня, пожалуйста, извините, как говорил уже давно один очень всем известный одессит.

2

Вячеслав Иванович решйл для себя так: раз уж придется встречаться с Кулагиным, который предложил заодно и отобедать в маленьком кафе в Даевом переулке, рядом с его службой, то хороший обед не помешает — пусть богатый чекист потрясет своим бумажником. Ему надо? Вот хозяин и платит. Тут немецкий счет не пройдет.

Кафе — бывшая обычная «стекляшка», теперь имело вполне презентабельный вид. Грязнов осмотрел интерьер и остался доволен. Много их было, на его памяти, этих пельменных, закусочных, шашлычных, где готовили, кстати, дай бог иному ресторану. А теперь заведение, по всему заметно, в частных руках — занавесочки на окнах, скатерти на столах, цветы в вазочках, хотя старинный общепитовский дух все же остался, напоминая о прошедшей молодости.

Когда Грязнов уже привычно обратился к Кулагину, назвав его Федором Федоровичем, тот слегка поморщился и попросил звать его просто Федором — так говорят все знакомые, так и ему привычнее. Ну, Федор так Федор. «Тогда уж и ты зови меня просто Вячеславом», — разрешил Грязнов.

Сразу и выпили по этому поводу.

Потом долго и тщательно, особенно Федор, закусывали, не портя аппетита пустой болтовней. Кулагин о чем-то раздумывал, будто не решаясь начать. А потом вдруг как с моста в реку:

— Скажи, Вячеслав, у тебя кто-нибудь есть в сферах, — кивнул он головой на потолок, — кто может хотя бы приостановить это безобразие со сносом коттеджей?

— Не совсем тебя понял, какие коттеджи?

И тогда Кулагин рассказал историю своего поселка, в котором некоторые объекты, причем не самые даже важные, вышли, как это часто случается, за границы природоохранной зоны. Ну нарушили, так что ж делать? Но люди ж немыслимые деньги вложили, и что теперь? Коту под хвост?

Сложная проблема, посочувствовал Грязнов, но помочь отказался — нет нужных связей. И поинтересовался в свою очередь:

— Да неужели ж у вас у самих никого нет наверху? Ты бы к своим банкирам обратился, к президенту холдинга. Или не проходит?

— Да в том-то и проблема, что сейчас на нас бочку катят — за налоги, за прочее. В арбитражке большое дело, извини, просрали…

— Это с той статьей, что ли, связанное? — наивно спросил Грязнов.

— Ну… И мне, понимаешь, сейчас возникать еще и с частной проблемой, вокруг которой кто-то искусственно, и не без умысла, взбудоражил общественность, — только окончательно все загубить. Был один ход, но человек, который взялся помочь, крепко подвел. Дело решали, понимаешь, часы, а этот… Ну, короче, он сам виноват. Оставим этот разговор. Тем более что сегодня утром бульдозеры уже развалили баню у моего соседа и теперь к моему флигельку подбираются. Жалко. Хоть и обслуга в нем проживает, а капитальное строение… Главное, народ окрестный ликует, вот что обидно! Как будто я им всем личный враг!

— Да, у нас на коллегии в министерстве недавно стояли и эти вопросы. Я вижу, крепко взялись за незаконное строительство, которое без соблюдения этих… правил. Так что ты, Федор, будь в следующий раз поаккуратнее. А вот если хороший адвокат понадобится, ты не стесняйся, обращайся, у меня есть просто отличный мужик.

— Ну, спасибо хоть на добром слове, — усмехнулся Кулагин. — А встретиться я с тобой хотел не по этому вопросу, это мой, так сказать, частный. Ты сейчас напомнил тот материал в газете, о котором мы говорили. Ну, из-за чего у нас сыр-бор возник. И я тогда высказал мысль, что было бы неплохо остановить то дело, не дергать газету и ее авторов.

— Так как же забыть, когда это у нас чуть ли не вчера было!

— Верно. А мне казалось, что уже не меньше недели прошло, вот время! Да, так я знаю, что твой приятель Турецкий всякие доказательства собирает. Вот я и подумал, а почему это мы никогда честных людей не защищаем, а? А если на себе рубашки рвем, то за каких-нибудь подонков, которые и доброго слова не стоят?

— Ты кого-то конкретно имеешь в виду?

— Нет, я пока — вообще. А если касаться частностей, то я бы тебе вот что сказал. Этот Степанцов — непростая фигура. Его усиленно тянут в Председатели Высшего арбитража, потому что, говорят, он устраивает Президентскую Администрацию. А тот, который у нас сегодня, Васильцов, что ли, не устраивает. И этот газетный скандал очень неуместен, потому, что случился не вовремя. Потом, позже, и вопросов бы не было, наоборот, сказали бы, ряды свои очищаем! Мы это умеем, сам знаешь, не зря же в МУРе сидел добрый десяток лет.

— А чего ты-то в такую политику полез? Не понимаю, спокойная жизнь надоела? — мрачно усмехнулся Грязнов.

Ему напоминание о чистке в МУРе, которую он сам же и затеял и проводил, было все же неприятно, поскольку вольно или невольно, хочешь ты того или нет, где-то ставило под вопрос и его собственную судьбу. Если по большому счету…

— Да я вдруг подумал: а что в нашей жизни изменится, если одним сукиным сыном в судебных органах станет меньше? Вот так прямо подумал и решил: а ничего плохого не произойдет. И, может, даже в чем-то станет лучше. Зачем я тебе это все рассказываю? А я вот хочу с твоей помощью либо ты — с моей, как тебе больше понравится, провести одну простенькую операцию, чтоб сразу снять все вопросы.

— Интересно!

— Я тебе сейчас покажу парочку фотографий и скажу, кто на них изображен. И все, и больше ничего. Но с одним условием. Ты можешь показать их своему Турецкому, но больше — никому, ни одному человеку. И будем об этих фотиках знать только мы трое. Почему я так хочу? Отвечаю. Вы с Турецким убедитесь, что человек, которого вы защищаете, этой вашей защиты недостоин. И у вас после этого отпадет дальнейшее желание катить бочку на какого-то там автора газетного материала. Даже если он и сам такой же козел, как герой его статьи.

— Ну, предположим, — задумчиво сказал Грязнов, — а тебе-то лично, Федор, какая польза?

— Во-первых, у вас появятся все основания убедить начальство в том, что дальнейшее расследование лишено здравого смысла. Ну, представь себе, вы общественность убедили, а мы на следующий день публикуем в самой массовой газете подборку таких фотографий. Кому польза? Вам? Мне? А так мы все знаем правду, но будем молчать, спустим на тормозах. И, во-вторых, мое начальство тоже будет довольно. А назначат кого-то там или нет, нас ведь, по большому счету, не колышет, Вячеслав, верно? Какая нам от их назначений реальная польза?

— Да, как говорила когда-то моя бывшая начальница, ныне давно покойная Александра Ивановна Романова, «це дило, хлопцы, трэба разжуваты»…

— Ну, давай пожуем еще чего-нибудь, — улыбнулся Кулагин, но острые его глазки так и сверлили, так и буравили Вячеслава Ивановича.

— Фотик-то покажешь? — спросил Грязнов после паузы, во время которой официант принес еще какую-то мясную закуску, а Кулагин снова наполнил рюмки хорошим коньяком.

— С условием, — поспешно ответил Федор, — ты его знаешь.

— Ну, хорошо, предположим, мне подходит твое предложение. Что оно нравится, не могу сказать. Подходит, на этом и остановимся. А что скажет Саня Турецкий, я знаю? И как он убедит Меркулова или своего генерального прокурора? А если они упрутся рогами?

— Вы можете сослаться на то, что видели своими глазами, правда, из чужих рук. И убеждены, что это оригинальная съемка, а не монтаж.

— Ну, насчет оригиналов ты мне, Федя, мозги не пудри, — успокаивающим жестом махнул ему ладонью Грязнов. — Нынче умельцы с помощью цифровых технологий такие картинки тебе смонтируют, что никакая фото и видеоэкспертиза истины не установит.

— Да, цифровой монтаж обнаружить трудно. Но — можно, и я знаю таких специалистов, которые способны обнаружить фотомонтаж. У них есть и соответствующая техника — осциллографы, анализаторы спектра, наработанная технология. Но я готов ответить за свои слова, да и ты можешь быть абсолютно спокоен — я вовсе не заинтересован всучить тебе «куклу».

— Разве что так?.. Ну, хорошо, Федор, предположим, я взял на себя ответственность, а у них, в прокуратуре, все-таки ничего не получится? Я не хочу остаться в твоих глазах трепачом.

— А мы тогда будем считать, что ничего и не было: я не показывал, а ты не видел. Так и Турецкому своему скажешь.

— Валяй, согласен, возьму такой грех на душу. Показывай.

Кулагин протянул ему желтый конверт. Грязнов раскрыл его, вытянул до половины одну цветную фотографию, опустил обратно, тем же манером достал другую, хмыкнул и вернул конверт Кулагину. Потом засмеялся, почесал лысеющий пегий свой затылок и покрутил носом:

— Да, брат, девочки, конечно, высший класс! Сам снимал, что ли?

— Обижаешь, — многозначительно отвел глаза в сторону Кулагин. — Где уж мне! Спецы, видать, постарались. Ты спроси лучше, как достал…

— А что, старая ваша схема не дает сбоев? — Грязнов с иронией взглянул на собеседника.

— Можно подумать, твоя была другой… — «отыграл» намек Кулагин.

— Ну, где уж нам с вами-то тягаться! У вас асы сидят.

— Ладно, Вячеслав, чего мы, в самом деле, как неродные — пикируемся? Ты скажи, как тебе иллюстрации к возможному газетному материалу? Мне известно, что подобных сюжетов с этим героем наберется на хороший порнофильм. Стоит игра свеч?

— Думаю, Федя, давай договоримся о следующем. Ты можешь не светиться, если не хочешь, а Сане я показал бы картинки. Ну а если его это не убедит… — тут Грязнов молча развел руками. — Но за свой язык, как и за его, я отвечаю. И еще у меня будет к тебе один мелкий вопрос. Частный, так сказать. Я хочу тебе предложить, Федор, следующий договор, сугубо между нами. Я обещаю сохранить с тобой нормальные отношения, а ты за это немедленно окоротишь своих парней.

— Ты чего? — опешил Кулагин.

— Ну, с «хвостом» мы, кажется, решили. Кто там в Саню стрелял в полночь возле его подъезда, а может, просто попугать хотел, порезвиться, ни его, ни, соответственно, меня не сильно волнует — дурак, он и в Африке дурак. А вот то, что машину Сане раскурочили, вот за это я готов получить от тебя компенсацию. Мало того, что машинку починить придется, ты этого сукиного сына сам за Можай загонишь, а не то это сделаю я, но тогда, боюсь, как бы и твое достоинство не пострадало. Я понятно объясняю?

— Может, кому-то и понятно, но только ни я, ни мои… клянусь тебе, никакого отношения не имеем!

— Понимаешь, хотелось бы поверить, Федор, да не могу. Вот что-то внутри мне подсказывает… А про предложение твое я скажу, отчего не сказать. Но только не знаю, захочет ли он после вчерашнего вообще с вами разговоры вести…

Обед они закончили в молчании. Да и говорить после всего сказанного и демонстрации ярких кадров, где две обнаженные девицы одновременно «обслуживают» расслабленного мужика, у которого от наслаждения щурятся глаза, будто у жирного кота, было не о чем. «Господи, — с тоской думал Грязнов, — сколько уже было этих «банных» министров, а им все мало! Нет, ну никак не идет им чужая наука впрок. Каждый норовит сам… сесть в свою персональную лужу…»

И он решил немедленно поставить Александра в известность о своей встрече с бывшим полковником госбезопасности. Позвонил и, узнав, что Саня на рабочем месте, сказал, что сейчас подъедет для передачи одной срочной информации.

Сначала они говорили о деле Степанцова.

Грязнов расстроился, когда убедился, что его предложение Турецкий встретил без особой радости. Даже больше того, с подозрением. А узнав, откуда вообще «растут ноги», развел в недоумении руками:

— Славка, ты, часом, не заболел? Ты ж всю сознательную жизнь был с хлопцами из той конторы если не на ножах, то в духовном конфликте, не понимаю…

— Это я тебя не понимаю, — обозлился Грязнов по той причине, что не смог сразу, с первых же слов, убедить друга прислушаться в разумному, в общем-то, по его мнению, совету. Ну а то, что совет исходил из уст бывшего сотрудника Лубянки, да еще не самого уважаемого его управления — Пятого, преследовавшего любое инакомыслие, это как раз не самое страшное. Меняются времена, меняются и люди, правда, о «лубянских» сказать это трудно, но все же — диалектика!

Турецкого поразило именно последнее, то, что Славка заговорил о диалектике — фантастика, кто бы слышал! Поразило, но… не убедило. И он потребовал, чтобы Грязнов повторил весь свой диалог с Кулагиным дословно, ничего не пропуская, И когда Вячеслав Иванович, словно школьник перед строгой учительницей, все снова пересказал, стараясь не упустить даже малейших интонаций в речах Федора, Александр Борисович удовлетворенно крякнул:

— Ну вот, именно так я и думал.

— Про что? — не понял Грязнов.

Ему казалось, что никаких особых подвохов в предложении Кулагина не видно. Нет, что Федор непрост — это было ему известно, но в данном случае никакой явной «подлянки» с его стороны Вячеслав не заметил. В конце концов, каждый заботится о своей репутации в глазах собственного руководства, как может. Вот и Кулагин — тоже. Странно только, что его шефам, которые, вероятно, и организовали статью против Степанцова в отместку за свой проигрыш в Арбитражном суде, вдруг оказался не нужен лишний шум вокруг статьи о нем.

— Но тогда зачем же она появилась в еженедельнике? — резонно поинтересовался Турецкий.

— Зачем? А это у вас, у пишущей братии, надо спросить, — с иронией парировал Вячеслав. — Сам знаешь, как иные статьи появлялись и появляются в печатных органах — даже не вопреки точке зрения спонсоров и кураторов, а так, что иной главный-то редактор не в курсе! И ты еще спрашиваешь? Внутренние интриги! Да хочешь, я тебе сейчас по полочкам разложу, как это было в твоей «Секретной почте»?

— Валяй, с удовольствием послушаю, — улыбнулся Турецкий.

— А вот так! Один пидарас…

— Славик, ну зачем ты их так? — укорил Турецкий. — Ты ж не Хрущев все-таки…

— Ладно, один гомик принес статью другому и говорит: «Я ненавижу этого гада-судью, который рвется в высшее начальство…» Тебе, кстати, передали уже то дело, о котором ты рассказывал?

— Это где фигурирует Липский? Подвезут с минуты на минуту.

— Ну вот, тем более. Если Степанцов его посадил в свое время, то у твоего Липского есть все причины смертельно ненавидеть его. Никакого открытия тут для тебя нет… Пойдем дальше. «Короче, — говорит редактору твой Липский, — статью я про него написал, но поскольку я уже битый волк, или стрелянный воробей — называй его, Саня, как хочешь, — то выступать под своей фамилией не стану». Уж двое-то «голубых» всегда могут договориться, особенно если у них, извини за выражение, еще и близкие между собой отношения, так?

— Ну, предположим. И что дальше?

— А вот и все. Статья появилась. Ты сам рассказывал о мнении одного из членов редколлегии, который считал ее ошибкой редактора. И оно бы, может, и прошло не очень заметно — кто так уж читает эту «Почту»? — но Степанцов полез в бутылку. Твой генеральный, чтобы не ставить себя в неловкое положение, поручил это дело Косте, тот — тебе, а ты начал поднимать вокруг этой кучки дерьма ветер и вспугнул целый рой мух, которые теперь безостановочно летают, жужжат и всем доказывают, что их пытаются лишить любимой пищи.

— Красиво, нет слов, — засмеялся Турецкий. — Однако есть противоречие.

— Какое? Где?

— Я своими глазами видел, как холдинг ринулся защищать еженедельник от нападок прокуратуры.

— Поставим точки над «і», — важно сказал Грязнов. — Во-первых, не холдинг защищает, а второстепенные пешки, несмотря на то что один — помощник президента, которых у того может быть десяток, а другой — некий хрен по связи с общественностью. Кто этот второй, объяснять, надеюсь, не надо, их, которые по связям, и в наших конторах навалом. Язык подвешен, репортерам может мозги запудрить — вот тебе и ответственное якобы лицо. Не надо, Саня.

— Пусть так. А что «во-вторых»?

— А если ты правильно рассказал, они лицо издания спасали, и когда ты и назвал всего какой-то десяток статей одного и того же автора, сам же говорил, что их интерес к тебе пропал. А редактора за то, что он их как бы подставил, они готовы были съесть вместе с этим… ну, над чем мухи летают. Кто-нибудь из них сказал хоть слово в защиту или против Степанцова, ты не вспомнишь?

По-моему, о нем речи вообще не было.

— Вот то-то и оно! — Грязнов многозначительно погрозил пальцем, вероятно, сразу всем недоброжелателям — и своим, и друга Сани.

— И что ты теперь предлагаешь? Чтобы я отказался от дальнейшего расследования, не выводил Левку Липского на чистую воду? Или, зная, что у тебя в загашнике фотографии…

— У меня их нет!

— Пусть не у тебя, а у Кулагина — серьезный компромат на Степанцова, пользоваться которым официально я не могу, потому что ты дал ему слово. И как, по-твоему, я должен объяснить это генеральному прокурору? Костя — другой вопрос, он хоть поймет ситуацию, а вот генеральный — вряд ли. И потом, почему ты веришь Кулагину, что компромат, если мы прикроем расследование, все равно не всплывет однажды — рано или поздно? И как будем выглядеть мы, оставившие без внимания «предупреждение» анонимного автора о том, что Степанцов очень нечист в моральном плане? Вон сколько я тебе вопросов накидал. И ни на один у нас с тобой пока нет четкого и определенного ответа.

— Хорошо, выкладывай свои предложения.

— Этому Кулагину ты можешь сказать, что мне оказалось достаточно того, что компромат видел ты. Тебе я верю, но вовсе не собираюсь бросать дело если того не потребует сам Степанцов. А у него такая попытка была, правда, очень робкая. И меня интересует уже не Степанцов, как таковой, а тот аноним, причину анонимности которого я и пытаюсь понять и раскрыть. И потребовать у него, а не у Кулагина, доказательств неблаговидной, преступной, называй, как угодно, деятельности Степанцова в бытность его судьей Сокольнического народного суда. При этом, если именно такой вопрос его волнует, честь еженедельника, мое расследование пока никаким боком это печатное издание не задевает. А еще посоветуй ему запрятать свой компромат подальше, ибо его активность в этом вопросе может войти в противоречие с интересами его работодателей, и тогда, после такого прокола, он может многого лишиться. Ну а что касается сноса жилых построек, возведенных незаконным образом, напомни ему слова Анатолия Папанова: «Тибе посодють, а ты не воруй!» Не поймет — это уже не наши с тобой, а его личные проблемы.

— Гладко у тебя получается, — с сомнением заметил Грязнов.

— На это тоже могу ответить, — возразил Турецкий, — старой присказкой: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…» Впрочем, Славка, если я тебя не убедил, давай обратимся к третейскому судье — к Косте. Я почти уверен, что он в данном случае поддержит меня, несмотря на то что и ему, я знаю, точно так же, как и мне, совсем не понравится твое предложение. И потом, Славка, ты стопроцентно уверен в том, что фотографии — не монтаж? Сами ж говорили.

— Да в том-то и дело, что полной уверенности сегодня не может быть ни у кого, техника слишком далеко шагнула. А чего тебе не нравится? Ты имеешь в виду цель расследования или путь, по которому уверенно следуешь к намеченной цели? — лукаво ухмыльнувшись, попытался уточнить Грязнов.

— Можешь не ухмыляться. Знаешь, как одного еврея спросили: «Слушайте, Цыперович, что вы мечетесь между Россией и Израилем? То сюда, то туда! Выберите себе одно место и оставайтесь там. Нам всем ваши просьбы о визах уже осточертели!» Помнишь, что он ответил в ОВИРе? Он сказал так: «И там, и здесь одинаково хреново! Но если бы знали, какой кайф в дороге!..» Устраивает такой ответ?

— Вполне! — захохотал Грязнов, но, неожиданно оборвав смех, погрозил пальцем: — Смотри только, чтоб мне не пришлось такой же компромат и на тебя разглядывать.

— Типун тебе! — Турецкий суеверно сплюнул, постучал костяшкой пальца по столу, а потом еще на всякий случай перекрестился.

А вот о ночной аварии Грязнов не стал говорить Турецкому. Часа через три после того как они расстались, Вячеславу позвонил Кулагин и поклялся всеми святыми, что его парни к происшествию на Комсомольском проспекте не имеют отношения, он лично проверил все машины — нигде никаких следов столкновений. Предложил даже самому Вячеславу подъехать либо прислать своих сотрудников — те проверят по списку и убедятся. И Грязнов махнул рукой — дай бог, если это в самом деле случайность, каких бывает немало. Правда, Сане от этого не легче.

3

Свое сообщение Константину Дмитриевичу Вячеслав Иванович сделал, разумеется, в присутствии Турецкого, и не в стенах здания Генеральной прокуратуры, а у себя дома, вечером, куда они заманили Меркулова, чтобы по-дружески поужинать и обменяться некоторыми соображениями по поводу того дела, которое неожиданно оказалось всем небезразлично — по разным причинам.

Столь длинная и витиеватая преамбула, конечно, не могла не заинтересовать Константина Дмитриевича. Тем более что и не собирались вместе давно, и тому были свои причины, главная среди которых — участившиеся теракты, будь трижды прокляты и они сами, и те, кто их совершает! Легкоранимая Костина душа все никак не могла свыкнуться с бессмысленной гибелью людей, в то время как в Генеральной прокуратуре главенствовало нельзя сказать, чтобы совсем уж равнодушное отношение к этой страшной и непредсказуемой человеческой беде, но что, в общем, спокойное — это точно. Некоторые называли его деловым, рабочим — так ведь гораздо удобнее объясняться с вышестоящими инстанциями. Опять же и с прессой: «Мы в курсе, мы глубоко сожалеем, но… в интересах следствия, понимаете ли! Да и вам, журналистам, неплохо бы поумерить свои «страшилки». Ну зачем без конца людей пугать? Нервы им трепать?..» Так чье-то неумение или нежелание активно действовать, разбираться с истинными виновниками трагедий превращалось в политику, а Меркулов терпеть не мог подобной страусиной политики: закопал собственную башку в песок и — ничего не вижу, ничего не слышу…

Вот и его реакция на информацию Славки была, можно сказать, отрицательная.

Турецкий это отчасти предвидел, тем не менее рассчитывал хотя бы на понимание со стороны Кости. Нет, никакого понимания и близко не было. Костя даже рассердился. Его точка зрения оказалась проста до откровения.

Им хотят всучить дезинформацию, явный компромат на достойного человека, занимающего высокий судейский пост, а они, вместо того чтобы взять шантажиста за шкирку либо дать ему от ворот поворот, пытаются отыскать для него какие-то оправдания!

В общем, «Фантомас разбушевался». И даже потребовал сообщить фамилию источника. Ну, это уж дудки!

Вячеслав заявил, что дал слово, Турецкий поддержал его. Костя остался в меньшинстве. И выдал следующую тираду:

— Если бы не это ваше слово, господа юристы, — (когда Костя начинал оперировать такими терминами, это означало, что дело плохо, он уже на грани срыва в своем раздражении), — я бы сейчас снял телефонную трубку и напрямую спросил у Кирилла, могло быть такое с ним в последнее время или нет? И уверяю вас, он мне не соврал бы, ответил бы, что даже в плохом сне не представляет себе ничего подобного! Вы вдумайтесь! Это в его-то нынешнем положении?! Да как же вы не понимаете, что это очередная, причем грубейшая, провокация! И вы еще о чем-то раздумываете! Мне стыдно за вас, ребята…

Костя насупился. Но, к счастью, ненадолго.

Поговорили о его семейных делах, перекинулись на Турецкого, пребывающего временно в одиночестве, но ведущего, оказывается, неуловимую и непредсказуемую внеслужебную жизнь.

Саня, естественно, получил очередной втык от Кости, за неправедный образ жизни, Грязнов немедленно поддержал в этом вопросе Меркулова, и могло даже показаться стороннему наблюдателю, что им обоим сейчас это доставляло особое удовольствие, да и других забот не было, как «воспитывать» Турецкого. А Александр Борисович воспользовался установившимся между Грязновым и Меркуловым единодушием и мягко вернулся к вопросу о расследовании. Доказывая тем самым, что он всегда думает только о работе, и не надо на него вешать всех собак, кошек и прочую дохлую нечисть.

Костя не заметил, или сделал вид, что не заметил, такого перехода.

— Между прочим, — сказал он, — я обдумал твое соображение насчет командировки. В нем есть немало аргументов «за».

— Хотелось бы знать, — заметил Турецкий.

Грязнов, который не был в курсе, уставился на них с вопросом в глазах.

— А что хоть за командировка-то?

— Да вот, Сане захотелось в Штаты ненадолго слетать, — снисходительно ухмыльнулся Меркулов.

— Это куда же? А-а! В Бостон? — догадался Вячеслав.

— У тебя есть на этот счет свое мнение? — спросил Костя. — Ты ж ведь у нас информирован полностью, не так ли?

— Нет, ну всего-то я не знаю, но в общих чертах — да. А что, я бы поддержал.

— А почему, не хочешь объяснить? — продолжал с улыбкой настаивать Меркулов.

— Ну… не для того, конечно, чтобы проветриться, это понятно. Машинка-то пишущая, хотим мы или не хотим, пока не найдена. А нет ее, нет и доказательств.

— Значит, теперь ты считаешь, что расследование продолжать надо?

Ох и ехидный же человек, этот Костя!

— Поездка нужна только в том случае, если расследование будет продолжено, — серьезно заговорил Вячеслав. — А своей постановкой вопроса ты как раз и подчеркнул его необходимость, так что не переваливай проблемы с больной головы на здоровую! — Он шлепнул себя по темени. — На мою! И мое предложение сегодня, вы оба знаете, чем оно было продиктовано. Не принято — у меня язык на замке. Надеюсь, что у вас — тоже. Для моего и вашего же дальнейшего спокойствия. А компромат, Костя, как ты верно подметил, лежит в конверте не для того, чтобы набираться крепости, подобно хорошему коньяку… Кстати, я полагаю, надо налить, — что он и сделал и, поднимая свою рюмку, закончил: — А когда он всплывет, попомните мои слова: в наше жестокое время всегда найдется возможность договориться на приемлемых для обеих сторон условиях. А жесткую позицию, основанную лишь на высочайших принципах морали, не очень понятных, к слову, большинству наших соотечественников, мы все уже не раз ощущали на собственных шкурах. Я в данном случае не по поводу твоих возражений, Костя, я, как бы это, вообще.

— Ну, вообще так вообще, — словно отмахнулся Меркулов. — И говорить, значит, не о чем. Но ты все-таки считаешь, что лично я против каких-то договоренностей? И из-за этой моей, опять-таки жесткой, позиции могут в ближайшем будущем возникнуть непредсказуемые неприятности?

— Ну не у тебя же, Костя. И не у Сани. И не у меня тоже. Но они, можете поверить мне на слово, обязательно будут.

— Как у нас говорят? — усмехнулся Меркулов. — Чему быть, того не миновать, так что не будем расстраиваться. А ты, Саня, так уж и быть, готовься в командировку. Сделай необходимые звонки в Мюнхен, в Нью-Йорк, куда еще? Выясни местонахождение фигуранта и — с Богом. А я со своей стороны постараюсь утрясти твой вопрос с генеральным…

Потом, когда они уже покончили с ужином, Костя вдруг засобирался. На него иногда находило такое настроение — ехать домой, и никаких тебе. Почти беспричинно. Но, видно, нужда все-таки имелась, потому что он стал поглядывать на часы, словно куда-то опаздывал.

Грязнов с Турецким вызвались его проводить, ибо у обоих вдруг одновременно возникло желание продолжить, но теперь у Сани, в доме которого, правда, не было никакой закуски. Вячеслав Иванович быстро соорудил пару свертков, сунул их в полиэтиленовый пакет и вручил Турецкому.

— На, теперь ты будешь хозяином, — тихо сказал он, тайком от Кости, чтобы тот не обиделся, будто они затевают что-то интересное, а его с собой не приглашают.

Дело в том, что Костина реакция была им теперь понятна, и обсуждать варианты в его присутствии не хотелось. А обсудить надо было, пока события не начали развиваться сами по себе, возможно с пугающей быстротой. Что тоже не исключалось. И у Грязнова, и у Турецкого были по этому поводу свои, достаточно веские соображения.

Вячеслав Иванович вызвал свою машину с водителем, они погрузились и весь путь до Ленинского проспекта, до Костиного дома, проделали практически молча, изредка перебрасываясь незначительными репликами. А когда вышли и остановились у подъезда, чтобы пожать руки и пожелать спокойной ночи, Костя с хитрецой сказал им:

— Ладно уж, поезжайте, я ведь не обижаюсь на вас, ребятки. Но ты сам, Саня, вспомни, цитировал когда-то одного из своих приятелей: «У меня, может, и немного принципов, но те, что есть, мне дороги». Твои же слова практически, не забывай их. А обсудить? Да обсуждайте себе сколько угодно!

И он ушел в подъезд.

— Вот же зараза какая! — засмеялся Грязнов. — Все равно сделает так, что последнее слово останется за ним! Ну, Костя! Уважаю…

— А ты понял, что он нам втолковывал? — спросил вдруг Турецкий.

— Саня, ты меня пугаешь. — Вячеслав посмотрел на друга с подозрением и даже на шаг отступил. — У тебя остались еще сомнения?

— Обменяемся?

— Давай, только выпить хочется. А в машине — ни слова, водила у меня новый.

— А старого, Борьку, куда девал?

— На повышение пошел. Начальником колонны сделали. Им сегодня возить генералов — не велика радость. Режима никакого, удовольствия — тоже немного, вот и…

— Понятно.

— Да ничего нам в их жизни непонятно! — словно разозлился Грязнов.

— Преувеличиваешь, старина, — Турецкий хлопнул Славку по плечу. — Просто люди хотят нормальной, спокойной, семейной, ну да, и семейной жизни, а не такой, как у нас с тобой. Ни дня ни ночи, вот и перехватываем подвернувшуюся удачу фактически на бегу. А удача она или просто так, нечто, и сами не знаем.

— Э-э, брат, куда тебя потянуло! Бегом домой, сейчас лечить буду!

— А ты понял, что сегодня сделал Костя?

— Все понял, ну чего ты, стоять здесь будем? Поехали!

— Сейчас, закончу мысль. Он показал нам с тобой, Славка, дуракам набитым, что, играя в азартные политические игры, нельзя делать сомнительные ставки. Пусть мы с тобой где-то уверены в их подлинности. Но если один процент даже из тысячи остается сомнительным, в проигрыше можно не сомневаться. Госпожа удача, когда игра идет уже по-крупному, способна выкинуть такой фортель, что только диву даешься! Вспомни, сколько раз мы прокалывались на таких мелочах, о которых и рассуждать-то было неловко… смешно. А ведь было — никуда от этого не денешься. К сожалению, Костя прав. Но это не значит, что я готов опустить руки.

— Ага, меня ты уже в расчет не берешь? — подколол Грязнов.

— А куда я без тебя? — Турецкий пожал плечами.

— Ох и мудрые вы, блин, с ним оба! Куда уж нам — простым мужикам, крестьянам!

4

Меркулов, поднявшись к себе в квартиру, выглянул в окно и увидел внизу стоявших у подъезда Турецкого с Грязновым. Они что-то обсуждали, жестикулируя при этом. Долго стояли, видно, говорили о чем-то серьезном, не о пустяках. Хотел было помахать им рукой, окликнуть, но передумал, а вместо этого сказал жене Леле, что сыт, ужинать не будет и ему надо срочно сделать один очень важный служебный звонок.

Он удалился в свой кабинет, сел к телефону и позвонил в справочную службу. Назвал пароль, и ему немедленно выдали номер домашнего телефона Степанцова.

Потом посмотрел на часы — звонить еще не поздно, десяти нет. Константин Дмитриевич по старой московской привычке полагал, что звонить, если ты заранее не условился, после десяти вечера в семейный дом крайне неприлично. К сожалению, многое, что считалось прежде неприличным, стало позже нормальным явлением, и если бы это касалось одних телефонных беспокойств!

— Константин Дмитриевич? — удивился Степанцов. — Вот не ожидал! Что-нибудь важное случилось?

— Мне Турецкий доложил о вашей просьбе, что ли, не знаю, как назвать это предложение… Я не поздно, извините, ради бога?

— Да какое поздно? Вечерняя жизнь только начинается, звонками одолевают.

— И чего хотят от вас? — словно не понимая, спросил Меркулов.

— Да чего? Одного. Активной реакции. Демонстрации каких-то решительных действий, сами понимаете…

— И кто предлагает, если не секрет?

— Доброжелатели в основном. Те, кто по десять лет не звонили, а тут, видишь ли, вспомнили, что есть такой юрист, бывший сокурсник… сослуживец… Сочувствуют. И поголовно все советуют плюнуть и растереть, понимаете ли. Собака, мол, лает, а наш караван-то идет… Я вот и подумываю, а не прекратить ли нам, в самом деле, эту ненужную возню? Потому, собственно, и звонил Александру Борисовичу. А вы, Константин Дмитриевич, со мной не согласны? Или как мне прикажете трактовать ваш звонок, коллега?

— Ну, если вы считаете, что защита чести и достоинства человека — это, в общем, мышиная возня, тогда, наверное, вы абсолютно правы. Но у меня тут возникло одно затруднение личного, так сказать, порядка. Если позволите и у вас есть несколько свободных минут, я хотел бы обсудить коротенькую информацию. Но предупреждаю заранее, все, что будет между нами сейчас сказано, должно немедленно умереть. И никаких ссылок, никаких намеков либо там подтекстов, этаких, знаете, вопросов с подковырками быть категорически не должно. Иначе мы можем очень крепко навредить.

— Господи, да кому, Константин Дмитриевич? Вы так таинственно и издалека начали, что у меня легкий мандраж в коленках приключился, — меленько, с заметной опаской, засмеялся Степанцов.

— А вы присядьте на стул либо в кресло. Что там у вас под рукой?

— Полагаете, надо? — уже серьезно спросил Степанцов.

— Вы один, надеюсь?

— Сейчас, только дверь прикрою… Ну, внимательно слушаю, — сказал Степанцов после короткой паузы. — Уж не томите, выкладывайте, что у вас? Какие проблемы? Полагаю, не такие, которые двое взрослых и опытных юристов не смогли бы успешно разрешить?

Он снова пробовал шутить. Ничего, сейчас охота пропадет…

— Ответьте мне, Кирилл Валентинович, на один коротенький вопрос так же коротко — да или нет, а потом я вам объясню смысл своего вопроса, идет?

— Слушаю.

— Вы в последнее время — ну, месяц, два, может, полгода — бывали в каких-нибудь, мягко говоря, сомнительных местах, где вас могли видеть и запечатлеть, так сказать, на память?

— Понимаете… — тянул с ответом Степанцов, — я бы разбил ваш вопрос на два: бывал ли? Бесспорно, да, и не раз. Но вот термин «сомнительное» я бы, пожалуй, исключил вообще. В сомнительных местах я никогда не бываю, Константин Дмитриевич.

— Хорошо, уточню вопрос. Предположим, место, в котором вы оказались, было вовсе и не сомнительным на первый взгляд, но вот ситуация сложилась двусмысленная.

— Ну, пример, пожалуйста, если вас не затруднит?

— А если я вам поясню одним анекдотом, до которых большой любитель и мастер их рассказывать, кстати, Александр Борисович?

— С удовольствием послушаю, — оживился Степанцов. — Пристойный, полагаю, анекдотец-то?

— Вполне, — усмехнулся Меркулов, — правда, я не очень умею их подавать. Не помню, с чем связана игра слов, но суть в двух вопросах и двух ответах на них. Вопрос: «Что вы скажете по поводу того, что ваша Танечка ходит к попу?» Ответ: «Танечка у нас верующая, и очень хорошо, что батюшка проводит с нею постоянные душеспасительные беседы». Другой вопрос: «А что вы скажете, когда узнаете, что поп ходит к вашей Танечке?» Ответ: «О, это совсем другое дело!» Может, тут чего-то не хватает, не помню, но смысл таков. Вот я и хочу вам сказать: первый вариант сомнений у нас с вами не вызывает, а как быть со вторым? Ну, к примеру, пошел человек в баню — разве это плохо? Наоборот, очень полезно для здоровья!

— А при чем здесь баня? — сразу насторожился Степанцов. — Что вы хотите сказать?

— Ровным счетом ничего, кроме того, что это может быть не баня, а, скажем, загородный ресторан, еще какое-нибудь место, которое иногда называют «злачным». Что, не припоминаете ничего, что мы могли бы обсудить?

— Нет, — категорическим тоном ответил Степанцов. — Подозревать меня — это, скажу вам… Константин Дмитриевич, просто… нелепо, извините. Это ведь все равно что пересказать содержание того пасквиля, вы не находите?

— В том-то и дело, что не нахожу, — печально заметил Меркулов. — Ну, рад за вас.

— И это все, ради чего вы звонили? — прямо-таки изумился Степанцов.

— Нет, не все, разумеется. Поскольку расследование началось с официального поручения генерального прокурора, то вы, как юрист, знаете, что его прекращение должно также основываться на официальном документе — вашем письменном заявлении: И если вы настаиваете на прекращении, милости прошу прислать свое заявление. Можно на имя генерального, можно и на мое. Всего вам доброго. Еще раз извините за поздний звонок.

— Погодите, а для чего анекдот? Смысла не уловил.

— Да какой там смысл? Так, анекдот перед сном — чтоб крепче спалось. Но если вам вдруг что-то припомнится, придет в голову, не забудьте моих предостережений, ибо все вами высказанное на сей счет может быть немедленно использовано против вас же.

— За предостережение — спасибо, но… хорошо, я, пожалуй, поразмышляю над вашими словами, хотя… вряд ли. Нет, не думаю. Тогда уж я, наверное, и с заявлением не буду торопиться, ваши слова относительно… чести там, достоинства… они искренние, спасибо. Доброй и вам ночи.

— Доброй! — воскликнул Константин Дмитриевич коротким гудкам в телефонной трубке и шмякнул ее на место. Аппарат был еще советских времен, с диском, а не современными кнопками, в которые без очков и пальцем-то не попадешь, и все в нем было, вообще, сделано по-старому, солидно, на совесть — словно специально для таких вот ситуаций: швырнул со злости, а не разбил.

Степанцов же был в полной растерянности. Любого вопроса мог ожидать он от Меркулова, но не такого. «Сомнительные места»? А с какой стати? Ах, ну да, ведь в статье упоминалось о том, что он якобы посещал модные в недалеком прошлом сауны со специфической обслугой. Ну, было, конечно, может, пару-тройку раз. Но когда — уже и не упомнить. Да и вряд ли смог бы он тогда отказаться от участия в тех компаниях, когда собирались избранные, можно сказать, партийная элита. Дело настолько прошлое, что вряд ли сегодня кто-то об этом помнит что-то конкретное. А обвинения вообще — пустое место, напрасная трата времени. Так что и сам факт публикации подобного обвинения он спокойно относил в разряд банальных завистливых сплетен. Правда, когда они появляются, вот как сейчас, не вовремя, возникает и опасный резонанс. Но от такого обвинения можно, в конце концов, отмахнуться, потребовать представить неопровержимые доказательства, которых не может быть, как теперь говорят, по определению. Фальшивки — это сколько угодно, но для этого имеются опытные эксперты…

Неужели Меркулов не верит ему? Но почему вдруг? Нет, этого быть не может, не должно…

И тут словно осенило. А не мог ли какую-нибудь гадость в этом смысле подбросить ему Федор? Ведь он так настойчиво призывал его в сауну, в бассейн, где наверняка плескались те девицы. Ну, то, что Федор — известный провокатор, ни для кого из тех, кто его знает, не секрет. Работа всю жизнь была такая. Спровоцировать человека, подставить, привязать его к себе и доить, как корову, самая их забота…

Но ведь Федор просил о помощи! И Кирилл, кстати, не забыл просьбы, нашел возможность уже на другой день встретиться с Аликом, студенческим еще товарищем, а ныне заместителем министра по природным ресурсам, который как раз и занимается вопросами нарушителей природоохранного закона. Степанцов попросил того о чисто дружеской услуге — не разрушать домов в поселке Новотроицкое, что на Клязьминском водохранилище. Тот откровенно рассмеялся и сказал, что ему и в голову не пришла бы такая дикая, сумасбродная мысль. Смысл же их «операции», как он сказал, был в том, чтобы припугнуть малость совершенно оборзевшую публику, постараться ввести ее в границы хотя бы примерной законности, ну, может, убрать там две-три бани, что вообще возле уреза воды выстроены, чтоб заодно и окрестных жителей утихомирить. А жестких репрессий не будет, да и какой сумасшедший их сегодня позволит?

Степанцов и успокоился — не о чем, значит, волноваться. Даже позвонил Кулагину и сказал, что все устроилось, никого сносить не будут. А потом он же помнил, что у Кулагина баня прямо в доме, в подвальном этаже, значит, ничего ему лично и не грозит. Поэтому уж от Федора он никак не мог ожидать каких-нибудь гадостей в свой адрес. Но тогда почему именно про баню упомянул Меркулов?

Кириллу Валентиновичу были памятны «банные похождения», как их назвали в прессе, своих коллег, не забывал он и чем те дела закончились. Не расстреляли, не казнили, но опозорили на весь божий свет, а это другое дело, хотя стыд, говорят, не дым, глаза не выест. По-прежнему живут люди в свое удовольствие, еще и приличные посты занимают, и кто теперь вспоминает о том, что было когда-то? Да никому это неинтересно…

Проще всего было, конечно, набраться решимости и позвонить Федору. Но едва появлялась эта мысль, почему-то начинало безумно болеть сердце, словно Кирилл действительно совершил страшное преступление, за которое его хотят казнить. И дело всего лишь за тем, когда появится палач.

И вдруг пришло в голову: вот оно откуда название взялось — «Требуется палач»! Совесть, что ли, должна человека замучить? Но при чем здесь совесть, если ты не виноват и твердо в этом уверен? В чем же тогда причина? В предупреждении Меркулова?

А кому нужно это его, Степанцова, письменное обращение в Генеральную прокуратуру? Одно дело — действительно попросить защитить свою честь и достоинство, что он, собственно, и сделал, а совсем другое — официально заявить, что, мол, меня устраивает сложившееся положение. Не стану я судиться с каким-то подонком, прощаю его, потому что Бог велел прощать врагов своих. Или он не велел, а рекомендовал? Но такой гуманизм в наше время в самом деле хуже воровства. Тут Меркулову в логике не откажешь…

Вот поэтому и не станет он писать никаких прошений, пусть все идет своим чередом. Турецкий, похоже, не шибко старается, хотя и говорит, что уже нашел анонимщика. Ну и пусть его! Нашел? Значит, ему и допрашивать. Так что, может, дело и уладится либо просто сойдет на нет, когда они сами поймут, что возиться ним — только зря свое дорогое время растрачивать.

И снова не давала покоя мысль: почему Меркулов упомянул в первую очередь все-таки именно баню? Особенно в контексте «злачного места»? Нет, этот вопрос, видно, так и не даст ему сегодня спокойно заснуть…

Глава седьмая ПУТЬ К ИСТОКАМ

1

Не было тех слов, с помощью которых Александр Борисович мог бы выразить свое искреннее изумление, когда он наконец вернул трубку на телефонный аппарат. Любой поворот судьбы мог бы предположить, но только не такой. И было чему изумляться — в тридцать четыре года человек, точнее, вполне еще молодая и очень сексапильная женщина сделала неожиданный рывок в карьере и заняла пост заместителя генерального прокурора Соединенных Штатов Америки! Такое просто не придумаешь. Но оно так и было. Ведь никогда не стал бы старина Пит обманывать без серьезной на то причины своего друга и соратника Алекса Турецки! Но то, о чем он только что поведал, было поистине уму не постижимо…

Развивая предложение Меркулова загодя подготовиться к зарубежной командировке, Александр Борисович первым делом, естественно, позвонил в Германию, в небольшой и очень опрятный баварский городок у подножия Швейцарских Альп, который назывался длинно и непривычно для русского уха— Гармиш-Партенкирхен. На этом альпийском курорте, куда с удовольствием приезжают со всей Европы, включая и Россию, богатые люди, чтобы покататься на горных лыжах и попить необычайно приятного белого вина, которое производится в окрестностях, среди прочих достопримечательностей был расположен и Международный учебный центр, где готовили специалистов высшей квалификации по борьбе с терроризмом. Со дня основания и по сей день, то есть уже примерно на протяжении десятка лет, этой секретной школой руководит американский генерал в отставке Питер Реддвей, большой друг Александра. Одно время Турецкий был даже заместителем Пита и с постоянным успехом читал «студентам» лекции о следственной практике.

В этой, закрытой для посторонних школе, которую преподаватели и сотрудники называли между собой «Файв левел», а по-русски — «Пятый уровень», ибо именно на таком, высшем уровне готовили международных специалистов (а следует сказать, что в прошлом Питер был, ни много ни мало, заместителем директора ЦРУ), среди слушателей лекций Алекса Турецки была в числе других и лейтенант нью-йоркской полиции, восхитительная красотка — мулатка Кэтрин Вильсон. И с тех пор между Кэт и Алексом установились нежные, дружеские отношения. Сказать, что они давно переросли в любовные, тоже нельзя, поскольку встреч у них было не так уж и много. А когда Кэт прилетала по служебным делам в Москву либо Турецкий посещал Нью-Йорк, как это и было три или четыре раза, и тоже главным образом охотился за «русской мафией», то получалось, что за все время их знакомства уединиться им мешали бесконечные проблемы, коим не было числа.

Питер по этому поводу привычно шутил, что Кэт всегда «неровно дышит» на Алекса, а тот, вместо того чтобы «дать ей второе дыхание», делает вид, будто ничего не замечает. Реддвей был представлен супруге Турецкого во время одного из своих пребываний в Москве и вовсе не собирался вносить раздор в семью друга, но ведь и от правды никуда не денешься, так?

Но если начистоту, то было, конечно было. И не однажды. Да и кто бы устоял перед восхитительной Кэт?..

Итак, Турецкий позвонил Питу, надеясь на его помощь в Штатах, по той причине, что у того везде находились нужные связи и знакомства. А в данной командировке, как бы Александр Борисович ни старался, без этих связей ему никак не обойтись — слежка, проникновение в чужие квартиры, обыски и прочее — все это по американским законам могло грозить немалым сроком. Шпионаж, а именно так можно было бы при желании трактовать действия русского следователя на чужой территории, карался бы очень строго. Но во всех, без исключения, странах мира, где существовал даже самый суровый закон, всегда находились обходные пути его преодоления. Не составляли исключения и Соединенные Штаты, Александр Борисович с помощью все той же Кэт Вильсон в этом также убедился[3].

Время было уже позднее, но поясная разница делала телефонный разговор возможным. Питер искренне обрадовался и начал немедленно выяснить: уж не решился ли Алекс продолжить преподавание курса наук в их общем детище?

Ну, до этого еще не дошло, но кто знает, кто знает?..

Потом Турецкий стал объяснять Питеру цели своей поездки в Штаты. Есть, мол, вот такой тип, он давно получил американское гражданство, но продолжает наезжать в Россию, писать, печататься, и с этим обстоятельством связаны некоторые серьезные неприятности, которые как раз сейчас и вынужден расследовать Александр Борисович. Короче, все подробности при встрече в Мюнхене, где он, вполне возможно, даже остановится на денек, если друг не возражает.

Рев разъяренного быка, в которого пикадор воткнул сразу десяток острейших пик, был ничто по сравнению с той реакцией, которую услышал Турецкий. Он был недолог, этот рев, но весьма внушителен. А смысл его свелся к одной короткой фразе: «Он еще спрашивает?!» Подразумевался Турецкий. Действительно, чего было спрашивать, если ответ и так на ладони. Не на его, Александра, а на той, что у Питера, которую в шутку окрестили «полтора кило сарделек». И вообще, необходимо также отметить, что Реддвей был наверняка самым могучим и толстым отставным генералом среди военнослужащих Соединенных Штатов. И гордился этим. Но при этом он был очень подвижен и легок на подъем, хотя терпеть не мог подниматься из своего «полуторного» кресла без острой необходимости. Вот такой человек.

Покончив, таким образом, с взаимными приветствиями, Турецкий поинтересовался у Пита, где сейчас находятся их общие друзья, бывшие студенты. В частности, Александра интересовал, помимо, разумеется, подружки Кэт, еще один «бывший» — Джек Фрэнки, который, по, возможно, устаревшим данным Турецкого, все еще работал в Пентагоне.

Был и еще один интересный человек, русский по происхождению — Майкл Майер, которого Александр звал просто Мишей, и он был агентом ФБР, но работал в основном в Европе, в частности в Германии. Он не имел никакого отношения к Реддвею, хотя они могли быть знакомы.

ЦРУ, ФБР, Пентагон, нью-йоркская полиция, наконец, министерство юстиции США и генеральная прокуратура — вон в скольких «конторах» Турецкий имел своих знакомых! И чтоб с таким богатством связей, да не найти какую-то паршивую пишущую машинку? С одной стороны — курам на смех, а с другой? Прекрасно знал Александр Борисович, как разбиваются надежды — и не о гигантский волнолом препятствий, а о чей-то скользкий плевок.

Фрэнки, по словам Пита, работал все там же, возился с суперкомпьютерами, — это очень хорошо. Именно великое умение Джека, как, впрочем, и не меньшее мастерство Денискиного Макса, особенно ценил Турецкий, когда требовались закрытые для посторонних сведения, не наносящие ущерба престижу Соединенных Штатов Америки — это было первое и единственное условие Пита, — либо Российской Федерации — за эту сторону дела отвечал уже сам Александр Борисович, что называется, со товарищи.

Значит, здесь — порядок. Спрашивать у Реддвея по телефону о Майере не следовало — это собственный контакт Турецкого. Оставалась самая сладкая конфетка — Кэтрин. И вот тут блеснула молния, распоров мир надвое, и громыхнул гром среди ясного неба! Оказалось, что ни в нью-йоркской полиции, ни в самом городе Нью-Йорка больше нет никакой Кэт. Но зато в Вашингтоне появилась миссис Кэтрин Вильсон, ставшая заместителем генерального прокурора США. Вот такие, брат, метаморфозы!

— И что, Пит? — буквально завопил Турецкий. — Больше нельзя ее ласково хлопнуть ладошкой по попке и пригласить в бар на «дабл дринк»?!

— Ты с ума сошел, Алекс! За такой подход, да? Так у вас говорил тот президент, который освободил для. меня Германию?

— Подход? Можно и так.

— Ты вполне имеешь хорошую возможность оказаться… как по-русски? В каталажке, вот!

— Кошма-а-ар!

— А я про что? Я даже могу подумать, что теперь тебе придется неровно дышать на нее, да.

— Ну, это мы еще посмотрим, — решительно сказал Турецкий, придя в себя от такой сногсшибательной новости. — Надеюсь, Пит, в твоей электронной записной книжке имеется служебный и домашний телефоны нашей красавицы? Только не говори «нет», не убивай моей последней надежды!

— Ты прав, Алекс, у старины Пита есть все! Записывай… Кстати, если ты не обманываешь и в самом деле намерен посетить меня, будет очень удобно позвонить ей именно отсюда, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Разумеется, Пит, ты мог бы не говорить этого. Я никогда не забываю о нашем с тобой договоре.

— Я не об этом подумал, Алекс, мне показалось, что так будет красиво.

Турецкий расхохотался и никак не мог остановиться, но по напряженному сопению Питера в телефонной трубке вдруг сообразил, что тот готов обидеться.

— Послушай, Пит, ты мне напомнил один очень старый еврейский анекдот, возьми в свою копилку! Не исключено, что я тебе его уже рассказывал.

— Анекдот? — сразу оживился Реддвей. — Это неважно, если рассказывал! Давай! Я теперь крепко запоминаю и записываю на память!

— Разговаривают двое…

— А почему еврейский?

— Не перебивай, сейчас поймешь. Один у другого спрашивает: «Зачем делают обрезание?» Тот отвечает: «Ну, во-первых, в гигиенических целях, это — полезно!» Тут мимо проходит раввин, слышит последние слова и говорит им: «Потцы, во-первых, это красиво!»

— О-го-го-го-го-о!!! — прилетел восторженный рев, смешанный с хохотом, из далекой Баварии. — Ты меня… отъел, да, Алекс? — все еще смеясь, с трудом произнес Питер Реддвей — страстный коллекционер российских идиом.

— Правильнее будет — уел, Пит! — вытирая слезы, ответил Турецкий. — А разницу я тебе объясню при встрече. Напомни только. И еще вопрос, старина. Мне надо будет заранее найти адрес одного бывшего соотечественника, который проживает, по моим данным, в Нью-Йорке. Его зовут Роман Романович Купченко, а вот чем он сейчас занимается, понятия не имею, никакой исходной информации нет. Как на этот счет?

— Я записал… Купченко, да? Роман Романович… хорошо, постараемся. А ты можешь прилетать спокойно, встреча обеспечена. Только сообщи число и номер рейса.

— Я возьму билет до Вашингтона, Пит, а у тебя сделаю остановку, это возможно? Меня хоть выпустят из аэропорта к тебе или лучше оформить визу и у немцев?

— У меня все возможно, Алекс, я сам тебя потом посажу в «боинг», на который покажешь пальцем. Но лучше, если ты прилетишь мюнхенским рейсом, и с германской визой, а потом мы с тобой оформим билет в Вашингтон на тот рейс, который пожелаешь.

Турецкий засмеялся и подумал, что это, в общем-то, не пустые слова, Питер такой, что действительно практически все может. Но с готовыми визами оно как-то лучше. Да, впрочем, и у самого Александра Борисовича никаких трудностей с оформлением виз и билетов не было. Но он счел необходимым похвалить Питера.

— Ну, ты крутой!

— Как у вас говорят, круче не бывает? Вот так! А миссис Кэтрин я все же предупрежу, какой гость ожидается. На днях или раньше! — не удержался Пит, блеснул-таки новым выражением, которое наверняка где-то недавно почерпнул. Богатых русских в Гармише тоже хватает. — Передай мой привет всем, кого я помню!

— А я знаю, кого он помнит? — хмыкнул Турецкий, кладя трубку. — С его страстью собирателя он может знать половину Москвы. Если не половину России…

2

Он улетал одиннадцатичасовым рейсом в Мюнхен. Грязнов отвез его в аэропорт Шереметьево-2 на служебной «Волге» с мигалкой на крыше. Машина с водителем остались на стоянке, а Турецкий с Грязновым с ходу направили свои стопы в ресторан.

Садясь за стол, Вячеслав в который уже раз спросил:

— Ты уверен, что не будешь там выглядеть казанской сиротой?

— Уверен. Почти, — сознался наконец Александр.

— Ну, то-то, — даже обрадовался Грязнов, — а то все — мы сами… с усами. А карман поди пустой!

— Не пустой, Славка, далеко не пустой, но… я ж девкам своим отвалил от щедрот полторы штуки. Ирке с Нинкой, — пояснил он, чтоб у друга вдруг не возникли какие-нибудь подозрения. — У меня в Штатах собственного банковского счета, конечно, нет, но если появится острая нужда, всегда найдется у кого перехватить, а им-то кто из турок поможет?

— Ну, возьми… много не предлагаю, но пятьсот баксов — запросто. Чтоб не выглядеть совсем-то уж нищим.

— Уговорил, — сказал Турецкий и, забрав деньги, сунул их в бумажник. — По соточке?

— Я плачу, — быстро сказал Грязнов.

— А вот фигушки, я сам теперь при деньгах! — возразил Турецкий, похлопывая себя по карману с бумажником, в котором, кроме Славкиных пятисот, лежала еще тысяча долларов, но это было все, чем мог вообще располагать Александр Борисович. Неизвестно же, где жить придется и сколько времени? А машина напрокат, не ходить же пешком? А перелеты из Вашингтона в Бостон или в Нью-Йорк и обратно? А то, другое? Да ведь и голодным ходить не будешь! А банкет, наконец, после завершения дела? Никак нельзя без банкета. В том, что дело завершится удачно, он был просто уверен, иначе и лететь за тысячи верст не стоило…

— Это понятно, но какие у тебя дела в Нью-Йорке? Ты действительно хочешь найти того… соавтора?

— Именно, Славка. У меня есть ощущение, что у этого человека может иметься ключ к Липскому, понимаешь? Разгадка многих секретов. У людей, которые дружат, сотрудничают, а потом вдруг расстаются по каким-то причинам, всегда есть много чего сказать друг о друге. Я эту девушку, Оксану, подробно расспросил про «соавтора», она знает немногое, и то со слов Левки, как она его называет. И вся информация, представь себе, резко отрицательная. Так же не бывает на свете.

— Наоборот, именно так и бывает, когда ты сам обгадил человека со всех сторон и побаиваешься его ответной мести. А к Максу ты обращался?

— Тоже практически ничего. Был такой, довольно известный в конце семидесятых годов адвокат, пробовал защищать всяких правдолюбцев, ни хрена у него из этого не вышло, вот и покинул страну. Практически все.

— Но только из-за этого лететь в Нью-Йорк? Не знаю… Но — смотри… По-моему, с Липским тебе уже и так все бесконечно понятно. Мы ж его дело с тобой смотрели, жулик, выдающий себя за диссидента.

— Кажется, Славка, это только кажется… По-моему, тут немного сложнее. Но ничего, разберемся! Где наша не пропадала?.. А этого, своего знакомца из службы безопасности, ты возьми за жабры, много они себе позволяют!

— Уж за это ты не беспокойся! — пообещал Грязнов.

Традиционный коньячок был выпит, объявили начало регистрации, и Турецкий, подхватив две сумки — одну с необходимыми вещами и документами, а другую с московскими подарками друзьям, отправился из ресторана к стойке регистрации. Вячеслав же ожидать вылета не стал и умчался на службу.

Уже усевшись в десятом ряду эконом-класса в «Боинге-737» (чай, не барин, чтоб зря деньги транжирить), Александр Борисович огляделся, но, не обнаружив поблизости ничего интересного — в смысле приятных собеседниц, слегка откинул спинку сиденья, пристегнулся и закрыл глаза.

В голове слегка шумело от выпитого коньяка, на душе было свободно, как бывает, когда сбросишь с собственных плеч давно осточертевшую, тяжкую ношу и думаешь: до чего ж легко дышится! Вот всегда бы так… ан нет.

Еще по дороге в аэропорт он вдруг с ужасом обнаружил, что над трассой, взмывая перед радиатором их мчавшегося автомобиля, разлетались в стороны легкие белые пушинки. Это в Москве начинал цвести тополь. Вроде бы не время ему еще, обычно этот ужас начинался для Турецкого в середине июня, а почему же сейчас, так рано? Очевидно, слишком жаркий май, вон уже и сирень на обочинах пожухла. Короче, всему виной погодные заморочки…

Кроме того, сей факт означал, что из жизни Александра Борисовича вот-вот готов вылететь пусть и непродолжительный, но очень важный кусок биографии. Когда над Москвой появлялся этот проклятый пух, у него начинался длительный приступ аллергии.

Где-то он слышал или читал, что сам тополиный пух никакого отношения к резкому ухудшению состояния здоровья человека не имеет, но от этих знаний легче не становилось. Наоборот, первые «снежинки» вызывали у Турецкого в прямом смысле потоки нескончаемых соплей, как бы ни было неприятно и стыдно в этом признаваться. Слезились глаза, не помогали никакие таблетки, капли и мази, ибо других средств Александр Борисович не знал, он словно пропитывался запахами ментола, которые ненавидел, а вместе с ним и все остальное, что только пахло мятой, — от леденцов и пряников, мятных ликеров и настоек любой крепости до зубной пасты. От бесконечной смены истерзанных носовых платков начинали болеть нос, щеки, голова будто окуналась в нескончаемый кошмар, который прекращался лишь тогда, когда заканчивалась эта июньская вьюга.

И вот она, кажется, началась. Но теперь это уже ее личное дело, ибо Александр Борисович мог плевать на нее сверху, из салона самолета, уносящего его на Запад. Туда, где умные и находчивые жители, заботящиеся о своем самочувствии, не разрешают тополям «распускаться пышным цветом», а загодя обрезают ветки, превращая деревья в фантастических, почти абстрактных уродцев, словно сошедших с полотен каких-то там нс то супрематистов, не то конструктивистов начала прошлого века. Турецкий не лез в те области искусства, в которых не разбирался, он предпочитал в художественных вопросах доверять суждениям жены Ирины. А у нее подобные «марсианские чудовища» вызывали даже своеобразное эстетическое восхищение. Таковой, по ее мнению, и должна быть естественная реакция любого творчески мыслящего, высокоодаренного человека на дисгармонию окружающего его современного мира. Мудрено, конечно, но что-то путное в этом ее определении, кажется, есть…

За такими высокими размышлениями, совершенно не связанными с тем делом, из-за которого он теперь летел в Европу и дальше, в Америку, Александр Борисович вздремнул. И неохотно «продирал глаза» лишь дважды. В первый раз, когда мимо проезжала тележка с напитками, ведомая крепко сбитой и чем-то определенно напомнившей независимую девушку Оксану стюардессой, и Турецкий позволил себе не отказаться от двойной порции виски, а второй — когда сказали, что «кушать подано». Закусь пошла явно на пользу, и из памяти совсем уже изгладились воспоминания о тополиной вьюге над родными просторами, благо под крылом разворачивалась теперь территория Западной Европы.

С учетом разницы во времени самолет приземлялся в Мюнхене около полудня — когда летишь вслед за солнцем, время прямо на твоих глазах замедляет свой бег и движется почти неслышными шажками — изумительно приятное ощущение! Нигде больше такого не происходит. Правда, Славка говорит, что когда находишься на реке и замираешь с удочкой, глядя на чуть дрожащий поплавок, то именно в такие минуты время вообще останавливается. Недаром же авторитетные люди утверждают, будто Господь Бог часы, проведенные человеком на рыбалке, вообще у него не учитывает, ибо хорошо знает, что это такое. И многие, как показывает практика, верят… Ну да, ведь Иисус Христос, по свидетельству евангелиста Иоанна, однажды показал апостолам Андрею и Петру, как надо ловить рыбу, а ведь те, между прочим, оба были профессиональными рыбаками! О чем же после этого рассуждать?..

Вопрос: а при чем тут вообще рыбалка? Ответ на него покоился в сумке Турецкого, которая лежала в багажном отсеке над головой и, несмотря на все немыслимые упаковочные средства, напоминал-таки о себе высокочувствительному обонянию Александра Борисовича. Еще бы, такого гигантского, определенно икряного леща он и сам, пожалуй, не видел. Это уж Вячеслав расстарался. Прямо из донских плавней ему доставили. Вяленое чудо — вот как можно было двумя словами охарактеризовать это подношение истинному раблезианцу и утонченному гастроному Питеру Реддвею. Ну и еще кое-что — по мелочи. Традиционный толстенный шмат розового, с мясными прожилками, украинского сала, например. Штоф суперочищенного, настоянного на редких травах и запечатанного фабричным способом самогона-первача, который наконец-то научились выпускать понемногу пока, в качестве дорогих сувениров, находчивые потомки деревенских бабок-колдуний. Буханка настоящего ржаного черного хлеба, к которому в один из московских приездов так пристрастился Пит. Обожал он и русские, именно соленые, а не маринованные, огурцы, и бочкового засола «сопливые» северные грузди, и… Нет, перечислять невозможно, ибо последует бурное слюноотделение. А эту миссию Турецкий целиком и с удовольствием готов был немедленно переложить на могучие до сих пор плечи отставного генерала.

Сам генерал, как это в последние годы обычно и происходило, встречал гостя в проеме гофрированной трубы — перехода для прилетевших пассажиров. Он нимало не растерял своей внушительности, и по-прежнему вызывающе гулко, буквально трубный гласом, прозвучал его призыв:

— Алекс, ты меня видишь? Я здесь!!

И, как бывало всегда, от человека-горы с изумленным испугом отшатывались проходившие мимо пожилые дамы-туристки. А мужчины смотрели с нескрываемым интересом, будто видели оживший монумент.

— Алекс! — продолжал он радостно кричать, обнимая и теребя Турецкого за плечи, демонстрируя тем самым свою искреннюю приязнь к другу и бывшему коллеге. — Ты плохо себя чувствуешь? У тебя усталый вид! Ты, наверное, голодный? Это они тебя не кормили?! — Он устремил свой грозный взгляд в конец огромной трубы, откуда за «громкой встречей» с неподдельным восторгом наблюдали любопытные изящные, как сувенирные статуэтки, стюардессы.

— Нет, Пит, — смеясь, успокаивал его Турецкий, — и полет нормальный, и завтрак был вполне. Ты мне лучше вот что скажи: у вас тут тополя еще не расцвели? Не пылят, заразы?

— А какое это имеет?.. — удивился Реддвей. — Слушай, у тебя что, аллергия на них, так? Это еще что за новости?

— Есть немного, — ответил Александр, чувствуя, что надо поскорее сплюнуть, а то еще накличешь на свою голову.

«Вот оно, в чем дело! — понял он неожиданно. — Значит, уже задело краем, и если дальше будет такое же, можно сливать воду и даже не надеяться на скорое окончание расследования. Поэтому и в самолете так ко сну тянуло, и тяжесть в затылке — своего рода предвестие. Не от коньяка же болеть голове!»

— Тогда ты можешь быть совершенно спокоен! Я приказал, как это, по-вашему? Обкорнать! — вспомнил он нужное слово. — И теперь над всей округой — чистое небо! Никакого пуха! Ха, они меня уверяют, что «пылит» только женский тополь, а мужской — не «пылит». Я у них спрашиваю: «А вы знаете, кто из них кто?» — «Пока не очень твердо, — говорят, — нужны наблюдения!» Тогда я и приказал— всех под одну… гребенку, так?

— Правильно! Туда им и дорога!

Тут чуткий нос Реддвея сделал неуловимое движение, после чего его пристальный взгляд переместился с Турецкого на его большую черную сумку.

— Я не уверен, Алекс, но мой нюх мне подсказывает…

— Он тебе абсолютно правильно подсказывает, Пит, — засмеялся Турецкий. — Твой уникальный нюх тебя никогда не подводил. Поэтому давай поскорее заберем мой чемодан и — в машину.

— Я вношу существенную поправку, — строго сказал Питер, обнимая Александра за плечо и поворачивая его к выходу. — Твой чемодан есть кому взять, Давай сюда свой талон. А мы о тобой тем временем потратим немного времени на короткую перекуску… Я правильно сказал?

— Почти. На сленге обычно говорят: закусь… Закусь — перекусь. Но филологи тебя все равно не поймут, а на улице — другое дело.

— Пусть будет как ты хочешь. Потому что мне горько смотреть на человека, который лишен настоящей мужской пищи. Идем, — важно добавил он, легко подталкивая Александра в спину, — там уже все давно заказано, и тебя ждет твой любимый аусбайн с гороховой подливой, а также двойной гросс бир. А мне ты, надеюсь, разрешишь утолить мое естественное горячее любопытство и сунуть нос в твою сумку, так?

— Но… чемодан?

— Его возьмет и принесет ко мне в машину тот, кому это положено по штату.

Спорить было не о чем.

Ароматная большая свиная ножка вызвала бы голодные спазмы даже у объевшегося человека. «Бир» в огромной кружке был действительно «биром», а не даже самым дорогим в России пивом бутылочного розлива. Сердце радовалось! И «проклюнувшийся» было насморк сразу куда-то исчез, испарился. «Если так пойдет дальше, вполне возможно, пронесет», — с надеждой подумал Александр Борисович, принимаясь за вареную ножку и отдавая свою сумку в полное распоряжение Пита, глаза которого сверкали, подобно автомобильным фарам в ночи.

Громовые вопли восторга, казалось, сотрясали просторное помещение ресторана. Это Питер изучал подарки. Вроде бы и ничего особо нового для себя он не открывал, но великан умел радоваться подаркам, точно ребенок. Он долго разворачивал леща, снимал один покров целлофана за другим, и, наконец, предстал действительно здоровенный лещ, которого за его размеры на Дону называют чебаком. Он восторженно и громко нюхал его, облизываясь при этом, потом не удержался и с хищным выражением на лице вырвал плавник-перо, стал жадно обсасывать, а свободной рукой показал официанту, чтоб тот ему немедленно принес тоже пива.

В общем, радость была неподдельная. Улучшилось настроение и у Турецкого, почувствовавшего, что его страхи относительно пресловутой надвигающейся аллергии, вероятно, оказались здесь безосновательными.

Потом они на знаменитом уже «фордовском» джипе Питера, история похищения которого в Германии прямо из-под носа хозяина, а затем его поиска и обнаружения в России, была у многих их общих знакомых, что называется, на слуху[4], отправились в Гармиш-Партенкирхен.

А ближе к вечеру, после небольшой экскурсии по обновленным помещениям «Файв левела», состоялся традиционный обед с преподавателями школы, на котором Александр Борисович был представлен директором новым своим вероятным коллегам. Видимо, Питер все еще не отказывался от мысли перетащить Турецкого снова к себе, чтобы, как во второй половине девяностых годов, снова вместе поработать над воспитанием молодой смены бортов с международным террором. А после они наконец удалились в кабинет Реддвея и там уселись, чтобы обсудить подробно и без всяких недомолвок ту нужду, что заставила помощника генерального прокурора России лететь в Соединенные Штаты и обращаться за помощью к старине Питу, сохранившему свои дружеские и деловые связи в американских спецслужбах.

По мере осмысления получаемой информации Питер все больше удивлялся тому, чем приходится заниматься его другу. Но, с другой стороны, он прекрасно понимал, что люди живут не в замкнутом пространстве, и сказанное и сделанное сегодня вполне может отозваться уже завтра самым неожиданным и совершенно непредвиденным образом.

Ну вот, к примеру, скоро начнется и дома, в Штатах, президентская гонка. И сколько кандидаты выльют друг на друга компромата, в какие потаенные углы залезут и сколько грязного белья друг у друга переворошат, одному Богу известно. Хотя и образцовая демократия, и отработанная система выдвижения и голосования, и выборщики, и всякое прочее…

Нет, сам Петер Реддвей, вопреки расхожему мнению мировой печати о том, что ЦРУ только и занимается шпионажем и подрывной деятельностью в других странах, главным мотивом своей деятельности всегда считал охрану интересов и безопасности собственного государства. Те, кто искренно помогали ему в этом, сомнений у него в их преданности делу демократии не вызывали — он имел в виду выходцев из других стран, в том числе диссидентов из Советского Союза, правозащитников, пострадавших от режима, и так далее. Но он же именно потому, что работал в ЦРУ, прекрасно понимал, что далеко не все из них были искренними борцами за свободу, ибо нередко у многих из них превалировали все-таки шкурные интересы. Такие ради денег беззастенчиво поливали жидким дерьмом свое собственное прошлое и страну, из которой бежали, предавали друзей и знакомых, заранее зная, что там, откуда им удалось убежать, тем придется весьма туго после их откровений, и, наконец, охотно «стучали» на своих соотечественников, оказавшихся также по эту сторону «железного занавеса». Случалось, предложение даже опережало, как говорится, спрос. Так за что ж их уважать? Понять — это можно, оценить по «заслугам» — тем более, но уважать? Чужой всегда таковым и останется, и он не войдет в ближний круг твоих друзей, как не войдет и в твой дом, в твою семью.

Алекс — это совсем иное дело. Они могли бы стать честными соперниками, даже непримиримыми врагами, но сейчас они понимали друг друга и делали одно общее дело, нужное не только им двоим, но и всему цивилизованному миру. Именно поэтому они и могли всегда откровенно беседовать друг с другом, без всяких там приседаний и экивоков, и, соответственно, рассчитывать на взаимную помощь, когда она требовалась.

Выслушав подробную преамбулу Турецкого и затем некоторый намеченный им план действий, Питер взял дальнейшую инициативу в свои руки.

Он, по его словам, уже успел проинформировать одну известную даму о том, что в ближайшие дни в Вашингтоне может оказаться с деловым, а также дружеским визитом их общий друг. Весть вызвала бурный прилив… Питер шевелил пальцами и губами, подыскивая точное русское слово, и, найдя, изрек:

— Восхищения, так?

— Вполне может быть, — скромно отозвался Александр, чем вызвал бурный восторг у Пита.

— Я, разумеется, поскольку ты самане давал мне такого права, ничего не говорил ей о твоих планах, но… интерес с ее стороны был таков, что я был немного вынужден… Словом, я сообщил ей, что твоей непосредственной целью может оказаться город Бостон, в котором тебе лично придется провести некое расследование, которое, конечно же, никогда не выйдет за рамки дозволенного американским законом. И немного Нью-Йорк, точнее, один человек. И это все, Алекс.

— Главное, — заметил Турецкий, — чтобы мои розыскные действия не вызвали неудовольствия у миссис Кэтрин.

— Я думаю, — громово захохотал Реддвей, — твоя великолепная миссис сама постарается не выказать своего неудовольствия! Либо я вообще ни черта не пони, маю в женщинах! Но если ты хочешь моего совета, я пожалуй, готов дать его тебе. Бесплатно, как вы любите говорить.

— Он касается взаимоотношений с женщиной, Пит? Тогда вряд ли он мне понадобится, хотя я глубоко ценю твой опыт.

— Ха! Что он знает о моем опыте?! — продолжал веселиться Реддвей. — Нет, я по другой теме. — Он снова стал серьезным. — Ты, помнится, когда-то мне говорил об одном умном человеке, твоем соотечественнике, с которым ты знаком и который не раз выручал тебя в непростых ситуациях. Кажется, он часто приезжает из Штатов сюда. Тот, что работает в Федеральном бюро расследований. Я не помню его фамилии.

«Все-то он помнит, — усмехнулся про себя Турецкий, — но, если не хочет называть вслух, значит, имеет на то свои соображения».

— Да, и что?

— Если тебе надо, мы могли бы узнать, есть ли он в настоящий момент в Германии. Тебе тогда неплохо было бы с ним встретиться и решить некоторые свои проблемы, потому что я подозреваю, что они гораздо ближе и понятнее ему, чем мне. Но если ты не считаешь для себя возможным?..

— Пит, старина, в таких вещах я всегда полагаюсь на тебя. Я тоже думаю, что это был бы идеальный вариант, но я не мог даже и намекнуть тебе о такой услуге.

— Алекс, я ценю твою… как? Щепетильность, да?

— Тебя не надо учить, ты прекрасно владеешь русским языком, — улыбнулся Турецкий.

— Это, кажется, называется подхалим?

— Подхалимаж, Пит. То есть процесс, в котором охотно участвует любой подхалим.

— Я запишу, — серьезно предупредил Реддвей. — Тогда, если ты устал, можешь отправляться отдыхать в свой номер, я скажу, тебя проводят. А завтра утром мы вернемся к твоей теме.

— А ты будешь работать? — с легкой иронией предположил Турецкий.

Он же прекрасно понимал, что Питер только и ждет того момента, когда он отправится отдыхать, чтобы в полной мере насладиться привезенными дарами, от которых у Пита прямо-таки раздувались ноздри… Это ж надо обладать таким гигантским терпением! Но не стоило продолжать невольную пытку, пусть он наконец откупорит дареный штоф, плотоядно нарежет сала, достанет из банки большой соленый гриб либо вытащит опутанный духмяным укропом огурец и раздерет могучими своими лапами восхитительного леща, обнаружив в нем потрясающую икру! Вот уж будет воистину пир, который и не снился великому Рабле, знававшему, однако, настоящий толк в утолении аппетита!

— Тогда я пошел? — с готовностью поднялся Александр Борисович.

— И ты правда не голоден, Алекс? А то мне было бы очень неудобно…

— Я благодаря твоим дружеским стараниям в полном порядке и, в свою очередь, обещаю тебе несколько новых открытий, которые ты непременно сделаешь для себя сегодня. Наслаждайся!

— Алекс! — крикнул вдогонку Питер. — Утром, как обычно!

Это значит — ранний подъем по сигналу, пробежка, спорткомплекс с тренажерами и обязательной 50-метровой плавательной дорожкой, причем десять раз из конца в конец, не меньше, и — плотный завтрак. Чтоб лучше «варила голова»! Это — из любимых изречений Питера Реддвея, давным-давно, еще на заре его знакомства с Александром Борисовичем, одним из первых внесенное им в его драгоценную записную книжку образных русских выражений, иначе говоря, идиом.

3

Засыпая на хрустящих крахмальной белизной простынях, Турецкий подумал, что для него было бы, конечно, большой удачей, если бы Майкл Майер, или попросту Миша, как того называли близкие знакомые и немногие друзья, действительно оказался сейчас в Германии. Но опять-таки если в настоящий момент не ведется расследования какого-нибудь очередного громкого преступления «русской мафии», которая основательно укрепила свои позиции и в Западной Европе, и в Штатах, то чего делать-то в Германии сотруднику ФБР?

Миша Майер… Сколько ж ему лет? Да, теперь уже за пятьдесят… Невысокий, сухощавый, светловолосый и кареглазый, с жесткими чертами лица. Турецкий не мог припомнить, чтобы он хоть раз увидел на лице Майера малейшее отражение тех чувств, которые могли его волновать — да хотя бы добродушную улыбку. Всегда спокойный и хорошо тренированный физически — тут надо отдать ему должное, — он выглядел благодаря своей постоянной серьезности старше своего возраста.

Как рассказывал почти уже десять лет назад Александру Борисовичу его хороший знакомый, проживающий нынче в Германии, во Франкфурте-на-Майне (он из тех еще, из российских эмигрантов первой волны), Мишин отец оказался в плену, — это произошло еще в мае сорок второго, после катастрофического поражения советских войск, окруженных под Харьковом. Будучи полевым врачом, он лечил немцев — а что ему оставалось делать? Но когда советские войска взяли Берлин, он не вернулся домой, хорошо зная, чем ему это грозит, и эмигрировал в Америку. Там и женился, и там же, кажется, в пятьдесят третьем году, родился Миша. Вот, собственно, и вся биография, потому что остальное было никому не известно, за исключением лишь одного вполне реального факта: Майкл считался способным агентом ФБР Соединенных Штатов, и круг его интересов сосредоточивался в первую очередь на расследовании преступлений в сфере финансовых структур и банковской деятельности. Из этого вполне логично проистекали выводы, что и русская эмиграция в Америке, как и упомянутая российская преступность, давно перехлестнувшая границы Западного полушария, знакомы ему не понаслышке.

А еще Александра Борисовича очень устраивало трезвое, прагматическое отношение таких людей, как тот же Реддвей или Майер, к своей работе. Помнится, еще в самом начале их знакомства Питер рассказывал не о приемах работы фэбээровцев или цэрэушников, а просто об обычных полицейских, с которыми Турецкий был знаком исключительно по кинофильмам или романам американских писателей. Да, у них всегда во главе угла — Его величество Закон, да, демократия, да, свобода личности! Это все обязательные условия их деятельности, и тот же полицейский, прежде чем швырнуть тебя в клетку автомобиля, обязательно прочитает тебе наизусть твои права о том, что ты имеешь право не отвечать на вопросы, ибо твои показания могут быть использованы против тебя, а затем так отделать дубинкой, что и тюрьма покажется раем. Или попробуй оказать ему при задержании просто физическое сопротивление, не говоря уже о вооруженном! Никаких сантиментов! Нет, и Питер, и Миша совершенно спокойно относились к тому, что в России квалифицировали бы как превышение должностных полномочий, скажем, при задержании, аресте или допросе.

Турецкий, не раз на собственной шкуре испытавший, чем грозит ему «превышение» даже в тех ситуациях, когда иного выхода просто не оставалось, был, разумеется, на их стороне — то есть на позициях своих американских друзей. Хотя вслух вряд ли бы в этом признался, и так неприятностей хватало.

Поэтому, размышляя сейчас о возможной встрече с Мишей, Александр Борисович надеялся, что та операция, которую он задумал провести в Бостоне, если, разумеется, сам сумеет все правильно и, главное, убедительно донести до Майера, особых трудностей представить не должна. Надо ведь совсем немного! Самое конкретное и простое, в сущности, доказательство — это наличие пишущей машинки с соответствующим шрифтом и прочими компонентами, необходимыми для проведения криминалистической экспертизы. Скажут «да, это — она» — и вопрос решен. А владелец машинки, Лев Липский, никому не нужен в России, и уже теперь можно заявить практически наверняка, что его экстрадиции в Москву никто не потребует. Если сам захочет ответить на вопросы московского следователя, значит, ответит, не пожелает — опять же его право, его проблемы. В принципе большой «политики», которая могла бы нанести какой-либо вред отношениям России и Соединенных Штатов, в этом деле тоже не просматривается, так что, получается, и говорить практически не о чем.

Но кажущаяся простота дела вовсе не указывала на то, что Липский по своей воле, охотно предоставит свою пишущую машинку для проведения экспертизы. Или, на худой конец, сознается, что является автором газетной публикации. Зачем ему тогда было придумывать себе псевдоним? Чего вообще огород городить?

Значит, машинку надо изъять незаметно, а потом так же вернуть ее на место. Но для этого необходимо проникнуть в чужое жилище. А как это сделать, если хозяин находится дома? Как его вывести и ненадолго отправить в такое место, где бы он никому не мешал? И вот тут уже в буквальном смысле мог бы оказать неоценимую помощь либо сам Миша Майер, либо кто-то из его коллег, но только по его личной просьбе. Согласится? Это тоже большой вопрос. Но попробовать надо…

С тем Турецкий и заснул, посчитав, что, когда придет новый день, вот тогда и придется забивать себе голову новыми вопросами.

…Завершив поутру необходимый комплекс многочисленных спортивно-оздоровительных упражнений, явившись к завтраку свежим и чисто выбритым, Александр Борисович застал за столом только одного Питера. У коллег начинались занятия.

Оказалось, что Реддвей с утра тоже не терял времени. Сделав необходимые телефонные звонки, он выяснил-таки, что Майер — вот уж повезло Турецкому, так повезло! — действительно, как Питер и предполагал, во Франкфурте. Немедленно связавшись с ним, старина Пит выяснил обстановку и предложил сегодня же пообедать вместе в ресторане Франкфуртского аэропорта, а заодно и проводить в Вашингтон московского гостя. Майер выразил согласие. Он давно не виделся с Александром и, судя по его доброжелательному тону, готов был оказать коллеге необходимую помощь.

— Пит, дружище, — заявил растроганный Турецкий, — ты прямо как Дед Мороз.

— Не совсем понял тебя? — слегка напрягся Реддвей.

— Ну, тот же всегда ходит с мешком подарков!

— Ах, в этом смысле? Тогда я, конечно, очень похож на Санта-Клауса. Сознаюсь тебе, Алекс, — добавил он, хитро прищуриваясь, будто заправский заговорщик, — перед Рождеством, пока мои студенты не разбегаются на каникулы, я люблю совать им в носки разные подарки. Они, конечно, знают, кто это делает, заходя в их комнаты посреди ночи, но всегда изображают такое удивление, такой восторг, что даже я сам им верю. Так что кто кого, в конце концов, разыгрывает, еще неизвестно!.. А сейчас завершай свой завтрак. У тебя есть два свободных часа, которые я тебе посоветовал бы использовать на хорошее дело.

— Я к твоим услугам, Пит, — с готовностью согласился Турецкий.

— Хорошо, — важно кивнул Реддвей. — Тогда я предлагаю тебе сделать небольшой доклад или сообщение для наших студентов. Я обещал им воспользоваться твоим кратким пребыванием здесь, чтобы они могли узнать из первых рук — так? — как вы организуете у себя в стране борьбу с террористическими проявлениями, как ведете расследование терактов. Может быть, тебе будет удобнее сослаться на собственный опыт? Надеюсь, ты извинишь мне, что я взял на себя эту инициативу, не согласовав ее предварительно с тобой?

— Пит, дружище, — засмеялся Турецкий, — не надо извиняться. Ты меня достаточно хорошо знаешь и все делаешь правильно. Но меня другое беспокоит. Боюсь, что частные примеры, которые я мог бы привести, вряд ли чему-нибудь путному их научат. А что касается нашей государственной антитеррористической программы, если бы мы даже и назвали ее так, то, поверь…

— Ничего, Алекс, — с серьезной миной на лице успокоил Питер, — мы же с тобой оба прекрасно понимаем, что даже и отрицательный опыт — тоже есть важная составляющая нашего общего опыта.

«Ну, хоть стой, хоть падай! Утешил, называется…»

— А после твоего доклада мы немного перекусим и сразу вылетим во Франкфурт, чтобы угадать как раз к обеду. Нет существенных возражений?

«Существенных возражений», как уверенно заметил Реддвей, у Турецкого не было. Он даже подумал мельком, что такой, пусть и краткосрочный, режим в Германии ему наверняка пригодится, когда он окажется в Штатах, — уж, во всяком случае, первых три-четыре дня он даже думать о еде не сможет, ибо сама мысль о какой-то пище будет вызывать глубокое отвращение…

Вопреки его предположениям, что-то мямлить или отделываться общими словами, обходя острые углы, Александру Борисовичу не пришлось. Интерес у взрослых и достаточно опытных людей, сидевших в просторной аудитории, был искренним и вполне, оказывается, заслуженным. Ну, во-первых, все они представляли не менее десятка стран, объединившихся в общей борьбе с террором, а во-вторых, следуя традициям школы, отлично владели несколькими языками, в том числе и русским. И потому взаимное общение сразу стало неформальным.

Следовало отдать должное и Питеру, который лично привел Турецкого в аудиторию и представил слушателям. Долго он не говорил, но отметил у «старого друга Алекса» его богатый практический опыт следователя, а также упомянул вскользь о нескольких операциях, в которых Турецкий в свое время принимал участие, работая здесь, в школе, стоя, как говорится, у истоков ее создания. Такой рекомендации для людей, знающих толк в оперативно-розыскной работе, было более чем достаточно.

И вопросов оказалось много, особенно связанных с проблемами психологической мотивации преступлений в России и с так называемым национальным фактором. А это как раз были именно те проблемы, которые обычно волновали и самого Александра Борисовича, когда он принимался за очередное «громкое» расследование. И хотя терроризм, по общему убеждению, не имеет определенной национальности, но, как сказал поэт, «все же, все же, все же…». Словом, весьма живой и в конечном счете обоюдный обмен мнениями показался Турецкому взаимно полезным. И потому, когда, сидя в самолете на сдвоенном кресле, Питер протянул Турецкому конверт с гонораром за его лекцию, он немного растерялся, но Реддвей его успокоил мягким движением руки:

— Здесь ничего противозаконного, я всегда оплачивал работу приглашенных внештатных докладчиков, ты должен помнить. А тебе, я уверен, несколько сотен не покажутся лишними там, — он махнул рукой в сторону иллюминатора, — когда ты окажешься один… — Он посопел, подумал и добавил загадочно: — Если удастся оказаться одному, хо-хо!

«Уж не миссис ли Кэтрин он имеет в Виду? Неужели и ей успел дать по старой памяти необходимые наставления? — подумал Турецкий и усмехнулся: — Действительно, а что бы я делал сейчас без Питера?»

4

Миша Майер не изменился. Разве что бесстрастное лицо его стало немного суше. По-прежнему никакой настороженности во взгляде, который запросто мог бы обмануть любого собеседника, не знающего, с кем имеет дело, предельно точная постановка вопросов при кажущемся отсутствии к ним всякого интереса. Одним словом, профи высочайшего класса.

Как и Турецкий, Майер фактически не прикасался к пище, больше делал вид, что принимает участие в обеде, чтобы не портить «зверского аппетита» Питеру Реддвею, который, видимо, считал свою личную миссию выполненной на «все сто» — то есть установил дружеский и деловой контакт двоих своих коллег, а теперь мог целиком и полностью отдаться любимому занятию.

Александр был благодарен Питу за его невмешательство в разговор и нежелание давать советы, до которых он, несмотря на собственные сдержанность и такт, всегда был большим охотником.

Разговор шел, естественно, по-русски. Майер молча выслушал Александра, задал несколько встречных вопросов, касавшихся биографических данных «подозреваемого» автора газетной статьи, отношения к ней в разных российских инстанциях, в том числе и в заинтересованных службах, выслушал и собственное мнение Александра по поводу героя статьи и сказал:

— Я дам тебе свою визитку и напишу номер одного телефона в Бостоне. Этого человека зовут Стивом Мэрфи. Как устроишься, а я уверен, что тебе помогут это сделать, позвони ему и скажи, где остановился, он сам тебя найдет. Я передам ему свои рекомендации.

— Он говорит, естественно, по-английски?

— Не волнуйся, — кажется, Майкл впервые за все годы их знакомства позволил себе улыбнуться. — Он разговаривает по-русски, правда, немного хуже тебя. Он, как и я, имеет российские корни. Станислав Марфин, внук донского казака. Эпопея двадцатых годов. Тебе достаточно это знать, а контакт вы легко наладите, когда ты передашь ему мою визитку. Можешь вполне на него рассчитывать. А если тебе, Саша, понадобятся срочные экспертизы, вероятно, лучше всего будет обратиться к одной, — Майкл мельком глянул на Питера, увлеченно расправлявшегося в этот момент с огромным сочным стейком, и снова легкая усмешка скользнула по его губам, — к одной симпатичной даме, которая наверняка изъявит желание встретить тебя в Вашингтоне.

— Угу, угу! — глухо пробормотал Питер, усиленно кивая и прожевывая мясо. — Она обещала это лично мне.

«Господи, и как он только все успевает?!»

— Я вам искренне благодарен, друзья, но есть еще одно маленькое дело, и я боюсь показаться вам навязчивым.

— Не стесняйся, Алекс, — бросил, не отрываясь от своего занятия, Питер, — речь же идет о деле, а не об удовольствиях.

— Мне нужно отыскать в Нью-Йорке одного нашего бывшего русского.

— Я помню, ты говорил, Алекс. Я думаю, Кэт и в этом вопросе тебе охотно поможет. Ты ведь не забыл, что она служила лейтенантом нью-йоркской криминальной полиции?

Турецкому оставалось только развести руками…

До вылета в Вашингтон было еще достаточно времени, билет на самолет лежал в кармане, — об этом тоже позаботился сам Реддвей, когда они только прилетели мюнхенским рейсом и вошли в здание аэропорта.

Турецкому наверняка пришлось бы узнавать и спрашивать, а Питер здесь многих знал, как, похоже, и его тоже. Во всяком случае, он постоянно раскланивался, вежливо приподнимая за тулью свою шикарную и несколько странную по форме, широкополую шляпу — нечто среднее между ковбойским стэтсоном и мексиканским сомбреро.

Таким образом, и билет в Вашингтон был Александру Борисовичу оформлен в два счета.

У Питера во Франкфурте, кстати, нашлись собственные деда, которыми он собирался заняться после отлета Турецкого, а вечером снова вернуться в Мюнхен самолетом. При его-то комплекции таким броскам мог позавидовать и человек помоложе возрастом — ведь Питер «подбирался» уже к своему шестидесятилетию. Видимо, они с Майером, не сговариваясь, решили проводить Алекса, пожелать ему удачного полета, помахать на дорожку рукой и расстаться до следующей, как всегда, непредсказуемой встречи.

Глава восьмая ДРУГОЙ ПОДХОД

1

Кирилл Валентинович никак не мог успокоиться после состоявшегося неделю назад ночного звонка Меркулова. В каждом слове заместителя генерального прокурора ему теперь чудился подвох или неприятный подтекст. А в общем, получалось как в известном нравоучительном анекдоте про известную птичку, которая замерзала на дороге, но проходящая мимо корова бросила на нее теплую лепешку, птичка ожила, чирикнула и тут же попалась на глаза кошке. Отсюда следовали три чисто житейских вывода. Не всякий тебе враг, кто тебя с дерьмом смешает. Не всякий тебе друг, кто из дерьма вытащит. И третий — пожалуй, самый главный: попал в дерьмо, не чирикай.

Размышляя на эту тему и как бы экстраполируя старый анекдот на себя, Степанцов понимал, что в данном случае все произошло наоборот и буквально все обрушилось против него. Именно враг написал статью, защитники никоим образом пока не проявляют дружеского сочувствия и помощи, а уж про то, чтобы чирикать… тут он сам, конечно, дал слабину. Так опять же, друзья и насоветовали — постарайся не поднимать ненужной волны, проведи расследование оперативно, но тихо, не привлекая внимания общественности. А надо было с самого начала плюнуть на все советы и немедленно, не откладывая, подать на клеветников в суд! И громко объявить об этом повсюду! Если уверен в себе, если не видишь за собой инкриминируемых тебе преступлений — взяток там и прочего, нечего и стесняться. А теперь уже поздно, время ушло, опомнился наконец, скажут, значит, были причины так долго молчать… И вообще, дело похоже на скверный анекдот: судья подает в суд, требуя защитить свою честь и достоинство! И на что он рассчитывает, скажут немедленно? На корпоративную поддержку коллег? Опять нехорошо, некрасиво… Да и факт начатого по его заявлению расследования уже предан гласности, и назад хода нет. А перспективы нового назначения, пожалуй, теперь стали зыбкими и, возможно, даже нереальными…

Сам достаточно опытный юрист, Кирилл Валентинович понимал, что следствие теперь будет вестись ни шатко ни валко — таков уж извечный принцип работы российской прокуратуры. Речь же не о кровавом убийстве либо невероятном по наглости теракте, расследование которого взято на контроль, скажем, самим президентом, а о традиционном в постсоветском обществе оскорблении личности. И при его анонимности подавать в суд можно только на печатное издание. Тратить деньги, нервы, чтобы выиграть в результате дурную славу и полный пшик в трудовой перспективе? Или молчать и делать вид, что собака-то хоть и лает, а караван действительно идет? А кого это убедит в его правоте?

Одно только утешало — бурно отреагировали на газетную публикацию те, кому этого делать вовсе и не было острой нужды. Но их «дружеский», прекрасно рассчитанный на публику гнев, больше похожий на плохо скрываемое злорадство, был явлением временным и преходящим. Это все — постороннее, необязательное. Поговорили и забыли. Но вот те, кто имели право задавать вопросы, пока молчали. Или они тоже забыли, или же терпеливо выжидали, как станут дальше развиваться события. А событий все не было. Никак они не развивались.

Турецкий что-то мямлил по поводу того, что чуть ли не две недели занимался не бог весть какой сложности работой, которая и привела его к тому, что у него наконец-то, видите ли, появились веские основания подозревать в авторстве конкретное лицо. Ну и что дальше? Что еще у него есть, кроме «подозрения»? Наверняка обыкновенная отговорка, когда сам не знаешь, что сказать, а отвечать надо.

Но он, следователь, был хотя бы до сих пор достижим. А сейчас вообще пропал из виду. В Генеральной прокуратуре, куда звонил Степанцов, ему вежливо и однозначно ответили, что тот в командировке. Даже когда он назвал себя, секретарша, которая, конечно же, должна быть в курсе дела, уклончиво ответила, что выехал по делу, связанному с одним клеветническим выступлением в средствах массовой информации. Вроде бы и все сказала — и ничего на самом деле. А звонить Меркулову было просто неудобно, тем более что Константин Дмитриевич в ответ на откровенный намек Степанцова прекратить расследование отреагировал довольно странно. Мол, ты сам вызвал джинна из бутылки, сам и загоняй его обратно, так, что ли? Вот и приходится молчать и… ждать. Ждать и молчать, будь оно неладно!

И Кулагин, который обещал своими силами навести порядок, молчал.

В таком тревожном настроении, когда все-таки возникали время от времени некие неприятные предчувствия, Кирилл Валентинович, не ожидая для себя неприятных сюрпризов, отправился к председателю. Вопрос касался очередного арбитражного разбирательства между двумя известными корпорациями, чьи интересы схлестнулись вокруг крупнейшего месторождения меди в Восточной Сибири. Слушания в Федеральном арбитражном суде Восточно-Сибирского округа в Иркутске ни к чему не привели, стороны остались неудовлетворенны предыдущими решениями, и дело было передано в Высший арбитражный суд Российской Федерации.

Степанцов захватил с собой папку с основными материалами на случай вопросов и, войдя в кабинет Васильцова, продемонстрировал всем своим видом готовность ответить на любой из них.

Алексей Иванович, видимо, был чем-то расстроен. Или озабочен. По его пухлому, лишенному видимых эмоций лицу никогда нельзя было узнать, о чем он в настоящий момент думает. А вот недовольство — это подмечалось сразу.

— Садитесь, Кирилл Валентинович, — не самым дружелюбным тоном начал он, глядя не в глаза собеседнику, а в стол.

Начало не предвещало ничего хорошего.

— Вы эти материалы… — Васильцов сделал решительный жест рукой, — отложите пока в сторону, успеем вернуться. Меня другое интересует. Что у нас происходит, объясните? — Он поднял голову и требовательно уставился своему заместителю в глаза: — Вы догадываетесь, о чем я? Или нужны разъяснения? Разве не ясно, что человек, которому выдвинуты серьезные общественные обвинения, не может спать спокойно, пока не докажет публично своей невиновности? Вы — юрист, мне вас что, учить надо? А у меня нет для этого свободного времени! Но если его нет и у вас, чтобы отстоять свою честь и достоинство, тогда что я должен думать? Как реагировать на обращенные ко мне вопросы?

— Вы разрешите? — сдавленным голосом спросил Степанцов.

— Обязательно разрешу! Даже потребую, Кирилл Валентинович! Нам, честное слово, только «банной» славы не хватает! Извините за резкость. Так слушаю вас.

— В настоящее время ведется расследование… На самом высоком, уверяю вас, уровне. В Генеральной прокуратуре. И меня там уверили, что разберутся в самом ближайшем будущем. К сожалению, я не располагаю материалами следствия, но проводит его госсоветник юстиции третьего класса Турецкий, это имя вам, полагаю, достаточно известно. И он мне сообщил, что подлинная фамилия анонима им уже установлена. Просто в настоящий момент он, но моим данным, в командировке, а когда вернется, я уверен, будут и результаты.

— Хм, мне бы вашу уверенность! Просто поразительно! — Председатель как-то по-бабьи всплеснул руками. — Неужели вы не понимаете, что ставите под сомнение собственную репутацию? В подобных случаях благородные, честные люди обычно сами подавали в отставку! Ну, от вас, — он со снисходительной небрежностью посмотрел на побледневшего Степанцова, — никто этого не потребует, да и времена другие, однако…

— Что вы мне предлагаете?

— Возьмите, на худой конец, отпуск. По состоянию здоровья. Или по семейным обстоятельствам, как угодно. До конца этой вашей развернувшейся эпопеи. Что я могу вам, взрослому и весьма, надеюсь, неглупому человеку, советовать? Свои шаги вы должны были предвидеть сами, Кирилл Валентинович!.. И гораздо раньше! Ладно, — решительно закончил он даже и не разговор, а, скорее, свое гневное выступление, — я вас больше не задерживаю, свободны.

Степанцов с трудом поднялся и направился к выходу. Но у самой двери его догнала последняя фраза Васильцова:

— Это у вас, полагаю, материалы по Удоканскому месторождению? Можете папку оставить у меня, я посмотрю позже.

И Степанцову пришлось, пересиливая себя, вернуться, положить на стол Васильцова папку с документами и снова, едва не спотыкаясь, идти по казавшейся теперь отвратительно бесконечной ковровой дорожке в двери.

Ему не стоило объяснять смысла сказанных председателем слов. Алексей Иванович, говоря о предвидении, имел в виду совершенно конкретные вещи. Он определенно хотел сказать: «Ты, Кирилл, возжелав ступить на эту ковровую дорожку не посетителем, а хозяином, должен был предвидеть возможные последствия. И теперь сам отвечай за свои действия. Или за собственное бездействие». Что, скорее всего, точнее. И это «путешествие» по ковровой дорожке туда-сюда было наверняка использовано им в качестве дополнительной издевки над человеком, покусившимся на его трон. Или кресло. Или стул — это все абсолютно без разницы, ибо за собой Степанцов никакой вины не чувствовал, слухи о своем возможном назначении не педалировал, не распространял, поскольку за него это с успехом делали другие, и меньше всего ожидал в своей, как видно, неоправданной самоуспокоенности такого непредвиденного поворота.

Но что сделано, то сделано…

Поразмыслив позже трезво, Кирилл Валентинович пришел почти к утешительному, если его можно было определить этим словом, выводу для себя. Те, кто его продвигал, будут, конечно, расстроены. Но ведь известно и другое — боевых коней на переправе не меняют, а он, Степанцов, еще полон здоровья, далеко не стар, пятьдесят восемь — не тот возраст, чтобы думать о грядущей пенсии, и обязательно найдутся силы, которым он определенно понадобится.

Предлагает отпуск по состоянию здоровья? Нет, у них этот номер не пройдет. Надо использовать шанс хотя бы по семейным обстоятельствам. И не на полный срок, который никому не нужен, а, к примеру, десять, ну, двенадцать дней. Как президент отдыхает, не дольше. А за это время и следствие — будь оно проклято! — сдвинется. И станет ясно, стоит ли дальше ломать копья… То есть тут опять не совсем точная постановка вопроса: ломать — не ломать, обязательно ломать! Но с какой силой? Или не будет нужды вообще ее применять?

Почему же он сам так остро поначалу воспринял обвинения неизвестного клеветника, почему испугался? А потому, что обстановка вокруг его нового назначения была определенно напряженной — вроде бы просчитанной уже, но до конца еще неясной. Наверное, подействовала и недружественная реакция Сережи Камышлова, как бы «умывшего руки». Вон ведь, даже мысль о самоубийстве посетила! Но теперь, по прошествии довольно короткого, в общем-то, времени, Кириллу Валентиновичу казалось, что подобные обвинения можно, без всякого сомнения, выдвинуть против любого ответственного работника, который жил и трудился на благо Родины в те же времена. И все это прекрасно знают. И плюют с высокого потолка, ибо понимают, что таков был общий порядок, такова была система! И не тебе ее менять…

Да, но далеко не все оказываются на острие политических разборок. Не всем Аредлагают высший пост, когда еще не убран твой предшественник, который тоже прекрасно знает, какие пружины и в каком направлении могут сработать. Вот тут и гнездится ошибка. А все остальное — мышиная возня…

И вместе с этой новой уверенностью, что не все потеряно и, вполне возможно, обойдется, Степанцова неожиданно посетила довольно-таки простая мысль. А что ж это он, в самом-то деле, так растерялся; когда у него есть Федя Кулагин? И почему он до сих пор молчит? Он же твердо обещал принять меры…

Кирилл Валентинович решительно поднял трубку. Вот, правильно, и выговор пора бы Феде сделать. Как-никак, понимаешь, сам-то Степанцов выполнил все обещания — провел нужную беседу, получил соответствующие твердые гарантии, а этот даже не телится! Нет, брат, у нас так дела не делаются!

— Кулагин слушает, — отозвался недовольный голос.

— Привет, Федор, привет! — почти пропел Степанцов в трубку. — Что-то давно твоего голоса не слышал.

— А-а, это ты… — странно неприветливо отреагировал Кулагин. — Чего звонишь? Снова, что ли, проблемы с девочками?

Показалось, что он издевается? Или это у него теперь шутки такие? С чего это вдруг?

— Я не понимаю, Федор Федорович, твоего тона, — сухо сказал, переходя и сам на официальный тон, Степанцов. — Или объясни причину явного своего недовольства, или я положу трубку, чтобы больше не звонить по этому номеру!

— Да и хрен бы с тобой! — прямо-таки взорвался Кулагин. — Трепло собачье! Я сделаю! Я помогу! У меня слово крепкое! А сам?! Ну, чего молчишь? Где твоя помощь?!

— По-мол-чи! — «руководящим басом», как он это иногда умел, приказал Степанцов. — Я ни черта не понимаю из твоих воплей! Если у тебя есть ко мне какие-то претензии, излагай! А хамить не смей! Ты не у себя на Лубянке! Объясни спокойно и внятно, что у тебя произошло?

— Да то и произошло, что бульдозеры!..

— Не ори! — снова приказал Степанцов. — Тут явное недоразумение. Я разговаривал практически на следующий день с заместителем министра природопользования, о котором тебе говорил, и он дал мне самые твердые гарантии, что никаких ваших домов никто трогать не собирается. Что это элементарная чушь, придуманная кем-то ради своих собственных корыстных целей. Поселки как стояли, так и останутся стоять, а вот там, где строители совсем уж нагло влезли в природоохранную зону, там немного почистят. Но у вас же, ты сам говорил и показывал мне, нет крупных нарушений! Так в чем же дело?

— А в том, что у соседей уже две бани посносили и у меня флигель развалили к чертовой матери!

— Но дом-то стоит? Не тронули же!

— Дом-то стоит, но я ж не о доме!

— По-моему, вы там, у себя, зажрались, ребятки, — неприязненно сказал Степанцов. — Вам охотно идут навстречу, а вы еще выкобениваетесь! То вам не нравится, теперь это! Умерьте аппетиты себе же на пользу. Деньги у вас имеются, построите новые, и там, где их не надо будет трогать… Не знаю, не знаю, я данное тебе слово выполнил, хотя, в общем-то, даже и не давал, а просто пообещал переговорить. А вот ты, Федор Федорович, действительно треплом оказался. Столько наговорил, а толку — ни на грош! Где твои сотрудники, которые должны были прекратить расследование? Куда они вдруг все подевались? Вспомни, что ты мне клятвенно обещал, а?

— Ну, ты даешь! — восхитился Кулагин. — Сам нас кинул, как последних… и я же, получается, еще виноват?! Не понимаю, как ты еще звонить-то решился? Гонор он мне свой показывает! Что, — догадался он наконец, — на дверь указали?! Самое тебе время! Пугает он меня еще! Трубку он, видите ли, положит! Да засунь ты ее себе в…

Не выдержав площадного хамства, Степанцов с размаху швырнул трубку на аппарат и так и не узнал, куда ему советовал бывший знакомый — теперь уж точно бывший, без сомнения! — девать телефонную трубку…

— Нет, ну какая сука?! — бушевал Кулагин, услыхав короткие гудки. И захлестнула его обида: все ж таки последнее слово осталось не за ним. — Нет, ну надо же! Подставил, кинул — и еще требует к себе уважения?! А какое уважение к кидалам? Ну, те хоть бабки стригут, а этот…

И рассерженный, почти разъяренный Кулагин вызвал к себе своего шофера Сеню, чтобы дать ему срочное задание. Сеня был у него не обычным водителем, а доверенным лицом, помощником. Мог и «побазарить» при необходимости с соответствующим контингентом, и в технике очень неплохо разбирался. Кстати, всякое «веселое кино» — это тоже его конкретная работа. А вот в последние дни Сеня маленько сник — флигелек, к которому он уже привык, безжалостно разрушила приехавшая бригада. Никакие слова и просьбы не помогли. Ну что ж, придется теперь новый строить, ближе к дому, а пока Сеня со всем своим «богатым хозяйством» переселился в дом. И это нехорошо, не должна прислуга, какая б она ни была, жить вместе с хозяином — в этом был просто убежден Кулагин. При всех даже самых добрых отношениях должна сохраняться определенная дистанция. И хотя бы формальная независимость друг от друга. В общем, как понимал Кулагин, парню тоже была бы полезна сейчас небольшая встряска.

Сене не пришлось долго объяснять, что от него требуется, он был малым понятливым. Только попросил выделить ему в помощь двух ребяток, с которыми они могли бы провернуть операцию накоротке.

2

Эдгар Амвросиевич провел послеобеденную летучку по очередному номеру и сказал Оксане, чтоб та была начеку. Он отъедет буквально на два часа, а после возвращения просит сразу пригласить к себе в кабинет завотделом внутренней политики для обсуждения тезисов материала в следующий номер.

Отдав необходимые распоряжения, главный редактор, проходя мимо зеркала в приемной, у которого по утрам наводила марафет секретарша, взглянул в него мельком, пригладил ладонью и без того прилизанные жидкие волосы и покинул редакцию.

Сам он машину не водил — зачем, когда есть шофер? Володя работал с ним уже не первый год, претензий к нему Эдгар не имел — спокойный, добродушный парень, который никогда не совал свой нос в чужие дела. С ним было просто — он привозил, отвозил, ни о чем не спрашивал и готов был работать в любое время дня и ночи, лишь бы деньги платили. А Эдгар платил, и платил хорошо, будучи уверенным, что сегодня только деньги и могут сохранить верных тебе людей.

Но за рулем его «ауди» сидел незнакомый парень.

Эдгар удивился и насторожился. А парень бодро выскочил из машины и открыл заднюю дверцу, как это всегда делал Володя.

— Здравствуйте, Эдгар Амвросиевич, — подобострастно приветствовал он «хозяина». — Наш Пантелей зачем-то срочно вызвал вашего Володю в гараж, и он попросил меня заменить его на полдня, не больше.

— А почему он мне не сказал? — недовольно спросил Эдгар. — Что за труд — просто позвонить наверх? — Он машинально поднял голову наверх, к тому этажу, где располагалась редакция «Секретной почты».

— Вот этого сказать не могу, вы уж сами, пожалуйста, решите с ним этот вопрос, — новый водитель улыбнулся.

— Ладно, тебя как звать?

— Игорь, — ответил парень.

— Хорошо, Игорь, сейчас поедем, мне тут недалеко, а когда вернемся, я поинтересуюсь.

Игорь сел за руль, тронул машину, выезжая из служебного двора на улицу.

— Куда прикажете? — не оборачиваясь, спросил он.

— Как куда? — словно бы удивился Эдгар, но вспомнил, что утренние распоряжения отдавал Володе, а этот вполне может и не знать его планов, добавил: — На Гоголевский бульвар, ну, и дальше, я покажу, у меня там деловая встреча.

«А лично мне плевать, что у тебя там», — хмыкнув, произнес про себя водитель и резко подал сверкающий лаком автомобиль к тротуару.

И, едва он остановился, как обе задние дверцы разом распахнулись и в салон, сдавив Эдю широкими плечами, ловко втиснулись двое незнакомцев.

— Позвольте! — пискнул главный редактор, пытаясь вывернуться.

— Не позволим, — грубо ответил один из нападавших и прижал его своей спиной к спинке сиденья так, что Эде стало трудно дышать.

— Поехали, — сказал другой.

— Куда? — снова пискнул Эдя.

— Куда приказано, туда и поедешь, а пока помалкивай, чтоб мы тебе больно не сделали.

— Это похищение? — Упрямый Эдя все не оставлял попыток выяснить свое положение. Его прижали и сдавили со всех сторон так, что он ничего не видел за широкими спинами своих похитителей, но машина ехала. А куда? И зачем его похитили?

— Кому ты, козел вонючий, нужен? — с презрением заметил тот, что сидел справа.

— Тогда зачем же?..

— Сень, заткни ему пасть, — посоветовал вежливый Игорь из-за руля.

— Понял? — спросил тот, кого назвали Сеней. — Еще слово и — заткну. Твоим же носком. Сиди, не рыпайся. Будешь молчать и слушать, и делать, что тебе велят, останешься цел. Никому из нас ни ты, ни твоя задница не нужны, понял?

Эдгар Амвросиевич счел за благо промолчать. Тем более что Сеня нахлобучил ему на голову что-то вроде черного колпака, в котором было трудно дышать.

Ехали совсем недолго, у Эди было даже такое ощущение, что вообще проскочили два-три квартала, ну, с учетом автомобильных пробок. Короче, из центра и не выезжали.

А машина и в самом деле совершила большой круг в районе Мясницкой улицы, проехала по Лубянской площади, Сретенке, бульвару и, сделав круг на Тургеневской площади, въехала в Уланский переулок. А там уже в подземный гараж того самого холдинга, которому, по существу, и принадлежала «Секретная почта».

Зачем такая сложная игра? А дело в том, что для короткого, но бескрмпромиссного разговора и дальнейших действий Федору Федоровичу, который отродясь не встречался с этим Хакель-Силичем и не собирался этого делать в дальнейшем, нужен был Эдгар Амвросиевич в «готовом» состоянии. И его ребятки должны были «приготовить» Эдю за какие-то полчаса.

С надвинутым до подбородка колпаком Эдю вывели под руки из машины и служебным лифтом доставили прямо в кабинет Кулагина. В конце концов, думал начальник службы безопасности, если этот хрен где-то и когда-то мог видеть его, тоже ничего страшного, припугнем так, что он родную маму постарается забыть. Нужны ему крупные неприятности на собственную задницу? Кулагин даже и не предполагал, как близок он был в данный момент к тайной жизни главного редактора.

Окна кабинета были тщательно закрыты плотными жалюзи, светила только настольная лампа, направленная на стул, на котором должен сидеть тот, кого предстоит допрашивать. Словом, все в самых лучших шпионских традициях.

Хакель-Силича ввели и посадили на стул, направили в лицо свет лампы. С запястий сняли наручники, которые на него надели для дополнительного устрашения, когда выводили из автомобиля. Эдя нервно потирал руки и щурился, не в силах ничего толком разглядеть.

— Твое здоровье, — давящим грубым тоном заговорил Кулагин, — зависит от того, как быстро ты согласишься сделать то, что я тебе прикажу. Будешь упрямиться, крутить-вертеть, придется потом долго лечиться, понял?

— Понял. — Эдя пожал плечами: — Не понимаю другого, зачем все эти страсти, когда можко договориться спокойно? Что вам от меня надо? И кто вы такой?

— Узнаешь со временем. А пока отвечай быстро: кто автор той статьи про Степанцова?

— Господи! — тонко воскликнул Эдя. — Да меня уж сто раз спрашивали! И тот, из Генеральной прокуратуры, и…

— Кто еще?

— Ну, все… интересуются. Сотрудники — тоже.

— А ты не знаешь?

— Знаю, но не скажу, это редакционная тайна, — гордо ответил Эдя, чем даже удивил Кулагина. Ишь ты, какой перец!

— Ну, мне-то скажешь, — уверенно заметил Кулагин. — Ребятки, — добавил он в темноту, — наденьте-ка на него снова наручники и сделайте ему козью морду!

Но прежде чем из темноты выступил один из похитителей со сверкнувшим в его руках железом, Эдя сдался.

— Ладно, скажу. Лева Липский.

— А кто заказал? — тем же уверенным тоном продолжил допрос Кулагин.

— Никто. Это была Левина инициатива. Свои какие-то счеты. За старое. Но кураторы из холдинга нас поддержали.

«Наши?! — чуть было не вырвалось у Кулагина, но он вовремя прикусил язык. — Вот же блин, как же так? Почему не знал?!»

— Кто конкретно? — более спокойно уже спросил Федор Федорович.

— Какая вам разница? — устало отмахнулся Эдя.

— Когда я спрашиваю, ты обязан…

— Ну, Ивашов, что вам даст эта фамилия? Он — по связям с общественностью, курирует прессу.

— Понятно, — протянул многозначительно Кулагин, хотя сейчас он решительно ничего не понимал. Неужели снова эта гребаная политика? — А какие счеты были у твоего, как его, Липского? Он, вообще, кто? Откуда? Чем занимается?

— Ну, вы даете! — воскликнул Эдя, явно пришедший в себя. — Спрашиваете о таких элементарных вещах! Да откройте любой номер нашего издания и сами узнаете, кто есть кто и чем занимается. А Лева, если это вас тоже так интересует, имеет американское гражданству. Приезжает, пишет. Вот и все. А этого судью, как он рассказывав, знал еще с семидесятых годов. Тот его тогда посадил за правозащитную деятельность, которая при Брежневе была запрещена и каралась законом. Да неужели вы сами не понимаете, что в основе любой критической публикации всегда лежит чье-то уязвленное самолюбие! Это и ежу понятно! А приходится объяснять…

— Ты не гоношись, парень… — остановил его Кулагин. — Липский, говоришь… Что-то знакомое…

— Так это и есть известный в Штатах и теперь уже у нас тоже писатель. Член нашей редколлегии. Еще есть вопросы?

— Я сказал — не гоношись! — строже приказал Кулагин. — Липский?! — воскликнул вдруг. — Тю, будь ты проклят!.. Ага….Как, говоришь, Лев?

— Зиновьевич.

— И где он сейчас?

— Дома у себя. В Штатах. Он в городе Бостоне проживает.

— Телефон есть?

— Ну… есть.

— Давай без «ну», быстро набирай и звони. А что сказать надо, я тебе сейчас продиктую.

— Там же сейчас ночь… И что я скажу? Я и номера наизусть не помню!

— Еще раз соврешь, яйца оторву. — Кулагин сунул под свет лампы свой кулак. — Открой записную книжку и звони. Раз ночь у них на дворе, значит, спит. Буди!

— Да что за дело-то хоть, господи?! — почти завопил Эдя.

В комнате произошло почти незаметное движение, и голова Эди резко качнулась в сторону от несильного удара по уху.

— Повторить? — спокойно спросил Кулагин. — Но теперь будет больнее. Учти, сопляк, каждый новый удар будет сильнее предыдущего. Так что соразмеряй собственные силы и выдержку.

Эде протянули его кейс, и он стал в нем копаться. Достал записную книжку, полистал. Ему подвинули телефонный аппарат. Он снял наконец трубку и спросил:

— Говорить-то что?

— Правильно, — укорил голос из темноты, — сразу надо было тебя начать лечить, а то больно упертый. Скажешь сейчас следующее: «Лева, экстренно бросай все свои дела и вылетай в Москву. Жду тебя максимум послезавтра утром. Рейс будет мною оплачен». Вот и все.

— Ничего себе «все»? — Эдя опасливо огляделся, ожидая оплеухи. — А если он не может? Не хочет? Дела там у него?

— Надо, чтоб он не просто захотел, а захотел прилететь немедленно. Можешь объяснить это тем, что дело связано с твоей жизнью и смертью. Убеди, в этом твоя задача и спасение.

— А если все равно не сможет?

— Плохо, придется тебе самому подставлять свою шею. Ты сам писать-то хоть умеешь? Напишешь за него? Или хотя бы так, как он?

— Напишу, но время нужно.

— А у нас для тебя нет времени. Поэтому звони. А потом сделаем следующее. Тебя отвезут обратно и передадут твоему водителю. Завтра, или когда он там прилетит, твой Липский, вы встретите его в аэропорту и привезете в редакцию. Запомни, работать будете оба под моим контролем. Статья с новыми разоблачительными материалами и фотографиями к ним пойдет в ближайшем же номере.

— Не могу, он уже практически сверстан! — взвился Эдя и немедленно втянул в плечи голову, ожидая удара. Но его не было.

— Сможешь, — успокоил Кулагин. — Разверстаешь и сделаешь, как я приказываю. И последнее. Никто из твоих кураторов ничего не должен знать. Вякнешь слово, пришибу, как паршивого котенка. И никто не станет искать того, кто с тобой, уродом, разделался. А когда к тебе нагрянут с вопросами — что это и откуда, я дам тебе полную и исчерпывающую информацию, где и когда были сделаны снимки.

— Да что за снимки-то? Покажите хоть!

Кулагин веером кинул на стол перед ним пяток фотографий.

— Ух ты, е-о-о! — не сдержался Эдя, разглядывая снимки. — Монтаж? Подлинные?

— А почему ты решил, что монтаж? С монтажом мы бы и не стали вас беспокоить, уважаемый! — язвительно ответил Кулагин.

— Да уж, — потирая ухо, протянул Эдя. — Я смогу их взять с собой?

— Ни в коем случае! Они будут ждать вас в конверте, когда вы войдете вместе с Липским в свой кабинет. И не только эти, есть куда поколоритнее!

— Я согласен. Последний вопрос: статья, надо понимать, заказная?

— Ты на что намекаешь?

— Заказные статьи обычно оплачивается самим заказчиком. Таков внутренний порядок. Не для посторонних, конечно, налоговая инспекция не ставится в известность. И с гонораром — тоже извините.

— Ну, автору-то вы обязаны платить?

— Нет, это вы платите, — улыбнулся Эдя. — И гонорар, и накладные расходы.

— Да-а-а… — протянул Кулагин. — Дожили… А вы, значит, только славу себе стяжаете? Принципиальных, надо понимать, борцов с разрушителями нравственности? Плюс денежки?

— Что поделаешь, — печально вздохнув, развел руками Эдя, — век такой. Теперь все на коммерческой основе.

— Хорошо устроились… Ладно, решим и этот вопрос, — вздохнул в ответ и Кулагин. — Начинай звонить…

3

Была глубокая ночь, когда Лев проснулся от нескончаемо долгого телефонного звонка. Так ему и особенно в такое время мог звонить только сумасшедший. Либо мерзавец, поставивший себе целью привести его в ярость.

Он решил не поднимать трубку, но телефон не умолкал, грозя перебудить всех соседей, с которыми у Левы были и без того несколько натянутые отношения. Он поднялся и прошлепал к телефону, стоявшему на столе в другой комнате.

В голове немного шумело после приличного количества пива, выпитого вчера в ирландском пабе, и вдобавок захотелось в туалет. Но телефон все надрывался.

Он поднял трубку, хриплым со сна голосом спросил:

— Кто? — На большее просто сил не хватало, да и в туалет вдруг будто приперло.

— Лева, друг, извини! — услышал он, показалось, плачущий голос и не сразу узнал Эдю, из Москвы.

— Черт возьми! — взорвался Лев. — Ты что, другого времени не мог выбрать?! Я же сплю! И ты прекрасно знаешь, что, если разбудить, потом до утра буду вертеться! Ну, Эдька, сколько раз тебя предупреждал! Что за идиотизм!

Он бы еще надрывался в том же духе, но почувствовал себя уже на краю, и тут же возникла мстительная мысль: ах, это ж не он, а ему звонят? Значит, это им надо? Ну и пусть теперь ждут! Он и крикнул в трубку:

— Жди! — а сам бросил ее на стол и помчался в туалет, где долго стоял, избавляясь от вчерашнего пива, будь оно неладно… в другой раз ведь и добежать не успеешь… Наконец вернулся, поднял трубку и спросил: — Все ждешь? — и, услышав: «Жду», спросил с грубоватой прямолинейностью: — Чего надо-то? Чего ты посреди ночи всполошился?

Эдя стал ему отвечать. Лева слушал стоя. Потом придвинул ногой стул и сел. Потом поднялся и, дотянувшись до полосатого халата, накинул его на себя, ежась от ночной свежести, льющейся из кондиционера. Наконец взял аппарат и перенес его к кровати, поставил на пол, а сам лег, укрыв голые ноги одеялом. А Эдя все говорил и говорил, будто боясь, что Лев его остановит и отшвырнет в сторону трубку.

После десяти минут нескончаемого страстного монолога Лев понял, что от него хочет главный редактор, а точнее, некие люди, поручившие ему, Липскому, такое задание. И у него резко улучшилось настроение.

Лишь один раз он перебил поток Эдиной речи:

— Сколько, ты говоришь, они готовы мне заплатить за такую статью? Ну, с учетом, разумеется, представленных ими же материалов — как фотографических, так и фактического?

— Не меньше «штуки», Лева.

— Это им надо или тебе?

— Это надо… — Эдя запнулся, будто с кем-то советовался. — Это надо, оказывается, и тебе тоже, Лева, о чем ты узнаешь, когда завтра прилетишь сюда.

— Постой, я не собираюсь никуда лететь. У меня и денег нет на билеты, — выставил самый убедительный аргумент.

— Деньги я переведу еще сегодня на твой счет, Лева, — печально сказал Эдя, словно только что получил втык за свою скупость в отношении авторов. — В общем, с учетом того-сего я тебя жду, Лева, самое позднее, послезавтра утром. Умоляю, не подведи, выручи меня, никогда, клянусь нашей с тобой дружбой, не забуду! Лева!

Последнее было произнесено с такой горечью, что сердце Липского даже дрогнуло. И он ответил, что подумает, постарается, если с деньгами действительно, то… Короче, тянул, не говоря окончательного «да».

— Я позвоню тебе утром — вашим утром, Лева! — снова закричал Эдя. — Ты не уходи без моего звонка! И деньги у тебя к тому времени уже появятся!

— Ну, хорошо, — сдался наконец Лев Зиновьевич и страстно, глубоко, с подвыванием, зевнул. После чего бросил трубку.

В десять часов утра, когда. Лев Зиновьевич был уже готов к выходу, снова позвонил Эдгар Амвросиевич.

— Теперь у вас ночь! — усмехнулся Липский. — Звонишь-то из дома? Или из другого места?

— Из дома, из дома, Лева, — заторопился Эдя таким сдержанным голосом, словно боялся, что его услышит кто-то посторонний. — Я не мог сказать тебе раньше, а теперь послушай внимательно, и давай еще раз обсудим… Дело вот в чем. Меня как бы заставляют — понимаешь? — изготовить и немедленно, в ближайшую же пятницу, опубликовать эту твою статью. Кто заказчик, я понятия не имею. Но люди крутые и без всяких там принципов и сдерживающих начал, понятно? Им надо, и, значит, трава не расти! Но дело в том, что по поводу предыдущего твоего материала, о чем я тебе пока не сообщал, начато расследование. У меня уже пару раз побывал следователь из Генеральной прокуратуры, требовал твои координаты, но я мягко ушел от ответа. Они наши архивы просматривали. Вроде пока затихло, а вот надолго или нет, не могу сказать с уверенностью. И тут появились эти, о которых я решительным образом ничего не знаю. И показали мне, как я говорил, такие кадрики, где твой друг — понимаешь, о ком речь? — запечатлен с классными «вешалками», и они с ним демонстрируют полное собрание камасутры. Можешь себе представить! Уверяют, что это никакой не монтаж, что есть оригинальная пленка и все прочее — когда потребуются доказательства. Короче, как я понял, им надо завалить твоего дружка окончательно и бесповоротно.

— Опять политика? — вклинился Липский. — Как она мне надоела! Если бы вы все только знали!

— А черт их разберет! Конечно, не без политики! Ты же в курсе, что, когда мы готовили «Палача», народ в массе высказался против — я имею в виду наших снобов из редколлегии, зато кураторы идею целиком подхватили. Им она пришлась впору. Они, кстати, тоже заволновались, когда следователь сюда приезжал. Ну и я, как обычно, поддал жару, словом, забегали. И в этой связи у меня создалось такое впечатление — если мы сейчас снова врежем по кабанчику, его останется только нашпиговать пряностями и поставить в печь. Вот поэтому, передавая тебе и свою, и их просьбу…

— Ни хрена себе просьба! — заартачился было Липский.

— Лева! — укорил Эдя. — Ты же — профи! Что я тебе объясняю ситуацию, в которой и верхи созрели, и низы давно готовы? О чем мы с тобой рассуждаем? Когда еще твое «желаемое» так удачно совпадет с «действительным», ты сам подумай? Деньги уже должны быть на твоем счете. Снимай без колебаний, покупай билет, виза у тебя есть, я знаю, и первым же рейсом — сюда! Я тебя сам встречу, сам отвезу. Сам буду кормить и ухаживать, мать твою! Ты соображаешь или нет?!

— Но я же должен собраться! Вещи там, сувениры вам же, засранцам, надо! Машинку…

— Не надо ничего везти! — почти завопил Эдя. — Ты сам нужен мне здесь! В единственном числе! А машинок я тебе здесь десяток обеспечу! У нас их на складе до едреной матери! Никому сто лет не нужны! А тебе давно пора, между прочим, комп себе завести. Что ты как ребенок? Боюсь! Хрен ли бояться? Школьники вон уже без компьютеров жизни не мыслят.

— Ладно, кончай, — раздраженно перебил Лев, которого компьютерная тема всегда раздражала.

Ну, что непонятного в том, что в самом деле побаивался он этой электроники. Сунешь пальцем не в ту клавишу — все и пропало! Вызывай потом специалистов, вечно консультируйся, куда нажать и когда… Нет, старая техника — она как-то привычнее. С ней спокойно. Но если Эдя обещает обеспечить машинкой в Москве, на кой черт действительно тащить с собой свою? Убрать ее подальше — до возвращения, и дело с концом. Это мысль. Тогда наверняка можно будет вылететь хоть сегодня, если билеты будут. А завтра — уже в Москве! Хорошо… Все-таки соскучился…

— Так что ты скажешь, Лева? — просительным тоном снова затянул главный редактор.

— Так уж и быть, скажу. За горло взяли вы меня, ребята. Вот приходится из-за вас серьезную работу останавливать, которую я делаю для «Бостон глоб», большой обзор литературных новинок… Не знаю, право, как и быть… Гонорар опять же…

— Да ладно тебе, Лева, не будь мелочным!

— И еще, можешь себе записать на память. Прилет и отлет — за ваш счет. И мое содержание в Москве, будем называть это служебной командировкой, — тоже.

«Ну и жлоб же ты, Левушка, — хотел крикнуть в ответ Эдя, но, так как выхода у него не было, промолчал. Но решил и эти суммы включить в тот счет, который потом предъявит своим заказчикам для окончательной оплаты. И насчет Левиного гонорара тоже можно позаботиться — ему уже сказано, что будет порядка тысячи баксов, значит, и тут можно будет немного ужать. Ничего, не обедняет наш дорогой американский дядюшка!»

— Лева, я так счастлив, что ты согласился, что ты себе даже представить не можешь! Я прямо утром позвоню им и скажу, что мы все уладили, но только ты потребовал немного увеличить твой гонорар, ладно? А мы с тобой сами потом разберемся, хорошо, дорогой?

— Ладно, валяй, поеду в банк, посмотрю… Перед вылетом позвоню.

4

Главный редактор не наврал. Все было так, как он и сказал. Деньги на счет пришли.

Экстренной работы у Льва Зиновьевича никакой не было, это он обычно такие понты разводил со своими московскими приятелями, чтобы продемонстрировать им, что его творческая жизнь кипит и бурлит вовсю. На самом же деле никакого «бурления» не было и в помине, иногда удавалось пристроить небольшие заметки с художественных выставок, с концертов приезжих гастролеров, прочую мелочь на полосах культуры, но больших денег они не приносили. Кормила его главным образом писательская работа в России. Книги известного американского публициста, в которых затрагивались российские реалии, острые темы, главным образом нравственного порядка, пусть, к сожалению, не столь часто, пользовались читательским спросом.

Странное дело, в России всегда особо прислушивались к тому, что скажет про нее заграница. И правильно, нет пророков в своем отечестве! Все эти Толстые и Достоевские — они ведь властители дум довольно-таки узкого круга людей, ушедшая история — вот там им самое место. Как и всему тому, от чего в новой России удалось наконец отказаться, избавиться, поставив перед собой иные примеры и другие жизненные ориентиры. Оттого и не нужны пророки, вместо них с успехом могут поработать просто грамотные проповедники.

Но себя к числу последних Лев Зиновьевич никогда не причислял. Он всю жизнь, еще с первых своих публикаций в газетах, а это было давно, при советской власти, относил себя к журналистской элите. Причем относил искренно, ибо всегда представлял, на что способен, да вот только завистники и чиновники не давали ему возможности в полную силу развернуть свой далеко не ординарный талант. И потому приходилось довольствоваться своего рода подачками с «барского стола» журналистики, кормиться по мелочам. А такая несправедливость его огорчала и ожесточала.

Лев Зиновьевич всю жизнь искал, как он утверждал, свое истинное место в «общественном сознании», как если бы это было нечто материальное и зримое. Он, возможно, даже и с правозащитным движением в Москве связался, где-то подспудно понимая, что на Западе этим людям, не боящимся высказывать вслух свои убеждения, придается огромное значение. О правозащитниках и гонениях на них со стороны властей постоянно рассказывали и «Голос Америки», и «Би-би-си», и даже «Радио Монте-Карло». Назывались имена, высказывалось сочувствие, а по отдельным слухам, даже оказывалась материальная помощь. Кому и как конкретно — Лева не знал, но ведь дыма без огня не бывает, и раз говорят, то… можно верить.

А тогда как раз очень удачно сложилась ситуация с высылкой в Горький под надзор милиции Андрея Дмитриевича Сахарова. Всякий уважающий себя интеллигент^ говорилось в узких кругах правозащитников, просто обязан встать на его защиту. И Лева тоже встал.

Но однажды, после разгона очередного, несанкционированного, как стали позже говорить, митинга, Леве крепко досталось от ментов, которые продержали его целые сутки в своей милицейской клетке вместе с проститутками и нищими. И тогда Лева понял, что никаким героизмом такая жизнь и не пахнет.

А потом состоялся неприятный разговор с одним человеком, у которого запоминались только лысина и беспрестанно бегающие глаза-буравчики. Не требовалось много ума, чтобы сообразить, кто этот человек и откуда он, из какой конторы. Лева никогда не забывал своего унизительного, прямо-таки мерзкого какого-то страха, который он тогда испытал. А из всех многочисленных угроз, которые он тогда услышал, окончательно убило в нем всякую волю к сопротивлению обещание быстроглазого отправить Леву в тюремную камеру, где содержатся особо опасные преступники, которых приговорили к расстрелу, и они там сделают из его жопы решето.

До сих пор не мог вспоминать он о той «доверительной беседе» со своим будущим «куратором» без содрогания. А тогда сдался и подписал заявление о сотрудничестве с органами государственной безопасности и даже кличку от куратора получил — Пионер.

Думал, на этом все и закончится, даже успокоился. Но «куратор» не /позволял забыть о себе. И пришлось Леве время от времени наезжать в гостиницу «Балчуг», и там, в маленьком номере на шестом этаже, сочинять свои отчеты о встречах и разговорах с теми людьми, которые интересовали «куратора», и с кем, в свою очередь, должен был встретиться Лев Липский как журналист.

А потом случилась крупная неприятность. Уверовавший в свою значимость и как бы уже «непотопляемость» — все-таки «кагэбэшная крыша» чего-нибудь, да значила! — Липский затеял весьма денежный проект, связанный с документальным кино.

Он и название отличное придумал — «Пламя вечных костров», и тема была самая, что называется, животрепещущая — энтузиазм молодых строителей будущего, помноженный на опыт старшего поколения. И деньги пробили огромные по тому времени. И место действия — Дальний Восток, а значит, командировки, экзотика, морская романтика. И все буквально устраивалось очень удачно, даже съемочная группа подобралась поначалу дружная. Но Липский уже привык верховодить и не учел специфики кинематографической братии. Словом, когда пора было приступать к съемкам, оказалось, что у проекта кончились деньги и потерялась дорогая техника. И всю вину Левины коллеги, неожиданно превратившиеся из закадычных друзей во врагов, тут же спихнули на него как главного организатора дела.

Почему-то суд не пожелал слушать его оправдания, а судья — тот вообще не желал понимать, что обвиняемого просто грамотно подставили, и за растрату государственных средств и чужого имущества выдал ему на всю катушку. Лева получил пять лет в колонии общего» режима, и «куратор» ни словом не обмолвился в его защиту. Липский вообще не видел его в зале судебных заседаний на Каланчевской улице в Москве.

Свою «пятилетку» Липский отбарабанил от звонка до звонка, а выйдя на волю в восемьдесят пятом году, решил, что лучшим и, кстати, единственным оправданием для него могло отныне стать его недолгое участие в правозащитном движении. И впоследствии он ничто-же сумняшеся заявлял, что был осужден именно за свое диссидентство, кто там станет проверять? Тем более что сред» правозащитников он успел-таки в свое время, к счастью, «отметиться».

Однако он был уверен, что, хоть и невеликий, опыт, приобретенный им во время суда, а также пребывания в тюрьме и колонии, ему пригодится в будущем, когда он найдет возможность наконец сказать всю правду о советском судопроизводстве, а главным образом о звере-судье, поломавшем ему жизнь.

Как ни странно, судьба позже снова столкнула Леву с тем же судьей. Вот уж воистину знать бы где упасть, так соломки заранее подложить!

Лева не любил вспоминать эту новую историю, в которой он проиграл опять, причем проиграл, по его убеждению, вовсе не потому, что был неправ, — уж онто всегда считал себя правым! — а потому, что его спорное дело попало в руки все того же судьи. И тот, наверняка вспомнив своего старого знакомого, уже исключительно по мерзости своего характера проштамповал судебное решение по гражданскому делу в пользу соперника, оставив Липского в крупном проигрыше. Это было тем более обидно и горько, что его выигрыш в том деле мог пахнуть почти миллионом долларов. Увы…

И Липский стал внимательно следить за дальнейшей судьбой и деятельностью судьи Степанцова, который дважды в жизни сбивал его с ног. Ой поклялся крепко и без всякой пощады отомстить этому судье, он верил, что сможет это сделать, ибо в его-мести любые средства были хороши.

Первая его статья про судью стала как бы примеркой к дальнейшим действиям. Она получила соответствующий резонанс. Но Леве этого было мало, ибо собранная им, далеко не оригинальная фактура, информация все-таки не могли трактоваться однозначно, как хотелось бы, и «работали» с явной натяжкой, а более убедительных аргументов просто не было. И потому «светить» свою фамилию Лева тогда не решился. Но теперь, кажется, наступил момент, когда не он один желает свалить Степанцова, у того нашлись серьезные противники, и на фоне развернувшейся борьбы за пост Председателя Арбитражного суда новый ход известного писателя Липского должен поставить черную точку на биографии ненавидимого им человека. Или — грязную кляксу, такой образ, пожалуй, подходит лучше…

Свой теперешний вояж в Москву, так сказать, налегке, Лева готов был рассматривать в некоторой степени как подарок судьбы. Да, пришло его время. Его гнали? Теперь его умоляют приехать! И если бы кто-то спросил его: «А зачем?» — Лева легко нашел бы ответ: «Для моей святой мести!» Раз эта месть еще и хорошо оплачивается…

Он уже подумывал, что после мерзавца судьи придет черед не меньшего мерзавца «куратора». И вот уж тогда Лева с яростным восторгом спляшет на крышке гроба, в котором будет покоиться его прошлое. Но знать об этом может и должен только он один — Лев Зиновьевич Липский.

И снова не соврал большой любитель преувеличений Эдгар Амвросиевич.

«Ауди» главного редактора ожидал прямо у выхода из зала прилета. Сам Эдя выглядел озабоченным и поинтересовался лишь тем, как проходил полет, будто другие проблемы его не мучили.

— Ну, что успел выяснить дополнительно? — спросил Лев, когда они уселись рядом на заднем сиденье.

Эдя незаметно тронул пальцем свои губы, призывая помолчать. Либо говорить на отвлеченные темы. И тут же начал рассказывать о том, какие материалы пойдут в очередной номер. По большому счету, Льву было на это наплевать. И он продолжал гнуть свое.

— О гонораре за статью договорились?

Эдя молча кивнул.

— Сколько вы мне даете времени на работу? — снова спросил Лев.

— Крайний срок послезавтра. И то придется давать досылом. У нас же производство, ты же знаешь, — жалобно затянул Эдя привычную песню.

— Знаю. А где фактура? Я ж не могу описывать словами то, что читатель должен увидеть собственными глазами, как ты полагаешь?

— Мы уже все продумали, — заторопился Эдя. — Разворот будет выглядеть следующим образом…

И он стал чертить в воздухе предполагаемый макет будущего газетного разворота.

Липский смотрел, слушал, а в душе его словно накапливалась непонятная скука. Или тоска? Вот, наверное, так бывает, когда ты бежишь длинную дистанцию, порядком выдохся, и уже близко финиш, и ты видишь, что времени у тебя достаточно, а бить рекорды ты, оказывается, и не собирался, и вот тут неизвестно куда вдруг исчезает тот азарт, с которым ты брал старт. Ну, уложишься ты в свое зачетное время, и что? А ничего.

Эдя заметил это его равнодушие и обиженно замолчал. Потом спросил:

— Тебе неинтересно?

Лев кивнул, глядя в окно.

— Ну ладно, — главный редактор, похоже, и в самом деле обиделся, — вот приедем к тебе, посмотришь картинки и делай, что хочешь. В конце концов, мое дело было вызвать тебя и передать задание, а там поступай как знаешь. Я ведь действительно могу умыть руки…

— Перестань, — поморщился Лев, — что у тебя за манера — делать из мухи слона? Ты мне так и не ответил, кто твои заказчики? На кого хоть работаем?

— Лева, — Эдгар легко тронул его за руку, — не торопи события. Тот мужик, с которым мне довелось разговаривать и от кого я, собственно, звонил тебе, подняв среди ночи, ты прости меня, он, видимо, захочет сам с тобой встретиться. Вот вы все и выясните. Кто, зачем, почему и так далее. А мое дело, повторяю, телячье. Велят сказать «му-у», я и скажу.

Так ничего больше и не добился от него Липский. Эдя юлил, вертелся, делал ужасные глаза, которыми косил в сторону шофера. Лев обратил даже внимание, что вез их не привычный уже Володя, а новый парень, которого Эдя назвал Игорем. И на молчаливый вопрос Льва странно пожал плечами. Вот так, значит, и идея не моя, и шофер чужой, и сам я не знаю, что делаю…

Не любил Лев Зиновьевич, когда вокруг него начинались непонятные игры, но другого выхода не было, и приходилось терпеть и ждать. И слушать пустую Эдину болтовню, от которой начинала болеть голова. Перелет все-таки долгий.

Они приехали в Сивцев Вражек. Эдя подхватил легкую сумку Липского, в которой были только необходимые туалетные принадлежности и больше ничего. Джинсов, маек и прочей одежды здесь, в Москве, у него хватало в избытке. Неразлучная обычно машинка осталась дома, традиционные сувениры он им нарочно не покупал — сами виноваты. Получается так, что и тяжести никакой.

Вопреки ожиданию, воздух в квартире был вовсе не застоявшимся, будто ее специально проветривали накануне его приезда. Лев прошел по комнатам, заглядывая в углы и рассчитывая увидеть где-нибудь пыль. Нет, все чисто, заботились. Открыл холодильник — какие-то пакеты, бутылки с вином и несколько — с боржоми. Достал одну и, проходя дальше, отвинтил крышку и присосался прямо к горлышку. Отставил в сторону пустую бутылку. И делал он это механически, не раздумывая над смыслом своих действий, словно ожидая чего-то главного, что должно было сейчас произойти.

Нет, и волнения никакого тоже не было, только ожидание. И, наконец, раздался звонок в дверь. Эдя кинулся открывать, хотя на это имел полное право прилетевший из Америки хозяин. Но Лев только усмехнулся, прошел в комнату и сел в кресло.

И правильно сделал, потому что, когда увидел входящего в комнату невысокого, квадратного такого, лысого пожилого человека, который с широкой улыбкой, что называется, на все лицо, шел к нему с протянутой в приветствии рукой, почувствовал вдруг в ногах жуткую необъяснимую слабость. И если б стоял сейчас, точно рухнул бы. Ну, может, и не рухнул, но на ногах бы не удержался.

— А вот и он наконец! — восклицал мужчина. — Прямо как юный пионер! Его зовут, а он — всегда готов, верно говорю, Лев Зиновьевич?

— Да, — выдавил Лев, — известно, пионер — всем пример, Федор Федорович. — Он, не вставая, протянул руку. — А вы, гляжу, не меняетесь. И повадка та же, и внешность, и служба, да?

— Устал? — не ответив на вопросы, Кулагин пожал вялую ладонь Льва. — Ну, сиди, сиди, не вставай, отдохни после долгой дороги, — разрешил он, ногой подвинул себе стул и сел на него верхом, как всадник, устроив локти на спинке. Потом обратил наконец внимание на Эдю и мелко засмеялся: — Удивлен? — Он пальцем показал на него Льву. — А того- не знает, что мы уже сто лет знакомы! Верно говорю, Лев Зиновьевич?

— А куда от вас денешься? — вздохнул Липский и пожал плечами.

Он вспомнил свои размышления в Бостоне перед тем, как покинул дом, и подумал, что самое глупое и бесполезное на свете — это намечать заранее контуры своей мести. Всегда есть вероятность попасть впросак. И вот уже не ты примеряешь, а тебя примеряют, да так, что не дай боже, мало не покажется…

Но Федор Федорович, кажется, не собирался поднимать старые пласты. Он посмотрел на пустую бутылку от боржоми и небрежно сказал Эде:

— Принеси бутылочку. И открой, сделай милость. Стаканчик не забудь! — крикнул уже вдогонку. И когда тот ушел на кухню, посмотрел без улыбки на Липского и негромко сказал: — А ты ничего, выглядишь молодцом. И хорошо, что старое не забыл. Я тебя не дергаю, напоминать ничего не буду, сам должен помнить, а теперь просто встретились, как старые знакомые. И все.

— И все? — переспросил Лев.

— А как вести себя будешь. Ну, что ты там, заснул, парень? — крикнул в сторону кухни.

Тотчас появился Эдя со стаканом в руке и открытой бутылкой минеральной воды.

— Я думал, вам поговорить надо, — насмешливо прищурился он.

— Ты гляди! Это ж о чем? — удивился Кулагин такой неожиданной наблюдательности у человека, которого он и в грош не ставил.

— О своем, как говорится, о девичьем, — хмыкнул Эдя, ставя принесенное на стол.

— Ты говори, да не заговаривайся, — строго предупредил Кулагин и стал шумно пить. Отставил стакан, достал из кармана толстый конверт и швырнул на стол: — Берите, разглядывайте, да только держите себя в руках, а то у некоторых любопытных преждевременное семяизвержение начинается. Или вы оба не по этой части? — Он поочередно взглянул на Льва, потом на Эдю. Но тему развивать не стал. Другой рукой бросил туда же, на стол, второй конверт — потоньше. — А это компромат, как вы его называете. Информация. Картинки можете взять себе на память, а чего отберете для печати, а также саму статью покажете мне завтра. И ты, парень, не мешал бы коллеге, — снова уставился он змеиным взглядом на Эдю. — Человек с дороги, устал, ему посидеть, подумать, прикинуть надо. Телефончик я твой знаю, Лев Зиновьевич, — тут он обернулся к Липскому, — завтра в первой половине позвоню, побеспокою, стало быть. А вы тут без меня языками не того… не надо, нет! Это я про молодого. А ты, Лев Зиновьевич, и сам знаешь, что бывает, когда люди лишнее болтают. Ну, до завтра.

И он ушел, хлопнув входной дверью.

Липский сидел молча, держа в руках конверты, но не открывая их. Эдя хотел у него что-то спросить, но Лев махнул ему рукой, и этот жест можно было понять как желание человека с дороги остаться наконец одному.

— Мне тоже уйти? — догадался Эдя.

— Да, сделай, милость, как говорит этот… — кивнул он на дверь.

— Я, правда, тебе сегодня больше не нужен? — В голосе Эдди прозвучала надежда, а в глазах так и плескалась растерянность. Вот сейчас он уже точно ничего не понимал. А ведь показалось, что сообразил.

— Давай завтра, можно пораньше. А я тут посмотрю, почитаю, прикину… — Липский поднялся и бросил конверты на стол.

— Значит, по макету, — заторопился Эдя, — нам нужно не меньше пяти страниц текста, машинку я тебе принес, она в кабинете. Как ты любишь, электрическая. Работает, как часы, ленту поставили совсем новую, еле нашли, представляешь, оказывается, их производством занимается только одна какая-то захудалая артель!

— Ладно, — снова отмахнулся Лев, — пять так пять, посмотрим. Подъезжай завтра к восьми. Завтрак приготовишь. Я, как всегда, рано встаю.

— Может быть, тебе еще что-нибудь надо?

— Ты занимайся гонораром, а все остальное — это мое личное дело…

— Хорошо, Лева… Но, может, ты мне все-таки объяснишь?

— Что тебе не понятно? — уже раздраженно спросил Липский.

— Откуда вы с ним знакомы? — Эдя кивнул на дверь.

— А он — один из тех, кто меня сажал, — неожиданно нашелся Лев. — И все из-за академика Сахарова, вот так… Смешно! Но ведь у нас же говорят, что, кто старое помянет, тому… чего там?

Эдя молчал, с восхищением глядя на своего друга…

Глава девятая

АМЕРИКАНСКИЕ СТРАДАНИЯ

1

Вашингтон встречал Александра Борисовича ясной солнечной погодой. На небе — ни облачка. Это было заметно еще на подлете, когда далеко внизу стала разворачиваться панорама желто-зеленой топографической карты. Празднично улыбающаяся стюардесса сообщила пассажирам, что за бортом их ожидает прекрасный теплый день с температурой в 63 градуса.

Турецкий сперва испугался, а потом вспомнил, что у них же тут отсчет по шкале Фаренгейта, а это совсем не то же самое, что по привычному для европейцев Цельсию. Кажется, разница между ними составляет 5/9. Стал мысленно прикидывать и запутался окончательно. И тогда, сунув книжку, которую читал во время полета, в багажную сетку на спинке переднего сиденья, жестом подозвал девушку и спросил на «своем» английском, сколько это примерно будет градусов, если взять за основу шкалу привычных ему ценностей? Девушка, однако, поняла смысл вопроса и, смеясь, ответила, что это где-то около плюс двадцати градусов. Ни один из собственных ответов Турецкого не подходил под эту цифру, значит, в школе он получил бы двойку.

А книжку эту, формата «покет-бук», с которой он навсегда расстался, оставив ее для следующего пассажира, ему сунул перед отлетом Миша Майер. Проходя в аэропорту Франкфурта мимо газетно-книжного киоска, тот зачем-то купил ее, а провожая Турецкого, сунул ему в карман. Слова при этом были сказаны просто восхитительные:

— Ты потом, от скуки и если в сон не потянет, полистай ее. Это типичный образец новой молодежной американской литературы. Я думаю, твоему английскому этот сленг будет хорошим подспорьем.

И Турецкий от нечего делать открыл удобную для кармана книжицу, стал читать, даже увлекся отчасти приключениями молодого рокера и его девушки, но больше их непритязательными диалогами, невольно восстанавливая в памяти, не натруженной, разумеется, практикой постоянного англоязычного общения, забытые выражения и обороты речи. Прав по-своему оказался Майер: понимать чужую речь — это одно, а вот выразить словами, что ты хочешь, — это уже задача. Впрочем, на бытовом, что называется, уровне с такой задачей Александр Борисович справлялся.

Покидая самолет, он вспомнил о книжке и пожалел, что не запомнил фамилии автора. Все-таки забавный там был сюжет, хотя и отчасти знакомый. Но откуда? И вдруг, уже на выходе, осенило. Так это ж когда-то, в незапамятные теперь годы, лет тридцать назад, не меньше, смотрел он на каком-то Московском кинофестивале знаменитый фильм Микеланджело Антониони «3абриски-пойнт». И не обрезанный по идеологическим (или советским морально-этическим) соображениям вариант, а полный. Вот-вот, сплошные аллюзии, как заметила бы образованная Ирина Генриховна, дражайшая супруга, даже не подозревающая, где может находиться в данный момент ее муж. Надо будет им с Нинкой послать отсюда открытку, что вот, мол, проезжая мимо Капитолия, вспомнил о вас, с чем и поздравляю. Только вряд ли они ее получат, у них раньше отпуск закончится, чем эта открытка дойдет до их турецкого отеля…

Он еще не думал, чем займется сразу по прибытии, предоставив случаю, или судьбе, самому распорядиться его временем. И никак не ожидал, что судьба предстанет перед ним буквально в следующую минуту в лице симпатичного высокого молодого человека, с вежливым полупоклоном обратившегося к нему на ломаном русском:

Я не ошибаюсь, мистер Турецки?

— Да, это я, — с достоинством ответил Александр Борисович, пожимая протянутую руку и передавая в другую свою сумку. — С кем имею честь? — спросил он по-английски.

Молодой человек забрал его сумку и представился помощником миссис Вильсон, Джимом Элиотом, можно просто Джимми. И при этом он так лучезарно улыбался, что Турецкий, прекрасно знавший об этой типично американской особенности, тем не менее заулыбался и сам, хотя особой к тому причины пока не видел.

Джимми, вероятно, был уже полностью проинструктирован и, усадив гостя в новенький серебристого цвета «форд», привез Турецкого не в один из многочисленных центральных отелей, а на относительно тихую и неширокую зеленую улицу, мощенную булыжником, по которому успокоительно шуршали колеса машины. С обеих сторон улицы, за разнообразными оградами, но одинаковыми зелеными лужайками с невысокими ровными шпалерами стриженых кустов, между купами высоких зеленых деревьев располагались ослепительно белые на солнце виллы. К полукруглому фасаду одной из этих вилл, окруженной низкой кованой оградой, и подъехал автомобиль.

Турецкий вышел и огляделся. В облике этого дома виделось ему нечто типично американское, несколько патриархальное, словно перенесенное из фильмов о временах Гражданской войны между Севером и Югом, но и очень напоминавшее дворянские российские усадьбы тургеневских бабушек и дедушек. Этакое милое, тщательно подновляемое прошлое, вызывающее в душе мягкое и ностальгическое наслаждение покоем. Александр Борисович даже удивился той гамме чувств, которую вызвала у него эта картина.

Между тем Джимми, подхватив сумку гостя, пригласил его пройти в двери, которые услужливо отворила пожилая афроамериканка, как давно уже усвоил Александр Борисович, и никак не иначе, никаких тебе негров и негритянок. Джимми немедленно представил его в качестве гостя миссис Вильсон. Женщина, решил Турецкий, наверное, была домоправительницей у Кэт и о нем уже знала. Александр Борисович с удовольствием пожал ей руку, выяснив, что может обращаться к ней как к мисс Кларе Джексон. И тут была непонятная игра — ведь Клара — это, кажется, что-то светлое? Но это — у французов. Им-то все можно, а здесь разве что на контрасте? Впрочем, тоже неплохо…

Его проводили в прохладную светлую комнату, с широким окном на лужайку и высоким потолком. Едва слышно работал кондиционер — оттого и дышалось легко. Женщина показала ему, где находятся туалет с ванной, и предложила располагаться. Миссис Вильсон, сказала она, должна появиться к ланчу, то есть фактически в ближайшие час-полтора. И ушла. Джимми тоже раскланялся, заявив, что появится позже, чтобы выяснить программу пребывания мистера Турецки и узнать, какую помощь ему надо будет оказать.

Объяснять сейчас помощнику заместителя генерального прокурора Соединенных Штатов свою нужду, которая и занесла его, Турецкого, на Американский континент, он не стал. Раз уж «подружка Кэт» так обставила сам факт его прибытия сюда, значит, на то у нее были свои причины. Или это — просто удачный повод увидеть наконец вблизи, рядом с собой, «любимого Сашью», — а ведь их нежной дружбе, пожалуй, скоро исполнится десять лет, не меньше! Ну да, если считать со дня их первого знакомства в «Файв левел»…

В ожидании ланча и, соответственно, встречи с Кэтрин Турецкий снял свой официальный костюм и надел легкие светлые брюки и ковбойку в веселенькую клетку, после чего почувствовал себя окончательно свободно и по-домашнему. А чтобы не сидеть без дела, решил пройтись по небольшому парку, окружавшему дом.

Было приятно медленно вышагивать по узким, утрамбованным хрустящим песком дорожкам, прислушиваться к негромкому, ровному гулу города, представлявшего огромный, грохочущий суматошной жизнью мегаполис, но умевшего дарить и такие вот укромные уголки покоя, вдыхать аромат незнакомых цветов.

Турецкий посмотрел под ноги и вдруг с тихим ужасом обнаружил у обочины дорожки пыльные такие, серые валики пуха. Снова тополь, будь он проклят! И тут этот цветущий тополь! Но, внимательно оглядевшись снова, Александр Борисович с несказанным облегчением обнаружил, что его страх оказался напрасным. Тополя, конечно, были, но их ловко обрезали, обстригли, и теперь эти причудливые, окутанные шелестящей зеленью уроды не грозили ему цветением. Однако откуда тогда взялся этот пух? Не с Луны же прилетел?

Словно превратившись в охотника за привидениями, Турецкий принялся пристально изучать окрестности виллы и вскоре обнаружил-таки источник заразы. Но это были не деревья, а отдельные пушинки, которые прилетали сюда бог весть, откуда, может, с других окраин Вашингтона или из окружающих его городов, коим нет числа. Не везде либо не одновременно по чьему-то недосмотру стригли городские экологические службы этих угнетателей рода человеческого. Нет, ученые всего мира, например, абсолютно твердо уверены, что тополя абсорбируют опасную для. человека радиацию. Даже знаменитый Курчатов потребовал, говорят, высадить вдоль всего Ленинского проспекта тополя, чтобы с их помощью максимально снизить уровень возможной радиации — в Москве всегда хватало объектов атомной физики. Та же картина — целые тополиные рощи — и в районе метро «Сокол», где стоит теперь мрачный памятник «бороде». И вот уж где настоящие летние метели! Тополя, возможно, и полезны во все времена года, кроме… двух-трех недель своего цветения. Потому что тогда у Турецкого, вопреки всем уверениям врачей, что тополь здесь ни при чём, начинались приступы аллергии. Мало того, что тополиные вьюги засоряли город, они забивали глаза и ноздри, они заставляли чихать и плакать от непрекращающегося насморка, короче, они были лютыми врагами Александра Борисовича, представлявшего собой далеко не худший и не самый беспомощный образчик человеческих особей. И, обнаружив сейчас серые свалявшиеся «колбаски», которые он так любил поджигать в московских дворах в детстве, что иной раз приводило к непредсказуемым последствиям, Александр чисто машинально воровато обернулся, не видит ли его кто, и полез в карман за зажигалкой, чтобы привести казнь в исполнение, но вовремя одумался. Он. не дома, на той, уже не существующей Собачьей площадке, где в худшем случае мог бы заработать от давно покойного дворника дяди Мусы метлой по шее, а у черта на куличках, в Америке, и тут свои законы. Хрен их всех знает, может, за такой «подвиг» нарушителю закона грозит тюрьма? Тут «защитников природы» следует опасаться, они на все способны.

Постоял и пошел себе, дальше, но радужное настроение было явно подпорчено вторжением в его жизнь лютого врага. Ведь раз летают, значит, стригут не везде. А как у них в Бостоне с этим делом? Или в Нью-Йорке?

Можно сказать, что в данном случае он будто в лужу глядел. Хотя даже представить себе не мог, какие испытания его ожидают…

…Ее быстрые цокающие шажки — еще очень подходило слово «решительные» — он бы узнал и с закрытыми глазами. Короткий звонкий пробег, сумка, летящая в одну сторону, светлый плащ — в другую, и «красотка Кэт» с восторженным визгом повисла у него на шее.

Затем последовали весьма скромные поцелуи — скорее приятельские, нежели любовные, и легкое смущение.

— Извини, — скромно потупясь, объяснила свою реакцию Кэт, — очевидно, не пристало так вести себя заместителю генерального прокурора Штатов с коллегой из прокуратуры Росси», но меня оправдывает то обстоятельство, что оба мы все-таки коллеги и почти равны по званию, так?

— Ага, — оглядываясь, нет ли посторонних, кивнул Турецкий и, услышав шаги в отдалении, решил, что несколько секунд у него все же имеются, после чего быстро притянул к себе Кэт и притиснул так, что она сильно напряглась. И отпустил, продолжая держать в руке лишь ее узкую ладонь, которую ему следовало почтительно поцеловать, но желательно уже при свидетелях. Которые и не замедлили появиться — мисс Клара и вечно улыбающийся Джимми. И тогда Турецкий расшаркался, да так, что Кэт с трудом удержалась от смеха.

В присутствии Джима он рассказал ей о своей миссии в Нью-Йорк и Бостон, которая заключалась в том, чтобы встретиться с бывшими российскими подданными и, если те не станут возражать, задать им несколько интересующих следствие вопросов. В случае отказа от встречи придется обратиться за помощью в соответствующие федеральные органы, частная договоренность с которыми уже имеется. Турецкий пока не хотел раскрывать смысла своей операции. Наедине он, конечно же, ничего не утаит от Кэт, ибо это обстоятельство и явится непременным условием того, что она не откажет ему в помощи. Кэт, которой долго объяснять ничего не надо было, поняла причину его немногословности и перевела разговор на общих знакомых, — словом, далее последовал типичный светский треп за ланчем.

И еще один вопрос решился. Турецкого смущало его присутствие в доме высокой государственной чиновницы, которая ко всему прочему была незамужней. Словом, не отразится ли его пребывание каким-то образом на ее деловой и общественной репутации?

Нет, не отразится, тем более что пребывание это, как ей известно, весьма кратковременное, ведь уже завтра утром он собирается вылететь в Нью-Йорк, а оттуда — в Бостон? Или ее неточно информировали? Но, оказалось, что информировали совершенно точно, а кроме того, сегодня вечером у Кэт соберутся несколько человек, с которыми Турецкий, возможно, уже знаком по прошлым своим приездам, так что скучать ему наверняка не придется.

Затем последовал вопрос, есть ли с его стороны отдельные пожелания. Их не было, и ланч закончился к взаимному удовлетворению.

Кэтрин вместе с Джимми уехали, а Турецкому хозяйка предоставила возможность связаться с теми, кто ему понадобится в дальнейшей работе. Чем Александр немедленно и занялся.

Он достал визитку, врученную ему Майером, и набрал номер телефона Стивена Мэрфи.

Отозвался приятный баритон.

— Здравствуйте, мистер Мэрфи, — сказал по-русски Турецкий, — я звоню вам по рекомендации Майкла.

Так сказал Александру сам Миша.

— О, мистер Турецки? — тоже по-русски ответил Мэрфи. — Я в курсе. Здравствуйте. Вы где?

— Я — в Вашингтоне, завтра утром отправлюсь в Нью-Йорк, а оттуда сразу в Бостон.

— Отлично, Майкл описал мне вас, надеюсь, я без труда узнаю. Значит, на месте мы обо всем и договоримся. Я, возможно, сумею оказать вам посильную помощь. Но, вы представляете себе, конечно, в пределах, да?

— Ecтecтвeннo, только в пределах дозволенного и ничего сверх того, — посмеиваясь, ответил Турецкий. — На всякий случай я повешу себе на грудь бейдж «Тур», так будет проще. А каким рейсом вы предложили бы мне прилететь? У вас же тут, кажется, летают каждый чай?

— С учетом широко известной российской медлительности прилетайте двенадцатичасовым, устроит?

— Вполне. Спасибо, и до встречи. — Турецкий положил трубку и сказал вслух— уже самому себе: — Я им всем покажу «широко известную российскую медлительность»! Они у меня еще побегают! Деловые они тут все…

2

Он вылетел в Нью-Йорк, провожаемый Джимом, у которого за всю дорогу к аэропорту нашелся только один сакраментальный вопрос: «Как настроение?» Интересный, надо сказать, вопрос, хотя он и не требовал определенного или подробного ответа. Как, собственно, все у американцев. Ведь, спрашивая, например, о жизни, они просто демонстрируют свое хорошее к тебе отношение, не больше. И отвечать надо так же кратко: «О’кей!», иного никто от тебя и не ждет. Если не хочешь, конечно, прослыть жутким занудой.

Точно так же ответил и Турецкий. Но… если бы «лучезарный» Джимми дал себе труд хотя бы уточнить свой вопрос, он мог бы получить куда более развернутый ответ. А Турецкому было бы что рассказать. Правда, он все равно не стал бы этого делать, но совсем по другим причинам, о коих знать помощнику миссис Кэтрин не полагалось…

Гостей вечером было немного. Несколько супружеских пар средних лет, которым она с видимым удовольствием представила своего коллегу и друга из Москвы, а также чудный парень из Пентагона Джек Фрэнки с молодой женой. Джек входил в ту, самую первую группу выпускников «Файв левел», в которой была и Кэт. А кроме того, Александр встречался с Фрэнки в прошлый свой прилет из России. Женщины отправились сплетничать, как предупредила Кэт, мужчины, давно знакомые между собой, занялись коктейлями, а Александр с Джеком удалились в парк, где, прогуливаясь по песчаной, освещенной низкими шарами ночных фонарей дорожке, заговорили о деле, которое привело сюда Турецкого.

Собственно, Фрэнки уже пару раз обеспечивал — исключительно по старой памяти, а также по личной просьбе Реддвея, что фактически граничило с «дружеским указанием», — техническую сторону расследований Турецкого, нередко проходящих по самому острию законности. Примерно такая же ситуация сложилась и теперь. И Александр просто хотел с Джеком по-дружески посоветоваться.

Он рассказал, что ему требуется. Не забыл упомянуть и об агенте ФБР, с которым встретится уже завтра и на помощь которого — исключительно в пределах дозволенного — рассчитывал. От Джека не следовало ничего утаивать.

Джек посмеялся над столь традиционной, но редко исполнимой формулировкой и добавил, что если потребуется какая-нибудь, даже очень сложная в техническом отношении помощь, то он найдет быстрый способ оказать ее старому товарищу. Если же потребуются криминалистические или судебно-медицинские экспертизы, то с этим делом лучше всего сразу обращаться в ведомство Кэт — в Министерстве юстиции отличные лаборатории. Ну а такие акции, как незаметное проникновение в чужое жилье, проведение быстрых и одновременно тщательных обысков, скоротечные анализы на месте и прочие «шпионские хитрости», — их ведь они проходили вместе еще в школе «Файв левел». И решающего часто в подобных операциях фактора оперативной необходимости никто не отменял, ни одна спецслужба мира. Да, все понимают и даже сочувствуют, что вопреки всем принципам им приходится иногда понемногу нарушать закон, но что поделаешь, если… Как это в кино у русских? Джек и другие его товарищи в Гармиш-Партенкирхене всегда с искренним восхищением смеялись, когда Турецкий цитировал им слова известной советской песни насчет того, что «если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет», ну и так далее. Они понимали в этом толк и четко осознавали свою ответственность.

По этой же причине Джек не сомневался, что сотрудник Федерального бюро, с которым доведется работать короткое время Александру, наверняка лишен комплекса сугубого законника, а значит, и проблемы с ним не возникнут. Уж, во всяком случае, Джеку Турецкий мог верить вполне, он тут был не гостем, а своим и, более того, облеченным важнейшими государственными секретами. Что не мешало, однако, ему оставаться «своим парнем», но опять-таки все в тех же «разумных пределах».

Джек выдал все свои телефоны на случай крайней необходимости, забрал жену и уехал. Покинули гостеприимный дом и другие гости, Турецким особо никто не интересовался — российская экзотика уступила место трезвому прагматизму. Правда, на вопросительный взгляд одного из гостей Кэтрин с легкостью ловкого игрока в пинг-понг заметила, что сама позаботится о ночлеге своего гостя. Так что возможные предложения довезти его в его отель, или где он там устроился, отпали сами собой.

Александр поднялся в отведенную ему комнату.

В нижнем этаже дома наконец все успокоилось, и погас свет, и, когда он уже находился в постели, появилась наконец Кэт, словно изображая хитрую девчонку, удравшую из-под опеки строгих родителей для того, чтобы вволю отдаться запретным, естественно, но такие изумительным искушениям, от которых не только голова кругом, но и все остальное.

— Ты не устал? — спросила она. И добавила, для того, видно, чтобы расставить все, как говорится, точки над «і» и прочими необходимыми буквами: — Это мой первый и последний к тебе сегодня вопрос.

И Турецкий засмеялся, вспомнив по аналогии анекдот про одного еврея, который явился в аэроклуб, чтобы совершить свой первый в жизни прыжок с парашютом. А после удачного приземления он потребовал, чтобы инструктор записал ему два прыжка — первый и последний.

Он не преминул тут же поделиться причиной своего смеха с Кэт, и та тоже зашлась в хохоте, а когда оба они вдруг словно осознали, что уже происходит, всхлипы смеха плавно уступили место всхлипам страсти…

«Красотка Кэт»… А ведь она была не самой красивой в том, первом выпуске. Куда изящней и привлекательней ее казалась, например, француженка Марго Ляффон, другие девушки в группе. Но именно на ней остановил тогда свой взгляд Турецкий, почувствовав в этой мулатке, вероятно, то, к чему стремился всю жизнь, обладая разными женщинами. И она это поняла. И однажды они оказались вдвоем после сложной и чрезвычайно опасной операции, которую только что завершили. Это было на окраине Тель-Авива, где группа «Файв левела» ликвидировала гнездо международных террористов[5].

И первичный мужской интерес быстро сменился благодарной и нежной привязанностью, не требующей, однако, никаких кардинальных перемен в жизни. После этого они изредка встречались, помогали друг другу по служебным делам, когда в том была необходимость, Турецкого такое положение устраивало вполне, а что об этом думала Кэт, он как-то не задумывался. Правда, однажды она проронила вслух: «Эх, Сашка, бросил бы ты все на свете, да женился на мне, и был бы, как у Христа… где?» Он объяснил Кэт, что означает находиться «за пазухой», и больше к этому вопросу они не возвращались.

Нет, позже она как-то заметила, видимо, тщательно подыскивая нужное ей русское слово:

— Я тогда немного разгорелась, да?

Турецкий внимательно посмотрел на нее и сообразил, о чем она думает.

— Лучше сказать: немного погорячилась.

— Да? Интересно…

Но это совсем не значило, что потом она его не любила и не отдавалась ему всякий раз с жаркой, поистине африканской страстью.

Но всему приходит конец, даже «африканским страстям»…

3

Милая стюардесса привлекла внимание пассажиров к тому, что их самолет через пять минут совершит посадку в одном из старейших и красивейших городов Америки, в столице Новой Англии, великолепном Бостоне!

Рейс неожиданно оказался коротким. И дело не в том, что по чьей-то воле изменилось расстояние от Нью-Йорка до Бостона. Просто Турецкий не мог избавиться от ощущения стремительности, с которой развивались события в рассказе того самого профессора Купченко, уже немолодого человека, к которому его направила Кэтрин Вильсон. Пожилой профессор говорил медленно и негромко, как это принято у опытных юристов, но столько экспрессии, силы и боли было в его словах и в каждой паузе, что Турецкий ощутил себя зрителем, настороженно застывшим у экрана телевизора, на котором развивалось бурное, стремительное и в то же время несущее важный смысл действие.

Александра Борисовича с первых же минут поразила фраза: «Эмигрантом надо родиться. Стать им невозможно. Для этого надо поменять кожу, а она у меня с рождения одна-единственная».

Произнеся эти слова, Роман Романович Купченко поднял руки, потряс ими в воздухе и добавил: «И я ее, единственную, ношу с тех пор». Турецкий все понял. Шкуру меняют змеи и, наверное, подонки типа Липского. Человек не меняет ничего. Сам не меняет. За него это делают другие люди и неподвластные ему обстоятельства. Особенно в эмиграции.

Турецкий закрыл глаза. Самолет совершал свой бешеный прыжок из Нью-Йорка в Бостон, а он в этой захватывающей скорости, нагнетаемой могучим двигателем, различал совершенно иные движения: случайные, дерганые, почти конвульсивные. Следуя рассказу Романа Романовича, Александр Борисович прокручивал на экране сознания собственное кино, которое одновременно принадлежало и Купченко, и ему, первому помощнику генерального прокурора. Они оба были юристами, однако профессиональное единство не брачные узы и тем более не бандитская шайка, сплоченная законом омерты или клятвой: «Сука буду!» Жизнь у человека, как и у дерева, развивается в разные стороны: вверх, вбок, по прямой и по косой. Даже вниз они идут одинаково, человек и дерево, — в землю.

Но если для нормальных людей это развитие от первого писка до гробовой доски во многом предсказуемо, то для эмигрантов, если они стали таковыми по воле случая, движения по жизни чаще всего непредсказуемы. И ему, важному российскому прокурору, смолоду трудяге, и успешному американскому юристу Купченко, так и не ставшему иностранцем, все равно как Востоку и Западу у Ричарда Киплинга, «вместе никак не сойтись». Вернее, не могли сойтись и эти двое: Купченко и Липский.

Они встретились в таксопарке еще молодыми и не погрузившимися в безнадежность. На Липском были белые штаны с едва заметными разводами на тех местах, где пот наиболее зол. Красная рубашка с отложным воротником, соседствуя с этими белыми и слегка пятнистыми штанами, превращала Леву в жиголо-неудачника.

«Есть такая порода мужиков, — сказал Роман Романович, — их надо бояться». Но, оказывается, тогда Купченко этого еще не знал. Он никогда и ничего не боялся, не потому, что был храбр, как Ричард Львиное Сердце, или безумен, как Гамлет. В эмиграции, в Штатах, Роман Романович оказался вроде бы по собственной воле, но какая это, к черту, воля, если малейшего реального представления об эмиграции он не имел. О стране, в которой он оказался рядом с жиголо-неудачником, он знал только одно: «Америка России подарила пароход!»

Конечно, были и другие знания — книжные, а в жизни Америка и в самом деле дарила пароходы и прочие движущиеся конструкции, и вечно спящие небоскребы, но только не пришлым. Засыпавшись на экзамене (Роман Романович, забравшись в «форде» на горку, нечаянно отпустил педаль тормоза, и машина резво покатилась задом вниз), он расстался с надеждой зарабатывать доллары, весело мотаясь по городу в солнечно-желтом такси.

Левушка — так в ту пору еще называл Купченко возникшего из неизвестности напарника по несчастью, — оказавшись за рулем, сдрейфил, точно сидел не в обтянутой кожей кабине, а в голом бронированном нутре то ли танка, то ли еще какой-то бронемашины и впереди его ждало кровавое побоище. Потом они вдвоем долго бегали по городу в поисках какого-либо эмигрантского счастья. Липский таскал Романа Романовича от католиков к протестантам. Потом уговаривал заглянуть в секту пастора Муна. Там, шептал он, деньги дают.

Ничего и нигде, кроме благословений, они не получали. В синагоге, куда примчались по призыву Липского, ребе спросил: «Ну что, дети мои, уже набегались?» Еще он сказал, посмотрев на Липского: «Тебе я могу вернуть частицу твоей крайней плоти. И пришью ее, только чтоб ты стал счастливым. Тебя мне жалко. А твоего друга — так нет. Он крепче тебя».

Счастья все не было. И Купченко перестал называть Липского таким теплым именем «Левушка».

Прежде всего он понял, что этот тип никогда не сидел ни в тюрьме, ни на зоне, хотя утверждал, что провел там немалое время за свое лихое диссидентство. И еще, решил со временем Купченко, может, Липский и писал статьи, сценарии и еще что-то, но что толку, если в нем нельзя было отыскать, даже при пристальном разглядывании, крупицы таланта. Об талантливого человека обжигаешься или замерзаешь в его присутствии. Однако Липский твердил: «Меня гноили именно за мой безразмерный талант, за мою конгениальность!»

Купченко как-то собрался спросить его: «Если ты такой креативный, какого же хрена ты торчишь здесь, выманивая ласково-просящим взглядом подарки у пастырей всех сущих на земле конфессий?» Но не спросил. И с этого, можно считать, между ними начались трения, приведшие к значительным неприятностям. И потому, что не хватило воли указать Липскому его место на эмигрантском задворье, их двуединость в поисках хлеба насущного превратилась в сущий раздрай.

Но когда они от безысходности, пожалуй, сели с Липским писать роман, сочинительство неожиданно пошло довольно резво. Наверное, от пережитых обид и страданий, от кукишей и оплеух, слившихся в Большую обиду, сочинительство даже не пошло, а побежало, понеслось.

«А ты говорил, где родился, там и сгодился, а это что тебе, фуфло, это — литература, это проза!» — вопил Липский, заканчивая громкое чтение каждого нового куска романа. И в самом деле, то, что Купченко узнал, чему поразился, что пережил и не выплюнул, а сохранил в себе и пристроил к месту и делу, красиво и складно наполняло его гордостью и иным чувством, которое он, стесняясь, называл случайным счастьем.

Самолет пел свою обыденно заунывную песню, негромкую, усыпляющую, стюардессы плавали по салону, как вальяжные рыбки в аквариуме. Александру Борисовичу временами становилось неясно, спит ли он, окунаясь в жизнь Романа Романовича, или вспоминает свою собственную одиссею. Странно, но за короткое время ему, в общем-то, понравился человек, который все-таки нашел свое место в жизни, выскочил из цепкого притяжения эмигрантского поля и живет в районе «Квинс» города Нью-Йорка, словно на Ширяевом поле в Сокольниках: все мое, все привычно, будто появился на свет на Бродвее, а не родился на Пятой Черкизовской улице, сбоку от Преображенки.

Объявили о скорой посадке, но Турецкому не хотелось открывать глаза, и он решил до конца досмотреть фильм, сценарий для которого писали два непохожих друг на друга человека.

Радостное чувство у Купченко померкло, как только возник разговор о гонораре, авторстве и всем прочем, что сопровождает дела литературные. Липский тащил одеяло на себя, требовал большую долю гонорара, утверждал, что писал роман в одиночестве: ну что, мол, толку в том, что Роман Романович делился с ним своей жизнью, страхами и восторгами, ведь писал-то текст он, Липский, он, мол, больше Купченко находился за письменным столом, чаще тыкал пальцами в клавиши электрической машинки. В общем, память у бывшего Левушки оказалась очень даже короткой, когда сочиненное ими стало превращаться в нечто реальное, которое вот-вот будут читать люди, много, много людей.

Роман Романович задумался о будущем, которое опять затуманилось. А Липский звонил ему: «Моя фамилия будет стоять перед твоей!» «Почему?» — спрашивал его Купченко. «Так по алфавиту», — говорил Липский. «Ивритскому, что ли?» — ехидно спрашивал Купченко.

Роману Романовичу не хотелось думать о погружавшемся в туман будущем. Он только вздыхал: Липский медленно, но упорно сходит с ума. Или намеренно сводит в болото сумасшествия Романа Романовича.

А вскоре он просто-напросто взял да украл еще новенькую тогда машинку — это мягко блестевшее серой эмалью электрическое чудо. Попросил, ссылаясь на то, что нужно поправить пару эпизодов, и не вернул, зажал с концами…

Негромко, но довольно ощутимо отозвались в корпусе авиалайнера выплывшие из его чрева шасси. Что-то говорила стюардесса, наклонившись над Александром Борисовичем. Он открыл глаза и привычно осмотрелся: ремень безопасности был застегнут, столик убран…

— Нет, — сказала стюардесса, — вы законопослушный пассажир, но на лице у вас была такая грусть, что мне захотелось сказать вам доброе слово. Вам что-то печальное снилось?

— Вы ошибаетесь, — негромко произнес Турецкий, — мне снилось, что недостойный будет наказан, а чистого человека причислят к лику святых.

— Да, — сказала стюардесса, — так бывает во сне.

— Я сделаю это наяву. Я сделаю это в жизни, такой же реальной, как истинно то, что мы с вами садимся в аэропорту города Великого чаепития.

Стюардесса улыбнулась:

— У вас хороший английский.

— Да, мэм, вы угадали: я из России, я упрямый.

— Бог будет с вами, мистер русский.

Самолет плотно прижался хорошо вулканизированной резиной к полю Бостонского аэропорта. И вскоре Турецкий решительно шагал по «рукаву». В памяти возникла извиняющаяся улыбка Романа Романовича: «Знаете, Липский в конце концов начисто забыл о том, что мы писали роман в четыре руки. А я помнил, что каждый раз, уступая мне место за письменным столом, он говорил: «Садись скорее, Рома, а то сиденье остынет». Вы знаете, господин Турецкий, он забыл обо всем, что нас когда-то связывало. Вот забыл и вернуть машинку. Да, я вам об этом уже говорил, и вот только потом, много лет спустя, когда в суде разбирали вопрос об авторстве громко прошумевшего по всему миру нашего романа, я понял, почему Липский, как любят говорить сейчас у нас в России, «приватизировал» мою машинку. Он не хотел оставлять следов даже от кончиков моих пальцев на квадратных клавишах «Ай-би-эм».

Прямо перед Турецким бежала лента эскалатора, но он, сам не зная почему, стал подниматься по соседствующей с эскалатором лестнице. Каждый шаг Александра Борисовича сопровождался пропущенным через сжатые зубы словом: «Сука» — шаг, «Подонок» — шаг, «Дерьмо!»— еще один шаг… Это же надо так накрутить себя, злобно и с огромной силой, чтобы сжечь собственную память, а на пепелище выстроить чужую историю. До встречи с Купченко Липский ничего не знал из того, о чем они писали в своем романе. Всякие там медико-биологические и баллистические экспертизы, дознания, оперативно-розыскные мероприятия… Липский записывал эти термины на клочках бумаги и заучивал их. Для чего? А чтобы потом бросаться этими словами в зале заседания суда, суда уже не из их романа, а из жизни: «Слушается дело «Липский против Купченко».

«И все-таки талантливой оказалась сволочь!» — еще один шаг.

Восемь шагов подряд. Еще три шага. Наконец лестница осталась позади, и Турецкий во весь голос грязно выругался на чистом русском языке.

4

Александр Борисович нацепил на верхний кармашек пиджака табличку с выведенным на ней крупными красными буквами словом «Тур», подхватил сумку и направился к выходу. Пассажиров было совсем немного, и его заметить было нетрудно.

И действительно, от никелированного ограждения ему призывно помахал рукой незнакомец, чем-то отдаленно — вот же все-таки влияние профессии! — напоминающий Майкла Майера. Он был так же невысок, но, видимо, крепок в кости, словно агентов доставали из одной коробки, только вот волосы у него были не зачесаны на пробор, а кучерявые, словно у блондина-цыгана. И глаза — темные такие сливы.

Ну да, вспомнил Турецкий, он же из донских казаков, этот Станислав Марфин. Или Стив Мэрфи — по-американски.

Они приветствовали друг друга по-английски, но, усевшись в машину, словно условившись заранее, сразу заговорили по-русски.

Стив — так он просил себя называть — уже примерно знал, что надо Саше и чем, какими средствами он располагает, чтобы ненароком не поставить приезжего детектива — так тот представлял себе деятельность Турецкого — в неловкое положение. У него было на выбор несколько предложений по части жилья.

Во-первых, еще во вчерашнем телефонном разговоре они обозначили необходимый район — это был Бек-Бей, неподалеку от Бродвея. У них, заметил Стив, в каждом крупном городе имеется свой Бродвей.

На другой стороне, если переехать через мост над Чарльз-ривер, находится знаменитый Кэмбридж, немного западнее — Гарвард, это ведь не только университетские городки, но и известные увеселительные молодежные места, а по эту сторону реки, неподалеку — Бостонский университет, масса колледжей, где также полно баров, пабов — кипящая молодежная жизнь. И совсем не худо было бы посетить эти места, когда еще доведется! Там же и Брайтон-авеню, где проживает Липский. То есть, по сути, все практически рядом. Это радовало Турецкого.

Его не радовало другое: по дороге из аэропорта он успел заметить легкую такую, редкую еще метелицу, которая могла сулить ему крупные неприятности. И Александр Борисович, возможно, не совсем вежливо, перебил Стива вопросом: у них в Бостоне что, не обрезают тополя?

Видимо, интерес, скажем, к теще президента Соединенных Штатов вызвал бы меньшее удивление. Стив едва не затормозил, машина, во всяком случае, будто споткнулась. Несколько секунд тянулась пауза. Затем Стив, медленно повернув голову к Турецкому, предельно вежливо осведомился:

— А что, это имеет принципиальное значение для вашего расследования, мистер… э-э, Саша?

Пришла очередь захлебнуться Турецкому. Но, не обижая спросившего, он постарался объяснить, что его физическое состояние зависит, как это ни печально, от времени цветения тополей. Он не виноват, но, к сожалению, ничего с собой поделать не может. Видимо, влияние возраста — прежде острых приступов аллергии он не испытывал.

Турецкий мямлил свою бесконечную жалобу, а Мэрфи с полным пониманием в глазах улыбался и огорченно покачивал кудрявой головой:

— Да у нас их и обрезают, и стригут накануне цветения, но… Я ничего не смыслю ни в современной экологии, ни в бурной деятельности ее апологетов. То они борются за здоровье населения, то начинают защищать эти самые тополя, обрезание которых якобы сокращает им жизнь и тем самым Лишает каких-то заслуженных привилегий перед другими представителями растительного. мира, то еще какие-то проблемы находятся — уж совершенно неразрешимые. Недавно в местных газетах шла дискуссия, что делать с тополями. Сошлись, по-моему, на том, чтобы резать-таки. И тут же возникла какая-то новая теория — то ли чем-то опылять, то ли делать специальные прививки. Но, как видите, пока они пылят. А найти что-то приемлемое среднее дискутирующие стороны не могут — свобода мнений, никуда не денешься… А у вас есть предложение? — с улыбкой повернулся он к Турецкому.

— Есть… Знаю такой анекдот, — болезненно морщась, сказал Александр. — Может быть, слышали… Одна еврейская община построила баню. И все было хорошо, пока не дошли до пола. Одни говорят, что надо стругать доски, чтоб не было заноз, а другие говорят, что на скользком полу евреи будут падать и разбивать себе затылки. Слышали, Стив?

— Нет! — с интересом откликнулся Мэрфи — любопытный потомок славных донских казаков.

— Короче, ни до чего не договорившись, отправились к раввину, чтобы тот их рассудил. Привели каждый свои аргументы, ребе удалился советоваться с Богом, наконец вышел. «Стругать доски, — говорит он, — надо!» «Ура!» — закричала часть евреев. «Но струганой стороной будем класть вниз!» «Ура!» — закричали остальные евреи. На том и порешили.

Машина не ехала, машина дергалась из стороны в сторону, отпугивая другие, ехавшие в их направлении автомобили. Стив хохотал, «как зарезанный» — уж это выражение потомок донских казаков должен был знать. Он, вообще, как позже выяснилось, много чего знал. Но с этой минуты у них установились не столько даже теплые рабочие, сколько приятельские отношения, что, собственно, и требовалось Александру Борисовичу.

А касательно тополей, сошлись на том, что их таки надо опрыскивать, но потом обязательно обрезать, и тогда в городе будет полный порядок. Мэрфи пообещал передать эти соображения в городскую мэрию, если к тому времени там не найдут более радикального способа решения вопроса. Слабое, конечно, утешение для Александра Борисовича, но другого-то все равно не было. Пришлось довольствоваться тем, что есть. И выбирать место, где остановиться, исходя из соображений антитополиной безопасности.

Стив предложил Турецкому остановиться в небольшой гостинице, расположенной в четырехэтажном старом доме, странным образом затесавшемся в компанию суровых и мрачноватых на вид многоэтажных строений, типичных таких американских небоскребов с туристических буклетов, неподалеку от делового центра города. Показалось, что растительности здесь немного. Нет, лужаек-то хватало, и зелень — в виде густых кустарников — была на каждом свободном от застройки пятачке, но высоких деревьев не было видно. Или же здесь прямые, длинные улицы с высокими стенами домов уже, как говорится, по определению создавали тоннели, удобные для ускоренного движения воздуха, ветра, а значит, и «новогодней пляски» тополиного пуха здесь можно не ожидать.

Гостиничный номер оказался небольшим, непритязательным, но удобным, а главное, недорогим. Рассчитывая пробыть здесь не больше пяти дней — это в самом крайнем случае, Турецкий заплатил за все про все, включая кондиционер, телефон и прочие блага цивилизации, немного больше трехсот долларов. А много ли ему надо было? Большая двуспальная кровать. Стив заметил, что ее обычно называют «кинг-сайз». Душевая кабина, туалет, что тебе еще надо, Турецкий? И вид из окна на нескончаемую стену из стекла и бетона — небоскреб напротив. Солнце тебе не нужно, захочешь позагорать, вали отсюда в порт, там тебе и экзотика военно-морской базы, и пляжи, и вода Атлантического океана. Сюда же солнце заглядывать не станет, зато мягкий полумрак — самое то, чтоб глаза отдыхали, тем более что они уже, кажется, начинают потихоньку слезиться…

Без сложностей решился и вопрос с транспортом. Метро под боком. Особых красот там нет, смотреть, честно говоря, вообще не на что, но поезда удобные, современные. А все дело — спустился, проехал, поднялся — и нет забот. Полно такси. Но если Турецкому нужна машина для личного пользования, можно в любую минуту взять на прокат. Дороговато, зато новенькая. Александр Борисович решил с этим вопросом пока повременить. Ситуация подскажет.

Оставалось теперь поехать на Брайтон-авеню, чтобы найти дом и квартиру, в которой проживает «известный писатель» мистер Липский Лев Зиновьевич.

Его дом не представлял собой ничего примечательного. Обычная краснокирпичная башня на двадцать с чем-то этажей — рядом было много похожих — может быть, как показалось Турецкому, не очень опрятная, либо стены этого дома не несли на себе печати постоянного человеческого внимания. Стив, заметив некий скепсис в глазах Александра, сказал, словно бы безотносительно к осматриваемому предмету, что в Бостоне большая ирландская колония, много итальянцев, есть русские. А потом не надо забывать, что Бостон — еще и крупнейший в Штатах университетский город, значит, среда здесь самая разнообразная, многоязыкая, где ж взяться единому стилю либо индивидуальной городской ауре?

Турецкому понравилось такое объяснение. А потом Стив сказал, что, если бы мистер Липский сейчас находился дома, об этом наверняка знали бы консьержка либо владелец дома. Если же его нет или он в отъезде, то тем более. Выяснить можно без проблем. Зайти и сказать, что приехал коллега из России — в этом ведь нет ничего предосудительного и тем более подозрительного?

На вопрос, почему это должно быть кому-то известно — ну, об отсутствии Липского? — Стив пояснил, что, когда жилец уезжает куда-то и на определенное время, он имеет все основания не платить за электричество, за газ, уборку помещений, за то, за другое, за третье. Люди экономят, им это выгодно. Как все, оказывается, просто.

А в том, что это в самом деле было не сложно, Турецкий тут же убедился лично. Оказывается, еще вчера, после телефонного разговора, Стив смотался по указанному адресу и узнал, что мистер Липский, проживавший на двенадцатом этаже, вылетел в командировку. И сказал, что в Москве задержится недолго, не более недели. Ну а визитная карточка Майера с Написанным им собственноручно телефонным номером Мэрфи, протянутая Стиву Турецким, лишь подтвердила звонок самого Майкла. Все-таки американцы, даже если они и русские американцы, поразительно деловые люди и не теряют времени на раскачку.

Таким образом, если мистер Саша готов, операцию можно будет начать в любой удобный ему момент. Правда, провести дополнительную проверку тоже не мешало бы.

Теперь настала пора посвятить Стива и в частности операции. Для этого они перешли через улицу и устроились за столиком небольшой, но очень опрятной пиццерии.

Стив поинтересовался, что хочет себе заказать Саша, а тот предоставил право выбора Стиву. Оба рассмеялись, когда Мэрфи объяснил: в этом заведении готовят пиццу из сорока сортов муки. И знатоки это обстоятельство всегда учитывают.

Знатоком Турецкий не был, да и к пицце, как таковой, всегда относился без почтения, считая употребление ее баловством ленивых и не заботящихся о своем здоровье, совершенно равнодушных к настоящей кухне людей. Стив стал спорить. Остановились на том, что надо попробовать несколько разных вариантов — хозяину пиццерии, лупоглазому итальянцу, эта идея явно пришлась по душе. И вот тут Турецкий понял, что скоро им выйти отсюда, пожалуй, не удастся. Да к тому же «освоить» большое количество вкусно хрустящего, ароматного, напичканного бог весть какими начинками теста без соответствующего напитка просто и не получилось бы. Шла и кока, и совсем невкусное красное калифорнийское вино, по поводу которого Стив, наклонившись поближе к Саше, сказал, что, на его взгляд, это порядочное говно. И тут их вкусы, оказывается, тоже сошлись. И по этому поводу Турецкий немедленно рассказал Мэрфи очередной анекдот про российский общепит, объяснив предварительно значение этого термина. Стив уже прямо дрожал от нетерпения услышать, похоже, что информация такого рода могла быть самой замечательной платой за оказываемую им помощь.

А, собственно, сам анекдот состоял из вопроса и ответа. Итак: «Почему вы не ходите обедать в эту столовую?» Ответ: «Во-первых, там кормят говном, а во-вторых, мало дают».

На утробный, рычащий смех Мэрфи стали оборачиваться другие посетители, и Турецкий счел за лучшее временно с анекдотами завязать, чтобы хороший человек случайно не подавился действительно вкусными «хрустиками».

Покончив, таким образом, с обедом, Стив поинтересовался дальнейшими планами на оставшуюся, вторую половину дня. Турецкий, например, не возражал бы уже сегодня проникнуть в квартиру Липского. Если, разумеется, у Мэрфи нет серьезных поводов для возражения.

Серьезных возражений не было, но тогда следовало подготовиться, то есть запастись соответствующим инструментом и техникой для подавления Сигнализации. А всего этого у него с собой не было. И они договорились встретиться около одиннадцати вечера возле въезда в подземный паркинг, где ставили свои машины жильцы того дома, который они сегодня собирались посетить..

Мэрфи хотел довезти Александра до его гостиницы, но Турецкий предпочел пройтись пешком — и прогуляться после обильного обеда, и город посмотреть не из окна автомобиля…

У себя в гостинице, в небольшом, но достаточно уютном холле, он заметил интересную женщину. Она принадлежала к обслуживающему персоналу, одета была неброско и аккуратно — в темном, явно тесноватом для нее платье до колен и с короткими рукавами, а сверху белый короткий фартучек с оборками и такая же наколка на пышных черных волосах. Женщина занималась уборкой. Щеткой ручного пылесоса, который громко и надрывно гудел, она убирала пыль со стойки портье, подоконников, столика в углу и листьев раскидистой пальмы. При этом она картинно вытягивалась, отчего ее загорелые до оливкового цвета, довольно привлекательные ноги обнажались, а тело с крупными ягодицами, которые тоже находились в непрестанном движении, странно изгибалось и раскачивалось из стороны в сторону.

Турецкий с улыбкой посмотрел на нее. Она неожиданно обернулась и взглянула на него в упор, и он мог бы поклясться, «с ба-альшим интересом». Он чисто машинально подмигнул, как сделал бы это, например, ребенку — без всякой цели, мол, привет — и не больше. Но женщина удивленно подняла густые темные брови и сделала вид, будто неприятно задета его вниманием. «Черт их всех тут разберет», — подумал Турецкий, отворачиваясь. Но, странная штука, его снова потянуло обернуться и посмотреть на ее упругое тело. И он смог это сделать уже безбоязненно, когда направился к лестнице, лифт он решил игнорировать, поскольку его «малогабаритный» номер был на третьем этаже — пустяк для нормального мужчины.

Она, наверное, из латиноамериканок — скорее всего, мексиканка. Это Турецкий определил для себя, исходя из общих типов лиц, которые встречал в жизни. И она молодая, потому что с возрастом эти южные женщины резко теряют свою привлекательность, в то время как созревают рано. Но эта явно не могла быть девочкой — и крупный, напряженный бюст, и особенно эти ее ягодицы демонстрировали вполне достаточную зрелость.

«Это для чего достаточную? Эй, Турецкий, у тебя что-нибудь с головой? — таким простым вопросом Александр Борисович резко осадил себя и предупредил: — Давай без глупостей!»

Он поднялся к себе, разложил и развесил немногие свои вещи в узком стенном шкафу, утопленном в стене, отнес бритвенные принадлежности и прочую «гигиену» к раковине умывальника, рядом с душевой кабиной, где было и небольшое зеркало. Там же мимоходом взглянул на себя и… удивился. Лицо приняло несколько отечные формы, веки были красными, на шее проступали тоже красные аллергические пятна. И он испугался — неужели началось?!

Эти симптомчики обычно предшествовали приступу аллергии, и тогда мучил кашель, безумно чесался, до зуда, до потери сознания, кончик носа, будто Турецкий нарочно окунался им в мелкий и липкий, какой-нибудь куриный пух, который иногда вылезает из подушки. Потом прямо-таки неистовый «чес» переходил на уши, на шею и грудь. Глаза безостановочно слезились, а из носа текло. И так продолжалось до тex пор, пока не исчезал источник раздражения. Недолго, обычно три-четыре дня, не больше, но они просто изматывали. И надо же, как не вовремя!

И Турецкий решил немедленно смыть с себя все, чем уже успела «запылить» его улица. Он вошел в кабинку и, тщательно намылившись, встал под сильную горячую воду, а потом и под холодные струи, и так проделал несколько раз, чувствуя, как контрастный душ заметно очищает его. Посмотрев после этого на себя в зеркало, отметил, что лицо приняло нормальный облик, и даже носом он перестал шмыгать. Правда, глаза продолжало пощипывать, но уж ничего, придется потерпеть.

Лекарственных средств, кроме самых примитивных, народных, Александр обычно не принимал, терпеть не мог таблетки, терпел, мучился, но, если уж здорово припекало, просто напивался до чертиков и мертвецки засыпал, чтобы утром снова мучиться. Грязнов, на которого никакой тополиный пух отродясь не действовал, усмехаясь, говорил, что Санин метод хотя и варварский, но верный, это он самого же Турецкого и цитировал после того, как услышал от него стихи Иосифа Бродского насчет латинских друзей. И поэтому сейчас Александр решил терпеть сколько окажется возможным, без острой нужды на улицу не выходить, а когда станет невмоготу, выпить бутылку виски.

И тут же, словно какой-то чертик подкинул ему идею, подумал, что если он напьется, то его может наверняка потянуть «на подвиги». А перед глазами так и маячила крутобедрая, гибкая мексиканка снизу, у которой ну просто невероятно подвижные ягодицы — подобного он никогда не видел. И пахнет от нее, наверное, какой-нибудь дикой, пряной экзотикой, что при необузданном ее нраве может выдать фантастический букет впечатлений.

Ладно, хватит об интимном, надо немного и отдохнуть, все же прошедшая ночь сил не добавила. Кто-то заметил, что на пятом десятке мужчина нуждается не столько в постоянных сильных ощущениях, сколько в куда более постоянной уверенности в том, что он всегда может сделать перерыв. Не так уж плохо, между прочим.

Он поставил свой неразлучный маленький будильник на половину десятого — времени, чтобы привести себя в порядок и дойти до назначенного места встречи вполне хватит, и, откинув покрывало, завалился на широченный матрас. Успел подумать, что спать на нем можно и вдоль, и поперек, и с этой удачной мыслью заснул.

5

Турецкий оделся как заправский налетчик из гангстерского фильма: черный костюм, темная водолазка, в кармане — темная шерстяная шапочка, захваченная из Москвы, понимал ведь, куда собрался.

Ровно в одиннадцать он встретился со Стивом у въезда на подземную парковку.

Мэрфи с юмором оглядел Александра и чуть заметно усмехнулся. Сам он был одет точно так же, как и днем, — светлые брюки, ковбойка и легкая спортивная куртка — ничего таинственного и, кстати, примечательного, точно так же были одеты тысячи мужчин Бостона, даже сейчас, за час до полуночи.

— Я, наверное, немного перебрал? — спросил Александр, имея в виду свою экипировку.

— Ничего, сойдет, — уже открыто усмехнулся Стив. — Ну, садитесь, поехали.

На въезде, у раздвижных ворот, Мэрфи сунул под нос охраннику свое служебное удостоверение, и тот беспрепятственно пропустил машину, даже не поинтересовавшись, зачем они туда едут.

«Наш бы небось побежал тут же звонить начальству». — хмыкнул про себя Турецкий.

Стив поставил машину, не запирая ее, и кивнул Турецкому в глубь слабо освещенной обширной стоянки, где находилось не меньше полусотни, пожалуй, самых разнообразных машин и виднелись ступеньки, ведущие к железной двери:

— Лифт, — лаконично объяснил Стив, забрасывая на плечо ремень небольшой сумки.

Он открыл дверь обыкновенной отмычкой, нажал затем на кнопку, и к ним спустилась пустая кабина лифта. На нем они так же спокойно поднялись на двенадцатый этаж. Мэрфи предостерегающе поднял ладонь, открыл дверь лифта и выглянул наружу. Затем кивнул Турецкому на выход.

Они прошли в глубину длинного коридора с низким потолком, остановились перед невзрачной, обтянутой искусственной кожей дверью с ярко блестевшими на ней золотистыми цифрами номера. Мэрфи достал из сумки небольшой прибор, похожий на российскую «акулу», которой проверяют наличие в помещении подслушивающих устройств, только гораздо меньше размером, быстро провел им по всему дверному косяку и спрятал обратно в сумку. Затем достал тот же самый набор отмычек, приноровился, и через минуту они уже входили в душную квартиру, пахнущую пылью и еще чем-то, напоминающим запах старых нестираных носков. Ну, просто чудная атмосфера для жилища господина писателя!

Дверь закрыли, Мэрфи включил сильный фонарь, и стало светло.

Небольшая прихожая, напоминающая своими размерами нынешний гостиничный номер Турецкого, опрятная кухонька и две смежные комнаты: в одной — спальня, в другой — рабочий кабинет. Вообще говоря, тесновато, но, с другой стороны, у жильца ведь нет семьи, он одинок. Да и какая может быть семья у, простите… Правда, пока это утверждает только Оксана, и хотя у девушки острый нюх на подобные вещи, любые сведения подобного рода всегда нуждаются в проверке. Ну будем пока считать, что это действительно так.

Значит, это квартира одинокого гея, что в американском обществе совсем не осуждается, у них тут даже собственные бары и многочисленные клубы, как сегодня говорил Стив, перечисляя Турецкому некоторые злачные места района. Но совсем не эта сторона жизни Липского интересовала сейчас Турецкого. Ему нужна была электрическая пишущая машинка фирмы «Ай-би-эм», как это предполагали и Семен Семенович Моисеев, и та же Оксана, девушка способная и наблюдательная. Вот этим оба «ночных сыщика» немедленно и занялись.

За короткое время они не в прямом, а, естественно, в переносном смысле перевернули вверх дном всю квартиру, благо и мест для хранения нужных вещей здесь было не так уж и много. И — ничего.

Мэрфи предположил, что писатель мог забрать машинку с собой, уезжая в Москву. Этого нельзя было исключить, и Турецкий упрекнул себя, что сразу об этом не подумал. Но если это так, то Оксана может быть в курсе, и, значит, надо срочно, прямо сейчас звонить в Москву.

Одно только сомнение возникло: кому звонить конкретно? Не Оксане же! Поговорить с девушкой по душам и, передав горячий привет от Турецкого из Америки, окончательно обаять ее мог бы, конечно, Славка. Но вряд ли милицейский генерал окажется для Оксаны престижнее, скажем, того же Дениса или Фили Агеева. Последние значительно моложе, а следовательно, и привлекательнее для девушки, обожающей ночные приключения с возможным и неизбежным продолжением.

Здесь — половина двенадцатого ночи, там сейчас — самое утро.

Турецкий, не снимая перчаток, в которых работал, достал свой сотовый и стал набирать Москву. Целью его был мобильник Грязнова-старшего. Тот отозвался сразу, без задержки:

— Вижу твой номер! Привет, Саня, ты где?

— Я далеко, и у нас сейчас около двенадцати ночи, так что слушай внимательно и не перебивай. Все вопросы в конце. — И далее Турецкий объяснил Вячеславу, что ему требовалось. Он продиктовал все номера телефонов Оксаны, какие знал, но попросил встретиться с девушкой кого-нибудь из сотрудников «Глории», может быть, Щербака, которого она уже знала. Славка не выдержал и перебил вопросом:

— А мне, значит, ты такую деликатную миссию не доверяешь? Боишься, что сведу телку со двора?

— Ты сведешь, причем обязательно, но при этом забудешь, зачем это сделал, по какой надобности…

— Ты сам старый наглец! — завопил Грязнов.

— Не исключаю, — парировал Турецкий, — но первым делом, Славка, самолеты, ну а девушки…

— Ага, а девушки потом? Это ты хочешь сказать? Короче, что надо?

— Да я же объяснил! Узнать, не привез ли он с собой свою машинку. И если привез, постараться изъять ее незаметно для идентификации. А потом так же аккуратно вернуть на место. И все!

— Когда нужен ответ?

— Вообще-то еще сегодня, но можно и завтра. Только не позже, там каждый день дорог, не ровен час, клиент обратно отвалит.

— Понял. Еще какие будут указания, товарищ начальник? Что у тебя голос-то какой странный? Будто ты уже успел известную болезнь подхватить…

— Тополь проклятый пылит, Славка, — пожаловался Турецкий.

— Как, и там?! Ну, знаешь?! Мой тебе совет: напейся и сиди дома, но мобилу не выключай.

— Я так и сделаю, пока.

Александр убрал телефонную трубку в карман и обернулся к Стиву, прислонившемуся в ожидании к дверному косяку.

— Свертываемся?

— Если вас больше ничего в этом доме не интересует, нет проблем.

— Слушайте, Стив, давайте перейдем на «ты»? А то я себя как-то не в своей тарелке чувствую.

— Я не возражаю. Значит, все?

— Пока — все. А дальше будет видно, ребята Позвонят из Москвы, и буду думать…

Они осмотрели все предметы, к которым прикасались. Кстати, и причина вонючей духоты была быстро определена: в квартире был отключен кондиционер — как же, экономия электричества, не работал и телефон — по той же причине. Стив походя объяснил, что и включить и выключить телефон — дело практически трех минут: звонок на станцию и — порядок. Да, это не Москва, с сожалением подумал Турецкий. А вонь исходила от груды грязных носков, которые валялись в бельевой корзине в ванной.

Ушли они тем же путем и так же беспрепятственно покинули подземную автостоянку. Мэрфи довез Турецкого прямо до дверей гостиницы, попрощался и посоветовал отдыхать.

В холле никого не было. Забрав свой ключ, Турецкий пешком поднялся на третий этаж, разделся, снова упрямо принял контрастный душ и только после этого завалился на ложе.

Ночью ему снилась… мексиканка. Она яростно наваливалась на него своим раскаленным, дрыгающимся, тяжелым телом, и ему от этих ее беспорядочных движений было нечем дышать. Просыпался он в поту, забирался под душ и снова засыпал, чтобы увидеть прямо перед своими глазами ее ослепительно белые, оскаленные в первобытной страсти зубы и раз за разом пытаться безуспешно спихнуть ее со своей груди.

Странное дело, каким-то боковым, что ли, посторонним взглядом он наблюдал за этим бессмысленным, не приносящим ни малейшего животного удовлетворения барахтаньем потных человеческих тел и соображал, что это никакой не секс, а просто гипертрофированное ощущение кирпича, давящего на грудь и сильно затрудняющего дыхание, которое приняло во сне вот такой уродливый, фантастический образ. И придет утро, а с ним и покой. Так что пока нечего о себе беспокоиться и лучше отдаться чужой страсти, которая пройдет так же быстро, как и аллергический приступ…

Утром он увидел, что подушка его мокрая насквозь. А в голове мерно бил тяжелый колокол.

Увидев себя в зеркале, Турецкий понял, что настала пора более решительных действий. Как там писал Бродский-то? «Взгляд, конечно, очень варварский, но верный?» Кажется, так, если память не подводит.

Он поднялся, умылся, оделся и вышел из гостиницы на улицу. И снова, как назло, стихи: «Мело, мело по всей земле, во все пределы…» Он уже не отвечал за точность, главным было ощущение нереальности бытия.

Но в зыбкости восприятий окружающего мира, колеблющегося сквозь бегучую сеть почти призрачной тополиной метели, оставались некие довольно отчетливые ориентиры. И первый из них — аптека за углом, на противоположной стороне улицы, ее он увидел вчера мельком, но в памяти на всякий случай отметил. А второй — да вот же он, отсюда хорошо видна его бегущая реклама на фасаде, какой-то супермаркет.

В аптеке Турецкий купил себе пачку аспирина, огромные таблетки которого пузырились в стакане воды, который подавала ему Ирина, а в продуктовом отделе магазина нашел недорогую, но большую бутылку виски. Кажется, японское, судя по золотым иероглифам на зеленой этикетке — тоже опыт не страшный, когда-то пил нечто подобное, и совсем не смертельно. Прихватил и несколько бутылок неизвестной ему минеральной воды — наверное, хорошей, если судить по ее дороговизне. Ну, уж на собственном-то лечении экономить грех.

Вернувшись домой и увидев в холле вчерашнюю мексиканку, уже с любопытством взглянувшую на него, он отрицательно покачал головой, изобразив на физиономии горькое страдание, и ушел наверх. И там, раздевшись, выпил разведенную в минералке таблетку аспирина с какой-то витаминной добавкой и запил это дело добрым стаканом неразбавленного виски. После чего закутался простыней, выключил кондиционер и постарался поскорее заснуть. Не забыв при этом выложить рядом с изголовьем кровати, на придвинутый стул, включенный сотовый телефон.

Телефонный звонок раздался, когда за окном стало темнеть. Александр сразу не сообразил — утренние это или вечерние сумерки. Будильник тоже ничего не объяснил: семь — чего? Утра или вечера?

Узнав голос Славки, на всякий случай спросил:

— Сейчас какое время дня?

— Ну, ты даешь! — восхитился Грязнов. — У тебя сколько на часах?

— Семь, но я не знаю чего, только что проснулся, был жуткий приступ.

— Лечился, что ль? — озабоченно осведомился Вячеслав.

— Ну.

— Понятно. У нас глубокая ночь, значит, у тебя утро. Пора вставать, мальчик. Попей еще лекарства, но не злоупотребляй. Как чувствуешь себя?

— Чего?

— Можешь не отвечать, — засмеялся Грязнов. — Раз сам не знаешь, значит, нормально.

— Ну, не совсем, башка деревянная. И в зеркало на себя не глядел. А что у вас? Удалось узнать что-нибудь?

— А я вот передам трубку Николаю, он тебе и расскажет. Потом еще два слова…

— Сан Борисыч, привет! — Николай, несмотря на очень позднее время, был бодр и весел. — Вы там не болейте!

— Слушайте, ребята, кончайте вы со своими советами! — рассердился Турецкий. — Я вас просил делом заняться, а не моим здоровьем.

— Так одно от другого зависит напрямую, — парировал Щербак. — Ну, слушайте. Говорил я с этой Оксаной… Все говорить или только о деле?

— Сперва о деле!

— О деле так о деле… Не привозил он своей машинки, Сан Борисыч. Оксана ему тут специально организовывала — по указанию своего шефа. Три штуки из подвала сама притащила, и никто не помог бедной слабой девушке, а тот только одну себе выбрал, а остальные шеф приказал ей же оттащить обратно. Ту, что выбрали, водила главного отвез на Сивцев Вражек. Она и сейчас там.

— Понятно, — сказал Турецкий, хотя ему было совершенно ничего не понятно. И даже больше того — поиск машинки превращался в какой-то бред, которому не было объяснения.

— Ну, раз вам понятно, — протянул Николай, но Турецкий перебил его:

— А что у тебя не о деле? Может, там есть хоть какой-то резон?

— Я просто хотел сказать, что девушка оказалась очень настойчивой, мне вот только недавно удалось появиться у Вячеслава Ивановича. Это я к тому, что если у вас с ней серьезно, то…

— Дурак ты набитый, Коля! — почти взревел Турецкий. — О чем ты думаешь?! Что может быть вообще серьезного?! Ты, вообще, отчет себе отдаешь? Ну что, трахнула она тебя, что ли, в машине?

— Ну-у… — беспомощно протянул Щербак.

— Да ты не мычи и успокойся, не ты первый, не ты последний. Так что ж с машинкой? Она правду сказала?

— Сто процентов.

— Тогда ничего не понимаю. Буду думать. Ладно, ребята, сейчас еще полечусь и начну все сначала… А чего он вдруг прилетел, неизвестно?

— Она сказала, что они, этот писатель с ее редактором, были очень нервны и озабочены. Куда-то уезжали, потом вернулись, сидели в кабинете взаперти, а затем писатель отправился на машине главного к себе. Сейчас сидит дома, я видел, свет горит. На телефонный звонок поднимает трубку. Естественно, я не отвечал. Продолжать наблюдение?

— Да, не спускай глаз. Особенно постарайся узнать, с кем он еще встречается и где территориально. Пока все, удачи. Передай трубку Славе, пожалуйста.

— Слушаю, Саня!

— Слав, важная просьба, подержите Липского на контроле. Я должен знать четко, когда он и куда едет. И когда будет возвращаться тоже.

— Сделаем, а ты лечись. Поменьше выходи, побольше пей, я без юмора. Воду пей, воду! А ты небось с устатку на виски перешел?

— Не без этого.

— Тоже неплохо, но — в меру. Держи в курсе.

6

В полусне и забытьи прошел практически весь день. Турецкий лишь один раз поднялся и, одевшись, спустился в холл, к портье. У него спросил, не может ли кто-нибудь из обслуживающего «этот прекрасный отель» персонала принести ему из соседней пиццерии, где хозяином лупоглазый такой, смешной итальянец, пиццу, которая ему с приятелем, когда они туда заходили, особенно понравилась, хозяин знает, он еще вино к ней предложил.

Портье, средних лет мулат с проседью в плешивой прическе, стал произносить названия, но Турецкому это абсолютно ничего не говорило. Он объяснил больше на пальцах, что она очень вкусно хрустит и, кажется, с грибами. А просьбу свою мотивировал тем, что плохо себя чувствует и не хочет сегодня выходить на улицу, предпочитая отлежаться в постели.

Портье понял и обещал немедленно выполнить просьбу. И в самом деле, не обманул. Турецкий вернулся к себе и наклонился над раковиной, чтобы прополоскать рот и почистить зубы, избавившись от неприятного ощущения пережженного виски во рту. Затем он осмотрел себя в зеркале и решил, что сегодня, пожалуй, бриться не станет, а вот завтра — завтра он выйдет на улицу «элегантным, как рояль», если за ночь придумает, что делать дальше. Словом, пока то да се, в дверь постучали, и он разрешил войти.

И — о, ужас! — в комнату вошла, повиливая задом, вчерашняя мексиканка… Нет, уже не вчерашняя, а сегодняшняя, это ж она прошедшей ночью мучила и душила своим мощным телом Александра Борисовича, так и не нашедшего возможности избавиться от своего наваждения.

По изумлению, которое появилось на ее оливковой, пышущей здоровьем, блестящей физиономии, понял, что и она чем-то потрясена не меньше его. Она неожиданно робко протянула ему коробку с пиццей. Он взял И положил ее на стол. Потом достал из кармана пиджака, висящего на спинке стула, бумажник, раскрыл и спросил, сколько ей должен.

То ли его вопрос на далеко не лучшем английском был слишком изысканным и потому непонятным ей, простой женщине, то ли она сама не шибко сильна была в английском, но она посмотрела на него с внимательным непониманием. И темные большие глаза ее при этом сверкнули неуловимым лукавством.

Турецкий сделал жест, известный во всем мире, — потер большим и указательным пальцами друг о друга. Она поняла и рассмеялась, отчего здорово помолодела, прямо на глазах. И тоже показала на пальцах — три. Значит, три доллара. У него такой мелочи не было, имелась пятидолларовая бумажка, которую он и протянул ей, рукой же показав, что сдачи не надо. Она кивнула, по-прежнему не сводя с него веселого взгляда. И тут он снова заметил, что она хотя и стоит ровно, и не переступает с ноги на ногу, но бедра ее все время находятся в движении, будто она бесконечно танцует ей одной слышимый танец и даже напевает тихонько.

— Вы не говорите по-английски? — спросил он на всякий случай.

— Почему? — удивилась она, не переставая покачивать бедрами. — Я просто иногда не все сказанное понимаю и тогда смотрю в глаза. Вот я понимаю, что вы себя не очень хорошо чувствуете, угадала? Вчера вы выглядели гораздо приятнее. Вы не заболели?

— Заболел, — подтвердил Турецкий и показал рукой на окно, почему-то продолжая говорить с ней, как абориген с иностранкой, с помощью жестов. — Деревья! — пальцами показал летающий пух: — Пыль! В ноздри! Голова болит, слезы бегут… — Все это он старательно и по-своему артистично ей изобразил, а она смотрела и смеялась, покачивая пышной гривой блестяще-черных волос и в такт неслышной мелодии двигая бедрами.

— А чем вы лечитесь? — спросила наконец.

Он показал ей пачку таблеток и бутылку виски, думая вызвать новую улыбку. Но девушка серьезно посмотрела, поджала губы и отрицательно покачала головой, изобразив на лице неприязнь.

— Вы знаете лучший способ? — хмыкнув, спросил он.

Она тут же кивнула, полезла в кармашек своего ослепительного фартучка и вынула длинный стручок перца. Потом взяла в руки бутылку виски, внимательно прочитала надпись на этикетке, неопределенно пожала плечами, не убирая с лица неприязненного выражения, и сказала, что она не совсем представляет вкус этого пойла — именно так и смог перевести Турецкий! — может быть, оно и полезно, но в нем надо обязательно подержать предварительно этот перец, тогда все будет как надо. И она положила стручок на стол.

— И этого достаточно? — удивился Турецкий.

— Нет, — ответила она и достала уже из другого кармашка пакетик с презервативом. Достаточно было взглянуть на рисунок, чтобы понять, что это такое. Она игриво повертела им перед носом Турецкого и добавила: — Когда вместе, это лучшее лекарство от любых болезней.

— Значит, вы занимаетесь… лечением? — нашел нужное слово Турецкий.

Она, конечно, поняла то, что он хотел сказать, но ловко обошел, и с улыбкой отрицательно покачала головой, снова игриво и загадочно вскинув на него жгучие глаза.

— Нет, я продаю лекарства. Ну, и помогаю больному правильно ими пользоваться, не больше.

— И сколько стоит ваше лекарство? — спросил Турецкий, увлеченный этой игрой.

— Пятьдесят долларов… сто долларов… — спокойно ответила она. — В зависимости от времени лечения.

— И вы могли бы мне помочь? — напрямую спросил он.

— С удовольствием. Когда, сегодня?

— Может быть, лучше завтра? — спросил Александр, чувствуя, как на него уже наваливается огнедышащее тело.

— Болезнь не должна быть запущенной! — неожиданно важным тоном заявила она и повернулась на одной ноге, предъявив ему все богатство средств, которыми она располагала. — Вечером, — сказала, уже удаляясь и повиливая ягодицами, которые у нее, Турецкий мог бы поклясться, жили сами по себе, отдельно от остального тела.

«Ну, вечером так вечером», — безнадежно сказал он себе, не чувствуя ни малейшего желания встречаться с пылкой и жаркой женщиной. Он и болтал-то с ней так, скорее, по привычке, чем от желания сжать в объятиях. Какие уж теперь объятия!

К тому же и голод давал о себе знать. И Турецкий слопал, жадно схрустел показавшуюся ему очень вкусной пиццу, начиненную чем-то напоминающим грибы, и запил сытную пищу остатками виски, в котором долго размешивал перечным стручком, отчего пойло — вот уж действительно точное слово! — показалось ему огненным. Но остатки пиццы уже с минералкой успокоили жжение во рту и немного прояснили мозги.

И Турецкий снова улегся на ложе, закинув руки за голову и прикидывая, какие действия он еще мог предпринять.

Потом он позвонил Стиву и сказал, что весь день лечился своими, доморощенными методами. Стив смеялся, предлагая помощь, может, подвезти лекарства, но Александр отказался и сообщил, в свою очередь, известия из Москвы. Вот тут Мэрфи задумался и предложил встретиться завтра, чтобы обсудить возможные варианты, а он тем временем постарается что-нибудь прояснить по своим каналам. В чем суть, Турецкий интересоваться не стал, зная, что у каждой службы свои методы расследования.

Незаметно подошел вечер. Александр Борисович, с нетерпением ожидавший начала курса лечения, решил все-таки побриться, так он чувствовал бы себя увереннее.

В начале двенадцатого ночи, когда он уже решил, что их дневная беседа была обычной шуткой, в дверь постучали. Она пришла. И аккуратно выложила на стол пачку презервативов. Показала пальцами — один, два? Он махнул рукой. Она оставила на столе два изделия, а остальные сложила и спрятала в кармашек фартука…

Бредовые видения накануне ночью теперь казались Александру незамысловатым и робким рассказом новичка, впервые посетившего публичный дом и поделившегося своими впечатлениями с наивными приятелями.

Сначала он почувствовал себя бессильной жертвой огнедышащего дракона, который обвивал его и сдавливал мощными своими кольцами… Затем он, возомнивший было, что чудо-женщина должна обязательно благоухать пряной экзотикой, которая ему никогда и не снилась, вдруг ощутил себя плавающим в таком густом чесночном вареве, что казалось, весь мир отныне и присно будет существовать лишь в образе бесчисленных чесночных головок. Этот запах не убивал, он распластывал его, начинял со всех сторон и поджаривал на неистовом огне сковороды, словно цыпленка табака…

Неожиданных образов и сравнений у Александра возникло много — и по ходу дела, и в коротких паузах, когда оливковое чудо учило его, как надо пить принесенную с собою текилу, и затем, когда снова окунало его с головой в жаркое чесночное горнило…

Уходя и забирая честно заработанные сто долларов, девушка по имени Габриэлла, но можно и просто — Габи, уверенно заявила Александру, что завтра он будет абсолютно здоров, а вообще, по ее глубокому убеждению, такой кавалер, как он, на земле не валяется.

Турецкий не был уверен, что правильно перевел сказанное ею, но что-то очень близкое по смыслу. А уж в том, что она была очень им довольна, как и собой, разумеется, а также в том, что и он постарался изо всех сил и, кажется, действительно обрел второе дыхание, Александр Борисович был убежден.

Кстати, и дышалось легко. Появилось ощущение, что его насморк был окончательно побежден, побывав в остром чесночном соусе…

Глава десятая КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ

1

А ночью прошел дождь.

Это был даже и не дождь, а то, что в России называют «ливнем, как из ведра». В небе грохотало — шла близкая гроза, но вспышек молний Турецкий не видел — и тоже по двум причинам. Во-первых, он сам в разгар грозы попал, как уже сказано, в переделку, легкомысленно нарвавшись на куда более серьезного противника, чем ожидал. А во-вторых, в погребной тесноте бостонской улицы того величественного передвижения воздушных и водяных масс, которое происходило далеко вверху, гораздо выше самых высоких небоскребов, конечно же, не было видно.

Но так или иначе, а ясным утром, когда Александр Борисович вышел из гостиницы, чувствуя себя подтянутым и способным к действиям, будто в лучшие дни юности, никакими тополиными бурями больше не пахло. То ли всю эту гадость смыла стихия, то ли городские власти Бостона взялись за ум и за одну ночь обкорнали нарушителей человеческого спокойствия, но мысли у Турецкого были четкими, глаза смотрели прямо и открыто, а из носа не капало.

Простояв не менее часа в душе, Александр «отстирал» себя от въедливой чесночной вони, но все, к чему он весь день потом ни прикасался, почему-то тем не менее слегка попахивало чесноком.

В кофейне, рядом с пиццерией, он выпил чашку кофе по-турецки, без преувеличения, затем впервые за два дня затянулся любимым своим когда-то «честерфилдом» и неторопливо отправился на Брайтон-авеню, куда собирался подъехать и Стив Мэрфи. У него появились за ночь, как он сказал, некоторые соображения.

Он уже обратил внимание на газетный киоск, хозяином которого был («Пусть простит меня американская Фемида, но что правда, то правда!» — сказал себе Александр Борисович) самый натуральный негр, а никакой не афроамериканец.

Он был здоровенного роста и потому едва помещался в своем киоске. Он смотрел на всех проходящих с откровенным презрением. Его войлочная прическа была выкрашена в модный светло-золотистый цвет. Он без конца полировал пилкой свои огромные розовые ногти — и, даже давая сдачу, не оставлял своего занятия. Он был фокусником в каком-то смысле.

И еще. Его киоск стоял как раз напротив подъезда, в котором проживал Липский. И раз это так, они не могли не быть знакомы — так решил Турецкий. Лев Зиновьевич не мог не покупать здесь газеты. Огромное их количество Александр Борисович видел в квартире Липского — и сложенными пачками, и скомканными — в корзине для ненужных бумаг.

Что это было? Прозрение? Интуиция? Славка Грязнов, например, уверяет, что и первое, и второе не появляется само по себе, оно должно быть подготовлено всем предыдущим течением времени, размышлениями, среди которых не находят под собой реальной почвы девяносто девять процентов предположений. Но ведь всегда остается еще один! Последний! Иногда наступает, как показывает практика, и его очередь…

Увидев, что Мэрфи еще не приехал, Турецкий подошел к киоску, окинул взглядом газетно-журнальный развал, взял одно издание, полистал, положил на место, взял другое. Нашел местную газету «Бостон геральд», свернул и сунул в карман, кинув на прилавок доллар. Негр своей пилкой для ногтей, скинул его в коробку.

— Как дела? — спросил Турецкий, подражая интонации потомственного американца.

— Шит, — коротко ответил негр, продолжая полировать ногти.

Александр Борисович перевел для себя как «дерьмо», хуже как-то не хотелось.

— Вы здесь всегда работаете? — продолжал он свой допрос.

— Да, — односложно ответил негр, не проявляя никакого интереса.

— Наверное, есть постоянные клиенты?

— Есть.

— И из этого дома — тоже?

— Послушайте, мистер, чего вы хотите? — наконец связно сформулировал фразу продавец, прессы и взглянул словно бы с юмором, но без всякого интереса.

— Я не местный, я издалека. Из России. Слышали, надеюсь?

— О, русский? — немного оживился негр и даже отложил пилку. — Водка! Горбачев!

— Вот-вот, — засмеялся Турецкий. — А больше ничего не слышали?

— А зачем?

— Действительно…

Александру Борисовичу, с его английским, очень нравилось иногда поговорить вот с такими людьми, которые разговаривают больше на сленге, чем на правильном английском, а уж истинный язык англосаксов, на котором изъяснялся Шекспир или сегодня говорит британская королева, можно быть заранее уверенным, никто бы из них и не понял.

— Приехал вот из России, хотел с другом повидаться, — продолжил Александр Борисович. — А его нет дома, сказали — куда-то уехал. Наверное, надолго. Он писатель, книжки пишет, в газетах печатается. Вы его, возможно, знаете…

— Он тоже русский? Или еврей?

А какая разница?

Негр поиграл бровями, снова принимаясь за полировку очередного ногтя.

— Он невысокий такой. Круглое лицо. В майках любит ходить. И в джинсах, таких… — Турецкий показал, как джинсы обтягивают задницу.

— Голубой? — напрямик спросил негр.

— А черт его знает! Он в этом доме живет. На двенадцатом этаже.

— Я знаю этого вашего друга, мистер. И скажу вам свое мнение: шит!

— Вы так считаете? — удивился Турецкий. — А почему? Это не секрет?

— Я в этом доме арендовал помещение. В подвале. Для хранения этой продукции, — пилкой очертил он свой развал. — Сам живу дальше, — махнул рукой в сторону, — и чтоб не возить на тележке, устроился тут. Так этот ваш друг отнял его у меня. По праву квартиросъемщика. Шит!

— А ему-то зачем? — спросил Турецкий, чувствуя, как внутри у него все так и замерло от неожиданного предчувствия.

— Я не знаю. Домовладелец мне отказал, а ему отдал. Права на его стороне. Теперь каждый день вожу на себе туда-сюда. Можете ему так и сказать, когда увидите, что он отвратительное, белое… — и дальше один сплошной «шит», помноженный на эмоции.

Похоже, действительно порядочным дерьмом был этот квартиросъемщик.

Если бы Турецкий мог, он бы обнял продавца прессы. Но тот уже потерял к нему всякий интерес, углубленный в свои мысли и занимающийся исключительно ногтями…

Стив Мэрфи, услышавший от Турецкого эту незатейливую историю, чуть не подскочил от возбуждения. И, придя в себя, рассказал, что собирался уже предложить Саше поискать кого-то из знакомых этого Липского, у кого тот мог оставить на время свою машинку. Ну а теперь все проблемы отпадали!

И уже час спустя, после приватного разговора Мэрфи с домовладельцем, который не без удивления узнал, что его жильцом интересуется Федеральное бюро расследований, лично выдал дубликат ключа от комнатки в подвале, которую недавно взял в аренду мистер Липский.

— Он же у нас очень известный писатель, — уверял Стива домовладелец, — у него огромный личный архив! — Впрочем, он тут же на всякий случай оговорился: — Я сам своими ушами слышал это от господина Липски! Он даже книгу мне подарил с собственным автографом!

— Да, есть такая легенда, — насмешливо подтвердил Мэрфи, забирая ключ и обещая его возвратить в самое ближайшее время.

А еще спустя полчаса Стив с Александром, приплясывая от восторга, вытащили на свет божий довольно-таки тяжелый футляр с электрической пишущей машинкой фирмы «Ай-би-эм», как и предсказывал старый прокурор-криминалист Моисеев.

2

На следующий день из Вашингтона, куда Турецкий отправил пакет с оригиналом статьи Льва Липского, изъятым в архиве редакции еженедельника «Секретная почта», а также полный образец всего шрифта электрической пишущей машинки, который специально отстучал на нескольких листах бумаги — для верности взятой, кстати, из квартиры Льва Зиновьевича в распечатанной пачке, лежавшей на письменном столе, пришел официальный ответ отдела экспертиз Министерства юстиции Соединенных Штатов. А это уже постаралась Кэтрин Вильсон. В ответе подтверждалась абсолютная идентичность как самой бумаги из представленных образцов, так и шрифта пишущей машинки, на которой были напечатаны тексты. Точка!

Стив Мэрфи, получивший по факсу этот ответ и: Минюста, сиял от счастья. Турецкий не знал — плакать или смеяться.

Он незадолго перед этим позвонил в Москву, Кост-Меркулову, и доложил о проделанной работе, избежав разве что всего нескольких аспектов своего расследования и то из чисто этических соображений. Вячеславу-то Ивановичу, как говорится, сам бог велел бы пересказать сказочную одиссею со всеми ночными чудовищами и дневными тополиными мучениями, но никак не Константину Дмитриевичу, который просто не поймет. Ну, не поймет, и не надо…

Так вот, ответил Костя на звонок из Бостона таким тоном, будто у него вовсю разболелся коренной зуб, который рвать нельзя, а лечить безумно страшно. Короче говоря, понял Александр Борисович, Костя предлагает ему перезвонить попозже. И еще добавил, что это хорошо, когда имеется твердая уверенность, но лучше бы все-таки неопровержимые факты, подтвержденные соответствующими официальными службами.

Странно! Другой бы радовался, а он? Ну да, конечно, без официального подтверждения Турецкий и не собирался покидать Америку — улика должна быть подшита к делу.

И вот она — на руках. Можно звонить, чтобы отпраздновать победу. Пусть теперь Костя только попробует повертеть носом!

— Костя, я поставил жирную точку! — закричал Александр так громко, будто Меркулов мог его услышать и без помощи телефона. — Легенда о великом писателе оказалась пшиком! Серьезный человек не станет трусливо прикрываться псевдонимом, публикуя всякие гадости про других людей! Баста, конец легенде!

— Не торопись. — Костя словно вылил на него ведро холодной воды. — Нашел доказательства, и. слава богу. Поставь толстую свечку за то, что судьба помогла тебе, я повторяю, лично тебе, разобраться с этим вонючим делом, которое в конечном счете не принесет никому ни славы, ни почтения… Скажу больше, ты можешь забирать с собой все свои доказательства, которые в принципе теперь тоже вряд ли понадобятся.

— То есть как?! Ты о чем говоришь?! — Турецкий взглянул на Мэрфи, удивленно приподнявшего брови, отчего его цыганское все-таки лицо приняло обиженное детское выражение.

— Я говорю, что дело сделано, скажи спасибо всем, кто тебе там помог, и спокойно возвращайся домой. Тут генеральный, кажется, приготовил для тебя очередную бяку.

— Никаких бяк, Костя, иначе я полечу с промежуточной посадкой где-нибудь в Турции, и хрен вы все потом меня увидите! — Турецкий начал потихоньку заводиться.

— Не валяй дурака, Саня! — в сердцах закричал Меркулов. — Тут такое, понимаешь, а он ваньку валяет!

— Тогда объясни внятно, а не отделывайся идиотскими междометиями!

Ничего-ничего, нашла коса на камень!

— Саня, не рычи, — устало сказал Меркулов. — Сегодня там же, в еженедельнике, опубликована Новая статья о Степанцове. И уже без псевдонима, а за подписью твоего Липского. И вместе с текстом приведено порядка десятка фотографий, подтверждающих, как сказали бы прежде, полнейшее моральное разложение этого ответственного работника.

— Значит, Славка?..

— А что Вячеслав? Ну говорил: Предупреждал. Ну и что дальше? А теперь у Кирилла обширный инфаркт. Отвезли в «кремлевку», на Рублевское шоссе. Диагноз неприятный. Мне жаль Кирилла, я все-таки искренно ему верил. И я почти уверен, что это чистой воды подстава. Кому-то Степанцов стал неугоден. Вот и все, Саня. Чего ты будешь дальше-то доказывать? Что твой Липский — ничтожество? Это понятно и никаких доказательств не требует. Ну, отправят оригиналы фотографий на экспертизу, ну, докажут в конечном счете что это может быть фальшивка, ну, уйдет масса времени, черт возьми! И что в результате? Обширный инфаркт. А выяснять сейчас, кто стоит за этим делом, кто организовал и первую, и вторую публикацию, мы не будем. Нет у меня такого указания!

— Но мы же знаем, Костя!

— А кого интересуют твои знания? Саня, ты в каком мире живешь? Послушайся доброго совета: тихо возвращайся домой. Есть еще вопросы?

— Может, и были бы, да ты сейчас обязательно скажешь: «Иди, не мешай работать!» Так?

— Ну.

— А ты не думал, что мне не хочется «идти работать»?

— Думал. Но нам все равно придется кормить свои семьи. Поэтому иди работать, Саня.

И короткие гудки в телефонной трубке.

Что оставалось делать Турецкому? Рассчитывая на то, что Стив — свой парень, рассказать ему, что произошло. Тот выслушал, похмыкивая, а потом, как тот негр в киоске, заметил:

— Он большой шит, этот ваш писатель…

— Увы, Стив, вот так запросто можно угробить человека. Но, ты знаешь, я вот о чем подумал? Липский-то этот, он ведь, получается, в победителях! А разве это справедливо?

— Это очень несправедливо, Саша. И если у тебя нет собственных мыслей по поводу дальнейшего, может быть, я тебе подскажу? По-товарищески?

— Я с удовольствием выслушаю, Стив, все, что ты скажешь. У меня сейчас просто пустая голова.

— Я надеюсь, что твои друзья из Вашингтона сумеют помочь. Я слышал о таких вещах, но сам не видел, а они наверняка знают. Позвони-ка этому парню из Пентагона, про которого ты рассказывал, представь ему меня и дай мне трубку. Было бы очень уместно, если бы он хотя бы на денек прилетел сюда…

3

Лев Зиновьевич вернулся домой налегке.

Легким у него было все — и дорожная поклажа, и настроение.

Он победил!

Все-таки порядочная сволочь этот Федор Федорович. Но, с другой стороны, а что взять с бывшего чекиста, который никогда не считал человека за самостоятельную и самодостаточную личность? Для него все люди — пешки, которые он двигает по доске в любую сторону, куда захочет. И хотя сейчас у него отнято право властвовать над людьми и диктовать им свою волю, однако как хочется! Да он из собственной шкуры вылезет, лишь бы вернуть себе эти мгновения былого могущества…

Возвращаясь в самолете, он бережно поглаживал — мысленно, конечно, — полторы тысячи баксов, что с таким трудом удалось ему таки вырвать из цепких рук этого жадины, который даже гонорар за опубликованные фотографии пересчитал на себя. А ведь немалую зарплату, поди, имеет. Но все равно «иудины сребреники» никому не захотел отдать. А ведь это же у него дома — к такому пришли они мнению с Эдей — были сделаны фотографии. Значит, не задумался продать бывшего приятеля, даже денежку не побоялся взять за это…

Какой превосходный образ! Какой мощный характер! Вот кто теперь ляжет в основу новой, резко обличительной книги Льва Липского, которую он напишет быстро, а отрывки позволит опубликовать у Эди. И пусть бывший полковник только попробует произнести в его адрес какие-нибудь угрозы — история с организацией материала о Степанцове немедленно увидит свет!..

С такими бодрыми и возвышенными мыслями Лев Зиновьевич прилетел в Бостон. По дороге из аэропорта забежал в свой любимый супермаркет «Stop & Shop», один из филиалов которого был расположен на Брайтон-авеню, и набрал в отделе целую корзину разных вкусностей, помня, что дома, улетая в Москву, оставил пустой холодильник.

Нагруженный подарками для самого себя и предвкушая пир, он поднялся в лифте на свой этаж, уложил на пол пакеты со съестным и выпивкой, после чего открыл дверь в квартиру.

Прихожая поразила неприятными запахами застоявшейся плесени. Это ж подумать, может, чуть больше недели всего и не был дома, а такая вонь!

Он включил пакетник общего освещения. Стало светло, но ощущение какой-то сырости и тления не проходило.

А может, это весь дом уже так пахнет? Может, квартиру сменить на что-нибудь более приличное?

Лева прикинул, что новая книжка, в которой он подробно расскажет, как работали советские спецслужбы, как они подсиживали и продолжают по сей день ненавидеть друг друга, книжка, в которой он постарается дать с добрый десяток максимально похожих на свои оригиналы типов, — такая книжка принесет очень неплохой гонорар. И, как ни странно, напечатанная последняя статья стала как бы провозвестником нового большого произведения. Тут и додумать не страшно, лишь бы — как они там говорят дома-то? лишь бы пипл хавал, да? — вот-вот, они все схавают, уж он-то постарается…

Он прошел на кухню, открыл холодильник, включил его и старательно уложил принесенные продукты. И при этом продолжал думать, что в ближайшие два-три дня надо будет набросать план-проспект будущей книжки, оформить его должным образом и с Эдиной помощью — пусть, засранец этакий, постарается за возможность пользоваться предоставленной ему для своих утех жилплощадью! — застолбить место в нескольких московских издательствах. Пока суд да дело, можно будет и аванс в одном из них получить.

Главное, не откладывать в долгий ящик, как он прежде нередко это делал.

Кстати, завтра же, сегодня в ней нет нужды, надо будет взять внизу, в подвальной комнате, пишущую машинку.

Вот тоже проблема! Привык он к этой, а когда в Москве уселся за другую, что привезла эта Эдина сучка, которая так и стреляет глазами по сторонам, вдруг почувствовал, что не идет у него текст! Все-таки привычка — великое дело!

Да, сегодня последний день отдыха, сегодня он отпразднует свою первую настоящую победу! Это ж надо было сукиному сыну Федору такие ракурсы отыскать! Отличная у него техника! Вот бы и на него самого что-нибудь в подобном же духе найти!

Подумал вот, и вдруг показалось, что, если хорошо поискать, поразмыслить, ведь можно и на Федора накопать не меньше. Не велика, конечно, шишка, но если обратиться в какое-нибудь сыскное агентство в Москве, которых там теперь тысячи, наверняка можно найти таких, кто захочет этим делом заняться и так подставить Федора, что ему небо с овчинку покажется! Отличная, между прочим, мысль, надо бы не забыть… Дела-то на тысячу баксов, не больше, а резонансу на все десять тысяч…

И все подать под таким соусом: мол, говорили вам, указывали, а вы не верили, так нате теперь, кушайте собственное дерьмо! Только подлинники нужны, монтаж тут не пройдет. Хотя, с другой стороны, тот же Федор оговорился же, что у него есть такие специалисты, что на цифровом монтаже любой подлинник заделают. Вот и окунуть его самого, а что? Блестящая мысль! Взять аналогичный антураж и… окунуть!

Вот это нельзя забыть.

Оставив холодильник, Лев открыл бутылку «арманьяка», которую ему презентовал в аэропорту Эдя.

Лева выпил рюмку и почувствовал, как. по телу побежала горячая волна наслаждения. Хороший коньячок… А что, теперь без проблем! Теперь можно позволить себе! И он налил вторую, медленно выпил, закусив отломленным кусочком пиццы, и подумал, что хотел сделать что-то важное, но в эйфории прибытия домой уже успел забыть. Что?

И вспомнил: надо бы записать идею насчет цифрового монтажа и Федора Федоровича, который, сам того не подозревая и думая, что это он уронил, как выражаются боксеры, Степанцова, по правде-то говоря, оказался удобным орудием в руках Льва Липского, уничтожившего наконец своего давнего врага. Когда ты хочешь отомстить, любые средства хороши!

Лева вышел в коридор и снова почувствовал уже обостренным от коньяка нюхом спертость домашней атмосферы. И он прошел в спальню, чтобы включить наконец кондиционер, который привычно загудел — пусть теперь тянет, рано ложиться спать сегодня Лев не собирался, значит, воздух здесь успеет очиститься.

Так, а теперь в кабинет. Надо записать на листке бумаги, он всегда ее держал на столе для таких вот случаев — вдруг блеснет удачная мысль. Блеснет — а мы ее на бумагу!

В кабинете было темно. Лев включил свет, потом прошел к окну и открыл оконную раму. Постоял, посмотрел на панораму весело вспыхивающих вокруг огней, на движущиеся бело-красные фонарики машин и почувствовал, что действительно возвратился домой. Россия домом ему уже не была. Она могла еще кормить его, но не больше, а кормежка и родина не всегда совместимые понятия.

— Не всегда! — вслух произнес он и вдруг услышал странно знакомый, но сейчас совершенно ему непонятный быстрый стук-стрекот.

Лев отпрянул от окна — нет, звук шел явно не оттуда.

Он обернулся и обомлел.

Показалось, что остатки волос на голове стали, самопроизвольно подниматься.

По спине прокатилась тяжкая ледяная волна — именно прокатилась и не хлынула.

Лев Зиновьевич стоял и смотрел почти безумными глазами. И ничего не понимал.

Его пишущая машинка работала!..

…Это было невероятно! Это была мистика, но все происходило на его глазах.

На столе стояла включенная в электрическую сеть его пишущая машинка, которую — Лев мог поклясться самой страшной клятвой! — он сам, лично, снес в подвал и запер там до своего возвращения из Москвы.

А сейчас она, самым мистическим образом перенесясь снизу сюда, на его письменный стол, стояла себе на привычном месте и преспокойно работала. Да, она печатала!

В каретку был заложен чистый лист бумаги, и машинка словно захлебывалась, выдавая букву за буквой, строчку за строчкой! Сама! Без чьей-то посторонней помощи!

Невероятно… Этого не может быть, потому что не может быть… никогда…

На негнущихся, непослушных ногах Лева приблизился к столу, близоруко прищурился, потом, вспомнив, метнулся на кухню за очками, которые лежали в дорожной сумке, лихорадочно дрожа, достал их, нацепил на нос и ринулся обратно, в кабинет.

Она печатала. Закончив строку, каретка сама отъезжала, чтобы невидимая рука продолжала текст.

Можно было не нагибаться, чтобы прочесть напечатанное…

«ГОСПОДИН ЛИПСКИЙ, ВЫ ДОЛЖНЫ ПРЕКРАСНО ПОМНИТЬ СТАРУЮ РУССКУЮ ПОСЛОВИЦУ — «СКОЛЬКО ВЕРЕВОЧКЕ НИ ВИТЬСЯ, КОНЕЦ НАСТАНЕТ». ВСПОМНИЛИ? НУ ВОТ ОН НАСТАЛ И ДЛЯ ВАС, СТАРОГО СУКИНОГО СЫНА И НИЧТОЖЕСТВА. С ЭТОЙ МИНУТЫ Я, УКРАДЕННАЯ ВАМИ ПИШУЩАЯ МАШИНКА, НАЧИНАЮ ОТСЧЕТ ВСЕМ ВАШИМ ПРЕДАТЕЛЬСТВАМ, ВСЕМ МЕРЗОСТЯМ И ВСЕМ ПРОЧИМ ПРЕСТУПЛЕНИЯМ, О КОТОРЫХ ВЫ ПОПЫТАЛИСЬ ЗАБЫТЬ! НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ У ВАС, ЛИПСКИЙ! ПОТОМУ ЧТО НИ ОДИН МЕРЗАВЕЦ НИКОГДА НЕ ДОЛЖЕН РАССЧИТЫВАТЬ, ЧТО ОН СПОСОБЕН УЙТИ БЕЗНАКАЗАННЫМ..»

Истошно заорав, Лев обеими руками схватил свою любимую пишущую машинку, поднял ее над головой, вырвав провод из розетки, и, размахнувшись, швырнул в открытое окно.

Но в самый последний миг, когда правая рука была уже свободна, а левая еще ощущала холод металла, что-то вспыхнуло в Левином мозгу. Что-то словно ударило его по темени — даже в глазах померкло. И в следующее мгновение он в прыжке попытался достать улетающую машинку. Но инерция броска была так велика, что Лев не удержался на ногах, упал животом на подоконник, хотя, показалось, зацепился, успел, и тут тяжелая машинка вдруг дернула Леву и легко потащила за собой.

Истошное «А-а-а-а!» рванулось к ночному небу американского города Бостона, и легкое тело писателя Липского, затянутое в скользкие белые джинсы и черную модную майку, понеслось вниз, навстречу бегущим автомобилям-фонарикам…

4

Турецкий проснулся в холодном поту. Прислушался, осмотрелся. В салоне самолета стояла полутьма, ровно гудели турбины. Жизнь шла своим чередом. Где-то рождались и умирали люди, летали самолеты и ездили автомобили, где-то садились к столу ужинать, а где-то вскакивали, чтобы быстро позавтракать и бежать на работу. Кому-то нравилась его служба, а кому-то давно опостылела, но он продолжал тянуть свой воз, потому что если не он, то кто же?..

Это ж надо такому присниться! Турецкий вытер ладонью лоб и увидел, что она мокрая. Наверное, последняя в этом году тополиная зараза покидала его организм. Ну да, в самолете-то откуда может быть тополиный пух? Никак его тут быть не может. Чушь это все…

Только вот сон — похоже, не чушь, слишком он показался реальным.

В конце концов, дело сделано, все точки и прочие акценты расставлены по своим местам.

Александр Борисович вспомнил, как сидели они втроем, когда высший спец по электронике Джек Фрэнки закончил «шпиговать» пишущую машинку деталями своего изобретения. Они все трое вели себя, конечно, как мальчишки, но уж больно велик был соблазн нагадить в душу негодяю.

Они только что успокоились в очередной раз после анекдота Саши.

«Скажите, почему у вас так воняет изо рта?» — «Ах, если бы вы только знали, как мне насрали в душу!..»

И это была идея потомка донского казака — сунуть в один из грязных носков хозяина, лежащих в бельевой корзине, дохлую мышь. Ее Стив специально поискал возле контейнеров с пищевыми отходами. Очень веселая была выдумка. Они снова так смеялись! А потом долго сочиняли последний текст.

Электрическая пишущая машинка, по мысли Джека, должна была включиться на звук голоса. И они несколько раз проверили, чтобы нечаянно не вышло заминки.

А затем оставили кабинет писателя, передавая все остальное в руки самой судьбы…

Самолет приземлялся в аэропорту Шереметьево-2 в сумерках.

Александра Борисовича встречали на выходе двое Грязновых — дядя и племянник.

— Дядь Сань! — кричал Денис, высоко подняв руки над головой, чтоб его было видно издалека. — Мы тут! С победой тебя!

И пассажиры, шедшие рядом с Турецким к выходу, смотрели на него, как на явно знаменитого спортсмена, которого они, к сожалению, не знали, но были уверены, что он обязательно спортсмен. Кто же в наше время еще может кого-то победить? Кого еще громко поздравлять-то? Нынче ведь за великие дела поздравляют чаще шепотком, чтоб другим завидно не было. Такая жизнь…

— Ну, рассказывай, Саня, и подробно. Сейчас едем ко мне. Твои, я узнавал, вернутся через три дня, а дома у тебя, я посмотрел, полный порядок. С машиной твоей, кстати, тоже. Они вынуждены были принять мои условия во избежание крутых мер. Уверен, знает кошка, чье мясо съела. Но это уже — дело будущего. Если нам укажут, если мы захотим… Ну, а сегодняшнюю ночь мы можем полностью посвятить дружескому застолью… И все-таки мне интересно, чем там история с твоим Липским закончилась?

— По правде говоря, и сам хотел бы это узнать. Она ведь, госпожа удача, дама капризная. И если ее рассердить… А этот негодяй, между прочим, делал все, чтобы разозлить ее. Думаю, и финал его будет соответственным…

— Что-то уж больно многозначительно, — недовольно засопел генерал.

— А тебе Степанцова не жалко?

— Искренно жаль. Но я подумал о другом, Саня. Когда человек затевает либо включается в сложные и ответственные игры на самом высоком уровне, он должен твердо знать, что, вопреки общепринятому мнению, снаряды иногда падают в одну и ту же воронку. И госпожа удача твоя тут ни при чем. Она сопутствует только тем, кто сам готов помочь ей, а не ждет, когда она о нем наконец вспомнит.

— Да ты у нас философ, мой генерал?

— А то!..

А в это время в Бостоне, на берегу Атлантического океана, на другой стороне Земли, занималось раннее утро.

«Златовласый» негр с розовыми ногтями только что раскинул прилавок своего газетного киоска и старательно раскладывал на нем свежие газеты и журналы.

Он что-то насвистывал негромко и оглядывался в поисках первых покупателей прессы. И тут он увидел, как из ближайшего подъезда дома вышел тот самый белый, которого он терпеть не мог и к которому приезжал веселый парень из России. Может, они не встретились, ведь тот русский больше не появлялся здесь, иначе подошел бы поболтать.

А этот белый был сегодня какой-то странный. Он никогда так рано не вставал. И потом он, несмотря на их нескрываемую неприязнь друг к другу, все-таки постоянно покупал здесь газеты и журналы. Но сейчас ой словно стеснялся чего-то, пытаясь проскочить по улице незаметно. И эта странная сумка его, тяжелая, похоже… Как нищий идет. Как собака побитая. Ну, значит, так ему и надо!

— Эй, шит! — закричал негр. И громко повторил: — Шит!!

Лева, вздрогнул, обернулся на крик, лицо его исказилось ненавистью, но он промолчал и, ниже наклонив лобастую голову, ускорил шаг. Руку его оттягивала тяжелая хозяйственная матерчатая сумка, которая приехала с ним давным-давно из России и которую Лева все никак не решался почему-то выбросить на помойку. Словно суеверие какое-то… И вот наконец нашел повод.

Он всю ночь возился с машинкой, пытаясь понять ее новый секрет. Она охотно выдавала свой оскорбительный текст, едва слышала его голос, но не хотела ничего печатать, когда он пытался нажимать на клавиши — не работала! Лева отключал ее, включал снова, а история повторялась.

В результате, придя окончательно в ярость, но не разбираясь в современной электронике, Лева так ни черта и не понял, что ее заставило бросить ему вызов. И он стал разбирать машинку, превратив ее в конечном счете в груду металла и пластмассы. И собрать снова уже не смог.

Сваленная в сумку, она совершала теперь свой последний путь к помойным контейнерам, но подальше от дома, подальше…

Примечания

1

См.: Незнанский Ф. Контрольный выстрел. М.: КРПА «Олимп», 1996.

2

См.: Незнанский Ф. Ищите женщину! М.: КРПА «Олимп», 1999.

3

См.: Незнанский Ф. Сегодня— ты, а завтра… М.: КРПА «Олимп», 1999.

4

См.: Незнанский Ф. Большое кольцо. М.: КРПА «Олимп», 2003.

5

См.: Незнанский Ф. Операция «Кристалл». М.: КРПА «Олимп», 1997.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Тополиный пух

Глава первая КЛЕВЕТА

1

2

3

4

Глава вторая СТЫЧКИ И КОМПРОМИССЫ

1

2

3

4

Глава третья НЕОЖИДАННАЯ ПОДСКАЗКА

1

2

3

Глава четвертая ВЕРСИЯ

1

2

3

4

Глава пятая ВТОРЖЕНИЕ

1

2

3

4

Глава шестая КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ

1

2

3

4

Глава седьмая ПУТЬ К ИСТОКАМ

1

2

3

4

Глава восьмая ДРУГОЙ ПОДХОД

1

2

3

4

Глава девятая АМЕРИКАНСКИЕ СТРАДАНИЯ

1

2

3

4

5

6

Глава десятая КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ

1

2

3

4

Примечания