Фридрих Евсеевич Незнанский

Тигровая шкура, или Пробуждение Грязнова

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Бывший генерал МВД, а ныне охотовед ОАО «Зверопромхоз Пятигорье» Вячеслав Иванович Грязнов заканчивал священнодействовать с самым настоящим — из Японии — бразильским кофе, доводя его на разогретой плите до «пенки», как вдруг ожил стоявший на холодильнике в его избе телефон.

— Пятигорье? — негромко кашлянув, спросил басок.

— Оно самое.

— Я бы хотел поговорить с Грязновым… товарищем Грязновым, — поправился обладатель баска.

Подобного обращения Вячеслав Иванович давно не слышал и немного опешил.

— Да?.. Слушаю вас.

— Вячеслав Иванович?

— Так точно! Простите, с кем имею честь?..

Короткое замешательство оборвали негромкий кашель и быстрая фраза:

— Это не суть важно, главное, что вы — это вы.

Звонивший явно волновался, что не могло не насторожить Грязнова. За годы работы охотоведом он поимел уже столько провокаций со стороны браконьеров, что мог составить для себя небольшую энциклопедию человеческой подлости, зависти и нечистоплотности, да и угроз телефонных наслышался столько, что их хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Поначалу не верил, но, когда столкнулся с этим лицом к лицу, оказалось, что Пятигорье по своим человеческим страстям ничем не уступает той же Москве, просто масштаб преступлений несколько меньше.

— И все-таки?

Однако обладатель явно измененного голоса не думал представляться:

— Вячеслав Иванович, это действительно не суть важно. Главное то, что я вам сейчас скажу.

С досадой покосившись на турку, которую теперь придется кипятить по новой, Грязнов хотел уж было послать абонента куда подальше, однако что-то заставило его воздержаться от резкости.

— Ну, коли вам «не суть важно»… Да говорите же наконец, не молчите, слушаю вас! — последнее уже произнес с откровенным раздражением.

— Простите ради бога, — снова «затянул» тот, — вы действительно генерал Грязнов, который был начальником московского МУРа?

МУР! Московский уголовный розыск…

Все что угодно предполагал услышать Грязнов от неизвестного абонента, но только не напоминание о МУРе. В лицо дохнуло давно забытой аббревиатурой, екнуло где-то под ложечкой, однако звонивший сказал «московский МУР», и это заставило его несколько улыбнуться, но в то же время не могло и не насторожить.

— А это что, тоже важно? — спросил он.

Телефонная трубка словно засопела:

— Нет, ну-у, если бы это были не вы…

— Ладно, кончайте тянуть резину! Грязнов слушает!

Резкий тон, которым были брошены эти слова, сделал свое дело. И когда звонивший закончил свой сбивчивый рассказ и в трубке послышались короткие гудки «отбоя», Вячеслав Иванович уже забыл и про утренний кофе, и про бутерброд с кетой семужного посола, произведенной им лично по местным рецептам.

Невольно подумав, не провокация ли этот звонок, снял трубку и, когда послышался заспанный еще голос телефонистки с АТС, спросил, кто мог звонить ему в такую рань.

— Хабаровск.

— А точнее? Номер абонента можно узнать?

Какое-то время в трубке слышались монотонные шумы, наполненные характерным шорохом, и наконец все тот же заспанный голос ответил:

— Звонок заказной, звонили с Главпочтамта, так что ничем помочь не могу.

Поблагодарив телефонистку, Вячеслав Иванович положил трубку на рычажки и, вспомнив про кофе, вновь прошел к плите. Звонок на телефонную станцию был для успокоения собственной совести — иного ответа он и ожидать не мог, так что надо было заканчивать с завтраком и думать, какие действия следует предпринять в подобной ситуации.

Контора зверопромхоза, которую язык не поворачивался назвать офисом, находилась в центре поселка, и пока Грязнов шел от дома до «офиса» с выцветшим российским флагом на крыше, он успел перездороваться с доброй половиной промысловиков, вынужденных заниматься рыбалкой да собственными огородами в ожидании открытия сезона охоты.

Начало лета… самая тоскливая для охотников пора.

Вдыхая полной грудью настоянный сосновым ароматом воздух, которым он все никак не мог надышаться, Вячеслав Иванович поднялся на высокое, добротно срубленное крыльцо и точно так же, как в первый день своего появления в Пятигорье, обернулся к солнцу, зависшему над сопкой Восточной, мысленно обращаясь к нему с просьбой о даровании удачного дня, как это делали наши далекие предки. Он наслаждался и не мог насладиться первородной красотой природы, которая несравнима ни с какими благами, имевшимися у него в Москве.

Аккуратный, добротно срубленный поселок тянулся по широкому распадку, защищенному от ветров пятью лесистыми сопками, вершинки которых нежились в лучах искристого утреннего солнца. И те охотники, которые поставили здесь свои первые заимки полтора века назад, видимо, понимали толк не только в охоте с рыбалкой, но и чувствовали красоту. Подобное утро было достойно кисти великого художника, и Грязнов сожалел порой, что родился на этот свет милиционером, а не живописцем. Впрочем, как говорят мудрецы, каждому — свое.

Пройдя обитый кедровой вагонкой коридор, который еще дышал ночной свежестью, Грязнов толкнул дверь кабинета неизменного директора Пятигорья, который даже в самые трудные годы смог удержать хозяйство на плаву. Верный своей привычке раньше всех приходить на работу, массивный, как трехстворчатый шкаф, Полуэктов уже возвышался над рабочим столом, что означало — он весь в делах и весь во внимании.

— Чего у тебя? — прогудел тот, пожав Грязнову руку.

Они уже давно были на дружеской ноге, и Вячеславу Ивановичу не надо было делать каких-либо извиняющихся экивоков, чтобы перейти к сути утреннего телефонного звонка. Как-никак, а позвонили все-таки ему, генерал-майору милиции, а не хозяину Пятигорья, что, в общем-то, могло бы у любого другого директора вызвать определенное недовольство.

— Сначала один вопрос.

— Ну?

— Тебя предупреждали о готовящейся акции по тиграм?

На широком лице Полуэктова застыла маска вопросительного недоумения, которая секунду спустя преобразовалась в язвительную ухмылку.

— Вон ты о чем!.. А я уж думал, не браконьера ли на тигровой тропе взял.

— Не понял!

— А чего тут понимать? Вчера, чуть ли не за полночь, позвонил Кешка Безносов, да ты его знаешь — охотовед из Стожар, и сказал, будто бы слушок прошел, что из Хабаровска кто-то из промысловиков получил уже проплаченный заказ на уссурийского тигра и не сегодня завтра его шкуру должны переправить в город. Так что твой вопрос и ночной звонок Безносова… Кстати, — оживился Полуэктов, — ты не уточнил, случаем, кто этот наш доброхот-доброжелатель?

— Знаю только, что звонили из Хабаровска, с Главпочтамта.

— Выходит, инкогнито? — с язвинкой в голосе усмехнулся Полуэктов.

— Выходит, что так, — кивнул Грязнов. — Знать бы только, для чего это надо было звонившему.

Полуэктов пожал широченными плечами.

— Да бог ведает… Впрочем, мало ли шибанутых шизиков на этом свете? Втемяшилось кому-нибудь в голову, и давай звонить-названивать в охотхозяйства. Может, он считает себя спасителем дальневосточной тайги, а на самом-то деле его давно ждут в хабаровской психушке.

— Не похоже, — позволил себе не согласиться Грязнов.

— Отчего так? — удивился Полуэктов.

— Да как тебе сказать… Та категория шизиков, о которых ты говоришь, они более прямолинейны и нахраписты, а этот… Понимаешь, он сначала долго уточнял, тот ли я Грязнов, который был начальником МУРа, и только после этого перешел к рассказу о тигре. А это уже несколько иной расклад.

— Ну, насчет «расклада», положим, ты мне голову не морочь, хоть ты и начальник МУРа. Эти ревнители природы со своим колокольным набатом и до президентов добираются, так что здесь все в точечку, а вот откуда он мог узнать, что охотовед Пятигорья Грязнов в недалеком прошлом возглавлял столичный уголовный розыск, во что даже наши пятигорцы не верят, — вот это вопрос.

С трудом выбравшись из-за стола, Полуэктов сразу же заполнил собой добрую половину кабинета и, пройдя к холодильнику, достал запотевшую бутылку «Нарзана».

— Будешь?

— По утрам? Нарзан? — усмехнулся Грязнов. — Только с похмелья. Причем с тяжелого похмела.

— Ну как знаешь, — Полуэктов пожал плечами и, сунув горлышко бутылки в рот, казалось, в один глоток опустошил ее содержимое. Крякнув от удовольствия, поставил пустую бутылку на подоконник и только после этого повернулся к Грязнову.

— Знаешь, прочищает.

— Мозги?

— И мозги тоже. И вот что я подумал. Ведь этот гаденыш не зря уточнил, тот ли ты Грязнов, который служил в МУРе. После того как он позвонил вчера Безносову и тот, мягко говоря, не отреагировал на него должным образом, он и перезвонил тебе, каким-то образом узнав, что пятигорский охотовед — это не просто охотовед, а большой милицейский чин.

— Ну-у, это, положим, в прошлом, — уточнил Грязнов.

— Не имеет значения, — отмахнулся Полуэктов. — Милицейский генерал он и в Африке — генерал. И если это действительно так, то генерал, по его мнению, всенепременно должен отреагировать на такой звонок. И он, должен тебе сказать, попал в самое яблочко. Ты всполошился и уже готов поднять на ноги весь регион, бросив его в тайгу на защиту тигриной семьи. А это, должен тебе признаться, уже несколько меняет характер и направленность твоего звонка.

— Ну, во-первых, не моего звонка, а этого хмыря из Хабаровска, а во-вторых… Ты меня окончательно запутал своими выкладками, и я уже ничего не могу понять.

— А ты раскинь своими милицейскими мозгами и сразу все поймешь, — полушутя-полусерьезно посоветовал Полуэктов. — Сейчас самый что ни на есть проход кеты: Браконьерами все протоки по Амуру забиты, и вся милиция с рыбоохраной и охотоведами брошены на это дело. А у хабаровского инкогнито, судя по всему, большой интерес в нашем районе, и он…

— Не добившись желаемого успеха от телефонного звонка Безносову, — подхватив полуэктовскую догадку, развил ее Грязнов, — звонит бывшему начальнику МУРа, зная, что тот должен, просто обязан отреагировать на это предупреждение?

— Вот именно, обязан отреагировать. И он, видимо, хорошо знает, что именно тебе, генералу Грязнову, пойдут на помощь, сняв для этой цели милицейские посты с реки и бросив их на несколько дней, а возможно и на недельку-другую, в тайгу. Так что, дорогой мой, наплюй и забудь.

Грязнов «наплевал» и «забыл», благо надо было составлять карту промысловых точек на осенний заброс в тайгу. И вспомнил он об утреннем звонке из Хабаровска уже поздним вечером, вернувшись домой и заваривая душистый чай на успокоительных травках. Вспомнил, и снова что-то неприятное зашевелилось в его груди. Впрочем, если говорить честно, не давал покоя даже не сам тигр, за шкуру которого было кому-то проплачено полнокровной валютой, а тот факт, что «инкогнито», как нарек добровольного информатора Полуэктов, звонил не столько охотоведу Грязнову, сколько генералу милиции Грязнову, который по своей прежней работе был завязан на организованном криминальном мире России.

Глава 2

Это был подарок судьбы.

К вечеру, когда парашютисты из команды Шаманина уже с ног валились, забивая уходящий по распадку пожар, над сопками загустились тучи, в верховье Дальнего урочища громыхнули первые раскаты грома, почерневшее небо прорезали длиннющие стрелы молний, и на тайгу обрушился страшной силы ливень, окончательно забивший расползающиеся очажки огня.

Ближе к утру потянуло свежим ветерком, дождь прекратился, и Шаманин наконец-то выбрался из палатки, которую едва успели натянуть, опередив ливень.

Над сопками еще лохматились разбегающиеся тучи, однако в белесые прорехи уже пытались пробиться солнечные лучи, высвечивающие вершинки деревьев на сопках. Сергей сладко потянулся, на глаз определив, что денек будет погожим. И если их сегодня вывезут с этого пожара, то можно будет покайфовать пару дней в поселке.

Отыскав глазами бочажок с дождевой водой, где можно было бы и руки сполоснуть, и лицо умыть, он уже направился было к ложбинке, как вдруг услышал за спиной шорох и увидел выбирающегося из-под опущенного полога Кричевского, который все эти дни провел вместе с командой парашютистов на пожаре и даже умудрился сдружиться с ребятами.

— Господи, вот уж, право, кому не спится!.. — беззлобно пробормотал Шаманин, догадываясь, с чего это вдруг столичный эколог, командированный российским отделением «Гринписа» в Хабаровский край, поменял комфорт теплого спального мешка на выжженный, черный горельник, пропитанный прогорклой вонью пожарища. Тот хотел буквально все потрогать собственными руками, хотел узнать, что такое экология Дальневосточной тайги, и, будучи таким же молодым, как парашютисты, желал на собственной шкуре прочувствовать не только «романтику» и «героику» работы парашютиста-пожарного, но и увидеть воочию все последствия, которые несет в себе глубинный таежный пожар. Он не стеснялся расспрашивать, казалось бы, о самых элементарных вещах, и когда укладывались ночью спать, разложив под спальники нарубленный лапник, попросил, чтобы его взяли на обход пожара. «Оно тебе надо — ноги ломать?» — отозвался кто-то из парней, однако Кричевский настаивал.

— Сергей! — позвал он, наконец-то выбравшись из палатки. — Ты же обещал.

— Прости, Женька, не могу, — качнул головой Шаманин.

— Но ты же обещал!

— Ну, во-первых, не обещал, а сказал, что утро вечера мудренее, а потом это даже не обход, а пробежка по краю горельника.

— Думаешь, в ногах мешаться буду? — Кричевский насупился, понимая в то же время, что ему, москвичу «повышенной упитанности», не угнаться за жилистым парашютистом, который при росте метр восемьдесят весил не более семидесяти килограммов и мог сутки не спать на пожаре, прокладывая минерализованные полосы и разваливая тяжеленной бензопилой «Дружба» вековые кедры.

— Господи, да о чем ты! Ноги… мешаться… Просто у меня действительно ни одной лишней минуты нет. Летнаб уже сидит в Стожарах на рации, а я…

Он, видимо, хотел сказать: «А я здесь с тобой лясы точу», но только рукой махнул и добавил устало:

— Еще набегаешься по горельнику. Обещаю.

Развернулся и спорым широким шагом зашагал вверх по утоптанной траве, которой не коснулся огонь. Буквально через сотню метров он заглубился в горельник, в лицо дохнул напоенный дождевой влагой теплый воздух, и только здесь, в задымленном горельнике, он смог оценить ту опасность, которая грозила Дальнему урочищу и окружающим сопкам, не случись обрушившегося на тайгу ливня. Он и сбил верховой огонь, а последующий ночной дождь притушил тлеющие головешки и полуобгоревшие пни, наполняя черной от сажи, прогорклой водой травяную и хвойную подстилку.

С осторожностью пробираясь в буреломных завалах, Шаманин прошел горельник и спорым шагом поднялся на пологую вершинку невысокой сопки. Надо было уточнить площадь пожара и наметить опорные полосы для встречного отжига, случись вдруг сильный низовой ветер, который способен раздуть едва тлеющие головешки.

Здесь еще жила нетронутая огнем тайга, и он не мог надышаться подогретым смолистым воздухом.

Моля Бога, чтобы только не было ветра, спустился в седловину и уже хотел было идти обратно к табору, как вдруг что-то его остановило. Под корневищем вывороченной старой ели лежали останки задранного изюбря, от которого тянулась по зеленой траве кровяная полоса.

Невольно насторожившись, он положил руку на висевший у пояса нож, сделал шаг назад и, только когда прислонился к стволу ели, проследил взглядом кровяную полосу, которая уходила к двум корявым березам.

Деревья словно срослись, стоя подле друг друга, были обвиты густыми зарослями лимонника, и поэтому Сергей поначалу не заметил то, отчего затем инстинктивно пригнулся и отпрянул в сторону…

Тигр!

Поднял, защищаясь, руку с ножом, и только мгновение спустя до него дошло, что тигр этот мертв и висит на коротких веревках, подтянутый за лапы к мощным сучьям размашистой березы.

— Мать твою!.. — выругался Сергей, не понимая, что все это могло значить.

Присел на корточки, автоматически потянувшись рукой к лимоннику, сорвал несколько листочков, и только после того, как мозги прочистились от остро-лимонной горечи, засунул нож в чехольчик и подошел к вытянувшемуся во всю длину тигру.

Подтянутый к сучьям за лапы, полосатый зверюга казался еще больше и страшнее, нежели в жизни. И красивее. Даже кровь, запекшаяся на его шкуре, не смогла изуродовать эту красоту.

Шаманин качнул тушу тигра и удивленно поцокал языком. На глаз было видно, что весил этот зверь не менее центнера, и надо быть не просто сильным, а очень сильным и сноровистым мужиком, чтобы суметь так вот, за лапы, подвесить его на березе.

— Аккуратный, гад! — Сергей выругался, внимательно осматривая теперь уже никому не страшного зверя. — За шкурой, видать, охотился, сволочь!

Он раздвинул у основания шейного позвонка спекшуюся от крови шерсть и увидел входное пулевое отверстие. Судя по всему, браконьер, стрелявший в тигра, человеком был опытным и хладнокровным, если сумел одним прицельным выстрелом из карабина завалить такую махину.

Стараясь не смотреть на подвешенного за ноги тигра — зрелище было не из приятных, Шаманин обошел по периметру полянку. Напротив вывернутого корневища, под которым лежал задранный изюбрь, что-то ему показалось подозрительным, и он подошел поближе, всмотрелся в крону ближайших деревьев.

На шикарной разлапистой березе была сделана засидка, откуда, видимо, и стреляли в занятого трапезой тигра.

— Вот, значит, как он тебя, — пробормотал Сергей. — Специально караулил, гад. Около лежки. Да, видать, спугнуло что-то, не успел шкуру снять.

«Пожар? — размышлял он, прикидывая на глаз расстояние до горельника. — Вряд ли. Выходит, нас увидел, когда на склон прыгали. И свалил, дожидаясь “лучших времен”».

Похоже, так все и было. Сергей еще раз обошел место, где был убит тигр. Чисто профессионально потянул носом смолистый, гарью отдающий воздух и все тем же спорым шагом направился туда, где разбила свой табор присланная на помощь пожарным команда леспромхозовских мужиков во главе с бригадиром и начальником стожаровской охотинспекции Безносовым. Вкратце рассказав о своей находке, Шаманин ожидал бурного всплеска негодования, однако был удивлен последовавшей реакцией.

— Выходит, правда, — скривился в вымученной гримасе Безносов. — Выходит, не врал тот мужик насчет шкуры для президента.

— Какого еще президента? — не понял Шаманин.

— Видать, для нашего президента, для российского, — не очень-то охотно пробурчал Безносов. И тут же пояснил.

В его ведомство несколько дней назад поступил довольно странный телефонный звонок из Хабаровска, от которого он попросту отмахнулся. Оказывается, кто-то из поселковых получил оплаченный заказ на уссурийского тигра, шкура которого якобы должна пойти в подарок российскому президенту от дальневосточных промысловиков-охотников.

— И… и что?

— Да ничего, — скривился словно от зубной боли Безносов. — Сам понимаешь, насколько все это дико звучало, что… Короче говоря, подумали, что все это сплошная лажа, чтобы наши силы распылить на время путины по тайге. М-да… Тем более что этот информатор даже не назвал ни имени своего, ни отчества.

Судя по растерянному выражению, Безносов никак не мог поверить в случившееся, а когда наконец-то до него дошел смысл известия, принесенного Сергеем, он выругался и тут же превратился в ответственного стожаровского охотоведа, который должен брать инициативу в свои руки.

— Значит, так, Серега! Мыс тобой шуруем на седловинку и посмотрим относительно следов. Вдруг что-то осталось, за что зацепиться можно будет. К тому же надо мужиков понадежнее подобрать из леспромхозовских, да волокушу смастерить для тигра. Вертолет вряд ли в той седловинке сядет…

К буреломному завалу у березовой полянки, где устроил свою запасную лежку пришлый в этих местах уссурийский тигр, они дошли довольно быстро. Безносов, которого в Стожарах называли просто Кеша, с генами предков-охотников впитавший отвращение ко всякому бессмысленному убийству, — а убийство тигра, шкура которого должна пойти в подарок, он именно таковым и считал, — по-хозяйски неторопливо осмотрел подвешенного на веревках зверя и только после этого подошел к разлапистой старой березе, в кроне которой была сделана засидка.

Не обращая внимания на стоящего поодаль Шаманина и что-то бормоча себе под нос, он обошел березу вокруг, зачем-то потрогал ладонью ободранный с одного бока ствол и, видимо удостоверившись в чем-то, повернулся к Шаманину.

— Одно могу сказать точно: тот, кто стрелял, не очень-то хороший охотник, но меткий, зараза. И если он действительно наш, стожаровский, найдем.

Он вернулся к окровавленной туше, достал из самодельного чехла тонкий, острый нож, раздвинул густую шерсть на загривке и, сделав надрез, выковырял застрявшую в позвонке пулю. Аккуратно обтер ее о брезентовые штаны и хотел было уже положить ее в карман, как вдруг лицо его напряглось, и он, покосившись на Шаманина, словно выдавил из себя:

— Слушай, Серега… а пулька-то моя.

— Чего-о-о? — не понял Сергей. — Ты чего буровишь-то? Или браги ночью перепились?

— Пулька, говорю, моя, — пропустив мимо ушей намек на ночную попойку под шум дождя, повторил Безносов. — Я таких несколько штук сделал. Еще по весне. Видишь заточку? Так это, если вдруг медведь-шатунишко встретится, чтобы сразу наповал…

Шаманин верил и не верил услышанному.

— А как же… как же она могла здесь оказаться?..

И он показал на тигра.

— Не знаю. Убей меня Бог, сказать не смогу.

— И все-таки?

Безносов сморщился, с силой потер виски.

— Знаешь… не хочу, конечно, грешить зря, но несколько таких пулек я одному человеку дал, из леспромхозовских. Он тогда пристал ко мне как репей: продай да продай, и даже водяры литруху выставил. Вот я и…

— Ты можешь говорить внятней?! Кому?

— Да ты его знаешь вроде бы. Тюркину. Он тогда как раз из трактористов в сторожа перевелся, на здоровье сильно жаловался. И его оставили на отработанной лесосеке технику сторожить. А я этот участок принимал как раз. Ну, разговорились как-то за чаем, он и признался, что шатунишку боится. Появился, мол, неподалеку бродит. Я и дал ему пяток патронов с такой вот насечкой.

— И что?

— Да ничего. Он обрадовался сильно, литр водки выставил, на том и расстались.

Безносов замолчал, угрюмо уставившись на тигра, молчал и Шаманин. Наконец спросил негромко:

— Ты его видел после этого?

— Конечно, — охотовед пожал плечами. — Кстати, лесосека та недалеко отсюда. Можно хоть пешком через сопку дойти, хоть протокой спуститься.

— То есть ты хочешь сказать?..

— Ну! — кивком подтвердил Безносов. — Этот гад безвылазно на своей лесосеке сидит, там его и спеленать можно будет.

— А это точно твоя пулька?

— Лучше не спрашивай, — в вымученной улыбке скривился Безносов. — Я же эту сердцевинку своими собственными руками подтачивал, и мне ли ее не узнать.

Когда в седловину поднялся бригадир вальщиков Евтеев, Безносов вкратце пересказал ему суть дела, и бригадир, недолго думая, решил спуститься с ним вдвоем по речной протоке к лесосеке, где, возможно, до сих пор мог находиться Виктор Тюркин, и, если удастся, задержать его до выяснения всех обстоятельств.

В общем-то, как резюмировал Евтеев, все было ясно и важно было только не упустить плечистого тракториста леспромхоза, который вдруг ни с того ни с сего подался с хорошо оплачиваемой работы в сторожа, теряя при этом немалые деньги.

Шаманин хмуро кивал, понимая охотничий настрой мужиков. Его беспокоило другое: отсутствие какого-либо оружия на таборе. Объявление о пожаре в Дальнем урочище застало парашютистов врасплох, собирались на скорую руку, — и никто из его команды даже «тулку» шестнадцатого калибра не захватил. А идти на пару без оружия на хорошо вооруженного преступника, которому за убитого тигра может грозить тюрьма, это не блинами с красной икрой баловаться.

— Может, кого-нибудь из моих парашютистов прихватить? — Шаманин поглядел на жилистого, но не очень плечистого охотоведа. — Все-таки шесть рук — не четыре кулака, надежней будет.

На что раззадорившийся Безносов только по плечу его похлопал:

— Обижаешь, однако, Серега. Вспомни, сколько я браконьеров взял? Да и лодчонка-то — резиновая, дай-то бог, чтобы двоих выдержала.

— Тебе видней, конечно, — не стал спорить Шаманин и, напоследок посмотрев на тигра, круто развернулся и зашагал к табору. Надо было успеть осмотреть по пути нижнюю кромку пожарища: не остался ли где очажок или тлеющий, не залитый дождем пенек.

Загребая сапогами выжженную низовым огнем землю, он вышел на пологую подошву сопки, где теперь только чернели одинокие, как воткнутые в кусок хозяйственного мыла спички, обожженные стволы валютного кедра. В отдельных местах все еще курился дымок, и здесь, видимо, придется оставить на окарауливание леспромхозовских мужиков, которые вместе с парашютистами горбатились на пожаре.

Цепко охватывая взглядом особо опасные места и взбивая сапогом черный, жирный пепел, Шаманин обходил особо опасные, вызывающие тревогу очажки, медленно продвигаясь по дымящемуся склону пологой сопки и мысленно набрасывая план окарауливания этого участка.

В общем-то, здесь все было ясно, и он уже подумывал срезать дорогу к табору, как вдруг его взгляд остановился на выжженном, черном, резко сужающемся клине, который своим острием как бы врезался в буреломную чащобу. Похоже, именно там и начался пожар, слизнувший чуть ли не весь склон сопки.

Сергей заторопился. Теперь-то ему стало окончательно ясно, что пожар этот случился не от разряда сухой грозы, — тогда картина была бы совершенной иной, — а явился следствием дела рук человеческих.

Выйдя на середину выжженного клина, он огляделся: никого и ничего, кроме обугленных деревьев да прогоревшей земли под ногами.

Выругался, давая волю своим чувствам и, загребая сапогами пепел, направился в дальний угол тупого треугольника, который своим основанием уходил строго вверх по склону. Здесь он внимательно осмотрелся, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы человека. В одном месте, почти у самой вершины треугольника, ему бросилась в глаза огромная лиственница. Поначалу он даже не смог сообразить, чем же она показалась ему подозрительной, просто догадался, что именно от нее и пошел пожар. Хоть и стояла она в глубине пожарища, но обгорела больше всех, и уже одно это говорило само за себя.

Внимательно осмотревшись, он почти наяву представил разыгравшуюся здесь драму. Какой-то недоумок развел под этим деревом костер и, видимо, то ли заснул, то ли пошел проверять сети, которыми в этом месте перекрыл протоку. А долго ли смолистому дереву схватиться огнем?

Шаманин подошел к обгоревшей лиственнице и вдруг остановился, насторожившись. Почти под самым корневищем чернел залепленный сажей и копотью глубокий, щелистый провал.

Принюхавшись, почувствовал запах, который перебивал даже вонь гари. Так сильно могла разить только сгоревшая рыба. Причем не килограмм и не два. И даже не десять.

Сразу же возникло ощущение опасности. Однако вокруг было совершенно спокойно, и только в кустах у реки трещала болтливая сорока.

Обойдя прогоревшую дыру, он увидел под слоем пепла обозначившиеся контуры массивной деревянной дверцы с кольцом. Потянул кольцо на себя, и снизу шибануло смрадом сгоревшей рыбы. Пробуя носком сапога земляные ступеньки, Сергей спустился в землянку.

Из щели, в которую вырвался на волю огонь, падал дневной свет, преломлялся в поднятой копоти, и от этого выжженное нутро землянки казалось каким-то нереальным.

Здесь не только хранили, но и коптили выпотрошенную от икры кету.

— Эй!.. Есть кто живой? — на всякий случай окликнул Шаманин, привыкая глазами к полумраку.

Ни звука.

Он осмотрелся еще раз и, стараясь не угодить в какую-нибудь дыру, прошел в дальний угол. Глаза уже успели свыкнуться с сумеречным светом, и он смог разобрать неплохо оборудованное убранство землянки.

Сиротливо чернела жестяная печка-буржуйка, открытая дверца висела на одной петле. Видимо, отсюда и вывалилась та самая головешка, от которой сначала занялся деревянный настил, затем огонь подкрался к нарам, остов которых сиротливо торчал напротив печурки, после чего схватился огнем грубо сколоченный стол, рухнувший вместе с большим эмалированным тазом, предназначенным для прогонки икры. Ну а потом уже схватились жирным огнем прокопченные тушки кеты, развешанные под потолком землянки. Улов, похоже, был богатым, мужичок просидел здесь, видно, не один день.

В глубокой нише, что темнела в дальнем конце землянки, Сергей разглядел несколько разбитых бутылей, из которых растеклась по полу темно-бурая, схватившаяся корочкой жижа.

Икра! Килограммов сто, если не больше.

М-да, дело тут было поставлено на широкую ногу.

Удивленно покачав головой, Шаманин представил, как хозяева этой землянки ставят на ночь крупноячеистые сети, а ранним утром, по солнышку, выбирают из ячей икорную кету, которая испокон веков идет сюда на нерест. А потрошили рыбу в отводной протоке, чтобы рыбинспектора на себя не навести.

Потрогав носком сапога икорную жижу, Сергей присел на корточки подле обгоревшего массивного стола. Рядом валялись лопнувшие пачки соли, останки ящиков из-под продуктов. Сиротливо отсвечивали зеленым стеклом пустые винные бутылки. Подняв одну из них, Шаманин смахнул с наклейки копоть, прочитал до боли знакомое название. Портвейн «Южный» — изделие местного производства.

— Пережрали, видать, ребятки, — пробормотал он и вдруг наткнулся взглядом на вещь, которая заставила его податься вперед. Около рассыпанной пачки соли лежал широкий охотничий нож с самодельной костяной ручкой.

Все еще не веря своим глазам, он поднял нож, рукавом протер рукоять, на которой проступили две коряво вырезанные буквы, и не в силах сдержаться, матерно выругался.

«СК». Пожалуй, он лучше кого бы то ни было знал, что это за «СК», оставивший свой автограф в землянке.

Сунул нож в карман и выбрался на воздух. Пока поднимался к табору, созрело окончательное решение: команде и летнабу пока что ничего не говорить, ну а дальше видно будет.

Глава 3

Сидя на веслах, Безносов вел верткую резиновую лодку вдоль пологого берега реки Стожарки, от которого, словно вспугнутые зайцы, разбегались невысокие лесистые взгорки. Плыли молча, и уже через час он подогнал лодчонку к заросшему густым березняком мысу, который острым углом врезался в широченную в этом месте песчаную отмель.

Евтеев вопросительно посмотрел на охотоведа.

— Дальше пешком пойдем, — пояснил тот.

— Чего так? — удивился Евтеев, который хоть и вырос в Стожарах, однако не очень-то разбирался в таежных премудростях.

— Боюсь, если Тюркин действительно на лесосеке, то может заметить нас на воде. Считай, что приплыли.

Безносов выпрыгнул из зашуршавшей по прибрежной гальке лодчонке и, пока Евтеев разминал затекшие от неудобного сидения ноги, вытащил ее подальше на берег. Как говорится, от греха подальше.

Виктора Тюркина они увидели сразу же, как только вышли к неровной кромке леса, за которой светлела огромная поляна с навесом для трейлеров, двумя хозяйственными постройками и деревянным вагончиком. Присев на корточки, тот качал ручным велосипедным насосом резиновую лодку. Рядом горбился большой, до отказа набитый замызганный рюкзак. Чуть сбоку, у стенки вагончика, стояли охотничий карабин, из которого, видимо, и был убит тигр, и старенькая двустволка двенадцатого калибра.

— Ишь, гаденыш! Основательно собрался, — пробормотал Безносов. — Видать, в Стожары намылился. От греха подальше, если вдруг на пожаре убитого тигра найдут.

Евтеев согласно кивнул, соображая в то же время, как бы без лишнего риска обезоружить мужика. Потом-то заломать его особого труда не составит, хоть и был тот мужиком крепким, жилистым, заматеревшим, да и весил, пожалуй, поболее бригадира. Однако два года службы в морской пехоте и три года там же — по контракту, — это пять лет почти каждодневных тренировок, что само собой говорит о многом.

— Сторож с-с-сучий! — сквозь зубы выругался Евтеев, прикидывая, как бы получше отвлечь его внимание и помешать спустить лодку на воду. Спустит — пиши пропало. На реке его, вооруженного карабином, хрен возьмешь.

— Слушай, Кеша, — повернулся к затаившемуся охотнику Евтеев, — а если мы сделаем так? Я сейчас поляну леском обегу, чтобы сзади зайти, а ты оставайся здесь. И как только я рукой махну, выйди, как бы невзначай, на край поляны и крикни что-нибудь. Можешь даже, поздороваться с этим гадом.

— Зачем?

— Надо как-то его от оружия отвлечь.

— Ясно, — кивнул Безносов, но тут же спохватился: — А что, если он стрелять начнет?

Евтеев пожал плечами.

— Стрелять… Вроде бы не должен. На кой хрен ему это нужно, если он будет видеть, что ты без своей пукалки. Короче, не боись. Я рядом буду.

Кивнув без особого энтузиазма, Безносов все-таки не удержался, чтобы не дать совет напоследок:

— Ладно, я-то здесь справлюсь, но и ты смотри, чтобы под ногами сучок какой не треснул. Если это действительно Тюркин тигра завалил, а больше некому, то он сейчас, как волк раненый, настороже держится и может так в глотку мертвой хваткой вцепиться, что мало не покажется.

— Не боись, Кеша, — успокоил Безносова Евтеев. — И не таких в Чечне брали.

— Чечня, мать бы вашу… — пробормотал Безносов: — Там Чечня, а тут тайга. И где один Тюркин с карабином пройдет, там трем чеченцам делать не хрена.

Однако бригадир его уже не слышал, тренированным легким шагом заглубляясь в тайгу.

Притаившись за необъятным стволом ели, обвитой перепутавшимися лианами разросшегося лимонника, Безносов наблюдал за леспромхозовским сторожем, который, казалось, делал обычную повседневную работу, методично качая воздух велосипедным насосом. И только изредка вскидывал голову, подолгу всматриваясь в свежий тракторный след, теряющийся в тайге. И это не могло не настораживать.

— Он ждет кого-то, что ли? — бормотал Безносов, время от времени поглядывая на противоположную сторону поляны, где должен был появиться Евтеев.

Тревога нарастала, и он вздохнул облегченно, когда увидел за деревьями знакомую камуфляжную форму и поднятую руку с зажатой в кулаке веткой.

Трижды глубоко вздохнув, Безносов вышел из-за спасительной ели, сделал шаг… другой и остановился на краю поляны.

От склонившегося над лодкой Тюркина его отделяло метров пятьдесят, не больше, однако тот продолжал все так же размеренно-спокойно работать насосом, и только отброшенный в сторону накомарник говорил о том, как он спешит.

И вдруг… Тот словно почувствовал на себе пристальный взгляд. Замер, оставаясь в полусогнутом положении, как вдруг резко выпрямился и наткнулся взглядом на Безносова. Моргнул глазами, словно отгоняя от себя наваждение, и вдруг, будто боясь удара в спину, отпрыгнул в сторону. Рывком схватил карабин, передернул затвор, загоняя в ствол патрон…

И снова замер.

Какое-то время он неподвижно стоял, широко расставив ноги и, видимо, лихорадочно соображая, не видение ли это, и если не видение, то что бы это могло значить. Палец на спусковом крючке, ствол направлен в грудь Безносова.

С такого расстояния не промахнешься. Даже если ручонки дрожат и глаза заплыли от непомерного количества браги.

Не шевелился и Безносов. Пожалуй, только сейчас он понял, какую смертельную игру они затеяли с этим человеком. То, что именно Тюркин завалил тигра в Дальнем урочище, сомнения уже не вызывало. И от осознания того, что загнанный в угол браконьер может выстрелить в любую минуту, Безносов вдруг почувствовал, как неприятнотоскливый холодок разлился под сердцем. В какой-то момент в голову торкнулась предательская мыслишка, что благоразумнее было бы развернуться сейчас да уйти, однако, не зная, как поведет себя в этой ситуации Евтеев, он продолжал стоять оцепенело под наведенным на него стволом.

Наконец он все-таки разжал ссохшиеся губы и негромко произнес, пытаясь звуком собственного голоса заглушить свой страх:

— Ты чего это? Не белены, случаем, объелся?

Тюркин молчал, стараясь разглядеть, нет ли еще кого-нибудь в зарослях лимонника.

— Ты чего, Витька? — уже более раскованно повторил Безносов. — Или не признал? Это ж я, сосед твой! Безносов, не узнал?

Видимо, убедившись, что в кустах и за деревьями больше никого нет, и в то же время не понимая, каким таким чудом здесь мог оказаться начальник районной охотинспекции, Тюркин чуток опустил ствол карабина. Долго, с прищуром, словно видел его впервые, рассматривал Безносова и вдруг усмехнулся кривой, вымученной ухмылкой:

— Безносов, говоришь? Теперь вот вижу, что ты действительно Безносов. Только я врубиться не могу, с чего бы ты это на лесосеку приперся?

Безносов чуток продвинулся вперед.

— Ну вот, узнал, слава богу, и то хорошо.

— И что скажешь, сосед? — хмуро спросил Тюркин, не снимая пальца со спускового крючка. — Ну же! Я слушаю тебя!

Показывая свое миролюбие и то, что он здесь один и без оружия, Безносов поднял правую руку.

— Да вот, понимаешь ли… за помощью к тебе пришел.

— Чего?.. — поначалу даже не понял Тюркин.

— За помощью, говорю, к тебе прислали… с пожара, — уже более уверенно проговорил Безносов, сделав еще один шаг вперед. — Техники не хватает. Парашютисты просили парочку тракторов пригнать.

— Пару тракторов, говоришь?..

Тюркин прищурился на Безносова и долго, с нарастающей неприязнью смотрел на него.

— Ты что, за идиота меня держишь? Если бы трактора понадобились, так за ними кто-нибудь из трактористов пожаловал бы.

И он вдруг рассмеялся, зло и раскатисто. Словно все это время сдерживал рвущийся из глотки смех.

— Охотовед гребаный…

Безносов пожал плечами. Мол, твое дело — верить или нет, но так уж вышло, что за трактором меня послали, а не Гошу Пупкина из мехколонны. Он сделал было еще один шаг вперед, на что Тюркин предостерегающе поднял ствол:

— Еще шаг…

Безносов остановился было в нерешительности, но, увидев, как метнулся от кустов к вагончику Евтеев, сказал то единственное, что могло бы сейчас отвлечь внимание Тюркина от происходящего за его спиной:

— Это ты тигра завалил?

— Чего-о-о? — выдохнул Тюркин и, перехватив удобнее ложе карабина, шагнул к охотоведу. — Тигра, говоришь? А я-то голову здесь ломаю…

Он прищурился на невысокого и не очень-то плечистого Безносова, шагнул было еще, но что-то задержало его шаг — он резко обернулся, вскинул карабин и одновременно с выстрелом, сбитый страшным ударом в лицо, отлетел в сторону…

Не успевший даже сообразить, что к чему, Безносов увидел, как на Тюркина прыгнул Евтеев и с силой вывернул ему руку, крича:

— Ремень давай! Быстрей! Да не свой. Со штанов… со штанов у него снимай!

Связав поливающего страшенным матом мужика, они подтащили его к вагончику, прислонили спиной к дощатой стенке, заставив сесть на землю. И только тут Безносов заметил кровь, темным пятном расползающуюся по разорванному рукаву бригадира.

— Михалыч…

Однако Евтеев, поглощенный охотничьим азартом, даже внимания не обратил на ранение.

— Задел, сволочь, малость, — отмахнулся он и кивнул на неподъемный, казалось, рюкзак: — Гляди, чем этот сучонок запасся.

«Сучонок» Тюркин запасся, как оказалось, хорошо выделанной шкурой медведя-двухлетка и красавицы рыси. И то и другое на черном рынке стоило немалых денег. Причем платили в валюте.

Покосившись на Тюркина, который, казалось, вошел в состояние ступора, тупо уставившись на уходящий в тайгу тракторный след, Безносов повернулся к Евтееву.

— Что делать будем, Михалыч? Рука-то вон… — И он кивнул на рукав куртки-энцефалитки, по которому расползалось кровяное пятно.

— Перевязать бы надо, — невольно сморщившись от боли, качнул рукой Евтеев.

— Да, сейчас… конечно! — засуетился Безносов, срывая с плеча куртку.

Располосовал ее на ленты, помог Евтееву высвободить из наполненного кровью рукава энцефалитки прошитую пулей руку.

Рана была сквозная, и Евтеев даже взбодрился немного. Покосился на прислоненного к вагончику Тюркина и даже плюнул от досады.

— Угораздило же тебя курок спустить, паскуда! И Бога благодари, что кость не задета, а то бы…

— Ты бы лучше о своей жопе подумал, — презрительно скривившись, отозвался Тюркин. — Да корешку своему поганому скажи, — кивнул он в сторону Безносова, — что недолго ему осталось народ пугать да в инспекторах ходить. Улицу будет метлой мести, перед прокуратурой. И этот день вы еще попомните!

Замолчал и хохотнул язвительно, смачно сплюнув в траву.

— Ну что ж, каждому — свое, — заставил себя улыбнуться Евтеев. — Но этих слов, сучонок гребаный, я тебе не забуду.

— Испугал ежа голой жопой.

— Давай, давай, бубни, — отозвался Евтеев, трогая рукой сочившуюся кровью рану. — А посему расклад будет такой.

Он уже взял на себя руководство по задержанию Тюркина, и Безносов не противился этому.

— Потуже затяни скрутку и быстрым пехом чеши на табор. Доложишь все как есть, и как только за парашютистами пришлют «вертушку», по пути заберете и нас. Да, вот что еще. Свяжись по рации с Мотченко, нехай камеру в СИЗО готовит.

Он покосился на Тюркина, однако тот будто не слышал бригадира, продолжая чесаться спиной о доски вагончика.

— А как же ты здесь… один? — участливо спросил Безносов. — Да и рука…

— А что, есть варианты? — огрызнулся Евтеев. — Не мне же на табор тащиться.

Пожар в Дальнем урочище команда Шаманина добила только к полудню. До конца измотанные парашютисты и леспромхозовские работяги из последних сил стащили на очищенную для вертолета поляну ранцы, парашюты, лопаты, топоры и грабли и стали ждать «вертушку».

Вертолет прилетел, когда уже вовсю припекало солнце, были простираны и высушены у костра портянки, мужики смыли с себя зловонную жирную копоть таежного пожарища, и теперь кто подкреплялся разогретой на костре тушенкой с ломтем черствого хлеба, а кто гонял чаи с сгущенкой.

Теперь уже все знали и про убитого тигра, и о том, что Евтеев с Безносовым взяли с поличным Тюркина, который, якобы охраняя леспромхозовское добро на отработанной лесосеке, промышлял крупного зверя.

Когда погрузились в гудящую машину и расселись на жестких дюралевых скамейках, все мгновенно отключились, и следующие полчаса пролетели, как одна минута. Даже Безносов и Кричевский, буквально пораженный кощунственным, по его определению, убийством уссурийского тигра, сладко кемарили, устроившись на разложенных спальниках. Только Шаманин находился в состоянии непонятной полудремы, хотя глаза закрывались как бы сами собой. После того как он обошел нижнюю кромку выгоревшей сопки, откуда и начался пожар, и обнаружил под высоченным кедром сгоревшую землянку, он уже больше ни о чем не мог думать. Полусгоревший самодельный охотничий нож, который он нашел в землянке и который видел до этого не единожды, мог принадлежать только одному человеку. И если убит тигр, сторож леспромхоза Тюркин и хозяин этого ножа как-то связаны между собой…

Тяжелые мысли отгоняли сон, и все-таки в какой-то момент он закемарил, свесив голову.

Проснулся от того, что вертолет круто наклонился левым бортом, выписал огромную дугу над поредевшей лесосекой и, мелко задрожав, мягко опустился на траву. С трудом разлепив слипающиеся глаза, Шаманин увидел бортмеханика, который уже поднялся со своего «насеста» в кабине и готовился открыть дверцу. Правда, лицо у парня выражало тревогу и он подавал какие-то знаки руками, пытаясь в то же время перекричать шум работающей машины.

Шаманин насторожился. За этот день столько всего случилось, что он уже не ждал ничего хорошего.

Поднявшись со скамейки, он вопросительно кивнул охотоведу, однако Безносов недоуменно пожал плечами. Бортмеханик между тем открыл запор, потянул на себя заскрипевшую дверцу и тут же спрыгнул на землю. Следом за ним спрыгнули Безносов, Шаманин и Кричевский.

То, что они увидели, могло сразить наповал даже привычных к смерти людей.

Под окошком деревянного вагончика, ткнувшись размозженной выстрелом головой в землю и выкинув вперед руку, которой он все еще сжимал изношенный приклад «тулки», лежал леспромхозовский сторож Тюркин. А неподалеку, неуклюже подогнув под себя перевязанную руку, уткнулся лицом в крохотный островок травы бригадир комплексной бригады Евтеев, бывший морпех, прошедший Чечню. Рядом с ним, под рукой, лежал охотничий карабин, от пули которого, судя по всему, и нашел свою смерть неугомонный Тюркин.

— Что они здесь, дуэль, что ли, устроили? — раздался басок командира машины, и тут же замолчал, видимо сообразив, что его комментарии здесь излишни.

Первым пришел в себя Безносов. Пробормотав что-то маловразумительное, он подошел к уткнувшемуся лицом в траву Евтееву, из-под которого расползалось кровавое пятно. Осторожно, двумя пальцами, прощупал на шее уже безжизненную вену и, повернувшись лицом к остановившемуся за его спиной Шаманину, развел руками.

— Но может… может, он еще жив? — нарушил сгустившуюся тишину Кричевский. — Может, ему…

— Какой, на хрен, жив! — оборвал гринписовца Безносов. — Он же в грудь его, дуплетом. И я… я еще удивляюсь, как это у Евтеева сил хватило карабин вскинуть.

Поднявшись с корточек, он подошел к мертвому Тюркину, на запястье левой руки которого висел брючный ремень, и матерно выругался, проклиная себя за то, что не затянул петлю потуже.

— Может, связаться со Стожарами? — как бы советуясь с Шаманиным, спросил командир машины.

— Да, конечно! Пускай срочно милицию присылают.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 4

Если сказать, что Грязнов никогда не пожалел о своем скоропалительном и, скорее, импульсивном, нежели продуманном решении написать рапорт на имя министра внутренних дел и уйти с генеральской должности в отставку, распрощавшись при этом с Москвой, значит сказать неправду. И пожалел не единожды, кукуя в одиночестве долгими зимними вечерами в своей избе у подножия сопки Восточной, и порывался не единожды рвануть в родной для него город, чтобы вновь почувствовать его импульс, его страшной скорости кровоток, однако мешала собственная гордыня и то всепожирающее чувство вины за гибель Дениса, которое не отпускало все время, заставляя его вновь и вновь заниматься самокопанием. Порой, когда ему приходилось в одиночку уходить в занесенную снегом тайгу, отслеживая накрученные тропы браконьеров, которым, казалось, не было ни конца ни края, он вдруг стал замечать за собой некую раздвоенность, и от этого впору было запить по-черному. Однако он брал себя в руки и вновь улетал или шел на лыжах в тайгу, где, оказывается, было ничуть не спокойнее, нежели в той же Москве. Где кипели не менее жестокие страсти, где были собственные правила игры и где, оказывается, было не менее опасно, нежели ночью в московской подворотне или в глухом переулке.

Невольно отдалившись от своих друзей и сослуживцев, многие из которых при упоминании о бывшем начальнике скептически пожимали плечами, а то и просто покручивали пальцем у виска, он поддерживал связь только с Турецким, который, даже выкарабкавшись из госпиталя, продолжал оставаться для него самым верным другом, уговаривая не казнить себя за гибель племянника. И когда вдруг на ожившем мобильнике высветился номер Турецкого, Вячеслав Иванович поначалу даже глазам своим не поверил.

Где та Москва и где то зажатое сопками Пятигорье, куда порой легче на вертолете долететь или доехать на отечественной «Ниве», чем дозвониться по мобильному телефону.

— Саня! Уж не глюки ли это? И тебя ли я слышу?

— Успокойся и можешь попивать дальше, — хмыкнул явно довольный Турецкий. — Я!

— В таком случае, назови пароль, — принял игру расплывшийся от улыбки Грязнов.

— Прежний пароль или новый?

— Можно и прежним обойтись.

Турецкий помолчал немного:

— Господин-товарищ-барин, у вас, случаем, опохмелиться не найдется?

— Найдется! Но всего лишь двести граммов осталось!

— Годится и двести. Мне хватит. — Замолчал и рассмеялся раскатисто. — Ну что, отшельник хренов, найдется у тебя грамм двести для старого товарища?

Вячеслав Иванович вдруг почувствовал, как у него радостно екнуло под ложечкой, и он не удержался, чтобы не спросить с затаенной надеждой в голосе:

— Насколько я догадываюсь, ты… ты не из Москвы звонишь?

— Вот что я в тебе всегда ценил, так это ментовскую сообразительность, — подколол Грязнова Турецкий. — Считай, что угадал. Не из Москвы.

Это уже был не первый случай, когда, выезжая в командировки в ту же Сибирь или на Урал, Турецкий звонил из какого-нибудь города в Пятигорье, но те звонки были заказные, по привычной телефонной сети, а здесь…

— И где же ты сейчас? Не томи душу, говори!

— Считай, что в двух шагах от тебя. В Хабаровске.

В памяти Грязнова скользнули отголоски недавнего сна, который можно было бы истолковать, как радостную встречу с близким человеком, и он уже не мог сдерживать своих чувств:

— Но ведь это же действительно в двух шагах от меня! Надеюсь, ты в самом Хабаровске не очень-то задержишься?

— Пожалуй, к вечеру освобожусь.

— А когда прилетел?

— Сегодня утром.

— А чего же не позвонил сразу?

— Надо было прояснить кое-что.

— В краевом управлении? В прокуратуре?

Вячеслав Иванович вдруг почувствовал, как где-то глубоко в сознании ожил червячок непонятной, казалось бы, ревности, и он нарочито громко откашлялся, чтобы скрыть от Турецкого тот ревностный оттенок, который мог звучать в его словах. Умница Турецкий сделал вид, что ничего не понял.

— В общем-то, по обоим адресам придется побывать.

— Что, настолько сложное дело?

— Увидимся, расскажу.

— Ладно, черт с ними, с твоими делами! Ты в какой гостинице остановился?

— Пока что ни в какой.

— Вот и ладненько. Значит, сразу же, как освободишься, берешь машину — и ко мне. Если что — звони, я на связи.

Они сидели за скромным холостяцким столом, закусывали запеченным в духовке глухарем, жареной картошкой с маслятами, свежим балычком, зернистой икрой-пятиминуткой и заливали водку брусничным морсом, который спасал в тайге от всех болезней. Турецкий рассказывал о столичных новостях, о том еще, чем живет «Глория», у истоков которой стоял некогда сам Грязнов, однако Вячеслав Иванович почти не вникал в суть московских передряг, слухов и сплетен, шокированный истинной целью командировки Турецкого в столь отдаленные края.

Оказывается, первый телефонный звонок-предупреждение относительно шкуры уссурийского тигра пошел не в Стожары и не в Пятигорье, а в Москву, в российское отделение «Гринписа». Причем, если то сообщение, которое получил Грязнов, было довольно лаконичным, сухим и скомканным, то в «Гринписе» поимели полную расшифровку «тигриного» заказа. Выяснилось, что кто-то из хабаровских олигархов захотел преподнести эту шкуру российскому президенту, который должен был посетить Дальний Восток нынешней осенью. Правда, непонятным оставалось, как бы он преподнес тигровую шкуру и как воспримет подобный подарок президент, но не в этом суть.

Был этот телефонный звонок из Хабаровска, правда, гринписовцы не очень-то ему поверили, но на Дальний Восток уже давно рвался московский эколог Евгений Кричевский, и тогда гринписовцы решили совместить приятное с полезным. Вроде бы и на звонок отреагировать, и сделать плановую командировку с соответствующими выводами по хабаровским пожарам, площади которых увеличивались в геометрической прогрессии.

Прилетев в Хабаровск, где он так и не встретился с доброхотом-информатором, Кричевский выехал в Стожары, где полыхала тайга, и пробыл несколько суток на пожаре. Далее начинался сплошной кровавый триллер, в основе которого и лежала заказанная для подарка шкура уссурийского тигра.

После того как бригадира лесорубов Евтеева и сторожа Тюркина доставили в морг стожаровской больницы, Шаманина с Безносовым допросили в прокуратуре, и командир стожаровской команды парашютистов поехал к себе домой. Вечером этого же дня он встретился в поселковой гостинице с Кричевским, где они, видимо, под разговор распили бутылку коньяка, и уже ближе к ночи Шаманин отправился домой. Почему его пошел провожать Кричевский, можно было только гадать.

Однако, по словам Турецкого, все это не столь принципиально. Важно то, что когда они углубились в небольшой кедровник, отделявший «городскую» часть Стожар от «пригорода», выстрелом из пистолета был убит Шаманин и тяжело ранен Кричевский.

Взаимоуничтожение, а проще говоря — «дуэль» Евтеева и Тюркина была выделена в отдельное производство. А что касается Шаманина с Кричевским, то тут приходилось крепко думать…

В Стожарах, как, впрочем, и в краевом управлении внутренних дел, были уверены, что убийство парашютиста — дело рук Семена Кургузова, бывшего рыбинспектора и неудавшегося жениха стожаровской красавицы Марины, ныне Марины Шаманиной. Кургузов, естественно, был объявлен в розыск.

Что же касается столичного гринписовца, то, по твердому убеждению следователя прокуратуры, он оказался в неурочное время в ненужном месте. То есть оказался случайным свидетелем убийства Шаманина, отчего и попал под раздачу…

Правда, гринписовцы придерживались совершенно иной версии и были твердо убеждены, что охота велась не только на слишком уж принципиального парашютиста, по милости которого стожаровская прокуратура захлебывалась в разборках с виновниками таежных пожаров, но и на Кричевского, который, по твердому убеждению московских гринписовцев, копнул в Стожарах нечто такое, отчего тут же стал смертельно опасен для определенного круга людей. И если бы его не выследили поздним вечером, когда он пошел провожать Шаманина, то не упустили бы по пути в Хабаровск, откуда он должен был вылететь в Москву. А отвергнутый жених Марины Шаманиной — это, мол, так, отмазка прокуратуры.

Именно этот клубок и должен был распутать Турецкий, уже пожалевший о том, что поддался уговорам гринписовцев. Во-первых, где та Москва и где те Стожары, чтобы вести полнокровное расследование, а во-вторых… Чтобы досконально разобраться во всем этом и не наломать дров, надо было жить в этой таежной глухомани, надо было хотя бы ориентироваться в тех особенностях и нюансах, которыми пропитан этот край, и что не менее важно, знать неписаные законы тайги.

И если все это свести в единое целое, то Турецкий слишком поздно понял, что начни он расследование, как его ждет полнейшее фиаско, если только не провал. В чем он и признался Грязнову, выложив на стол все свои соображения.

Ситуация складывалась, не позавидуешь. И обратного хода нет, да и впереди нечто длинное и темное без света в конце туннеля. Короче говоря, тот самый случай, когда наработанный имидж «Глории» загнал Турецкого в капкан, и теперь Грязнову оставалось только посочувствовать другу.

— Ну и с чего думаешь начинать? — спросил Вячеслав, катая по клеенке хлебный катыш.

Александр Борисович издал заунывный вздох, словно его вели на заклание, с тоской покосился на рюмку и кивнул хозяину дома на вместительный пузырь «Особой очищенной», который не поленился везти из Москвы.

— Наливай!

С ухмылкой покосившись на Турецкого, — тот оставался в своем амплуа, — Вячеслав наполнил стопки, потянулся вилкой за шляпкой соленого масленка.

— За что, говоришь, пить будем?

Турецкий не спешил с ответом.

Почесав в затылке и резко взмахнув рукой, словно он только что принял какое-то очень важное для него самого решение, он поднял стопку, с прищуром всматриваясь в глаза Грязнова, и негромко произнес, будто точку в чем-то поставил:

— За твой успех!

Почувствовав какой-то подвох, Грязнов недоуменно пожал плечами:

— Не понял?

— Так ты сначала выпей, — посоветовал Турецкий, уже зажевывая водку шляпкой гриба. — Выпей! Потом и поймешь.

Не спуская глаз с гостя, Вячеслав Иванович тоже опустошил свою стопку, поставил ее на стол и уже более требовательно произнес:

— Ну!

— Гну! — огрызнулся Турецкий, не очень-то поспешая раскрываться перед другом. — Давай еще по одной! A-то ведь на сухую и разговор не пойдет.

Покосившись на более чем ополовиненный стеклянный пузырь, вмещавший в себя литр водки, Грязнов позволил себе язвительно усмехнуться — старая гвардия не ржавеет, и вновь наполнил бочкообразные, из толстого ажурного стекла стопки.

— Так за что, говоришь, пьем-то?

Все так же не очень-то поспешая, Турецкий сказал:

— За твой успех и успех твоего расследования. Чтобы фортуна и госпожа удача не покидали тебя.

Было видно, как у Грязнова дернулся лицевой нерв, однако он тут же взял себя в руки и, поставив стопку на стол, произнес, уткнувшись в Турецкого остановившимся взглядом:

— В своем ли ты уме, Саша? Или, может, у вас там, в Москве, с экологией что-то твориться стало? Полтинник стукнуло — и крыша, на хрен, поехала? Катушки вразнос понесло?

— Да ты постой! Постой меня в сумасшедшие определять, — засмеялся Турецкий. — Тем более что с крышей и шариками в голове у меня все в порядке.

— Да ты… Ты… — у Грязнова не было слов, чтобы выразить свое возмущение.

— Охолонь малек, охолонь, — в знак примирения поднял руку Турецкий. — Откажешься, значит, так тому и быть. Никто тебя принуждать не будет. И без тебя как-нибудь эту хренотень раскрутим.

Он вздохнул, словно взваливал на себя неподъемный груз, и уголки его губ дрогнули в несвойственной ему просительно-униженной улыбке:

— Я этот тост, Славка, за твой успех в расследовании, не потому произнес, что в Москву тебя хочу вернуть, в «Глорию», хотя и счастлив был бы от этого непомерно, а потому, что лучше тебя в этом деле никто не разберется. Я имею в виду шкуру тигра для президента и ту стрельбу, что открыли в Стожарах. Они же ведь недалеко вроде бы от тебя, Стожары эти? Соседний район, так что тебе и карты в руки.

— Но ведь… — попытался было возразить Грязнов, однако Турецкий будто не слышал его.

— Я ведь, Слава, не потому этот тост поднимал, что испугался в этом деле увязнуть — тайга, Дальний Восток и прочее, а потому, что еще надеялся на то, что ты войдешь в наше положение, вспомнишь, с каким трудом шло становление «Глории», как наращивался ее имидж, и поможешь нам… Я уж и в Москву мужикам прозвонился. Спрашивал, как они насчет того, чтобы я попросил тебя о помощи. А они… они просто ликовали. Так что никакая крыша не поехала и катушки вразнос не понесло. Обидно все это, Слава… Слышать от тебя… Ладно, хозяин, забудем и поставим точку. Завтра, видимо, мне придется одному ехать в Стожары, так что давай напоследок — и по койкам.

Однако Грязнов даже пальцем не повел, чтобы налить. Откинувшись на спинку стула, он смотрел в дальний угол, и только вздувшиеся на скулах желваки выдавали его чувства. Наконец он перевел взгляд на вяло жующего Турецкого и, не скрывая своего ехидства, спросил:

— Что, обиделся?

— На что? — удивился Турецкий. — На то, что ты полностью отошел от дел и не хочешь помочь даже в том, о чем тебя просят? Так на это и обижаться нельзя. Твой уход из нашей жизни — это твое личное решение, твоя позиция. И обижаться на позицию взрослого, думающего человека — прости меня за грубое слово, уже полный… этот, абзац. Так что, ни на что я не обиделся, и поступай так, как считаешь нужным.

Грязнов «мучил» вилку, и на него было больно смотреть. Его лицо исказилось в болезненной гримасе, на побагровевших скулах играли вздувшиеся желваки, и он, словно выброшенный на берег окунь, бессмысленно разевал рот.

— По больному бьешь? Бей! Тебе не впервой. Хотя ты, именно ты, лучше кого бы то ни было знаешь, почему я написал министру рапорт и уехал из Москвы!

— Ты о Денисе? — спросил, словно выдавил из себя, Турецкий.

— Да, о Денисе! О Денисе!!! Ты ведь сам знаешь! Я же хоронил его!..

Положив руки на клеенку, Турецкий будто приклеился глазами к лицу хозяина дома. Наконец его губы шевельнулись, и он негромко произнес:

— Я не должен был пока говорить тебе этого, но…

И замолчал. Молчал и Грязнов, пристально вглядываясь в гостя. Однако в какой-то момент его губы дрогнули, и он, словно затравленная собака, попытался поймать его взгляд.

— Ты… ты хотел что-то еще сказать? Что-то о нем?.. О Дениске?

— Да.

— Так… так чего же ты?!

— Но я… я не имею права… и я… я дал ему слово пока молчать.

Теперь уже на лицо Грязнова было страшно смотреть.

— К-к-кому ты дал слово?! — заикаясь, спросил он, и под его глазом дернулся какой-то нерв. — Денису?!

Александр Борисович молча кивнул.

Руки Грязнова сжались в кулаки, и он, как на больного, уставился на Турецкого.

— Ты хоть отдаешь себе отчет в том, о чем говоришь?

— Отдаю, отдаю…

Повисла тяжелая, почти гробовая тишина, и вдруг она словно взорвалась:

— Да как же ты мог дать ему обещание, если Дениска погиб при взрыве?! Как?! Или, может, ты совсем уж?!

Однако Турецкий не дал ему доорать:

— Ты опять скажешь, что у меня поехала крыша! Так вот, должен заявить тебе четко и ясно: моя черепная коробка в полном порядке, да и с потусторонним миром я давно уже не общаюсь, с тех самых пор, как из прокуратуры ушел. А насчет Дениса скажу вот что…

Вячеслав Иванович верил и не верил услышанному. Был бы кто-нибудь другой, может, и в морду бы дал за благостную сказку про счастливое спасение деда Мазая и зайцев, однако за столом сидел Саня Турецкий, и если уж не верить ему, то в таком случае и жить дальше незачем…

Когда Турецкий замолчал и как бы в подтверждение своего рассказа наполнил до краев бочкообразные стопари, Грязнов, словно все это происходило с кем-то совершенно посторонним и, видимо, даже не осознавая до конца все то, о чем только что услышал, молча, однако не сводя глаз с Турецкого, потянулся за своей стопкой и так же молча, в один глоток, осушил ее до дна.

Даже не поморщившись, словно это была вода, поставил стопку на стол, и тут лицо его перекосило гримасой мученической боли. Он зажал голову руками и зарыдал в голос.

Турецкий никогда до этой минуты не видел своего друга плачущим…

Они проговорили всю ночь, усидев все запасы спиртного в доме, и когда наконец-то успокоились, подлакировав водку самодельным таежным бальзамом, который Вячеслав Иванович добавлял по десять капель в чашечку свежесваренного кофе, Турецкий наконец сломался, мирно устроившись на раздвинутом диване. Грязнов составил грязную посуду в раковину, убрал в самодельный кедровый короб хлеб и, погасив в комнате свет, перебрался с остатками закуски на кухню.

За окном уже начинала наливаться красками серенькая пока что полоска зари, занудно зазвенели особо надоедливые первые утренние комары.

Наполнив колодезной водой чайник, Грязнов засыпал в кружку едва ли не полную большую ложку крупнолистового китайского чая. Поймал себя мысленно на том, что совершенно трезв, хотя этого просто не могло быть, потому что не могло быть по определению, и в ожидании, когда закипит чайник, прислонился спиной к дверному косяку.

В голове была сплошная мешанина, которая не позволяла собраться с мыслями, и, уже начиная злиться на самого себя, Вячеслав с силой растер виски.

В голове вроде бы прояснилось, и он уже мог более-менее спокойно проанализировать то, о чем рассказал Турецкий. Правда, его продолжали мучить сомнения, а почему все это Саня не рассказал ему раньше, хотя бы той же весной, когда вернулся из Таиланда, но это уже был совершенно другой вопрос, и Вячеслав Иванович заставил себя сосредоточиться на главном.

А главным было одно.

Денис жив! Жив, несмотря ни на что!..

Господи милостивый, эту страшную картину он не мог изжить из своей памяти все последние годы, и даже сейчас, когда смог немного оклематься, душевно излечиваясь в таежной глухомани, она нет-нет да и возвращалась к нему.

Кровь, осколки битого стекла, засыпанные бурыми от крови листьями…

Когда он примчался на место взрыва у дома-интерната, который лежал на совести зомбированной смертницы, и увидел уже безжизненное тело Дениса, с окровавленно-изуродованной маской вместо лица, душа его словно умерла, и он, не понимая, что делает, и моля Бога, чтобы выжил хотя бы Саня Турецкий, помог загрузить его в реанимобиль. А когда, рассекая дорогу, взвыли сирены, все так же молча помог загрузить окровавленный труп племянника в труповозку. В последний раз, словно прощаясь, коснулся пальцами его руки и, не понимая, о чем говорят врачи и санитары, молча направился в здание детского дома-интерната.

Пришел в себя уже поздним вечером, когда приехал домой и выпил стакан водки. В голове немного прояснилось, и Вячеслав вдруг осознал, что именно он, генерал Грязнов, виноват в гибели племянника, уговорив, а фактически заставив его и Турецкого ехать в этот проклятый дом-интернат. И как только он это осознал, что-то сдвинулось в его черепной коробке и уже на следующий день он подал рапорт об увольнении…

И вдруг новое потрясение: Денис жив! Жив, хотя официально его похоронили, он сам же и хоронил закрытый гроб, и Турецкий с женой не забывают принести цветы на его могилу. Но если он жив, хотя в то же время вычеркнут из всех списков живых?! Чьи же тогда останки покоятся в той могиле? И если его племянник остался жив, но из-за пластической операции, которую провели в строжайшей секретности, он стал практически неузнаваем, то почему об этом не поставили в известность его, генерала Грязнова? Впрочем, какого теперь генерала, если к моменту возвращения Дениса к жизни сам Грязнов уже навсегда распрощался с милицией и завяз по уши в таежной глухомани, уговорив своего давнего дружка Полуэктова взять в свое хозяйство охотоведом…

От всего этого голова шла кругом, и Вячеслав Иванович, наполнив кружку крутым кипятком, подошел к окну, за которым уже набирал силу наступающий день, и остановившимся взглядом уставился на розовеющую верхушку лесистой сопки.

Турецкий признался, что совершенно случайно встретил Дениса в Бангкоке, во время одной операции по задержанию преступника из России, и если бы не сам Денис, окликнувший его по имени, он бы никогда в жизни не признал его в новом обличье. Вот тогда-то Денис и признался ему, что решение о его «похоронах» было принято на достаточно высоком уровне, дабы уже ничто не связывало его с бывшей работой. Что же касается новой работы, то она оставалась глубокой тайной. А еще он просил покаяться от его имени, но попозже, перед «дядь Славой», чтобы тот простил его за все те переживания, которые перенес.

Господи, простить за переживания!..

Да от одного только осознания того, что Дениска жив, Грязнов готов был петь и плясать! А тут еще Санька с его просьбой!..

Глава 5

Лязгнув буферами, состав еще тащился какое-то время вдоль старенькой, с деревянным настилом платформы, на ремонт которой, видимо, не хватило денег, и остановился, выпуская из дверей вечно недовольных проводников. Станция Стожары — остановка пассажирского поезда три минуты.

Грязнову хватило тридцати секунд, чтобы спрыгнуть на перрон, не дожидаясь, пока заспанная проводница закрепит верхнюю, откидную ступеньку. В руках он держал объемистую спортивную сумку, с которой когда-то прилетел из Москвы в Хабаровск, и черный, с блестящими металлическими ободками и номерными замочками кейс, модный в его бытность начальником МУРа и совершенно забытый, смотрящийся как дедушкин раритет в нынешние времена. Впрочем, чему удивляться, уже и президент не тот, презервативы не стоят, а гнутся, да и выпить можно не литруху разом, а всего лишь граммов семьсот, и то с трудом. Хотя, если признаться честно, последний фактор Вячеслав Иванович списывал за счет халтурного качества водки, которую гнали все, кому не лень, наклеивая при этом на бутылки красивые этикетки и акцизные марки.

Осмотревшись в тщетной надежде, что его все-таки кто-нибудь догадается встретить, Грязнов справился у скучающей неподалеку дежурной, как лучше всего добраться до центра, и, поимев вместо ответа красноречивый взгляд сорокалетней бабенки — на хрена бы тебе, красавец, этот самый центр, с клоповником под названием «Гостиница», если у меня, красивой да незамужней, рубленый дом над рекой стоит, — зашагал по утоптанной привокзальной площади, туда, где маячил столб конечной автобусной остановки.

— Время будет — приходи, я тут по четным дежурю, — крикнула вдогонку дежурная, и Вячеслав Иванович, согласно кивнув, невольно взбодрился при этом. Видать, прожитые пятьдесят пять — это еще не возраст, коли тебя затаскивают в постель столь аппетитные сорокалетние бабенки.

Уже подходя к остановке, на которой застыл в ожидании пассажиров пропыленный насквозь автобус, он обернулся и, перехватив поудобнее кейс, помахал дежурной рукой. В ответ были лучезарная улыбка на «тридцать три золотых зуба» и ответный взмах рукой.

Жизнь вроде бы как налаживалась и казалась не такой уж паскудной, как еще несколько дней назад.

Районные власти, как и в законопослушные советские времена, находились на центральном «пятачке». Управа, прокуратура и Стожарское отделение партии «Единая Россия» помещались в недавно отремонтированном трехэтажном здании, а чуть левее, строго по линии вытянутой руки Ильича, темнел огромный бревенчатый дом, обнесенный высоким забором, на воротах которого играла «зайчиками» застекленная вывеска районного отделения милиции «Стожары». Покосившись взглядом на памятник вождю пролетарской революции, видимо обновленный в дни апрельского субботника, Вячеслав Иванович взял чуток правее — к милиции. В первую очередь следовало познакомиться с начальником отделения милиции майором Мотченко, которого в приватном разговоре ему рекомендовал зам. начальника краевого управления внутренних дел полковник Юнисов.

«Мужик толковый, вполне порядочный, хотя, признаться, звезд с неба не хватает. В чем нужно — поможет, но главное, как мне кажется, мешать не будет. Я ему предварительно прозвонюсь, дам соответствующие «цэу», так что, думаю, встретят, как положено быть, хотя уже есть рабочая версия, которую выдвинула районная прокуратура. Впрочем, думаю, одно другому не помешает…»

Афанасий Гаврилович Мотченко был на месте. Увидев на пороге кабинета незнакомого мужика с шикарным кейсом в руках — сумку Грязнов оставил в приемной, — он оторвался от какой-то схемы, которую старательно вычерчивал на листе бумаги, оценивающим взглядом окинул незнакомца и тут же поднялся навстречу.

— Простите, это относительно вас звонили из управления?

— Точно сказать, конечно, не могу, но, если этот звонок был от полковника Юнисова, значит, я.

Наливное, словно осеннее яблоко, лицо Мотченко расплылось в широченной доброжелательной улыбке.

— Товарищ Грязнов, если не ошибаюсь?

— Так точно. Вячеслав Иванович.

— Ну, а я — Афанасий Гаврилович. Что ж вы с вокзала не позвонили? Мы бы встретили.

В голосе начальника стожарской милиции звучали нотки обиды.

— Пустое, — отмахнулся Грязнов, — да и размяться немного хотелось.

Он оценивающе, но так, чтобы этого не заметил хозяин кабинета, окинул майора взглядом. По возрасту, пожалуй, лет на семь моложе самого Грязнова, но выглядит не по годам старше. Излишне грузен, немного лысоват, и если бы не большие, почти квадратные кисти рук, на которых синели наколки, выдававшие в майоре бывшего моряка, его можно было бы отнести к разряду чеховских героев, которые за двадцать лет безмятежно-спокойной работы до лоснящейся паутинки просидели штаны, обзавелись садиком, огородом, оравой сопливых детишек, а по воскресным дням ходят играть в карты к соседу из районной управы или из прокуратуры.

— Слушайте, а вы что… — спохватился майор, — с одним только кейсом?

— Да нет, просто неудобно было вваливаться к вам с вещами. Сумку я в приемной оставил, — улыбнулся Грязнов, которому сразу же понравился майор.

— В таком случае, еще один вопрос. Где думаете остановиться? В гостинице или, может, на служебной квартире? Она сейчас как раз пустует.

— В гостинице. И если можно, то в том же номере, где жил Кричевский.

— Без проблем, — пожал плечами Мотченко. — Тем более что номер Кричевского до сих пор опечатан. Кстати, — спохватился майор, — как он там? Наши-то врачи поселковые только руками развели, когда его в больницу доставили. Вот и пришлось срочно переправлять в Хабаровск, вертолетом.

Грязнов вздохнул и виновато развел руками.

— Лично я в больнице не был, но как мне сказали, тяжелое ранение в голову. Операция вроде бы как прошла нормально, но в сознание он еще не приходил.

— Господи, вот беда-то! — посочувствовал майор. — Один в больнице, другого всем поселком хоронили. Считай, его гроб на руках от дома до погоста несли. Не каждому такая честь перепадает.

Вячеслав Иванович стрельнул по майору вопросительным взглядом. Даже если учесть его доброжелательный настрой относительно погибшего Шаманина, подобная характеристика говорила о многом. И в первую очередь о том, что командира команды парашютистов в Стожарах хорошо знали и, видимо, относились к нему с должным уважением.

— Как думаете сегодняшним днем распорядиться? — спросил Мотченко. — Может, сначала в гостинице устроитесь, отдохнете после дороги?

— Какой отдых? — отмахнулся Грязнов. — И без того полночи проспал.

— В таком случае, может, на место происшествия выедем?

— Хотелось бы.

Выслушав пожелания гостя, который для майора Мотченко оставался тем самым знаменитым начальником столичного МУРа, Мотченко приказал водителю проехать той же дорогой, которой, предположительно, в трагический для них вечер шли Шаманин с Кричевским, и разбитый старенький «газик» запылил вдоль центральной поселковой улицы, направляясь к темнеющему невдалеке подлеску, за которым расположился местный аэродром с небольшим, в несколько домов поселком, где жили причастные к летному делу люди. Там же, в осиротевшей без хозяина избе, замкнулась в непоправимом горе и Марина Шаманина. Вдова, которой едва перевалило за двадцать пять.

— Дежурная, — рассказывая по дороге Мотченко, — показала, что из гостиницы они вышли где-то около десяти вечера. Кричевский еще предупредил ее, чтобы она не закрывала входную дверь. Мол, проводит товарища и тут же вернется обратно.

Изношенный милицейский «джип», рессоры которого уже давным-давно выработали свой ресурс, тряхнуло на рытвине, в животе Грязнова булькнули остатки жиденького поездного чая, замолчавший было майор с укором покосился на водилу, раскосые глаза которого выдавали аборигена местной тайги, и снова повернулся к Грязнову, продолжая свой рассказ:

— Дежурная также говорит, что Шаманин пришел к Кричевскому где-то около семи вечера. Он еще поздоровался с ней. Потом они спустились в гостиничный буфет. Выйдя оттуда, попросили у нее чайник и пару «приличных», как она сказала, стаканов и поднялись в номер Кричевского. Буфетчица подтвердила, что они взяли у нее отварную курицу, бутылку коньяка, две бутылки минеральной воды и банку сардин.

— Это что, вроде прощального ужина? — спросил Грязнов.

— Да как вам сказать… — пожал плечами Мотченко. — Кричевский вместе с парашютной командой Шаманина был на пожаре в Дальнем урочище, видимо, не обо всем успел расспросить, и лично я предполагаю, что Сергей пришел в гостиницу по его просьбе, чтобы доработать собранный материал. На эту версию, кстати, работают и записи Кричевского, видимо сделанные именно в этот вечер.

— Вы что, хорошо знали Шаманина? — спросил Грязнов, обратив внимание на то, что начальник отделения милиции уже несколько раз назвал парашютиста не по фамилии, а по имени.

— Очень хорошо, — коротко ответил Мотченко. Помолчал немного, видимо, вспомнив Шама-нина, и добавил: — Но в основном, правда, мы встречались по работе, когда он нам нарушителей пожарного режима доставлял.

За окошком «газона» промелькнули окраинные домишки райцентра. По сторонам потянулся жиденький лесок, потом деревья стали толще, промелькнула березовая рощица, и, наконец, дорога попала в густую тень кедровника, чудом сохранившегося среди старых порубок. Водитель сбросил газ, проехал еще метров двести и остановил машину около приметного дерева в три обхвата.

Кивнув Грязнову, чтобы тот следовал за ним, Мотченко прошел в глубь кедровника и остановился около двух свежесрубленных вешек, которые на расстоянии среднего человеческого роста были воткнуты в землю.

— Вот здесь утром следующего после убийства дня шофером аэродромной службы был найден труп Шаманина. Стреляли из-за кедра, что в десяти метрах от дороги. Первым выстрелом ранили в грудь, а когда он упал, добили выстрелом в затылок, в упор. Затем волоком оттащили в кедровник.

— А где в это время мог находиться Кричевский? — спросил Грязнов. — Из гостиницы-то они вышли вместе.

— Кричевский… Воспроизводя момент преступления, можно предположить, что, проводив Сергея, он распрощался с ним где-то недалеко отсюда и пошел обратно в гостиницу. Потом, видимо, услышал выстрелы, возможно, даже крик Шаманина и побежал обратно. В том месте, где был убит Сергей, он увидел кровь — луна в тот вечер была полная, след волочения и бросился в лес, надеясь спасти Щаманина. Наткнулся он на него в этом вот самом месте, нагнулся, испачкался в крови Шаманина и… По всей вероятности, услышав шум убегающего человека, бросился следом за ним.

Майор замолчал, вновь переживая трагедию случившегося, и негромко продолжил:

— Ранили Кричевского в ста метрах отсюда, причем стреляли почти в упор. В голову. Чтобы, видать, наверняка, без свидетелей. Затем убийца перевернул парня на бок, решив, что тот уже мертв, и вернулся к Шаманину. Густо посыпал все вокруг махоркой, перемешанной с молотым перцем, и скрылся в неизвестном направлении.

Вячеслав Иванович слушал рассказ стожаровского опера, как вдруг поймал себя на том, что в нем самом просыпается прежний опер Грязнов. Подумал было, что сейчас самое время остановиться, не дать себе завязнуть в клубке возможных догадок и версий, однако уже ничего не мог с собой поделать.

— Собаку пробовали пустить по следу?

Майор обреченно махнул рукой.

— Безрезультатно.

— А куда выходит кедровник?

— Внешняя часть тянется вдоль дороги, что ведет к аэродрому, дальше его рассекает шоссе, ну а потом уже начинается тайга.

— Выходит, преступник мог быть и не поселковым?

— Предположить, конечно, можно и подобный вариант, — Мотченко пожал оплывшими плечами, — да только откуда он мог знать, что именно в этот вечер Шаманин будет возвращаться домой этой дорогой? Вот в чем вопрос.

Подминая просохшую от ночной росы траву, они подошли к тому месту, где был найден Кричевский. Здесь тоже были воткнуты две вешки — одна у головы, другая в ногах. Кедровник в этом месте сгустился окончательно, и Грязнов невольно подивился мужеству парня, бросившегося в погоню за преступником, который буквально за несколько минут до этого застрелил Шаманина.

— Из поселка к аэродрому автобус ходит? — спросил Грязнов.

— Ну а как же! Рейсовый.

— Интервалы большие?

— Днем — час, а после семи — и того реже.

— А в тот вечер?

— Последний ушел в двадцать один тридцать.

— Значит, этот некто совершенно точно знал, что из гостиницы Шаманин вышел поздно и будет возвращаться домой пешком, — как бы сам для себя проговорил Грязнов. — Откуда он мог это знать?

— Вариант один. Убийца поджидал Шаманина на конечной остановке. Когда подошел последний автобус, он уже совершенно точно знал, что Сергей еще в гостинице и будет возвращаться домой пешком. Подобный вариант его вполне устраивал, и он, немного проехав на автобусе, дошел до этого места и здесь уже поджидал Шаманина. Уже опрошены кондукторша последнего автобуса и водитель. Сейчас ведется розыск и опрос тех пассажиров, которые ехали тем же рейсом.

— Хорошо, — согласился с действиями стожаровских оперов Вячеслав Иванович, совершенно забыв, что он не в МУРе и даже не в Москве, а в Богом забытых Стожарах. И тут же продолжил свою линию: — А если предположить попытку ограбления?

— Исключено!

— Почему? — удивился столь категоричному ответу Грязнов.

— У Шаманина и Кричевского даже часов не сняли, причем весьма дорогих. К тому же в куртке Кричевского, кроме гринписовского удостоверения, лежало двадцать восемь тысяч крупными ассигнациями и около пятисот рублей «мелочью». Куш приличный, но его тоже не тронули. Да и добивать грабитель не стал бы.

— Это уж точно, — согласился с майором Грязнов. — Кстати, вид оружия установлен?

— Судя по всему, «Вальтер».

— И?..

— Пока что полнейшая темнота, — пожал плечами Мотченко. — Те гильзы, что были собраны в кедровнике, отправлены в центральную лабораторию, ждем ответа.

Номер, в который поселили Грязнова, почему-то назывался «люксом», и, видимо, по этой причине здесь, на правах полномочного представителя российского отделения «Гринписа», жил Евгений Кричевский. Сразу же от двери направо, на перегородке, которая отгораживала комнату от тамбура-прихожей, висел умывальник, поверх которого мутно блестело треснувшее зеркало. Жильцы менее значимых номеров умывались на первом этаже этого двухэтажного деревянного строения, носившего гордое название «гостиница». За перегородкой, заняв чуть ли не полкомнаты, громоздился трехстворчатый шкаф, за ним — деревянная кровать, аккуратно заправленная цветастым покрывалом. Дополнял этот интерьер телевизор с антенной-рогаткой, умостившийся на невысокой тумбочке. Напротив стояло старенькое кресло с засаленными подлокотниками.

Насколько можно было верить заверениям дежурной, здесь все оставалось точно так же, как в тот трагический вечер. По крайней мере таким было распоряжение начальника милиции, который, видимо, проинструктировал, что так просто стрельба в Стожарах для него не закончится, и к факту попытки убийства гринписовца еще будут возвращаться до тех пор, пока не найдут того самого стрелочника, на которого можно будет навесить всех чертей.

Вячеслав Иванович чувствовал, как помимо его воли в нем начинают просыпаться навыки старого оперативника, которые он постарался забыть раз и навсегда, и все-таки он еще не знал, с чего начнет расследование. В данный момент ему важно было, хотя бы заочно, познакомиться с Кричевским.

Правда, начальник милиции утверждал, что в Евгения стреляли только потому, что он оказался невольным свидетелем убийства Шаманина и попал, как говорится, под раздачу, но это всего лишь одна из версий, которую также надо будет проверять и перепроверять, как бы обидно не было стожаровскому майору.

Да, в этом «люксе» все оставалось точно так же, как в тот вечер, когда Кричевский пошел провожать Шаманина. Вещи Кричевского по-прежнему лежали на кровати, а на спинке стула висел адидасовский спортивный костюм, точно такой же, что еще в Москве приобрел себе Грязнов. И может быть, из-за этого он вдруг увидел в Кричевском не абстрактного гринписовца, командированного на Дальний Восток, а живого человека, жизнь которого сейчас висела на волоске.

«Белый аист», три звездочки, отметил про себя Грязнов, взяв со стола пустую коньячную бутылку. Он представил, как вот здесь, на этом самом стуле, сидел Кричевский и делал записи в своем блокноте, который лежал на краю стола. А чуть сбоку от него, в кресле, сидел Шаманин и, глотками отпивая из граненого стакана коньяк, что-то рассказывал столичному гостю.

Повесив в шкаф куртку-ветровку, Грязнов ополоснул лицо и, вспомнив, что в гостинице есть буфет, спустился на первый этаж. Однако буфет, даже несмотря на новые рыночные времена, в дневные часы не работал: дирекция гостиницы, видимо, считала, что гости Стожар с десяти утра до пяти вечера должны заниматься непосредственными делами, а не отлеживать бока на мягких кроватях да попивать пивко в буфете.

— Значит, так должно и быть, — почесав затылок, хмыкнул Грязнов, соображая, где же ему столоваться в воскресный день, если все харчевни райцентра последовали столь заразительному примеру. В его Пятигорье, которое он уже считал родным, единственная столовая работала с восьми утра до обеда, превращаясь затем в «ресторан», где цены в одночасье подскакивали до таких высот, что им мог бы позавидовать даже московский «Балчуг». Пятьдесят граммов подозрительного коньяка стоили столько же, сколько вполне приличные штаны в Хабаровске, а про закуску да отбивную котлету из медвежатины даже говорить было страшно.

— Видать, вы первый день у нас? — раздался за спиной женский голос. — Так что, не обессудьте, он закрыт.

Перед Грязновым стояла пожилая женщина с ведром и шваброй в руках.

— Да уж вижу, — кисло улыбнулся Вячеслав Иванович, ощущая, как его начинает одолевать голод. Обычно в подобных буфетах выбор блюд не оставлял времени на размышления — вареная курица, ломтики засохшего «Российского» сыра, да сметана с хлебом убийственной черствости, однако сейчас он съел бы и это.

Видимо, поняв его состояние, добросердечная тетка посоветовала:

— А вы бы в столовку сходили. Вона она, через дорогу. — Однако тут же спохватилась: — Ан нет, милок, тоже щас закрыта. Теперича в пять откроется. Люди кончают работать, она и открывается. А еще утром, когда завтракают, и в обед.

— Спасибо, родная, — поблагодарил уборщицу Грязнов. — Знал бы такое дело, хоть бы консервы какие с собой прихватил, а тут… Щелкай теперь зубами. Хорошо еще, что кипятильник с заваркой с собой взял. Кстати, водички питьевой у вас можно позаимствовать?

— А чего ж нельзя, — охотно отозвалась уборщица, оценившая шутку вполне симпатичного мужика, — позаимствуй. Вона, в кубовой бачок стоит. Из него и нацеживай.

— А кружку где взять?

— Там же.

Вскипятив воду в кружке и пожалев, что он отказался от предложенного майором Мотченко завтрака, Грязнов заварил чай в кружке, взял со стола исписанный блокнот Кричевского и сел в кресло. Почерк у парня был прыгающий, неровный, однако, несмотря на это, читалось легко, без обычного напряжения, когда просматриваешь написанное от руки. Отхлебнул глоток чая, поставил кружку на край тумбочки и негромко произнес:

— Прости, Женя, что читаю без твоего ведома, но сам понимаешь, служба такая. Да и познакомиться с тобой поближе надо. «Черемша», — прочитал он вслух. — Ну что ж, через нее и будем знакомиться.

«Черемша, — ложились на бумагу неровные буквы, — популярный вид дикого лука, широко распространенный на ДВ. Черемша, или охотский лук, — ценное пищевое и лекарственное растение. В ее луковицах и молодых побегах содержатся белки и углеводы, но основная ценность в том, что она богата витамином С. В этом отношении она равноценна лимонам, апельсинам и зрелым помидорам. Фитонциды, выделяемые черемшой, убивают болезнетворные бактерии. И, видимо, неспроста старинное латинское название черемши “алли-ум викториалис” означает “лук победоносный”…»

— Интересно, — хмыкнул Грязнов, полюбивший черемшу во всех ее видах, однако даже не подозревавший, что ее могли знать бог весть где в далекую старину и даже дали ей столь точное название — лук победоносный. До этого момента он был убежден, что растет она только на Дальнем Востоке да еще на Байкале.

Вячеслав Иванович допил чай и, чем дальше читал записи Кричевского, тем большим уважением проникался к нему, как к экологу. Он умел схватывать главное в заинтересовавшей его проблеме, а это не каждому дано.

Поставив кружку на пол подле кресла, Грязнов пролистал исписанные листы блокнота, как вдруг наткнулся на записи, касавшиеся непосредственно воздушных пожарных, то есть парашютистов. Пробежался по ним глазами, как вдруг наткнулся на строчку, которая заставила его более внимательно перечитать прочитанное:

«…на пожаре в тайге инструктор парашютистов должен узнать причину возгорания и, если обнаружен непосредственный виновник пожара, он обязан составить акт».

— Составить акт… — пробормотал Грязнов и вздрогнул невольно от звука собственного голоса.

Солнце уже давно перевалило точку зенита, и теперь его лучи пробивали серое от пыли окно «люкса». Стало теплее, как-то уютнее, и Грязнов подумал невольно, что Кричевский именно после обеда садился за этот письменный стол, предусмотрительно поставленный администрацией гостиницы.

— Составить акт… — повторил он заинтересовавшую его фразу. Шаманин был как раз тем самым инструктором парашютной команды, с которой вылетел на пожар Кричевский. И убит он был не по пьяной лавочке, что чаще всего случается при разборках из-за ревности, а из-за угла. Причем добили его выстрелом в затылок, что тоже говорит о многом. Судя по всему, кому-то очень сильно помешал этот самый Сергей Шаманин, вот его и подкараулили на лесной тропе.

«Рабочая версия? Вполне! — размышлял Грязнов, откинувшись на спинку продавленного кресла. — Но почему в таком случае от нее отказался следователь прокуратуры, оставив при этом в работе всего лишь одну-разъединственную версию — месть бывшего жениха Марины Шаманиной, который только-только вернулся из мест заключения и будто бы грозился по пьяни “замочить козла-па-рашютиста”?»

И сам же себе ответил: слишком уж несостоятельная и малоубедительная, чтобы тянуть на рабочую версию.

Будучи пятигорским охотоведом, потушив не один пожар в тайге и являясь в недалеком прошлом законником, который хорошо знал Уголовный кодекс России, слишком либеральный по отношению к тем же поджигателям тайги, Грязнов не мог не понимать, что жестокость расправы с Шаманиным не вяжется с тем наказанием, что могли бы понести виновники пожара. М-да, это был серьезный довод, чтобы начисто отбросить эту версию как несостоятельную, и все-таки достал из кейса блокнот, взял со стола шариковую ручку Кричевского и, немного подумав, записал:

«Установить людей, которые были наказаны по актам Шаманина. Возможная версия — месть, свидетелем которой оказался Кричевский. Переговорить с летнабом Прошляковым».

Грязнов поднялся с кресла, включил телевизор, который, как это ни странно, был неплохо настроен на общероссийские каналы, и снова завалился в кресло, заставляя работать полусонное от многолетнего вынужденного бездействия серое вещество.

Не давала покоя версия, выдвинутая Турецким.

Киллер охотился за гринписовцем, чтобы предотвратить утечку информации по убитому тигру и той шкуре, которая была заказана для подарка президенту. Что же касается парашютиста, то он, к несчастью для себя, оказался в ненужном месте в ненужный час, и убили его, чтобы тем самым затушевать цель приезда Кричевского в Стожары.

Глава 6

Желая получше познакомиться с поселком, в котором ему, видимо, придется прожить не один день, Вячеслав Иванович отказался от услуг, предложенных ему начальником криминального отделения милиции, и до аэродрома добирался на сером от въевшейся пыли, небольшом автобусе, который ходил по маршруту «Центральный рынок — Аэродром», будто бы в Стожарах был еще один рынок — не центральный.

Местное авиаотделение охраны лесов пряталось за плотной стеной молоденького березняка, чуть в стороне от аэродрома, на взлетном поле которого, безвольно опустив лопасти, стояли два вертолета да грелась под августовским солнцем «Аннушка», подле которой копошились две фигурки в темных комбинезонах. «Механики колдуют», — определил Грязнов и зашагал к высоченной вышке-тренажеру, которая взметнулась над зеленым пологом белоствольных берез.

Штакетником огороженное хозяйство Прошлякова старому менту Грязнову приглянулось сразу же. Прикрытое от дороги березками и непролазным кустарником, оно было настолько уютно скроено, что Вячеслав позавидовал невольно тем, кто здесь работал. Прямо от выкрашенной в зеленый цвет калитки в глубь просторного участка уходил на совесть набранный деревянный настил, заменявший асфальтовую дорожку, который упирался в приземистый деревянный дом, обшитый обожженной вагонкой. Над домом раскинула свои усы мощная антенна, а чуть в стороне от дома желтели надежно сбитые хозяйственные постройки. Далее виднелась волейбольная площадка с туго натянутой сеткой, два турника и гимнастические брусья.

«Прямо-таки реабилитационный центр для прошедших Чечню», — уважительно подумал Грязнов, откидывая кованый крючок на калитке.

Двор был большой, просторный, засеянный сочной зеленой травой. К каждому строению был проложен деревянный настил, и Вячеслав Иванович вновь подумал с невольным уважением о здешних хозяевах — столь добротное отношение к делу и к людям далеко не везде встретишь. В этом «доме отдыха» даже обязательный «доминошный» стол, за которым лениво играли в шашки двое парней, был сколочен на славу. Гладко выструганный, прочный, с овальными углами, он являл собой мечту городских любителей домино и шахмат.

— Мужики, как бы мне летнаба найти? — окликнул их Грязнов.

— Мужики на зоне лес валят, — не поднимая головы, огрызнулся было один из парашютистов, но, увидев, что перед ним стоит не мальчик и даже не юноша, кивнул в сторону антенны: — Вона он, в диспетчерской, сводку передает.

— Спасибо, — невольно улыбнулся Грязнов, увидев развалившегося на скамейке огромного рыжего кота, который идеально дополнял эту утреннюю томную негу.

— Незачево, — с вальяжной ленцой в голосе отозвался белобрысый, но вдруг что-то изменилось в его позе, он прищурился на доску, словно кот на мышь, сдвинул крайнюю шашку на клетку и вдруг завопил радостно: — Все, Анюта, сортир тебе!

Уязвленный столь позорным проигрышем, «Анюта» хмуро покосился на Грязнова, пробормотал: «Ходют тут всякие» — и стал заново расставлять шашки, требуя реванша.

Летчик-наблюдатель Прошляков заканчивал передавать в Хабаровск сводку, когда в дверном проеме выросла фигура плотного сложения пятидесятилетнего мужика с кейсом в руках, в котором угадывался тот самый сыщик из Москвы, о котором его предупреждал майор Мотченко и с которым он уже поздним вечером разговаривал по телефону.

— Извините, сейчас заканчиваю, — приглашающе кивнув на стул, произнес он и снова углубился в чтение сводки.

Сухо потрескивала громоздившаяся на столе рация, каким-то очень домашним, запашистым теплом отдавал беленый бок печки, около топки которой лежала аккуратная горка березовых дров, на стене висела испещренная красными и синими полосками карта Хабаровского края. На окнах висели чистенькие белые занавески. Ничего лишнего, а уют был почти домашний, почти такой же, как в его холостяцкой берлоге в Пятигорье.

Прошляков наконец-то закончил передавать данные, щелкнул тумблером, выключая рацию и с силой растирая поясницу, поднялся со стула.

— Извините, три пожара один за другим, а тут такое несчастье…

По характеристике, данной летнабу стожаровским майором, он был лет на десять младше Грязнова, но то ли излишняя мужиковатость старила его, то ли он не мог оправиться после того, что случилось недавним вечером в кедровнике, однако на вид ему можно было дать полный полтинник, что тоже говорило о многом.

— Да чего ж это мы! — вдруг спохватился он. — Не познакомились даже. Дмитрий Владимирович, — представился Прошляков, тиснув ладонь Грязнова. — Летчик-наблюдатель.

И опять в его глазах мелькнула усталость.

«Видать, лето замотало», — подумал Грязнов, припоминая сводки пожаров, которые полыхали в тайге по нижнему течению Амура, миновав его родное Пятигорье.

— Чайку попьете? — предложил Прошляков. — Крепенького.

— Если только за компанию.

Прошляков прошел в сени, взял с плиты вместительный пузатый чайник, потрогал его ладонью и, убедившись, что из этой водички уже ничего не получится, сунул в него мощный кипятильник с черной пластмассовой ручкой. В приоткрытую дверь Грязнов мог наблюдать, как тот достал из настенного шкафчика большую пачку чая, засыпал его в пол-литровую эмалированную кружку и, когда забулькал кипяток, круто заварил чай, накрыл кружку специально вырезанной для этой цели дощечкой и поставил на теплую еще плиту — «доходить».

Наблюдая за этими манипуляциями, Вячеслав Иванович вдруг почувствовал себя как дома, в Пятигорье, когда он, возвратившись из тайги, точно так же колдовал над заваркой. На ум пришла мысль, что мужики, исполняющие настоящую мужскую работу, в отдельных своих привычках очень похожи друг на друга, и это, пожалуй, объединяет их. И то ли от этого своего «открытия», то ли еще от чего, но он вдруг почувствовал не просто уважение к летнабу, но и доверие, столь необходимое ему сейчас.

— Дмитрий Владимирович, как вы думаете, кто мог стрелять в Шаманина? — спросил он, когда Прошляков, сделав очередную ходку в сенцы, принес оттуда два стакана в настоящих резных подстаканниках, сахар, поставил на стол обернутую в старенькое вафельное полотенце кружку с настоявшейся заваркой.

Видимо, раздумывая над поставленным в лоб вопросом и не очень-то поспешая с ответом, летнаб развернул полотенце, вопросительно посмотрел на Грязнова:

— Вам покрепче? Сердечко, случаем, не пошаливает?

— Слава богу, не жалуюсь пока что.

— В таком случае, как себе.

На правах хозяина Прошляков налил в стакан гостя душистой заварки, приправленной какими-то травами, пододвинул поближе пачку с рафинадом, долил в стаканы кипятка из пузатого чайника и только после этого произнес, сморщившись, словно от зубной боли:

— Сам над этим голову ломаю.

— И что?

Прошляков вздохнул и, будто каясь в своей немощности перед гостем, развел руками:

— Убей бог — ума не приложу.

— Но, может, хоть предположение какое есть? Ведь не могли же просто так, забавы ради, подстеречь человека, а потом добить его выстрелом в затылок.

О версии, на которой настаивал Турецкий, Грязнов пока решил не говорить.

— Не могли, — согласился летнаб и замолчал, Обхватив подстаканник руками, словно ему холодно было в этом доме.

Грязнов ждал, отпивая глоток за глотком какой-то удивительно вкусный чай на травах и в то же время думая о том, что надо будет записать всенепременно рецепт этой заварки. Выпил стакан с кусочком рафинада, к которому он также пристрастился в тайге, и никакого тебе бутерброда не надо.

— Пожалуй, в этом вы правы, — негромко произнес Прошляков, — так вот запросто не могли. Однако и сказать вам что-либо толковое не могу. Я уж и сам перебрал в уме всех, кого можно, но… — И он развел руками. — Ни-ко-го! Понимаете, никого не могу хоть чем-то выделить. И в то же время…

Внимательно наблюдавший за летнабом Грязнов тут же спросил, уловив заминку:

— Что — в то же время?

Покосившись глазами на гостя, Прошляков хрумкнул кусочком сахара, отхлебнул глоток чая.

— Понимаете, не очень-то удобным человеком был Сергей.

— Это как? — не понял Грязнов.

— Да как бы вам объяснить?.. По мнению некоторых, он был «слишком правильным и принципиальным», чтобы устраивать всех и каждого в поселке.

— Ну а конкретно? В чем это выражалось?

— Да хотя бы в том, что сейчас до энтой матери совместных компаний развелось, тайгу без разбора рубят, а где не получается очередную лесосеку с кедром или той же лиственницей под корень вырубить, там просто пал по тайге пускают, чтобы этот же кедр уже как горельник шел. В общем, хренотень какая-то творится и полный беспредел порою, на который он не мог спокойно смотреть.

— Ясно, — кивнул Грязнов, уже слышавший нечто подобное от Мотченко. — Но это, так сказать, гражданское лицо Шаманина, его жизненная позиция. Но не будете же вы утверждать, что его могли убить из-за подобного?

— Нет, конечно, — пожал плечами Прошляков. — Однако любая гражданская позиция вызывает у окружающих соответствующую реакцию.

— Что ж, может, вы и правы. Однако давайте все-таки попробуем найти более простую, а значит, и более приемлемую мотивировку убийства. Скажите, по роду своей работы Шаманин должен был находить виновников пожара?

Прошляков утвердительно кивнул головой.

— Само собой. К тому же это входит в обязанности инструктора и, сдавая объяснительную по поводу того или иного очага, он должен указывать причину возгорания.

Это уже была серьезная зацепка, которой не мог не воспользоваться Грязнов:

— И на многих Шаманин составил акты?

— Более чем прилично.

— В таком случае можно допустить, что кто-нибудь из так называемых крестничков Шаманина, «пострадавших» из-за его принципиальности, затаил на него злобу и таким вот образом отомстил ему?

Летнаб вскинул на гостя удивленный взгляд и отрицательно качнул головой.

— Нет!

Обескураженный Грязнов недовольно хмыкнул, в то же время понимая, что он не имеет права злиться или давить на сидевшего перед ним летнаба. Это тебе не генеральский кабинет на Петровке, 38, да и он сам — не следователь, а простой охотовед из Пятигорья, которого дружбан Турецкий попросил разобраться в запутанном клубке человеческих взаимоотношений.

— И что, — уставился на летнаба Грязнов, — вы сможете так вот запросто поручиться за этих мужиков? Я имею в виду крестничков Шаманина.

— Могу, — все так же спокойно ответил Прошляков. И пояснил, поймав удивленно-вопросительный взгляд Грязнова: — Я, так же как и Сергей, вырос в Стожарах и, если не считать отдельных путейцев на станции, могу подписаться за своих земляков. К тому же, — развел он руками, — резона нет, чтобы из-за штрафа, который кто-то когда-то уплатил по акту, устраивать на человека охоту.

— А как же соответствующая статья Уголовного кодекса? — вскинул в удивлении брови Грязнов, припоминая, что за поджог леса предусматривается до пяти лет лишения свободы.

— Эх, Вячеслав Иванович, дорогой… — с кислой миной на лице улыбнулся Прошляков. — Не помню я что-то подобного случая. Может, где-нибудь в иных краях и применяется она, статья эта, но у нас в Стожарах такого не было. Хотя и стоит иной раз кое-кому припаять.

— И все-таки я хотел бы попросить у вас список людей, которые были наказаны по представлению Шаманина.

В поселок Грязнов возвращался тем же пропыленным насквозь автобусом, которым ехал из Стожар. Заплатив молоденькой кондукторше пятнадцать рублей, он сел по левую сторону, у окна. Позади него разместилась немолодая женщина с чемоданом, видимо прилетевшая из Хабаровска; у открытой двери, не особо-то поспешая занимать места, докуривали мужики, лениво перебрасываясь обрывочными фразами. Все были при своих заботах, мужики эти, видимо, имели какое-то отношение к аэродрому, и ощущение было такое, что все уже забыли про выстрелы в кедровнике и про то страшное преступление, которое несмываемым пятном легло на Стожары.

Однако Вячеслав Иванович ошибся. Когда за шлейфом пыли остался крайний дом и утрамбованная дорога нырнула в лесок, мужики вдруг притихли, все как один повернулись влево и кто-то из них произнес негромко:

— Такого парня… Поймать бы и за яйца на этом же кедре повесить.

— Ну да, скажешь тоже — на кедре… — отозвался прокуренный басок. — Дерево из-за такой погани портить. Кол — в жопу, и в чистом поле на обозрение выставить.

— Дай-то бог поймать его сначала, — встрял в разговор столь же прокуренный баритон. — Говорят, будто Серегу из-за тигра того подстерегли. Будто бы зверюгу этого олигарх какой-то заказал, чтобы потом президенту всучить, а тут как раз Серега с тем москвичом в это дело впутались, вот их и порешили, чтобы всякой разной болтовни да лишних разговоров не было.

А кондукторша добавила:

— Жалко, конечно, Серегу, да и Маринку его жалко. Она аж черная с лица стала.

Вячеслав Иванович прислушивался к неторопливой переброске короткими фразами и не мог поверить своим ушам.

Эти мужики свято верили в версию, которую выдвинул Турецкий и от которой, как черт от ладана, открещивалась стожаровская прокуратура.

— А что Кургузый? — спросил кто-то из мужиков, имея в виду Семена Кургузова, бывшего соперника Сергея Шаманина, пообещавшего прилюдно «снести» ему голову.

— В бегах, паскуда, спасается. Говорят, будто уже розыск на него объявлен. Да что-то не верится, чтобы он мог подобное натворить.

— А если действительно этот придурок на Сере-гу руку поднял? — внесла свою лепту кондукторша. — Я сама несколько раз слышала, как этот идиот грозился по пьяни в порошок его растереть и по Амуру пустить.

— То-то и оно, что по пьяни, — счел нужным внести свои коррективы обладатель прокуренного баса. — Я тоже обещался по пьяни своей пиле гроб дубовый сколотить, чтобы не смогла из-под земли выбраться, а на деле…

И он хихикнул негромко, добавив при этом:

— Вот, трезвый и неопохмеленный, всю до копеечки зарплату домой везу.

В гостиницу Грязнов вернулся поздно вечером. Поездка на место преступления, разговоры и беседы посторонних яснее ясного указывали на то, что убийца, стрелявший в Шаманина, ошибиться не мог. Над Стожарами в тот вечер висела нарастающая, почти полная луна и, будто громадным, с желтоватой подсветкой фонарем, высвечивала и кедровник, и дорогу. Выходит, преступник собирался стрелять именно в него, в Сергея Шаманина, прекрасно зная о том, что тот находится в гостинице и не уехал последним автобусом.

Но кто, кто мог стрелять в парашютиста, если за своих земляков практически поручился летнаб Прошляков, и разваливается версия относительно слухов об униженно-оскорбленном женихе Марины Шаманиной?

И еще один вопрос не давал покоя Грязнову.

Кто мог знать о том, что Шаманин навестил в этот вечер Кричевского? Буфетчица? Дежурная? Или, может, администратор?

Мотченко пообещал провести по всем трем самую тщательную проверку, однако на это потребуется время.

Не мог заснуть в эту ночь и летнаб Прошляков. Он и до ста считал, и пару таблеток элениума принял, и закрывал глаза — и вот он, будто живой Серега Шаманин.

«Неужто прав этот столичный дока и именно последний пожар, а не пьяная месть Кургузого, причина убийства Шаманина?» — изводил себя летнаб и в который уже раз пытался восстановить в памяти тот день, когда прилетел на пожарище в Дальнее урочище, чтобы забрать оттуда людей.

Выслушав сообщение Сергея о случившемся, он задал вопрос, который задавал ему десятки, если не сотни раз: «С чего начался пожар? Сухая молния? Незатушенный костерок у подножья сопки? Или все-таки умышленный поджог?»

Припоминая этот момент, Прошляков вдруг почувствовал какую-то неискренность в ответе Шаманина. Ну да, конечно, припоминал Прошляков, Сергей как-то неестественно передернул плечами, вроде бы откашлялся и только после этого сказал виновато: «Не знаю… пока».

Да, он так и сказал: «Пока». А ощущение было такое, словно тот знал что-то большее, но не хотел говорить. И все это, вместе взятое, не походило на того Шаманина, которого знал он, летнаб Прошляков.

«Выходит, Сергею было что-то известно относительно пожара, но он хотел до поры до времени скрыть? — подвел итог своим размышлениям Прошляков. И сам себе ответил: — Выходит, что так. И в этот же день его и Кричевского подкараулили в кедровнике…»

Стараясь не разбудить жену, он поднялся с кровати, босиком прошлепал на кухню, где у них стоял телефон, снял трубку:

— Гостиница? Это Прошляков говорит. Да, Дмитрий Владимирович. Там у вас Грязнов остановился, будьте любезны, передайте ему, чтобы перезвонил мне. Домой. Телефон он знает.

Глава 7

Над головой звенел комар. Грязнов отмахнулся было рукой, но, поняв, что этот занудливый кровопийца, к которым он так и не смог привыкнуть за время своей работы в Пятигорье, все равно не оставит его в покое, открыл глаза. За окном наполнялось радужным солнцем августовское воскресное утро. Можно было бы и поспать подольше — воскресенье оно и в Африке воскресенье, однако в нем уже окончательно проснулись забытые, казалось, инстинкты старшего оперуполномоченного по особо важным делам Московского уголовного розыска, и теперь он уже не сомневался, что пока не раскрутит стожаровский клубок с тигром для президента, он уже и спать спокойно не сможет, да и мозги будут работать в единственно нужном направлении. А мозгами пораскинуть было над чем.

Сунув ноги в мягкие тапочки из оленьей кожи, подаренные ему на день рождения пятигорскими охотниками, он сделал пару резких движений и несколько раз отжался на дощатом полу. А когда понял, что проснулся окончательно, бодро прошелся к умывальнику, по пути включив телевизор.

Решив по мере возможности не связываться с местной столовой, он нагрел кипятильником кружку воды, заварил чай покрепче, достал из тумбочки стола пачку сахара, оставшийся с вечера слегка зачерствевший хлеб и аккуратно развернул огромный пакет со свежекопченым лососем, что вручил ему накануне вечером летнаб Прошляков, когда провожал с аэродрома в гостиницу. «Чтоб было чем закусить».

Купаясь в теплых лучах, за окном ошалело чирикали воробьи, на экране телевизора мелькали кадры какого-то давно забытого фильма про любовь, аппетитным розовым куском развалился на подстеленном клочке газеты убийственно пахнущий лосось, в меру заварился чай, — словом, все располагало к спокойному анализу того, что удалось наскрести, а точнее говоря, не наскрести, в Стожарах. Подумать было о чем.

Вчера, после ночного телефонного звонка Прошлякова, который припомнил неестественную для Шаманина угрюмость и столь же неестественную для него недосказанность, когда тот докладывал о возможной причине последнего пожара, майор Мотченко затребовал вертолет, и они втроем, высадившись на песчаной косе разлившейся в этом месте протоки, прочесали урочище Дальнее, пытаясь найти причину столь странного и оттого непонятного для Шаманина поведения. Они уже заканчивали обход пожарища, как вдруг у самого подножия сопки наткнулись на выгоревшую землянку, которая все еще продолжала вонять сгоревшей рыбой, и уже не было сомнения, что именно отсюда вверх по сопке шел огонь. Никаких следов, которые могли бы вывести на виновника пожара, зато по всему пепелищу четко проступали следы кирзовых сапог сорок четвертого размера. Теперь уже не оставалось сомнений, что землянку эту Шаманин видел и даже спускался в ее прогоревшее нутро, и естественно, что Грязнов не мог не задать вопроса, который крутился у него на языке: «Почему?.. Почему Шаманин не доложил об этом летнабу, когда тот прилетел в урочище, чтобы снять парашютистов с пожарища? Он что, все-таки скрывал порой виновных земляков, хоть и слыл в Стожарах принципиально-неподкупным человеком?»

— Чушь! — обиделся за своего парашютиста летнаб.

— Так почему же в таком случае он скрыл этот факт?

— Получается, были на то причины, — подал голос майор, отгоняя веткой особо нахальных комаров.

— Вот и я о том же. А посему можно предположить, что Шаманин по каким-то приметам узнал хозяина этой землянки, но даже при его принципиальности вынужден был скрыть этот факт. Почему?

Именно это злосчастное «Почему?» и не давало ему покоя.

Впрочем, один из вариантов ответа лежал буквально на поверхности.

По каким-то только ему известным приметам Шаманин догадался, кто именно коптил в этой землянке выловленную в протоке кету, и оттого, что этот человек был довольно близок ему, он до поры до времени воздержался сдавать его летнабу. Как говорится, все мы люди, все мы человеки, — и даже самые принципиальные идут порой на компромисс, чтобы спасти от той же тюрьмы друга, родственника или просто хорошего знакомого.

Правда, эта версия не имела какого-либо отношения к той трагедии, что случилась в кедровнике, — не станет же спасенный тобой человек сначала стрелять в тебя из-за угла, а потом добивать контрольным выстрелом в голову. И все-таки она требовала своей отработки.

Хозяин землянки вполне мог слышать тот выстрел на седловине сопки, которым завалили уссурийского тигра, и мог бы пролить хоть какой-то свет на это дело.

Вячеслав Иванович уже заканчивал пить чай, как в дверь постучали и тут же на пороге застыла бочкообразная фигура Мотченко.

— Гостей принимаете?

— Всегда рады, — улыбнулся Грязнов, проникнувшийся невольной симпатией к майору, форменные брюки которого из-за топорщащихся коленок давно уже превратились в мешковатые штаны, да и форменная рубашка выглядела не лучше. — Надеюсь, от чая не откажешься?

— Уволь, — отмахнулся Мотченко. — И так прет не по дням, а по часам. Так что я себе железное правило установил: первый завтрак в одиннадцать.

— А последний ужин? — не удержался, чтобы не подковырнуть, Грязнов.

— А, — пробормотал Мотченко. — Как Бог пошлет. Хотя наши Стожары и не Москва, однако работы выше крыши. Ну а летом да по осени, когда кета на нерест идет, иной раз домой за полночь приползаешь. Впрочем, мне ли тебе об этом говорить, лучше моего, небось, знаешь.

— Знаю, — кивнул Грязнов, — а посему давай-ка к столу. А то не по-русски как-то получается. Хозяин чаи распивает, а гость телевизор смотрит.

— Ну, ежели, конечно, так, — хмыкнул Мотченко и тут же выложил новость, из-за которой и потревожил в это воскресное утро столичного коллегу по оперативной работе: — «Вальтер» всплыл. Из которого в Шаманина с Кричевским стреляли.

— Да ну?

— Точно. Вчера вечером ответ на запрос пришел. — И он достал из довольно элегантной кожаной сумочки с великим множеством «молний» сложенный вдвое лист бумаги. — Читай.

Грязнов скользнул глазами по строчкам факса и уже более внимательно перечитал второй раз. По давней привычке почесал пятерней в затылке.

— Выходит, ноги из Москвы растут?

— Выходит, что оттуда.

Ответ на запрос, направленный Мотченко баллистикам Центральной криминалистической лаборатории, уведомлял, что пять лет назад в российской столице из пистолета системы «Вальтер», характерные особенности которого полностью совпадают с оружием, из которого стреляли в Стожарах, был убит некий Гельман Юлий Борисович, семидесятого года рождения, директор вагона-ресторана поезда «Москва — Симферополь». Убийца скрылся.

И этот факт — факт всплытия из разборок пятилетней давности уже замазанного пистолета наводил на определенные размышления. Начало нынешнего столетия — это уже не те времена тридцатилетней давности, когда оружием дорожили и каждый ствол берегли как зеницу ока, пуская в дело по два, а то по три раза. По нынешним временам от них избавляются сразу же после мокрухи. И нате вам — убийство директора вагона-ресторана, после чего этот ствол мотался неизвестно где целых пять лет, и шокирующее убийство в Стожарах. Не клеилось как-то одно к другому, и теперь вопросов встало больше, чем было до того времени, как поступил этот факс.

В то же время это был опробованный надежный «Вальтер», а не какой-нибудь там «ТТ» китайского производства, — такое оружие просто так не выбрасывают.

Разделив по-братски настоявшуюся в кружке заварку и долив ее кипятком, Грязнов приглашающее показал на кресло и, дождавшись, когда Мотченко насладится первым глотком, спросил:

— Если не секрет, что думаешь предпринять?

— Какой там, на хрен, секрет! — вскинулся Мотченко. — Оттого и пришел, чтобы просить о помощи.

— А в чем, собственно, закавыка?

— Москва! — как о чем-то само собой разумеющемся произнес Мотченко. — «Вальтер». И все, что касается убийства Гельмана. Надо брать командировку да срочно лететь туда, но…

И он широко развел руками, как бы говоря тем самым: «А на это, дорогой мой генерал, у меня нет сейчас ни времени, ни денег».

— Ну, этот вопрос, положим, легко убирается, — обнадежил майора Грязнов, — и в то же время не осложняем ли мы всю эту ситуацию с «Вальтером»?

— Не понял!

— Да в общем-то здесь и понимать особо нечего, — пожал плечами Грязнов. — Почему бы нам не допустить, что убийца, заваливший в Москве того несчастного Гельмана, не смог квалифицированно освободиться от ствола, а возможно, что его просто жаба задушила выбросить такую машинку, и «Вальтер» болтался все эти годы, как дерьмо в проруби, переходя из рук в руки. И когда вдруг нашему киллеру срочно понадобился вполне приличный ствол, он и воспользовался…

Отслеживая предполагаемую версию столичного сыщика, Мотченко отхлебнул еще глоток и отрицательно качнул головой:

— Не лепится.

— Почему?

— Ты имеешь в виду Кургузова?

— Ну, положим, это не я его имея в виду, а ваша прокуратура, объявившая его в розыск, — парировал Грязнов.

— Ну, во-первых, прокуратура тоже может ошибаться, — пробурчал как бы обидевшийся за родную прокуратуру Мотченко, — как говорится, не Боги горшки обжигают, а во-вторых…

— А во-вторых, теперь ты и сам не веришь, что в Шаманина с Кричевским стрелял Семен Кургузое, несостоявшийся жених Марины Шаманиной.

Мотченко допил остатки чая и угрюмо кивнул. Грязнов понимал сомнения, терзающие душу стожаровского начальника.

По версии следователя прокуратуры, за которую тот держался, как утопающий за спасательный круг, в Шаманина стрелял не кто иной, как Кургузов, тут же рванувший из Стожар, и это версии до последнего момента придерживался и Мотченко. Все карты ложились против Кургузова, все! Но теперь, когда всплыл «замаранный» на Москве «Вальтер», приходилось думать иначе. Во-первых, где та Москва, а где Стожары, а во-вторых… Не мог забулдыга Кургузов приобрести столь дорогой ствол, как «Вальтер», если бы у него даже и теплилась в голове мыслишка — как отомстить ненавистному парашютисту, который у него во время отсидки увел красавицу Маринку. Не мог! В силу финансовых и прочих причин. Самое большее, на что хватило бы Семена Кургузова, так это на «ТТ» китайского производства: разовое исполнение, а потом и выбросить можно эту дешевку.

Со слов того же Мотченко лепился довольно неприглядный психологический портрет Семена Кургузова, с которым когда-то очень давно, видимо, из-за нехватки парней в поселке, встречалась жившая с ним на одной улице Марина. Довольно рослый и видный из себя, но в то же время морально нечистоплотный и жадный до халявных денег, поимевший, несмотря на молодецкую стать, погоняло Кургузый, он еще до тюрьмы пристрастился к выпивке и в состоянии опьянения мог наломать дров. Однако здесь были не просто «дрова», нарубленные из любовного треугольника, к этим дровам еще примешивалась шкура уссурийского тигра и эколог российского отделения «Гринписа», за жизнь которого сейчас боролись врачи. И если все это вытянуть в логически выстроенную цепочку, то еще неизвестно, что возьмет верх.

— Так что думаешь делать-то? — повторил вопрос Грязнов, полосуя ножом истекающую светлым жиром, прокопченную спинку киты.

Мотченко только плечами пожал. Мол, хочу я того или нет, однако придется копытить землю в поисках Кургузова. Ну а дальше… дальше видно будет. Главное сейчас — с «Вальтером» до конца разобраться.

…Они уже допивали чай, заодно прокрутив возможные варианты сопричастности Кургузова к тому, что случилось в Стожарах, когда Грязнов наконец-то выкроил удобный момент, чтобы напомнить майору о тех проблемах, из-за которых он прозябал сейчас в этой гостинице, вместо того чтобы заниматься в Пятигорье своим делом.

— И все-таки, Афанасий Гаврилович, что-нибудь прояснилось относительно моего тигра?

Мотченко на это только вздохнул и виновато развел руками. Мол, никого и ничего, будто бы и не было никакого тигра.

— Допустим, это позиция прокуратуры, — согласился с ним Грязнов. — Но я не поверю, чтобы ты — человек, которому стучит добрая половина стожаровских промысловиков, также оставался в полнейшем неведении.

И Грязнов, и Мотченко уже перешли в разговоре на «ты».

— Имеешь в виду агентуру?

— Нет, дедушку из Тамбова!

— А вот здесь тоже глухо, как в танке. Ни-кто ни-че-го не знает, — по слогам произнес Мотченко. — И я уже склоняюсь к мысли, что Тюркин на кого-то со стороны работал.

— «Со стороны» — это, скажем, на заказчика из того же Хабаровска? — уточнил Грязнов. — То есть напрямую? Заказчик — исполнитель. В данном случае исполнителем являлся Тюркин?

Мотченко утвердительно кивнул:

— Похоже, что так.

У Грязнова дрогнули уголки губ, и он с язвинкой в голосе произнес:

— Ты сам-то веришь в это? Или опять-таки версия родной прокуратуры?

Мотченко посчитал за нужное промолчать, и Грязнову ничего не оставалось, как огласить собственное заключение:

— Исключено!

— Почему? — удивленно вскинулся Мотченко.

— Да потому, что леспромхозовский сторож Тюркин — не та фигура, на которую мог бы поставить человек, судя по всему хабаровский олигарх, заказавший шкуру уссурийского тигра. Тюркин — это всего лишь конечный исполнитель, возможно, что это и не он завалил того тигра, а кто-то более крутой и ловкий, а Тюркину надлежало только шкурой заняться. И тот факт, что именно на него вышел Безносов, только подтверждает это. Кстати, как он там? Я тут слышал от дежурной, будто ваша прокуратура вцепилась в него, как репей в собачий хвост.

— Это уж точно, вцепилась, — без особого энтузиазма в голосе пробурчал Мотченко. — А вот что касается Тюркина и его кажущейся никчемности…

Откинувшись на спинку кресла, майор какое-то время молчал, видимо, вытаскивая из памяти все то, что знал о Тюркине, и наконец произнес негромко:

— Не знаю, кто тебе эту информацию в уши вложил, но Тюркин далеко не тот человек, каким ты его представляешь.

— Был… был человеком, — уточнил Грязнов.

— Да, конечно, сейчас о нем можно говорить только в прошедшем времени, и в то же время…

— Что, были серьезные зацепки? — насторожился Грязнов.

— Да как тебе сказать… вроде бы ничего криминального, и в то же время далеко не ординарным человеком был наш Тюркин. В прошлом — мастер спорта по биатлону, призер российского чемпионата на каких-то там зимних играх. У него дома наград, кубков и медалей — не пересчитать. Когда сошел с дистанции, какое-то время проработал в спецназе, однако что-то у него там не состыковалось, и он ушел на бригадирскую должность в частное охранное предприятие по сопровождению багажных вагонов на транспорте. Помотался по России, видимо, надоело все это, и он вернулся к тому, с чего когда-то начинал. Трелевочный трактор на лесосеке да родительский дом в Стожарах. Ну а потом бросил и трактор. Как-то признался мне, что от рычагов кисти рук да суставы так порой ломит, что мочи нет. Ну и попивать, само собой, стал. Правда, в меру, в отличие от того же Семена Кургузова.

Мотченко замолчал и, словно точку ставя в нарисованном портрете леспромхозовского сторожа Тюркина, развел руками. Мол, вот так-то, дорогой ты наш товарищ генерал. Тюркин тоже был мужик не промах, к тому же умеренно пьющий, что большая редкость для нынешней России. И если кто-то из хабаровских олигархов помнил его как хорошего лыжника и снайпера, то и на него вполне могли выйти с заказом на шкуру уссурийского тигра.

Это уже было кое-что, и Грязнов только подивился тому, как он, жжено-пережженый опер, мог довериться «сарафанному радио» Стожар. Алкаш, у которого давным-давно поехала крыша… трясущиеся руки… да и вообще никчемный мужичок, подавшийся с трактористов в сторожа на заброшенной лесосеке. А оно, оказывается, вон как на самом-то деле обернулось. Лыжник, которому тридцать километров по таежной тропе — все равно что на асфальт высморкаться, да и стрелок, каких не каждый день в тайге встретишь. Вот и думай теперь, господин-товарищ-барин, был ли Тюркин конечным исполнителем или все-таки между ним и главным заказчиком был еще кто-то третий, судя по всему, тоже не самый последний человек в Стожарах?

И если все это свести воедино?..

Казалось бы, просто: потяни за ниточку и размотаешь весь клубок, но Тюркина уже не допросить — покоился на стожаровском погосте, к тому же «мешал» объявленный в розыск Семен Кургузое, на версии которого настаивала Стожаровская прокуратура.

— Послушай, Афанасий Гаврилович, — нарушил тишину Грязнов, — давно хотел спросить, да как-то забывал все время. Кургузов шел по двести пятьдесят шестой?[1]

— Ну!

— А почему влупили на полную катушку? Насколько я знаю, по этой статье большей частью штрафами отделываются.

— Отделываются… — согласился Мотченко. — Да только наш Кургузый до ареста в рыбоохране служил, и вместо того чтобы браконьеров ловить, настолько бурную деятельность развил, что, будь моя воля, я бы ему не два года, а полный пятерик вхреначил.

— И та девушка, что с ним встречалась, я имею в виду Марину?..

— Да, она ему сразу же заявила, чтобы он на нее не рассчитывал и никаких писем с зоны не писал.

— То есть в довольно-таки резкой форме?

— Пожалуй, что так.

— А не могло все-таки это?..

— Всякое, конечно, может быть, — Мотченко пожал плечами, — но лично я не очень-то верю в это, как, впрочем, не верят и те кургузовские кореша, что водяру да брагу с ним пили. Марина еще до ареста пыталась отшить это дерьмо, да все никак не получалось. А тут вдруг такой повод… Впрочем, он хоть и алкаш, однако не самый последний дебил в этом мире. Понимал, что ничего толкового у них завариться не может, и, насколько я помню, воспринял свой отлуп довольно спокойно.

— А как же тогда те вспышки ревности, о которых талдычат в Стожарах?

— Думаю, что все это чисто по пьяни… Как говорят, чужая душа — потемки. К тому же имей в виду те два года, что он провел на зоне… Может, и кажется дураку, что только он имел право на Маринку, и если бы не Шаманин, в котором этот хрен увидел все свои беды…

Он махнул рукой и, уже поднимаясь с кресла, спохватился:

— Да, чего я к тебе приходил-то… Вечером ждем на пельмени, жена приглашает. Там и покумекаем обо всем.

Проводив Мотченко и клятвенно пообещав ему заглянуть вечерком на огонек, Грязнов уже более углубленно и обстоятельно проанализировал складывающуюся ситуацию, и когда в голове оформилась более-менее приемлемая версия, потянулся рукой за мобильником.

Турецкий словно ждал его звонка. Посетовав для пущего понта на «затянувшуюся проработку материала», — это ж надо было придумать такой оборот! — да еще на то, «что можно было бы звонить и почаще, чай, не чужие друг другу люди», он снизошел в конце концов до нормального, дружеского тона и совсем уж по-стариковски пробурчал:

— Ладно, не заводись. Это я так, к слову. Что-то окончательно расклеился в последнее время. Да и Ирка совсем озверела. Ругается, чтобы я в госпиталь лег или в санаторий на крайний случай поехал, а того понять не может, что работы выше крыши. Мужики без продыху пашут, а кое-кто в это время как на курорте живет, да на охотоведческих харчах ряшку нагуливает.

Завершив этот монолог, Турецкий хихикнул на всякий случай и тут же осведомился:

— Не обиделся, случаем?

— А чего обижаться-то? — хмыкнул Грязнов, которому порой казалось, что он уже отвык от своеобразных подначек Турецкого. — Как на наших курортах говорят, Тузик лает — ветер носит.

— Ну, за Тузика, положим, ты ответишь, — рассмеялся Турецкий, — а вот насчет всего остального — чистой воды правда. Работы невпроворот. Кстати, тебе огромный привет от всех наших. А Голованов с Агеевым вообще тебе в пояс кланяются да ждут не дождутся, когда смогут в Москве обнять.

Ушлый, как дюжина въедливых бабок на скамейке у подъезда, Турецкий специально вставил «Москву», и Вячеслав Иванович не мог не отреагировать на это:

— От меня им тоже привет. Будет оказия, икорки вам с рыбкой отправлю. А сейчас…

— Какая, на хрен, оказия! — взвился Турецкий. — Оказия… Мы тебя в Москве ждем, а не твою оказию! — И уже добавил спокойнее: — Ладно, не буду давить на психику. Надеюсь, сам до этого дойдешь. Ну, что там у тебя? Ты же ведь так просто звонить не будешь…

Изложив Турецкому свою просьбу, Вячеслав Иванович поставил мобильник на подзарядку и с какой-то тупой и в то же время почти неосязаемой болью в душе опустился в кресло.

Москва…

Он поймал себя на том, что все чаще и чаще возвращается к ней мыслями, и это не могло его не тревожить. Ему уже много за пятьдесят, как говорят в народе, пора бы и о душе подумать, а его все больше и больше тянуло в Москву, в столь привычную и, казалось бы, заданную на всю оставшуюся жизнь круговерть следственно-оперативных экспериментов и прочую хренотень, связанную с уголовным розыском, с криминальной жизнью столицы.

— Все! Помечтали и будя, — оборвал он сам себя и, резко оставив кресло, несколько раз отжался от пола, доказывая себе тем самым, что ему еще рано думать о «свалке».

— Расчувствовался, мать бы твою в Караганду, алкоголик старый! — встряхивая кистями рук, пробормотал Грязнов и снова потянулся за мобильником. Надо было сделать еще один звонок, на этот раз в Хабаровск, в краевое управление внутренних дел, с которым у него еще по работе в министерстве сложились самые добрые отношения, и попросить выявить тех богатеньких хабаровчан, которые могли бы заказать шкуру уссурийского тигра в подарок российскому президенту.

К тому же надо было прозвониться в Пятигорье, где уже, судя по телефонному звонку Полуэктова, сказывалось столь длительное отсутствие главного охотоведа хозяйства. И потому генеральному директору «Пятигорья», видимо, уже надоело ждать «милости» от бывшего генерала, и он решил сам навести порядок со своими кадрами. Стоявший на тумбочке телефон ожил, когда Грязнов уже по второму заходу заваривал чай. Та интонация в голосе, с какой пробасил гендиректор: «Ну как там на курортах, бока еще не отлежал?» — не предвещало ничего добродушного, впрочем, и его можно было понять. Август и начало сентября — самое время, когда завершается подготовка к зимнему промысловому сезону, когда главным лицом в таком хозяйстве, как ОАО «Зверопромхоз Пятигорье», становится главный охотовед со своей немногочисленной службой, и упусти Грязнов этот момент, не подготовь охотничьи избушки и зимовья к затяжной зимовке с ее морозами и двухметровыми сугробами, считай, что хозяйство останется без пушнины, и по весне не с чем будет выйти на пушной аукцион.

— Михалыч! — взмолился Грязнов. — Ты же все понимаешь. Еще дней семь, от силы — десять…

— Какой семь — десять! — взвился Полуэктов. — Ты еще месяц потребуй! А карту по угодьям баба Дуся будет утверждать? Да и текучки столько всякой навалило, что продыхнуть некогда. Короче, так…

— Михалыч, дорогой, — просящим тоном едва ли не заскулил Грязнов, — если я сейчас здесь все брошу… В общем, ты и меня пойми. Что я здесь, боки, что ли, отлеживаю? Или по своей прихоти сюда забрался? Прошу тебя… хотя бы недельку. А после все наверстаю!

Он хотел еще добавить, что он все-таки мент, хоть и бывший, а тут, считай, два трупа, однако телефонная трубка уже наполнилась возмущенно-скорбным дыханием обиженного в лучших чувствах медведя, что означало поворот к «мирному решению вопроса», как любил иной раз говорить Полуэктов, и наконец-то он соизволил снизойти до ментовских проблем своего охотоведа:

— Недельку, мать твою… А мне что здесь, самому по тайге мотаться? Значит, слушай сюда! Завтра же жду тебя в Пятигорье, решаем все вопросы, и можешь еще на одну неделю забуровиться в свои говенные Стожары.

— Спасибо, Михалыч!

— «Спасибо» в стакан не нальешь, — пробурчал уже окончательно сдавшийся Полуэктов. — Но учти, семь дней, не больше. Причем в счет отпуска.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 8

На душе было до паскудности скверно, словно кошки скребли. И даже не оттого скверно, что трясло, корежило и переворачивало внутренности неутоленное похмелье, нет. Скверно было от ощущения тоскливой неприкаянности и зыбкости в этом огромном, продуваемом всеми ветрами городе, куда он, испугавшийся до поносного состояния, что опять загремит на зону, сорвался по приказу Сохатого.

«Правда, деньги еще шевелятся, да хрен ли толку, — размышлял Семен, невольно ощупав подколотые к карману «тыщи». — Еще парочка-другая приличных загулов, которые до смертушки обожала Зинка — и все, сосите лапу…»

Зинка, его хабаровская прихехешка, у которой останавливался всякий раз, когда надо было повыгоднее толкануть икру или тот же балык горячего копчения, на свои кровные кормить его не будет. А от Сохатого ни ответа ни привета.

«И чего он, с-с-сука подколодная, тянет? — ярился Семен, подходя к кафе на дебаркадере, где у него иной раз принимали по договорной стоимости икру. — Торчи здесь, как вошь на гребешке, тогда как по реке самая рыба идет. А может, плюнуть на все да рвануть куда-нибудь, пока хабаровские менты не повязали?»

И это не было нытьем — положение действительно сложилось аховое, хуже не придумать.

Как и договаривались, он в первый же день, как только сошел с поезда и нарисовался у Зинки, дал знать Сохатому, где его Можно будет найти, и теперь ждал от того весточки. Надо было определиться, как же ему быть дальше. Кроме того, Сохатый обещался и деньжат подкинуть.

В кафе, хоть и час обеденный, народу было немного. Семен сел за пустой столик у окна, терпеливо дождался, когда подойдет официантка, заказал три кружки пива.

— Что кушать будем? — голосом, не терпящим возражений, спросила она. — Плов из свинины, шашлык по-карски, могу предложить свеженького балычка на закуску.

Чертыхнувшись невольно при упоминании о «свеженьком балычке», который сгорел под рухнувшим накатом землянки, Семен подумал было, что неплохо бы хоть разок за все время и горяченького похлебать, однако вовремя вспомнил, что с такими трясущимися руками не сможет и ложку по-человечески до рта донести, а потому произнес обреченно:

— Салатишко какой-нибудь и что-нибудь из мясного. Да, пожалуй, еще сто пятьдесят водки, — добавил он в квадратно-расплывшуюся спину официантки.

Теперь можно было более-менее спокойно подумать про дальнейшее свое житье-бытье. Главное, что его более всего донимало все это время, так это неизвестность и шаткость его жития в Хабаровске. Сохатый обещался выяснить, знают ли стожаровс-кие менты о его землянке, точнее говоря, знают ли они о том, что землянка эта с бутылями пропавшей икры и сотней тушек свежекопченой кеты принадлежат ему, Семену Кургузову? И если все тихо-спокойно, можно будет и в Стожары вернуться спустя какое-то время. Уж очень не хотелось срываться с родных мест, где он знал каждый перекат на реке, каждую седловину между сопок, каждую тропку в тайге, которая к тому же могла и накормить от пуза, и брагой напоить.

Вспоминая Стожары, без которых он и жизни своей не представлял, Семен не заметил, как откуда-то сбоку подплыла официантка, и только когда она с грохотом брякнула на стол вилку с ножом и тут же выставила три бутылки пива, он вздрогнул оторопело и отчего-то подумал, что этак можно «и до ручки дойти». И еще одно пришло на ум: «Надо бы завязать малость. Совсем, видать, крышу сносит…»

Когда официантка, не глядя на пивные бутылки, ловкими, профессиональными движениями сбросила с горлышек пробки, Семен, не дожидаясь закуски, трясущимися руками налил в фужер пива и тяжелыми, жадными глотками высушил его до дна. Прикрыл глаза, каждой клеточкой своего измочаленного, проспиртованного тела ощущая, как упоительное блаженство разливается где-то внутри него. И уже более спокойно налил себе второй фужер, медленно выцедил свежее, вполне приличное пиво, смакуя каждый глоток.

В голове вроде бы чуток просветлело, однако весь кайф обломала официантка, швырнувшая на стол две тарелки: помидоры с огурцами да поджаренная картошка с разлапистой котлетой.

— Чего это ты? — насупился Семен, которому стало надоедать ее хамство.

— Жри уж! — прошипела она, брякнув донышком графинчика о стол, и, уже уходя, добавила: — У самой дома такой же. Пропойцы несчастные! Может, зальетесь когда-нибудь своей водкой!

— Змея! — обругал он ее в спину и наполнил водкой фужер, в котором желтели остатки пива.

Хоть и пришло долгожданное облегчение, однако настроение испортилось окончательно. Потыкав вилкой в тарелочку с салатом, Семен нехотя дожевал совершенно безвкусную котлету, допил пиво, хотел было взять водки еще, но раздумал — дороговато, да и смотреть не хотелось в озлобленную физиономию официантки, которая лишь на короткое время позволяла себе показаться в зале, чтобы опять надолго скрыться с глаз редких посетителей.

«Чего она, на кухне, что ли, подрабатывает?» — невольно подумал Семен и, справившись у мужика с соседнего столика, который час, поднялся с места, предварительно вылив в фужер остатки водки и пива.

Времени было всего лишь четыре — до ночи еще далеко, и он, не особо-то торопясь, добрел до железнодорожного вокзала, неподалеку от которого жила Зинка. Уже перед самым домом завернул в продуктовый магазин, где можно было купить из-под прилавка почти дармовой водки, которую, судя по ее запаху и вкусу, гнали из самой дешевой протирочной жидкости. Ему-то все равно — пивали и не такое, а вот времена наступали суровые, и о деньгах подумать надо было. Точнее говоря, об их отсутствии.

Не очень-то поспешая, поднялся по лестнице на второй этаж облупленного блочного дома и с той же ленцой в каждом движении нажал на потертую кнопку звонка, что торчала над изуродованной, с выбитой филенкой дверью.

За дверью послышалось шарканье шлепанцев:

— Кого еще несет?

— Свои, Зина, свои. Дед Мороз и Снегурочка.

— А Дедушка Мороз нам что-нибудь принес? — сразу же повеселел женский голос.

— Принес, Зина, принес. Готовь закусь.

За дверью послышалось доброжелательное бормотанье, после чего щелкнул замок, дверь скрипуче отворилась, открывая полутемную наготу стандартного коридорчика с ободранными обоями, и в проеме выросла фигура тридцатилетней женщины.

— Чего это ты, ментов, что ли, боишься? — осклабился Семен, передавая ей целлофановый пакет с водкой, к которой он еще прикупил и пива пузырь. — Кто стучит да кого несет?

— Менто-ов, — передразнила его Зинка, благосклонно принимая пакет. — Носит тебя черт знает где, а я дома одна сиди.

— Ну уж и погулять нельзя, — игриво подтолкнул ее Семен, ущипнув за плечо.

— Гулять… — с той же монотонностью в голосе повторила хозяйка дома. — Гуляй себе на здоровье, да только без тебя тут хмырь какой-то заявился.

— Кто? — насторожился Семен.

— Да говорю же тебе: хмырь какой-то. Что я у него, паспорт, что ли, спрашивать буду. Как пришел, так и ушел. Сказал, что завтра наведается. Чтобы ждал.

— Ну а какой он хоть из себя? — тормошил ее Семен. — Рыжий? Черный? Или, может, лысый!

— Сам ты лысый! — обозлилась Зинка. — Чего кричишь-то? Сказано тебе: хмырь какой-то, значит, хмырь.

— Раньше его видела?

— Не. Высокий такой, с тебя, пожалуй, будет. Однако покрепче, пожилистей. И морда такая… Во! — вытаращила она глаза.

— Насчет морды понятно, что еще?

— Ну-у, черный такой, а глазки вроде как у татарчонка. Да пошел бы ты… — вразумительно закончила Зинка и, вильнув бедрами, скрылась в комнате.

«Сохатый! — облегченно вздохнул Семен. — Наконец-то».

Он прошел вслед за Зинкой и, словно задабривая ее, снова игриво ущипнул.

— Корефан это мой, дура. Пожрать что-нибудь сготовь. Угостить человека надо.

— Чего-о? — уставилась на него Зинка. — Пожрать?.. А ты хоть хлебушка купил, не говоря уж о колбасе? Пожра-а-ать… Давай деньги — сготовлю.

Когда Зинка ушла в магазин, Семен сковырнул нашлепку с бутылочного горлышка, плеснул было в граненый стакан зеленоватой вонючей жидкости, хотел уж было выпить, но отчего-то раздумал и, все так же держа стакан в руке, подошел к дешевенькому трюмо, Зинкиной гордости.

Посмотрел в пыльное зеркало и едва сдержался, чтобы не заскулить по-собачьи, жалея самого себя и свою жизнь, которая вдруг покатилась под гору.

Тяжело вздохнул, припомнив, как точно так же, с непонятным страхом, смотрел он на себя в зеркало там, в Стожарах, когда, хлопнув дверью, ушел Шаманин, пригрозив, что сдаст его со всеми потрохами майору Мотченко, если он не одумается…

В тот день он вернулся с реки в расстроенных чувствах и до полусмерти нажрался местной «бормотухи». Уже, кажется, спал, когда к нему в дом ввалился Шаманин и, буквально стащив Семена с кровати, тряхнул за плечи и силком поставил на ноги.

Семен не сразу пришел в себя, но, когда стал соображать, где он и что с ним, почти трезво уставился на Шаманина.

— Ну? — от этого его вопроса-выдоха в комнате наверняка качнулся «плодововыгодный» перегар. — Чего пришел?

Из памяти Семена не стерся презрительный взгляд Шаманина и его столь же презрительный плевок на пол.

— Господи, — процедил тот сквозь зубы, — каким же я кретином был, когда Маринку к тебе ревновал!

И снова презрительно сплюнул на пол.

— Ты… ты меня лучше не тронь! — взъярился было Семен, однако Шаманин даже не повернулся на его голос, мрачно рассматривая стол с залитой портвейном клеенкой, к которой словно прикипели донышками граненый стакан и две опорожненные бутылки с густым красным осадком.

— Долго будешь молчать? — наливаясь злостью, произнес Семен. — Или все-таки что-нибудь проквакаешь?

Пропустив мимо ушей презрительное «проквакаешь», Шаманин повернулся к нему и тихо произнес:

— Я только что с пожара… в восьмом квадрате.

Замолчал и словно пробуравил Семена глазами.

«В восьмом квадрате…»

Семен вдруг почувствовал, как по его спине потекла струйка пота и отчего-то захолонуло в груди. Стало трудно дышать, однако он все-таки нашел в себе силы взять себя в руки:

— А мне-то что с того?

Однако Шаманин будто не слышал его.

— Так вот, ставлю тебя в известность, что только один склон выгорел. Благо дождь прошел и ветра не было. Так что опять же ставлю твое сучье преподобие в известность: пожар был низовой, глубокий. Как тебе известно, начался он от землянки и потянулся вверх по сопке.

— К-какой землянки? — заикаясь спросил Семен, в момент протрезвев и зашарив рукой по карманам брюк в поисках папирос.

Шаманин с той же презрительностью в глазах наблюдал за его поисками.

— Ты дурку-то мне не гони! Знаешь, о какой землянке я тебе говорю.

Семен наконец-то нашел помятую пачку «Примы», закурил, стараясь не смотреть на гостя.

— Совсем, что ли, охренел на своих пожарах? — выдавил он из себя. — Я уж не помню, когда икорку жевал в последний раз.

— Ну-ну! — кивнул Шаманин и достал из кармана завернутый в тряпку нож с обгоревшей рукояткой из оленьего рога. — Признаешь?

Семен скосил глаза на самодельную финку, и его взгляд словно застыл на двух вырезанных по рукояти буквах, которые могли решить всю его дальнейшую жизнь.

«СК». Семен Кургузов!

Он долго, очень долго молчал, заливаясь потом, и только мелко подрагивающие руки выдавали его волнение. Несколько раз пытался что-то сказать, но, вскидывая голову со свалявшимися нечесаными волосами, опять тупо опускал глаза к дощатому полу. Молчал и Шаманин.

Наконец Семен разжал губы, и в его голосе прозвучала неподдельная тоска:

— Посадить хочешь? Чтобы не мозолил глаза Маринке?

Шаманин молчал, буравя его глазами. Вдруг его лицо скривилось в какой-то гримасе и он, четко разделяя слова, прохрипел в лицо Семену:

— Хотел бы посадить, давно бы посадил! А вот насчет меня и Маринки? Встретишь ее где-нибудь на улице — обходи! И еще одно. Не дай бог услышать, что ты где-нибудь по пьяни Маринкино имя поминаешь. Убивать не буду, хотя и надо бы. Посажу!

Сжав кулаки, Семен дернулся было к Шаманину, однако тот схватил его за ворот рубашки, сжимая в другой руке злополучную финку.

— А вот это, — рявкнул он в лицо Семена, — останется у меня! Как вещественное доказательство.

Он ушел было, с силой хлопнув дверью, однако тут же вернулся и еще минут пять пудрил ему мозги, талдыча о каком-то тигре.

Вот тогда-то Семен и пожалел себя, уставившись больными глазами в зеркало.

Как сейчас помнил, зрелище было гадкое. Опухшее, отечное лицо, спекшиеся, потрескавшиеся губы, а мешки под глазами такие, хоть бюстгальтер надевай.

Он чуть было не заплакал обильной слезой окончательно спившегося алкоголика, однако только шмыгнул носом и посмотрел на часы. Было самое «оно» — четыре часа пополудни. А это значит, что после обеденного перерыва открывался магазин напротив, и губастая, острая на язык продавщица начинала торговать свеженькой партией портвейна «Южный».

Теперь все мысли Семена работали в одном направлении, и он, сунув набрякшие, словно у больного слона ноги в растоптанные кроссовки, быстро смотался в «точку» и уже минут через двадцать, опрокинув в себя два полных стакана родной «бор-мотушки», смог размышлять, что же ему делать дальше. А подумать было о чем. И в первую очередь о том, как оправдаться перед Сохатым за погубленную икру и сгоревший балык, производство которых полностью спонсировал Сохатый.

И опять оно — вино проклятое!

Надо же было так нажраться, что он даже не заметил, как опрокинулась керосиновая лампа, и огонь загулял по землянке, благо, было чему гореть. Сам-то едва успел выскочить оттуда. Какая уж там икра и рыба!

Ошалевший от случившегося, он пробрался «огородами» в Стожары и решил денька три отлежаться, а потом уж идти с покаянием к Сохатому. Может, все бы и обошлось, если б не Шаманин. И надо же было тому наткнуться на этот нож!..

Он хорошо помнил, как допил оставшееся в бутылке вино и почти выбежал из дома, направляясь к складам на железнодорожной станции, где правил балом Сохатый.

Разговор у них состоялся не то чтобы короткий, но и не длинный. Внимательно выслушав Семена, Сохатый смазал его по опухшей морде и, обозвав его «козлом вонючим, место которому рядом с парашей», приказал возвращаться домой и не показываться на улицу до тех пор, пока не будет дана команда.

Впрочем, ждать пришлось недолго.

Сохатый появился в его доме буквально часа через полтора, когда Семен еще не дососал до конца вторую бутылку «Южного», и приготовился к хорошему и, главное, вполне заслуженному мордобою, но был потрясен поведением своего хозяина и спонсора.

Покосившись на бутылку, Сохатый достал из кармана нераспечатанную пачку сторублевок и бросил ее на стол.

— Здесь десять штук. И чтобы ты вечером свалил отсюда. Мне своих проблем хватает, чтобы еще заниматься твоими. Когда осядешь в Хабаровске, дай о себе знать. Думаю, денька два-три, максимум — неделя, и все прояснится.

— Думаю, все обойдется, — воспрянул духом Семен.

— Ладно! Но если что… Короче, сам в Хабаровск подъеду или подошлю кого-нибудь.

Вспоминая все это, Семен снова пожалел себя. Мучила неизвестность.

Глава 9

Проводив Грязнова в Пятигорье, Мотченко стал прочесывать берега реки Стожарки, заглядывая в потаенные затоны, в заросшие густым березняком протоки, кружа над лиственничными островками, вплотную подступавшими к воде. Натруженно гудел вертолет, и под его брюхом, величественно выделяясь среди зеленого массива тайги, проплывали высоченные кедры. Несколько раз, заслышав рев машины, с мелководья выскакивали медведи и, взбрыкивая, удирали в чащу. На нерест шла кета, и вместе с медведями на ее промысел, вооружившись капроновыми китайскими сетями да лодками-казанками с мощными навесными моторами, шныряли по реке охочие до красной икры люди. Кто-то из них старался для себя и для своей семьи, а кое-кто браконьерил и на продажу.

Мотченко оглянулся в салон. Что-то очень веселое рассказывал бортмеханику сержант Кокшин, который до призыва в армию сам браконьерствовал в этих местах. Примостив под карты пустой ящик из-под тушенки, резались в «дурака» два нештатных рыбинспектора. Вчера, когда они возвращались в Стожары, кроме них в дребезжащем салоне вертолета угрюмо молчали три мужика, устроившись на сваленных в кучу крупноячеистых сетях. Дневной «улов» Мотченко. Двое мужиков особого интереса не представляли — так, обычные браконьеры из местных, промышлявшие «не корысти ради, а токмо для», а вот третьим был Иван Назаров…

Когда Настя Назарова узнала, что на реке «заарестовали», как сообщила соседка, ее непутевого муженька и вместе с сетями доставили в милицию, она тут же примчалась в отделение и, узнав от дежурного, что с Иваном разговаривает «сам майор Мотченко», влетела к нему в кабинет.

— Афанасий Гаврилыч, миленький! — завопила она прямо с порога. — Штрафани его, дурака, но только не сажай! Я ж родить в декабре должна, а куда ж я одна с тремя мальцами! — запричитала она, опускаясь на стул.

— Раньше надо было думать, — хмуро отозвался Мотченко. — Сколько раз предупреждали, так нет, неймется. Раз отсидел — и опять за старое.

Покосившись на жену Назарова, он почесал в затылке и негромко произнес:

— Ну, я, конечно, понимаю, для себя несколько рыбин на зиму засолить, но тут-то… На протоке чуть ли не рыбозавод устроил. Там тебе и коптильня, и икорный цех. Нет уж, Анастасия, придется ему по всей строгости закона ответ держать.

Назаров, давно не бритый, с заскорузлыми от рыбьей шелухи руками, набычившийся и недовольный появлением жены, угрюмо смотрел в окно.

— Господи-и-и… миленький… — заголосила было женщина, как вдруг замолчала и, вскинув на мужа злые глаза, ладонью размазала слезы по лицу. — Ирод! Урод гребаный! Другие мужики, как мужики, работают, со своими бабами в клуб и в кино ходют…

Ее глаза стали почти сухими, и казалось, что она почти задыхается от ненависти к мужу.

— А я?.. Одна, дура, с детьми маялась, пока ты в своей тюряге чифирь гонял, а теперича, что же… опять? Нет уж, на-кось, выкуси! — сунула она в лицо Ивана длинную, чисто женскую фигу. — Пиши, товарищ начальник, пиши!

— Замолчи, дура! — вскинулся на нее Иван, но Анастасию уже нельзя было остановить: — Что, я дура? Это ты… — и она в сердцах выругалась. — Пиши, Афанасий Гаврилыч, пиши!

— Ох же дура-а-а… — качая кудлатой головой, пробормотал Иван и спрятал лицо в ладонях. — Ох, дура!.. Из дур дура…

— Пусть… пусть дура! — крутанулась к нему Настя. — Но и этот гаденыш, корефан твой разлюбезный, у меня тоже попляшет. Не все на чужом горбу в рай выезжать! Пиши, Афанасий Гаврилыч, пиши!..

Ее лицо исказила маска ненависти, и она с силой ткнула пальцем в лежавший на столе протокол.

— Ты, Афанасий Гаврилыч, небось думаешь, что дети мои ложками эту поганую икру едят? Как бы не так! Мой гад, — кивком она показала на Ивана, — после колонии рыбешку лишнюю боится в дом принести. А на реке он горбатится, срок себе наживая, для Петра Губченкова. Это он, гад ползучий, моего дурака на браконьерство подбил. И сети ему новенькие припер, и аванс вроде бы как дал под будущий улов. А мой-то дурак этот самый улов должен сдавать ему оптом. Причем не рыбинами, а уже балыком копченым да закатанной в трехлитровые банки икоркой.

— Вот оно, значит, как… — протянул Мотченко. — Постой-ка, Настя, да успокойся малость.

Он прощупал глазами вконец сникшего мужика, спросил, с долей сочувствия в голосе:

— Чистосердечное писать будешь? Сам знаешь, я ни тебе, ни твоим ребятишкам зла не желаю. Как могу, помогу. Постараюсь вытащить из этого дерьма. Но и ты…

Он замолчал и покосился на жену Назарова, которая, чуть приоткрыв рот, выжидающе смотрела на мужа.

— Ну же, Ваня… — едва слышно попросила она. — Соглашайся. Сам же знаешь, Гаврилыч слово свое держит…

…Показания, которые дал Иван Назаров, были более чем любопытны. Оказывается, на него еще весной вышел Петр Губченков, бизнесмен и предприниматель, лицо довольно известное и не менее влиятельное в Стожарах. И уже за бутылкой водки, а потом и за другой уговорил Ивана, который на тот момент, как и большинство поселковых, перебивался с хлеба на соль, побатрачить на него малость. Иван согласился, тем более что стожаровскую тайгу и реку знал как свои пять пальцев. И уже к лету отрыл себе землянку в надежном месте на протоке, куда из года в год заходила нереститься кета, соорудил там коптильню, надежно замаскировав ее, тайком завез новенькие китайские сети на пробковых поплавках. Свой улов он должен был вывезти по последней воде, когда пойдет шуга, и на реке уже не останется ни одного рыбинспектора. Уже проплаченный наполовину товар Губченков брал у него оптом. Цена, конечно, была в три раза дешевле той, если бы он продавал эту икру закрученными пол-литровыми банками, однако и риска угодить в руки милиции не было.

Итак, Петр Васильевич Губченков. Или просто Сохатый, как нарекли этого предпринимателя в Стожарах. Что и говорить, аппетит у мужика был зверский, и это наводило на определенные размышления.

«Получается, что у Губченкова был еще более крутой оптовый покупатель, причем, возможно, за тысячи километров отсюда, скажем, в той же Москве, куда он, имея свободный доступ железнодорожного вывоза, мог переправлять уже готовый товар для окончательной продажи, — рассуждал Мотченко. — Ну а если он мог нанять одного батрака, то почему бы не нанять ему двух, трех или, скажем, целую бригаду из стожаровских мужиков?»

На эту же мысль наводила и обнаруженная землянка на склоне выгоревшей сопки.

— Как думаешь, Иван, кто еще из поселковых мог бы батрачить на Губченкова? — вернулся к допросу Мотченко, когда Назаров уже дал первые показания.

Вскинувшись, словно он уже давно ждал этого вопроса, Назаров прижал руки к сердцу.

— Поверь, Афанасий Гаврилыч, честное слово, не знаю. Как соседу тебе говорю.

— Ну, может, все-таки вспомнишь, — продолжал допытываться Мотченко. — Сам ведь догадываешься, не ты один у этого гада в батраках ходил.

— Думал, конечно, и об этом, но… — Словно каясь перед начальником, Назаров виновато пожал плечами: — Дай подумать.

Несколько раз затянувшись «беломориной» и, видимо, немного успокоившись, произнес не очень-то уверенно:

— Не знаю, конечно, то ли говорю, но один раз, когда у Сохатого на складе продуктами отоваривался, хмыря одного видел. Рюкзак у него с собой был, вместительный такой рюкзак, а в нем — сетка капроновая. Такая же, как ты у меня изъял, китайская. Я ее сразу приметил. Сам знаешь, китайского дерьма в продаже полно, но таких сеток днем с огнем не сыщешь, а тут вдруг — и у него, и у меня.

— Что за хмырь?

— Не знаю, Губченков нас не знакомил. Но рожа, должен сказать, паскудная. Он меня как увидел, сразу засобирался, рюкзак с той сеткой завязал и тут же отвалил. И все. Больше я его ни разу не видел.

Мотченко внимательно рассматривал Назарова, — не врет ли, желая заслужить снисхождение?

— Но ты хоть можешь сказать, из местных он, стожаровский, или все-таки пришлый?

И вновь Назаров виновато пожал плечами.

— Ну-у, я, конечно, не уверен, но думается, что все-таки пришлый…

Воспроизведя в памяти показания Назарова, Мотченко даже не заметил, как вертолет пошел на левый разворот, и, только когда машина круто накренилась, с силой потер начавшие слезиться от напряжения глаза. Однако, кроме наваливающейся на них тайги, ничего примечательного не увидел.

«А ведь прав, пожалуй, был Грязнов, — подумал он. — И в землянке той на пожарище браконьерил не кто иной, как Кургузый. Видать, Шаманин вычислил его каким-то образом, оттого и не сказал ничего ни летнабу, ни своим парашютистам. Боялся молвы стожаровской, что счеты с ним сводит из-за той же Маринки…»

— Гляди-ка, Афанасий Гаврилыч, — позвал пилот. — Да не туда. Вон, чуть левее.

Мотченко посмотрел в ту сторону, куда показывал командир машины, но, кроме очередного медведя, мелкой трусцой бежавшего к зарослям, ничего не увидел.

— Да ты внимательней… внимательней смотри, — тыкая пальцем в иллюминатор, кричал пилот. — Вишь, медведь ямку под бережком разрыл? То-то и оно. Видать, кто-то кетой и здесь балуется, а все внутренности в ямы зарывает, дабы рыбнадзор или милиция это место не оприходовали. Врубаешься?

Только теперь, приглядевшись внимательней, Мотченко увидел под берегом неглубокую яму, вокруг которой были разбросаны рыбьи потроха и головы.

Мотченко тут же попросил пилота:

— Сделай-ка небольшой кружок, может, его стоянку увидим.

Почти зависшая над водой машина дрогнула и, нагоняя воздушным потоком мелкие частые волны, устремилась вперед. После чего немного поднялась и уже на высоте ста метров сделала один круг, затем еще один.

Ни-че-го.

Неожиданно за спиной раздался голос сержанта Кокшина:

— Что, товарищ майор, нашли чего?

— Вроде того, — отозвался Мотченко и опять повернулся к командиру машины: — Посади-ка свою «стрекозу» вон там, — кивнул он на широкую поляну у самой кромки воды. — Попробуем этот берег прочесать.

— Слушаюсь, товарищ начальник! — гаркнул пилот, белозубо улыбаясь. — Может, к награде представишь. Все-таки, как писали когда-то в газетах, с риском для жизни, выполняя особо ответственное задание по задержанию особо опасных преступников, не щадя живота своего, они, простые труженики неба…

— Будет тебе, балабол, — отмахнулся Мотченко.

А сержант не удержался, чтобы не подкинуть милицейского юморка:

— Обязательно представят. И еще припишут — «Не проходите мимо». Знаешь, как на стенде около райотдела.

— Ну, сержант, и шутки же у тебя, — рассмеялся пилот, выводя вертолет на посадку. — Смотри, а то высажу с твоими шутками, придется в Стожары пехом шлепать.

— Прав таких нету, — попытался было развить эту тему сержант, однако Мотченко тут же осадил его взглядом. Нечего, мол, языком впустую молоть, когда дело надо делать.

Устало выпрямившись, он растер ладонью поясницу и вышел в салон, где нештатники уже собрали свои карты и теперь ждали команды майора. Около двери пристроился бортмеханик.

— Значит, так, ребята, — произнес Мотченко, прощупывая взглядом парней. — Вроде бы еще одного накололи. Так что прошу работать по инструкции и соблюдать предосторожность. Хотя бы по мере возможности.

— Что, можем забеременеть? — хихикнул плечистый блондин в заношенной куртке-ветровке.

— Насчет беременности не уверен, — принял шутку Мотченко, — а вот то, что он вооружен, в этом я не сомневаюсь. Задача, надеюсь, ясна? Повторять не надо?

Повторять не пришлось.

Они облазили весь квадрат подступающей к реке тайги, однако не только землянки с дымокуром, даже старого костровища не нашли. Через пару часов безрезультатного поиска собрались у зловонно воняющей, разрытой медведем ямы.

— Может, зря здесь мыкаемся? — пробурчал напарник плечистого блондина. Покосился на вертолетчиков, которые возились у опустившейся лопасти машины, и добавил негромко: — Может, те же самые летуны и поставили сеть на ночь, а по утрянке, очередным маршрутом, вытащили ее вместе с рыбой. Следов-то вокруг никаких. Только медвежьи.

— Да нет, — отозвался сержант, вся жизнь которого до армии прошла на этой реке да в тайге: — Похоже, что здесь не одну ночь рыбалили. — Он кивнул на раскопанные медведем потроха: — Такого с одной сети не наполоскаешь.

Подошел командир машины и негромко, в кулак, откашлялся.

— Лететь бы надо, товарищ майор. Время. До сумерек часа три осталось.

Вроде бы соглашаясь и в то же время не соглашаясь с пилотом, Мотченко повернулся к сержанту.

— Значит, так. Времени действительно мало осталось, так что прочешем насколько это возможно противоположный берег и через час собираемся у машины. Ведь этот ловчила свой схрон мог соорудить и на другом берегу, а кету на всякий случай потрошить здесь. Задача всем ясна?

Однако ему возразил сержант:

— Товарищ майор, вы позволите мне?

— Ну!

— Я чего хочу сказать… Ведь этот гусак, — кивнул он на разбросанные по берегу потроха кеты, — мог и где-нибудь ниже по течению обосноваться. А сюда бережком поднимался, на ночь ставил сетку, потрошил утром рыбу — и опять к себе. Уже с уловом, на «резинке» надувной.

Мотченко покосился на нештатников.

— Что скажете, ребята?

Плечистый блондин неопределенно пожал плечами:

— Черт его знает, всякое может быть. Тем более если мужик действительно серьезный.

— Тогда так, — принял решение Мотченко. — Вы вдвоем прочесываете противоположный берег, а я с сержантом спускаюсь вниз по течению. Через час загружаетесь в вертолет и подбираете нас на реке. Сигнал — красная ракета.

В этот день майору Мотченко светила удача. Не прошли они на лодке и пары километров, как вдруг сидевший на веслах сержант поднял в знак внимания руку и прищурился на левый, более пологий берег.

— Товарищ майор!

— Что?

— Похоже, что здесь, — почти шепотом произнес он и начал ловко подрабатывать веслами, выводя надувную «резинку» из стремнины.

Мотченко, успевший за годы работы в милиции насмотреться всяких разных браконьеров, поудобнее перехватил автомат и вдруг почувствовал, как засосало под ложечкой. Хорошо, если очередной любитель икры, заслышав шум вертолета, решил отсидеться в таежной чащобе, а если наблюдает за ними с берега? Да не один, а целая ватага?..

И опять он подивился наблюдательности своего сержанта: одна-единственная сломанная здесь ветка говорила о том, что в этом месте могли выбираться на берег люди.

Не сделав ни одного лишнего всплеска, сержант подвел вертлявую лодчонку к берегу и, когда она зашуршала днищем по прибрежной гальке, ловко выпрыгнул на небольшую отмель. Следом за ним выбрался на берег и Мотченко.

— Аккуратный, сволочь, — негромко пробасил сержант, шаря глазами по прибрежному откосу. — Следы ветками замел.

Если у реки этот добытчик почти не оставил следов, то наверху, за кустарником, их было более чем достаточно. Вытоптанная трава, где он вытаскивал резиновую лодку с уловом, вдавленные в землю отпечатки сапог.

Наказав сержанту, чтобы оставался на всякий случай в кустарнике на берегу реки, Мотченко перехватил поудобнее автомат и, прячась за деревьями, двинулся по следам в глубь чащобы. Прошел с сотню метров и остановился, невольно потянув носом.

Пахло костром и копченой рыбой.

Чуть сдвинув накомарник, он пристально всмотрелся в темную зелень. Вроде бы никого.

Сделал шаг, другой, остановился, невольно насторожившись, и тут вдруг увидел костровище и растянувшегося подле него мужика в брезентовых брюках и такой же брезентовой куртке. Кажется, тот дремал, умостившись на спальном мешке.

Неподалеку, чуть обвиснув бортами, сушилась резиновая лодка.

Похоже, добытчик был один.

Шагнув из-за необхватной лиственницы, Мотченко вздрогнул от звука хрустнувшего сучка, и в этот же момент с земли рванулся, кинувшись в сторону, добытчик.

— Лежать! Руки за голову!

Мужик крутанулся, и в этот момент начальник милиции увидел искаженное страхом и ненавистью лицо.

Стерин Павел Викторович, бывший вальщик стожаровского леспромхоза. Вербованный. Несколько лет промышлял кетовой икрой, за что и был осужден сроком на два года.

Насколько помнил Мотченко, освободиться он должен был весной этого года.

Как говорится, не пошел урок в прок.

Глава 10

Прождав Сохатого едва ли не целый день, Семен уже не надеялся более, что он увидит его в ближайшее время, как вдруг брякнул дверной звонок, и у него радостной отрыжкой екнуло сердце.

«Затоваренный», — хмыкнул Семен, наметанным взглядом определив в карманах пиджака застывшего на пороге Сохатого пол-литровую стеклотару. И точно. Кивнув Зинаиде, словно он знал ее тысячу лет, Сохатый выудил из карманов две бутылки водки и, не очень-то церемонясь, сунул их в пухлые руки хозяйки квартиры.

— Прибери-ка на стол что-нибудь. А нам переговорить надо, — сказал, словно отрезал, приглаживая широченной ладонью волосы.

— Ишь ты! И этот командует, — возмутилась было Зинка, но, заметив косо брошенный на нее взгляд глубоко посаженных глаз, решила благоразумно удалиться.

— Ничего устроился, — проводив взглядом виляющий Зинкин зад, сказал Сохатый.

Он, видимо, уже успел где-то хлебнуть, и теперь глаза его, налившиеся пьяной злобой, в упор буравили компаньона.

— Фофан жеваный! — наконец выдавил он. — Нашкодил, зараза, а теперь расхлебывай за тебя?

— Брось, Петро, — огрызнулся Семен. — И на старуху бывает проруха. С кем по пьяному делу не случается…

— По пьяному… — передразнил его Сохатый. — Загнали бы икру, а там гуляй пока не захлебнешься.

Покосившись на Семена, тяжело опустился на заскрипевший под ним стул, сказал повелительно:

— Пока бабец твоя возится, притащи-ка пару стаканов. В горле сушит что-то.

— Во, совсем другой разговор, — повеселел Семен и шмыгнул на кухню. Не прошло и минуты, как брякнул стаканами о стол, рядом положил краюху хлеба, полбатона вареной колбасы, сноровисто сдернул «кепчонку» с горлышка. Разлил по стаканам водку и как бы на правах хозяина подмигнул гостю: — Ну?

— Гну! — не принял тот предложенного Семеном легкого тона и залпом осушил стакан. Поморщившись, отломил кусочек хлеба, долго, очень долго жевал его, наконец произнес негромко, покосившись на приоткрытую дверь: — Кто-то парашютиста грохнул, Шаманина. А заодно и какого-то москвича зацепили. Правда, этот жив еще. Говорят, будто в Хабаровске сейчас находится.

Уже поднесший было стакан ко рту, Семен ошалело уставился на гостя.

— Ты чего это буровишь, Петро?.. Может, сивухи с утра пережрал? За такие шутки знаешь что бывает?

Моментально оценив складывающуюся ситуацию, он не хотел верить услышанному.

— Какие, к чертовой матери, шутки! — взъярился Сохатый. — Похоронили уже муженька твоей Маринки, так что можешь заново свататься к ней.

Семен молчал, не в силах произнести ни слова.

— Но и это еще не все, — подлил масла в огонь Сохатый. — На реке Евтеева с Тюркиным грохнули. Хотя дело это темное. Менты не исключают и такой возможности, что они сами друг дружку хлопнули.

Из прихожей высунулась голова хозяйки дома, однако Семен даже не обратил на нее внимания. Только и того, что выдавил из себя хриплым клекотом:

— Когда?

— Чего — когда?

— Убили когда?

— Кого?

— Шаманина.

— Говоришь, убили когда?

Сохатый прищурился, долго, не отводя тяжелого взгляда, смотрел на Семена, покосился на Зинку, которая аж рот приоткрыла от любопытства.

— Слышь-ка, уберись на пару минут, — качнув головой, приказал он ей.

Сообразив, что сейчас не тот случай, чтобы выступать со своими правами хозяйки дома, Зинка икнула и скрылась в полутемной прихожей.

— Когда, говоришь? — словно испытывая терпение Кургузого, буравил его тяжелым взглядом Сохатый. — Да в тот самый вечер твоего корефана и шлепнули, когда ты рванул из поселка.

Уже не в силах скрыть свое состояние, Семен с трудом воспринимал услышанное.

— А кто… кто его? — выдавил он из себя, хотя уже догадывался о возможном варианте ответа.

Криво усмехнувшись, так что вымученная ухмылка перекосила его лицо, Сохатый плеснул в стакан граммов пятьдесят водки, зачем-то понюхал ее и уж было поднес стакан ко рту, как вдруг отставил его в сторону.

— Кто, говоришь? А Бог его знает, кто. Стрелок ведь визитки своей в том кедровнике не оставил!

И замолчал, тяжело уставившись на Семена, который, казалось, уже не находил себе места под этим уничтожающе-тяжелым взглядом. Потянулся снова за стаканом, подумал немного и, словно осьминог обхватив его цепкими узловатыми пальцами, одним глотком выплеснул водку в себя.

В дверном проеме вновь нарисовалась Зинкина голова.

— Жрать-то будете? — спросила она с неподдельной обидой в голосе.

— Погодь малость, — отмахнулся Сохатый. И убедившись, что Зинка скрылась на кухне, повернулся к насупившемуся Семену: — Слушай… а случаем не ты его? Все вроде бы сходится. И то, что девку промеж собой не поделили, да и накрыл он тебя в землянке. Я-то понимаю… Срок мотать никому не охота. Тем более вторая ходка по одной и той же статье. На полную катушку намотать могли.

Хоть и думал Семен примерно о том же, однако это обвинение, поставленное ему прямо в лоб, заставило его дернуться, и его лицо исказилось.

— Что? — вскинув глаза на Сохатого, дернулся он. И будто приходя в себя от услышанного, медленно поднялся со стула. — Чего? Я… Серегу?.. Да ты чего буровишь, с-с-сука?

— Охолонь, охолонь! — осадил его Сохатый. — Это ж не я боталом телепаю, а люди говорят.

— Чего говорят, гад?! — уставился на него Семен. — Ты же знаешь, что я в тот вечер сюда рванул, к Зинке.

— Это ты мне говоришь? — перекосился в усмешке Сохатый. — Ты лучше об этом следователю да ментам расскажи. Может, и поверят… этак годков через десять. А то и через все пятнадцать, учитывая обстоятельства дела.

— Да ты… — почти задыхался Семен. — Ты чего?.. Ты хочешь сказать, что я?..

— Сядь! Не шебурши! — осадил его Сохатый. — А сказать я то хотел, что самое лучшее для тебя сейчас — это рвануть отсюда куда-нибудь подальше и залечь где-нибудь на годок-другой. Пока вся шумиха не утихнет. Я имею в виду этого козла из Москвы. А кто твоего парашютиста долбанул — это меня меньше всего колышет.

Сохатый замолчал и, откинувшись на спинку стула, вновь потянулся рукой к бутылке. Вконец протрезвевший Семен угрюмо сверлил его глазами.

— Вот, значит, как оно выходит, — процедил он сквозь зубы. — Тебя, значит, это менее всего колышет. И ты, выходит, знать не знаешь, кто завалил Шаманина, а на меня, получается, все стрелки переводят?

— Выходит, что не знаю, — с угрозой в голосе протянул Сохатый. — И ты на меня…

Он замолчал, и видно было, как сжались в кулаки его мосластые пальцы.

Теперь уже Семен в упор разглядывал Сохатого.

— Не знаешь, значит?

Семен взял со стола стакан, опрокинул в себя водку, словно это была вода, так же молча поставил стакан на блеклую клеенку. В голове, мешая сосредоточиться, раскаленным гвоздем засела одна-единственная мысль: «Выходит, они его, Семена Кургузова, козлом отпущения делают. А Серегу Шаманина, значит, того… чтобы не проболтался. И этого москвича — тоже. А его, Семена, выходит, под статью Уголовного кодекса?.. Лихо!»

В груди вдруг перехватило дыхание, и что-то острое кольнуло под сердцем.

Будто пробуждаясь, он тряхнул головой и словно бы трезвыми глазами посмотрел на Сохатого. Тот стоял спиной к нему у допотопного буфета, с интересом разглядывая запрятанную под стекло картинку: белокожая, напрочь голая бабенка, по которой могла бы тосковать ночами вся камера в СИЗО, подняв руки, укладывала волосы, а у ее ноги, при виде которой могло перехватить дыхание, пристроился черный, как начищенный милицейский сапог, негритенок.

Увлеченный этой бабенкой, которую тронь, казалось, и оживет, он не услышал, как из-за стола поднялся Семен, как прихватил правой рукой бутылку за горлышко и с размаху опустил ее на запрятанный в плечах затылок…

Сохатый пошатнулся всем корпусом, как волк, крутанулся к Семену:

— Сука! Ну, гляди, с-с-сука…

С трудом удерживаясь на ногах, он ухватил за спинку стул и швырнул в Семена. Тот успел уклониться, раздался дрязг разбитого оконного стекла, и стул вместе с осколками вылетел на улицу.

Диким криком заверещала появившаяся в дверях Зинка. Не обращая на нее внимания, Семен опрокинул на Сохатого стол и что было сил ударил его кулаком в лицо.

По-прежнему в коридоре орала звериным бабьим криком Зинка, а на улице гудела собравшаяся под высаженным окном толпа. Кто-то требовал милиционера…

Под окном продолжали шуметь люди, а в дверь уже настойчиво звонили, как могут звонить только представители закона.

Безвольно опустив руки, Семен тупо смотрел на обмякшего, совсем непохожего на себя Сохатого. Неловко подвернув руку, уткнувшись лицом в пол, он лежал в луже крови, словно напоказ выставив рваную рану на затылке, из которой, заливая мощную шею и воротник клетчатой ковбойки, текла кровь.

Валялся опрокинутый стол, тускло зеленели на полу битые стекла бутылки. Остро, до тошноты, воняло разлившейся по полу водкой.

Глядя на все это безобразие, тоскливо, будто по покойнику, подвывала Зинка. Не обращая внимания на звонки и стук в дверь, она присела было на корточки, чтобы собрать осколки, но вдруг резко выпрямилась, с ненавистью уставилась на Семена.

— Сволочь, гад, бичара проклятый! — кричала она. — Сам ничего не имеешь, так и меня по миру пустить хочешь? Паразит проклятый! Где я теперь денег на окна возьму? Может, ты расщедришься? А ну плати, гад!

Семен, казалось, даже не замечал этого крика, и только в тот момент, когда, казалось, она уже готова была вцепиться ему в волосы, процедил, даже не повернув головы:

— Закройся, фуфло нечесаное. Да дверь открой. А то ведь менты и выломать могут.

Зинка заголосила еще больше, и ее припухшее лицо скривилось от ненависти.

— Сволочь! Бичара! Знала бы — в жизнь не приняла. А то ведь, бичара проклятый… жить, Зина, будем… чтоб все по-людски… И на вот тебе — по-людски!

Она сунулась было к Сохатому, склонившись над ним, как вдруг резко распрямилась и с ужасом в глазах уставилась на своего сожителя.

— А если… если убил?

— Не болтай лишнего, дура! — оборвал ее Семен. — Говорят тебе, дверь открой.

— Да, да, щас…

Не спуская остановившегося взгляда с распластавшегося по полу гостя, Зинка отступила на шаг и, зажав рот пухлой ладонью, боком, по-рачьи, двинулась к двери. Но туг же остановилась, просящее посмотрела на Семена.

— А может, не надо… открывать? Позвонят, позвонят — и отвалят. А мы… того? Может, и не убил еще. А?

— Открывай, дура! — выдавил из себя Семен, но, видя, что Зинка продолжает все так же оторопело стоять, уставившись на Сохатого, сплюнул и, обреченно вздохнув, прошел в полутемный коридорчик. Щелкнул запором.

— Чего не открываете? — хмуро спросил рослый сержант, переступая порог. За ним стоял еще один милиционер и так же хмуро смотрел на Семена и выскочившую следом за ним в коридорчик все еще подвывающую Зинку.

— Чего это у вас тут стекла летят? Дрались, что ли? — подозрительно спросил он, рассматривая покрасневшее, с грязными потеками черной туши Зинкино лицо.

— Да! — схватилась за соломинку воспрянувшая Зинка. — Малость того… поссорились. Выпивши он пришел, правда, совсем малость, ну я и…

— А чего ж стекла бить, если совсем мало выпивши пришел? — удивился сержант. — Совсем, что ли, у вас, баб, крышу снесло?

— А я это того… нечайно, — продолжала крутиться Зинка, загораживая собой дверь в комнату. — Вы уж простите меня, ради бога. А стекла на улице… стекла я мигом приберу.

— Вообще-то, в отделение бы вас обоих свезти, — с ленцой в голосе процедил сержант, — да штрафануть бы вас по всем правилам под протокол…

— А ты свези! — неожиданно отозвался молчавший до этого Семен. — Свези, сержант, свези. Потому как баба она мне посторонняя, да и подрался я вовсе не с ней. Ну, чего зенки пялишь? — крутанулся он к Зинке. — Сдвинься, говорю! Дай людям в комнату пройти.

Не особенно церемонясь, он оттолкнул Зинку в сторону и, не оборачиваясь, прошел в комнату. Следом за ним вошли и оба милиционера. И застыли на пороге, уставившись на окровавленного мужика.

— Вот тебе и выпимши пришел… — удивленно присвистнул напарник сержанта. — Бабу, что ль, не поделили? — неожиданно заключил он, кивнув на застонавшего мужика.

Совершенно опустошенный, Семен устало посмотрел на сержанта.

— Хуже… все гораздо хуже.

Он замолчал, разглядывая начинающего подавать признаки жизни Сохатого, сплюнул и повернулся к сержанту:

— Ты это… старшина, вот чего. Отправь меня в ваше отделение. Заявление хочу сделать.

Не скрывая своего удивления, сержант покосился на Семена:

— Ну, это, положим, всегда успеется… — И вдруг спохватился запоздало: — Документы!

— Чьи?

— Твои, естественно.

Семен вышел в прихожую, снял с вешалки куртку, достал из внутреннего кармана паспорт, вернулся в комнату и молча протянул его сержанту.

— Ага, — протянул сержант, раскрыв паспорт на страничке, где стоял штамп прописки. — Поселок Стожары. А в Хабаровске чего отираешься?

— Я ж тебе твержу — бичую, — огрызнулся Семен и устало добавил: — Я ж говорю тебе, отправь в отделение. Заявление важное мне надо сделать.

— Насчет этого можешь не волноваться: будет тебе дудка, будет и свисток, — успокоил его несколько обиженный сержант, пролистывая странички паспорта. Наконец-то наткнулся на фамилию Семена и в его памяти сработал какой-то клапан. — Семен Кургузов… Кургузов…

Он прищурился было на Семена, припоминая, где бы мог слышать эту фамилию, но в этот момент заворочался, застонав, Сохатый, и он вынужден был переключиться на него.

— Вась, — кивнул он своего напарнику, — вызывай «скорую». Может, с головой что? Все-таки бутылкой по черепушке прошлись.

Он наклонился над мычащим мужиком, подхватил было его под мышки, пытаясь перевернуть его, перехватился поудобнее и вдруг удивленно вскинул брови.

— Погодь-ка, Вася…

Профессиональными движениями прощупал Сохатого и, вытащив из-под него окровавленный край ветровки, вытащил из внутреннего кармана пистолет.

— Господи… — зажав рот ладонью, простонала Зинка, с ужасом уставившись на Семена. — Ты… ты знал все это?

Семен молчал, лихорадочно соображая, что все это могло значить…

Глава 11

Вячеслав Иванович Грязнов вновь впрягался в привычное для себя сыскное дело, в котором ему когда-то не было равных. Его запрос относительно некогда «замазанного» ствола, из которого стреляли в Стожарах, Александру Борисовичу Турецкому говорил о многом. Но в первую очередь о том, что его друг вновь возвращался в строй, хотя, казалось, на то уже не было никаких надежд.

И теперь, хотел того Турецкий или нет, но он ловил себя на мысли, что главное сейчас — даже не окончательный итог раскрутки всего того, что было связано с этим проклятым тигром, будь он неладен, а сам процесс раскрутки, в результате которого понемногу оживал Грязнов, возможно даже начиная заново понимать свое истинное призвание и назначение в этой жизни.

Он, Вячеслав Грязнов — сыщик от Бога. И этим сказано все…

Заручившись поддержкой следователя прокуратуры, на котором висело нераскрытое уголовное дело по факту убийства директора вагона-ресторана Гельмана, Турецкий созвонился со старшим оперуполномоченным линейного отделения милиции Смолиным и, договорившись с ним о встрече, ровно в четырнадцать ноль-ноль поднялся из метро в зал ожидания Курского вокзала. Он уже забыл, когда приезжал сюда в последний раз, кажется, это было еще во времена вечной перестройки и столь же вечного ремонта вокзала. И теперь он невольно подивился той чистоте и сравнительной немноголюдности, что наблюдалась в зале ожидания. Здесь не было привычных глазу москвича затраханно-замызганных бомжей и бомжих, от которых, казалось, уже стонала Москва.

«М-да, — хмыкнул Турецкий, оглядываясь. — Судя по всему, Москва очищается не только на словах, но и на деле. Глядишь, еще пара-тройка лет, и настоящий грязный бомж на московских вокзалах станет экзотической достопримечательностью…»

Припоминая, где находилось в былые времена линейное отделение внутренних дел, Турецкий без особого труда нашел довольно просторный кабинет, в котором кучковался оперсостав уголовного розыска, и вскоре Смолин уже предлагал ему чай или кофе на выбор.

Капитану было не менее сорока лет, в силу каких-то причин он явно засиделся на своих четырех звездочках, однако это был один из последних могикан старомосковской гвардии оперов, которая работала или же, в крайнем случае, была наслышана о «важняке» Генеральной прокуратуры Турецком, и, вероятно, поэтому между ними тут же пролегла невидимая постороннему глазу ниточка взаимопонимания, которая присуща только настоящим профессионалам.

— Выходит, всплыл все-таки тот ствол, из которого Гельмана пришили? — усмехнулся Смолин, выслушав Турецкого, и непонятно было, то ли удивлен он этим фактом, то ли сказанное было подтверждением тому, в чем он был искренне уверен.

— А что, мог и не всплыть? — решил уточнить Турецкий, которому показалось, что старый опер, до сих пор помнящий все нюансы убийства пятилетней давности, все-таки склоняется ко второму варианту.

— Исключено! — подтвердил его догадку Смолин. — Во-первых, то убийство было не заказным, а скорее ситуационно-спонтанным, когда сам киллер решает, доставать ствол или все-таки спустить это дело на тормозах, а во-вторых, что тоже не менее важно, такие знатные стволы, как немецкий «Вальтер», абы просто так не сбрасываются.

Он разлил по бокалам кипяток из электрического чайника, добавил в каждый бокал по две ложки растворимого бразильского кофе, сахару, передал чайную ложечку знатному гостю и, негромко откашлявшись, спросил:

— С коньячком или без? Кстати, есть самый настоящий рижский бальзам. Ребята с Рижского вокзала бутылочкой расщедрились.

— Что, неужто тот, настоящий? — хмыкнул Турецкий, проникнувшись уважением к опальному капитану.

— Ну!

— В таком случае, бальзамнику десять капель. В кофе.

По кабинету разлилось ни с чем не сравнимое амбре рижского бальзама с кофе, и явно взбодрившийся капитан вернулся к воспоминаниям пятилетней давности:

— Если, конечно, не очень большой секрет, тот «Вальтер»… где он всплыл?

— Какой там секрет! — отмахнулся Турецкий. — Хабаровский край, поселок Стожары.

— Стожары… Далеко от Амура?

Турецкий удивленно покосился на опера.

— Да вроде бы недалеко. А что?

— А железная дорога там есть?

— Ну, имеется.

— И это та ветка, которая уходит на Совгавань?

Теперь уже Александр Борисович не скрывал своего удивления.

— Слушай, ты можешь не ходить вокруг да около и толком сказать, в чем дело?

— Толком… сказать…

На лице Смолина отобразилось нечто, похожее на язвительную усмешку, и он с силой ударил кулаком по столу.

— Я еще тогда, тогда говорил, что убийство Гельмана замешано на дальневосточной икре и его кончики надо искать на Амуре.

— Так, и что? — насторожился Турецкий.

— Что, что… Будто сам не догадываешься. Мне быстренько указали на место, а убийство Гельмана списали на покушение из ревности. Он как раз на ту пору шуры-муры с молоденькой официанточкой из привокзального ресторана водил, вот и получил пулю в лоб, чтобы не зарился на чужое сало.

— Та-ак… с официанточкой, значит, из привокзального ресторана?.. — пробормотал Турецкий. — А теперь давай-ка с этого места, да поподробнее.

Впрочем, ничего такого, что можно было бы отнести к категории «поподробнее», Смолин рассказать не смог.

Труп директора вагона-ресторана поезда «Москва — Симферополь» нашли неподалеку от его родного состава, который уже готовили подать для посадки пассажиров, причем незадолго до этого две проводницы видели его с каким-то рассерженным мужчиной и слышали довольно громкий хлопок, похожий на пистолетный выстрел.

Зачем и с какой целью он забрел в эти привокзальные катакомбы, в которых на ту пору роились сотни, если не тысячи бродяг и бомжей, оставалось загадкой. Но как бы там ни было, Гельмана нашли у станционного столба, с дыркой во лбу, но при деньгах, при довольно дорогом мобильном телефоне и при столь же дорогих часах, что сразу же отсекло версию вооруженного ограбления.

У старшего оперуполномоченного, капитана милиции Смолина, который раскручивал это убийство, появился целый ряд вопросов, и когда были опрошены повара и официантки вагона-ресторана, а также те проводники и проводницы, которые хорошо знали ухватистого ресторатора, то выяснилось, что в его хозяйстве, помимо того, что значится в меню, всегда найдется дальневосточная икорка и свежайшего копчения кета, которые ему регулярно поставляли с берегов Амура. Что же касается Москвы, то здесь была как бы перевалочная база рыбных и прочих деликатесов.

Также особо любознательные доброжелатели показали, правда не под протокол, что незадолго до последнего рейса в Москву, когда был убит Гельман, у него случился конфликт с дальневосточным поставщиком и тот вроде бы даже пообещал Гельману «намылить холку», если тот не расплатится сполна за полученный товар.

Разговор происходил на стоянке в Москве в вагоне-ресторане, и свидетелем тому был проводник четвертого вагона, проходивший в этот самый момент под окнами ресторана. Он же, кстати, даже запомнил фразу, брошенную в сторону Гельмана незнакомцем:

«Кидаловом займешься в своей родной Хохляндии, а здесь ты выложишь все до последнего цента плюс штрафные очки за те убытки, которые я из-за тебя понес. А не расплатишься, гнида… короче, пеняй на себя».

Что именно ответил Гельман, он не слышал, так как в этот момент к вагону подходили проводницы, и он, чтобы о нем не подумали ничего плохого — подслушивает, мол, под окнами, — ретировался к своему вагону.

У следствия появилась версия причастности Гельмана к контрабандному икорному бизнесу, который уже находился в оперативной разработке сыщиков линейного отделения милиции Курского вокзала. Решили, что Гельман поплатился своей жизнью, решив «кинуть» дальневосточных поставщиков. Однако в силу каких-то неведомых причин уголовное дело по факту этого убийства передали в городскую прокуратуру, и уже новый следователь перевел стрелки на апробированную дорожку убийства «на почве ревности». Благо тут же нашлись «свидетели», которые якобы слышали незадолго до убийства директора вагона-ресторана, как какой-то парень угрожал Гельману «жестокой расправой», если тот не «оставит в покое Галину». Галиной звали смазливую молоденькую официантку, которая уже в открытую жила с Гельманом.

Смолин замолчал, отхлебнув глоток уже остывшего кофе, и заинтересованный Турецкий не мог не спросить:

— Ну, и чем закончилось?

— Все! — развел руками Смолин. — Та официантка больше в ресторане не появлялась, как в воду канула, да и ее мнимый столичный воздыхатель тоже растворился.

— То есть висяк? — на всякий случай уточнил Турецкий.

— Полнейший!

— А что с тем стволом, из которого стреляли в Гельмана?

— По той гильзе, что нашли в семи метрах от трупа, наши спецы скоренько определили, что это самый настоящий «Вальтер», причем немецкого происхождения, с характерными особенностями в стволовой части.

— Пробовали искать?

— Не то слово, — хмыкнул Смолин. — Я все привокзальные помойки и бачки для мусора вверх дном поставил, каждого смотрящего и каждого отца бомжовых семейств лично допросил… Ни-че-го!

— То есть исчез так же, как тот воздыхатель нашей официанточки?

— Вот именно, — хмыкнул Смолин. — И я не сомневался, что если он и всплывет когда-нибудь, то непременно на Дальнем Востоке, на Амуре или на Камчатке.

— А что с разработкой по икорному бизнесу?

— Приказано было закрыть как бесперспективную.

Вот так-то: закрыть дело как бесперспективное. Судя по всему, на этом бизнесе погрели ручонки и высокопоставленные московские чиновники. А возможно, что и сейчас на их счета продолжает капать определенный процент с продажи той же икорки, которая подпольным путем продолжает поступать на рынки российской столицы с Дальнего Востока.

Все это было до боли знакомо, однако Турецкий не мог не спросить:

— И что, от того дела так-таки ничего и не осталось?

— Отчего же? — хмыкнул Смолин, невольно покосившись при этом на сейф, в котором, очевидно, дожидалась своего продолжения початая бутылочка рижского бальзама. — Фоторобот остался. Того самого красавца, который пообещал Гельману «сладкую жизнь», если он не отдаст сполна икорный должок.

Это уже было кое-что, и Турецкий не замедлил состроить просительную гримасу:

— Надеюсь, я смогу поиметь экземпляр?

— Да ради бога, — отозвался Смолин. — Правда, в архиве надо порыться.

Покосился на Турецкого и негромко спросил:

— Что, неужто удалось зацепить кого-то?

— Не знаю, и пока ничего толкового сказать не могу. Но уже тот факт, что этот ствол всплыл, хотя, по логике вещей, он давным-давно должен был ржаветь на дне Яузы, дает повод надеяться.

— Ну-ну! — скептически ухмыльнулся Смолин. — Нашему бы теляти да волка съесть…

«Бог ты мой! — вздохнул Турецкий. — Знал бы ты, капитан, кого теленком назвал. Еще в детстве отмеченный Богом поцелуем в темечко, генерал Грязнов и не таких волков брал».

Он управился за три дня с накопившимися в Пятигорье проблемами, из-за чего пришлось практически не спать все трое суток. Клятвенно пообещав Полуэктову, что обязательно завершит все свои дела и делишки в Стожарах в пожалованные ему семь дней, Вячеслав Иванович прибрался немного в осиротевшей без него избе. Протер пыль с телевизора и уже договорился с Полуэктовым, чтобы тот подбросил его на машине до поезда, как вдруг ожил долго молчавший мобильник, и комната наполнилась взволнованным и срывающимся на фальцет голосом Мотченко:

— Иваныч, ты меня слышишь? Надеюсь, ты уже закончил свои дела? Хорошо, хорошо! Тогда слушай сюда! Здесь такое дело… В Хабаровске Семена Кургузова задержали и нашего стожаровского мужика — Петра Губченкова, причем с «Вальтером» на кармане. Да-да, с «Вальтером»! Врубаешься? Правда, еще неизвестно, у кого точно этот «Вальтер» изъяли, они друг на друга валят, но не в этом суть, разберемся. Сейчас бы главное — допросить Сохатого, пока он еще тепленький и не пришел в себя, а этапируют его не раньше, чем через два-три дня. Время-то, сам понимаешь, уходит.

«Выходит, все-таки Кургузов, — екнуло в груди Грязнова. — Из-за Маринки…»

— Поздравляю, — произнес он, прервав монолог стожаровского майора. — А от меня-то ты чего хочешь? Пистолет — в деле. Закручивайте болты — и по этапу.

— Слушай, Иваныч, — уже чуть спокойнее произнес Мотченко, — ты, видать, совершенно не слушал меня.

— Ну? Говори!

— Я и говорю тебе! Они друг на дружку валят — Кургузый и Губченков, то есть Сохатый. А мне точно знать надо, кто кому этот ствол впаривает!

— Так, и что?

— Просьба, Иваныч, великая. Проведи первый допрос, ты же там неподалеку от Хабаровска.

Я уже и с дознавателем созвонился, который работает сейчас с Сохатым. Он не против.

— А ты-то почему не можешь подъехать?

— Подъехал бы, — пробурчал Мотченко, — на крыльях бы прилетел. Да тут такое дело закрутилось…

— Что, неужто еще кого-то шлепнули?

— Считай, что шлепнули. Следователь… ну, ты видел его… ухарь наш из прокуратуры, так вот он провел задержание Безносова и теперь пытается расколоть его.

Безносова… задержание…

Вячеслав Иванович слышал и не верил услышанному.

За те дни, что пробыл в Стожарах, он не только успел познакомиться со своим коллегой по работе, но и занялся расследованием убийства тигра, а также двойного убийства на заброшенной лесосеке. За точку отсчета он взял версию, что именно Безносов, получив проплаченный заказ на шкуру уссурийского тигра, завалил того красавца на сопке. Но когда все дело всплыло наружу, он, чтобы замести следы, перевел стрелки на несчастного Тюркина, убедив всех, что именно он, Виктор Тюркин, выпросил у него горсть «фирменных» зарядов, один из которых был извлечен из шеи тигра. Ну а чтобы окончательно поставить на этом деле точку, имитировал на реке двойное убийство, после чего уже не оставалось в Стожарах свидетелей, кто бы мог вывести его на чистую воду.

Имела право на существование подобная версия? Вполне. Однако при ближайшем рассмотрении она разваливалась на части как несостоятельная.

И вот теперь все начиналось снова.

— Когда это случилось?

— Вчера.

— И где он сейчас, я имею в виду Безносова, дома?

— Если бы. Этот дурак Иннокентия в СИЗО упек, в одиночке сейчас держит.

— Лихо!

— Вот и я о том же. Говорит, чтобы давления на свидетелей не оказывал.

— Ну а ты-то чего молчишь? Ведь ты же сам говорил, что Безносова лучше самого себя знаешь. И если бы не он, то половина зверья из стожаровской тайги давно бы уже за кордон ушла.

— Говорил, — пробурчал Мотченко, — и сейчас могу повторить на любом уровне. Да что толку? Ты же знаешь, кто у нас в районе голова. И если прокуратура сказала «Фас!», то против этого уже не попрешь.

М-да, на фоне общероссийского беспредела стожаровская прокуратура не блистала оригинальностью. Правда, хотелось бы знать, кому лично из стожаровской «элиты» понадобилось начинать травлю начальника районной охотинспекции Иннокентия Безносова. Ведь не прост наверняка тот же стожаровский прокурор, и определенно должен знать, что тот имидж, который заработал за годы службы Кеша Безносов, не позволит утопить его с помощью откровенной подтасовки фактов.

Впрочем, осадил себя Грязнов, за годы своей работы в системе он видел и не такой беспредел. И что самое страшное, порой и сам ни-че-го не мог поделать.

— И что ему инкриминируют?

— Двести пятьдесят восьмая, часть вторая, и сто пятая… тоже часть вторая.

Ошарашенный услышанным, Грязнов с трудом сдерживал себя, чтобы не выругаться. Наконец произнес:

— Они хоть понимают, что делают?

— Думаю, понимают, — каким-то совершенно инертным тоном ответил Мотченко и тут же спросил: — Ну так как, я могу надеяться на тебя?

— Ты имеешь в виду допрос?

— Ну!

— Господи, о чем разговор! Считай, что уже еду.

Глава 12

В небольшом помещении следственного изолятора, где допрашивали подследственных, стояла неуютная тишина, и казалось, что даже уличные звуки не долетают сюда сквозь тройную раму с решетками. В ожидании Губченкова, по кличке Сохатый, Грязнов стоял у окна и голову ломал, пытаясь смодулировать предстоящий с ним разговор. Хоть и говорят на Руси, что мастерство не пропьешь, однако хотел он того или нет, но за те годы, что мотался по дальневосточной тайге, стали забываться навыки ведения допросов, да и допросом-то этот разговор нельзя было назвать. Допрашивает следователь, да еще опера, а он… — так, пришей кобыле хвост. Ни сват, ни брат, а просто дальний родственник, которого допустили к миске с варевом только потому, что когда-то и он был вхож в святая святых оперативно-розыскной работы.

Он еще в глаза не видел Сохатого, но по тем протоколам допросов, с которыми его ознакомил дознаватель, чувствовал, что это или очень крепкий орешек, с которым придется повозиться не один день, или же мужик действительно ни в чем не виноват, и Кургузый специально затеял драку, чтобы подсунуть ему пистолет.

«Мотивы?.. Каковы мотивы? — сам себя спрашивал Грязнов и тут же отвечал: — Раз и навсегда отвести от себя все подозрения в убийстве Шама-нина и, что, видимо, не менее важно, подставить под роковую статью своего компаньона, с которым, судя по всему, что-то не поделил».

О Кричевском и убитом тигре он старался пока что не думать, понимая, что запутается окончательно.

— Отвести от себя обвинение в убийстве… — бормотал Грязнов, вслушиваясь в звуки собственного голоса.

Все вроде бы было логично. И даже отпечатки пальцев, обнаруженные на рукояти «Вальтера» и снятые с Губченкова, были идентичны. Ведь мог же предусмотрительный Кургузов быстренько стереть свои «пальчики» и, прежде чем сунуть пистолет в карман Сохатого, приложить его руку к рукояти? Мог! И еще раз — мог. Времени у него на это было более чем предостаточно. Правда, в этой версии смущало одно: на внутренней стороне планки пистолета были обнаружены отпечатки пальцев, которые не могли принадлежать ни Кургузому, ни его корефану.

Крути, не крути, но был еще некто третий, кто мог хранить у себя этот пистолет и заботиться о нем, поддерживая в надлежащей сохранности.

Дальше этого Вячеслав Иванович так и не смог продвинуться — начинались сплошные вопросы, версии и предположения, порой взаимоисключающие друг друга.

Ввели Губченкова. Отпустив милиционера, Грязнов прошел к столу и только после этого кивнул ему на привинченный к полу табурет:

— Чего стоять, Петр Васильевич, присаживайтесь. Как говорится, в ногах правды нет.

— С вами присядешь… — насупленно пробормотал тот, однако на табурет все-таки сел. Осторожно, словно боялся запачкаться о вытертые дощечки.

А пока он шел от двери, в памяти Грязнова всколыхнулись вдруг сотни, если не тысячи подобных бесед и допросов, и он уже более профессионально смог рассмотреть и оценить мужика.

Размашистые плечи, широкая, выпуклая грудь. По бокам определенно сильного туловища свисали мощные кисти рук.

И он невольно подумал о Кургузове, который умудрился вырубить этого заматеревшего, набравшего полную силу лося. Лиловые полукружья под заросшими жесткой щетиной скулами наглядно говорили о том, что досталось этому мужику неплохо.

— Что-то я того… не понял вас? — Грязнов пожал плечами. — Я вас приглашаю присесть, а вы…

— А чего тут понимать? — Губченков зыркнул пронзительно колючим взглядом. — Поначалу этак мягонько — «присаживайтесь», а потом — нары на зоне.

— Что ж, бывает и такое, — не мог не согласиться с ним Грязнов. — И насколько я вас понимаю, вы возмущены действиями хабаровской милиции и считаете, что задержаны без основания?

— А хрен ли тут считать! — взвился Губченков, вскакивая. — Основания!.. Какие тут основания?!

— Да вы уж сидите, — попытался успокоить его Вячеслав Иванович. — Сидите.

— Ага, — чуть спокойнее пробормотал Губченков, снова опускаясь на стул. Чувствовалось, он еще не знает, кто перед ним сидит, и оттого не знает, какую избрать тактику. В конце концов, видимо, решил держаться уже наработанной позиции. — Так вот я и говорю: какие тут могут быть основания, если ни за что ни про что хватают человека, и вместо того чтобы разобраться, что к чему — в кутузку? В конце концов, мы тоже не лыком шиты, школы кончали и кое-чему обучены. И предупреждаю: не отпустите по-хорошему, в краевую прокуратуру жаловаться буду. А там не примут жалобу, до Москвы дойду!

Слушая вполуха привычную, давно отработанную, а потому довольно скучную и в то же время нахрапистую болтовню, Вячеслав Иванович словно возвращался в свое милицейское прошлое и уже чисто профессионально изучал Сохатого, думая об одном. Мог ли этот человек настолько хладнокровно добить вторым, то есть контрольным выстрелом Шаманина? А если мог, то откуда у него появился уже «замаранный» «Вальтер», следы которого ведут в Москву?

Видимо, не обладая свойственной многим незаурядным преступником фантазией, которых приходилось когда-то допрашивать Вячеславу Грязнову, Сохатый стал повторяться, и когда все это начало надоедать, Вячеслав Иванович негромко прихлопнул ладонью по столу и также негромко произнес:

— Еще не устали, Петр Васильевич? А я, должен признаться, устал немного. Так что давайте-ка теперь по существу.

До поры до времени он решил не представляться, заставляя тем самым волноваться Сохатого.

— Итак, первое — пистолет!

Он даже не успел задать вопрос, как тут же, словно сжатая пружина, вскинулся Сохатый.

— Опять?! — истерично выкрикнул он. — Пистолет?! А я-то думаю: чего-то следак из прокуратуры два часа меня мытарил, про какой-то «Вальтер» выспрашивал? А теперь по второму кругу пошли?.. — Он вскочил со стула, и его неприятножелтое лицо налилось откровенной злобой. — Пистолет! «Вальтер»! Да пошли бы вы все!..

— Тише, тише, — осадил его Грязнов. — Я ведь тоже могу кулаком по столу врезать.

Однако Сохатый словно не слышал его.

— Тише? Да какое, к чертовой матери, «тише», когда вы мне статью шьете? Ствол я, видите ли, с собой таскал! Не видел, понимаешь ты, в глаза не видел никакого ствола! И тот, кто мне этот ствол в карман сунул, тот пускай и отбрехивается. А то ишь ты, «тише»… — с клокочущим ненавистью хрипом выдавил он.

Этот эмоциональный всплеск не мог не произвести должного впечатления, и Грязнов вдруг почувствовал, как ломается еще не до конца сформировавшееся мнение о Сохатом.

«А если действительно он тут ни при чем?» — подумал вдруг Грязнов, уже откровенно сожалея, что растерял-таки, видно, наработанный свой опыт и внимательно всмотрелся в поникшую голову Губченкова. А тот, почувствовав взгляд уже немолодого, но крепенького на вид мужика, от которого неизвестно чего можно было ожидать, оторвал взгляд от дощатого пола, поднял голову и уже миролюбиво произнес:

— Думаете, не знаю, гражданин начальник, что за хранение ствола полагается? Знаю! Очень хорошо знаю. А тут еще и мой прежний срок…

И он с неподдельным отчаянием махнул рукой.

— Это верно, — согласился с ним Грязнов, — прежний срок и прочее. Однако сейчас речь идет не о простом хранении оружия. Все гораздо сложнее.

— Чего еще? — вскинулся Сохатый, и опять в Грязнова уперся его откровенно злобный взгляд. — Чего еще мне шьете?

«Господи, как в старые добрые времена, — невольно усмехнулся Вячеслав Иванович. — “Шьете”, прочая хренотень».

— Ну, насчет «шьете», это вы, положим, немного поторопились, — спокойно произнес он, — а вот ответить на один вопрос вам придется.

Сохатый молчал, однако было заметно, как напряглись мышцы его лица. Он ждал вопроса и, видимо, боялся его.

— Где вы находились в тот вечер, когда был убит Сергей Шаманин и ранен Евгений Кричевский?

Уточнять, кто такой Шаманин и кто Кричевский, было бы просто глупо, — об этом судачили на каждом углу Стожар, и поэтому Сохатый ответил, не задумываясь:

— Как где? Дома, конечно. Я хорошо помню тот вечер. На другое утро только об этом весь поселок и говорил.

Казалось, он даже удивился столь наивному, по его мнению, вопросу и уселся поудобнее на табуретке, но вдруг его лицо стало меняться, нервным тиком дернулось правое веко, под щетиной выступила краснота, да и в глазах появился неподдельный испуг.

— А что?.. — на выдохе спросил он. — Из этого ствола… и Шаманина, и того парня?..

Вячеслав Иванович не сводил глаз с лица Губченкова. Этот испуг, нервный тик… Талантливый актер или действительно ничего не знал?

Минуты две в комнате стояла напряженная тишина. Неподвижные зрачки Губченкова вопросительно уставились на Грязнова. Наконец Вячеслав Иванович достал заключение экспертизы, пододвинул его Сохатому.

До этого момента с заключением экспертизы его не знакомили.

Несмотря на огромную выдержку, Сохатый трясущимися руками взял со стола подколотые листки. Было видно, как зрачки его бегают по отпечатанным на машинке строчкам.

Наконец-то он дочитал заключение до конца, какое-то время молчал, беззвучно двигая губами, а потом передернул плечами и снова вопросительно уставился на Грязнова:

— А я-то тут при чем? Зачем вы мне это заключение суете? Я говорил уже, пистолет этот мне Кургузый подсунул. Его работа, его… козла поганого.

Казалось, попади сейчас в его руки Семен Кургузое, и он разорвет его на части.

— Хорошо, — согласился с ним Грязнов, — пусть будет по-вашему. В таком случае прочтите и это.

И он протянул ему заключение сравнительной баллистической экспертизы.

И чем дальше читал второе заключение Губченков, тем более Грязнов убеждался, что стрелял в Шаманина не он и что убит Сергей из изъятого у него пистолета, узнал только сейчас.

Лицо Губченкова как-то сразу одрябло, потеряло свою жесткость, на лбу выступила крупная испарина. Какие-то строчки он перечитал дважды, похоже не понимая их смысла, а когда дочитал до конца, безвольно опустил голову и положил протокол на краешек стола.

Молчал и Грязнов.

Молчание затягивалось, и казалось, что прошла целая вечность, прежде чем Сохатый выдавил из себя глухо:

— С-сука!

— Это вы относительно меня? — поинтересовался оживившийся Грязнов.

Губченков опять замолчал надолго, наконец поднял на Грязнова потускневший взгляд и как-то очень уж невнятно пробормотал:

— Вы-то здесь при чем?.. К нему, — кивнул он головой в сторону окна, — к Семену, козлу вонючему.

— В таком случае, вопрос: с какой целью вы приехали в Хабаровск и пришли к нему домой?

— Чего? — словно не понимая, о чем его спрашивает этот незнакомый мужик, переспросил Сохатый и тут же поправился: — С какой целью? Так мы же с ним, с гнидой, кореша старые. В колонии вместе срок тянули, в одном отряде были. Баланду, как говорится, из одной плошки у костра хлебали.

Он замолчал, словно отходя от первого шока, поднял на Грязнова уже более спокойный взгляд.

— М-да, — протянул он, — хлебали, хлебали и дохлебались.

Задумавшись, провел пятерней по волосам, почесал заросший щетиной подбородок и, как бы продолжая прерванный рассказ, который для него самого был неприятен, вздохнул обреченно:

— Прибежал он как-то ко мне…

— Кто?

— Семен прибежал, Кургузый, рожа вся опухшая с похмелья, и говорит: выручай, мол, Петро. Схрончик мой с рыбой да икоркой Маринкин муженек накрыл. Сваливать надо, а деньжат нет.

— Маринкин муженек — это Сергей Шама-нин? — на всякий случай уточнил Грязнов.

— Ну да, Шаманин, парашютист, — кивком подтвердил Сохатый. — Так вот и говорит: выручай, брателло, скоро отдам. А я как раз подкопил малость, мотоцикл хотел купить — в общем, выручил козла. А тут на днях весточка от него пришла. Приезжай, мол, в Хабаровск по такому-то адресу, должок верну. Сам-то он не мог в Стожары сунуться, коль за ним дело такое. Это ж надо, такого парня из-за поганой рыбы шлепнуть!..

Видимо, очень осуждая в душе убийство парашютиста, Сохатый замолчал и облизал пересохшие губы.

— Короче, я к нему и привалил из-за собственной дурости. Хотел как лучше, а оно вон как обернулось…

И опять замолчал, потрогав рукой еще не зажившую на голове рану.

— Короче, сунулся я по этому адресу, а он у шлюхи какой-то обретается. Ну, поддали, само собой, потом еще немного, — смотрю, а она ко мне клеится. Ну, мне-то она до фонаря, а этот козел… То ли приревновал меня к ней, то ли специально для этой цели заманил. Короче, когда я отвернулся, он меня сначала бутылкой по черепушке, а потом…

И он ткнул пальцем в расплывчатые синяки под глазами.

— В общем, когда в ментовке, извините, в отделении милиции пришел в себя, они мне пистолет в руки суют и говорят: «Колись, мол, откуда у тебя этот ствол?»

Видимо, припоминая свой первый допрос, Губченков даже плечами передернул.

— И что? — поинтересовался Грязнов. — Раскололся?

— В чем? — вопросом на вопрос ответил Сохатый. — В том, что я впервые вижу этот ствол?

Искренне возмущенный Губченков говорил еще и еще, — и все это время Вячеслав Иванович внимательно слушал задержанного, пытаясь по интонации и полутонам отличить ложь от правды. Все было бы гладким у Сохатого, ему даже можно было бы поверить, если только не его руки — такие же тяжелые и уверенные в своей силе, как и полчаса назад.

Поезд на Стожары уходил поздним вечером, так что еще оставалось время и в ресторане перекусить, и какое-никакое кино посмотреть. Прошло десять тысяч лет с тех пор, как Грязнов в последний раз был в кинотеатре, и, проходя мимо афиши, он вдруг почувствовал такой зуд посмотреть «живое» кино, что даже в скулах засвербело. Однако поначалу надо было все-таки перекусить да выпить, к тому же назрела необходимость телефонного звонка Турецкому.

— О! — обрадовался Александр. — А я уж сам собирался звонить тебе. Но, как говорят, на ловца и зверь бежит.

— Так чего же не позвонил?

— Надо было прояснить кое-что относительно того ствола…

— А вот с этого места как можно подробнее, — перебил Турецкого Грязнов. — Удалось что-нибудь накопать?

Пересказав вкратце плачевную судьбу директора вагона-ресторана, Турецкий закончил на неожиданной ноте:

— Вот так-то, товарищ генерал! Если б ты тогда остался в Москве, а не рванул в свою Тмутаракань, глядишь, и распутал бы это убийство, оно же по твоей епархии шло. Впрочем, как видишь, все вертается на круги своя. И чему быть, того не миновать.

Пробурчав в ответ что-то маловразумительное, Грязнов вернулся к теме про «Вальтер»:

— Короче, полнейший висяк и только фоторобот на память остался?

— Выходит, что так.

— В таком случае, мне нужен этот фоторобот. Ты мог бы переслать его по факсу в Хабаровск, ну а отсюда мне его уже с оказией доставят?

— Что, думаешь на кого-нибудь из стожаровских? — насторожился Турецкий.

— Пока ничего толкового сказать не могу, но возможен и подобный расклад.

— В таком случае, тебе и карты в руки. Завтра же перешлю на твое имя. Кстати! — спохватился Турецкий. — Я звонил относительно Кричевского, и мне сказали, что его днями перевезут в Москву. Его мать уже в Хабаровске, так что, если есть необходимость, можешь переговорить с ней.

Поход в кино откладывался.

Позвонив заведующей отделением интенсивной терапии, где все еще боролись за жизнь Кричевского, Вячеслав Иванович испросил разрешения приехать в больницу, чтобы переговорить с матерью больного, и уже через полчаса переступил порог кабинета завотделением, над которым висела непритязательная дощечка под стеклом с лаконичной надписью: «Мезенцева Л.М.».

— Первый раз встречаюсь с таким популярным больным, — с нарочитой грубоватостью в голосе проговорила Мезенцева, затушив в пепельнице сигарету и поправляя рукой прядь подкрашенных волос, корни которых выдавали изрядную седину. — Из Москвы чуть ли не каждый день звонят, причем довольно влиятельные люди, высокого ранга, и каждый считает своим долгом спросить, не надо ли лекарств каких-нибудь необыкновенных достать? Мол, цена не имеет значения. Только название скажите.

Она кивнула гостю на стоящее подле окна кресло, приглашая садиться, достала из стола вскрытую пачку сигарет, протянула Грязнову.

— Что, неужто не курите? — удивилась Любовь Михайловна. — Обычно ваш брат оперативник или те же господа следователи… Впрочем, может, вы и правы. Тоже хочу отказаться от этой дряни, да все никак не получается.

Вячеслав Иванович кивнул сочувственно. Этой красивой когда-то женщине приходилось видеть столько смертей, причем порой самых нелепых, что здесь не только закуришь, но и запьешь по-черному.

— А что касается Кричевского, — глубоко затянувшись, произнесла Мезенцева, — так могу сказать одно: от смерти спасли. Ну а насчет того, что будет дальше…

Мезенцева задумалась, стряхнула пепел в керамическую плошку, которая заменяла ей пепельницу.

— Если спросите, с чего бы вдруг такая неуверенность, постараюсь объяснить. Видите ли, пулей задеты нервные окончания, назначение которых я не буду объяснять — слишком долго и непонятно, так что лечение предстоит длительное. И дай-то бог, чтобы все обошлось благополучно. По крайней мере, московские коллеги пообещали сделать все возможное.

— А невозможное?

— И невозможное тоже, — хмыкнула Мезенцева, по-своему расценив вопрос, видимо, настолько влиятельного и знаменитого в недалеком прошлом милицейского зубра, что даже сам начальник краевого управления внутренних дел самолично попросил «всячески содействовать товарищу Грязнову».

— Ну а говорить-то он скоро начнет?

— Не знаю, — призналась Мезенцева. — Делали все возможное, теперь вот за него примутся столичные светила. Кстати, — чисто по-женски спохватилась Мезенцева, — к Кричевскому мать прилетела. Днюет и ночует в его палате. Так что, если желаете, можете и с ней переговорить.

Вячеслав Иванович «желал». И первое, на что он обратил внимание, когда Мезенцева представила его невысокой миловидной брюнетке, это покрасневшие от бессонных ночей глаза, которые как бы жили своей обособленной жизнью.

— Кричевская Елена Борисовна, — бесцветным голосом произнесла она и, словно ища какой-то дополнительной поддержки, вскинула глаза на врача.

— Знаете что, — предложила Мезенцева, — располагайтесь в моем кабинете. А я пока больных обойду.

Когда она ушла, оставив на журнальном столике два стакана с чаем и кулем шоколадных конфет, Грязнов откашлялся, посмотрел на сгорбившуюся в кресле женщину. Несчастье с сыном надломило ее основательно, моментально состарив на десяток лет, и он невольно подумал о том, каково сейчас матери и жене Сергея Шаманина. Однако надо было как-то завязать разговор, и он произнес первое, что пришло в голову.

— Елена Борисовна, дорогая, я тоже москвич, не понаслышке знаю, что такое наши столичные светила, и могу вас заверить — Женя поднимется.

— Вы… вы настолько уверены? — с мольбой в глазах произнесла Кричевская, всматриваясь в лицо сидевшего перед ней человека, о котором, как ей рассказали еще в Москве, ходили легенды.

— Абсолютно! Кстати, Женя скоро поднимется на ноги, и ему понадобится одежда, к которой он привык. Это я по себе знаю, когда в госпитале с ранением лежал. А я как раз на днях возвращаюсь в Стожары и мог бы переслать в Москву его сумку с вещами, которая осталась в гостинице.

— Спасибо вам, спасибо, — мягко улыбнувшись, поблагодарила Кричевская. — Вы, наверное, хотите, чтобы я рассказала вам о сыне?

Вячеслав Иванович утвердительно кивнул.

— Да. И если можно, подробнее.

Кричевская взяла со столика свой стакан с чаем, задумавшись, отхлебнула глоток:

— Подробнее… А что именно вы хотели бы услышать?

— Что бы я хотел услышать? — переспросил Грязнов. — Да в общем-то мне все о нем интересно, но главное… Главное — это его работа в «Гринпис» и еще, пожалуй, жизненная позиция вашего сына.

— Жизненная позиция… Относительно экологии и нашей экосистемы? — уточнила Кричевская.

— Пожалуй, что так. И еще… Как он воспринял эту командировку на Дальний Восток? Я имею в виду информацию о шкуре уссурийского тигра для президента.

— Господи, как он ее воспринял?! Во-первых, обрадовался, потому что мечтал побывать в этих краях, ну а что касается тигра… Пожалуй, только и то, что сказал одну-единственную фразу: «Докатились, мать!»

Она обхватила ладонями стакан с чаем, словно хотела согреться в этот и без того теплый августовский день. А в сознании Грязнова вырисовывался образ взрослеющего парня с устоявшимися жизненными принципами, которых так не хватает в нынешнем обществе, за что на того, естественно, валились горы шишек. Да и мать порой ругала его, внушая ему «терпимое благоразумие», мол, не лезь, куда не надо, могут нос прищемить. А он только смеялся в ответ и говорил: «Хоть ты, мама, и умней меня, но тут я с тобой не согласен». В общем, если знал, что кто-то где-то ловчит, то говорил об этом вслух, а подобное, конечно, не каждому понравится, тем более столичному чиновнику.

Елена Борисовна замолчала, и Грязнов тут же задал вопрос, который уже давно не давал ему покоя:

— Насколько я понимаю, он и в «Гринпис» стал работать только затем, чтобы отстоять хоть капельку чистого воздуха, чистой воды и по возможности еще не изуродованной природы?

— Можно, конечно, сказать и так, — мать Кричевского кивнула. — Но главное, пожалуй… В общем, ему важно было доказать тому же чиновнику из администрации президента или правительства, что нельзя рубить сук, на котором мы все сидим. И этой рубки, когда сучья летят, не простят нам ни наши дети, ни, тем более, наши внуки и правнуки.

— То есть… — Грязнов хотел было уточнить тот круг проблем, в которых был задействован Евгений, но ему не дала договорить Елена Борисовна. Ее лицо снова исказила гримаса долго сдерживаемой боли, и она негромко произнесла:

— Простите, ради бога. Но я до сих пор не знаю, как все это случилось… Я имею в виду моего Женьку и того… второго, парашютиста Шаманина.

— Как, спрашиваете, случилось? — вздохнул Грязнов. — Должен признаться, что пока и сам толком не знаю. Но есть предположение, что он бросился на помощь Шаманину, когда услышал выстрел и, возможно, крик.

По лицу Кричевской вновь пробежала гримаса боли.

— Я так и думала.

— Почему? — удивился Грязнов.

— Да понимаете, в этом весь Женька.

Распрощавшись с Мезенцевой и матерью Кричевского, Вячеслав Иванович сдал халат в приемной и вышел на залитый солнцем двор. Позади остались больничные корпуса, а он мысленно прокручивал заново рассказ Кричевской, который, в общем-то, подтверждал версию, выдвинутую майором Мотченко.

Проводив Шаманина до кедровника, Кричевский повернул к гостинице, но, услышав выстрелы, которые, видимо, не могли его не насторожить, бросился обратно. Подбежав к тому месту, где был добит вторым выстрелом Шаманин, он бросился в кедровник и, услышав треск сучьев под ногами убегающего человека, кинулся за ним… Это было именно в его характере, он и не мог бы поступить иначе.

Учитывая тот факт, что над Стожарами тем вечером стояла полная луна и на небе не было ни единой тучки, Женя, видимо, рассчитывал догнать преступника. И, вероятно, догнал его, что было более чем странным. Крути не крути, а по логике вещей получалось, что он просто не мог бы догнать убийцу, который прекрасно ориентировался на местности. К тому же у того была довольно приличная фора по времени. И если человек, застреливший Шаманина, не хромоногий инвалид и не дряхлый старец, то кто же он?

«Ну да ладно, об этом потом, — стараясь не растекаться мыслями, осадил себя Грязнов. — Главное, можно точно воспроизвести хронологию того, что случилось тем вечером в кедровнике. Точнее говоря, ночью».

Наткнувшись на распластанного у дороги Шаманина и убедившись, что он мертв, — на это показывает кровь Шаманина, засохшая на руках Кричевского, — гринписовец бросился на шум ломанувшегося через кедровник преступника, для которого, судя по всему, появление Кричевского было полной неожиданностью.

Женя, видимо, почти догнал убегающего, когда тот выстрелил в него из пистолета и промазал, о чем и говорит пуля, извлеченная из ствола кедра недалеко от того места, где утром следующего дня нашли Кричевского.

Возможно, Кричевский успел ударить стрелявшего в него, о чем свидетельствует кровь еще одной группы на костяшках его кулака. И вот тогда-то в него выстрелили второй раз, причем стреляли в голову, чтобы уж наверняка.

«Так, и что мы с этого имеем? — задался очередным вопросом Грязнов. — Да в общем-то ничего. Кроме того, пожалуй, что преступник, в силу каких-то причин, бежал гораздо медленнее, чем Кричевский».

Глава 13

Осунувшийся, с трясущимися руками, Кургузое мерил шагами камеру стожаровского СИЗО, куда его этапировали после задержания в Хабаровске, и лихорадочно пытался сообразить, что же такое произошло с ним. Но главное, убит Шаманин! Кем? За что? Еще не полностью оправившись после месячной пьянки, оттого путающийся в собственных рассуждениях, он пытался связать концы с концами и ничего не мог поделать.

— Господи! — обхватив голову руками, раскачивался он на жестком топчане. — За что?!

Выходит, именно его, Семена Кургузова, подозревают в том, что именно он убил Шаманина! Так и заявил следователь прокуратуры, что допрашивал его три часа кряду. Он ему и показания Сохатого зачитал, где тот якобы признался в том, что именно он, Семен Кургузов, грозился «пришить парашютиста за то, что тот по рукояти самодельного ножа узнал хозяина землянки». А про пистолет сказал, что это ему опять же Кургузый подсунул «по старой дружбе», когда тот на полу без памяти валялся. Мол, тень на плетень хотел навести. А из этого самого «Вальтера» Шаманина и шлепнули, когда он вечером домой возвращался. А потом, мол, он, Семен, в Хабаровск свалил, чтобы, значит, временно на дно залечь и позже безвинно-несчастного Сохатого под вышак подвести.

— Господи-и-и… — едва не выл Семен, сжимая голову руками. — За что ж меня так?

Он размазывал по лицу грязной пятерней слезы, скрежетнув зубами и не стыдясь самого себя, плакал. Громко. В голос. Так, как не ревел никогда в жизни. Даже когда сгорел по пьяни отец и следом за ним ушла мать.

— Сука! Гнида барачная! — продолжая раскачиваться, клял он сам себя. — Водка!.. Водяры все мало было. На вот теперь, с-с-сучара, захлебнись, когда на полную катушку припаяют! Подавись ей, подавись! Ох же, ма-ма-а-а…

Он оторвал руки от лица, поднялся с топчана, судорожно глотнул воздуха и забормотал, уставясь в одну точку:

— Выходит, это меня теперь под вышак? А сам — чистенький. И следователь поверил. Поверил!

Ему не хватало воздуха, и он с силой рванул на груди рубашку.

— И ведь ладно как все получается! Чтобы срок за икорку не тянуть, Шаманина-то я и того… чтобы не проболтался. А как же я мог его… того, если я?..

Семен сделал несколько коротких шагов, остановился у сводчатого, забранного толстенными решетками окна, с силой растер виски. Что-то очень важное ускользало из его памяти, из его сознания, но он никак не мог собраться, чтобы поймать ускользающую мысль.

— Так, — лихорадочно бормотал он, мотаясь из угла в угол по камере. — Серега пригрозил, что этот нож останется у него, как вещественное доказательство, и тут же ушел, хлопнув дверью. Ну да, так и было, так я и Сохатому об этом рассказал, когда приперся к нему на склад. Так-так. Что же было потом?

И он снова стал тереть виски, заставляя работать вконец угробленную память.

— Потом… Потом Сохатый сказал, что утро вечере мудренее, сунул денег на опохмел и сказал, чтобы ждал его дома. Да, так он и сказал: «Будешь ждать меня дома. И носа никуда не показывай!» А потом… потом он завалился ко мне, сунул в руки деньги, билет до Хабаровска и сказал, чтобы я срочно сваливал. Ну да, сваливал. А билет тот был на вечерний поезд.

В голове стало что-то проясняться, и он уже более осознанно ухватился за воспоминания о вечернем поезде.

— Да, билет на вечерний поезд. Все так! Я выпил еще стакан бормотушки, бросил в чемодан бельишко и двинул на станцию. Так. До поезда оставалось еще два часа. Та-ак… Нюрка из винного дала два пузыря, и я один выпил там же… у нее, вместе с ее Васяней. Грузчиком. Та-ак… Что же было потом?

Закусив нижнюю губу, словно его била лихорадка, он сел на нары.

— Что ж потом? Ну да, — припомнил он, — выпили этот пузырь с Васяней, заедали какими-то хрустящими палочками. А потом?..

Вот здесь-то и начинался сплошной провал.

Единственное, что он помнил, так это то, что проснулся от головной боли, причем в совершенно незнакомом вытрезвителе. Вдоль стен на низеньких коечках маялись с похмелья такие же бедолаги, как и он. Вошел мент, сказал, что он в хабаровском вытрезвителе. Ну да, в вытрезвителе. Мол, сняли с поезда. Пьяного. И прямо туда. Ага. Еще мужики заржали радостно. Отдали вещи, деньги, записали фамилию. Та-ак… Тут же уплатил штраф и поехал к Зинке.

Теперь нужно было додумать что-то очень важное, но его мозги уже не в силах были шевелиться, и Семен вновь с силой запустил пятерню в нечесаные волосы.

— В вытрезвителе записали его имя, фамилию, и он уплатил штраф… А на проходящий поезд сел в Стожарах, когда солнышко едва коснулось верхушек тайги. Ну да, Васяня еще мороженое купил на закусь. Все так! А потом — вытрезвитель. Вытрезвитель… А следователь, сучонок, шьет ему, будто он Шаманина уже в потемках стрелял, оттого и всего лишь ранил с первого выстрела. В потемках… в кедровнике… А он, выходит, в это время уже далеко от Стожар был, в поезде том ехал. И вытрезвитель… с фамилией…

Семен вдруг почувствовал, как перехватило дыхание, стало трудно дышать. Постарался было успокоиться, но тут же вскочил с нар и бросился к обитой железом двери. Пнул ногой и замолотил по ней кулаками.

— Открой! Слышь? Открой! Мотченко вызывай, майора! — рвался из камеры его крик.

Все было точно таким же, как в то утро, когда Грязнов впервые ступил на стожаровскую землю, и все-таки что-то изменилось. Едва уловимая тягучая истома уходящего лета вяжущей тоской опустилась на высаженные вокруг вокзала деревья, на девицу в газетном киоске, на одинокого, ссутулившегося мужика в форменной железнодорожной фуражке, который уныло махал обшарпанной метлой на длинной деревянной ручке, пытаясь согнать в кучу редкие бумажки, смятые пачки из-под сигарет, окурки, начинающие опадать пожелтевшие листья.

Вячеслав Иванович возвращался из Хабаровска в Стожары, и странное, непонятное чувство одолевало его. Впрочем, ничего странного и тем более непонятного в этой его хандре не было. Он и раньше с нарастающей тоской в душе начинал томиться от первых опавших в тайге листьев, от осенней слякоти в Пятигорье, но главное, — в короткие осенние дни, которые мчались вслед за уходящим летом. В это время им словно овладевала лихорадка, и он весь отдавался своей работе, мотаясь по охотничьим угодьям и заимкам, страшась потерять хотя бы час этого непонятного времени.

Но сейчас он почему-то вдруг затосковал по Москве, по ее многолюдью и по оперативной работе, в которой не было ни минуты продыха. Он ничего не мог с собой поделать, начиная злиться на себя за то, что согласился на это расследование, на ушлого Турецкого, который методично добивался того, чтобы он перестал мордовать себя угрызениями совести и вернулся в Москву.

Предупрежденный телефонным звонком, Грязнова встречал Мотченко, и пока они тряслись на оперативной «Ниве» до отделения милиции, Афанасий Гаврилович успел выложить ему все последние новости, но главное, вкратце пересказал ему те показания Семена Кургузова, которые, в общем-то, заставляли пересмотреть рабочую версию относительно убийства Сергея Шаманина, на которой, однако, продолжал настаивать следователь прокуратуры.

— Впрочем, сам все поймешь, — не очень-то весело закончил «вводную часть» Мотченко, притормозив у дверей отделения. — Магнитофонная запись в сейфе моем лежит.

«Правда все это, Афанасий Гаврилович! Бог видит, правда! А мне не верите, прикажите, чтобы в хабаровском вытрезвителе списки за тот день проверили. Недалеко от вокзала вытрезвитель, позвоните — пусть проверят. Ведь должна же там запись насчет меня остаться. Я же штраф еще уплатил, сполна, и мне даже квитанцию выдали. Богом вас прошу, Афанасий Гаврилыч, проверьте! Ведь не убивал я Серегу, не убивал!..»

Мотченко выключил магнитофон и неловко откашлялся, словно стыдился слез своего непутевого соседа, а также тех всхлипов, что еще секунду назад неслись с магнитофонной ленты. Откашлялся и как-то снизу вверх посмотрел на Грязнова.

— Что скажешь, Вячеслав Иванович?

Грязнов пожал плечами.

— Ну, я-то, положим, уже давно высказал свое личное мнение относительно выдвинутой следствием версии. Я имею в виду убийство Шаманина из-за ревности, а вот ты-то что относительно этого скажешь? — и он кивнул на магнитофон.

Не очень-то поспешая признаваться в своей ошибке, хотя показания Кургузого еще требовали основательной проверки, Мотченко какое-то время молчал, затем по привычке почесал в затылке и только после этого пробасил:

— Честно признаться, я и сам не очень-то придерживался той версии.

— Чего вдруг так? — искренне изумился Грязнов, припоминая свой первый день пребывания в Стожарах и то, с какой уверенностью начальник криминального отделения милиции излагал ему рабочую версию относительно ЧП в кедровнике.

Мотченко развел руками. Мол, у кого ошибок не бывает? Тем более что это была всего лишь версия, выдвинутая следователем прокуратуры. А мы что? Мы — всего лишь опера. Что прикажут сверху, то и делаем. Однако вслух сказал:

— Почему, спрашиваешь, я в ту версию не очень-то верил? Да потому, что не мог этот забулдыга совершить подобный грех. Рыбку, скажем, незаконно половить, икоркой баловаться да браконьерством заняться — это, пожалуйста, а вот насчет убийства человека… Нет и нет! Слабак он, понимаешь? Огромный мужик, ему бы горы ворочать, а он совершенно безвольный, да и на водчонку сильно слаб. Вот этим-то поводом Сохатый и воспользовался.

Он замолчал было и со злостью крутанул головой.

— И ведь насколько четко все продумал, гад. Только одно, понимаешь, мне непонятно: зачем ему надо было стрелять в Шаманина и Кричевского? Что его заставило пойти на это? Убей бог, не могу врубиться! Я тут по своим каналам прошелся по Сохатому и Шаманину, не пересекались ли, случаем, их пути-дорожки, так вот должен доложить тебе, товарищ генерал, что ни-где, ни-ко-гда даже в самой малой толике их пути не пересекались. И выходит, что не за что Сохатому иметь такой зуб на Шаманина. Не за что! — по слогам выговорил Мотченко. Словно точку поставил.

За окном резвились шальные воробьи, косые солнечные лучи легли на крашеный деревянный пол. И Вячеслав Иванович вдруг подумал с щемящей душу тоской, что еще несколько таких вот хмельных дней, и тайгу затянут низкие брюхатые тучи, резко похолодает и на полмесяца зарядит мерзкий осенний дождь.

— Послушай, товарищ майор…

— Это ты что ж, за «товарища генерала» меня так? — хмыкнул Мотченко.

— Считай, что угадал.

— В таком случае, слушаю.

— У тебя, случаем, выпить не найдется? Что-то на душе хреновато, — с виноватой ноткой в голосе сказал Грязнов и развел руками. Не обессудь, мол, коллега.

— Господи, неужто не найдется! — спохватился Мотченко. — Ты к чему больше склонен: коньяк, портвешок или водочка?

Уже забыв, когда он обмывал генеральскую звезду, и тем более забыв, когда баловался в последний раз портвейном местного разлива, Грязнов удивленно-вопросительно уставился на хозяина кабинета:

— Слушай, а у тебя что, и портвейн есть?

— Ну! — кивком головы подтвердил Мотченко. — Не все же себя водкой да коньяком травить.

— Оно конечно, — согласился с ним Грязнов, — но я все-таки к коньячку более склонен.

Звонком вызвав секретаршу и приказав ей строго-настрого никого не пускать и приготовить кофейку, Мотченко закрыл на ключ дверь и, достав из сейфа початую бутылку коньяка с рюмками, по пути прихватил из холодильника бутылку «Нарзана» и выставил все это на журнальный столик.

— За что пьем? — наполнив рюмки, спросил он.

— За удачу.

— Думаешь, раскрутим это дело?

Вячеслав Иванович только хмыкнул, отчего-то вспомнив любимую присказку Турецкого: «А куда оно, на фиг, денется!»

За это и выпили.

Осторожно постучавшись, дабы не спугнуть добродушный настрой своего начальника, секретарша внесла небольшой поднос с двумя чашечками кофе, поинтересовалась, нарезать ли бутерброды с колбаской, и ушла, благосклонно покосившись на столичную знаменитость.

Проводив молодку долгим взглядом и дождавшись, когда за ней закроется дверь, Грязнов повернулся к Мотченко.

— Послушай, Афанасий Гаврилыч, а тебе не кажется, что наш великий Шерлок Холмс из прокуратуры забыл о тех отпечатках пальцев, которые были обнаружены на внутренней стороне пистолета? А?

— Да я уж и сам… — попробовал было оправдаться Мотченко, однако Грязнов остановил его движением руки.

— Не спеши, все слова потом. Ты меня сейчас послушай. Он оттого столь старательно обходит их стороной, что эти пальчики не вписываются в версию с Кургузым. А может, именно в них и разгадка. Что скажешь?

— Да что тут говорить? — пожал плечами Мотченко. — Я уж и сам над этим голову ломал. Да только пока Сохатый на признанку не пойдет, нам с тобой только гадать придется.

— В таком случае, надо заставить его заговорить.

— Что ж я, не пытался, что ли? — пробурчал Мотченко. — Его еще вчера вечером к нам этапировали, попутным рейсом. Молчит, зараза.

Только и того, что «знать ничего не знаю, да ведать ничего не ведаю». И все доводы… Короче, нулевой вариант.

— Так, может, я попробую? — предложил Грязнов. — Когда я с ним разговаривал, вроде бы пошел на контакт мужик. Может, и сдвинется что в его черепушке?

Хозяин кабинета только с усмешкой плечами пожал: давай, мол, попытка не пытка, как говаривал когда-то незабвенный товарищ Берия.

Грязнов все понял правильно и тут же внес необходимые коррективы:

— Но до того, как я попробую разговорить его, надо будет проверить алиби Кургузова. Я позвоню в Хабаровск, чтобы прояснили его утверждение относительно вытрезвителя, а ты со своими хлопцами займись этим самым грузчиком Васяней и попытайтесь найти проводницу того вагона, в котором ехал Кургузов.

— В таком случае, за удачу? — предложил Мотченко, вновь наполняя рюмки.

— За нее, родную.

Поставив пустую рюмку на журнальный столик, Грязнов как-то исподволь покосился на хозяина кабинета:

— Как там Безносов? Эти чурки еще не одумались?

— Жди! — огрызнулся Мотченко. — Они отпустят! А Безносов… Короче, голодовку объявил мужик. Требует, чтобы его или освободили, или же перевели в Хабаровск.

— То есть полное недоверие стожаровскому следаку?

Мотченко кивнул.

Глава 14

Найти бригаду, которая в тот вечер обслуживала маршрут поезда, увозившего из Стожар Семена Кургузова, особого труда не составило, да и проводница, разбитная бабенка лет тридцати, «того», как она выразилась, пассажира помнила.

— Ох же, падла, и пьяный был! — рассказывала она стожаровскому оперу, умудрившемуся перехватить ее на перегоне Комсомольск-на-Амуре — Советская Гавань. — Я его хорошо запомнила. Здоровенный такой амбал, а на ногах едва-едва держался. Считай, что на карачках в тамбур забрался. Его еще тип какой-то провожал. Тоже в лоскуты пьяный, но трезвее этого. Он его на подножку подсаживал — сам-то забраться этот не мог.

— А как же ты запустила его? — не удержался совсем еще молоденький оперок, строго-настрого проинструктированный майором Мотченко.

В покаянном раскаянии проводница прижала руки к груди.

— Честно признаться, не хотела поначалу этого хмыря запускать, видит Бог, не хотела, но… — И она, будто заигрывая с опером, развела руками, — уж очень меня дружок его, тот, что провожал этого хмыря, упрашивал. В общем, уговорили бедную девушку, тем более что билет его в полном порядке был.

— Может, еще что-нибудь припомнишь? — «прокачивал» проводницу опер, которому было приказано выжать из проводников, запомнивших Кургузова, максимум полезной информации. — Может, разговор какой промеж них был?

— Какой, на хрен, разговор? — возмутилась проводница. — Когда мы этого кабана на площадку втащили, а потом и в купе уже заволокли, он тут же, как подрубленный, на нижнюю полку завалился. И захрапел. Я еще подумала тогда, что этак и на выговор от начальства нарваться можно, если кто-нибудь из пассажиров моему руководству пожалуется.

— И что, нашелся такой?

— Обошлось, слава богу.

— Хорошо. И что дальше?

— А что дальше?.. Дальше так и храпел, как боров обожравшийся. Хорошо еще, что вагон полупустой был, а то точно не обошлось бы без неприятностей. А так, что? Проспится, думаю, тоже ведь человек, а не скотина.

— Ну а дальше-то?

— Дальше… А дальше оказалось, что он все-таки скотина, а не человек. Я-то, дура, думала, проспится, а у него, видать, еще одна бутылка была припрятана. Это уж мне пассажир один сказал, когда этот козел прямо из горла винище хлестал. Ну, тут я, конечно, не выдержала, рассердилась очень. Хабаровск скоро, а он через губу переплюнуть не может.

Она замолчала, видимо, не очень-то были приятны для нее воспоминания, и даже плечиками передернула, словно ее пробил озноб.

— Я нисколечко не преувеличиваю, он в самом деле через губу переплюнуть не мог… Господи, даже говорить стыдно… обосрался. Все купе там провоняло. А тут как раз — и тормозной путь пошел, Хабаровск, значит, скоро. Бужу этого гада, а он еще сильнее храпит. Ну а мне-то что оставалось делать? В общем, пришлось рассказать все как есть бригадиру, ну, а тот, само собой, по рации в милицию сообщил. И не успели нам зеленый свет в Хабаровске дать, как за этим алкоголиком, словно за барином каким, машина прикатила, из вытрезвителя…

Ознакомившись с показаниями проводницы и справкой сопровождения из хабаровского медвытрезвителя, которая ставила точку на версии убийства Сергея Шаманина Семеном Кургузовым, Вячеслав Иванович откинулся на спинку кресла и, многозначительно вздохнув, с ноткой сожаления в голосе произнес:

— Зря я тогда с тобой на бутылку не поспорил. Можно было бы и выпить сейчас на халяву.

— Это… это ты о чем? — не понял Мотченко.

— Да все о том же, о причинно-следственной связи. И ты, будучи начальником милиции, изначально не должен был идти на поводу у прокуратуры.

— Возможно, — неохотно согласился Мотченко. — Однако не будь этой версии, мы не смогли бы выйти на пистолет, из которого стреляли в кедровнике. И признайся, что это стоило головной боли?

— Ладно, не будем считаться, — отмахнулся Грязнов. — Давай-ка лучше перейдем к нашим баранам. Кургузый отпадает, Сохатый, судя по всему, тоже.

— Вот именно, что «судя по всему», — пробурчал Мотченко. — Мы о нем совершенно ничего не знаем. Ведь именно у него был изъят ствол, из которого стреляли в Шаманина и Кричевского. И колоть его надо будет до тех пор, пока…

— Пока не пойдет на признанку? — ухмыльнулся Грязнов.

— Вот именно, пока не пойдет на признанку, — уловив в голосе Грязнова язвительную нотку, подтвердил Мотченко.

— Может, ты в чем-то и прав, — согласился Грязнов. — Ну а если он будет стоять на своем? Я — не я, и лошадь не моя.

— Не должен, — убежденно произнес Мотченко. — Хоть он и козел, но не в такой же степени, чтобы самого себя под сто пятую подводить. Не-е-ет, не захочет. Как говорят на Украине, дурней в нашей хате нема. Ведь недаром же к нему такое погоняло приклеилось — Сохатый. И должен тебе сказать, что этот зверь не просто осторожен, но и умен. И если почувствует, что на его тропе жареным запахло, тем более таким, как сейчас, уйдет от опасности.

— Ну дай нам бог… — Грязнов не хуже стожаровского майора знал, что такое настоящий сохатый и за какие такие «заслуги» награждают подобным погонялом. — Ты его когда думаешь начать допрашивать?

— А чего кота за хвост тянуть? — уже по-настоящему завелся Мотченко. — Прямо сейчас и доставят.

— Не против, если я поприсутствую на допросе?

— О чем речь?! Конечно. И если мы его скрутим?.. В общем, только спасибо скажу…

Ввели Сохатого.

Заложив руки за спину, он остановился в дверях, хмуро покосился на хозяина кабинета, перевел взгляд на сидящего поодаль Грязнова. Судя по всему, он уже знал от соседей по камере, что за «гусь» объявился в Стожарах, и по тому, как побагровело его лицо, он не очень-то обрадовался тому, что его персоной столь пристально заинтересовалась теперь уже и Москва.

Мотченко кивнул ему на стул, однако Сохатый словно прирос ногами к полу. Наконец разжал зубы и, видимо, оттого, что пытался скрыть свое волнение, откровенно неприязненно спросил:

— Надеюсь, меня привели на очную ставку?

Молчал Мотченко, молчал и Грязнов, словно забыв, что он уже давно не опер, и столь же откровенным прощупывающим взглядом рассматривал набычившегося Губченкова.

Какую-то минуту в кабинете висела напряженная тишина, и вдруг ее разорвал надсадный, нахраписто-требовательный крик Сохатого:

— Почему?! Почему я должен торчать в камере только из-за того, что эта кургузая сука сунула мне в карман свой пистолет? Я буду жаловаться, в конце концов! И я… я вас спрашиваю! Вас! — ткнул он пальцем в сторону Грязнова.

— Однако, — начиная заводиться, пробасил Мотченко, которому, видимо, не очень-то часто приходилось допрашивать подобных зубров. Он хотел было сказать что-то резкое, однако его движением руки остановил Грязнов и, повернувшись к Сохатому, властно произнес:

— Садитесь, Губченков! Разговбр будет долгий.

Сохатый вскинул на него пристальный взгляд, однако послушался — сел на стул, что стоял посередине кабинета.

Чувствуя, как в нем просыпается, казалось бы, давно забытая хватка опера, Грязнов продолжал сверлить глазами Сохатого. Он уже чувствовал, что инициатива переходит в его руки, и этот момент нельзя было упускать.

— Значит, очную ставку просите? — произнес он тоном, который не мог обещать ничего хорошего. — Что ж, мы тоже об этом думали. Так что, и ставки будут очные, и все остальное.

— Мне и одной хватит! — огрызнулся Сохатый. — Он у меня и с одной расколется. Я в харю плюну этому гаденышу, чтобы людям подлянки не устраивал.

Перекинувшись взглядом с хозяином кабинета и получив молчаливое одобрение, Грязнов молча слушал истеричные выкрики Губченкова. А когда тот выдохся, он произнес, четко разделяя слова:

— Закончили, надеюсь? Хорошо, теперь я скажу. Так вот, одной очной ставки нам никак не хватит. Кроме Кургузова, который также рвется в глаза вам посмотреть, вас еще ждут не дождутся ваши подельники, которых майор на реке с поличным взял. Спрашиваете, кто? Отвечаю: Стерин с Назаровым. Так-то вот, Губченков. И не надо морду кривить, будто я вас на пушку беру.

Он замолчал, позволяя Сохатому вникнуть в суть сказанного, и когда по лицу мужика скользнула презрительная ухмылка, продолжал:

— Афанасий Гаврилович, ознакомьте гражданина Губченкова с показаниями задержанных.

Мотченко достал из пухлой папки несколько густо исписанных листков, протянул их Сохатому, который вдруг насторожился, бросил злобный взгляд на майора, взял сначала один протокол допроса, затем второй…

Бегая глазами по строчкам, прочитал все, и было видно, с каким напряжением работает его мозг. Какое-то время молчал, оценивая показания своих подельников, и неожиданно миролюбиво произнес:

— Навешать все что угодно можно, и вы это не хуже меня знаете. Может, они специально сговорились запечь меня под ноготь. И я… я даже не удивлюсь этому. Тот, что Стерин Пашка, так эта гнида вообще на меня зуб держит, еще с колонии. Мы же с ним срок тянули вместе, так вот я ему и дал как-то раз по соплям, чтобы у мужиков пайку не отымал. Он и взъелся на меня с тех пор.

Он вновь замолчал, снова переживал тот случай на зоне, и укоризненно-осуждающе покачал головой:

— Вот же с-с-сука вербованная! На зоне не вышло утопить, так он здесь решил меня под монастырь подвести. Вот же гад!

— Так, Стерин, выходит, полный гад, — усмехнулся Грязнов. — Ну, а Иван Назаров?

— Сам диву даюсь, — пожал плечами Сохатый. — Может, они со Стериным сговорились?

Принявший игру Сохатого, Грязнов хотел было задать ему еще один вопрос, но его перебил Мотченко:

— Эх, Губченков, Губченков! Вроде бы и человек неглупый, а врешь-то нескладно. Лодку-то, что у Стерина изъяли, ты на звероферме еще прошлой осенью купил. А что касается поставляемых тобой сетей, хороших сетей, признаться, то этим вопросом сейчас мои ребята занимаются. Ну да все это мелочи, — неожиданно заключил Мотченко и, тяжелым замком сцепив пальцы, замолчал, изучая щель на крашенном коричневой краской полу. И когда уж молчать стало вроде бы и неудобно, закончил: — А теперь главное. Теперь уже точно известно, что в Шаманина с Кричевским стрелял ты… Да, не дергайся! Стрелял ты, и я думаю, что лучше будет, если ты самолично пойдешь на признанку.

Мотченко замолчал, и было видно, как нервным тиком дернулось лицо Сохатого. Он хотел было что-то сказать, но ему не хватило воздуха, и он только разжал плотно сомкнутые до этого зубы. Скользнул взглядом по Грязнову и уставился немигающими зрачками на хозяина кабинета.

Молчал Сохатый. Молчали и Грязнов с Мотченко. Казалось, тишина застыла могильная, и слышно было, как жужжит угодившая в паучьи сети муха. Где-то очень далеко, на окраине Стожар прогудел маневровый паровоз.

Наконец Сохатый пришел в себя. Судя по всему, он уже не считал нужным доказывать свою невиновность стожаровскому майору и обращался к московской знаменитости, о которой даже по зонам ходили слухи как о «правильном опере», которому западло упечь невинного человека за решетку.

— Я уже говорил вам, — глухим от напряжения голосом произнес он, — что этого пистолета я в глаза никогда не видел. И когда эта гнида Кургузый долбанул меня бутылкой по черепушке…

Он невольно потрогал еще кровоточащий шов на голове и так же негромко добавил:

— Ведь это он… Кургузый того парашютиста завалил… зуб на него имел давнишний, вот и подкараулил по пьяни. А потом, видать, когда в себя пришел и понял, что его за мошонку возьмут, решил на меня все свалить, тварь подзаборная. Так что насчет этого парашютиста его пытайте, Семена. А меня…

Он вновь замолчал надолго и, словно набравшись мужества, прижал руки к груди.

— Да, виноват! Судите. Но судите только за то, что я у этих двух обормотов, у Стерина да у Ваньки Назарова, обещался по осени икру да балык оптом закупить. Только и всего. А насчет вашей мокрухи… Да на кой ляд она мне? — вскинулся Сохатый. — Если я вашего парашютиста даже не знаю толком?

— Вот и мы об этом же думаем, — согласился с ним Грязнов.

— Так вы Кургузова и пытайте! — обрадованно посоветовал Сохатый. — Ведь только он, гаденыш этот подзаборный, мог пришить по пьяни парашютиста. Он, он! И только он!

— Да видите ли, — не согласился с ним Грязнов, — Семен Кургузов, на которого вы сделали ставку и на которого столь старательно упираете, во время убийства Шаманина спал в поезде мертвым сном.

Было видно, что Сохатый едва сдержал себя, чтобы не наградить столичного сыскаря презрительной гримасой.

— Это он вам так говорит? Кургузый? В таком случае запишите, что в тот вечер я летал в Новосибирск на похороны моей бабушки.

— Записал бы, — хмыкнул Грязнов, — честное слово, записал бы. Но только в том случае, если бы вы смогли все это документально подтвердить. То есть билет до Новосибирска и прочее.

— А Кургузый, выходит, смог? — скривился в язвительной ухмылке Сохатый.

— Да, смог, — как-то очень уж буднично подтвердил Грязнов. — И в тот вечер, когда вы выслеживали Шаманина с Кричевским, науськанный и запуганный Семен Кургузов «рвал когти» в Хабаровск. Ну, а чтобы не быть голословным, вот показания проводницы вагона, в котором он тогда ехал.

Было видно, как при этих словах снова дернулась нервным тиком правая щека Сохатого, однако он вновь смог взять себя в руки и, тяжело вздохнув, словно устал доказывать свою невиновность, привел свой последний довод:

— А вы не думали о том, что эта бабенка и числа могла спутать? У них же в каждом рейсе по десять пьяных в вагоне. Да и сами не прочь стакан-другой заглотнуть. А?

— Возможно, и такое бывает, — опять согласился с ним Грязнов. — Да только на этот раз она никак не могла спутать числа, так как сразу же по прибытии в Хабаровск вынуждена была сообщить о пьяном пассажире бригадиру поезда, и Кургузов был тут же отправлен в хабаровский медвытрезвитель, откуда его выпустили только утром.

— И заметь, Губченков, утром следующего после убийства дня, — уточнил молчавший до этого Мотченко. — Что и зарегистрировано в журнале дежурного.

Стало слышно, как в дальнем углу кабинета, высоко под потолком, снова забилась в паутине несчастная муха.

Когда Вячеслав Иванович посмотрел на Губченкова, то поначалу даже опешил немного: на стуле, утопив голову в огромных ладонях, сидел не прежний нахраписто-злой Сохатый, готовый кому угодно рвать глотку, чтобы только восторжествовала справедливость, а сидел, скособочившись на стуле и сжавшись так, что чуть ли не вдвое уменьшились плечи, невзрачный и грязный, вконец опустившийся, обросший густой щетиной мужик.

— И будет тебе, Губченков, — раздался в тишине кабинета голос Мотченко, — предъявлено обвинение в предумышленном убийстве Сергея Шама-нина и покушении на жизнь командированного из Москвы Евгения Кричевского. А это, должен тебе напомнить, сто пятая, часть вторая. То есть вплоть до пожизненного заключения.

Сохатый оторвал голову от рук и будто в замедленном кино развернулся лицом к хозяину кабинета.

— Что?

Казалось, он еще не понимал всего того, что только что услышал. Но, наконец, смысл сказанного начал медленно проникать в его мозги, и он облизал губы. Сглотнул большим костистым кадыком, и было видно, как его глаза наполняются ужасом.

— Что?.. Какая сто пятая?..

— Уголовного кодекса России.

— Но я же… я же не убивал! — прижав руки к груди, крутанулся он к Грязнову. — Не убивал! Я вообще в тот вечер… я даже не знал об этом. Я… я только утром узнал, — бессвязно, словно его трясла лихорадка, бормотал Сохатый. — Не убивал я! Ну скажите, зачем мне это?

— В таком случае, кто?

Сохатый взглянул на Мотченко и мелко затряс головой.

— Н-не знаю. Матерью клянусь, не знаю!

— Не верю!

— Я же сказал, матерью клянусь!

— Хорошо, пусть будет так, — перехватил вопрос Грязнов, — хотя лично я тоже не верю в это. Но допустим… допустим, что вас действительно использовали втемную. Но ведь от пистолета, надеюсь, вы не станете отказываться?

Сохатый кивнул.

— В таком случае, уточняю свой вопрос. Кто передал вам пистолет, из которого стреляли в Шаманина и Кричевского. Только предупреждаю сразу: будете талдычить, что нашли его на улице, разговор пойдет другой и в другом месте. Надеюсь, вы понимаете, о чем я вам говорю?

Сохатый слизнул, видимо, окончательно ссохшиеся губы и вновь кивнул.

— Я слушаю. Кто?

Даже несмотря на свою мужицкую мощь, Сохатый боялся озвучить истинного владельца криминального «Вальтера». Однако страх оказаться стрелочником взял верх над остальными проблемами, и он, уткнувшись глазами в пол, глухо произнес:

— Шкворень! Это его ствол.

— Чего, чего? — подался к Сохатому хозяин кабинета. — Какой еще, к черту, Шкворень! Ты что, сучий потрох, за идиотов нас держишь? Или, может, поиздеваться надумал? Так я тебе сейчас такую парилку устрою, что ты, падла тифозная…

— Постой, постой, — осадил майора Грязнов. И уже повернувшись к Сохатому: — Вы что же, Петр Васильевич, поиграться с нами решили?

— А что ж я, сам себе буду яму рыть? — в порыве отчаяния дернулся со стула Сохатый. — Шкворень и дал! Осип Макарыч.

Грязнов вопросительно уставился на Мотченко. Мол, кто таков?

Видимо, еще не до конца поверив признанию Сохатого, Мотченко не сводил с него глаз, словно все еще надеялся уличить его в клевете и наговоре. Наконец разжал губы и не очень-то охотно пояснил:

— Шкворень Осип Макарыч, совладелец и генеральный директор российско-китайского акционерного общества «Шкворень и компания». Уважаемый в районе человек, коммерсант и бизнесмен. И то, что в каждом поселке района и в селах вновь заработали магазины, это его заслуга, Макарыча.

— И хозяин этих магазинов естественно Шкворень? — уточнил Грязнов.

— Ну-у, не то чтобы он лично, однако все они — дети его компании. Кстати, он же, Осип Макарыч, баллотировался на должность главы районной администрации, но не прошел, к сожалению.

Чувствовалось, что совладелец и в то же время генеральный директор российско-китайского общества является для начальника милиции едва ли не священной коровой, и Грязнов решил «не гнать лошадей». Если бы все это происходило в Москве, то там бы был совершенно иной разговор, но здесь, на Дальнем Востоке, в затерянном в тайге поселке, где каждый чиновник, а тем более олигарх местного значения считался едва ли не пупом земли, здесь были совершенно иные правила игры, которым надо было или подчиняться, или сразу же складывать с себя все полномочия.

— Послушайте, Петр Васильевич, а вы, случаем, на человека не наговариваете? — негромко и в то же время вполне доверительно спросил Грязнов. — Я ведь тоже человек, всякое могу понять.

— Наговариваю?.. — Сохатый медленно, словно на его шее висели трехпудовые вериги, поднял голову, и на его лице застыла гримаса внутренней боли. — Э-эх, гражданин начальник! Ну подумайте сами, зачем мне вся эта карусель? Я имею в виду того парашютиста, которого я и знать-то толком не знал, да вашего москвича, который тоже под пулю попал…

Вячеслав Иванович покосился на Мотченко, мол, что скажешь, майор? Однако тот молчал, то ли пораженный наговором Сохатого, то ли от того, что в его сознании что-то сдвинулось, и он мысленно прокручивал все те неприятности, которые могли упасть на его погоны, если вдруг все это окажется чистой правдой.

В кабинете Мотченко зависла долгая пауза. Потом послышался клокочущий кашель заядлого курильщика, и майор, с трудом пробиваясь через собственный кашель, произнес, уставившись взглядом в переносицу Сохатого:

— И зачем же он передал тебе этот пистолет?

— Шкворень?

— Естественно, Шкворень, коль ты показываешь на него. Ты что, должен был убрать Кургузова?

— Нет, нет! — словно боясь, что ему не позволят высказаться до конца, вскинулся Сохатый. — Я его должен был просто припрятать на квартире той марухи, где Семен жил. И все!

— Хренотень какая-то, — Мотченко пожал плечами. — Дать человеку ствол только для того, чтобы…

— Вот и я его о том же спросил, — заторопился Сохатый. — Зачем, мол, все это?

— Кого спросил, Макарыча?

От Грязнова не ускользнуло вполне дружелюбное «Макарыча», и это тоже можно было понять. Местный олигарх и начальник милиции были людьми одного круга, попивали вместе водочку, и для Мотченко он был именно «Макарычем», и никем иным.

— Ну да, кого же еще, Макарыча! — подтвердил Сохатый. — А на кой, мол, мне все это надо? А он мне и говорит: «Не твоего ума дело. Припрячь ствол и сваливай, пока ноги носят».

— И как же это ты мог бы ухитриться сделать? — с едва уловимой язвинкой в голосе спросил Мотченко.

— Да очень даже просто, — пожав плечами, уже более спокойно пояснил Сохатый. — Я же хотел у них на ночь остаться, ну, а днем, когда маруха Кургузого на работу свалит, послать его самого за водкой. Так что времени было бы вполне достаточно, чтобы пушку припрятать.

— И при этом заставить Кургузова уехать из Хабаровска? — уточнил Грязнов.

— Ну да.

— А ты, выходит, до этого времени тот ствол в глаза не видел?

— Как на духу говорю.

— Что ж, любопытно… Очень даже любопытно.

Вячеслав Иванович бросил вопросительный взгляд на Мотченко, тот утвердительно кивнул и включил диктофон.

— Ну а теперь, Петр Васильевич, давайте-ка по порядку. Как, когда и где с ним познакомились, я имею в виду Шкворня, и все остальное прочее.

Согласно кивнув, Сохатый вновь облизал губы, сглотнул костистый кадык и зашарил глазами по столу. Как понял Грязнов, в поисках курева. Мотченко тоже понял, в чем дело, и, что-то пробурчав себе под нос, достал из верхнего ящичка стола пачку «Явы», коробок спичек и все это протянул Сохатому.

— Бери.

— Что? Всю можно? — недоверчиво спросил тот.

— Ну а куда от тебя денешься, забирай.

Глубоко затянувшись, Сохатый снова кивнул, что означало «спасибо», и попросил:

— Можно я перекурю малость? В камере. Чтобы с мыслями собраться.

Глава 15

Назвав Шкворня и, очевидно, основательно проанализировав ситуацию, в которой он оказался благодаря все тому же «Макарычу», Сохатый, как это ни странно, немного успокоился, и когда его вновь ввели в кабинет Мотченко, он уже готов был со всей основательностью топить кого бы то ни было, тем самым спасая свою жизнь. Опустившись на стул и бросив взгляд на диктофон, он глубоко вздохнул, словно готовился нырнуть с головой в прорубь, и тут же спросил, поймав глазами взгляд столичного опера.

— А мне это зачтется как чистуха? Сами понимаете, могу все говорить, а мог бы и промолчать кое о чем.

— Кончай торговаться! — оборвал его Мотченко, признавшийся Грязнову, что не верит в то, что рассказал Сохатый. «Но почему?» — удивился Грязнов. «Да потому, что Сохатый, это — сохатый. Казалось бы, прет напролом, а на самом-то деле умен и хитер, как десять борзых, вместе взятых».

— Дак это же я так, к слову, — тут же спохватился Сохатый, сообразив, что слишком рано начал выставлять свои условия. — Ну что ж, записывайте.

— Макарыч на меня сам вышел, еще до того, как я по хулиганке на зону попал. Я в ту пору грузчиком горбатился, на станции. Ну, по мелочовке вещицу-другую из товарняка тиснешь да пропьешь тут же. А он тогда склады на станции держал, продовольственные и со смешанным товаром. Ну и пронюхал через кого-то про мои делишки. Позвал как-то к себе на склад, двери закрыл, пару бутылок водки с закусью выставил и напрямую этак говорит: «Не надоело тебе, Петро, мелочовкой перебиваться да пятаки сшибать? Сейчас с хищением на транспорте все строже и строже, поймают с рублевой хреновиной, а намотают так, будто вагон с тушенкой увел». Я молчу, жду, в какую степь он дальше поведет. А он разлил водку по стаканам и говорит: «Ну, за наше совместное дело». И залпом ее выпил. Я, само собой, отказываться не стал, не каждый день приходится очищенную водку пить. Зажевал. Он тогда хорошей колбасы нарезал. Копченой. Молчу дальше, а он и говорит: «Мужик ты, Губченков, похоже, надежный, именно такой помощник мне и нужен. Ну что, соглашаешься работать вместе?» — «Так это еще неизвестно, на что подписываюсь», — отвечаю. А он мне: «Не прогадаешь, парень. А главное — весь риск на мне. Ты же должен будешь только надежных мужиков организовать. Ну что?» Налил я еще полстакана и говорю: «Выкладывай дело».

Он замолчал, видимо, припоминая перипетии того разговора, и Мотченко, все больше хмурившийся по мере исповеди Сохатого, вынужден был напомнить о себе:

— Дальше!

— Да, конечно, — спохватился Сохатый. — Просто трудно вот так, сразу…

— А ты не торопись, времени у нас более чем предостаточно.

— Ну, значит, и выложил он мне все.

— То есть Шкворень? — уточнил Грязнов.

— Ну да, Макарыч. Мол, есть у него несколько местных клиентов, насколько я понял, директоров ресторанов, которые готовы закупать икру чуть ли не тоннами. Вот я и должен подыскать надежных мужиков, которые соображают в нерестовой рыбалке, загодя еще забросить их подальше в тайгу, на протоки, и уж по осени скупить у них оптом всю ту икру и балык, который они на нересте заготовят. И свезти все это в нужное место, куда Макарыч укажет.

— Кто должен был с ними рассчитываться?

— Я, — после короткого колебания ответил Сохатый. — Вся штука-то в том, что о Макарыче никто ничего не знал.

— Сети откуда? — продолжал допытываться Мотченко.

— Сети его. Японские. У него на складе еще припрятаны такие же.

— А лодки?

— Тоже его.

— Хорошо, оставим пока что это, — перехватил нить допроса Грязнов. — Что было дальше?

— Дальше-то? А дальше, значит, подрался я по пьянке в нашем кабаке, вот и угодил на зону по хулиганке. Там-то и познакомился с Кургузым, а потом уж и с Пашкой Стериным. Рассказал им про артельку, которую можно будет сколотить сразу после освобождения, сказал, что все начальные расходы беру на себя. Лодки, снасти, оружие, палатки и прочий там харч.

— Ты им говорил про Макарыча? — перебил Сохатого Мотченко.

— Зачем? — удивился тот. — Я уж, честно говоря, думал, что и он про меня забудет. Два года все-таки отбарабанил. Ну а когда вышел, он тут как туг. Опять же таки пригласил к себе на склад, водчонки с закусью поставил, да и говорит: «Не забыл про мое предложение?» Помню, говорю. А он мне: «Вот и ладненько. Иди сейчас в кадры — мне как раз менеджер по закупкам нужен. Зарплата, конечно, не ахти какая, но если икорку с балычком на промышленный поток поставишь, то деньги будешь иметь царские». Вот и сосватал я тогда Назарова с Кургузым. А тут еще Пашка Стерин освободился, так что и его тоже…

— И икра пошла, — негромко произнес Грязнов.

— Да.

— Яйца бы тебе оторвать за это! — вскинулся было Мотченко, однако тут же спросил: — Кому он сбывал икру?

— Это ту, что в прошлые годы?

— Пока что за прошлые годы разговор идет!

— Не знаю, матерью клянусь, не знаю. Одно могу сказать. Я ему как-то насчет деньжат заикнулся, чтоб прибавил, — риск-то все-таки большой, а он мне в ответ: «Это ты рискуешь-то? Да прошлой зимой, говорит, человек один с нашей икрой погорел, а ты даже слыхом об этом не слыхивал». И передразнил еще меня: «Риску-у-ет он».

— Хорошо, обо всем этом чуток позже. А сейчас… — Вячеслав Иванович посмотрел на Мотченко, словно хотел проникнуться его реакцией на рассказ Сохатого, и сказал: — А сейчас вернемся к тому дню, когда был убит Сергей Шаманин и ранен Евгений Кричевский.

И опять Сохатый сник, сгорбился на стуле, будто все время ждал и боялся этого вопроса.

— Итак… — поторопил его Мотченко. — Только предупреждаю сразу, без вранья. Начнешь лапшу на уши вешать — зачтется.

— Зачем мне это? — буркнул Сохатый. — И без того грехов хватает. В общем, во второй половине дня это было. Ну да, я как раз с обеда вернулся. А тут на склад Семен прибегает, Кургузый, значит. Вызвал меня и говорит: так, мол, и так, засек его Маринкин муженек, который парашютистом работает. Мол, этот самый Шаманин егo по ножу узнал, который в землянке сгоревшей остался. А сам с похмелья, вида страшенного, морда опухшая, да и ручонки трясутся так, что не приведи Господь. Короче, выпалил все это мне да и спрашивает, что теперича ему делать. Боится, мол, что Маринкин муженек его в милицию сдаст.

— Та-ак, — протянул Грязнов, — это уже интересно. И что же дальше?

— Ну я, честно говоря, и сам перетрухал малость, — расколется ведь гад на первом же допросе. Однако, как мог, успокоил и приказал, чтобы домой шел и глаза не показывал, пока я не приду. А сам в это время к Макарычу. Рассказал ему все как есть, думал даже, что он этого гаденыша изничтожит тут же, однако он даже материться не стал. Почесал в затылке да и говорит: «Утро вечера мудренее, так что не будем пока спешить. Но своему козлу скажи, чтобы ноги его в Стожарах не было. Я сейчас возьму билет до Хабаровска, отнесешь ему и прикажешь, чтобы весточку оттуда дал. А чтобы не бедствовать по первому времени, десять штук ему сунешь». Так я и сделал. Отнес этому козлу деньги с билетом, наказал по какому телефону позвонить или пару строк черкануть на крайний случай и тут же домой пошел. А утром слышу…

Сохатый скривился, словно от зубной боли, просяще посмотрел на хозяина кабинета:

— Можно я еще закурю?

Дрожащими пальцами достал сигарету, сломал одну спичку, другую, в конце концов все-таки прикурил и, глубоко затянувшись, тяжело, с хрипом закашлялся.

Покосившись на Грязнова, Мотченко хотел уж было рявкнуть на него, чтобы продолжал свою исповедь, однако Вячеслав Иванович не торопился. В нем словно проснулся тот знаменитый на всю Москву сыщик и мастер допросов Грязнов, который внутренне чувствовал, когда надо нажимать, а когда послабление дать подследственному. Как говорится, все мы люди, все человеки, и ничто человеческое нам не чуждо.

Затянувшись еще несколько раз и аккуратно затушив оставшийся «бычок» о широченную мозолистую ладонь, Сохатый столь же аккуратно положил его обратно в пачку и уже более спокойно продолжил:

— Ну а утром слышу разговор на станции: парня, мол, какого-то застрелили. А другого ранили. Я-то поначалу даже не придал этому никакого значения, мало ли что по пьяни случается, как вдруг узнаю, что убитый — тот самый парашютист, который девчонку у Кургузого увел. Честно скажу, испугался. Думал, его работа. Нажрался на те деньги, что я ему дал… Однако мужиков на станции порасспросил, и те сказали, что видели, как Кургузого в вагон загружали, а Васяня, это грузчик из магазина, провожал его. Расспросил аккуратно Вася-ню, — так и есть, уехал Семен. Так кто же, думаю, парашютиста того?.. Бросился к Макарычу. А тот такое рыло скорчил, будто вообще об этом знать ничего не знает. Я у него и спрашиваю: «Может, мужиков-то наших снять с реки? А он мне: «Зачем? Кто-то это дерьмо пришил, а мы-то здесь при чем? Пусть рыбалят». Ну я и успокоился. Действительно, мы-то здесь при чем? Тем более что стреляли не в него одного, но и в этого парня, командированного. Ну а тут позвал меня как-то к себе Макарыч да и говорит: «Замазаны мы с тобой, Петро, по самые яйца. Так что надо выкарабкиваться. Свезешь, — говорит, — этот ствол Кургузому да спрячешь у него понадежнее, но так, чтобы он не прознал про это». И добавляет: «Делай, что приказано, иначе свистеть нам с тобой на всю катушку».

Сохатый замолчал и, словно спущенный баллон, понуро сидел на стуле, ожидая своей участи. Судя по его состоянию, он выложил все, что знал, и допрашивать его дальше уже не имело смысла.

— Ясно, — подытожил услышанное Грязнов и покосился краем глаза на майора. Мол, командуй, все-таки ты здесь хозяин, тебе и дела вершить.

Мотченко понял его правильно. Достал из стола стопку чистой бумаги, шариковую ручку, положил все это на край стола.

— Значит, так, Губченков. Сейчас тебя определят в соседний кабинет и опишешь все, что здесь рассказал. И вот что еще: постарайся вспомнить каждую фамилию, имя или погоняло, которое упоминал твой Макарыч.

Понуро кивнув, Сохатый покосился на Грязнова и поднялся со стула, привычно заложив руки за спину…

— Ну что скажешь, Афанасий Гаврилыч? — произнес Грязнов, когда Сохатый скрылся за дверью.

Мотченко долго молчал, постукивая костяшками пальцев по столу, наконец перевел взгляд на Грязнова и без особого энтузиазма в голосе пробурчал:

— Свежо предание…

— Чего так?

— Будто сам не понимаешь.

— И все же?

— Да понимаешь ли, смысла не было Шкворню идти на такое преступление. Я имею в виду убийство Шаманина и москвича…

— Считай, что два убийства, — поправил его Грязнов. — То, что Кричевский остался жив, совершенная случайность. Стреляли не в плечо и не в ногу, а в голову.

— И все-таки главной целью был Шаманин, — продолжал стоять на своем Мотченко. — Что же касается Кричевского, то в него просто вынуждены были стрелять, когда убийца ломился через кедровник с места преступления.

— Ну, это, положим, всего лишь версия следствия, — пожал плечами Грязнов, — однако не будем толочь воду в ступе. Так все-таки, почему ты столь упорно отрицаешь причастность Шкворня к убийству Шаманина и попытке убийства Кричевского.

— Да потому, — с твердой убежденностью в голосе произнес Мотченко, — что я довольно хорошо знаю Макарыча, и то, что здесь наговорил на него этот уголовник…

«Эка куда тебя понесло», — усмехнулся Грязнов, вновь акцентировав внимание на «Макарыче». Впрочем, хозяин кабинета тоже, видимо, сообразил, что перегибает палку, отстаивая доброе имя столь уважаемого в районе земляка, и уже без лишних эмоций и более спокойно прояснил свою позицию:

— Если даже все то, что здесь рассказал Сохатый, чистой воды правда, то все равно концы с концами не сходятся. Понимаешь, смысла не было Макарычу убивать Шаманина. Он в любом случае сухим выходил из воды. Улик-то прямых против него нет, а все эти наговоры…

— В чем-то, пожалуй, ты и прав, — вынужден был согласиться Грязнов, — но именно эта кажущаяся необоснованность убийства и настораживает меня более всего. К тому же, как это ни прискорбно, уважаемый Афанасий Гаврилыч, мы старательно стараемся забыть ту информацию, что пошла о шкуре для президента, и факт убийства уссурийского тигра, которого обнаружил именно Шаманин, а не Венька Пупкин из леспромхоза. Вот так-то, дорогой мой! И если я не полный профан в сыскном деле, то Шаманин должен был сделать какие-то свои собственные выводы относительно этого тигра.

— И все-таки… — попытался было возразить Мотченко, однако Грязнов остановил его движением руки.

— Но и это еще не все. Мы опять же таки очень старательно обходим стороной те «пальчики», что оставлены на внутренней планке «Вальтера». И мне хотелось бы идентифицировать их с отпечатками пальцев столь уважаемого тобой Макарыча. К тому же мне лично хотелось ознакомиться с полной объективкой на господина Шкворня, а также…

Говорится, мастерство не пропьешь. И уже полностью войдя в свою прежнюю роль, Грязнов пункт за пунктом наговаривал план оперативной разработки «Макарыча», уже не обращая внимания на то, нравится это хозяину кабинета или нет.

Закончил же свой монолог прямым указанием для Мотченко:

— И последнее, Гаврилыч. Надо срочно произвести не только региональный, но и московский запрос по красной икре. Кто из оптовиков попался в настоящее время на этом деле и кто поставлял ее. Если мне не изменяет чутье, цепочка здесь может получиться многоярусная и весьма интересная.

Как некогда в былые времена, Вячеслав Иванович потер руки, однако, вовремя сообразив, что возможности начальника милиции это не та корзина возможностей, которыми пользовался генерал Грязнов, произнес негромко:

— Впрочем, Москву и Центральный регион я беру на себя.

Следователь прокуратуры, который вел столь необычное для Стожар уголовное дело, разрешил отправить вещи Кричевского его матери, и, уже поздним вечером вернувшись в гостиницу, Вячеслав Иванович достал из шкафа спортивную сумку Евгения и начал складывать в нее «командировочный набор» человека, который догадывался, что командировка эта продлится не один день и, видимо, не одну неделю. Совершенно новый спортивный костюм, вполне приличные адидасовские кроссовки, запасные джинсы, две рубашки и три футболки, мягкие тапочки и два пакета с нижним бельем: в одном, видимо, уже грязное, в другом — чистое. В отдельный кармашек сложил бритвенные принадлежности, флакончик с туалетной водой и расческу. Поверх всего упаковал коробку с диктофоном, в которую самим хозяином уже были сложены аккуратной стопочкой те записи, которые он сделал во время командировки, а также уже исписанные Кричевским блокноты, в которых он также делал свои рабочие записи, помимо того, что записывал на диктофон.

Когда Вячеслав Иванович разговаривал со следователем прокуратуры, тот заверил, что все это уже отработанный следствием материал, не представляющий какого-либо интереса по факту ведения уголовного дела, и Грязнов «весьма обяжет следствие», если отправит все это матери Кричевского.

Вячеслав Иванович уже застегивал длиннющую «молнию» на сумке, как вдруг что-то торкнуло в его сознании, и его рука замерла на полпути. Покосился на коробку с диктофоном и совершенно непроизвольно для себя вытащил ее из сумки. Достал из коробки дорогой японский диктофон на батарейках, проверил, вставлена ли в него кассета, и чисто интуитивно, еще сам не осознавая до конца, зачем он все это делает, перемотал запись и включил «воспроизведение».

Судя по всему, эта запись была сделана здесь, в этом самом номере, во время последней встречи Кричевского с Шаманиным, когда они неторопливо попивали коньячок и въедливый, как все гринписовцы, Кричевский «добивал» те вопросы по таежным пожарам, которые могли бы помочь ему в дальнейшей работе для объективного анализа этой общероссийской беды. Прислушиваясь к вопросам и ответам, которые перемежались характерным бульканьем коньячной бутылки, Грязнов не забывал и себя, любимого, заваривая в объемистой кружке чай, как вдруг очередной вопрос Кричевского заставил его затаить дыхание.

«Слушай, Серега, и все-таки, что с тем тигром, которого в седловине нашли? Я ведь не полный дурак и вижу, что здесь что-то не то. Да и Безносов словно опущенный какой-то был, когда за мужиками на табор пришел».

Раздалось непродолжительное бряцанье вилок о тарелки с закуской и — снова голос Кричевского:

«Только не убеждай меня, что он в силу своей охотоведческой должности столь сильно за этого тигра переживал. Я же не один день с ним общался, так что все равно не поверю».

Стараясь не пропустить ни слова из того, что скажет Шаманин, Вячеслав Иванович положил ложечку рядом с кружкой и так же тихо присел на краешек кресла.

«Ишь ты, знаток человеческих душ…» — без особого энтузиазма в голосе пробурчал Шаманин, после чего наступило довольно длительное молчание, которое было нарушено все тем же характерным бульканьем. «Скрывать от тебя мне в общем-то нечего… Понимаешь, я еще сам должен во всем этом дерьме разобраться. К тому же эта стрельба на лесосеке… Короче, что-то не так с этим тигром складывается, мать бы его в дышло! Сначала телефонный звонок из Хабаровска, который приняли за очередную провокацию, потом вдруг этот тигр в седловинке…»

Видимо посчитав, что столичному гринписовцу только помешает излишняя информация при написании отчета по командировке, Шаманин оборвал себя на полуслове и теперь уже замолчал, кажется, совсем надолго. Судя по незаконченной фразе, он догадывался, а возможно, что и знал нечто такое, что не положено было знать Кричевскому.

Кричевский не обиделся, он просто вынужден был напомнить о себе:

«Что “и”, Серега? Я же все равно не отступлюсь от тебя. Так что, колись! Не будь ты тем, чем щи наливают».

«Это чем же их наливают?»

«Чумичкой! — хохотнул Кричевский. — Ну же? Колись, Серега!»

Судя по ворчанию Шаманина, тот понимал, что сказавши «а», придется говорить и «б», и, видимо, не очень-то охотно пробасил:

«Пристал, как репей к заду. Знал бы… Короче, я и сам удивляюсь, что Безносова еще не арестовали в связи с этим тигром. Понимаешь, какая срань получается? Тигра того завалили, можно сказать, именно пулей Безносова, которую он тут же признал, как только извлек ее из-под шкуры. И можешь понять его состояние».

«Ты… ты в этом точно уверен?» — перебил Шаманина взволнованный Кричевский.

«В чем уверен? В том, что он признал свою пульку? Так это ясней ясного было. Он же специальные насечки делает, когда на большого зверя идет. Чтобы с первого же выстрела завалить того же косолапого или еще какую зверюгу. Так что в этом отношении ошибки быть не могло».

«И что? Что дальше?»

«Что дальше?.. — не очень-то охотно пробурчал Шаманин и вздохнул. — А дальше сплошной триллер получается. Безносов вспомнил, что незадолго до этого у него выпросил несколько таких пулек его сосед, Тюркин, что сторожем в леспромхозе работает…»

«Это что, тот самый Виктор Тюркин?»

«Да, тот самый. Тюркин. И когда мы сопоставили с ним некоторые факты, Безносов вспомнил, что этот самый Тюркин должен находиться на лесосеке, и он же настоял на том, чтобы взять его по горячим следам. — Он замолчал и чуть погодя закончил, матерно выругавшись при этом: — Ну а остальное… все остальное ты знаешь».

Вновь послышалось характерное бульканье, негромкий стук донышком бутыдки о стол и голос Шаманина:

«И давай-ка — все об этом, и без того тошно».

Однако Кричевский думал совершенно иначе, да и настроен был, судя по всему, по-боевому.

«Слушай, Сережа, не хочешь говорить — не говори. Но ты же знаешь, насколько мне все это интересно. К тому же все это останется между нами. Завтра утром я уезжаю в Хабаровск, оттуда — в Москву, не стану же я ваши стожаровские заморочки в экологический журнал выносить».

Неизвестно, что подействовало на Шаманина, но было явственно слышно, как он вздохнул и, сдаваясь просьбе Кричевского, пробасил:

«Заморочки… Это, Женя, не заморочки. Это то самое, что квалифицируется, как браконьерство в особо крупных размерах и карается лишением свободы сроком до двух лет».

Слушая не особенно радостное признание Шаманина, Грязнов невольно улыбнулся. «Квалифицируется… в особо крупных размерах… карается…» — это были слова человека, который неплохо знал Уголовный кодекс России.

Видимо, на это же обратил внимание и Кричевский.

«Извини, конечно, если неправильно выразился, но теперь-то, надеюсь, ты скажешь мне, в чем дело?»

«Дело в шляпе, шляпа в игле, а игла в яйце», — пробурчал Шаманин и рассказал Кричевскому о той землянке с бутылями красной икры, от которой пошел пожар, да еще о том, что признал по рукояти охотничьего ножа хозяина выгоревшей землянки.

Это признание Шаманина озадачило Кричевского, и он после недолгого молчания неуверенно произнес:

«Слушай-ка, но ведь если все это время твой Кургузый рыбачил у подножия сопки, то ведь, крути не крути, а он должен был слышать тот выстрел на седловинке».

Он сделал ударение на слове «тот», и было ясно, что именно он хотел этим сказать.

«Вот и я о том же подумал, — признался Шаманин. — Не мог Семен не слышать того выстрела, если, конечно, не был на тот момент пьян в стельку».

«И что?»

«Да ничего, — пробурчал Шаманин. — Я же до того, как к тебе прийти, этого козла навестил. Дома, естественно. Сказал ему про нож, про пожар в землянке, и уже когда уходил, спросил как бы ненароком, кто кого прикрывал на той сопочке: он Тюркина или Тюркин его, когда тот тигра сторожил».

«И что?»

«Да ничего. Думал, расколется гнида, а он только глазами на меня заморгал да бубнит свое: “Какой тигр, Серега? Ты че, сдурел? Знать не знаю никакого тигра. К тому же Витька Тюркин на Шкворня пашет, а я сам на себя”».

«А Шкворень… это кто такое?»

«Спрашиваешь, кто такой господин Шкворень? — с язвинкой в голосе произнес Шаманин. — О-о-о, это отдельная песня. Это наш местный олигарх, который, думаю, уже давным-давно мог бы жить припеваючи на том же Кипре или в Греции, прикупив там какой-нибудь островок для собственных нужд, однако он настолько прочно укоренился в Стожарах, что, думаю, пока жареным не запахнет, он отсюда не слиняет. К тому же он баллотируется на пост главы района, а это, как сам понимаешь, уже полная власть, то бишь полнейший беспредел, и конституционная неприкосновенность личности».

«И ты думаешь, что тот тигр?..»

«Не знаю, пока что ничего не знаю, но докопаться до этого все-таки попытаюсь».

«Но ведь если он обладает такой властью в регионе…» — попытался было вмешаться Кричевский, однако его тут же перебил резкий выпад Шаманина:

«Слыхал, поди, про то, что волков бояться — в тайге не сношаться? Так вот и здесь такой же расклад. К тому же я не полный дебил, чтобы на рожон лезть».

«А если все-таки этот тигр — дело рук Безносова? Все-таки и пули его, и эта дуэль на реке, когда Евтеев и Тюркин практически одновременно выстрелили друг в друга? Тебе не кажется все это по крайней мере странным?»

Этот гринписовский эколог озвучил практически то, о чем все это время думал и он сам, Грязнов, и на чем была выстроена формула обвинения, выдвинутая следователем прокуратуры, и Вячеслав Иванович не мог не насторожиться.

«Исключено!» — убежденно произнес Шаманин.

«Но почему?»

«Да потому, что я Безносова знаю с детства, и он за каждую зверюгу в тайге глотку готов вырвать».

«Это не довод и тем более не алиби», — резонно заметил Кричевский.

«Ну-у, положим, это у вас, в Москве, вера в человека — не довод, а у нас, слава богу, это тоже в расчет идет. И когда надо будет сказать…»

«Ты что, обиделся?» — удивился Кричевский.

«Ну, зачем же обижаться-то? Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не попрешь».

«Ладно уж тебе… извини».

Впервые за всю эту часть разговора послышалось характерное бульканье, все тот же негромкий стук донышка бутылки о стол и нарочито ворчливый голос Шаманина:

«Ты шарманку-то свою не забудь вырубить. Сам же говорил, кассета на исходе».

Несколько ошеломленный услышанным, Грязнов послушно, словно эти слова парашютиста были обращены к нему, выключил диктофон.

— Лихо!

В его голове, подобно программам при настройке телевизора, один за другим включались, казалось бы, давно атрофированные участки мозга, некогда отвечавшие за его профессиональные навыки, и уже полностью заработавший мозг тут же выдал несколько версий покушения на Шаманина и Кричевского, завязанных на той самой пуле от охотничьего карабина, которую, по признанию Безносова, он отдал своему соседу Виктору Тюркину. Да вот только так ли все это было на самом деле?

Тюркина с Евтеевым уже не допросить, да и на гибель этих двух мужиков можно смотреть с разных точек зрения.

Стараясь успокоиться и хоть немного собраться с мыслями, Вячеслав Иванович отпил глоток настоянного чая, невольно передернул плечами и, поднявшись с кресла, прошел к резной работы буфету, в котором держал бутылку вполне приличного армянского коньяка. Подлил в стакан с чаем несколько капель дурманяще пахнущей жидкости и снова опустился в кресло. Сел и углубился в «раскадровку» той информации, которую только что получил благодаря диктофонной записи Кричевского.

Все это требовало более серьезной обкатки, не говоря уж о дополнительной информации, на которую можно было бы опереться при разработке возникших версий, и Грязнов непроизвольно потянулся рукой к телефонной трубке. Однако прежде чем набрать номер домашнего телефона Мотченко, покосился на часы. Стрелки показывали хоть и позднее время, но все-таки на грани приличного, и он, предварительно откашлявшись, снял трубку.

— Извини, Гаврилыч, не спишь?

— Уснешь тут с вами, москвичами, — видимо, специально для всеслышащих ушей жены сказал Мотченко. — Вы и на том свете достанете.

— Это уж точно, — согласился Грязнов и перешел на более серьезный тон: — Может, уделишь пару минут? Жена не будет ругаться?

— Привыкла, — буркнул Мотченко и, видимо для пущей значимости, слегка повысил голос: — Так что у вас, товарищ генерал?

— Сам понимаешь, по пустякам звонить бы не стал, однако здесь такое дело… — и он вкратце пересказал последнюю запись на диктофоне, которую буквально за час до того, как он пошел провожать Шаманина, сделал Кричевский.

Закончив пересказ и не вдаваясь в собственные выводы по этому поводу, спросил без особого нажима в голосе:

— Ну и? Что думаешь?..

Ошарашенный услышанным, Мотченко молчал, и его, в общем-то, можно было понять. Впрочем, молчание затягивалось и Грязнов вынужден был прийти своему коллеге на помощь:

— Если не против того, чтобы выделить мне еще пару минут и выслушать мое личное мнение…

— Господи, какие, к черту, «пары минут», говорит!

— Я бы воздержался сейчас от того, чтобы тренькать об этой записи в прокуратуре, и попытался бы прояснить кое-что относительно Безносова и Виктора Тюркина.

— А Тюркин-то здесь при чем? — поначалу даже не «врубился» Мотченко, видимо полностью зациклившийся на упоминании про «Макарыча». — Его же уже похоронили давно. И, насколько мне известно, никаких претензий к. нему со стороны следствия…

— Даже не сомневаюсь, что у вашей прокуратуры и у следователя к нему никаких претензий нет, — начиная злиться, прервал Мотченко Грязнов. — Но лично мне хотелось бы знать, работал ли Тюркин на вашего Макарыча?

Осознавая в душе, что излишне повышенный тон и давление на Мотченко ни к чему хорошему не приведут, он оборвал себя и, отхлебнув дурманящего чая, уже более спокойно произнес:

— Короче так, Афанасий Гаврилыч. Если ты меня хоть немного ценишь, как сыщика…

— Господи, да о чем ты говоришь! — возмутился Мотченко. — Но здесь настолько все неожиданно и-и-и…

Он замолчал было, видимо, подыскивая наиболее нейтральное определение, как вдруг выпалил обрадованно:

— Слушай, Вячеслав Иваныч, а может, я к тебе сейчас подойду? Через пять минут у тебя буду. А? Ведь не по телефону же о таких вещах говорить?

— Принято, — согласился с ним Грязнов. — Только учти, у меня всего лишь граммов двести коньяка осталось, а буфет уже закрыт.

— Ну, об этом, положим, можешь не волноваться. Я и закуску с собой прихвачу…

Глава 16

Иной раз даже вечерами в постели, когда и не спалось, и не читалось, да и телевизор с его галиматьей на экране не очень-то хотелось смотреть, Грязнов начинал философствовать, размышляя о том, что же такое на самом деле память. Что же это за субстанция такая, которая возвращает тебя в давно забытое прошлое, и не просто возвращает мысленно, что еще можно было бы понять, но и возвращает человеку те навыки, которые, казалось бы, уже потеряны навсегда. Вячеслав Иванович давно не ощущал себя ни генералом милиции, ни зубром уголовного розыска, которого знал и побаивался авторитетный мир криминальной России, и уже не сомневался в том, что ему ни-ко-гда не восстановить те профессиональные навыки сыщика, которые он приобрел за годы работы в уголовном розыске. И уж тем более никогда не выдвинуть вполне реальные, обоснованные рабочие версии, от которых можно было бы плясать, как от той самой знаменитой печки.

А вот поди же ты, что делает, родимая! Стоило ему окунуться в реальное уголовное дело, — и все то, что, казалось бы, уже напрочь забыто и потеря но, не просто всколыхнулось в нем, но даже получило какой-то совершенно новый в качественном отношении импульс, и он теперь знал, точнее говоря, догадывался на каком-то подсознательном уровне, где и в каком направлении надо рыть дальше, чтобы выйти на след истинного преступника.

Впрочем, след уже был взят. Дело оставалось за малым.

Испросив у Мотченко разрешения еще разок, причем с глазу на глаз, потолковать с Сохатым, Вячеслав Иванович уже в восемь утра был в отделении милиции, и как только в оккупированный им кабинет «хозяина» ввели Губченкова, кивком отпустил милиционера и, обращаясь непосредственно к задержанному, произнес негромко:

— Не будешь возражать, что столь рано подняли?

На костистом лице Сохатого, которое со времени его задержания вытянулось, казалось, еще больше, проскользнуло нечто похожее на горькую усмешку, и он глухим от напряжения голосом пробормотал, уставившись отрешенным взглядом в окно:

— Издеваться изволите, гражданин начальник?

— Да Господь с вами, Петр Васильевич! Даже в мыслях ничего подобного не было.

— Тогда не вам ли не знать, каково мне сейчас! — уже с надрывной тоской в голосе произнес Сохатый.

— Что, хреновато?

— А вы как думаете? — вскинулся глазами Сохатый. — Я еще понимаю — зону топтать по делу, но когда из-за какого-то гада, который подкинул тебе замаранный ствол, на расстрельную статью идти, это…

Он крутанул головой, словно его пробил нервный тик, и уже совершенно упавшим голосом закончил:

— Рано подняли… Да знали бы вы, что я вообще ни одну ночь глаз не сомкнул.

— Что, боишься, «паровозиком» пойдешь? Все на тебя повесят?

— Боюсь, — покосившись на Грязнова и обреченно вздохнув при этом, признался Сохатый. — Боюсь! И оттого боюсь, что я лучше кого бы то ни было этого гада знаю. И если уж он решил ни в чем не повинного мудака Кургузого под вышак подвести, то ему ничего не стоит теперь и всю колоду перетусовать.

— Гад, насколько я догадываюсь, это твой хозяин, Шкворень? — уточнил Грязнов.

— Ну а кто же еще? Он и есть — Осип Макарыч Шкворень. При его-то связях в прокуратуре да в самом Хабаровске…

Он замолчал и безнадежно махнул рукой.

— Я еще удивляюсь, с чего бы это со мной до сих пор валандаются, а не всучили приговор.

Как бы пропустив мимо ушей «крик души» Сохатого, Грязнов кивнул ему на стул и, когда тот сел, спросил негромко, стараясь не давить на психику:

— А что, у него действительно крутые завязки в Хабаровске?

— Круче не бывает. Причем не только в Хабаровске, но и в вашей Москве.

— Икра?

Теперь уже Грязнов в упор рассматривал сгорбившегося на стуле мужика.

— Ну! — кивком подтвердил Сохатый: судя по всему, он окончательно определился относительно своего хозяина. — Однако не только икра.

— Рыба? — закосил под наивного дурачка Грязнов.

— Господи, да о чем вы! — вскинулся от столь непролазной наивности Сохатый. — Рыба… Рыбка — это так… мелочевка, для карманных расходов.

— И даже амурская осетринка? — забросил удочку Грязнов, уже догадывающийся о тех километрах паутины из японских сетей, поставленных батраками ухватистого Макарыча.

— И осетринка тоже! — разъярился Сохатый. — Вместе с черной икоркой, которую он поставляет не только в столичные рестораны, но и на столы особо нужных людей! Причем не в Хабаровске, а в вашей Москве! Но даже не это главное, хотя навар тысячепроцентный.

— Панты? — догадался Грязнов.

— Да. Медвежий Желчный пузырь, ну и как побочный товар — шкуры того же тигра, рыси да медведя. Нынче, говорят, для богатых в Москве особый шик, чтоб на стене висела шкура медведя или той же рыси.

Вячеслав Иванович слушал Сохатого, которому уже нечего было скрывать, и его буквально распирало от ненависти к своему бывшему «благодетелю», и в его голосе прорисовывалась еще не до конца сформировавшаяся версия того, что случилось в Стожарах.

— Слушай, Петр Васильевич, — негромко произнес он. — Ты же, надеюсь, довольно неплохо знал Тюркина?

— Это что, Витьку, что ли?

— Ну! — подтвердил Грязнов, невольно поймав себя на том, что уже довольно прочно вжился в дальневосточную лексику, где это самое «ну» заменяет едва ли не половину словарного запаса не очень-то болтливых мужиков.

— Так он ведь уже того…

— Само собой, что «того». Но это еще ничего не меняет, и мне бы хотелось уточнить кое-что.

Все-таки Сохатый не зря поимел свою кликуху и, начиная догадываться, куда клонит столичный опер, сразу же насупился и, покосившись на плотно прикрытую дверь, словно боялся того, что его могут подслушивать, едва слышно произнес:

— Я… я много чего знаю. Даже то знаю, о чем эта сука подколодная и сама хотела бы забыть. А вы… вы обещаете помочь мне?

Сохатый явно торговался, и Грязнов не осуждал его за это. Мужика можно было понять.

— Помогу, — пообещал Грязнов. — Но только в том случае, если мы пойдем в одной упряжке.

— То есть полная чистуха и ничего более, кроме правды? — хмыкнул Сохатый.

— Точно так.

— Хорошо, — после недолгого колебания произнес Сохатый. — Спрашивайте!

— Тюркин! Он что, тоже пахал на Шкворня?

— Ну!

— Рыбалил? Икру солил?

Сохатый прищурился на Грязнова, слизнул языком губы и негромко попросил, кивнув головой на пачку лежащих на столе сигарет:

— Вы позволите? Во рту все пересохло.

— Да, закуривай.

Прикурив от зажигалки, он затянулся и сказал, как о чем-то совершенно ненужном ему:

— Рыбалил, говорите? Икру солил?.. Не-е-ет. Витюша у нас по-крупному работал, он на зверя ходил. На того же марала, когда заказ шел на панты, на медведя, баловался рысью, да и тигра, бывало, мог выстрелом в глаз уложить.

Познав потаенные нюансы охотничьего дела и довольно долго живя в Пятигорье, где тоже были свои асы промыслового дела, Вячеслав Иванович верил услышанному.

— Так он что, действительно белку в глаз бьет?

Видимо, догадавшись, что зацепил опера за живое, Сохатый усмехнулся:

— Ну, насчет «белки в глаз» я вам, конечно, ничего не скажу, а вот то, что он монету с двадцати метров из карабина сшибал, так это я сам видел. И когда услышал про тигра, которого будто бы одним выстрелом уложили…

— Тюркин?

— Даже не сомневаюсь в этом.

Сохатый замолчал, молчал и Грязнов, в упор рассматривая задержанного. Наконец спросил негромко:

— Выходит, этот самый Тюркин разбирался в зарядах и знал, на кого с чем идти?

— А то нет? — удивился Сохатый. — У него случился однажды прокол с медведем — едва увернулся от его лапы после выстрела, так он с тех самых пор каждый заряд до ума доводит. Чтобы, значит, без осечки все было, с первого выстрела.

«Каждый заряд до ума доводит… чтоб без осечки все было, с первого выстрела… Но при этом выпросил несколько штук “именных” патронов у Безносова. Зачем?»

Мысли еще не складывались, но в голове уже сформировалось нечто похожее на звенья вполне реальной рабочей версии, правда, пока зыбкой.

«Именные» патроны. Одним из них был убит тот самый уссурийский тигр, о котором было телефонное предупреждение из Хабаровска… Но и это еще не все.

Во-первых. Если принять за исходную точку тот факт, что тигр на седловинке был завален специально для начальника Стожаровской охотинспекции Безносова, то где гарантии того, что этот тигр будет найден?

Впрочем, эту закавыку можно сразу же вычеркнуть из «вопросника».

Не понаслышке зная, что такое охотничье хозяйство, даже столь обширное, как Стожаровский регион, можно при желании навести на любую точку в тайге тех же вертолетчиков или уже проплаченных охотников, которые сразу же дадут необходимые следствию свидетельские показания, и если этот уссурийский тигр был завален действительно под Безносова, то ему, в первую голову, и отвечать.

«Та-ак, хорошо, — рассуждал Грязнов. — А что тогда во-вторых?»

Не случись того, что тигра на пожаре обнаружил Шаманин, о чем сразу же рассказал Безносову, и не случись того, что сам Безносов обнаружил свой карабин на лесосеке у Тюркина…

Вот и выстроилась вполне ясная логическая цепочка, которая и подтверждалась арестом начальника стожаровской охотинспекции Иннокентия Безносова.

Причем обвинение было выдвинуто сразу по двум статьям Уголовного кодекса России. Умышленное убийство уссурийского тигра, давным-давно занесенного в Красную книгу и за убийство которого грозит вполне реальный срок с дальнейшим отстранением от данного вида работы, и предумышленное убийство все тех же Тюркина и бригадира лесорубов Евтеева, которых он якобы уложил, чтобы скрыть тем самым свое преступление.

Что и говорить, круче не придумать.

И уже обращаясь непосредственно к Губченкову, Грязнов спросил:

— Меня интересуют взаимоотношения между твоим хозяином и Безносовым. Они ладили между собой?

— Что-о-о? — Сохатый, по-видимому, поначалу даже не понял вопроса. — Ладили ли они между собой?..

Казалось, его удивлению не будет конца.

— Спрашиваете, ладили ли они промеж собой?!

Он вдруг рассмеялся густым, гортанным смехом.

— О чем вы говорите?! Они же враги страшенные! И я еще удивляюсь, как это Безносову удается до сих пор топтать земельку. Они же…

И он даже руками взмахнул, не в силах подобрать нужного сравнения.

Грязнов уже догадывался, что не так уж все и просто во взаимоотношениях стожаровского «хозяина» и главного охотинспектора, о котором он был наслышан как о неподкупном человеке. Он по себе лично и по своей работе в Пятигорье знал, что для каждого мил не будешь, тем более для таких людей, которые мнят себя едва ли не полновластными хозяевами регионов и которым дозволено буквально все. Но такую сильную ненависть, что даже у Сохатого слов нужных не нашлось?..

С одной стороны, Сохатому вроде бы и ни к чему наговаривать на Шкворня, и в то же время нельзя не учитывать факт мстительной ненависти Сохатого к своему хозяину, из-за которого ему грозит сейчас по меньшей мере лет пятнадцать строгого режима.

— Что, не верите? — усмехнулся Сохатый, догадавшись о противоречивых чувствах Грязнова. — Думаете, небось, наговариваю на него? Не-е, мотнул он головой, и его скулы покрылись бурыми пятнами, — не наговариваю.

Он замолчал и обреченно отмахнулся, словно устал доказывать общеизвестные истины. Однако его уже распирало желание высказаться, и он произнес, раздувая ноздри:

— Не верите, что Шкворень спит и видит, как бы замочить Безносова? Ваше право, не верьте. Но то, что он уже несколько раз пытался сковырнуть его с должности, об этом знаю не только я. Того же Мотченко спросите, скажет.

Сохатый вновь попросил разрешения взять сигарету, и пока он прикуривал, выдавая тем самым свою нервозность, Грязнов испытующе смотрел на него. В общем-то, все становилось на свои места, и то, что наговорил здесь Сохатый, правая рука стожаровского «хозяина», ложилось в русло уже сформировавшейся версии.

— Сковырнуть с должности, чтобы поставить своего человечка? — спросил Грязнов, когда Сохатый наконец-то сделал новую затяжку и даже расслабился немного.

— Ну! — кивков подтвердил Сохатый, стряхивая пепел в собственную ладонь.

— И что, у него есть подходящая кандидатура?

— Ну! — подтвердил Сохатый. — Какой-то дружбан Шкворня. Уже год сидит в Хабаровске, дожидаясь команды.

Теперь настала очередь последнего вопроса, который можно было бы и не задавать:

— А с чего бы это вдруг у Шкворня такая ненависть к Безносову?

Сохатый удивленно уставился на Грязнова.

— Так он же ему дело делать мешал! И чтобы завалить парочку заказанных медведей или той же рыси для шкуры или чучела, ему приходилось такие петли по тайге накручивать, что не приведи Господь. А это, сами понимаете, время и деньги, причем немалые…

Мотченко оставался верен своей пунктуальности, и без четверти девять его отяжелевшая фигура с оплывшими плечами застыла на пороге кабинета. Кивнув Грязнову, который тут же поднялся из-за его стола, чтобы освободить место, он пробормотал нечто похожее на «Ну и что? Как жилось, как можилось?» — и, не дожидаясь ответа, прошел к сейфу, на котором стоял графин с водой. Наполнил граненый стакан, чуть ли не залпом осушил его до самого донышка и только после этого повернулся к Грязнову.

Чувствовалось, что майор не в своей тарелке, и Грязнов не удержался, чтобы не подковырнуть с долей сочувствия в голосе:

— Что, Гаврилыч, перебор вышел? Сушняк долбит?

— Если бы сушняк, — буркнул Мотченко и, слегка отпустив галстук, тяжело опустился в свое рабочее полукресло.

— Что, еще случилось чего?

— Потом, — не очень охотно отозвался Мотченко и уже в свою очередь спросил: — А у тебя-то что? Надеюсь, по душам потолковал с нашим приятелем?

Он произнес «приятелем», и это вновь не могло не насторожить Грязнова. До нынешнего утра Губченков был и оставался для майора Мотченко Сохатым, а сейчас — «приятелем»… К тому же эта его мрачность.

«Впрочем, — сам для себя решил Грязнов, — надо будет, он сам расскажет о своих проблемах». И вкратце пересказал Мотченко свой разговор с Сохатым, акцентируя наиболее важные, по его мнению, моменты. Рассказывал и исподволь наблюдал за реакцией начальника милиции, который даже и не пытался скрыть своей угрюмости.

Все это не было похоже на того майора Мотченко, которого он знал и с которым успел сдружиться, и в то же время это его состояние было вполне объяснимо. Сохатый топил своего хозяина, олигарха местного розлива господина Шкворня, общественника, благодетеля и мецената, который уже метил в кресло главы районного управления. И тем самым высвечивал его истинное лицо. А подобный поворот событий становился для начальника Стожаровского отделения милиции едва ли не форс-мажорным. Во-первых, при подобном раскладе он должен был расписаться в собственной близорукости и непрофессионализме, что уже могло стать поводом для рассмотрения вопроса о служебном несоответствии. А во-вторых, что тоже не менее важно, — еще неизвестно, как воспримет это известие стожаровская «элита», добрая половина которой тяготела к дружбе со столь влиятельным и политически перспективным человеком, как Осип Макарович Шкворень.

Закончив рассказ, Грязнов прицелился взглядом в угрюмо набычившегося хозяина кабинета и после затяжного молчания произнес:

— Послушай, Афанасий Гаврилыч, я тоже не первый день замужем и все прекрасно понимаю, но давай-ка посмотрим правде в глаза. Наш дорогой товарищ Шкворень…

— Ты о Сохатом? — с той же угрюмостью в голосе перебил его Мотченко. — Так все это надо проверять и перепроверять. Но дело даже не в этом.

Он замолчал было, отбивая пальцами какой-то перестук, и, словно винясь в чем-то перед гостем, покосился на Грязнова.

— В общем, тут такое дело, Иваныч. Я хотел раз и навсегда положить конец той волне, которую погнал на Шкворня Сохатый, и приказал своим ребятишкам добыть «пальчики» Шкворня. Незаметно для него самого, конечно.

И замолчал, все так же по-собачьи виновато покосившись на Грязнова.

Далее он мог и не рассказывать, однако Грязнов не удержался, спросил:

— И?

— Чего «и»? — нехотя отозвался Мотченко. — Будто сам не догадываешься?

— Шкворень?

— Да!

— Выходит, тот след на внутренней планке «Вальтера» его, Макарыча?

— Да.

— И выходит… выходит, что он, наш многоуважаемый товарищ Шкворень, стрелял в Шаманина с Кричевским?

— А вот в этом, дорогой товарищ Грязнов, я очень сильно сомневаюсь, — с непонятной злостью вскинулся Мотченко.

— Что так? — удивился Грязнов.

— А то, что не вижу даже мало-мальского мотива, чтобы пойти на такое убийство.

— А икра? — напомнил Грязнов.

Мотченко отрицательно качнул головой:

— Исключено.

— Почему?

— Да потому, что ты сейчас в Стожарах, а не в каком-нибудь сраном Вашингтоне или там в Чикаго, где все подчинено закону! И это дело в нашей прокуратуре сразу же спустили бы на тормозах, даже не успев открыть его.

«Лихо! — невольно хмыкнул Грязнов. — Стожары, а не какой-нибудь там сраный Чикаго, где все подчинено закону… Лихо!»

— И все-таки? — тормошил он майора, продолжая гнуть свою линию.

— Ну, а если все-таки, — устало, словно из него откачали весь воздух, отозвался Мотченко, — то если бы кто-то и раскрутил это дело, то все концы сошлись бы на Сохатом, который, в свою очередь, будучи довольно умным мужиком и подсчитав все минусы и плюсы, взял бы промышленный отлов лосося и засолку икры на себя. Спрашиваешь, почему? Да потому, что в этом случае на свободе оставался бы хозяин, причем довольно богатый и влиятельный хозяин, который как бы становился прямым должником Сохатого. И поверь мне, стожаровскому менту, что подобного случая Сохатый не упустил бы. Вот оно и выходило, что не было смысла Макарычу делать засаду в кедровнике. Не было!

— Что ж, логично, — вроде бы согласился Грязнов. — Все логично. Но при всем этом в Шаманина и Кричевского все-таки стреляли. Причем мало того, Шаманина добили контрольным выстрелом в голову, и тот, видимо, совершенно случайный «пальчик» на внутренней стороне планки принадлежит не Сохатому и не Кургузому, а именно ему — господину Шкворню! И от этого ни-ку-да нам с тобой не уйти.

Все это прекрасно понимал и Мотченко, вынужденный в то же время раскрыть Грязнову глаза на действительность, и оттого сказал без особого энтузиазма в голосе:

— Ты считаешь, что надо задержать и допросить? Я имею в виду Шкворня.

— Упаси бог! — успокоил его Грязнов. — Уверток у него будет более чем предостаточно. Скажем, тот же Сохатый принес ему домой якобы найденный им ствол и попросил помочь разобрать его, чтобы смазать да собрать обратно. А вот что он насторожится, примет какие-то встречные меры, в этом можешь не сомневаться. Чувствую, что этот зверь на что угодно может пойти, вплоть до того, чтобы раз и навсегда убрать ставшего опасным для него Сохатого.

— Что же выходит, ждать и догонять? — противореча самому себе, произнес Мотченко.

Грязнов неопределенно пожал плечами.

— Ну, положим, не ждать и догонять, однако и торопиться не стоит. Дров наломать можно. Но единственное, что тебе сейчас необходимо сделать, так это перевести Сохатого в одиночку и приставить к нему людей, которым ты мог бы полностью доверять. Как ты сам сказал, чтобы исключить возможность «сердечной недостаточности», что сейчас весьма модно в тех же СИЗО и тюрьмах. Это — раз. И второе…

Он задумался и, как бы рассуждая сам с собой, посоветовал:

— Что бы я еще сделал сейчас на твоем месте, так это еще разок допросил бы Кургузова.

— Относительно его последнего разговора с Шаманиным? — догадался Мотченко.

— Считай, что угадал.

Глава 17

— В кабинет ввели окончательно сломленного мужика, который даже при наиближайшем рассмотрении мало напоминал прежнего Семена Кургузова. Некогда размашистые, а теперь совершенно опущенные плечи, типично старческая сутулость, осунувшееся, посеревшее лицо с синюшными кругами под глазами, но главное — сами глаза: затравленные и блекло-бесцветные, словно этому человеку только что объявили смертный приговор.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было, уже, видимо, не надеясь, что истина восторжествует, и следствие выйдет на след истинного убийцы Шаманина, он готовился к самому худшему для себя варианту.

И это его состояние не могло оставить Мотченко безучастным. Он вдруг подумал о том, что Кургузое, как это ни прискорбно для него, для майора Мотченко, действительно был не далек от того, к чему сейчас готовился, уже не веря более честному, но главное, непредвзятому расследованию того преступления, и от этого у Мотченко окончательно испортилось и без того препаскудное настроение.

Если Семен Кургузов не верил в силу правосудия, значит, в нее уже не верили и его земляки, соседи того же Кургузова и его соседи, от которых не скроешь правды.

Сразу же решив не темнить и не вилять перед Семеном, Мотченко кивком отпустил милиционера, и когда тот вышел за порог, прикрыв за собой дверь, показал Кургузову на стул с мягкой спинкой.

Затравленно озираясь и, видимо, не ожидая для себя ничего хорошего, Кургузов осторожно опустился на краешек стула, и на его шее дернулся костистый кадык.

На мужика было больно смотреть, и Мотченко, словно он был виноват в том, что над этим дебильным алкоголиком зависла сто пятая статья, в былые времена называвшаяся «расстрельной», невольно отвел глаза.

— Кури.

Вновь сглотнув своим костистым кадыком, Семен осторожно потянулся за сигаретой, однако видно было, что сейчас ему не до курева, и сигарету он принимает только потому, чтобы не обидеть «Гаврилыча», о котором в Стожарах шла в общем — то добрая молва. «Правильный мент. Да и подлянки еще никому не делал».

Мотченко дождался, когда Кургузый сделает первую затяжку, и негромко спросил, бросив на Семена пронзительный взгляд:

— Надеюсь, ты догадываешься, что тебе корячится, если ты не сможешь доказать свою непричастность к «Вальтеру»?

— Но ведь я же!.. — взвился было Семен, однако Мотченко даже не стал его слушать.

— Кое для кого это уже не имеет никакого значения. Главное — труп и пистолет, который был найден в доме твоей сожительницы. А то, что он на тот момент лежал в кармане твоего дружка, — это так же легко разбивается в пух и прах.

Мотченко замолчал, позволяя Кургузову проникнуться ситуацией, и все так же негромко, отделяя слово от слова, произнес:

— Врубаешься?

Семен уставился глазами в пол, и было видно, как дрожат его руки.

— Да… Но ведь я…

— Об этом ты будешь на суде говорить, а сейчас… — Он какое-то время молчал, позволяя Семену хотя бы немного прийти в себя, и когда тот оторвал наконец-то от пола взгляд, спросил, чуть повысив голос: — Ты хорошо помнишь тот момент, когда к тебе домой пришел Шаманин?

И дождался угрюмого кивка и едва слышного «да».

— И помнишь все, что тебе он говорил?

— Да.

— А не помнишь, случаем, он не спрашивал тебя про Тюркина?

— Про Витьку Тюркина?

— Ну!

— Спрашивал. Он еще что-то и про тигра спросил.

— А ты?

— Да ничего. Просто послал его куда подальше с его тигром, вот и все.

— А про Шкворня ты, случаем, не упоминал? Что, мол, ты пашешь сам на себя, а Тюркин батрачит на Шкворня.

— Ну! — почти выдавил из себя Кургузый, видимо, не зная, как отвечать на эти вопросы.

— Что «ну»? Сказал Шаманину про Шкворня или нет?

— Вроде бы как сказал.

— Ладно, хорошо, — позволил передохнуть ему Мотченко. — Теперь дальше, и самое главное. Ты об этом своем разговоре с Шаман иным Сохатому рассказывал?

— А то как же! — набычился Семен. — Он у меня, сука подколодная, все до последнего словечка выпытал. Как лагерный кум на «собеседовании».

Мотченко угрюмо смотрел на Кургузова. Теперь-то он точно знал не только истинную причину убийства Шаманина, но и то, кто именно стрелял в Шаманина с Кричевским. О дальнейшем можно было не расспрашивать.

И все-таки оставался один-единственный вопрос, который мог бы расставить все точки над «i» и который до последнего момента не задавал начальник милиции Сохатому.

— А теперь слушай сюда, Петр Васильевич, и постарайся напрячь свою память.

Видимо, понимая всю важность момента, но еще не понимая, что именно за этим последует, Сохатый дернулся, словно его прошило током, и на лице застыла маска внимания.

— Да, конечно… я постараюсь, — забормотал он, покосившись при этом на плотно закрытую дверь и, очевидно, думая, что ему предстоит какое-то очень важное для него опознание или же очная ставка.

Однако последовавший вопрос Мотченко заставил растерянно заморгать глазами.

— Ты сказал, что хорошо помнишь тот день, когда стреляли в Шаманина с Кричевским?

— Ну!

— И хорошо помнишь все последующие дни?

— Да что ж я, алкаш, что ли, распоследний, чтобы ничего не помнить?

— Значит, был в полном здравии и в полном сознании?

— Господи, да о чем вы говорите?! Конечно, в полном.

— И естественно, встречался в те дни со Шкворнем?

Очередное упоминание о хозяине вызвало на лице Сохатого страдальческую гримасу, и он утвердительно мотнул головой.

— Само собой. Куда ж я без его указаний мог деться? Склады-то его, Шкворня. А я там всего лишь коммерческий директор, а по-простому — кладовщик.

Он замолчал, и по его лицу пробежала тень ухмылки. Мол, что с меня взять? Маленький человечек, исполнитель.

— Вот и хорошо, — согласился с ним Мотченко. — В таком случае ты должен помнить тот синяк, что был на лице Шкворня.

Мотченко откровенно блефовал, сказав про возможный синяк, который мог остаться на лице убийцы, когда его, уже догнав в кедровнике, ударил Кричевский. Кулаком. Судя по всему, попав под глаз или прямо в сопатку, так как на костяшках его кулака остались следы крови. Возможно даже, что он успел ударить Шкворня два или три раза. И теперь Мотченко ждал, напряженно всматриваясь в глаза Сохатого.

Тот моргал, какое-то время молчал, насилуя свою память, и вдруг утвердительно кивнул.

— Ну!

— Что, «ну»? — подался к нему Мотченко.

— Синяк. Как вы говорите. Но синяк был маленький, а вот его сопатка…

— Что?

— Вроде как перелом был. Макарыч даже в больничку нашу наведывался. Помню, он еще тогда сказал, будто какой-то рулон в руках не удержал, когда на антресоль забрасывал, вот и досталось по сопатке.

Сохатый замолчал и уже более спокойно посмотрел на майора:

— А что?.. Этот синяк важный такой?

— Погоди, просто есть кое-какие соображения. И если все сойдется, тогда и поговорим.

Мотченко не договорил, но и без того было ясно, что у Сохатого появился еще один шанс обойти сто пятую Уголовного кодекса стороной.

В этот же день, но уже ближе к вечеру нарочный из Хабаровска доставил в Стожары пакет, адресованный «генералу Грязнову В.И.».

Догадываясь, что подобный адресат мог начертать своей рукой только его хабаровский коллега, зам. начальника краевого УВД полковник Юнисов, Вячеслав Иванович невольно хмыкнул и передал пакет Мотченко, с которым они уже завершали второй заход по кофе.

— Вскрывай!

— Да вы чего?! — изумился Мотченко. — Не имею права!

— Ладно, хрен с тобой, — хмыкнул Грязнов. — В таком случае бьем пари. Тюркин здесь или все-таки Шкворень?

— Думаешь, кто-то из них?

— Даже не сомневаюсь.

— Ну-у, ежели не сомневаешься… — задумался Мотченко. — Я бы предположил, что Тюркин.

— Почему?

— На тот момент он сопровождал почтовые вагоны на Москву и, судя по всему, мог являться основным перевозчиком той же икры в багажных вагонах, да и тот выстрел, который уложил директора вагона-ресторана, говорит о многом. Семь метров! Чтобы попасть с такого расстояния точно в лобешник?.. Короче говоря, большим докой в стрельбе из пистолета надо было быть.

— Что ж, логично, — согласился с ним Грязнов. — В таком случае, ставлю на пана Шкворня.

— На что бьем? — повеселел Мотченко.

— Как обычно, бутылка армянского.

Когда вскрыли пакет, Мотченко едва сдержался, чтобы не запустить трехэтажным матом.

Скуластое, словно по шаблону слепленное лицо, слегка скошенный и в то же время раздвоенный подбородок, нос «уточкой». Такие лица запоминаются раз и навсегда.

По реакции Мотченко можно было и не спрашивать, кого именно он признал в этом фотороботе, однако Грязнов не удержался, кивнул на лист бумаги:

— Шкворень?

— Да.

Пакет с фотороботом сопровождала коротенькая записка, подписанная Юнисовым.

«Вячеслав Иванович! Страшно рад вновь сотрудничать с Вами и, чем могу, помогу. Однако с вашим запросом относительно подарочной шкуры для президента — полный облом. Были подняты на ноги все промысловики и посредники, которые могли бы иметь к подобным заказам хоть маломальское отношение, однако никто ничего толком сказать не смог. К тому же выяснилось, что августовский телефонный звонок-предупреждение из Хабаровска, не считая «Гринписа», был дан всего лишь по двум районам: Стожаровскому да еще в твое Пятигорье. Предположительный вывод: тот телефонный звонок — чистой воды блеф, возможно даже провокация, расценивай его как угодно! Но его задача — настрополить милицию на предстоящее убийство тигра и, возможно, подобным иезуитским способом расправиться с кем-то из неугодных людей. Впрочем, окончательные выводы делать Вам».

Дочитав записку, Вячеслав Иванович передал ее Мотченко, и когда тот пробежался глазами, спросил:

— Ну и как?

Мотченко пожал плечами.

— Да как тебе сказать?.. Честно говоря, я тоже стал склоняться к этой мысли.

— Шкворень?

— Судя по всему, он. Правда, звонить мог любой из его людей.

— А цель?

— Ты же сам знаешь — Безносов. И не случись того пожара… — Мотченко махнул рукой и, поднявшись из-за стола, прошел к сейфу, достал из его нутра ополовиненную бутылку коньяка и две рюмки.

Подобные стрессы всегда решались самым доступным и в то же время самым надежным и действенным способом…

Эпилог

Прожив несколько лет в Пятигорье, Вячеслав Иванович имел полное право считать себя коренным таежником, однако на поверку оказалось, что он практически не знает психологию этих людей и так же далек от них, как и в те времена, когда возглавлял Московский уголовный розыск.

Для задержания стожаровского олигарха Шкворня прибыла группа оперативного реагирования краевого Управления внутренних дел, и когда следователь из Хабаровска предъявил обвинение сразу по четырем статьям Уголовного кодекса России, стожаровское «сарафанное радио» сразу же связало этот арест с тем заказом на шкуру уссурийского тигра, о котором, оказывается, не переставали шушукаться в поселке. И когда утром следующего дня Вячеслав Иванович проснулся от непонятного гула на улице, то поначалу даже не поверил своим глазам.

Окно его «люкса» выходило на центральную площадь, и то зрелище, которое открылось его глазам, не поддавалось описанию.

По обе стороны памятника Ленину, который показывал вскинутой рукой путь в коммунизм, точнее говоря, на окна самого пристойного в поселке административного здания, в котором разместилась районная управа и прочие близкие к ней структуры, стояло две колонны — одна поменьше, другая побольше, — из которых неслись крики, явно обращенные к стожаровским властям. Та, которая была поменьше, но зато более крикливая, состояла из каких-то полупьяных мужиков и женщин, надрывавшихся от криков в защиту «самого честного и порядочного человека на свете» Шкворня, и вторая — испуганно притихшая и смирная.

Случись подобное с кем-то и где-нибудь еще, Грязнов не поверил бы рассказчику. Но все это проходило перед его глазами, и сам он был в здравом рассудке и в памяти.

По другую сторону памятника «дедушки Ленина», сохранившегося с советских времен и весьма ухоженного, стойко держалась толпа мальчишек и девчонок, в руках которых шевелилось что-то живое и разношерстное.

Вячеслав Иванович сильно прижался лбом к стеклу.

Господи милостивый! Видимо, поддавшись какому-то единому порыву, вся эта ребятня вышла на площадь с самыми дорогими для них питомцами, готовая отдать их в подарок российскому президенту, лишь бы взрослые не убивали тех тигров, которые еще водились в их тайге и которыми они так гордились.

Щенки и разноцветные котята, кролики в клетках, огромная черепаха в руках крошечной девчушки, еще какая-то живность, которую невозможно было рассмотреть в толпе, но что более всего поразило Грязнова, так это тигр.

Огромный, в натуральный рост тигр из папье-маше стоял рядом с белобрысым вихрастым пацаном, и тот показывал крепко сжатый кулачок закрытым окнам стожаровской управы…

Грязнов с силой оттолкнулся руками от подоконника. Вот теперь уже можно было звонить Турецкому и возвращаться в Пятигорье. Или в Москву?..

Примечания

1

Статья 256 УК РФ — Незаконная добыча рыбы и пр.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Тигровая шкура, или Пробуждение Грязнова

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания