Фрэнсис Дик

МакДональд Росс

Доннел К. П.

Кураж. В родном городе. Рецепт убийства

Дик Френсис

Кураж

I

Арт Мэтьюз застрелился — шумно и нелепо: в самом центре смотрового круга, во время скачек в Данстэбле.

Я был футах в шести от него, но он проделал это с такой быстротой, что будь я в шести дюймах — и то не успел бы помешать ему. Он шел впереди меня из раздевалки — кожаная куртка цвета хаки наброшена на жокейский камзол. Сдвинув узкие плечи, сгорбившись, он, казалось, глубоко задумался. Я заметил, как он слегка споткнулся, спускаясь со ступенек весовой. И когда кто-то окликнул его, он словно и не слышал.

А между тем это был самый обычный путь к скаковой дорожке и самые обычные скачки, ничем не отличавшиеся от сотен других.

Когда он спокойно разговаривал с тренером и владельцем лошади, на которой ему предстояло скакать, невозможно было предположить, что сейчас он сбросит куртку, выхватит из-под нее большой автоматический пистолет, приложит дуло к виску и нажмет курок. Без всяких колебаний. Не задумавшись, чтобы окончательно все взвесить. Не попрощавшись.

Обыденная небрежность его поступка была не менее потрясающа, чем результат. Он даже глаз не закрыл, упав ничком и ударившись лицом о землю. Шлем соскочил и откатился в сторону.

Пуля прошла сквозь череп. Звук выстрела эхом разнесся по паддоку. Головы зрителей вопросительно обернулись, и оживленный гул, доносившийся с трибун, постепенно стал стихать. Наконец все замолкли перед лицом потрясающего, невероятного, но бесспорного факта — то, что осталось от Арта Мэтьюза, лежит теперь на яркой зелени смотрового круга.

Пожилой владелец лошади, на которой Арту предстояло скакать, мистер Джон Бреуор беззвучно разинул рот, глаза остекленели от удивления. Его полная, молодящаяся жена рухнула на землю в глубоком обмороке. Тренер Корин Келлар упал на колени и потряс Арта за плечо — будто еще можно расшевелить того, у кого прострелена голова.

Солнце светило ярко. Шелк камзола на спине Арта блестел голубым и оранжевым. На белоснежных брюках ни пятнышка, скаковые сапоги начищены до блеска. И я как-то не к месту подумал — он был бы доволен, что хоть фигура его выглядит так же безукоризненно, как до выстрела.

Торопливо подошли двое распорядителей скачек и замерли, уставившись на голову Арта: разинули рты от ужаса. Их обязанностью было присутствовать при каждой проводке лошадей по смотровому кругу — чтобы стать свидетелями или третейскими судьями, если случится какое-либо нарушение правил. Но ни с чем, нарушающим правила сильнее публичного самоубийства жокея высшего класса, как мне кажется, сталкиваться не приходилось.

Старший из них, лорд Тирролд, высокий, сухощавый, решительный человек, наклонился над Артом. Было видно, как у него напряглись лицевые мускулы. Он посмотрел на меня поверх мертвого тела и сказал спокойно:

— Финн… принесите попону!

Я сделал шагов двадцать к одной из лошадей, которая ожидала очередную скачку. Не говоря ни слова, тренер снял попону и протянул мне.

— Мэтьюз? — недоверчиво спросил он.

Я кивнул с несчастным видом, поблагодарил его и зашагал обратно. Не без злорадства заметив при этом, что второго распорядителя — огромного злобного типа по имени Баллертон — стошнило, несмотря на все его тщательно оберегаемое достоинство.

Мистер Бреуор одернул задравшуюся юбку жены, лежавшей без чувств, и встревоженно стал щупать ей пульс. Корин Келлар все гладил себя ладонью по щекам, стоя на коленях у тела своего жокея. В лице ни кровинки, руки трясутся. На него это здорово подействовало.

Я протянул конец попоны лорду Тирролду, мы развернули ее и осторожно прикрыли мертвого. Лорд Тирролд постоял немного, уставившись на неподвижное тело под коричневой попоной, потом оглядел стоявшие вокруг молчаливые группки — тех, у кого сегодня должны были скакать лошади. Он перекинулся кое с кем словами, и тут же конюхи увели лошадей со смотрового круга — назад в конюшни.

Я наблюдал, как корчился Корин Келлар, и думал: он вполне заслужил свои мучения. Каково это чувствовать, что довел человека до самоубийства!

В репродукторе щелкнуло, и громкий голос объявил: «Из-за серьезного происшествия две последние скачки отменяются. Состязания, назначенные на завтра, состоятся согласно расписанию. А сейчас всех убедительно просят разойтись по домам».

Это относилось к зрителям, но они будто и не слышали. Облепили смотровой круг и глазели на попону, прикрывшую тело. Поднимая с земли шлем и хлыст Арта, я думал о том, что ничто так не привлекает людей, как любая кровавая катастрофа.

Бедняга Арт. Несчастный, затравленный, преследуемый Арт, избавившийся от всех своих страданий с помощью одного кусочка свинца.

Я отвернулся и побрел назад в весовую.

Пока мы снимали камзолы и переодевались, между нами установилась атмосфера несерьезности, помогавшая скрыть потрясение.

По общему согласию Арт занимал положение старшины среди жокеев. И, хотя ему было тридцать пять, был он самым старшим. С его мнением считались и его уважали все без исключения.

Порой суховатый и замкнутый, он был честным человеком и хорошим жокеем. Лишь над одной его всем известной слабостью мы снисходительно посмеивались: если Арту случалось проиграть скачку, он никогда не допускал, что в чем-то ошибся сам, — обязательно находил какой-нибудь порок у лошади или виноваты оказывались те, кто готовил ее к состязаниям.

Мы-то все прекрасно знали, что каждый жокей порой ошибается в своих расчетах. Но Арт этого не признавал и настойчиво защищался всякий раз, когда приходилось давать объяснения.

— Слава богу, что Арт, прежде чем бабахнуть в себя, дал нам всем взвеситься перед скачкой, — заметил Тик-Ток Ингерсол, сдирая с себя сине-черную клетчатую фуфайку. Широкая ухмылка его сразу же слиняла, поскольку никто не засмеялся в ответ. — Ведь если бы он сделал это час назад, — Тик-Ток рассеянно бросил фуфайку на пол, — у нас у всех было бы в кармане на десять фунтов меньше.

Он был прав. Плата за скачку считалась практически заработанной, если мы успевали взвеситься и правильный вес был зарегистрирован. В этом случае нам платили автоматически, независимо от того, участвовали мы в скачках или нет.

— Раз так, нам следует отложить по пять фунтов для вдовы, — предложил Питер Клуни, невысокий, тихий молодой человек, склонный поддаваться мгновенным вспышкам жалости к другим, как и к самому себе.

— Ни черта подобного! — отрезал Тик-Ток, открыто его недолюбливавший. — Десять фунтов — это десять фунтов, а миссис Арт купается в деньгах да еще носик задирает. Если кто-нибудь увидит, как я с ней здороваюсь, — ему здорово повезет.

— Это было бы знаком уважения, — упрямился Питер. Стараясь избежать воинственного взгляда Тик-Тока, он взирал на нас со слезами на глазах.

Я сочувствовал Тик-Току. Наравне с ним я нуждался в деньгах. А миссис Арт обдавала меня, как и остальных рядовых жокеев, особой, свойственной ей одной ледяной холодностью. Если мы соберем ей по пятерке в память об Арте — она не оттает, эта светлоглазая ледяная статуя с соломенными волосами.

— Миссис Арт не нуждается в наших подачках, — сказал я. — Вспомните: прошлой зимой она купила себе норковую шубку и отгородилась ею от нас. И кого она знает по именам? Одного-двух. Давайте лучше закажем Арту венок и сделаем что-нибудь полезное в память о нем. Такое, что он одобрил бы, — например, горячие души в здешней душевой.

На угловатом лице Тик-Тока отразилось удовольствие. Питер Клуни взглянул на меня с печальным упреком. Остальные покивали, соглашаясь.

Грэнт Олдфилд свирепо проворчал:

— Он, наверно, из-за того и застрелился, что эта бледная шлюха не пускала его к себе в постель.

Все примолкли удивленно. «Год назад, — подумал я, — мы, наверное, рассмеялись бы. Но год назад Грэнт Олдфилд произнес бы это со смехом, пусть и вульгарным, но без столь грубой мрачной злобы».

Как и все мы, я понимал, что он ничуть не интересовался интимными подробностями супружества Мэтьюзов. Но Грэнта все сильнее и сильнее сжигала какая-то внутренняя ярость. И в последнее время он едва мог сделать самое обычное замечание без того, чтобы не дать ей выход. Мы считали, все дело в том, что он, не добравшись в своей карьере до самого верха, стал опускаться вниз по лестнице успеха. Грэнт всегда был честолюбив и жесток, и в скачке у него выработался соответствующий стиль. Но стоило ему, победив несколько раз подряд, привлечь к себе наконец внимание публики, и один из тренеров высшего класса Джеймс Эксминстер стал регулярно занимать его в скачках — что-то произошло, и все испортилось. Он потерял работу у Эксминстера, и другие тренеры стали приглашать его все реже и реже. И сегодня — единственной скачкой, где он был занят, должна быть та, которую отменили.

Грэнт был смуглым, волосатым мужчиной лет тридцати, скуластый, с широким искривленным носом. Мне приходилось терпеть его общество гораздо чаще, чем хотелось бы: из-за того, что за нашими жокейскими костюмами присматривал один и тот же служитель, на всех скачках наши места в раздевалке были рядом. Грэнт, не спросив разрешения и не поблагодарив потом, часто брал мои вещи. А если ему случалось что-нибудь сломать или испортить — категорически отрицал это.

Года два назад, когда я с ним познакомился, меня забавляли его насмешки. Но сейчас я был сыт по горло его мрачными вспышками, его грубостью и несносным характером.

Один или два раза я видел, как он стоял, вытянув вперед голову, оглядываясь в недоумении вокруг, словно бык, уставший бороться с куском тряпки. В такие минуты мне было жаль Грэнта, сломленного тем, что вся его великолепная мощь потрачена на нечто такое, во что он не смог вонзить свои рога. Но все остальное время я старался держаться от него подальше.

В раздевалку заглянул служитель и крикнул:

— Финн, тебя вызывают распорядители!

— Прямо сейчас? — Я был в кальсонах и рубашке.

— Немедленно! — ухмыльнулся тот.

— Ладно…

Я быстро оделся, пригладил волосы и, выйдя из раздевалки, постучался в комнату распорядителей. Мне велели войти, и я вошел.

Там собрались все три распорядителя, секретарь скачек и еще Корин Келлар. Сидели вокруг большого прямоугольного стола в неудобных креслах с прямыми спинками.

Лорд Тирролд потребовал:

— Закройте дверь поплотнее.

Я сделал это. Он продолжал:

— Я знаю, что вы были рядом с Мэтьюзом, когда он… э-э… Вы видели, как он это сделал? Меня интересует, как он вынул пистолет и навел его. Или вы взглянули туда, лишь услышав выстрел?

— Нет, сэр. Я видел, как он вынул пистолет и прицелился.

— Очень хорошо. В таком случае полиции могут понадобиться ваши показания. Пожалуйста, не уходите из раздевалки, пока они вас не повидают. Инспектор сейчас вернется из пункта первой помощи. — Он кивнул, отпуская меня, но когда я уже взялся за ручку двери, спросил вдруг: — Финн… вам известны какие-нибудь причины, побудившие Мэтьюза расстаться с жизнью?

Прежде, чем обернуться, я чуточку помедлил, и мое «нет» прозвучало неубедительно. Корин Келлар старательно изучал свои ногти.

— Мистер Келлар может это знать лучше, — попробовал я уклониться от прямого ответа.

Распорядители переглянулись. Баллертон, все еще бледный после недавнего приступа дурноты, отмахнулся:

— Не хотите же вы заставить нас поверить, будто Мэтьюз покончил с собой только из-за того, что Келлар был недоволен его ездой? — Он с жаром обратился к другим распорядителям: — Ну, знаете, если эти жокеи так заважничали, что не желают выслушать несколько вполне заслуженных замечаний, им надо менять профессию. Но считать, что Мэтьюз мог застрелиться из-за пары горьких слов — это легкомыслие, если не злонамеренность!

Тут я вспомнил, что лошадь, которую тренировал Корин, принадлежала Баллертону. Нейтральная фраза «Недоволен его ездой», которой он определил нескончаемые желчные препирательства между Артом и тренером, видимо, должна была все сгладить.

«Ты-то знаешь, почему Арт покончил с собой, — подумал я. — Ты тоже способствовал этому, а признаться не хочешь».

Я обнаружил, что лорд Тирролд задумчиво разглядывает меня.

— Пока все, Финн…

— Да, сэр, — ответил я ему и вышел.

На этот раз меня не вернули. Но прежде чем я пересек весовую, дверь снова открылась, и я услышал, что меня окликает Корин:

— Роб!

Я обернулся и подождал его.

— Огромное спасибо за ту бомбочку, что ты мне подбросил! — саркастически заметил он.

— Вы им уже все объяснили?

— Да, но это ничего не меняет.

Он все еще выглядел потрясенным, на худом лице обозначились беспокойные морщинки. Корин был исключительно знающим тренером, но человеком нервным и неустойчивым. Мог сегодня предложить дружбу до гроба, а завтра сделать вид, что знать тебя не знает. Сейчас ему хотелось, чтобы его успокоили.

— Не может же быть, что ты и другие жокеи считаете, будто Арт покончил с собой из-за того, что я… ну решил меньше пользоваться его услугами? Верно, у него была какая-нибудь другая причина.

— Но сегодня он в последний раз должен был выступать в качестве вашего жокея, не правда ли?

Корин помедлил, потом, удивленный моим знанием того, что еще не было объявлено, кивнул утвердительно.

А я не стал сообщать ему, как накануне вечером на стоянке машин наткнулся на Арта, и тот в порыве горького отчаяния, страдая от едкого чувства несправедливости, утратил свою обычную сдержанность и поведал мне: кончилась его служба у Келлара.

Я сказал только:

— Он убил себя из-за того, что вы его уволили. И сделал это у вас на глазах, чтобы вас сильнее мучили угрызения совести. Вот как все это было, если хотите знать мое мнение.

— Но никто не поступает так из-за потерянной службы! — возразил он с оттенком раздражения.

— В нормальном состоянии, конечно, нет, — согласился я.

— Любой жокей знает, что рано или поздно ему придется уйти. А Арт стал стареть… Может быть, он сошел с ума?

— Возможно…

И я ушел. А он остался там, пытаясь убедить себя в том, что ничуть не виноват в гибели Арта.

Грэнт Олдфилд, к моему удовольствию, уже оделся и отправился домой. Большинство жокеев тоже уехало, и гардеробщики были заняты тем, что разбирали свалку, оставленную жокеями, — складывали грязные белые брюки в мешки, а шлемы, сапоги, хлысты и остальное снаряжение запихивали в большие плетеные корзины.

Наблюдая за тем, как быстро и ловко они смахивали в корзины вещи, готовясь унести грязное домой, там вычистить и принести назавтра выстиранное и выглаженное, я подумал, что, вероятно, они заслужили то высокое жалование, которое мы им платим за услуги. Я часто видел, как Арт расплачивался со своим гардеробщиком. В разгар сезона он платил больше двадцати фунтов в неделю.

Мой гардеробщик Майк схватил со скамьи шлем и улыбнулся, проходя мимо.

Тик-Ток, насвистывая сквозь зубы модный мотивчик, сидел на скамейке и напяливал пару пронзительно-желтых носков и высокие узконосые туфли, доходящие до щиколоток. Почувствовал на себе мой взгляд, поднял глаза и подмигнул:

— Ты видишь перед собой картинку из модного журнала.

— Ничего, мой отец был одним из «Дюжины мужчин, одетых лучше всех», — как можно ласковее сказал я.

— А мой дедушка носил плащи с подкладкой из шерсти викуньи!

Во время этой детской пикировки мы добродушно поглядывали друг на друга. Пять минут, проведенных в обществе Тик-Тока, ободряют, как ромовый пунш в стужу, — его беспечная жизнерадостность легко передается другим.

Пусть Арт умер от стыда и позора, пусть в душе Грэнта Олдфилда воцарился мрак, но пока юный Ингерсол живет так весело и беззаботно, в мире скачек не может быть непоправимого непорядка.

Он помахал мне: «До завтра!» и, поправив свою тирольскую шляпу, ушел.

И все-таки какой-то непорядок в мире скачек был. И непорядок серьезный. Я точно не знал, в чем дело. Я только видел симптомы этого. И видел их яснее, чем другие. Может быть, потому, что всего лишь два года участвовал в этой игре.

Между тренерами и жокеями все время ощущалась какая-то напряженность: внезапные вспышки ненависти и скрытые приливы и отливы возмущения и недоверия. «Во всем этом, — думал я, — было нечто большее, чем законы джунглей, господствующие во всяком деле, связанном с яростной конкуренцией. И что-то большее, чем обычные интриги». Но Тик-Ток, единственный, с кем я поделился своими ощущениями, начисто все отмел: «Ты, старик, настроился не на ту волну. Оглянись вокруг, дружище! Все кругом улыбаются, смеются! По мне все идет — о’кей!»

Последние детали костюмов исчезли в корзинах, крышки уже были закрыты. Я выпил вторую чашку несладкого, чуть теплого чая, завистливо поглядывая на остатки фруктового торта. Требовалась особая выдержка, чтобы не съесть кусочек. Постоянное чувство голода — единственное, что отравляло мне удовольствие от скачек. А сентябрь — самое трудное время: надо сгонять остатки жира, накопившиеся за лето.

Я вздохнул, отвернулся от торта и попытался утешиться мыслью, что в следующем месяце мой аппетит сократится до обычного зимнего уровня.

Майк крикнул, протаскивая сквозь дверь корзину:

— Роб, тут вас спрашивают!

Поставив чашку, я вышел в весовую. Пожилой, неприметного вида полицейский в форменной фуражке ожидал меня с блокнотом в руках.

— Роберт Финн? Лорд Тирролд сообщил мне, что это вы видели, как Артур Мэтьюз приставил пистолет к виску и нажал курок.

— Да, видел, — подтвердил я.

Он записал. Потом сказал:

— Значит, совершенно бесспорный случай самоубийства? Тогда, кроме доктора, следствию понадобится лишь один свидетель — им будет, видимо, мистер Келлар. Я не думаю, что нам придется еще раз вас беспокоить.

Он захлопнул блокнот и сунул его в карман.

— И это все?

— Все. Когда человек убивает себя у всех на глазах, не возникает предположения о несчастном случае, а тем более об убийстве. Единственное, что предстоит решить следователю, — как сформулировать заключение о смерти.

— В приступе умопомешательства или что-нибудь в этом роде?

— Ну да, примерно так. Спасибо, что подождали. Хотя это была идея вашего распорядителя, не моя. — Кивнув мне, он повернулся и ушел в комнату распорядителей.

Я взял шляпу и бинокль и двинулся к станции. Скаковой поезд уже ждал, набитый битком. Единственное место, которое я отыскал, было в купе, занятом клерками букмекеров. Они играли в карты на чемодане и предложили мне присоединиться. И пока мы ехали от Лутона до Сайт Пэнкраса, я отплатил им за любезность тем, что отыграл у них стоимость проезда.

II

Квартира в Кенсингтоне была пуста. На внутренней стороне двери, в проволочной корзине лежало несколько писем, пришедших с дневной почтой. Я вынул два, адресованных мне.

Гостиная, куда я прошел, выглядела так, будто над ней пронесся смерч. Рояль моей матери был погребен под партитурами. Несколько папок валялось на полу. Два пюпитра привалились к стене, как пьяные. На одном висел скрипичный смычок. Сама скрипка прислонилась к спинке кресла, а раскрытый футляр красовался на полу рядом. Виолончель и еще один пюпитр, как любовники, прилегли на тахте. Гобой и два кларнета валялись на столе. На креслах и по полу в беспорядке были разбросаны шелковые носовые платки, канифоль, кофейные чашки и дирижерские палочки…

Окинув опытным взглядом весь этот беспорядок, я установил, что здесь недавно находились мои родители, двое дядей и кузен. А так как они не уезжали далеко без своих инструментов, можно было с уверенностью угадать, что вся компания очень скоро вернется. Мне просто повезло — я как раз попал в перерыв.

Я пробрался к окну и выглянул. Квартира была на верхнем этаже, через две или три улицы от Гайд-парка. И, глядя поверх крыш, я видел, как вечернее солнце освещает зеленый купол Альберт-холла. Королевский музыкальный институт возвышался за ним огромной темной массой. Там преподавал один из моих дядей.

Я был не таким, как все они. Талант, которым щедро были наделены члены нашей семьи, мне не достался: в возрасте четырех лет я не смог отличить звук гобоя от английского рожка. А мой отец был гобоистом с мировым именем, и музыкальный талант, если он есть, проявляется чуть ли не с пеленок. На меня концерты и симфонии производили в детстве не большее впечатление, чем звук очищаемых мусорных баков.

К тому времени, когда мне исполнилось пять лет, мои потрясенные родители вынуждены были признать тот факт, что дитя, рожденное ими по ошибке, — немузыкально. Я был отправлен из Лондона в школу, а долгие каникулы проводил не дома, а на фермах, якобы с целью поправки здоровья. На самом же деле, как я понял позже, для того, чтобы освободить своих родителей, совершавших продолжительные концертные турне.

Когда я вырос, между нами установилось своего рода перемирие. И того, что я стал жокеем, они не одобрили лишь по единственной причине: скачки не имеют отношения к музыке. Бесполезно было объяснять им, что во время каникул, проведенных на фермах, я только и мог выучиться скакать на лошадях. Мои наделенные острым слухом родители умели быть абсолютно глухими к тому, что им не хотелось слышать.

Их все еще не было видно на улице. Ни их, ни дядю, который жил вместе с нами и играл на виолончели, ни пришедших в гости другого дядю и кузена — скрипку и кларнет.

Я вскрыл письма. В первом сообщалось, что я опоздал со внесением подоходного налога. Второй конверт я разорвал, самодовольно улыбаясь в предвкушении удовольствия. Но жизнь умеет стукнуть по морде, когда ты этого меньше всего ожидаешь. Знакомым детским почерком было выведено:

«Милый Роб!

Боюсь, это удивит тебя, но я выхожу замуж. Он — сэр Мортон Хендж, о котором ты мог слышать. Он очень хороший и добрый и, пожалуйста, не говори, что он мне в отцы годится и в таком роде. Думаю, будет лучше, если я не стану приглашать тебя на свадьбу. Мортон ничего о тебе не знает, и я надеюсь, ты будешь таким милым и никому не расскажешь про нас с тобой. Я вовеки не забуду тебя, дорогой Роб, и того, как нам славно было вместе. Спасибо тебе за все и до свидания.

Любящая тебя Паулина».

Сэр Мортон Хендж — вдовец средних лет, хитрый воротила. Так, так. Я сардонически подумал, как обрадуется его деловитый сынок перспективе заполучить в качестве мачехи видавшую виды двадцатилетнюю манекенщицу. Но, хоть меня хватило на то, чтобы посмеяться над Паулининой добычей, все равно, это был удар.

С тех пор как я впервые ее встретил, она за полтора года из никому не известной девицы с волосами мышиного цвета превратилась в ослепительную блондинку, красующуюся на глянцевитых обложках журналов не менее одного раза в неделю.

Ее сияющие глаза улыбались мне (и восьми миллионам других мужчин) с рекламы сигарет на каждой станции лондонского метро. Я понимал, конечно, что, добившись успеха, она меня бросит. И наши отношения с самого начала так и строились. Но вдруг будущее без ее счастливой беспечности и щедрых ласк показалось мне куда мрачнее, чем я ожидал.

Я положил письмо Паулины на сервант в своей комнате и заглянул в зеркало. Вот то лицо, которое ей приятно было видеть рядом с собой на подушке. Темные волосы, карие глаза… не выделяющееся лицо, не красивое, пожалуй слишком худое. Не плохое и не хорошее. Просто лицо. Конечно, оно не может конкурировать с титулом сэра Мортона Хенджа и его крупным состоянием.

Я отвернулся и оглядел комнату с покатым потолком — бывший чулан, превращенный в мою спальню, когда я из своих странствий вернулся домой. Вещей мало — кровать, сервант, кресло и прикроватный столик с настольной лампой. Напротив кровати висел импрессионистский рисунок: мчащаяся скаковая лошадь. Украшений никаких больше не было, если не считать нескольких книг. За шесть лет скитаний по свету я так привык обходиться минимумом вещей, что не приобрел ничего лишнего. Я открыл дверцу встроенного шкафа для одежды и попытался увидеть содержимое глазами Паулины. Один темно-серый костюм, смокинг, пиджак для верховой езды, две пары серых брюк и пара галифе. Снял с себя костюм из коричневого твида и повесил его в конце скудного ряда. Мне этого платья было достаточно: оно годилось на все случаи жизни. Сэр Мортон Хендж, наверное, исчислял свои костюмы дюжинами и держал специального лакея, чтобы присматривать за ними.

Но вся эта критическая инвентаризация была бесполезной: Паулина потеряна, вот и все, и надо с этим мириться.

Достав резиновые тапочки, я закрыл шкаф, натянул джинсы, старую клетчатую рубашку и стал обдумывать, куда деть ту пропасть времени, что осталась до завтрашних скачек. Моя беда в том, что я пристрастился к стипль-чезу, как к наркотику. И все нормальные человеческие удовольствия, и даже сама Паулина — все это были лишь способы побыстрее убить время между ездой.

В желудке у меня снова засосало. Я бы, конечно, предпочел думать, что это последствие моей лирической скорби, но я не ел уже двадцать три часа. Нет, не лишился я аппетита из-за того, что меня отвергли. И отправился в кухню. Но тут хлопнула входная дверь, и появились мои родители, дяди и кузен.

— Привет, дорогой, — сказала мать, подставив мне для поцелуя сладко пахнущую щеку.

Так она здоровается со всеми — от импресарио до последнего хориста. В ней вообще нет материнских качеств. Стройная, элегантная — что кажется таким естественным, но требует больших забот и расходов, — она, приближаясь к пятидесяти, становилась все более внушительной. Обладая страстным темпераментом, она была первоклассным интерпретатором Гайдна, чьи фортепьянные концерты исполняла с волшебной исступленностью. После ее концертов мне приходилось видеть слезы даже на глазах закаленных музыкальных критиков.

И в своих детских горестях я никогда не рассчитывал найти утешение на широкой материнской груди. У меня не было доброй маменьки, штопающей носки и пекущей вкусные пироги.

Отец, относящийся ко мне с вежливым дружелюбием, вместо приветствия спросил:

— Ну как, удачный был день?

Он любит спрашивать. Обычно я коротко отвечаю: «да» или «нет», зная, что в сущности его это не интересует.

Но тут поделился подробнее:

— Плохой день! У меня на глазах человек покончил с собой.

Пять голов обернулось ко мне. Мать удивилась:

— Что ты хочешь этим сказать, милый?

— Жокей застрелился, на скачках. Всего в шести футах от меня. Это было ужасно!

Все пятеро прямо-таки опешили. Я пожалел, что рассказал. Вспоминать оказалось еще хуже, чем быть там на месте.

Но их это не тронуло. Дядя-виолончелист закрыл рот, пожал плечами и вышел в гостиную, бросив через плечо:

— Ну если вы начнете вникать во все эти странные дела…

Будто притянутые непреодолимым магнитом, все они последовали за ним. Я слушал, как они устанавливают свои пюпитры и настраиваются. Потом заиграли танцевальную пьесу для струнных и духовых, которая особенно мне не нравилась. Я вышел на улицу и побрел куда, глаза глядят.

Для душевного успокоения у меня есть только одно место. Но бывать там слишком часто я не хотел, боясь надоесть. Правда, прошел уже месяц, как я видел свою кузину Джоан. А я так нуждался в ее обществе.

Она, как обычно, встретила меня добродушно и приветливо.

— А, входи, — улыбнулась Джоан.

Я последовал за нею. Перестроенные под квартиру бывшие конюшни служили ей одновременно гостиной, спальней и залом для репетиций. Сквозь наклонную застекленную крышу еще проникали отблески заходящего солнца. Огромная и почти пустая комната создавала какую-то особую акустику. И если запеть, как Джоан, — возникала необходимая иллюзия расстояния, а бетонные стены усиливали звук.

У Джоан был глубокий голос, чистый и звучный. В драматических местах она по своему желанию могла придавать ему своеобразный оттенок, напоминающий звучание надтреснутого колокольчика. Как джазовая певица она могла бы сделать состояние. Но рожденная в семействе Финнов не могла и помышлять о коммерческом использовании таланта.

Джоан встретила меня в джинсах — почти таких же старых, как и мои собственные, — и в черном свитере, кое-где вымазанном краской. На мольберте стоял незаконченный мужской портрет, на столике валялись кисти и краски.

— Пробую писать маслом, — пояснила она, сделав легкий мазок, — но получается не ахти!

— Раз так, продолжай писать углем.

Это она легкими, летящими линиями сделала тот рисунок скаковой лошади, который висит у меня в комнате. Несмотря на погрешности в анатомии, он полон силы и движения.

— Ну этот-то портрет я закончу, — заявила она.

Я стоял и смотрел, как она работает. Выдавив немножко кармина, она спросила, не глядя на меня:

— Что случилось?

Я не ответил. Кисть замерла в воздухе, она обернулась:

— В кухне есть бифштексы.

Ну просто она ясновидящая, моя кузина Джоан. Я улыбнулся ей и отправился в длинную, узкую пристройку, где ванная и кухня.

Там лежал добрый кусок вырезки, толстый и сочный. Я зажарил его на рашпере вместе с парочкой помидоров. Потом приготовил заправку для салата, который был предусмотрительно вымыт и сложен в деревянную миску.

Когда мясо зарумянилось, я разложил его на две тарелки и принес Джоан. Пахло потрясающе!

Она оставила свои кисти и присела к столу, вытирая руки прямо о джинсы. Мы съели все до крошечки. Я справился первым и, откинувшись от стола, смотрел на нее. Прелестное лицо, в котором чувствуются сила и характер. Прямые черные брови и, в этот вечер, никакой помады. Свои короткие волнистые волосы она подобрала по-деловому, за уши; но спереди они по-прежнему вились и небрежной челкой спадали на лоб.

Джоан была причиной того, что я в свои двадцать шесть лет все еще оставался холостяком. Она на три месяца старше меня, что всю жизнь давало ей преимущество, потому что влюблен я был в нее с колыбели. Я уже несколько раз просил Джоан выйти за меня замуж, но она мне отказывала: двоюродные брат и сестра — слишком близкие родственники. И кроме того, я ее не волную.

Зато двое других ее волновали. Оба были музыкантами. И оба по очереди, самым дружеским образом говорили со мной о том, насколько Джоан в качестве возлюбленной углубила в них ощущение радости бытия, дала толчок их музыкальному вдохновению, открыла новые горизонты и т. д. и т. п.

Оба они были несомненно красивыми мужчинами. И выслушивать все это мне было неприятно.

Когда это случилось в первый раз — мне тогда сравнялось восемнадцать, — я с горя убрался на край света и лет шесть не возвращался домой.

Во втором случае — я прямиком отправился в какую-то разгульную компанию, старательно напился, первый и единственный раз в жизни, и очнулся в постели у Паулины. Оба мероприятия оказались поучительными, но от любви к Джоан меня не вылечили.

Она отодвинула пустую тарелку и повторила свой вопрос:

— Ну, что же все-таки случилось?

Я рассказал ей про Арта. Она выслушала внимательно, а когда я закончил, заметила:

— Вот бедняга! И жену его жаль… А как ты считаешь, почему он это сделал?

— Скорее всего из-за того, что потерял работу… Понимаешь, он во всем хотел достичь совершенства. Был слишком горд и никогда не признавал, что в чем-то ошибся во время скачек… И мне кажется, он просто не смог пережить, что все будут знать о его увольнении. Но самое странное во всем этом, что работал он так же хорошо, как всегда. Ему было уже тридцать пять, но это еще не предел для жокея. И хотя они с Корином Келларом, тренером, у которого он служил, вечно скандалили, если их лошади проигрывали, — Арт полностью сохранил свой стиль. Его обязательно пригласил бы на службу кто-нибудь другой, пусть не с такими первоклассными конюшнями, как у Корина.

— В этом-то я думаю, все дело, — заметила Джоан. — Он решил, лучше смерть, чем потеря положения.

— Похоже на то.

— Надеюсь, когда тебе придет время уходить в отставку, ты сделаешь это не таким радикальным способом. — Я улыбнулся, а она добавила: — А что ты будешь делать, когда придется все-таки уйти?

— Уйти? Я же только начал!

— А через четырнадцать лет ты станешь сорокалетней посредственностью, потрепанной, ожесточившейся… И будет слишком поздно изменить жизнь. Да и жить останется нечем, кроме никому не интересных лошадиных воспоминаний! — Такая перспектива вызвала у нее раздражение.

— Ну а ты, в свою очередь, станешь пожилой толстой дублершей-контральто, жутко боящейся потерять форму. А твои драгоценные голосовые связки с каждым годом будут становиться все менее гибкими.

Она засмеялась.

— Как мрачно! Что ж, я постараюсь не осуждать больше твою работу за то, что она лишена будущего.

— Но будешь осуждать ее из других соображений?

— Конечно. Ведь в самой основе своей это — пустое, непроизводительное, развлекательное занятие, лишь побуждающее людей выбрасывать деньги и время на ветер.

— Так же, как и музыка, — согласился я.

— За это ты будешь мыть посуду, — сверкнула она глазами, вставая и собирая тарелки.

Пока я, допустив самую страшную для семейства Финнов ересь, отбывал наказание, Джоан снова взялась за портрет. Но близились сумерки, и, когда я явился с мирным предложением в виде свежезаваренного кофе, она согласилась оставить на сегодня свою работу.

— Ты не возражаешь, если мы включим на четверть часа телевизор?

— Кто играет? — машинально спросила она.

Я вздохнул.

— Никто. Будет передача о скачках.

— A-а, пожалуйста, — улыбнулась она. — Раз тебе нужно.

Я включил телевизор. Мы посмотрели хвостик эстрадного представления и после порции рекламных объявлений наконец раздались будоражащие и настойчивые начальные аккорды «Майора, скачущего галопом». На экране замелькали мчащиеся лошади — обложка еженедельной четвертьчасовой передачи «На скаковой дорожке».

Появилось знакомое, небрежно улыбающееся, красивое лицо Мориса Кемп-Лора. В своей обычной приятной манере он представил гостя сегодняшней передачи — известного букмекера — и объявил, что речь пойдет о том, как подсчитываются суммы ставок и выигрышей. «Но прежде всего я хотел бы отдать должное памяти Арта Мэтьюза, жокея стипль-чеза, принявшего смерть из собственных рук сегодня, на скачках в Данстэбле. Многие из вас видели, как он скачет, и вы разделите со мной потрясение из-за того, что такая долгая и успешная карьера внезапно оборвалась так трагически. Арт, хотя и не был чемпионом, числился в шестерке лучших жокеев страны по стипль-чезу. Его прямой, несгибаемый характер будет служить прекрасным примером для молодых жокеев, только вступающих на свой путь…»

Джоан, подняв бровь, покосилась на меня, а Морис Кемп-Лор, аккуратно закруглив свой блестящий некролог Арту, снова представил букмекера. И тот наглядно и увлекательно продемонстрировал, как нужно поступать, чтобы выиграть. Его рассказ, иллюстрированный кинокадрами и мультипликацией, вполне соответствовал высокому уровню передач Кемп-Лора. Поблагодарив букмекера, Кемп-Лор закончил обзором скачек следующей недели. Он не указывал, какая лошадь может победить, но давал кое-какие отрывочные сведения о людях и лошадях, разумно считая, что так публика будет больше заинтересована результатами скачек. Его рассказы об участниках интересны, забавны, и он приводит в отчаяние спортивных журналистов, умудряясь опередить их с какой-нибудь занятной историей… Изображение померкло под звуки «Майора, скачущего галопом», и я выключил телевизор. Джоан спросила:

— Ты смотришь это каждую неделю?

— Мне необходимо. Гостями передачи часто бывают люди, которых я знаю…

— А мистер Кемп-Лор мастер своего дела?

— Еще бы! Он на этом вырос. Его отец еще в тридцатых годах выиграл Большой Национальный Приз. А сейчас он — важная шишка в Национальном Комитете по конному спорту. — В ответ на ее недоумевающий взгляд я пояснил: — Это административный орган, которому подведомственны скачки с препятствиями.

— A-а! А сам Кемп-Лор выигрывал какой-нибудь Национальный Приз?

— Нет. По-моему, он вообще не ездит верхом. У него от лошадей астма, что ли… Он часто бывает на скачках, но мне с ним разговаривать не приходилось.

Скачки никогда особенно не трогали Джоан, а тут ее интерес и вовсе угас. Прозвенел дверной звонок. Она пошла открывать и вернулась в сопровождении того мужчины — с незаконченного портрета. Это был один из тех двух. Он все еще продолжал волновать ее. Уверенно обняв Джоан за талию, поцеловал ее и кивнул мне.

— Ну, как прошел концерт? — спросила она.

Он играл партию первой скрипки в Лондонском симфоническом оркестре.

— Так себе, — ответил он. — Моцарт прозвучал неплохо, если не считать того, что какой-то идиот начал аплодировать после замедления и испортил переход к аллегро.

Джоан сочувственно поахала. Я встал. Мне неприятно было видеть, как хорошо им вдвоем.

Зевнув, он пожелал мне доброй ночи, снимая при этом черный галстук и расстегивая воротничок рубашки.

Я вежливо ответил: «Доброй ночи, Брайан!», а про себя подумал: «Чтоб ты сдох!»

Джоан проводила меня до двери. Ее силуэт четко выделялся на фоне мягко освещенной комнаты, где Брайан, усевшись, снимал туфли.

Я сказал ровным голосом:

— Спасибо за бифштекс… и за телевизор.

— Приходи еще.

— Обязательно.

— А как Паулина?

— Замуж собирается. За сэра Мортона Хенджа.

Джоан рассмеялась.

III

Через две недели после того, как погиб Арт, я провел ночь в доме Питера Клуни.

Это был первый день Челтенхэмских скачек. Машины у меня не было. Я, как обычно, приехал специальным скаковым поездом, прихватив с собой лишь маленький чемоданчик с кое-какими вещичками.

Я был занят в двух скачках — по одной в день — и собирался найти какую-нибудь гостиницу подешевле. Но Питер предложил заночевать у него. Я поблагодарил и согласился.

День предстоял неинтересный. Я должен был скакать на новичке с противной кличкой Ослик, не обещавшем никаких шансов на победу. «Сошел с дистанции» или «Внезапно остановился» — вот что про него было известно. Не могу понять, почему его владелец так носится с этим проклятым животным. Но на всякий случай заранее подготовил Ослику несколько комплиментов. Ведь владельцам не нравится, когда им прямо дают понять, что их лошадь никуда не годится. Такого жокея, режущего правду-матку, просто перестают нанимать.

Ценою больших усилий мне удалось чуть-чуть разбудить Ослика — от старта к финишу. Так что, хотя мы и финишировали практически последними, с дистанции все-таки не сошли. Победа была уже в том, что лошадь вообще выдержала скачку. К моему удивлению, тренер считал так же. Он похлопал меня по плечу и предложил скакать назавтра еще на одном новичке.

Ослик был первой лошадью из конюшен Джеймса Эксминстера, на которой я скакал. Он пригласил меня, чтобы не подвергать риску своих постоянных жокеев. Вообще на мою долю доставалось много таких скачек. Но я был рад и этому. Если наработать достаточно опыта на плохих лошадях, это сослужит добрую службу, когда достанется хорошая.

В конце дня мы с Питером уселись в солидный семейный автомобиль и поехали к нему. Он жил вблизи Котсуолдовских холмов — милях в двадцати от Челтенхэма — в маленькой деревушке, расположенной в лощине.

Питер указал:

— Вон тот дом с белыми окнами — мой.

Мы спустились с холма и остановились у современного, кирпичного домика с подстриженной лужайкой и ровными цветочными клумбами.

Жена Питера вышла нам навстречу. На вид она была не старше школьницы, но вскоре ожидала ребенка.

Она застенчиво пожала мне руку.

— Питер звонил, что вы приедете. Все готово.

Я последовал за ней. Внутри дома было удивительно чисто. Пахло полировкой для мебели. Полы покрыты голубоватым линолеумом, и на нем разложены терракотовые коврики. Жена Питера сделала их сама.

В гостиной одна из стен была сплошь покрыта фотографиями. Пока жена готовила к столу, Питер показывал мне снимки.

Было ясно, что супруги любят друг друга. Это проявлялось в каждом взгляде, слове, прикосновении. Оба такие добродушные, отзывчивые.

— Вы давно женаты? — спросил я, откусывая кусочек сыра.

Питер ответил:

— Девять месяцев. — А его жена очаровательно покраснела.

Мы убрали посуду и потом весь вечер смотрели телевизор и болтали о скачках. Когда собрались спать, супруги начали извиняться:

— Мы еще не успели обставиться как следует…

— Мне будет вполне удобно.

Выспался я прекрасно.

Утром, после завтрака, пока Питер хлопотал по хозяйству, его жена показывала мне свой садик. Каждый цветок и овощ она, казалось, знала «в лицо». Растения были ухожены так же тщательно, как и все в доме.

— Питеру теперь приходится делать за меня всю домашнюю работу, — сказала она с любовью.

— Он очень заботливый муж.

— Самый лучший на свете! — горячо откликнулась она.

Мы выехали в Челтенхэм позже, чем собирались. Вверх на холм по извилистой дороге мы поднялись на большой скорости, не думая об осторожности. На наше счастье, в этот момент встречных машин не было. Но перед поворотом на главное шоссе мы заметили танковый перевозчик, наглухо загораживающий проезд. Бледному мрачному Питеру пришлось примерно с четверть мили ехать задом, прежде чем он смог развернуть машину. Танковый перевозчик удлинил наш путь миль на двадцать.

Несколько раз Питер восклицал с отчаянием:

— Я опоздаю!

Он был занят в первой скачке. А тренер, у которого он служит, требовал, чтобы Питер появлялся в весовой за час. Ведь тренеры должны объявлять, какой жокей скачет на их лошади, примерно за сорок пять минут до начала скачек. И если они рискнут и объявят жокея, который не явится, — то какие бы уважительные ни были на то причины, сам тренер не оберется неприятностей.

И тот тренер, для которого должен был скакать Питер, предпочитал не рисковать. Если ровно за час до скачки жокей не появлялся, он находил замену.

Когда мы добрались, до начала первой скачки оставалось сорок три минуты. От стоянки Питер бросился бежать, хотя мы оба понимали, что ему не успеть, — до весовой не близко. Я последовал за ним и когда подходил, со звонким щелчком включился репродуктор, и диктор стал объявлять лошадей и жокеев, участвующих в первой скачке. П. Клуни в списке не было.

Я нашел его в раздевалке, сидящим на скамье и обхватившим голову руками.

— Он не стал дожидаться, — с несчастным видом воскликнул Питер. — Я знал, что так и будет. Я знал! Вместо меня поставили Ингерсола.

Я посмотрел на Тик-Тока. В другом конце раздевалки он натягивал скаковые сапоги поверх нейлоновых чулок. На нем — алый вязаный камзол, тот самый, в котором должен был скакать Питер.

Тик-Ток заметил мой взгляд, состроил гримасу и сочувственно покачал головой. Но он не был виноват в том, что эту скачку отдали ему, и не считал нужным извиняться.

Хуже всего было то, что он победил. Когда алый камзол победителя проскочил финиш, я стоял рядом с Питером на жокейских скамьях. И услышал, как он сдавленно всхлипнул, — вот-вот расплачется. Ему удалось сдержаться, но глаза были влажные, и ни кровинки в лице.

— Не расстраивайтесь, — неловко ободрил его я, смутившись. — Это еще не конец света.

Конечно, ему не повезло, что мы опоздали. Но тренер, для которого он должен был скакать, — человек хотя и нетерпеливый, но разумный. Поэтому и речи не было о том, чтобы больше не приглашать Питера. В тот же день, попозже, Питер скакал на его лошади. Но она шла хуже, чем ожидали, и, захромав, сошла с круга. И в весовой он жутко всем надоел, твердя без конца про танковый перевозчик.

Мои дела были чуточку лучше. И хоть в скачке молодняка моя лошадь упала, прыгая через воду, я отделался травяными пятнами на брюках.

У молодого жеребца, на котором я в последней скачке должен был скакать для Джеймса Эксминстера, была такая же дурная репутация, как и у Ослика. И я опасался, что мне придется заканчивать скачку в единственном числе. Но, по непонятным причинам, мы от самого старта великолепно поладили с этим капризным животным. И, к моему изумлению, — а это чувство разделяли все присутствующие на ипподроме — мы перескочили через последний барьер вторыми. И на прямой у финиша, шедшей в гору, вырвались вперед. А предполагаемый фаворит закончил скачку четвертым.

Эта моя вторая победа в сезоне и первая в Челтенхэме встречена была гробовым молчанием. В загоне, где расседлывают победителей, я попытался как-то оправдаться перед Джеймсом Эксминстером:

— Мне очень жаль, сэр, но я не смог иначе…

Я знал, что он не поставил ни пенни на эту лошадь. А ее владелец даже не явился, чтобы полюбопытствовать, как она пройдет дистанцию.

Не отвечая, он задумчиво смотрел на меня. И я подумал, что этот тренер уже никогда — даже в самом крайнем случае — не пригласит меня. Бывает, что неожиданно победить так же скверно, как и проиграть на фаворите.

Я расстегнул пряжки подпруги и, надев седло на руку, стоял в ожидании, когда же разразится буря.

— Ну что ж, идите взвесьтесь, — неожиданно сказал Эксминстер. — А после того как оденетесь, я хотел бы поговорить с вами.

Когда я выходил из раздевалки, Джеймс стоял посреди весовой, разговаривая с лордом Тирролдом, лошадей которого он тренировал. Они замолчали и обернулись ко мне. Но я не смог разглядеть выражения их лиц — они стояли спиной к свету.

Джеймс Эксминстер спросил:

— На какую конюшню вы больше всего работаете?

— В основном я скачу на лошадях фермеров, которые сами их тренируют. Постоянно я не работаю ни у одного из известных тренеров. Но я скакал для некоторых из них, когда они просили. Например, мистер Келлар несколько раз приглашал меня.

«И это, — иронически подумал я, — правдивая картина того ничтожного места, которое я занял в мире скачек».

— Я слышал, как кое-кто из тренеров говорил, что для совсем уж плохих лошадей они всегда могут пригласить Финна, — сказал лорд Тирролд, обращаясь исключительно к Эксминстеру.

Тот усмехнулся в ответ:

— Как раз это я и сделал сегодня. А что в результате? Как мне объяснить владельцу, что для меня это такая же неожиданность, как и для него. Я часто повторял ему, что лошадь никуда не годится, — обернулся он ко мне. — А теперь из-за вас я выгляжу форменным идиотом.

— Извините, сэр!

— Ну, не стоит так расстраиваться. У вас еще будет случай показать себя. Есть у меня ленивая старая кляча, на которой, если вы еще не заняты, я прошу вас скакать в субботу. И еще на той неделе я займу вас — раза два или три. А там… поглядим.

— Большое вам спасибо! — изумленно выговорил я.

Будто он сунул мне в руку золотой слиток, а я ожидал скорпиона. Если я неплохо покажу себя на его лошадях, он сможет приглашать меня регулярно в качестве запасного жокея. А для меня — это огромный шаг вперед!

Джеймс Эксминстер участливо и даже озорно улыбнулся:

— Ну, тогда Герань на скачках с препятствиями в Херефорде. Вы не заняты в субботу?

— Нет.

— Как насчет веса? Нужно весить десять стонов.[1]

— Будет порядок.

Мне предстояло согнать три фунта за два дня; но никогда еще необходимость голодать не выглядела так привлекательно.

— Ну и хорошо. Значит, там и встретимся.

Я услышал, как они с лордом Тирролдом рассмеялись, выходя из весовой. Стоял и смотрел им вслед. Это была парочка, выигравшая все призы в состязаниях по скачкам с препятствиями. Джеймс Эксминстер был во всех отношениях «большим человеком»: двухметрового роста, солидного сложения, он двигался, говорил и принимал решения с уверенной легкостью. У него было крупное лицо с выдающимся вперед носом и тяжелой квадратной челюстью. Когда он улыбался, обнажались выступающие вперед нижние зубы — и это были ровные, крепкие, удивительно белые зубы.

Его конюшни — в числе шести самых крупных в стране. Его жокей Пип Пэнкхерст — чемпион последних двух сезонов. И среди его лошадей — а их около шестидесяти — самые лучшие из тех, что существуют в настоящий момент.

Получить от него такое предложение, такую зацепку, было так же удивительно, как и страшно. И если я упущу этот случай, мне следует отправиться вслед за Артом.

На другой день я бегал по Гайд-парку в трех свитерах и ветровке, борясь с желанием выпить хоть глоток воды. Некоторые жокеи принимают мочегонные, чтобы согнать лишнюю жидкость. Я однажды попробовал этот способ, но ослабел настолько, что едва мог скакать.

Часов в шесть вечера я сварил себе три яйца вкрутую и съел их без соли и хлеба. А потом мне пришлось срочно убираться из дома: мать устроила званый обед, и служанка заполнила кухню деморализующе аппетитными запахами. Решил было пойти в кино, чтобы забыть о желудке, но получилось неудачно: пришлось смотреть, как трое пробираются через засушливую пустыню, деля свою еду на все уменьшающиеся кусочки.

После этого испытания я еще отправился в турецкие бани на Джереми-стрит и провел там ночь, потея весь вечер и утро.

Затем дома еще три крутых яйца, и можно отправляться в Херефорд.

Я сел на весы с самым легким седлом и в тончайших сапогах. Стрелка дрогнула, зашла за отметку десять стонов, качнулась в противоположную сторону и замерла.

— Десять стонов! — удивленно объявил клерк, стоящий у весов. — Как вам это удалось? Наждаком счистили?

— Похоже на то, — усмехнулся я.

На смотровом круге Джеймс Эксминстер взглянул на табло: какой вес несет каждая из участвующих в скачке лошадей? И проверил, совпадают ли эти данные с теми, что объявлены в программах.

— Лишнего веса нет? — спросил, обернувшись ко мне.

— Откуда, сэр? — небрежно бросил я.

— Гм. — Он поманил конюха, водившего по кругу медлительную старую клячу — «мою». — Вам придется основательно наподдать этой кобыле.

Я привык наподдавать ленивым лошадям. Дал ей хорошего пинка, кобыла прыгнула, показав, что прыгун она неплохой, и мы пришли третьими.

— Гм, — снова удивился Эксминстер, когда я отстегивал подпругу.

Взял седло, взвесился — полфунта потеряно. Потом переоделся в цвета другой лошади, на которой мне предстояло скакать в этот же день. А когда вышел в весовую, Эксминстер ожидал меня. Ни слова ни говоря, он протянул мне какую-то бумажку.

В ней перечислено пять лошадей, участвующих в разных скачках на будущей неделе. Около имени каждой лошади указан вес и номер скачки.

— Ну что? — спросил он. — Вы сможете скакать на них?

— На четырех смогу. Только в среду на эту скачку молодняка я уже записан.

— А освободиться не сможете?

Мне ужасно хотелось сказать, что смогу. Бумажка, которую он протянул, была для меня приглашением в рай. А если я откажусь скакать хоть на одной из его лошадей, он вообще не станет приглашать меня.

— Я… нет! Я обещал фермеру, который первым разрешил мне скакать на своих лошадях…

— Ну хорошо. Значит, вы скачете на четырех.

— Спасибо, сэр. Я буду счастлив.

Он отошел, а я сложил драгоценный список и сунул его в карман.

В тот же день я должен был еще скакать для Корина Келлара. После смерти Арта он приглашал разных жокеев и всем жаловался, как неудобно, что нельзя по первому требованию заполучить первоклассного жокея. Поскольку именно он своим обращением заставил лучшего жокея покинуть его самым ужасным способом, мы с Тик-Током решили, что у Корина не все дома.

— А если Корин предложит, тебе — пойдешь на место Арта? — спросил я Тик-Тока, когда мы с седлами и шлемами шли взвешиваться.

— Если предложит, пойду. Меня ему не удастся загнать на тот свет! — Тик-Ток искоса взглянул из-под растрепанных, нависших бровей, тонкие губы раздвинулись в беззаботной усмешке.

Такими, как он, я представлял себе жителей двадцать первого века — жизнерадостными, трезвыми, безобидно любопытными, без всякого оттенка апатии, злости или жадности. Рядом с ним я чувствовал себя старым: ему всего девятнадцать.

Мы вышли на смотровой круг.

— Оскаль зубки! Глаз мира смотрит на нас, — предупредил меня Тик-Ток.

Телевизионная камера, установленная на высокой открытой платформе, следуя за движением серой лошади по кругу, нацелила в нас свое тупое рыло. Потом плавно двинулась дальше.

— Совсем забыл, что нас будут показывать, — заметил я равнодушно.

— Да, да, и сам Кемп-Лор, великий и неповторимый, тоже где-то тут. Этот тип, как слоеный пирог — слишком быстро поднялся. Но хорош на вкус, красив, хотя уж очень пышет жаром.

Я рассмеялся. Мы приблизились к Корину, и он начал инструктировать нас перед скачкой. У Тик-Тока была хорошая лошадь, а я, как водится, должен был скакать на кляче. От нее ничего путного не ожидали и, как выяснилось, справедливо. Мы остались далеко в хвосте, но я успел заметить по огням на табло, что другая лошадь Корина победила.

В загоне, где расседлывают победителей, Корин, Тик-Ток и владелец лошади были заняты обычной процедурой взаимных поздравлений. Я шел в весовую, и Корин поймал меня за руку и попросил, как только я сброшу шлем и седло, прийти и рассказать про его клячу.

Я подождал неподалеку, не желая прерывать разговора Корина с худощавым мужчиной лет тридцати, с лицом так же знакомым, как лицо собственного брата. Это был Морис Кемп-Лор.

Телевидение не льстит никому. Все кажутся коротышками, с какими-то плоскими физиономиями. Поэтому, чтобы блистать на экране, ведущий должен буквально ослеплять в реальной жизни. И Кемп-Лор не был исключением. Обаяние, которое постепенно захватывало вас во время передачи, при личной встрече покоряло мгновенно.

Но, отвечая на его улыбку, я понял, что эта улыбка профессиональная, специально рассчитанная, чтобы произвести нужное впечатление, а заодно так ободрить собеседника, чтобы и он расцвел и развернулся.

— Вы пришли последним, — сказал он, — не повезло!

— Скверная лошадь, — улыбнулся Корин, добродушно настроенный, пребывая рядом с Кемп-Лором.

— Я уже давно собираюсь сделать передачу о неудачливом жокее, — улыбка смягчила колкость его слов. — Вернее, о жокее, пока еще не добившемся успеха. — Его голубые глаза блеснули. — Вы не против выступить в нашей передаче и рассказать зрителям, какое у вас финансовое положение и о том, как вы зависите от случайных предложений, о неуверенности в завтрашнем дне… Ну и все в этом роде. Чтобы публика увидела и оборотную сторону медали. Ведь все знают лишь о сказочных гонорарах и царских подарках, которые достаются чемпионам, побеждающим в больших скачках. А мне хочется показать, как живется жокею, даже в рядовых скачках редко добивающемуся победы. Пока тот еще не пробился. — Он тепло улыбнулся:

— Ну, согласны?

— Конечно, — ответил я. — Только у меня все это не совсем типично. Я…

Он перебил меня:

— Ничего мне сейчас не рассказывайте. Я знаю о вас достаточно, и, по-моему, вы как раз подходите для того, что я задумал. А я предпочитаю до выхода в эфир не слышать точных ответов на свои вопросы — это делает передачу более непосредственной. Если же все заранее прорепетировать, передача получается напряженной и неубедительной. Лучше я пришлю вам примерные вопросы, которые буду задавать, а вы сможете продумать свои ответы. Идет?

— Ладно, — согласился я.

— Ну и хорошо. Значит, в следующую пятницу. Начало в девять часов. Вам надо прибыть в студию в полвосьмого: для установки света, для грима и тому подобного. Может быть, мы и выпьем чуточку перед началом. Вот, как добраться на студию.

Он протянул мне карточку, на одной стороне которой большими буквами было написано: «Юниверсал Телекаст», а на другой нарисована схема Уилсдена.

— Да, еще, между прочим, вы получите гонорар, и вам оплатят расходы. — Он улыбнулся, давая понять, сколь приятно это сообщение.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ. — Приеду.

Еще что-то он сказал Корину и удалился.

На лице Корина я заметил выражение, которое так часто видел у прихлебателей, крутящихся вокруг моих родителей. Самодовольная и вместе с тем раболепная улыбочка, означающая: «Я запросто разговариваю со знаменитостями. Вот я какой!»

— Он у меня спрашивал — годишься ли ты для его передачи, — громогласно объявил Корин, — в качестве э-э-э неудачливого жокея. И я заверил, что вполне.

— Благодарю.

Он явно этого ждал.

— Да, грандиозный парень Морис! Его отец выиграл Национальный Приз, а сестра — много лет чемпионка среди женщин по кроссу. Сам Морис не участвует в скачках из-за астмы. А если бы мог скакать, ни за что не пошел бы на телевидение. Так что все к лучшему.

— Пожалуй, — отозвался я.

К вечеру похолодало, а я все еще не снял с себя легкий шелковый камзол. И, выслушав выговор за то, что пришел последним, вернулся в раздевалку. Почти все жокеи ушли уже на финальную скачку. Оставшиеся сплетничали, натягивая свое уличное платье. Грэнт Олдфилд стоял около моей вешалки, держа в руке какую-то бумагу. Подойдя поближе, я с досадой понял, что это список лошадей, который дал мне Джеймс Эксминстер. Грэнт лазил по карманам!

Но выразить свое возмущение я не успел. Не говоря ни слова, Грэнт развернулся и стукнул меня кулаком по носу.

IV

Крови хватило бы на целую клинику, набитую донорами. Алыми пятнами она выплеснулась на грудь светло-зеленого шелкового камзола и большими неровными кляксами легла на белые брюки. На скамье и на полу появились пятна. И когда я попытался утереться, руки у меня тоже оказались в крови.

— Ради бога, скорее положите его на спину, — крикнул подбежавший гардеробщик.

Но забота была излишней, поскольку я и без того лежал на полу, привалившись к ножке скамьи. Грэнт стоял надо мной как бы удивляясь, что виновник он. И я бы расхохотался, не будь так занят проглатыванием собственной крови.

Майк подсунул мне под плечи седло и уложил на него голову. Через секунду он плюхнул мне на переносицу холодное мокрое полотенце, и постепенно кровотечение прекратилось.

— Вы пока полежите тут немного, — сказал Майк. — А я позову кого-нибудь из санитаров.

— Не надо, уже все хорошо. И, пожалуйста, не ходите.

— Какого дьявола вы это сделали? — спросил он Грэнта.

Я бы тоже хотел это узнать, но Грэнт не ответил. Он злобно посмотрел на меня, потом резко повернулся и вышел из раздевалки, растолкав жокеев, возвращавшихся после скачки. Злополучную бумажку Майк поднял и вложил мне в руку.

Тик-Ток свалил седло на скамейку, откинул назад шлем и упер руки в боки:

— Что здесь произошло? Кровавая баня?

Вокруг стали собираться, и я, решив, что лежу уже достаточно долго, снял с лица полотенце и поднялся осторожно.

— Грэнт дал ему раза, — объяснил один из жокеев.

— За что?

— Спроси о чем-нибудь полегче.

— Надо сообщить распорядителям.

— Не стоит.

Я вымылся, переоделся, и мы с Тик-Током пошли на станцию.

— Ты ведь, верно, знаешь, чего он налетел на тебя? — заметил он.

— Я показал ему список Эксминстера. Он прочел и вернул.

— Понятно. Ненависть, зависть и ревность. Ты занял то место, которое ему заполучить не удалось. Шансы-то у него были, но он их проворонил.

— А почему Эксминстер от него отказался?

— Честно говоря, не знаю. Поинтересуйся лучше у Грэнта, чтобы не повторять его ошибок, — ухмыльнулся Тик-Ток. — Ну и носик у тебя!

— Для тех, кто глазеет в телевизор, сойдет.

И я рассказал ему о приглашении Мориса Кемп-Лора. Он сорвал с себя тирольскую шляпу и отвесил мне шутливый поклон:

— Дорогой сэр, я потрясен.

Мы отправились по домам. Тик-Ток в свою берлогу в Беркшире, я в Кенсингтон. Дома никого не было. Суббота — день концертов. Я вынул из холодильника лед, положил его в пластиковый мешок, обернутый полотенцем, и, уместив все это на лбу, улегся на кровать. Нос был похож на малиновое желе. Грэнт ударил меня с силой, за которой ощущалось жестокое психическое расстройство.

Я лежал и думал о них — о Грэнте и Арте. Один был доведен до того, что совершил страшнейшее насилие над собой. А другой, озлившись на весь мир, готов был вымещать свою ярость на других.

«Бедняги, — самодовольно подумал я, — им не хватило внутренней твердости, чтобы справиться с тем, что выпало на их долю».

Позднее мне еще придется припомнить, как я их пожалел.

В следующую среду Питер Клуни появился на скачках, весь искрящийся от счастья. Родился мальчик, жена чувствует себя нормально — будущее рисовалось ему в розовом свете. Он похлопывал нас по плечу, объясняя, что мы и сами не понимаем, чего лишаем себя.

Его лошадь начала скачку, как фаворит, а потом отстала. Но даже это не омрачило его настроения.

На следующий день он должен был участвовать в первой скачке и опоздал.

Мы уже знали, что он упустил шанс. Потому что за пять минут до объявления по радио его тренер присылал служителя в раздевалку, но Питера еще не было. Приехал он за сорок минут до начала скачки. Бегом перемахнул лужайку, и даже издали видно было, как он взволнован. Его тренер перехватил Питера, и до меня донеслись обрывки сердитого выговора:

— По-вашему, это ровно час до первой скачки? Очень глупо с вашей стороны… Мне пришлось пригласить другого жокея… Не так нужно вести себя, если вы хотите продолжать работать у меня… — И он надменно зашагал прочь.

Питер пронесся мимо, бледный и дрожащий. В раздевалке я спросил:

— Что случилось на этот раз? Жена здорова? А ребенок? — я подумал, что он закрутился, ухаживая за ними.

— У них все хорошо, — с несчастным видом ответил Питер. — Приехала теща, чтобы помогать нам. И я выбрался… ну, может, минут на пять позже… но… — И он посмотрел на меня своими большими, влажными от слез глазами. — Вы не поверите, но опять там загородили дорогу. И мне пришлось сделать огромный крюк, даже больше, чем в прошлый раз… — Голос его задрожал и оборвался, когда он заметил, что я смотрю на него недоверчиво.

— Еще один танковый перевозчик? — скептически спросил я.

— Нет. Какая-то машина. Из этих старых «ягуаров». Колесо было в канаве, нос в живой изгороди, и она накрепко засела — как раз поперек дороги.

— И вы с водителем не смогли ее вытащить?

— Не было там водителя. Никого не было. Он оставил машину с включенным мотором и запер ее. Паршивый ублюдок! — Питер редко прибегал к столь сильным выражениям. — Еще один человек ехал следом за мной, и мы вместе пытались вытащить «ягуар». Но это оказалось совершенно невозможным. Нам пришлось несколько миль ехать задним ходом. И тот, другой, был первым и не хотел прибавить скорость… боялся поцарапать свою новую машину.

— Да, жуткое невезенье, — пробормотал я.

— Невезенье! — запальчиво повторил он, едва удерживая слезы. — Это больше, чем невезенье, — это ужасно! Я не могу позволить себе… Мне нужны деньги… — Он замолчал, судорожно глотнул несколько раз и всхлипнул. — Нам надо уплатить большую сумму по закладной. И потом я не представлял себе, как много денег потребуется на ребенка. Жене пришлось бросить работу, а мы на это не рассчитывали…

Мне ясно вспомнился новый маленький дом с его дешевым голубым линолеумом, самодельными терракотовыми ковриками и голыми стенами. А теперь еще ребенок… Понятно, что потеря десяти гиней — платы за скачку — была для них большим несчастьем.

Весь тот день он провел, слоняясь по весовой: чтобы попасться на глаза, если какой-нибудь тренер станет спешно искать жокея. Выражение лица у него было такое загнанное, что, будь я тренером, уже одно это отпугнуло бы. Перед пятой скачкой, так никем и не приглашенный, он уехал, отчаявшись, произведя самое невыгодное впечатление на всех тренеров, присутствовавших на ипподроме.

Выходя перед своей единственной в тот день скачкой на смотровой круг, я видел, как он поплелся к стоянке машин. И меня охватил внезапный приступ раздражения против него. Ну почему он не может хоть чуточку сделать вид, что невезение его не трогает, что ему все нипочем? А главное, почему он не оставляет себе времени на непредвиденные случайности в дороге вроде танкового перевозчика или запертого «ягуара»? И какое зловещее совпадение, что это должно случиться дважды за одну неделю.

На смотровом круге Джеймс Эксминстер представил меня владельцу лошади. Пожилой жеребец, сонно тащившийся по смотровому кругу, был третьей лошадью из конюшен Эксминстера, на которой я должен был скакать. И я уже успел оценить, с каким блеском и совершенством поставлено у него дело. Лошади были отлично обучены и ухожены. Успех и процветание заметны были во всем — в каждой попоне, с ярко вышитыми инициалами, в каждой уздечке, самого высшего качества, в каждой перевязке, в каждой щетке или ведре.

В двух предыдущих скачках на этой неделе мне доставались лошади похуже. А Пип Пэнкхерст, как обычно, скакал на лучших. Но в эту среду Пип в скачках с препятствиями участвовать не мог — был слишком тяжел.

— Там, где нужен вес меньше десяти стонов шести фунтов, — скачки твои, — весело сказал он мне, узнав, что я скачу на лошадях из той же конюшни. — Хотя клячи, для которых нужен такой вес, вряд ли стоят того, чтобы на них скакать!

В течение целой недели я почти ничего не пил и не ел и умудрился сохранить вес меньше десяти стонов. Стоило потерпеть, чтобы Пип оставался в том же добром настроении.

Джеймс Эксминстер сказал:

— До четвертого барьера вам надо держаться в середине. Жеребцу нужен разбег, чтобы набрать полную скорость. Так что расшевелите его на подходе к предпоследнему препятствию. Пусть скачет. Постарайтесь добраться до лидера у последнего барьера и поглядите, что вы сможете выиграть во время прыжка. Этот жеребец — отличный прыгун, хотя ему не хватает скорости на финише. Но идет ровно. Вы уж постарайтесь, выжмите из него все, что удастся.

До этого он не давал мне таких подробных инструкций и впервые коснулся того, что я должен делать на финише. У меня внутри все задрожало от волнения. Наконец-то мне предстояло скакать на лошади, тренер которой не будет поражен, если я выиграю.

Я в точности следовал инструкции. И у последнего барьера, к которому мы подошли вместе с двумя другими лошадьми, я пришпорил своего коня со всей решимостью, на какую был способен. Жеребец ответил стремительным броском, опередив других лошадей в воздухе, и приземлился больше чем на два корпуса впереди них. Я услышал сзади удары о барьер — другие лошади задели за него — и понадеялся, что они потеряют скорость при приземлении. Мне верно говорили — старый прыгун не мог бежать быстрее. Я выровнял его и направил к финишу, почти не пользуясь хлыстом и сосредоточившись на том, чтобы сидеть неподвижно и не тревожить коня. Он держался храбро и, когда мы проскочили финиш, все еще шел на полкорпуса впереди.

Это был прекрасный момент!

— Молодчина, — небрежно кинул Эксминстер.

Он привык иметь дело с чемпионами. Я расстегнул подпругу, перекинул седло через руку и похлопал жеребца по вспотевшей шее.

Владелец был в восторге.

— Молодец, молодец, — повторял он, обращаясь к лошади, Эксминстеру и ко мне в равной степени. — Я и не надеялся, что он выиграет. Даже несмотря на то, что последовал вашему совету, Джеймс, и поставил на него.

Пронзительные глаза Эксминстера насмешливо разглядывали меня.

— Хотите работу? — спросил он. — Вторым жокеем. Первым будет Пэнкхерст. Работа постоянная.

Я кивнул. Владелец лошади засмеялся:

— Счастливая неделя для Финна. Джон Баллертон сказал мне, что Морис будет интервьюировать его в завтрашней вечерней передаче.

— Правда? — спросил Эксминстер. — Постараюсь посмотреть.

И вручил мне новый список. Там значились четыре лошади, на которых мне предстояло скакать в следующую неделю.

— И с этих пор, — предупредил он, — не принимайте никаких предложений, не выяснив сперва, не нужны ли вы мне. Идет?

— Да, сэр, — ответил я, стараясь не слишком показывать ту идиотскую радость, которая переполняла меня. Но он — тертый калач, все понимал и так. В его глазах, кроме понимания, светились дружелюбие и надежда.

Я позвонил Джоан.

— Как насчет того, чтобы пообедать вместе? Я хочу отпраздновать.

— Что именно? — сдержанно спросила она.

— Победу. Новую службу. Примирение со всем миром.

— Похоже, что ты уже отпраздновал.

— Нет. Это удача ударила мне в голову.

Она засмеялась.

— Ну тогда ладно. Где?

— У Хенниберта.

Маленький ресторанчик на улице Сент-Джеймс. Там готовили так, чтобы соответствовать этой аристократической улице. А цены соответствовали тому и другому.

— Хорошо, — согласилась Джоан. — Приехать в золотой карете?

— Именно это я и имел в виду. Я заработал на этой неделе сорок фунтов.

— Ты не достанешь столика.

— Он уже заказан.

— Сдаюсь, — сказала она. — Буду в восемь.

Она приехала на такси — и это было любезностью по отношению ко мне. Обычно она предпочитала ходить пешком. Ее платья я раньше не видел — узкая прямая штуковина, сшитая из жесткого темно-синего материала. При движении, когда на него падал свет, платье слегка мерцало.

Пышные темные волосы Джоан аккуратно загибались сзади на шее. А синеватые, поднимающиеся к вискам штрихи, нарисованные на веках, делали ее глаза глубокими и загадочными.

Пока мы шли через зал, все мужчины оборачивались. А ведь она не была ни хорошенькой, ни необыкновенно привлекательной. И даже одета не так уж. Но она выглядела… Я и сам удивился, найдя это слово — интеллигентно.

Мы ели авокадо под французским соусом и бефстроганов со шпинатом, позднюю клубнику со сливками и еще грибы и бекон, и маринованные сливы. Для меня, долго евшего, как птичка, — это был настоящий пир. Мы не спеша выпили бутылку вина, а потом болтали за кофе как друзья детства.

В результате долгой практики, мне большей частью удавалось скрывать от Джоан свои вовсе не братские чувства. Иначе она начинает ерзать, прятать от меня глаза и быстро находит предлог, чтобы расстаться. И если я хочу наслаждаться обществом Джоан, надо принимать ее условия.

Она искренне обрадовалась, узнав о моей службе у Джеймса Эксминстера. Хотя скачки совершенно не интересовали ее, она прекрасно понимала, что означает такой успех.

— Это вроде того дня, когда дирижер вытащил меня их хора!

Мой первый восторг улегся, превратившись в уютное тепло удовлетворения. Не помню, чтобы я когда-нибудь чувствовал такое внутреннее согласие с жизнью.

Я рассказал ей о телевизионной передаче.

— Завтра? — спросила она. — Хорошо. Кажется, я свободна и смогу посмотреть. Ты ничего не делаешь наполовину, верно?

— Это еще только начало!

И почти поверил в это сам.

До студии Джоан мы шли пешком. Был ясный свежий вечер. На темном небе холодновато светились звезды. Мы остановились у двери Джоан. Я посмотрел на нее. Это было ошибкой.

Темные волосы, растрепавшиеся во время прогулки, четкая линия шеи, ее грудь совсем близко от моей руки — все это безжалостно повергло меня в то смятение, с которым я боролся весь вечер.

— Спасибо, что пришла, — отрывисто сказал я. — Спокойной ночи, Джоан.

Она удивилась:

— Разве ты не зайдешь выпить кофе… или чего-нибудь еще?

Чего-нибудь еще! Да! Но я едва выговорил:

— Больше я ни глотка, ни кусочка не могу проглотить. И кроме того, там… Брайан…

— Брайан в Манчестере, на гастролях, — ответила она.

Но это была лишь информация, а не приглашение.

— A-а. Ну, все равно. Мне, пожалуй, лучше лечь спать.

— Ну что ж. — Ее это не трогало. — Прекрасный был обед, Роб. Благодарю! — Она дружески положила мне руку на плечо и улыбнулась на прощанье.

Когда дверь захлопнулась, я отчаянно выругался вслух. Легче не стало. Я посмотрел на небо. Звезды продолжали мчаться по своим орбитам, равнодушные и холодные.

V

На студии Национального телевидения меня встретили, как говорится в семействе Финнов, по разряду «Д. В. П.» — «Довольно важная персона». Моя мать была знатоком, различавшим все оттенки между «О. В. П.» и «Д. В. П.», и неизменно подмечала каждую деталь. Ее понимание передалось мне в очень раннем возрасте. Нынешнее удовольствие усиливалось оттого, что долгие годы я был «Н. В. П.» («Не важная персона»).

Сквозь качающиеся стеклянные двери я попал в гулкий вестибюль и спросил у дежурной, куда мне идти.

— Не присядете ли? — предложила она, указав на стоящий рядом диван. Я сел. Она сказала по телефону: — Мистер Финн здесь, Гордон.

Через десять секунд из коридора появился веснушчатый молодой человек с видом преуспевающего служащего.

— Мистер Финн? — широким жестом протянул он мне руку в белоснежном манжете с золотой запонкой. — Рад с вами встретиться. Я помощник режиссера Гордон Килдер. Морис в студии. Предлагаю пойти наверх и перед началом выпить по стаканчику.

В небольшой безликой приемной на столе стояли бутылки, стаканы и четыре тарелки со свежими, аппетитного вида сандвичами.

— Что вы будете пить?

— Спасибо, ничего.

Его это не обескуражило.

— Тогда, может быть, после? — Он налил в стакан немного виски, добавил содовой и, улыбаясь, поднял: — Желаю удачи. Вы впервые на телевидении? — Я кивнул. — Самое главное — естественность. — Он взял сандвич с чем-то розовым внутри и звучно откусил.

Открылась дверь, и вошли еще двое. Мне они были представлены как Дэн такой-то и Пол такой-то. Одеты чуточку менее тщательно, чем Гордон Килдер, которому подчинялись. В свою очередь они вгрызались в сандвичи и, наполнив стаканы, тоже пожелали мне удачи и тоже посоветовали держаться естественно.

Наконец появился оживленный Морис Кемп-Лор, ведя на буксире двух ассистентов в спортивных куртках. Он приветствовал меня, горячо пожав руку:

— Ну, дорогой друг, рад видеть вас здесь. Гордон поухаживал за вами? Ну и хорошо. А что вы пьете?

— Пока ничего, — ответил я.

— Да? Может, потом? Вы получили мои вопросы?

Я кивнул.

— Ответы обдумали? Ну и прекрасно.

Гордон вручил ему доверху налитый стакан и предложил сандвичи. Ассистенты позаботились о себе сами. Я сообразил, что угощение, предназначавшееся для посетителей, было, вероятно, их основной едой по вечерам.

Кемп-Лор взглянул на часы и вышел первым. За ним Гордон, потом Дэн и Пол, удивительно похожие друг на друга. Из коридора донесся голос Кемп-Лора. Он говорил с кем-то, кто отвечал резким гнусавым тоном. Я лениво подумал, кто бы это мог быть и знаю ли я его. У двери Кемп-Лор почтительно отступил, пропуская вперед второго гостя. У меня сразу испортилось настроение. Выставив животик и роговые очки, мистер Джон Баллертон разрешил ввести себя в комнату.

Кемп-Лор представил ему служащих телевидения.

— А с мистером Робом Финном вы, несомненно, знакомы?

Баллертон холодно, не глядя мне в глаза, наклонил голову. Очевидно, его еще мучило воспоминание о том, что я видел около тела Арта.

В маленькой студии хаотически протянулись по полу спутанные кабели телевизионных камер. На небольшом, покрытом ковром возвышении стояли три низких кресла и кофейный столик с тремя чашками, молочником, сахарницей и тремя пустыми дутыми коньячными бокалами. А также серебряный портсигар и стеклянные пепельницы.

Кемп-Лор подвел меня и Баллертона к этому сооружению.

— Мы хотим, чтобы все выглядело как можно менее официально, — пояснил он. — Будто мы только что отобедали, а теперь беседуем за кофе, коньяком и сигарами.

Он попросил Баллертона сесть в кресло слева, а меня — справа и занял место между нами. Прямо против нас, чуть сдвинутый в сторону, темнел монитор с выключенным экраном. Батарея камер, установленных полукругом, угрожающе нацелилась на нас черными линзами.

Гордон и его ассистенты проверили свет, который потряс нас своей слепящей силой, а затем и звук, пока мы разговаривали неестественными голосами, сидя над пустыми чашками. Убедившись, что все в порядке, Гордон подошел к нам:

— Вам всем нужно подгримироваться. Морис, вы займетесь собой сами?

А нас с Баллертоном он повел в маленькую комнатку, где две девушки в розовых халатиках встретили нас улыбаясь.

— Это не долго, — щебетали они, втирая тон в наши физиономии. — Чуть-чуть положить тени под глазами… Теперь попудрить… — Ватными тампонами они тщательно сняли лишнюю пудру. — Вот и все.

Я глянул в зеркало. Грим смягчил кожу и сгладил черты лица. Но мне это не очень понравилось.

— Грим нужен для того, чтобы выглядеть нормально, — объяснила гримерша. — Иначе вы будете казаться больными.

Баллертон нахмурился и заворчал, когда одна из них стала пудрить его лысину. Но гримерша вежливо настаивала:

— Иначе она будет слишком сильно блестеть!

Он заметил, что я ухмыльнулся, и даже сквозь грим стало видно, как лицо его налилось кровью. Он не из тех, кто способен понять шутку в свой адрес, и мне следовало это знать. Я вздохнул. Уже два раза он при мне оказывался в положении, которое, как он считал, умаляло его достоинство. И, хотя я ничего против него не имел, получалось, будто это нарочно.

Мы вернулись в студию. Кемп-Лор предложил нам занять свои места на возвышении.

— Сейчас я расскажу вам о программе передачи. После музыкального вступления я буду разговаривать с вами, Джон, как мы условились. Потом Роб расскажет нам, какую жизнь он ведет. У нас есть пленка со скачками, в которых вы участвуете. Я думаю пустить ее сразу после начала. Вы увидите ее на экране вот там. — Он указал на монитор. — Посмотрим, как все получится. Главное, разговаривать естественно. Успех передачи зависит от вас. Я уверен, вы оба блестяще справитесь со своей задачей! — Эту энергичную речь он закончил ободряющей улыбкой, и я почувствовал, как мне передается его уверенность.

Один из ассистентов в спортивной куртке поднялся на возвышение, налил в чашки кофе, затем откупорил коньяк и плеснул в бокалы на донышко.

— Дирекция не жалеет затрат, — весело объявил он и предложил нам по сигаре.

— Две минуты, — раздался голос.

Все окружающее погрузилось в темноту, а на экране появилось крупное изображение кофейных чашек. Затем новая картинка — мультипликационная реклама бензина. Теперь на мониторе было то изображение, которое шло в эфир.

— Тридцать секунд. Пожалуйста, тише!

Все замолкло. Я взглянул на монитор: шла реклама мыльных хлопьев. Стояла мертвая тишина. Из кофейных чашек поднимался легкий пар. Все замерли. Кемп-Лор, глядя прямо в круглый черный глаз камеры, приготовил свою известную улыбку. Она держалась на лице минут десять.

На мониторе лошади проскакали галопом и исчезли. Гордон быстро опустил руку, зажегся глазок, и Кемп-Лор начал приятным интимным голосом, адресуясь прямо в миллионы гостиных:

— Добрый вечер… Сегодня я собираюсь представить вам двух людей, крепко связанных с конным спортом. Но взирающих на него как бы с разных полюсов. Первый из присутствующих здесь, мистер Джон Баллертон… — Он дал ему отличную аттестацию, безбожно преувеличив его значение. Существует еще около пятидесяти других членов Национального комитета по конному спорту. В том числе и отец Кемп-Лора. И все они — не менее деятельные и увлеченные, чем толстяк, гревшийся сейчас в лучах славы.

Искусно направляемый Кемп-Лором, он поведал о своих обязанностях одного из трех распорядителей на скачках: он должен выслушивать обе стороны, если возникают возражения против победителя; по справедливости награждать достойнейшего и взыскивать с жокеев и тренеров за малейшее нарушение правил, штрафуя их на пятерку или на десятку.

Я смотрел его выступление по монитору. Кемп-Лор добился того, что ни один зритель не мог заподозрить в нем того надутого, нетерпимого типа, которого мы знали по скачкам.

Кемп-Лор улыбнулся в камеру.

— А теперь, — объявил он с видом человека, приготовившего угощение, — я познакомлю вас с Робом Финном. Он жокей молодой и только пытается сделать карьеру в стипль-чезе. Мало кто из вас слышал о нем. Он не побеждал в больших состязаниях, не скакал на знаменитых лошадях. Именно поэтому я и пригласил его на встречу с вами. Он поможет вам понять, чего это стоит — пытаться пробиться в спорт, связанный с весьма серьезной конкуренцией. Но для начала — кусок фильма, в котором Финн заснят в действии. Он в белой кепке, четвертый сзади.

Узнать меня было легко. Это была одна из первых скачек, в которой я участвовал, и моя неопытность выглядела весьма очевидно. За те две секунды, что длился фильм, белая кепка оказалась предпоследней. Нельзя удачнее продемонстрировать неумелого жокея.

Пленка кончилась, и Кемп-Лор спросил улыбаясь:

— С чего вы начали, когда решили стать жокеем?

— Я знал трех фермеров, которые сами тренировали своих лошадей. И попросил их разрешить мне попробовать себя.

— И они согласились?

— В конце концов — да.

Я мог бы добавить: «После того, как я обещал отдать гонорар за скачки и не требовать возмещения расходов». Но метод, которым я воспользовался, чтобы уговорить фермеров, шел против правил.

— Обычно жокей стипль-чеза, — сказал Кемп-Лор, оборачиваясь к красному глазку, — начинает или как жокей-любитель, или как ученик на скачках без препятствий. Но, насколько мне известно, у вас, Роб, было иначе?

— Я начал слишком поздно, чтобы стать учеником. И не мог быть любителем, поскольку зарабатывал ездой на лошадях.

— В качестве конюха?

За редким исключением, жокеи моего уровня начинали именно так. Но мой случай не очень типичен. «Что ж, — подумал я с удовольствием, — не захотел слушать меня тогда, и если ты теперь получаешь в ответ не то, что ожидал, — не моя вина!»

— Видите ли, я несколько лет бродил по свету. Служил на скотоводческих фермах в Австралии, в Южной Америке. Около года в Новом Южном Уэльсе был в странствующей группе родео. Знаете: «Десять секунд на спине дикой лошади», — улыбнулся я.

— О. — Брови интервьюера поднялись: — Как интересно! (И похоже, так оно и было). Если бы у нас имелось больше времени, мы бы послушали ваши рассказы. Но я хотел, чтобы наши зрители получили представление об экономическом положении жокея вашего уровня… Ваш гонорар составляет десять гиней, верно?

И он стал расспрашивать меня о моих финансовых делах: сколько я трачу на дорогу, на плату гардеробщикам, замену костюмов для верховой езды и т. д.

Выяснилось, что мой доход был куда меньше, чем если бы я стал, например, водителем грузовика. А мои перспективы на будущее ничуть не лучше. Я почти ощутил, как у каждого зрителя промелькнуло в мозгу: он же просто дурень!

Кемп-Лор почтительно обратился к Баллертону:

— Джон, можете ли вы как-нибудь прокомментировать то, что мы услышали от Роба?

На авторитетной физиономии Баллертона появилась злобная усмешка.

— Все эти молодые жокеи слишком много жалуются, — хрипло заявил он, игнорируя тот факт, что я не жаловался ни на что. — Уж коли они не искусны в своем деле, нечего ждать, что им будут платить много. Владельцы скаковых лошадей не хотят рисковать своими деньгами и своими шансами на победу. Я говорю так, поскольку я и сам владелец лошадей.

— Гм… конечно… — сказал Кемп-Лор. — Но ведь каждый жокей с чего-то начинает? И всегда есть множество жокеев, которым не удается добраться до верха. Но и им надо жить и содержать семью.

— Им бы лучше пойти на производство, — блеснул Баллертон тяжеловесным юмором. И добавил, хохотнув недобро: — Но мало кто из них решается на это. Им слишком нравится красоваться в ярких шелках — это тешит их мелкое тщеславие.

Удар неджентльменский — ниже пояса. Но я улыбнулся Баллертону такой доброй, веселой и извиняющей улыбкой, какой только смог. Ведь меня эти яркие рубашки только смущают, не доставляя никакого удовольствия.

Голова Кемп-Лора повернулась ко мне.

— А что вы на это скажете, Роб?

Я вскричал страстно:

— Дайте мне лошадь и скажите, где скакать, — и наплевать, что на мне надето: камзол или… пижама. Мне безразлично, есть зрители или нет. Я могу ничего не зарабатывать, могу сломать себе шею, могу голодать, чтобы сбросить вес, — все это для меня ничто. Важно одно — скакать… скакать… и победить, если удастся!

Наступило молчание. Оба уставились на меня. У Джона Баллертона был такой вид, будто раздавленная им оса ожила да еще и ужалила его. А Кемп-Лор? Прошло несколько молчаливых секунд, прежде чем он снова повернулся к камере и знакомая улыбка скользнула на свое место. Но я бессознательно почувствовал, что в ней появилось что-то новое, обеспокоившее меня.

Затем Кемп-Лор начал свой обычный обзор скачек предстоящей недели и вскоре завершил передачу привычными словами:

— Встретимся на следующей неделе в это же время..

Гордон, сияя, двинулся к нам:

— Отличная передача. Как раз то, что нравится, — острый спор. Молодцы, молодцы, мистер Баллертон, мистер Финн. Блестяще! — И он пожал руки нам обоим.

Кемп-Лор встал, поднял мой бокал с коньяком и протянул его мне:

— Выпейте, — сказал он. — Вы заслужили.

Он тепло улыбнулся, напряжение отпустило его. Я улыбнулся в ответ, выпил коньяк и снова подумал, как великолепно Кемп-Лор работает. Подначив Баллертона проехаться на мой счет, он заставил меня на глазах миллионов вывернуть душу наизнанку: как никогда я не открылся бы даже перед самым близким другом.

Вернувшись в Кенсингтон, я думал о тех восторгах, которые щедро, хотя и незаслуженно обрушились на нас с Баллертоном после передачи. И все не мог понять, почему мне стало так неспокойно.

VI

Ровно через три недели и один день после передачи Пип Пэнкхерст сломал ногу. Случилось это мрачным ноябрьским днем. Сильно моросило. Его лошадь упала вместе с ним у последнего препятствия. Она подмяла Пэнкхерста под себя, постаравшись вывести чемпиона из строя на большую часть скакового сезона.

Его долго не могли перенести в санитарную машину: кость голени, прорвав скаковой сапог, выскочила наружу, как стрела. Санитарам удалось уложить его на носилки только после того, как Пип впал в глубокий обморок.

Но как бы искренне я ни сочувствовал Пипу, при мысли, что у меня появились какие-то шансы занять в предстоящей скачке его место, пульс бился все учащеннее.

Это была главная скачка не только дня, но и всей недели — трехмильная, с большим призом от пивоваренной фирмы. В ней должны были участвовать самые лучшие лошади. И спортивные отделы всех дневных газет писали о ней.

Лошадь Пипа, принадлежащая лорду Тирролду, была восходящей звездой конюшен Эксминстера. Жилистый золотисто-коричневый шестилеток. Ничем не замечательный на первый взгляд, он был сообразителен, быстр и обладал бойцовским характером. У него были все качества для мирового первенства, но его пока считали еще «многообещающим». Звали его Образец.

Входя в весовую, я заметил, что Джеймс Эксминстер разговаривает с лучшим другом Пипа, тоже ведущим жокеем. Но тот покачал головой, и его губы произнесли: «Нет, я не могу».

Эксминстер медленно обвел всех взглядом. Я замер в ожидании. Вот он повернул голову и посмотрел в упор, не улыбаясь, как бы взвешивая. Затем отвел глаза, решил что-то и стремительно проскочил мимо меня.

Ну, а чего я, собственно, ждал? Всего лишь четыре недели я скакал для него. Три раза выиграл. Раз двенадцать приходил последним. Снял комнату в деревушке поблизости от его конюшен и каждое утро тренировался. Но я все еще был новичком, неизвестным, неудачливым жокеем из телепередачи. И я безутешно двинулся в раздевалку.

— Роб, — вдруг сказал он мне на ухо, — лорд Тирролд разрешил вам скакать на его лошади. Скажите гардеробщику Пипа — форма у него.

Я полуобернулся к ним. Двое высоченных мужчин смотрели на меня оценивающим взглядом, давая мне шанс, выпадающий раз в жизни. И они не вполне уверены, что я его достоин.

Я скакал лучше, чем когда-либо раньше, но ведь и Образец был лучшей из лошадей, на которых я садился. Он шел плавно и твердо, а от его стремительного прыжка через первое препятствие я аж рот разинул. Ко второму уже приготовился, на третьем заорал от восторга, а после четвертого понял, что достиг новых горизонтов в стипль-чезе.

Ни Эксминстер, ни лорд Тирролд не давали мне в паддоке никаких указаний. Они были слишком обеспокоены насчет Пипа: вид его сломанной ноги опечалил и озаботил их.

Эксминстер попросил только:

— Сделайте все, что сумеете, Роб.

А лорд Тирролд с небывалой для такого дипломата, как он, бестактностью, угрюмо заметил:

— Сегодня утром я поставил на Образца сотню.

Расположение участников скачки все время менялось, и я сосредоточился на том, чтобы удержать Образца на четвертом месте в группе из двенадцати всадников. Больше отставать было нельзя — иначе под конец лошади придется слишком напрягаться. Выдвигаться вперед тоже не следовало — тогда не видно, хорошо или плохо идут остальные. Образец передвинулся на третье место, прыгнув через предпоследнее препятствие, и шел еще без всякого напряжения. Перед последним барьером я вывел коня на край скаковой дорожки, чтобы у него был ясный обзор, и подбодрил его. Он тут же прибавил шагу и перед препятствием так рано взвился в воздух, что я испугался: не приземлится ли он прямо на барьер. Но я недооценил его силу. Он приземлился в нескольких ярдах по ту сторону и, не теряя скорости, понесся к финишу.

Одну из двух лошадей, шедших впереди, мы опередили в воздухе, прыгая через забор. Теперь перед нами оставался только каштановый жеребец. Только фаворит, избранный критиками, публикой, газетами. Ничего зазорного быть побежденным им.

Я сжал коленями бока Образца и два раза легонько ударил его хлыстом. А ему нужен был лишь этот сигнал, чтобы, собрав все силы, постараться выйти вперед. Он вытянул шею, выровнял шаг. Я почти стоял, обхватив коленями его загривок и, двигаясь в одном ритме с ним, держал в руке хлыст, чтобы не испугать коня. В пяти шагах от финиша он на голову обошел каштанового жеребца и пришел первым.

Я был так измотан, что едва смог отстегнуть седло. В загоне, где расседлывают победителей, царило оживление. Все улыбались мне, говорили какие-то комплименты. Но я настолько ослабел и устал, что даже не мог порадоваться своему успеху.

Ни одна скачка еще не выматывала меня так сильно. Но ни одна еще и не давала так много.

Лорд Тирролд и Эксминстер были, к моему удивлению, почти подавлены.

— Это удивительное животное! — с жаром воскликнул я.

— Да, — подтвердил лорд Тирролд, — это так. — И похлопал Образца по темной вспотевшей шее.

Эксминстер сказал:

— Не болтайтесь тут зря, Роб. Идите взвесьтесь. У вас нет времени, вы заняты в следующей скачке. И в той, что за ней. — Я уставился на него. — Ну, а чего вы ждали? Пип, видимо, на месяцы вышел из строя. Я пригласил вас быть вторым жокеем: вам придется заменять его, пока он не вернется.

Тик-Ток заметил:

— Некоторым удается вылезти из бочки с дерьмом, благоухая лавандой! — Он ждал, пока я переоденусь. — Шесть недель назад ему приходилось клянчить для себя скачки. Его пригласили на телевидение, как неудачника, а в субботу во всех газетах появились статьи про него. И вот перед нами обычная волынка — превращение начинающего в звезду первой величины. Три победы в один день! Вот это кураж!

Я улыбнулся ему:

— То, что взлетает, должно упасть. Тебе еще придется подбирать обломки. — И внезапно предложил: — Пошли, повидаем Пипа.

Нас подвезли до больницы в санитарной машине. Мы видели его всего несколько минут: на ноге — шина, одеяла натянуты до подбородка. Бойкая санитарка не велела тревожить больного — его уже подготовили к операции.

Мы только и успели сказать ему: «Привет!». Пип был ужасно бледен, глаза затуманены, но он все же спросил слабым голосом:

— Кто выиграл главную скачку? Вы?

Я кивнул, почти извиняясь. Он едва заметно улыбнулся:

— Ну теперь вам придется много ездить.

— Я буду держать их тепленькими к вашему возвращению. Вы ведь скоро вернетесь.

— Проклятых три месяца. — Он закрыл глаза. — Три проклятых месяца!

Возвратилась сестра с каталкой, и нам предложили уйти. Мы подождали в холле и видели, как санитары провезли Пипа в лифт.

— Он месяца четыре проканителится, — сказал Тик-Ток. — И придет в норму к марту, к Челтенхэму. Как раз, чтобы снова заграбастать всех лошадей и не дать тебе участвовать в скачке Чемпионов и в борьбе за Золотой Кубок.

— Это будет только справедливо, — ответил я. — А до тех пор все что угодно может случиться.

Думаю, Эксминстеру не сразу удалось убедить некоторых владельцев лошадей, что я способен заменить Пипа. Во всяком случае, мне приходилось скакать не на всех лошадях из его конюшен. Особенно в первое время. Но проходили недели, я не делал непростительных ошибок, и жокеев со стороны стали приглашать все меньше и меньше. Я привык постоянно видеть свою фамилию на табло, участвовать в трех-четырех скачках в день, возвращаться в свою берлогу измотанным телесно и душевно, но наутро просыпаться полным сил и энергии. Я даже как-то притерпелся к победам. Для меня не стало таким уж важным событием расседлываться в загоне для победителей, беседовать с восхищенными владельцами лошадей, натыкаться на свои фото в спортивных газетах.

Я стал зарабатывать кучу денег, но тратил их при этом очень осторожно: подспудно все время маячила мысль, что все это процветание — временное.

И все-таки мы с Тик-Током решили купить на паях машину. Это был подержанный «мини-купер» кремового цвета, который при дальних поездках расходовал галлон бензина на сорок миль и свободно выдерживал скорость в семьдесят миль.

— Теперь нам не хватает леопардовых шкур на сиденьях да пары блондинок, и нас не отличишь от парней с рекламных картинок в «Сплетнике», — заявил Тик-Ток, когда мы протирали свою маленькую машинку.

Он поднял капот и, наверное, в десятый раз взглянул на мотор.

— Отличная конструкция, — воскликнул он любовно.

Это приобретение значительно облегчило нам жизнь, и через две недели я уже не мог себе представить, как мы обходились без нее.

Тик-Ток держал машину у дверей своей квартиры, рядом с конюшнями, где он служил, и заезжал за мной в тех случаях, когда сам Эксминстер не подвозил меня.

Скаковые поезда курсировали теперь без нашей финансовой поддержки, а мы, рассекая декабрьский сумрак, мчались домой в своем уютном домике на колесах.

Но покуда боги сваливали на мою голову целое состояние, другие зарабатывали плохо. Грэнт не стал объясняться и даже не извинился за то, что стукнул меня по носу. Но так как он вместе с тем перестал брать мои вещи, я, пожалуй, ничего не имел против этой игры в молчанку. Вулкан ярости, клокотавший внутри него, держал все его тело в постоянном напряжении, а губы плотно сжатыми. Он не выносил даже случайных прикосновений и угрожающе оборачивался, если кому-нибудь случалось налететь на него. А так как почти всегда мое место в раздевалке было рядом с ним, избежать этого при нашей теснотище было невозможно. И каждый раз он окидывал меня взглядом, полным бешенства.

Он вообще перестал говорить — со всеми. Тренеры и владельцы лошадей не могли заставить его ни вступить в обсуждение предстоящей скачки, ни объяснить, что произошло, — после. Он молча выслушивал приказания и уходил, предоставляя тренеру возможность наблюдать скачку в бинокль и делать выводы. И когда уж он открывал рот, его замечания были так перегружены непристойностями, что даже закаленным обитателям раздевалки становилось не по себе.

Как ни странно, но испортившийся характер Грэнта не повлиял на его мастерство. Ездил он так же грубо и яростно, как прежде. Но начал вымещать свою злобу на лошадях. В течение ноября он дважды получал замечания от распорядителей за «неумеренное пользование хлыстом». Лошади возвращались после скачек со свежими рубцами на боках.

А в мой адрес извержение его вулкана произошло холодным днем в Варвике, на стоянке жокейских и тренерских машин. После победы в последней скачке я был приглашен в бар одним из моих друзей-фермеров, восторженным владельцем лошади. Тик-Ток отправился на другой ипподром, и машина была у меня. Стоянка почти пустовала. Я направился к «мини-куперу», улыбаясь, довольный своей последней победой. Грэнта я заметил, только когда подошел к нему вплотную.

Заднее колесо его машины лежало на траве, окруженное набором инструментов. Домкрат поддерживал ось его черной машины, а он стоял на коленях с запасным колесом в руках.

Он решил, что я смеюсь над его проколом. Лицо Грэнта исказилось от неуправляемой ярости. Он нагнулся и схватил рычаг для заправки шин.

— Давайте, я помогу вам сменить колесо, — предложил я мягко.

Вместо ответа он отступил на шаг, размахнулся и стукнул рычагом в заднее стекло «мини-купера». Стекло разбилось. Я жутко разозлился и двинулся к Гранту, чтобы спасти свою драгоценную собственность от дальнейшего разрушения.

Глядя на меня в упор, он снова поднял рычаг.

— Брось! — благоразумно сказал я, застыв на месте. Нас разделяло всего фута четыре. В ответ он посоветовал мне проделать нечто, совершенно невозможное с биологической точки зрения.

— Не будь ослом, Грэнт, — сказал я. — Брось эту штуку и давай сменим твое колесо.

— Ты тра-та-та, — ответил он непристойностью. — Ты отнял у меня место!

Объяснять что-либо было бессмысленно. Глаза у него налились кровью, крупные ноздри раздулись. С этим диким, перекошенным от бешенства лицом, с поднятым в дрожащей руке рычагом он являл собой устрашающее зрелище.

Грэнт взмахнул своим оружием, целясь мне в голову. В этот момент он был попросту невменяем. И если бы удар пришелся в цель, он убил бы меня.

Рычаг просвистел мимо моего правого уха. Грэнт снова размахнулся, чтобы размозжить мне голову. Но я опять увернулся, сделал шаг вперед и ударил его под ложечку. Он как-то странно хрюкнул и уронил руку с рычагом. Голова упала на грудь. Я сделал шаг вправо и стукнул его ребром ладони по шее.

Грэнт распростерся на земле. Я вынул рычаг из его ослабевших пальцев, уложил вместе с другими инструментами в сумку и сунул все это в багажник его машины.

Похолодало. И в раннем сумраке все цвета стали черно-серыми. Я присел на корточки около Грэнта. Сознание уже почти вернулось к нему, он тяжело дышал и слегка постанывал.

Наклонясь, я спросил его как бы между прочим:

— Грэнт, почему Эксминстер уволил тебя?

Он пробормотал что-то невнятно. Я повторил вопрос. Он не ответил. Я вздохнул и поднялся.

Тут он вдруг произнес отчетливо:

— Он сказал, что я продавал информацию.

Я наклонился и снова спросил:

— Какую информацию?

Но хоть губы у него шевельнулись, он больше не сказал ни слова.

Я не мог просто взять и уехать, оставив его лежать тут на холоде. Снова вытащил инструменты и поставил ему запасное колесо. Закрутил гайки, накачал шину, снял домкрат и засунул в багажник вместе с проколотой шиной.

Сознание к Грэнту еще не вполне вернулось. Но не так уж сильно я его ударил, чтобы он мог долго оставаться в этом полусне. Я потряс его за плечо. Он открыл глаза. На долю секунды показалось, будто в них появилась улыбка прежнего Грэнта. Я помог ему сесть, прислонив к машине. Он выглядел совершенно выпотрошенным.

— О господи! — произнес он. — О господи! — Прозвучало это как настоящая молитва, исходящая из тех самых уст, которые только что кощунствовали.

— Если бы вы обратились к психиатру, вам стало бы легче, — осторожно заметил я.

Он не ответил, но и не сопротивлялся, когда я усадил его в «мини-купер». Грэнт не мог вести свою машину, а оставить его было не на кого.

К счастью, жил он всего милях в тридцати. Я подъехал к невзрачному дому, расположенному на окраине маленького городка. Света в окнах не было.

— Вашей жены нет дома? — спросил я.

— Она ушла от меня, — рассеянно ответил он. Потом у него напрягся подбородок, и он буркнул: — Не лезь, трам-та-ра-рам, не в свое дело. — Он выбрался из машины и, с шумом захлопнув дверцу, закричал: — Катись отсюда со своей трам-та-ра-рам добротой. Не нужна мне твоя трам-та-ра-рам помощь!

Оставаться с ним не было никакого смысла. Я включил зажигание и уехал. Но, не отъехав и на милю, с неохотой пришел к мысли, что нельзя оставлять его одного в пустом доме. Я остановился и спросил у пожилой женщины с сумкой в руках, как найти доктора, Она направила меня к большому дому на тихой боковой уличке. Я позвонил. Хорошенькая девушка объявила:

— Хирургический прием с шести.

Она хотела было захлопнуть дверь, но я успел сказать:

— Пожалуйста, мне нужно поговорить с доктором. Случай не хирургический.

Она исчезла. Слышались лишь громкие детские голоса. Вскоре появился молодой, круглолицый мужчина, жующий шоколадный торт с кремом, — с присущим врачам покорно-вопросительным выражением на лице.

— Грэнт Олдфилд ваш пациент?

— Он что, снова упал с лошади?

— Не совсем так… Не могли бы вы поехать и взглянуть на него?

— Сейчас?

— Да, пожалуйста. Он… его вывели из строя на скачках.

— Минуточку.

Вскоре он вновь появился с чемоданчиком и еще одним куском торта.

Едва усевшись в мою машину, он тут же спросил про разбитое стекло, поскольку декабрьский ветер дул нам в затылок.

Я рассказал, как было дело. Он слушал молча, слизывая крем с куска торта. Потом спросил:

— Почему он напал на вас?

— Ему кажется, что я отнял у него место.

— А это не так?

— Нет. Он потерял это место за несколько месяцев до того, как его предложили мне.

— Значит, вы тоже жокей? — поглядел он на меня с любопытством.

Я кивнул и назвал свое имя. Он сказал, что его зовут Пэрнел.

В доме Грэнта было все так же темно. Маленький палисадник был совсем запущен и завален опавшими листьями. Заросшие травой клумбы грустно виднелись в свете уличных фонарей. Звонок прозвучал пронзительно, но безрезультатно. Мы снова позвонили. Доктор разделался с тортом и облизал пальцы.

Из темного палисадника донесся какой-то шелест. Доктор отстегнул от нагрудного кармашка тоненький медицинский фонарик, и узкий лучик пробрался сквозь живую изгородь из бирючины. Несколько розовых кустов были задушены невыполотой травой. Но в углу, у ограды, булавочный лучик высветил сгорбившуюся фигуру.

Мы склонились над Грэнтом. Он сидел на земле, прижавшись к изгороди. Ноги подтянуты к подбородку, голова покоится на сложенных руках.

— Пошли, старина! — ободряюще сказал доктор и, приподняв, помог ему встать на ноги. Пошарив в карманах Грэнта, нашел связку ключей и передал их мне. Я отпер входную дверь и зажег свет. Доктор протащил Грэнта через холл в столовую. Все тут было покрыто густым слоем пыли.

Грэнт рухнул на стул, уронив голову на грязный стол. Доктор проверил пульс, ощупал его плотную шею и основание черепа. Когда пальцы Пэрнела дотронулись до того места, куда я ударил, Грэнт сердито пробурчал:

— Пошли вы отсюда!

Пэрнел отступил на шаг и причмокнул:

— Насколько я могу судить, у него нет никаких физических повреждений, если не считать того, что поболит шея. Давайте-ка уложим его в постель, и я дам ему чего-нибудь успокоительного. А утром я устрою ему встречу с человеком, который сможет разобраться в свалившихся на него бедах. Вы позвоните мне вечерком и сообщите, нет ли перемен в его состоянии.

— Я? Но я не собираюсь торчать тут весь вечер.

— Ну конечно, не собираетесь! — весело передразнил он, глаза на круглом лице заблестели сардонически. — А кто же еще? И всю ночь, пожалуйста, тоже! Все-таки это вы его ударили.

— Да, но то, что с ним происходит, с этим не связано, — запротестовал я.

— Неважно. Вас хватило на то, чтобы привезти его домой и вызвать меня. Уж доведите дело до конца. Я серьезно считаю, что кто-то должен остаться тут на ночь. Кто-то достаточно сильный, чтобы справиться с ним в случае кризиса.

Отказаться было трудно.

Мы затащили Грэнта наверх, с трудом сохраняя равновесие под тяжестью его плотного тела. Спальня была омерзительна. Скомканные простыни и одеяла валялись кучей на неубранной постели. Грязная одежда разбросана по полу и противно свисала со стульев. Вся комната кисло пропахла потом.

Я зажег свет и пооткрывал все двери. Одна из них вела в ванную, грязь и запущенность которой не поддается описанию. Другая — в небольшую комнату для гостей с обоями ярко-розового цвета. Грэнт, моргая, стоял на лестничной площадке, пока я отыскал простыни почище и приготовил ему постель. Доктор Пэрнел раздел Грэнта до кальсон и носков и заставил его лечь.

Затем он спустился вниз и вернулся со стаканом воды. На лице у него было написано такое отвращение, что я без слов понял, в каком состоянии находится кухня.

Открыв свой чемоданчик, доктор вытряхнул на ладонь две капсулы и велел Грэнту их принять, что тот послушно сделал. К этому времени он был как во сне — только оболочка человека.

Пэрнел взглянул на часы.

— Я опаздываю на хирургический прием, — сказал он, когда Грэнт прилег на подушку и закрыл глаза. — Эти капсулы успокоят его на время. Когда он проснется, дайте ему еще две. — Он вручил мне бутылочку. — Если я понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. — И, бессердечно усмехнувшись, добавил: — Желаю доброй ночи.

Я провел тоскливый вечер, выхлебав пинту молока, которую нашел на заднем крыльце. Все остальное в вонючей кухне было несъедобно. Не найдя ни книг, ни радио, чтобы убить время, я попытался хоть чуть-чуть навести порядок. Но этот кошмарный дом нуждался в армии уборщиц.

Несколько раз я тихонько заходил поглядеть, как там Грэнт, но он, лежа на спине, мирно проспал до полуночи.

Тут я обнаружил, что глаза у него открыты, но в них не было сознания. Покорно и без слов он проглотил капсулы. Подождав, пока глаза у Грэнта закрылись, я запер его, спустился вниз и, завернувшись в походный плед, наконец заснул тяжелым сном. Всю ночь Грэнта не было слышно. И когда я в шесть часов утра поднялся к нему, он все еще спал.

Доктор Пэрнел любезно освободил меня в половине восьмого, как раз когда рассветало. Он захватил с собой пожилого мужчину-санитара. Привез также корзинку с яйцами, беконом, хлебом, молоком и кофе. Да вдобавок из своего медицинского чемоданчика извлек мощную электробритву.

— Все продумано, — объявил он, весело подмигнув.

Так что на скачки я приехал сытым и выбритым.

Но мысли о Грэнте омрачали настроение.

VII

— Беда в том, что жокеев не хватает, — жаловался Джеймс Эксминстер.

По дороге в Сэндуан мы обсуждали, кого из жокеев пригласить на следующей неделе: в один и тот же день в два разных места.

— Можно подумать, кто-то напустил порчу на всю нашу братию, — заметил он, мастерски выруливая между вихляющей велосипедисткой и встречным мебельным фургоном. — Арт застрелился, Пип сломал ногу, у Грэнта — нервное расстройство. У других повреждения более обычные, вроде сломанных ребер. И еще по меньшей мере четверо вполне деловых парней последовали дурацкому совету Баллертона и теперь собирают автомобили на конвейере. Есть, правда, Питер Клуни… Но я слышал, на него нельзя положиться: может подвести и не приехать вовремя. А Дэнни Хигс, говорят, слишком азартно играет на скачках, а Ингерсол не прилагает всех усилий, чтобы победить… — Он затормозил, пока мамаша с детской колясочкой и тремя детьми впридачу переходила дорогу. Потом продолжал:

— Каждый раз, когда я думаю, что вот, наконец, нашел настоящего жокея с будущим, тут же слышу про него какую-нибудь гадость. А как было с вами? Вспомните кадры из той телепередачи! Позорище, да и только! Я смотрел и думал: «Боже, что я наделал, пригласив этого болвана, что я скажу владельцам лошадей!» — Он ухмыльнулся. — Я уже готов был звонить и уверять, что вы не сядете на их лошадей. На ваше счастье, я вспомнил, как вы проскакали для меня, и досмотрел передачу до конца. А потом я изменил решение и даже начал думать, что, взяв вас на службу, напал на золотую жилу. И с тех пор не произошло ничего, — он, улыбаясь, искоса взглянул на меня, — что заставило бы меня в этом усомниться.

Я улыбнулся в ответ. За несколько недель, что прошли с того дня, как Пип сломал ногу, я ближе узнал Эксминстера, и с каждым днем он все больше мне нравился. Не только потому, что был отличным знатоком своего дела и трудился без устали. На него можно положиться во всем. Он не подвержен настроениям, и, имея с ним дело, не нужно каждый раз задумываться, какое у него нынче расположение духа. Он всегда один и тот же: без бурных приступов веселья, но и без внезапной раздражительности — просто разумный человек. То, что думает, — говорит прямо. Поэтому в словах его не надо искать каких-то намеков или скрытых насмешек. А это делает отношения с ним простыми, ровными и устойчивыми.

Но, с другой стороны, он во многих случаях вел себя глубоко эгоистически. И на первом, и на втором, и на третьем месте у него соображения собственного комфорта и удобства. Сделать кому-нибудь любезность или одолжение он способен только в том случае, если ему абсолютно не требуется жертвовать своим временем или прилагать какие-то усилия.

Похоже, мое общество было ему приятным с самого начала. Да и мне удобно с ним. Он вскоре предложил, чтобы я оставил официальное обращение «сэр» и называл его попросту Джеймсом.

Возвращаясь со скачек в Бирмингаме, мы проезжали мимо ярко освещенных афиш.

— Дирижер сэр Трелони Финн, — прочел он вслух. — Не родственник, полагаю?

— Сказать по правде, это мой дядя.

Последовало гробовое молчание. Потом он спросил:

— А Каспар Финн?

— Мой отец.

Молчание.

— А еще кто есть?

— Госпожа Оливия Коттин — моя мать.

— Господи! — воскликнул он. (Я усмехнулся). — Вы что, скрываете все это?

— Совсем наоборот, — весело ответил я. — Им нужнее, чтобы я помалкивал. Для них иметь в семье жокея — неприлично. Это их шокирует.

— Это многое объясняет, — задумчиво произнес он. — А то я уже стал удивляться, откуда у вас эта уверенность в себе… и почему вы так мало рассказываете.

Я улыбнулся.

— Я был бы весьма благодарен… Джеймс… если бы о моих стариках не начали болтать в весовой — хотя бы из уважения к ним.

Он обещал, что не проговорится, и сдержал слово. Но с этого дня его отношение стало более дружеским. Поэтому, когда он перечислял все недостатки Питера Клуни, Дэнни Хигса и Тик-Тока, я более спокойно, чем прежде, спросил:

— Уверены ли вы, что все эти слухи соответствуют действительности?

— Ну, совершенно точно известно, что Питер Клуни несколько недель назад пропустил скачки два раза подряд. Из-за непростительного опоздания. Это факт!

Я рассказал ему о том, как Питеру дважды зверски не повезло.

— И, насколько мне известно, с тех пор он ни разу не опаздывал. Так что разговоры о его ненадежности основаны только на этих случаях.

Но Джеймс упрямо твердил:

— Нет-нет, на него нельзя положиться.

— От кого это известно? — полюбопытствовал я.

— Ну, например, от Корина Келлара. И, конечно, от Джонсона, у которого он служил. И от Баллертона тоже. Хотя обычно я и не считаю нужным обращать внимание на то, что он говорит.

— А как насчет Дэнни Хигса? — спросил я.

Дэнни — неугомонный кокни, небольшого росточка, но храбрец отчаянный.

— Он слишком азартно играет на скачках, — категорически объявил Джеймс.

— Кто это говорит?

Я знал, что Дэнни нарушал правила, делая ставки на лошадей, но, судя по тому, что я слышал от него в раздевалке, речь шла о сумме не более пяти или десяти фунтов. Вряд ли какой-нибудь тренер стал бы косо смотреть на него из-за этого пустяка.

— Кто говорит? Ну, допустим, Корин, — неохотно сказал он.

— А Тик-Ток? Кто болтает, что Ингерсол не всегда стремится к победе?

Джеймс ответил не сразу.

— А почему я не должен верить Корину? Ему-то какая корысть? Он отличный тренер и, как все мы во многом зависит от хороших жокеев. И уж, конечно, не лишил бы себя таких, как Клуни или Хигс, если бы у него не было на то серьезных оснований.

Я подумал немного.

— Знаю, что суюсь не в свое дело, но не расскажите ли, почему вы отказали Грэнту Олдфилду? По его словам, это имеет отношение к продаже информации…

— Ну да, он продавал информацию. И я, конечно, терпеть этого не стал. — Я все еще сидел с озадаченным видом. Эксминстер проскочил мимо светофора на желтый свет и искоса взглянул на меня. — Он сообщал сведения. Допустим, мы выпускаем новую лошадь, на которую возлагаем надежды. А он тут же сообщает об этом букмекеру. Владелец лошади не может получить хорошую выдачу, потому что букмекер его опередил и испортил рынок. Трое владельцев, с которыми я имею дело, ужасно злились. И ничего удивительного, если они получили только два или три к одному, вместо шести или семи, на которые рассчитывали. Так что Грэнт должен был уйти. А жаль — он сильный жокей, как раз такой, какой мне нужен.

— А как вы узнали, что информацию продавал именно Грэнт?

— Это выяснил Морис Кемп-Лор, когда готовил одну из своих передач о том, как действуют букмекеры. Он узнал об этом случайно. И рассказал мне, страшно извиняясь. Заметив лишь, что лучше Грэнту знать поменьше. Но нельзя работать с жокеем и иметь от него секреты — это безнадежная затея.

— А как реагировал Грэнт, когда вы его рассчитали?

— Он страшно возмутился и все отрицал. Но что ему оставалось? Ни один жокей не признается, что продает информацию.

— В том-то и дело. Понимаете, мне не хотелось этому верить. Но Лаббок, букмекер, признал, что Грэнт давал ему информацию по телефону. И он платил ему за это с тех самых пор, как Грэнт начал служить у меня.

Звучало все это достаточно убедительно, но оставалось неуловимое ощущение, что где-то я что-то упустил. И я переменил тему.

— Ну а почему у Арта вечно были скандалы с Корином?

Джеймс задумался.

— Точно не знаю. Вроде бы Арт не выполнял приказов Корина во время скачек. — Он тщательно обогнал на повороте два еле тащившихся грузовика. — К чему вы клоните?

— Мне кажется, все происходит как-то уж очень одинаково. Слишком много жокеев пострадало из-за каких-то слухов. Вы же сами сказали, будто кто-то напустил порчу на всю нашу братию.

— Я не всерьез, — запротестовал он. — И разве слухи толкнули Арта на самоубийство? И разве из-за них Пип сломал ногу, а Грэнт продавал информацию? И разве Клуни опаздывал из-за слухов?

— Дэнни Хигс вовсе не так уж много играет на скачках. А Ингерсол скачет честно. Как и все остальные.

— Насчет Хигса наверняка вы знать не можете, — возразил он. — А что касается Ингерсола, то разрешите напомнить: на прошлой неделе ему пришлось предстать перед распорядителями — он придержал лошадь и занял только третье место. Лошадь принадлежит Баллертону, и он из-за этого страшно разозлился.

Я вздохнул. Версия Тик-Тока такова: Корин сказал, чтобы он не перегружал лошадь, которая еще не вполне выработана. И он решил, что не должен гнать слишком, достаточно прийти третьим. Лучше сберечь силы лошади и победить в следующий раз. Эти взгляды применяли на практике по меньшей мере половина жокеев и тренеров. Но владельцы лошадей и публика, те, что ставят на выигрыш, естественно, недовольны.

После расследования Корин, который всегда держит нос по ветру, тут же переменил позицию и начал обвинять Тик-Тока.

— Может быть, я и не прав, — начал я. — Но только…

— Только что? — повторил он, потому что я замолчал.

— Только, если вам придется услышать какие-нибудь слухи насчет меня, вспомните, что я по этому поводу думаю, — закончил я легко. — И прежде чем поверить, постарайтесь убедиться, что они справедливы.

Некоторое время он правил молча, потом, недоверчиво качнув своей крупной головой, подытожил:

— Кому на руку губить жокеев? Нет, это чепуха. Бессмыслица.

И мы переменили тему.

Наступило Рождество. Несколько дней, пока не было скачек, я провел в Кенсингтоне. Родители встретили меня с неизменным дружеским равнодушием и предоставили собственным планам.

На Рождество их время расписано по минутам. Кроме того, каждое утро, с семи часов, мать проводила за роялем — готовила новый концерт.

Джоан тоже была в эти дни страшно занята — Рождественская оратория исполнялась по нескольку раз. Лишь одним холодным утром удалось вытащить ее погулять в парке. Но Иоганн Себастьян Бах оттеснил меня на второй план: всю дорогу она напевала мелодии из оратории, пока я не усадил ее в такси и не устроил ей в «Савое» рождественский обед. Но, и войдя в «Савой», она с трудом удержалась от того, чтобы не запеть полным голосом — так ей понравилась акустика в вестибюле. Уж не нарочно ли старалась она вывести меня из равновесия и почему?

Лишь в тот момент, когда мы ели сладкий пирог, меня осенила запоздалая мысль, что Джоан несчастлива. В таком состоянии я ее раньше никогда не видел. Нам подали кофе, и я спросил как бы между прочим:

— Что случилось, Джоан?

Она взглянула на меня, потом обвела глазами зал и уставилась на свой кофе.

— Брайан хочет жениться на мне.

Вот так новость! Я обнаружил, что тоже смотрю в упор на свой кофе — черный и горький, что вполне соответствовало моменту.

— Прямо не знаю, что делать, — продолжала она. — Меня вполне устраивало все как было. А сейчас Брайан все твердит насчет «жизни во грехе» и «упорядочивания положения». Он без конца ходит в церковь и никак не может примирить наши отношения со своими религиозными взглядами. Он считает, что надо купить дом, и видит во мне будущую домохозяйку, которая обязана убирать, штопать, готовить и все такое прочее. А меня даже мысль об этом приводит в ужас. Если я выйду за него, то буду глубоко несчастна, уверена в этом… — ее голос замер.

— А если не выйдешь?

— Все равно буду несчастна, раз он не хочет, чтобы все было, как до сих пор. И нам больше не бывает хорошо вместе, мы все время ссоримся. Он утверждает, что это детская безответственность — не хотеть выйти замуж в моем возрасте. А я говорю, что с радостью вышла бы за него, если мы будем жить, как жили, чтобы я могла свободно работать. Но он… он хочет быть приличным, нормальным и… скучным. — Последнее слово вырвалось в запальчивости — презрительно.

Тут она принялась решительно глотать свой кофе — прямо без сахара. Я смотрел на нервные движения ее длинных пальцев, слишком крепко сжимавших ложечку.

— Ты сильно его любишь? — спросил я с болью.

— Не знаю, — ответила она с несчастным видом. — Я теперь вообще не знаю, что такое любовь. Если это означает, что я должна потратить свою жизнь на обслуживание его персоны, то не люблю. Если же речь идет о том, чтобы быть счастливой в постели…

Она заметила, как меня передернуло, и поспешно поправилась:

— Прости меня, Роб. Я думала, что тебя это уже не…

— Неважно. Ничего с этим не поделаешь. Не обращай внимания.

— Что же мне делать, как ты думаешь?

— Совершенно ясно, — решительно сказал я, — что ты не должна выходить за него. Ничего хорошего не выйдет из этого.

Остальное пусть решает сама. Я не смогу дать ей беспристрастный совет.

Она тут же ушла — на репетицию, а я неторопливо побрел по праздничным улицам. Тот брак, который Джоан предлагала Брайану и которым он пренебрег, был бы именно таким, какого я хотел больше всего на свете. Ну почему эта проклятая жизнь так несправедлива!

В день Подарков[2] Образец пришел первым в Королевской Охоте, одном из десятка высших состязаний года. Это подняло его до разряда звезд, и мне тоже вреда не принесло.

Скачки показывали по телевидению, и Морис Кемп-Лор интервьюировал меня, жокея-победителя. Он предложил мне поздороваться с Пипом, который смотрел скачки по телевизору.

Я был у Пипа всего за неделю до этого и обсуждал с ним тактику больших скачек. Вежливо приветствуя его перед объективом, я выразил надежду, что его нога заживет удачно. Кемп-Лор добавил, улыбаясь: «Мы все желаем вам скорейшего выздоровления, Пип».

На следующее утро спортивная пресса дала весьма лестные отчеты. Несколько тренеров, которые никогда меня не приглашали, предложили мне своих лошадей. Я стал чувствовать, что меня признали как имя, а не только как замену Пипа. И когда Пип вернется, я, может быть, не потону в безвестности.

Так же, как все остальные, я несколько раз падал. Каким бы везучим ты ни был, с законом средних цифр не поспоришь. Но за исключением пары синяков, никаких серьезных повреждений не получил.

Самое худшее падение — с точки зрения зрителей — случилось в январе, в субботу днем. Лошадь, на которой я скакал, споткнулась, прыгая через барьеры, расположенные у самых трибун, и сбросила меня так, что я ударился головой. Когда санитары укладывали меня на носилках в машину скорой помощи, я очнулся. Голова кружилась, и некоторое время я не мог сообразить, где нахожусь.

Перепуганное лицо Джеймса напомнило все случившееся, и я спросил: в порядке ли лошадь?

— Она-то в порядке. А как вы?.. Она перекатилась через вас, — объяснил он.

— То-то я чувствую, будто меня немножко расплющили, — попробовал я улыбнуться.

Я немножко полежал на кушетке в пункте первой помощи и вернулся в Беркшир вместе с Джеймсом.

Время от времени меня поташнивало и знобило. Но скрывать от тренеров истинное самочувствие давно уже стало нормой. Тем более, что я знал — к скачкам в понедельник буду в форме.

Кого откровенно раздражало мое везение, так это Джона Баллертона. На смотровом кругу он наблюдал за мной, поджав губы: с явной враждебностью, которая совсем не пристала распорядителю.

Со времени нашего совместного выступления по телевидению, мы едва ли обменялись двумя словами. Но я слышал от Корина, который передал мне это со злорадством, что, когда они с Морисом Кемп-Лором сидели в баре, Баллертон заявил во всеуслышание:

— Финн не заслуживает того шума, который вокруг него подняли. Он сойдет на нет так же быстро, как вознесся. И уж я-то не стану об этом плакать.

Поэтому меня так поразило, что на следующий день после моего падения мне предложили скакать на одной из его лошадей. Вначале я даже не принял этого всерьез и подумал: уж не дало ли сотрясение мозга нового осложнения?

— Если бы ему пришлось выбирать между мной и мешком картошки, он предпочел бы не меня, — сонно ответил я в трубку Корину.

— Нет, серьезно, Роб, он хочет чтобы ты скакал завтра в Данстэбле на Трущобе, — в голосе Корина не было ни капли юмора. — Я сам ничего не понимаю — ведь раньше он был очень настроен против тебя. Может быть, это своего рода оливковая ветвь?

«Или что-то другое», — подумал я. И первым моим побуждением было — отказаться. Но я не смог придумать убедительной отговорки. А категорически отказываться без всяких объяснений было бессмысленно. Это дало бы Баллертону действительный повод для обиды.

Трущоба — не Образец. Об ее неустойчивом характере и неуверенных прыжках Тик-Ток самым неутешительным образом поведал мне на следующее утро по дороге в Данстэбл.

— Подарок живодеру. Собачья радость на копытах.

— Она неплохо сложена, — слабо возразил я.

— Гм. Когда она побеждает или выигрывает призовое место, то своим стремительным стартом вывертывает жокею руки и прет вперед до конца. Тогда уж держись и надейся на лучшее — вот что такое скакать на этой лошади, если у нее подходящее настроение. У нее рот жесткий, как скалы Гибралтара. По правде говоря, я не могу назвать другую лошадь, менее восприимчивую к требованиям жокея, — заключил Тик-Ток с нарочитой церемонностью.

Мы оба знали, что несколько недель назад сомнительное удовольствие скакать на Трущобе предстояло бы ему, а не мне. Но ему пришлось торчать перед распорядителями за то, что он помешал своей лошади прийти раньше, чем третьей, и Корин Келлар теперь избегал его. Уволить человека, который нарвался на неприятности, заботясь о его интересах, — такая несправедливость была типична для Корина.

И ничто не помешало распространиться ложному слуху, что у Тик-Тока исчезло стремление к победе. Эти слухи как-то повлияли и на самого Тик-Тока. Но он пожимал плечами и с решительным выражением юного угловатого лица заявлял:

— Им придется изменить свое мнение. Я сотру в порошок всякую лошадь, на которой буду скакать. Выжму все, что можно, из любой безнадежной клячи. С этих пор я уже не приду к финишу восьмым, если, наподдав зверюге, смогу занять шестое место.

Я улыбался, слушая его воинственные речи. Ведь главное достоинство Тик-Тока состояло в его мягком обращении с животными. Но я радовался, что дух жокея не сломлен: уж тут никаких самоубийств и никаких нервных кризисов.

А когда дело дошло до скачки, Трущоба оказалась вовсе не такой, как я ожидал. Январским днем, сырым и холодным, лишь небольшая группка стойких завсегдатаев собралась смотреть второклассную программу малых скачек. И, глядя на крупную гнедую, вяло тащившуюся по смотровому кругу, я подумал, что она точно соответствует обстановке.

Ничего вдохновляющего.

И ничего похожего на выворачивание рук. Скорее похоже на то, что Трущоба вот-вот собирается заснуть. Ее ничуть не интересовал старт. А для взятия первого барьера мне пришлось пнуть ее сапогом. Прыгнула она сравнительно неплохо, но приземлилась еле-еле. И так у каждого барьера. У лошадей тоже бывают свои выходные дни, и я мог только предполагать, что сегодня один из них.

Все три круга мы плелись в хвосте и бесславно закончили скачку самыми последними. Любые усилия заставить Трущобу ускорить темп на прямой были бесполезны. С самого начала она шла вяло, а к концу казалась совсем загнанной.

Нас ожидал враждебный прием. Джон Баллертон метал громы и молнии. Корин, злой, с встревоженным, заискивающим выражением, явно собирался свалить ответственность за провал лошади на меня, чтобы спасти свою репутацию как ее тренера. Это одна из тех неприятностей, на которые непременно рискуешь нарваться, когда скачешь для Корина.

— Что вы вытворяли, черт вас побери? — агрессивно накинулся на меня Баллертон, когда я отстегивал седло.

— Мне очень жаль, сэр, но она не желала идти быстрее.

— Не мелите вздор, — безапелляционно заявил он. — Трущоба всегда идет куда быстрее… Я еще не видел столь отвратительной демонстрации неумелости. Вы… вы не сумели бы справиться и с катафалком. Вы не дали лошади развернуться: прозевали старт и не постарались наверстать упущенное!

— Я, конечно, предупреждал, — влез и Корин с упреком, — чтобы вы не позволяли ей вырываться вперед и держались первые две мили позади. Но по-моему, вы чересчур старательно выполняли приказания..

— Вы что, боялись дать ей волю? — яростно перебил его Баллертон. — Если не можете прилично провести скачку на лошади, которая дергает, зачем беретесь? Почему не сказать прямо? Это сохранило бы нам время и деньги.

— Но лошадь вовсе не дергала. В ней не было никакой резвости.

— Келлар! — Баллертон почти кричал. — Скажите, дергает моя лошадь или нет?

— Дергает, — тут же подтвердил Корин, пряча от меня глаза.

— И вы убеждали меня, что он справится! С легкостью!

— Я думал, что он победит…

Они смотрели на меня обвиняюще. Корин, конечно, знал, что виновата лошадь. Он-то наблюдал за ней опытным глазом. Но признавать этого не собирался. «Если бы мне выпало чаще скакать у Корина, — подумал я с горечью, — то пришлось бы вечно скандалить с ним, как бедняге Арту».

Баллертон заявил мне, сузив глаза:

— Я просил вас скакать на Трущобе против своего желания. Только потому, что Морис Кемп-Лор убеждал меня настойчиво, будто я заблуждаюсь на ваш счет, и что вы человек, на которого можно положиться. Словом, жокей, способный по-настоящему провести скачку. Ну, а теперь я прямо доложу ему, что он крепко ошибся. На моих лошадях вы больше не будете скакать — это я вам обещаю.

Он круто повернулся и в сопровождении Корина зашагал прочь.

А я злился на себя, что не прислушался к первому побуждению и не отказался сразу. К концу дня недоумение мое превратилось с смутное беспокойство — две другие лошади, на которых я скакал после, тоже шли совсем не так хорошо, как ожидалось. На них много ставили, но обе пришли в числе последних. И хотя эти владельцы вели себя куда достойнее, чем Баллертон, их разочарование тоже было очевидным.

На следующий день там же в Данстэбле, снова продолжалась серия неудач. Я скакал на трех лошадях, и все три прошли скверно. Я только и знал, что извинялся перед владельцами, объясняя, что их лошади не желали идти быстрее. Да и вправду, третья лошадь шла так плохо, что с полдороги ее пришлось подталкивать. Она и в лучшие свои дни прыгала медленно, а тут все опередили нас на целый барьер. Гиблое дело! Стоило чуть натянуть поводья, и она стала переходить с галопа на шаг — верный признак сильного переутомления. Но ее владелец, фермер, утверждал, что ничего подобного.

Не везет на скачках куда чаще, чем везет. И если бы не Джон Баллертон, тот факт, что шесть лошадей подряд, на которых я скакал, проявили себя гораздо ниже своих возможностей, не привлек бы особого внимания.

Я обнаружил Баллертона у дверей весовой, окруженного приятелями. Все головы повернулись в мою сторону — речь шла обо мне и слово «позор» донеслось отчетливо.

Жокеи, как и политики, привыкли к оскорблениям. Поэтому я сделал вид, что не слышал, и небрежно побрел на трибуны посмотреть последнюю скачку. Надолго ли Баллертон затаит против меня злобу? И как скажутся его обвинения на количестве предоставляемых мне лошадей? Он был не из тех, кто прячет свое недовольство. А как член Национального комитета по конному спорту — он лицо влиятельное.

Морис Кемп-Лор тоже вышел на трибуны, чтобы поговорить со мной. За это время мы встречались несколько раз и были вроде бы в самых дружеских отношениях. Но несмотря на его обаяние, я ощущал, что его дружелюбие чисто профессиональное: «Этот человек может пригодиться». И не верил, что он на самом деле относится ко мне хорошо.

Морис живо улыбнулся, включив свое обаяние на полную мощность. Вся его фигура излучала здоровье и уверенность в себе. Я машинально улыбнулся ему в ответ. Встрече с ним радовались все — вплоть до старшего распорядителя. Даже если и подозревали, что он всего-навсего собирает материал для очередной передачи.

— Что за невезенье, Роб! — весело бросил он. — Неужто словечко, которое я замолвил за вас Баллертону, не пошло вам на пользу?

— Не пошло, — согласился я. — Но и на том спасибо.

Его синие глаза блеснули.

— Готов на все, чтобы помочь.

Я отчетливо расслышал слабый свистящий хрип, раздававшийся при каждом его вдохе, и понял, что впервые вижу телезвезду в не очень-то подходящий момент — во время приступа астмы. И мне стало жаль этого баловня судьбы.

— Ну как, уже определились у Джеймса планы насчет Зимнего Кубка? — спросил он небрежно, глядя на лошадей из шестой скачки, легким галопом прошедших к старту.

Он, конечно, должен делать свою работу, и ничего дурного не случится, если я ему скажу.

— Скорее всего выступит Образец.

— И вы поскачете на нем?

— Да.

— А как дела у Пипа?

— Нога срастается, но он все еще в гипсе. К Челтенхэму он, я считаю, будет в форме, но к Зимнему Кубку не успеет поправиться.

Я очень ждал этих скачек — для меня они могли оказаться последней возможностью выступить на Образце. А Пип, уж конечно, сделает все возможное, чтобы быть в форме к Золотому Кубку.

— Как вы считаете, какие шансы у Образца в Зимнем Кубке? — спросил Морис, наблюдая в бинокль за стартом.

— О, я надеюсь, он победит, — улыбнулся я. — Можете ссылаться на меня.

— Я, вероятно, так и сделаю, — улыбнулся он в ответ.

Мы вместе посмотрели скачку. Влияние его личности так сильно, что я уехал из Данстэбла вполне ободренным, временно позабыв о своих двухдневных неудачах.

VIII

Но эта бодрость и уверенность в себе оказались обманчивыми. Мое колдовское везение кончилось так же неожиданно, как и началось, — и жестоко при том за себя отомстило. Данстэбл оказался лишь частицей водоворота. В течение двух следующих недель я скакал семнадцать раз. Пятнадцать лошадей пришли в числе последних. И только в двух случаях это было правильно.

Я не мог ничего понять. В моей езде, как я знал, ничего не изменилось. А как поверить в то, что все мои лошади потеряли форму одновременно? И я стал ощущать, как с каждым тревожным, сбивающим с толку днем меня покидает уверенность в себе.

Была одна серая кобыла, на которой я особенно любил скакать: из-за быстроты ее реакции. Казалось, она угадывает мои намерения секундой раньше, чем я подавал ей команду. Будто так же быстро оценивала ситуацию и действовала независимо от меня. У нее был добрый нрав и шелковый рот. А прыгала она великолепно. Мне нравился и ее владелец, коренастый весельчак-фермер с сильным норфолкским акцентом. Мы наблюдали с ним, как ее провели по смотровому кругу, и он посочувствовал моему невезению:

— Не горюй, друг! Моя кобыла сделает все как надо. Уж она тебя не подведет! На ней ты пройдешь как следует!

Я начал скачку улыбаясь — ведь я тоже был уверен, что пройду на ней хорошо. Но на этой неделе лошадь как подменили — никакого темперамента. Будто едешь на машине со спущенными колесами.

Веселый фермер был уже вовсе не весел.

— Она еще никогда не приходила последней, друг, — упрекнул он меня.

Мы осмотрели ее, но ничего подозрительного не заметили: кобыла даже не очень запыхалась.

— Придется обследовать ее сердце, — с сомнением произнес фермер. — Но ты уверен, что дал ей волю, друг?

— Конечно. Только у нее сегодня не было никакого настроения.

Фермер печально и озадаченно покачал головой.

Одна из лошадей принадлежала высокой женщине с резкими чертами лица. В скачках она была докой и терпеть не могла неумелых наездников. И после того, как за фут до финиша мне удалось на ее очень дорогом, недавно купленном жеребце, перебраться из последних на второе от конца место, она прямо-таки набросилась на меня:

— Надеюсь, вы понимаете, — начала она громогласно, жестким тоном, не смущаясь близостью завсегдатаев скачек, — что за эти пять минут вам удалось наполовину снизить стоимость моей лошади и выставить меня полной идиоткой. Да я же заплатила за нее целое состояние!

Я извинился, предположив, что ее лошадь требует немного времени для наработки…

— Времени? — повторила она со злостью. — Для чего? Чтобы вы проснулись? Вы с самого начала держались слишком далеко! Вам нужно было со старта идти вплотную… — Ее едкая лекция все продолжалась и продолжалась. А я смотрел на красивую голову ее породистого жеребца и думал: «Неужели он так плох, как показался? Не похоже…»

В среду был великий день для десятилетнего мальчугана по имени Хьюго, с сияющими глазами и заговорщицкой улыбкой. Его эксцентричная богачка-бабушка подарила Хьюго крупного гнедого скакуна и была достаточно предусмотрительна, чтобы заплатить и за его тренаж.

Мы с Хьюго сразу стали большими друзьями. Зная, что я каждое утро вижу его любимца в конюшнях Джеймса, он стал присылать мне маленькие посылочки с кусочками сахара, утащенными со стола в частной школе. Я добросовестно передавал лакомство по назначению. И в ответ посылал Хьюго детальный отчет о тренировках его жеребца.

В эту среду Хьюго не только сам отпросился из школы, чтобы увидеть, как пройдет его лошадь, но и привел с собой трех товарищей. Все четверо стояли со мной и с Джеймсом на смотровом кругу. Матери Хьюго нравилось, что ее сын наслаждался всеобщим вниманием. И когда я вышел из весовой, она широко улыбнулась мне со своего места на трибунах.

Мы с Джеймсом получили большое удовольствие, обращаясь с четверкой взбудораженных мальчуганов, как мужчины с мужчинами. И они это оценили.

«На этот раз, — обещал я себе, — я выиграю, ради Хьюго. Я должен! Я обязан!»

Но гнедой красавец прыгал в тот день совсем уж неуклюже. Почти у каждого забора он как-то нырял головой вниз и один раз, чтобы не полететь кувырком, мне пришлось свеситься вниз с его шеи. Отпустив одну руку, я еле удержался за поводья. Свободная рука, скользнув по боку, помогла мне перенести тяжесть назад и усидеть в седле. Но такой жест, известный как «подзывание кэба», не мог встретить одобрения Джеймса, утверждавшего, что это стиль «испуганных любителей».

Личико Хьюго было красным от расстройства. И трое его друзей угрюмо волочили ноги. Из-за этих свидетелей у мальчика не было никакой возможности скрыть свою неприятность в школе.

— Мне ужасно жаль, Хьюго, — искренне извинился я за все — за себя, за лошадь, за скачку и за безжалостность судьбы.

Он ответил мне со стойкостью, которая могла бы послужить уроком для многих владельцев постарше его:

— Сегодня просто неудачный день, — по-доброму пояснил он. — И кто-то ведь должен прийти последним. Так сказал мой папа, когда я получил самый низкий балл по истории. — Он снисходительно поглядел на гнедого и спросил: — А на самом-то деле он хорош, правда?

— Конечно, — охотно согласился я. — Очень хорош.

— Ну что ж, — сказал Хьюго, храбро поворачиваясь к своим друзьям. — Ничего не поделаешь. Надо бы выпить чаю.

Подобных неудач было слишком много, чтобы они могли остаться незамеченными. Прошло несколько дней, и я ощутил перемену в отношении к себе. Кое-кто, в частности Корин, выказывал нечто вроде презрения. Другие смотрели на меня с неловкостью, некоторые с сочувствием, иные с жалостью. Все головы оборачивались в мою сторону, и я ощущал волну сплетен, вскипавшую за спиной.

— Что именно говорилось? — спросил я у Тик-Тока.

— Не обращай внимания, — отмахнулся он. — Победишь пару раз, и они начнут крутить педали назад и снова кидать лавровые венки. Тут какая-то гнусная подлость, мой друг, вот и все!

Больше ничего я из него не вытянул.

В четверг вечером Джеймс позвонил мне и попросил приехать. Я невесело брел в темноте. Неужто и он, как два других тренера, в тот же день ищет предлог, чтобы дать мне отставку. Винить его я не смел: таким могло быть требование владельцев — прекратить отношения с жокеем, который постоянно не в форме.

Джеймс пригласил меня в свой кабинет, соединяющий дом с двором конюшни. Стены увешаны фотографиями скачек и длинным рядом жокейских камзолов на вешалках. Массивное бюро да три кресла с продавленными пружинами и ветхий турецкий ковер на полу. В камине алели раскаленные угли. За последние три месяца я провел здесь немало часов, строя планы насчет предстоящих скачек и обсуждая прошедшие.

Джеймс посторонился, чтобы дать мне войти первым. Потом плотно прикрыл дверь и весьма агрессивно вскинул на меня глаза:

— Похоже, — заявил он без всяких предисловий, — что вы утратили кураж.

В кабинете было тихо до жути. Лишь слегка потрескивал огонь, и слышалось, как в ближайшем деннике лошадь била копытом. Я смотрел на Джеймса, а он на меня. Молчание длилось долго.

— Никто не может винить человека за то, что он утратил мужество, — произнес Джеймс вовсе необязательные слова. — Но тренер не может держать у себя жокея, с которым это случилось.

Я все еще молчал.

Он подождал несколько секунд и продолжал:

— Вы продемонстрировали все классические симптомы… Тащились в хвосте, останавливались без всякой причины, ни разу не набрали скорости, чтобы хоть разогреться, «подзывали кэб»… И чтобы не свалиться, держались сзади, — вот ваш новый стиль!

Я слушал ошеломленный.

— Помните, я обещал вам, что если услышу относительно вас какие-нибудь слухи, то прежде чем им верить, постараюсь убедиться в их справедливости?

Я кивнул.

— В прошлую субботу несколько человек выразили мне сочувствие, потому что мой жокей утратил кураж. Я не поверил. Но с тех пор внимательно наблюдал за вами.

Онемев, я ожидал казни. Да, эту неделю я участвовал в семи скачках и пять раз пришел последним.

Он тяжело опустился в кресло у камина и приказал раздраженно:

— Да садитесь же, Роб. Не стойте там, молча, как сраженный бык.

Я уселся и уставился на огонь.

— Мне казалось, вы будете отрицать это… Значит, все это правда?

— Нет.

— И это все, что вы можете сказать? Что с вами случилось? Вы должны дать мне хоть какое-то объяснение.

— Объяснить не могу, — произнес я с отчаянием. — Но каждая лошадь, на которой я скакал за последние три недели, будто окунула копыта в патоку. Все дело в лошадях… А я все тот же. — И сам почувствовал, что звучит это неубедительно.

— Вы несомненно потеряли свой настоящий стиль, — медленно говорил он. — Возможно, Баллертон прав…

— Баллертон? — переспросил я резко.

— Он постоянно твердил, что вы вовсе не так хороши и что я слишком быстро вас поднял — сделал основным жокеем, хотя вы к этому еще не готовы. А сегодня он самодовольно повторял: «Я же вас предупреждал!» Он так доволен, что ни о чем другом и говорить не может.

— Мне очень жаль, Джеймс.

— Может быть, вы больны или с вами что-нибудь случилось? — спросил он, раздражаясь.

— Нет.

— Говорят, вас напугало то падение, когда лошадь прокатилась по вас. Но вы были в порядке, верно? Я помню, вы лишь слегка чувствовали себя больным, но ничуть не казались испуганным.

— Я и думать забыл о том падении.

— Тогда почему же, Роб, почему?

Но я мог только покачать головой.

Он встал, открыл буфет, в котором стояли бутылки, налил виски и подал мне стакан.

— Я все еще не могу поверить, что вы струсили. Как вы скакали на Образце на второй день Рождества! Всего месяц назад! Никто не может так перемениться за столь малый срок. Ведь прежде, чем я пригласил вас, вы скакали на самых плохих или опасных лошадях, от которых тренеры оберегали своих жокеев. Поэтому я вас и пригласил. А то, что вы служили в родео… Вы не тот человек, который может вдруг струсить неизвестно почему и, уж конечно, не в разгар такого потрясающе удачного сезона.

Я понял, как глубоко не хотелось мне, чтобы он потерял веру в меня. И улыбнулся:

— У меня такое чувство, будто я сражаюсь с туманом. Я сегодня испробовал все, чтобы заставить этих лошадей идти быстрее. Но они были какие-то полумертвые. Не понимаю… Какая-то ужасная нелепость. Или это я был таким?

— Боюсь, что так и есть, — угрюмо заявил он. — Можете себе представить, какие у меня неприятности с владельцами. И разуверить скептиков мне не удается. Паника, как на бирже. А вы — те самые акции, которые спешат сбросить с рук. Это как зараза.

— Могу ли я рассчитывать хоть на каких-нибудь лошадей?

Он вздохнул:

— Вы можете скакать на лошадях Брума — он отплыл в круиз по Средиземному морю. И пока эти слухи до него не дошли. Еще две моих, занятых на следующей неделе. Что касается остальных, поживем — увидим.

— А как будет с Образцом? — с трудом заставил я себя выговорить.

Он взглянул на меня спокойно:

— У меня еще нет сообщений от Джорджа Тирролда. Но надеюсь, он согласится, что нельзя просто вышвырнуть вас, после того, как вы выиграли для него столько скачек. Он не из тех, кто легко поддается панике, так что можно надеяться. И если не случится ничего хуже, — закончил он рассудительно, — думаю, вы можете рассчитывать скакать на Образце в Зимнем Кубке. Но если вы и тут придете последним… Это уж будет конец.

Я встал и выпил свое виски.

— Эту скачку я выиграю. Чего бы ни стоило, я выиграю ее.

На следующий день мы поехали с ним на ипподром и всю дорогу молчали. А на месте выяснилось, что из трех предстоявших мне скачек две — уже не мои. Меня просто выпихнули вон.

— Владельцы лошадей, — бесцеремонно объяснил тренер, — считают: у них нет шансов на победу, если, как предполагалось, скакать будете вы. Очень жаль и все такое, но они не хотят рисковать.

Я был на трибунах и видел, что одна из двух лошадей победила, другая пришла третьей. Я старался не обращать внимания на косые взгляды жокеев, тренеров и журналистов, стоявших неподалеку. Хотите посмотреть, как я реагирую, — ну, это ваше личное дело. Так же, как моим сугубо личным делом было желание скрыть от них, какой непереносимой горечью отозвались во мне эти результаты.

В четвертой скачке я шел на лошади Джеймса и был полон решимости победить. Лошадь была вполне способна на это, и я знал ее, как умелого прыгуна и волевого борца на финише…

Мы пришли последними.

Мне едва удалось заставить ее держаться вместе с остальной группой. В конце она чуть не шагом прошла мимо финишного столба, опустив голову от усталости. Я и сам не мог поднять головы от обиды и унижения. Чувствовал себя больным и с трудом вернулся, чтобы держать ответ. Лучше бы сесть в «мини-купер» и врезаться на полной скорости в здоровенное дерево.

Веснушчатый парнишка-конюх, ухаживавший за лошадью, даже не взглянул в мою сторону, когда взял поводья в паддоке. Обычно он встречал меня сияющей улыбкой. Я слез с лошади. Владелец и Джеймс стояли с ничего не выражающими лицами. Никто не сказал ни слова. Да и нечего было говорить. В конце концов владелец лошади пожал плечами, круто повернулся и зашагал прочь.

Я снял седло, а конюх увел лошадь.

Джеймс сказал:

— Так не может продолжаться, Роб.

Я это знал.

— Мне жаль, мне очень жаль. Но придется найти кого-нибудь, кто завтра скакал бы на моих лошадях.

Я кивнул.

Он внимательно посмотрел на меня, и впервые в его взгляде, кроме удивления и сомнения, появился оттенок жалости. Это было невыносимо.

— Сегодня я не буду возвращаться с вами. Мне придется ехать в Кенсингтон. — Я постарался, чтобы это прозвучало как можно спокойнее.

— Хорошо, — явно обрадовался он. — Мне, право, очень жаль, Роб.

— Я это знаю.

Относя седло в весовую, я остро ощущал провожающие меня взгляды. В раздевалке все замолчали смущенно. Я положил седло на скамью и начал раздеваться. На некоторых лицах было написано любопытство, на других — враждебность, кто-то смотрел с сочувствием и лишь один или двое с откровенной радостью. Презрения не было — оно остается тем, кто сам не участвует в скачках, кто не знает, каким грозным кажется жокею большой забор. А здесь каждый слишком хорошо сознавал: все это могло бы быть и с ним.

Разговор возобновился, но ко мне не обращались. Так же, как и я, они не знали, что говорить.

Я чувствовал себя не менее храбрым, чем всю жизнь. Ясно, что невозможно быть напуганным, хотя бы подсознательно, и считать себя столь же готовым к любому риску. Но оставался потрясающий факт: ни одна из двадцати восьми лошадей, на которых я скакал после того, как упал и ударился, не показала приличного результата. Ни одна! Их тренировали разные тренеры, они принадлежали различным владельцам. И единственное, что было между ним общего, — это я. Двадцать восемь — слишком много, чтобы считать это случайным совпадением. Тем более, что те две, от которых меня отставили, прошли хорошо.

Беспорядочные мысли все крутились и крутились, и ощущение такое, будто небо валится. Я надел свой уличный костюм, причесался и даже удивился, что выгляжу как обычно. Вышел и постоял на крыльце. Из раздевалки доносилась обычная жизнерадостная болтовня, затихшая при мне и снова вспыхнувшая, как только я вышел. Снаружи тоже никто не стремился заговорить со мной. Никто, если не считать тощего типа с лицом хорька, который пописывал во второстепенной спортивной газетке. Он стоял с Джоном Баллертоном, но, увидев меня, тут же подскочил.

— О, Финн, — глядел он на меня с хитроватой, злобной улыбочкой, вынимая блокнот и карандаш, — не дадите ли мне список лошадей, на которых вы будете скакать завтра? И на той неделе?

На грубоватом лице Баллертона сияла самодовольная, торжествующая ухмылка. Я с трудом справился с собой.

— Спросите лучше у мистера Эксминстера.

Хорек был разочарован. У меня еще хватило здравого смысла, чтобы не дать ему по морде.

Я пошел прочь, клокоча от ярости. Но проклятый день еще не кончился. Корин, как нарочно попавшийся на пути, остановил меня:

— Вы видели это? — В руках у него был номер газетки, в которой сотрудничал тот хорькоподобный тип.

— Нет. И видеть не хочу.

Корин улыбнулся злорадно:

— По-моему, вы должны подать в суд на них. Все так считают. Нельзя же это игнорировать, иначе все подумают…

— Пусть все думают, что им хочется, черт побери, — отрезал я, пытаясь уйти.

— Все же прочтите, — настаивал Корин, суя газетку мне в нос.

Не заметить заголовка было невозможно. Жирным шрифтом напечатано: «Потерян кураж». И я стал читать.

«Кураж, храбрость — зависят от человека. Один храбр, потому что усилием воли побеждает страх, другой — из-за отсутствия воображения. Если заниматься стипль-чезом — не имеет значения к какому типу относится человек, главное — обладать куражом. Может ли кто-нибудь понять, почему один храбр, а другой нет? Или почему один и тот же человек может быть в какой-то период храбрым, а в какой-то трусливым? Не связано ли это с гормонами? Да и удар по голове может, вероятно, повредить тот орган, который вырабатывает кураж. Кто знает?

Но когда жокей стипль-чеза теряет кураж — это жалкое зрелище, как мог убедиться каждый зритель, недавно побывавший на скачках. И хотя мы можем сочувствовать этому жокею, поскольку он не в силах справиться со своим состоянием, нельзя не спросить в то же время: правильно ли он поступает, продолжая участвовать в скачках?

За свои деньги публика хочет видеть честные состязания. А если жокей трусит, боится упасть — он получает свой гонорар обманным путем. Но конечно, это лишь вопрос времени. Тренеры и владельцы лошадей непременно откажутся от услуг такого обманщика. И заставят его уйти в отставку, защитив таким образом публику, играющую на скачках, от напрасной траты денег. И правильно сделают!»

— Я не могу подать на них в суд, — сказал я, возвращая Корину газету. — Они не назвали моего имени.

Его это не удивило. Да он знал все и раньше: хотел только понаслаждаться зрелищем.

— Что я такого сделал вам, Корин?

Он был несколько ошарашен и промямлил:

— Э-э… ничего…

— Тогда мне жаль вас, — холодно заметил я. — Мне жаль вашу злобную, низкую, трусливую душонку…

— Трусливую? — покраснев, воскликнул он, уязвленный. — Вы-то кто такой, чтобы других обвинять в трусости? Просто смех один, честное слово! Ну погодите, я им все расскажу. Ну-ну…

Но я уже получил больше чем достаточно. И в Кенсингтон отправился в таком ужасном отчаянии, какого, надеюсь, мне не придется больше пережить.

В квартире никого не было, и на сей раз она была чисто убрана. Семейство, как я понял, в отъезде. Что подтвердила и кухня: ни крошки хлеба, ни капли молока, ни какой-либо еды в холодильнике: корзинка из-под фруктов пуста.

Вернувшись в безмолвную гостиную, я вытащил из буфета почти полную бутылку виски. Улегся на диван и сделал два здоровенных глотка. Неразбавленный алкоголь обжег рот и пустой желудок. Я заткнул бутылку и поставил на пол рядом с собой.

«Какой смысл напиваться, — подумал я, — утром мне будет еще хуже. Ну, допустим, я смогу пить несколько дней, но и это не поможет. Все кончено. Все погибло и потеряно».

Я долго рассматривал свои руки. Руки, их особая чуткость к лошадям, кормили меня всю мою взрослую жизнь. Руки выглядели, как обычно. «Они те же», — в отчаянии думал я. Нервы и мускулы, сила и чувствительность — ничто не изменилось. Но воспоминание о двадцати восьми лошадях, на которых я скакал в последнее время, опровергло это. Неуклюжие, нескладные, невосприимчивые — вот они какие, мои руки!

Я не владел никаким другим мастерством кроме умения скакать на лошадях — и не желал ничего иного. Сидя на лошади, я ощущал себя не только цельнее, но и крупнее. Еще четыре ноги кроме моих, и еще одна голова. И куда больше силы, больше скорости, больше храбрости… От последнего слова я вздрогнул… В седле я чувствовал себя, как рыба в море. Скаковое седло! Мороз пробежал по коже. Не гожусь я для скакового седла. Недостаточно хотеть скакать так же хорошо, как другие. Нужно еще так же иметь талант и выдержку.

А я не гожусь и никогда не буду годиться. Я не могу снова овладеть тем, что уже было у меня в руках. Я не использовал тот удачный шанс, который был мне дан. А этот ужас, это унизительное, постепенное падение! А ведь я уже почти достиг успеха!

Я поставил бутылку себе на грудь. Другого общества у меня сейчас не было. А она обещала хотя бы возможность заснуть. Но привычки крепко сидят в нас. Хотя я и цеплялся за бутылку на груди, как утопающий за спасательный жилет, но знал — больше не откупорю ее. Во всяком случае, не сегодня вечером.

А что дальше? Может быть, Джеймс даст мне еще одну или двух своих лошадей. Может быть, я даже буду еще скакать на Образце и сражаться за Зимний Кубок. Но сам я ничего от себя не ждал и не надеялся пройти хорошо. При одной мысли, что мне придется снова выдерживать все эти косые взгляды, я весь съеживался. Лучше уж сразу начать новую жизнь. Но что мне делать в этой новой жизни?

Вернуться к прежнему я уже не мог. В двадцать лет можно быть рабочим на ферме, и это меня устраивало. Но в сорок, в пятьдесят? И чем бы я ни занялся, куда бы ни уехал, меня повсюду преследовало бы сознание, что я потерпел полную неудачу.

Я поставил бутылку в буфет. Не меньше двадцати шести часов прошло, как я ел в последний раз. Вторичное обследование кухни обнаружило лишь несколько консервных банок с улитками, тертым сыром и засахаренными каштанами.

Я побрел по улице, пока не наткнулся на приличного вида бар, где меня не знали в лицо. Заказал сандвичи с ветчиной и кружку пива. Но при попытке что-нибудь проглотить горло сжималось судорожно. «Это не может продолжаться», — подумал я. Я должен есть. Если я не могу напиться, не могу получить Джоан и не могу… не могу больше быть жокеем… то, по крайней мере, теперь я смогу есть, сколько захочу, не думая о лишнем весе… И все же я не сумел заставить себя проглотить ни кусочка, а при виде пива меня начинало тошнить.

Тут кто-то включил телевизор, и начальные аккорды «Скачущего майора» загремели, перекрывая звяканье стаканов и гул голосов.

Пятница. Девять часов вечера. Большая компания болельщиков зашикала на окружающих. И на экране прорезались ясные черты Кемп-Лора. Мой столик стоял в самом дальнем углу. Я и остался, чтобы не проталкиваться через толпу, а вовсе не из-за желания смотреть.

— Добрый вечер, — сказал Морис с обычной обворожительной улыбкой. — Сегодня мы собираемся побеседовать о том, как уравниваются шансы на успех. Мы пригласили двух компетентных лиц, которые смотрят на весы с разных позиций. Первый из них — мистер Чарльз Дженкинсон, являющийся в течение многих лет официальным судьей на скачках. — На экране появилось смущенное лицо Дженкинсона. — Второй — известный тренер Корин Келлар.

Худая физиономия Корина засияла от удовольствия. «Ну, теперь пересудам об этой передаче конца не будет», — подумал я. Но вдруг, с острой болью вспомнил, что я-то все равно ничего не услышу.

— Мистер Дженкинсон, — продолжал Морис, — объяснит, как действует судья на скачках. А мистер Корин расскажет, что он делает, чтобы лошади не терпели поражений…

Я слушал невнимательно, погруженный в свое горе. И на Корина обратил внимание не сразу. Он был вовсе не откровенен. Скажи он правду — тут же лишился бы лицензии. На практике он без всяких колебаний приказывал своим жокеям отстать в начале скачки, да так и держаться. Но по его словам, он, оказывается, придерживался самых справедливых позиций. Что немало позабавило меня.

— Лошади из моей конюшни изо всех сил стараются победить, — солгал он без смущения. — Терпеть не могу, когда жокеи сдаются слишком быстро, даже если их обогнали. Совсем недавно я уволил жокея за то, что он к концу скачки прекратил борьбу. Если бы он гнал лошадей по-настоящему, он мог бы прийти третьим… — гудел его лживый голос.

А я думал о Тик-Токе, Как ему пришлось отвечать перед распорядителями за то, что он слишком добросовестно исполнял приказания Корина. И теперь у него неприятности — тренеры ему не доверяют. Вспомнил и про Арта, которого придирки и пререкания довели до смерти. И активная неприязнь, которую я всегда испытывал к Корину Келлару, превращалась в этом темном баре в стойкую ненависть.

Я подумал, что у Мориса все это могло получиться и удачнее, выбери он кого-нибудь другого. А может, он выбрал именно Корина, чтобы показать, как обманывают судей. Любой жокей, которому приходилось скакать у Корина, на собственном опыте убеждался в его лжи.

— Но мы всегда полностью зависим от жокея, — продолжал Корин. — Можно надрываться неделями, готовя лошадь к скачкам, а жокей совершит какую-нибудь дурацкую ошибку и все погубит.

— Именно это и делает скачки увлекательными, — смеясь, оборвал его Морис.

В баре тоже все засмеялись.

— Возможно… — согласился Корин в замешательстве.

— Ведь с жокея взыскивают за то, что он не выжал из лошади всего возможного. Каковы бы ни были причины — случайные ошибки или нечто более серьезное, вроде неспособности в критический момент принять решение…

— Вы хотите сказать, когда характера не хватает, — уточнил Корин. — Судья должен это учитывать. Как раз сейчас есть такой случай… — Он заколебался, но поскольку Морис не пытался его останавливать, продолжал решительно: — Когда все лошади, на которых скачет некий жокей, — плетутся в хвосте. Понимаете, он боится падения. Возможно, судьи считают, что лошади не так уж хороши как раньше. Но это, конечно, не так. Просто седок катится вниз.

Почувствовав, как кровь бросилась мне в лицо и запульсировала в висках, я оперся о стол и до боли сжал пальцы.

А знакомые голоса продолжали безжалостно:

— И как вы смотрите на это, мистер Дженкинсон? — спросил Морис.

Судья смущенно пробормотал:

— Конечно… в определенных обстоятельствах, мы… смотрим на случайные результаты сквозь пальцы…

— Вряд ли можно назвать случайными около тридцати скачек подряд, — воскликнул Корин. — Вы собираетесь это игнорировать?

— Я не могу отвечать на подобный вопрос, — запротестовал Дженкинсон. — Это противоречит судейской этике!

— Но что вы делаете в таких случаях? — спросил Морис.

— Я… то есть… обычно все это не бывает столь очевидным. Мне придется посоветоваться… с другими, прежде чем принять решение. Но здесь я не могу это обсуждать.

— А где же? — настойчиво потребовал Морис. — Мы все знаем, что этот бедняга три недели назад упал с лошади и с тех пор… мягко говоря, скакал неудачно. Несомненно, вы это учитываете, когда рассматриваете результаты этих лошадей?

Пока камера остановилась на лице Дженкинсона, медлящего с ответом, голос Корина произнес:

— Очень интересно, что вы решите. Видите ли, одна из лошадей — из моей конюшни. И это было позорное зрелище. Больше я никогда не приглашу Финна. И не удивлюсь, если никто не пригласит.

Дженкинсон предупредил беспокойно:

— Я полагаю, нам не следует называть имена.

Морис вмешался быстро:

— Нет, нет, я согласен — не следует.

Но дело было сделано.

— Ну что ж, большое спасибо вам обоим. Мне очень жаль, но наше время почти истекло… — он мастерски перешел к своим заключительным фразам, но я уже не слушал.

С Корином вдвоем они вдребезги разбили обломки моей короткой карьеры. И пока в переполненном баре снова начались разговоры, я оцепенело встал и нетвердой походкой пробрался к двери. Группка болельщиков опустошала свои кружки, и до меня донеслось, когда я пробирался мимо:

— По-моему, они хватили через край!

— Еще и не так следовало, — возразил другой. — Во вторник я потерял на Финне десять фунтов. Он заслужил все, что теперь хлебает, спесивый гад.

Спотыкаясь, я выбрался на улицу, глубоко вдыхая холодный воздух и делая усилия, чтобы выпрямиться. Легче всего сидеть и рыдать в канаве. Медленно побрел я назад, в темную пустую квартиру и, не зажигая света, повалился на кровать в одежде.

Маленькая комнатка была тускло освещена с улицы. На потолке — косая тень от оконных переплетов. В голове стучало. Я вспомнил, как лежал здесь же, когда Грэнт стукнул меня по носу. Как я тогда пожалел его и как пожалел Арта. Так все было легко и просто! Я застонал вслух, и этот звук потряс меня.

Путь из моего окна на улицу так заманчив. Пять этажей. Быстрый путь вниз.

В квартире, расположенной этажом ниже, били часы. Они отбивали каждые четверть часа, и я отчетливо слышал это в притихшем доме. Десять, одиннадцать, двенадцать, час, два.

Тени от окна упорно привлекали взгляд. Пять этажей вниз… Но как бы скверно ни обстояли мои дела, я не мог избрать этот путь. Это не для меня. Закрыв глаза, лежал неподвижно. И в конце концов, после долгих часов отчаяния, навалился тяжелый, утомительный, полный рваных видений сон.

Я проснулся. Часы пробили четыре. Головная боль отпустила. Голова была ясная и свежая, будто я из плотного тумана выбрался на солнце. Как спад температуры после лихорадки.

Где-то между сном и пробуждением я снова обрел себя.

Вернулась спасительная уверенность, что я тот же человек, каким себя считал, а не груда обломков.

А раз так, должно же быть какое-то объяснение всем моим неприятностям. И мне только — ТОЛЬКО!!! — нужно их найти.

Выяснилось, что мой желудок тоже пробудился и настойчиво стал требовать наполнения. Я притащил из кухни коробки с тертым сыром и засахаренными каштанами. Каким же голодным надо быть, чтобы в пятом часу утра захотелось съесть их.

Сжевал даже сладкие каштаны, увеличивающие вес.

Звезды потускнели, уступив место бледному лондонскому рассвету. Наступило утро, и я воспользовался советом, который недавно давал Грэнту.

IX

Этого психиатра я знал всю жизнь — он был другом моего отца. Утренние часы он всегда оставлял для гольфа, но уже в восемь я позвонил ему на Уимпл-стрит.

— Могу ли я повидаться с вами, сэр?

— Сейчас? Нет. Суббота. Гольф.

— Пожалуйста… Это не займет много времени.

Последовала короткая пауза.

— Срочно? — Прозвучали профессиональные нотки.

— Да!

— Тогда приезжайте.

Я взял такси, и он сам открыл мне дверь. В руках кусок торта с мармеладом. Знаменитый мистер Клаудиус Меллит, которого пациенты видели лишь в полосатых брюках и черном пиджаке, сейчас снарядился играть в гольф: был в непромокаемых брюках и просторном норвежском свитере.

— Идемте наверх. — Он пронзил взглядом.

Мы вошли в столовую, где он усадил меня за овальный столик красного дерева, и, усевшись напротив, предложил чуть теплый кофе.

— Ну?

— Представьте себе… — начал я и замолчал.

Теперь, когда я здесь, все уже не казалось мне таким простым. И то, что представлялось очевидным в пять утра, сейчас было полно сомнений.

— Если вам действительно нужна помощь, мой гольф обождет. Когда я сказал по телефону, что спешу, то не видел, в каком вы состоянии… Ваш костюм выглядит так, словно вы в нем спали.

— Ну да, спал… Извините, что выгляжу так неопрятно.

— Отдохните и расскажите мне все, — мудро улыбнулся этот пятидесятилетний, похожий на медведя, человек.

— Допустим, у меня есть сестра, такая же талантливая, как мои родители. А я единственный в семье обделен талантом. Что, как вам известно, и есть на самом деле. И я бы почувствовал, что они все меня презирают за бездарность. Как, по вашему мнению, я должен был бы действовать?

— Они вас не презирают, — запротестовал он.

— Допустим… Но если бы презирали, мог бы я каким-либо образом убедить их и самого себя, что у меня есть причины не быть музыкантом?

— Ну конечно, — сразу ответил он, — вы бы действовали так, как и действуете. Нашли бы какое-то дело и упорно занимались им до тех пор, пока в своей сфере не достигли того же совершенства, что все семейство в своей.

Я почувствовал, будто получил удар в солнечное сплетение. Такое простое объяснение моего пристрастия к скачкам не приходило мне в голову.

— Но это… это не то, что я имею в виду, — беспомощно пробормотал я. — Мне хотелось узнать, мог ли я с детства выработать у себя какой-нибудь физический недостаток, чтобы оправдать свою неспособность к музыке. Например, что-то вроде паралича, из-за которого не мог бы играть на скрипке или любом другом инструменте? Чтобы это был наглядный и достойный выход из положения?

Он некоторое время смотрел на меня сосредоточенно, без улыбки.

— Если бы вы были личностью определенного типа — это было бы возможно. Но не в вашем случае. Лучше перестаньте крутиться вокруг да около и задайте мне свой вопрос. Настоящий вопрос. К гипотетическим вопросам я давно привык… Каждый день с ними сталкиваюсь… Но если вам нужен прямой ответ, вам и вопрос придется задать подлинный.

От его ответов так много зависело — вся моя жизнь. Он терпеливо ждал. Я произнес наконец:

— Может ли мальчик, у которого все в семье страшные любители конного спорта, выработать у себя астму, чтобы скрыть свой страх перед лошадьми? — Во рту у меня пересохло.

Он переспросил:

— И это все?

— И может этот мальчик, став взрослым, ощутить такую неприязнь к жокеям, что стал бы портить им карьеру? Даже если, как вы говорили, он нашел себе другое дело, которое делает блестяще.

— Вероятно, именно у этого человека есть сестра?

— Есть. Она чемпионка в кроссе среди девушек.

Он откинулся в кресле.

— Все это так важно для вас, Роберт, что я не могу дать ответ, не узнав, обо всем подробнее. Я не в праве отделаться случайными «да» или «нет». А потом выяснится, что вы из-за этого устроили всевозможные неприятности людям. Вы должны объяснить, с какой целью задали свои вопросы.

— Но ваш гольф…

— Поеду позже, — спокойно ответил он. — Говорите!

И я заговорил. Рассказал ему, что случилось с Артом и с Грэнтом, с Питером Клуни, с Тик-Током и со мной. А потом я рассказал ему о Морисе Кемп-Лоре:

— Он родился в семье, где садятся в седло, едва научившись ходить. И у него для стипль-чеза вполне подходящее сложение. Но лошади вызывают у него приступ астмы. Поэтому, как всем известно, он не может участвовать в состязаниях. Прекрасное объяснение, верно? Он вызывает невольную симпатию. Обаяние его так велико, что любой собеседник начинает прямо-таки сиять. Он слышит все, что говорится на ипподроме — начиная от распорядителей и ниже… И, я считаю, он пользуется своим влиянием, чтобы сеять семена сомнений насчет жокеев.

— Продолжайте, — настаивал сэр Клаудиус Меллит.

Лицо его было непроницаемо.

— Особенно под его влиянием находятся тренер Корин Келлар и член комитета по конному спорту Джон Баллертон. Ни один из них доброго слова не скажет о жокеях. Думаю, Кемп-Лор выбрал их в друзья исключительно потому, что эти низкие душонки мигом подхватывают и распространяют все инсинуации, которые он им подбрасывает. И мне кажется, все скверные слухи исходят от Кемп-Лора. И даже основания для слухов подстраивает он сам. Почему ему не быть довольным тем положением, которое он занимает? Ведь жокеи, которым он пакостит, любят его и радуются, когда он к ним обращается. Так почему ему хочется уничтожить их?

Сэр Клаудиус ответил:

— Вероятно, этот человек с раннего детства ненавидит своего отца и завидует ему. Так же относится он и к сестре. Но подавляет эти чувства. К несчастью, вся агрессия перенесена на людей, которые обладают ненавистными ему способностями и качествами. Таких индивидуумов можно понять, лечить и простить их.

— Я не могу простить его. Я должен его остановить.

Сэр Клаудиус внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Вы должны быть абсолютно уверены в фактах. Пока — это только догадки. Он общественный деятель с положением. А вы предъявляете ему слишком серьезные обвинения. Вам нужны железные факты. Иначе скажут: вы объясняете случившееся злым вмешательством — чтобы уйти от осознания своей внутренней неудачи. Своего рода астма сознания.

Я вздохнул.

— Психологи воспринимают просто — хоть что-нибудь?

Он покачал головой:

— Мало что объясняется просто.

— Я добуду факты. И начну сегодня же. — Я встал. — Спасибо, что вы согласились принять меня и выслушали столь терпеливо. И приношу искренние извинения по поводу вашего гольфа.

— Не так уж я и опоздаю, — успокоил он меня. На пороге, пожимая мне руку, он предупредил: — Роберт, будьте осторожны. Действуйте с оглядкой. Если вы правы насчет Кемп-Лора — а очень возможно, что так оно и есть, — вы должны обращаться с ним осмотрительно. Заставьте его лечиться. Не загоняйте человека в угол. Его душевное здоровье может оказаться в ваших руках.

Я сказал резко:

— Не могу смотреть на него с ваших позиций. Мне он кажется не больным, а негодяем.

— Где кончается болезнь и начинается преступление… Об этом спорят веками, и нет двух людей, придерживающихся одного мнения. Но будьте осторожны. И привет родителям! — Он улыбнулся и захлопнул дверь.

Свернув за угол, я сперва отправился в пахнущую чистотой парикмахерскую и с удовольствием побрился. Потом в кафе поблизости заказал тройную порцию яичницы с беконом. И наконец стал размышлять над тем, где и как откопать железные факты.

Ясно, что фактов, которых я смогу добыть — крайне мало. И раскапывая их, я должен буду преодолеть барьеры жалости и презрения. Лекарство горькое. Но если я хочу вылечиться, придется его проглотить.

Из кафе я позвонил Тик-Току.

— Ты сегодня занят?

— Сделай одолжение, друг, не задавай неприятных вопросов с утра. А ты?

— Ублюдок, вот ты кто. Мне машина нужна.

— Если ты задумал броситься на ней в море — не дам.

— Ничего похожего.

— Рад это слышать. Но если все-таки надумаешь бросаться — дай мне знать, я составлю компанию. — Тон у него легкий и шутливый. Но скрытое за ним отчаяние не нуждается в комментариях.

— Я хочу навестить конюшни… — начал я.

— Какие? — перебил он.

— Некоторые… Примерно шесть, если не считать конюшни Эксминстера и Келлара. Но туда тоже придется проникнуть.

— Ну и храбрец же ты! — воскликнул Тик-Ток.

— Спасибо. Ты, пожалуй, единственный во всей стране, кто так считает.

— Прости! Я не хотел!..

Я засмеялся.

— Брось! Где сейчас машина?

— За окном. Но сегодня нет смысла ехать — все тренеры будут на скачках.

— Надеюсь, что так.

— Что ты затеял? — подозрительно осведомился он.

— Восстановить поруганную славу рода Финнов. Я успею на поезд десять десять. А ты встретишь. Идет? — И я положил трубку, не обращая внимания на его протесты.

В Ньюбери, на станции, он уже ждал меня. Одет в щегольской, затянутый в талии пиджак для верховой езды, длинный, как в восемнадцатом веке. И еще невероятно узкие галифе из рубчатой ткани.

Пока я оглядывал его с ног до головы, он наслаждался с иронической усмешкой.

— А где же шейный платок, кружевные манжеты и шпага?

— Я человек завтрашнего дня. Вместо шпаги при мне «моментальная защита против радиации. Будьте готовы встретить опасность», — рассмеялся он, процитировав рекламу.

У юного Тик-Тока безошибочно реалистический взгляд на мир.

Он уселся за руль.

— Куда едем?

— Едем, но без тебя!

— Нет, машина наполовину моя. И я еду, куда и она. — Он твердо решил, это было ясно. Так командуй!

— Ну ладно… — Я выудил из кармана список, составленный в поезде, и показал ему. — Вот те конюшни, в какие я хочу попасть. В таком порядке, чтобы поменьше было обратных прогонов, но и так езды предстоит много.

— Ого! Хэмпшир, Суссекс, Кент, Оксфорд, Лестер и Йоркшир. А сколько ты собираешься пробыть в каждом месте? Нет, в один день этого не одолеть! Ты и так выглядишь усталым.

Я действительно чувствовал себя усталым, но меня смутило, что это так заметно. Я-то полагал, что бритье, завтрак и возвращение веры в себя скомпенсируют опустошения предыдущих дня и ночи.

— Махнем сначала в Кент, а по дороге расскажешь, зачем мы едем. — Он спокойно включил зажигание, и мы двинулись. Сказать по правде, я был рад его обществу.

Мы собрали свои вещички, и Тик-Ток направил тупой нос «мини-купера» в сторону первой по списку конюшни Корина Келлара в Хемпшире.

— Ну, валяй, выкладывай.

— Нет. Я не буду тебе ничего объяснять. Смотри и слушай. А потом сам мне скажешь.

— Ну и тип же ты! Надеюсь, ты учитываешь, что мы оба сейчас, мягко говоря, не в числе тех, для кого стелют красные ковры?

— Смотри лучше на дорогу, — посоветовал я.

— Я, верно, никогда тебя не раскушу. Мне казалось, что тебе очень трудно… Но встретил тебя сегодня — и мне самому стало веселее. — Насвистывая, он нажал на акселератор.

К обширным, хорошо ухоженным конюшням Корина мы приехали в тот момент, когда конюхи чистили лошадей после второй утренней выездки. Артур, главный конюх, нес через двор ведро овса. Привычная морщинистая улыбка, которой он всегда приветствовал меня, появилась было у его глаз, прежде чем он вспомнил. И приветливость сменилась замешательством.

— Хозяина нету. Он на скачках.

— Знаю. Могу ли я потолковать с Дейви?

Дейви — конюх, который ухаживал за Трущобой.

— Думаю, что да, — с сомнением ответил Артур. — А скандала не будет?

— Нет. Не будет никаких неприятностей. Где он?

— Четвертое стойло от конца по этой стороне.

Мы с Тик-Током отправились туда и нашли Дейви.

Он чистил солому вокруг Трущобы. Он был плотным шестнадцатилетним парнем, с огненно-рыжими волосами и несдержанным языком. Приветливость на его лице тотчас сменилась неприязнью. Он повернулся к нам спиной и погладил шею лошади. Потом сплюнул в солому. Тик-Ток тяжко задышал, сжав кулаки.

Я проговорил быстро:

— Дейви, у меня есть для тебя фунт, если ты захочешь кое-что рассказать.

— О чем это? — спросил, не оборачиваясь.

— О том дне, когда я скакал на Трущобе в Данстэбле. Три недели назад. Помнишь?

— Еще бы не помнить! — с вызовом ответил он.

Я не обратил внимания на его тон.

— Ну так расскажи, что случилось с того момента, как вы приехали на ипподром и пока я сел на Трущобу на смотровом круге.

— Какого черта вам нужно? — Он круто обернулся. — Ничего не случилось. А что должно было случиться?

Я вынул фунтовую бумажку и протянул ему. Он секунду или две разглядывал ее, потом пожал плечами и сунул в карман.

— Начни с того, как вы отправились отсюда. И ничего не пропускай.

— Вы что, с катушек съехали?

— Нет. Но я хочу, чтоб ты отработал мой фунт.

Он снова пожал плечами.

— Мы отправились отсюда в лошадином фургоне в Данстэбл и…

— По дороге останавливались?

— Да, как всегда, у Джо Коффа.

— Знакомых там не встретили?

— Ну… Джо и ту девушку, которая разливает чай.

— А неожиданных встреч никаких? — настаивал я.

— Конечно, нет. Мы добрались до ипподрома, вывели лошадей из фургонов — сначала первых двух. И отвели в конюшню. Потом вернулись и вывели двух других. А после я пошел и поставил десять целковых на Блоггса в первой скачке и смотрел с трибун, как они вылетели в трубу — это дурацкое животное даже не пыталось выиграть и ярда… Потом я вернулся в конюшни, взял Трущобу, надел на нее попону и вывел в паддок… — скучным голосом перечислял он свои привычные дела.

— Мог кто-нибудь в конюшне накормить или напоить Трущобу, дать ей, например, ведро воды перед скачкой?

— Не будьте идиотом. Конечно, нет! Где это слыхано — кормить или поить лошадь перед скачкой? Глоток воды за пару часов до этого, я понимаю, но ведро… — Презрение в его голосе сменилось гневом. — Послушайте, по-вашему, — что, я напоил ее? Ну, нет, приятель, нечего сваливать свою вину на меня.

— Успокойся, Дейви! А как поставлена охрана в Данстэблских конюшнях? Может туда попасть кто-нибудь, кроме тренера и конюха?

— Нет, — ответил он спокойнее. — Там все закупорено насмерть. Старого привратника недавно уволили: он впустил одного владельца без тренера. Так что новый жутко придирается.

— Ладно, давай дальше. Пока что добрались до паддока.

— Ну я немного поводил лошадь. Хозяин принес из весовой седло… — Он неожиданно улыбнулся, будто вспомнил что-то приятное. — …А когда он принес, я отвел Тру в загон, и хозяин оседлал ее, и я вывел Тру на смотровой круг, и водил ее до тех пор, пока меня не позвали, а вы сели на нее. — Он замолчал. — Не понимаю, зачем вам все это.

— Что случилось в паддоке, когда ты водил лошадь? Что-то приятное? Ты вспомнил об этом и улыбнулся.

Он фыркнул:

— Это не имеет отношения…

— Фунт был за то, чтобы говорить все.

— Ну и пожалуйста, но это не касается скачек. Тот парень с «телека», Морис Кемп-Лор, он разговаривал со мной. Больно уж ему понравилась лошадь. Он сказал, что большой приятель старика Баллертона, похлопал Тру и дал ей пару кусочков сахара. Мне это не больно понравилось, но ведь такого парня не отошьешь. Еще он спросил, какие шансы у Тру, и я ответил, что хорошие… Вот и все. Я же говорил, это не касается скачек.

— Ну ладно, не важно, — сказал я. — Все равно, спасибо.

Я поднялся и пошел прочь. Тик-Ток за мной. Мы едва отошли шага на два как Дейви пробурчал нам вслед.

— Шныряют тут… Хотите знать, что я думаю — вам самим стоило бы лучше постараться.

К счастью, Тик-Ток не расслышал. Мы уселись в «мини-купер» и, никем не провожаемые, выехали со двора.

Тик-Ток взорвался:

— Можно подумать, что ты убил свою мать и ограбил бабушку, — так они смотрят на тебя. Потерять кураж — не преступление!

— Если ты не в состоянии вытерпеть несколько дурацких насмешек, вылезай-ка лучше у ближайшей станции, — весело посоветовал я, с радостью обнаружив за последние полчаса, что больше меня ничто не задевает. — И я не утратил куража. Пока, во всяком случае.

Он закрыл рот и миль двадцать правил молча.

Около часу дня мы добрались до следующей конюшни из моего списка и потревожили зажиточного фермера, который сам тренировал своих лошадей. Как раз в этот момент он собирался завтракать. Стук сковородок и приятный запах тушеного мяса донесся из-за его спины. За последние два года я несколько раз выигрывал скачки на его лошадях, прежде чем на прошлой неделе опозорил его лучшую лошадь. И он, обнаружив меня на пороге своего дома, преодолел неприятный шок. Даже сумел в дружеской манере пригласить нас зайти, выпить по стаканчику. Но я отказался и спросил, где найти конюха. Он вышел с нами к воротам и указал на домик, стоящий чуть поодаль у дороги.

Мы вытащили конюха из дому и усадили в машину. Я дал ему фунт, попросил подробно рассказать все, что случилось в тот день, когда я скакал на его лошади.

Он был постарше, не такой сообразительный и не такой грубый как Дейви, но и он никак не хотел говорить. В конце концов я заставил его начать. А уж потом не смог остановить. Я хотел деталей — я их получил. И продолжалось это полчаса.

Между снятием попоны и застегиванием подпруги проскочило сообщение, что Морис Кемп-Лор заходил в загон, где седлают, рассыпался в комплиментах фермеру. Потом угостил животное несколькими кусочками сахара и удалился, оставив после себя обычное ощущение полного дружелюбия.

— Он парень что надо! — отозвался о нем конюх.

Я прервал его и поблагодарил за старание. Оставили мы его бормочущим, что он нам всегда рад, но все же не понимает в чем дело.

— Как странно, — задумчиво начал Тик-Ток, когда мы неслись по дороге к следующей конюшне, расположенной в восьмидесяти милях. — Как странно, что Морис Кемп-Лор… — Он не закончил фразы. Я промолчал.

Через два часа в Кенте, еще за один фунт, от тощего двадцатилетнего малого мы выслушали, какой потрясающий парень этот Морис Кемп-Лор. Как он интересовался его лошадью и как он дал ей немного сахара, что, по правде говоря, не разрешается, но как можно отказать такому человеку. Конюх принял нас с обидным высокомерием, но даже Тик-Ток к этому времени слишком заинтересовался, чтобы обращать внимание.

— Он их всех отравил, — рубанул Тик-Ток после долгого молчания. — Он отравил их, чтобы было похоже, будто ты не можешь скакать — чтобы все поверили в твою трусость.

— Вроде того…

— Но на кой черт ему это делать? — яростно запротестовал он. — Просто совпадение, что он давал сахар всем трем твоим лошадям.

— Может быть. Посмотрим.

И мы посмотрели. Мы были во всех конюшнях, где стоят лошади, на которых я скакал после Трущобы, и объяснялись с каждым конюхом (не считая лошадей Джеймса). И каждый раз слышали одно и то же. Морис Кемп-Лор словно бы постарался, чтобы конюху запомнился этот день. Он восхищался тем, как конюх хорошо ухаживает за лошадью и предлагал все те же соблазнительные кусочки сахара.

Мы потратили на это расследование субботу и воскресное утро, а закончили мой список где-то на границе Йоркширских болот — в два часа дня. Так далеко мы забрались для того, чтобы факты были совершенно железными. Тик-Ток окончательно поверил только в Нортгэмтоншире.

Мы вернулись назад в Беркшир. И на следующее утро, в понедельник, я пошел повидаться с Джеймсом.

Он только вернулся после утренних тренировок, и на холодном воздухе у него онемели пальцы.

— Ступайте в кабинет. — Тон был нейтральный, но выдающаяся вперед нижняя челюсть выражала непреклонность.

Я последовал за ним. Он тут же включил электрокамин, чтобы согреть руки.

— Я не смогу предложить вам много лошадей, — сказал он, стоя ко мне спиной. — Протестуют все владельцы, кроме одного. Взгляните вот на это — пришло сегодня утром. — Он взял с бюро листок бумаги и протянул мне. Это было письмо от лорда Тирролда.

«Дорогой Джеймс!

После нашего телефонного разговора я все время думаю о том решении — насчет замены Финна на Образце в следующую субботу. И пришел к мысли, что надо дать ему скакать, как и планировалось сначала. Признаюсь, я это делаю для нас, как и для него. Не хочу, чтобы говорили, будто я поспешил отвернуться от него и проявил бессердечность после того, как он столько побеждал на моих лошадях. Я готов потерять Зимний Кубок и прошу прощения за то, что отнимаю у Вас возможность добавить этот приз ко всем остальным. Но я предпочитаю проиграть скачку, лишь бы не потерять уважение к скаковому братству.

Всегда Ваш

Джордж».

Я положил письмо на стол.

— Ему нечего волноваться. Образец победит.

Джеймс живо обернулся:

— Вы хотите сказать, что не будете скакать на нем? — В его голосе прозвучала нотка обидной заинтересованности.

— Джеймс, — начал я, садясь без приглашения в потертое кресло. — Есть нечто важное, что я хотел бы вам сообщить. Во-первых, как бы скверно это все ни выглядело — я вовсе не утратил куража и не струсил. Во-вторых, каждая лошадь, на которой я скакал после падения, — была отравлена. Не настолько, чтобы было очень заметно, но достаточно, чтобы они ползли, как тихоходы. В-третьих, всем лошадям отраву давал один и тот же человек. В-четвертых, отрава была дана на кусочках сахара. Похоже, это было какое-то снотворное… — Я внезапно остановился.

Джеймс смотрел на меня, разинув рот. Нижняя губа опустилась. На лице выражение потрясения и недоверия.

— Прежде чем вы решите, будто я не в своем уме — сделайте мне одолжение, позовите кого-нибудь из конюхов и послушайте, что он скажет.

— Кого позвать?

— Не имеет значения. Любого, на чьей лошади я скакал за последние три недели.

Он недоверчиво помедлил, потом крикнул кому-то найти Эдди, конюха большого гнедого, принадлежащего Хьюго. Джеймс не дал мне задать вопроса. Он резко спросил Эдди:

— Когда ты в последний раз говорил с Робом?

Парень начал испуганно заикаться:

— Я ег-г-го с п-п-п-рошлой недели не видел.

— С прошлой пятницы? — день, когда Джеймс сам видел меня в последний раз.

— Да, сэр.

— Очень хорошо. Ты помнишь, как плохо выступал большой гнедой в среду на той неделе?

— Да, сэр. — Эдди скорбно взглянул на меня.

— Кто-нибудь давал гнедому перед скачкой кусочек сахара? — в голосе Джеймса слышалась теперь лишь заинтересованность.

Строгость он спрятал.

— Да, сэр, — охотно ответил Эдди. Знакомая улыбка воспоминания появилась на его чумазом лице. И я тайком перевел дух.

— Кто это сделал?

— Морис Кемп-Лор, сэр. Он сказал, что я прекрасно ухаживаю за своими лошадьми, сэр. Он наклонился через барьер в паддоке и заговорил со мной, когда я проходил мимо. И был так уж ласков, что дал гнедому немного сахара, сэр. Но я не думал, что это плохо, ведь мистер Хьюго всегда посылает жеребцу сахар.

— Спасибо, Эдди, — сказал Джеймс слабым голосом. — Насчет сахара не беспокойся… А сейчас — беги.

Эдди ушел. Джеймс тупо смотрел на меня. Часы громко тикали.

Тут я высказался:

— Последние два дня я разговаривал с конюхами всех лошадей из других конюшен. Все они признались мне, что Морис Кемп-Лор давал лошадям сахар перед каждой скачкой. Со мной был Ингерсол. Он тоже это слышал. Можете спросить и его.

— Морис никогда близко не подходит к лошадям на скачках или где бы то ни было, — возразил Джеймс.

— Именно эта странность помогла мне понять, что происходит. Я разговаривал с Кемп-Лором в Данстэбле, сразу после того, как Трущоба и две другие лошади прошли плохо. Он страдал одышкой. Приступ астмы. А это означало, что недавно он побывал очень близко от лошадей. В тот момент я об этом и не подумал, но теперь-то я все знаю.

— Неужели Морис… — повторил он недоверчиво. — Это просто невозможно!

— А то, что я мог струсить из-за ерундового сотрясения, — это, значит, возможно? — Пожалуй, я не имел права на такой тон, поскольку и сам, в течение ужасных двенадцати часов верил в это.

— Не знаю, что и думать, — смущенно выговорил он.

Мы помолчали. Я хотел, чтобы Джеймс выполнил две мои просьбы. Зная о его укоренившейся несклонности к одолжениям, я не был уверен, что эти просьбы будут встречены с энтузиазмом. Но, не попросишь — не получишь!

Я начал медленно, проникновенно, так, будто это только что пришло мне в голову:

— Дайте мне лошадь… одну из ваших собственных, раз уж владельцы не хотят меня. И сами проследите за тем, попытается ли Кемп-Лор подсунуть ей сахар. Хорошо, если бы вы смогли побыть около лошади сами. И когда он явится со своими кусочками сахара, как-нибудь выбить их у него из рук или спрятать, а лошади дать сахар из своего кармана. Тогда вы увидите, как лошадь пройдет.

Слишком много хлопот — прочел я у него на лице.

— Ну, это слишком уж фантастично.

— Но нужно только стукнуть его по руке, мягко настаивал я.

— Нет, — ответил он неуверенно.

И для моих ушей это «нет» прозвучало многообещающе. Я не нажимал, зная по опыту, что если очень уж на него наседать, он заупрямится и его не сдвинешь.

Я только спросил:

— Вы ведь в дружеских отношениях с тем человеком, который проверяет лошадей на допинг?

На скачках одну или двух лошадей каждый день проверяли выборочно: чтобы удержать тренеров сомнительной репутации от использования допинга. Всякий раз перед началом распорядители решали, какие лошади должны подвергнуться проверке — например, победитель второй скачки и фаворит в четвертой. (Особенно, если он оказывался побежденным). Никто, даже и сами распорядители, не знал наперед, у какой лошади возьмут слюну на анализ. Вся система держалась на этой неопределенности.

Джеймс обдумал мои слова.

— Вы хотите, чтобы я узнал, подвергалась ли обследованию хоть одна из лошадей, на которых вы скакали с момента падения?

— Да. Это возможно?

— Я выясню. Но если анализы делались и дали отрицательный результат, вы понимаете, что это целиком разрушит все ваши дикие обвинения.

— Понимаю. Я так много скакал на фаворитах, оказавшихся в хвосте, что поражаюсь, как до сих пор не обнаружили такое систематическое отравление.

— Вы действительно верите в это? — куда более заинтересованно переспросил Джеймс.

Я встал и подошел к двери:

— Да, верю. И вы поверите.

Но он покачал головой. Ведь Джеймс давно знал Кемп-Лора и тот ему так нравился.

X

Поздно вечером Джеймс позвонил мне: я могу скакать на его собственной кобыле, Ботве, которая записана на скачку новичков в Стратфорде-на-Авоне, в эту среду. Я начал было благодарить его, но он оборвал:

— Я вовсе не делаю вам одолжения. Победить она не может, раз никогда еще не прыгала через заборы. И мне нужно от вас, чтобы вы прогнали ее легонько по кругу, и она привыкла к серьезным препятствиям. Идет? — И он повесил трубку, не сказав мне, собирается ли проследить за этим фокусом с кусочками сахара.

Я очень устал. Весь день ушел на поездку в Девон и обратно, чтобы навестить вдову Арта Мэтьюза. Бесполезное путешествие. Вдовство растопило ее не больше замужества. Холодная, светловолосая, хорошо воспитанная, она отвечала на мои вопросы без всякого интереса. Нет, она не знает, почему Арт постоянно ссорился с Корином. И из-за чего Арту захотелось застрелиться. Нет, Арт не ладил с мистером Джоном Баллертоном, но ей неизвестно — почему. Да, Арт однажды выступал по телевизору. Но выступление было неудачным — тень давнего недовольства послышалась в ее голосе. Арта там выставили каким-то дураком, вздорным и мелочным. Она слишком хорошо помнит, какое впечатление осталось у членов ее семьи и у друзей. Они жалели ее вслух.

Слушая ее, я пожалел в душе беднягу Арта — так он ошибся в выборе жены.

На следующий день я снова к полному неудовольствию Тик-Тока занял «мини-купер»: отправился в Челтенхэм. Свернув с шоссе на узкую, извилистую дорогу, спустился в деревню, расположенную в низине, и навестил чистенький домик Питера Клуни.

Жена Питера открыла дверь и с напряженной улыбкой пригласила меня войти. Она уже не выглядела такой счастливой и жизнерадостной. Внутри было почти так же холодно, как и снаружи. А на ней надеты какие-то рваные меховые туфли, толстые чулки и перчатки. Глаза безжизненные, губы ненакрашены. Почти невозможно было узнать в ней ту счастливую, любящую женщину, которая так радушно приютила меня четыре месяца назад.

— Входите. К сожалению, Питера нет дома. Он поехал в Бирмингам. Может, ему подвернется лишняя скачка… — Надежды в ее голосе не было.

— Конечно, его пригласят, — сказал я. — Он же хороший жокей.

— Но тренеры почему-то так не считают, — произнесла она с отчаянием. — С тех пор, как он потерял постоянную службу, его приглашают на одну скачку в неделю, и то не всегда. Но разве можем мы прожить на это? Если в ближайшее время все не переменится, он бросит жокейство и попробует что-нибудь другое. Но ведь любит он только скачки и лошадей… Это разобьет ему сердце.

Она привела меня в гостиную. Телевизор, взятый напрокат, исчез. Вместо него стояла детская кроватка — плетеная корзинка на металлических ножках.

Я подошел и посмотрел на крохотный сверток под кучей одеял. Ребенок спал. Я поахал от восторга, и лицо матери тут же ожило. Она настояла на том, чтобы угостить меня чаем, и мы выяснили, что нет ни сахара, ни молока, ни бисквитов. После чего я смог спросить:

— Этот «ягуар», ну тот, что перегородил Питеру дорогу и из-за которого он опоздал, — кому он принадлежит?

— Очень странно, но мы не знаем. Ведь никто не приехал, чтобы убрать его, и он все то утро простоял поперек дороги. В конце концов его отвела полиция. Питер справлялся, чей он. Он хотел высказать тому негодяю, чего ему стоит этот паршивый «ягуар». Но они так и не нашли владельца.

— А вы случайно не знаете, где этот «ягуар» сейчас?

— Он стоял возле гаража у станции Тимберли. Это единственный гараж в округе — там стоят разбитые машины. Оттуда брали и тягач, который вытаскивал «ягуара».

Я поблагодарил ее, и она проводила меня до машины. Я заранее просмотрел скаковые программы и подсчитал, сколько раз был занят Питер за последние несколько недель и как мало он заработал. Так что я прихватил большую коробку провизии: масло, яйца, сыр и кучу банок. А также игрушки для малыша.

Все это я отнес в дом и поставил на кухонный стол, не обращая внимания на протесты хозяйки.

— Слишком тяжело, чтобы тащить это обратно, — улыбнулся я. — Вы уж придумайте, что с этим делать.

Она заплакала.

— Бодритесь, — сказал я. — Скоро все пойдет хорошо. Между прочим, вам не кажется, что для ребенка в доме слишком холодно? Знаете, сколько детей умирают в Англии каждую зиму, даже если они так укутаны, как ваш?

Она с ужасом посмотрела на меня, и слезы хлынули по щекам.

— Но мы не можем позволить себе топить, — порывисто ответила она. — Плата за дом забирает все, что у нас есть…

Я вынул из кармана заклеенный конверт и подал ей:

— Это подарок для ребенка. Вы сможете заплатить за электричество и купить немного угля. Говорят, ожидаются холода, так что обещайте, что вы будете тратить эти деньги только на тепло.

— Обещаю, — прошептала она еле слышно.

— Ну и хорошо, — улыбнулся я ей.

Она вытерла глаза, а я сел в машину и уехал.

Гараж у станции Тимберли оказался предприятием современным — весь фасад из снежно-белого пластика. Старый, брошенный «ягуар» стоял на заднем дворе, выложенном дешевым кирпичом. Втиснут между останками «стэндарта» 8-й модели и кучей старых покрышек.

Я спросил механика, могу ли купить эту машину.

— Сожалею, сэр, нельзя, — живо отозвался франтоватый человечек лет тридцати. На руках — никаких следов масла.

— А почему? Она же только в металлолом годится?

— Продать не могу, потому, как не знаю, кому принадлежит, — с сожалением ответил он. — Хотя… — Он просиял вдруг, — она стоит здесь так давно, что мы, наверное, можем считать ее своей… Как потерянную собственность, на которую никто не претендует. Я справлюсь в полиции.

Понадобилось лишь чуть-чуть подтолкнуть его, и он выложил мне все, как «ягуар» завяз поперек дороги и как фирма его вытаскивала.

— Но ведь кто-то видел водителя, когда он вылез из машины?

— Полиция считает, его подвезла попутная машина. А после он решил, что «ягуар» не стоит того, чтобы за ним возвращаться.

— Сколько она стоит?

— Для вас, сэр… — он блеснул зубами, — я бы расстался с ней фунтов за сто.

Сто фунтов! И Кемп-Лор не пожалел сотни, чтобы погубить Питера Клуни! Неужели так сильна его маниакальная ненависть к жокеям? Хотя сотня для Кемп-Лора куда меньше, чем для меня.

Железнодорожная станция Тимберли (шесть поездов и двадцать два экспресса) была от меня слева. Я постоял, разглядывая ее: примерно четыре мили до дороги, ведущей к деревушке Питера, — час быстрой ходьбы. Питер обнаружил «ягуар» в одиннадцать часов. Видимо, он был только что оставлен. Я ясно представил себе, как Кемп-Лор, остановившись на повороте, наблюдал за домиком Клуни в бинокль и видел, как тот сел в машину. Чтобы установить «ягуар» поперек дороги, запереть дверь и скрыться, понадобилось немного времени.

А потом? Единственное неудобство, которое нужно преодолеть Кемп-Лору, — его собственная слава. Физиономия телезвезды хорошо известна почти всему населению Англии, и он не мог рассчитывать проскочить незаметно: его бы узнали и запомнили. И, уж конечно, в этом малонаселенном районе можно разыскать тех, кто его видел.

Я решил начать со станции. Поезд в город — в двенадцать тридцать, а из города — ни одного до пяти часов. Касса была закрыта. Кассира-контролера я нашел в отделе посылок. С программой скачек в руках он дремал около раскаленной печки. Большая корзина с шумно квохчущими курами стояла в углу. Вздрогнув, он проснулся и сообщил, что поезд будет через час десять минут.

Я разговорился с ним насчет скачек, но ничего полезного не узнал. Морис Кемп-Лор никогда (какая жалость, так он и сказал!) не садился в Тимберли на поезд. Если бы даже это случилось не в день его дежурства, ему бы рассказали. А в тот день, когда «ягуар» тащили в гараж, он как раз дежурил. Отвратительная история. Нельзя допускать, чтобы люди были такими богатыми и могли бросать машины в канаву, будто окурок.

Я спросил, много ли пассажиров садится на дневной поезд?

— Много ли пассажиров? — повторил он скорбно. — Не бывает больше трех-четырех. Не считая тех дней, когда в Челтенхэме скачки…

— Интересно, тот парень, что бросил «ягуар», мог уехать отсюда поездом?

— Отсюда нет, — отрезал железнодорожник. — Пассажиры, которые сели в поезд, были одни женщины. Едут за покупками в Челтенхэм. Дневным поездом не ездит ни один мужчина, кроме, конечно, скаковых дней.

Я посоветовал, на кого поставить сегодня в Бирмингеме, (и с удовольствием узнал потом, что угадал победителя) и оставил его, когда он звонил своему букмекеру.

Спокойствие деревенского бара в Тимберли никогда, к сожалению, не нарушалось присутствием блестящей особы Мориса Кемп-Лора. В двух кафе на шоссе не слышали, чтобы кто-нибудь его подвозил. Ни в одном гараже на расстоянии десяти миль в округе тоже его не видали. Местные таксисты не возили его. В автобус он не садился.

Завести разговор насчет Кемп-Лора было нетрудно, хотя и требовало времени. Дружелюбно настроенный кондуктор автобусной станции в Челтенхэме также сказал, что ни один из его коллег ни разу не возил такую знаменитость. Иначе они бы звонили об этом без умолку.

Можно было подумать, что раз Кемп-Лора никто не видел, значит, он и не был тут. А я, хотя и был расстроен своими неудачными поисками, вовсе не убежден, что они напрасны.

Военный танковый перевозчик случайно загородил нам с Питером дорогу в Челтенхэм — это ясно. Но из-за этого были такие громкие неприятности, что врагу просто вложили оружие в руки. Оставалось только сделать так, чтобы Питер снова опоздал, распустить слухи, и жокею уже не было доверия. Его карьера кончилась.

Я все-таки надеялся, что, проявив настойчивость, сумею докопаться до чего-нибудь. Поэтому снял номер в отеле и, чтобы не думать о еде, провел вечер в кино.

Тик-Ток, услышав по телефону, что он все еще остается без машины, отнесся к этому довольно покорно. Поинтересовался, как идут дела, и заметил:

— Даже если ты прав, насчет нашего приятеля, он — хитрюга и ловкач. Не так-то легко будет поймать его!

Ни на что особенно не надеясь, я поехал утром на железнодорожную станцию в Челтенхэме. И, раздавая фунты, нашел контролера, который отбирал билеты у пассажиров поезда — в тот день, когда на дороге бросили «ягуар». Но и этот разговорчивый служащий никогда не видел Кемп-Лора, кроме как по телевизору. И вдруг он заколебался:

— Понимаете, сэр, его-то я не видел. Но мне кажется, я видел его сестру.

— И какая она из себя?

— Очень на него похожа, иначе как бы я ее узнал? И одета была в костюм для верховой езды. Как их, галифе, что ли, они называются. А на голове — шарф. Хорошенькая очень. Я только потом допер, кто она. Я же с ней не говорил. Просто отобрал у нее билет и все.

— А когда вы ее видели?

— Не могу сказать точно. Но незадолго до Рождества, в этом я уверен.

Фунт, который я ему дал, он ловко засунул во внутренний карман.

— Благодарю вас, сэр.

Прошло шесть дней с тех пор, как я скакал последний раз. Шесть дней, за время которых все мои ошибки были обсуждены, а остатки моей жокейской репутации списаны со счета. В раздевалке события развиваются быстро — важно то, что происходит сегодня. Еще важнее то, что будет завтра. А что было вчера — уже мертво. Я принадлежал ко вчерашнему дню. И был древностью.

Даже мой гардеробщик удивился, увидев меня, хотя я и предупредил, что буду.

— Значит, вы сегодня скачете? А то я хотел спросить, не собираетесь ли вы продать свое седло… Тут есть один начинающий, ему как раз нужно.

— Нет, я его сохраню пока. В четвертой скачке я занят на Ботве.

Это был странный день. Жалеющие взгляды перестали меня волновать: я знал, что не заслужил их. И спокойно отнесся к тому, что в первых двух скачках победили две лошади, на которых раньше скакал я. Единственное, что меня беспокоило: есть ли у Джеймса решимость в душе и сахар в кармане.

Он был так занят другими участниками, что мы едва ли обменялись двумя словами за день.

— Кемп-Лор здесь, — сказал он коротко, когда я вышел на смотровой круг, чтобы сесть на Ботву.

— Да, я его видел.

— Он уже давал сахар нескольким лошадям.

— Что?!

— Я расспрашивал кое-кого… За последние несколько недель Морис кормил сахаром многих лошадей. Не только тех, на которых вы скакали.

— О! — произнес я сдержанно.

— Ни одна из ваших лошадей не подверглась пробе на допинг, — продолжал Джеймс. — Но у некоторых из тех, что Морис угощал сахаром, пробу брали. Все результаты отрицательные.

— Он давал отравленный сахар только моим лошадям. Остальным для камуфляжа. И ему чертовски повезло, что именно у моих лошадей не брали пробу. Да, по правде говоря, я был уверен в этом.

Джеймс покачал головой. Без особой надежды я спросил:

— А… он… Кемп-Лор… пробовал дать сахар Ботве?

Джеймс поджал губы и уставился куда-то. Я затаил дыхание.

— Он подходил, когда мы седлали, — проворчал Джеймс. — Восхищался попоной.

Ботва неторопливо прогарцевала мимо нас — в отличном виде. Но прежде чем Джеймс смог что-нибудь сказать, к нему подошел один из распорядителей. И я так и не успел выяснить насчет сахара.

Но уже у второго забора я понял, что Ботва не отравлена. Тупая вялость, которой были поражены последние двадцать восемь лошадей и которая — как мне хотели внушить — была следствием моей неполноценности, развеялась, словно пролившаяся грозовая туча.

Ботва прыгала, вздымалась вверх, тянула вперед и неслась изо всех сил. Мне кричать хотелось от радости. Она была неопытным прыгуном — больше энтузиазма, чем расчета. И когда прыгала через небольшие препятствия — это не приносило особенных огорчений. Но теперь, впервые участвуя в стипль-чезе, она и к заборам отнеслась с тем же неуважением. Огромная разница между легким, падающим от толчка барьером и забором, шириною в три фута, крепко сбитом из березовых жердей, — особенно если перед ним открытая канава. Но Ботва не желала остепениться. Ей не терпелось. Она рвалась в бой.

Должен признаться, и мое настроение полностью совпадало с настроением Ботвы. Мы заражали друг друга безрассудством. Несколько раз мы рисковали неоправданно, но нам повезло. Я удерживал Ботву около ограды, протискиваясь, как только открывался малейший проход. И не мешал лошади получать все толчки и удары, которые выпадали на ее долю. Когда мы удачно подходили к забору, Ботва выигрывала в прыжке несколько корпусов. Но и когда подходили плохо, она все-таки пробивалась и всегда находила местечко, чтобы хоть как-то приземлиться.

Ничего похожего на ту разумную, точно рассчитанную скачку, о которой говорил Джеймс. Но такая отчаянная борьба больше научила упрямую Ботву выпутываться из трудных положений, чем спокойная пробежка с краю.

Подходя к предпоследнему забору, я начал бояться, что мы победим. Я знал — Джеймс хочет продать эту лошадь. И если бы она победила в скачке новичков, ценилась бы меньше, чем еще не побеждавшая. Очевидный парадокс? Да, но Ботва, молодая и неопытная, обещала многое. И слишком ранняя победа не дала бы ей в следующем сезоне участвовать в интересных скачках для новичков.

Прийти вторым, было бы гораздо выгоднее. Показать, что лошадь могла выиграть, хотя и не выиграла, — это подняло бы ее цену на несколько сотен. Но мы слишком яростно скакали, и у предпоследнего забора ненужная победа казалась неизбежной. Рядом шла лишь одна, уже уставшая лошадь, а на хвосте у нас — никого.

К счастью, Ботва оказалась на высоте.

Я пытался хоть как-то ее успокоить. Но она, не обращая внимания, взвилась в воздух слишком рано и приземлилась так, что ее задняя нога задела березовые жерди забора. От напряжения передние ноги подогнулись, и она упала на колени. Мой подбородок оказался на ее правом ухе, а руки сомкнулись вокруг шеи. Но тут ее выручило поразительное чувство равновесия. Напрягшись, она взметнулась вверх, дернула плечами и встала на ноги. Я опять оказался в седле, а она, покачав недовольно головой, снова устремилась к финишу. Но лошадь, которая шла рядом, была уже впереди и для нас недосягаема. Две другие пронеслись мимо в прыжке. Так что у последнего препятствия мы оказались четвертыми. Во время падения я упустил стремена и до прыжка не мог вдеть в них ноги. И, когда мы перелетели через последний барьер, они болтались в воздухе и звенели. Натянув поводья, я стиснул ногами бока. И Ботва, держась до конца, с разгона обогнала двух лошадей и в четырех шагах от финиша выскочила на второе место.

Джеймс в загоне для расседлывания ждал, пока я спешусь. Никакого выражения на лице. И я соскользнул на землю с таким же бесстрастным видом.

— Никогда больше не скачите так на моих лошадях! — только и вымолвил он.

— Согласен.

Отстегнув пряжки подпруги и взяв седло на руку, я наконец взглянул ему в глаза. Прищуренные и непроницаемые, они сияли.

— Вы доказали то, что хотели. Но при этом чуть не погубили мою лошадь. (Я промолчал). И самого себя, — добавил он, подразумевая, что это менее важно.

Я покачал головой и, как бы вторя ему, улыбнулся:

— Пустяки!

— Хм! — Он взглянул на меня пристально. — Приходите вечером в конюшни. Мы не можем здесь разговаривать о… о том, о чем нам надо поговорить… Слишком много ушей.

Владелец победителя перегнулся через двойной барьер, чтобы полюбоваться Ботвой. А мне надо было смотать подпругу и взвеситься. Так я и не узнал, что произошло перед скачкой.

В раздевалке около моего места стоял Тик-Ток. Великолепно обутая нога на скамейке, тирольская шляпа сдвинута на затылок.

— Прежде чем ты еще разок поскачешь таким манером, завещай мне свою половину машины. Это избавит меня от уймы сложностей с законом.

— Заткнись, — попросил я, стаскивая с себя сначала свитер — малиновый с белым (цвета Джеймса), а потом и тонкую коричневую фуфайку. Взял полотенце у гардеробщика и — к умывальнику.

— Многие сейчас охотно взяли бы свои слова обратно. И хорошо, если бы они ими подавились! — возгласил Тик-Ток на всю раздевалку.

Прислонившись к стене, он томно наблюдал, как я умывался.

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что твои сегодняшние подвиги были ясно видны миллионам домохозяек, инвалидов, грудных младенцев и тем, кто слоняется около витрин радиомагазинов.

— Что ты мелешь? — воскликнул я.

— Факт! Последние три скачки показывали в промежутке между лекцией «Секс для шестых классов» и сериалом «Пучеглазик стреляет в бабушку». Вел передачу Морис. Хотел бы я знать, — закончил он уже всерьез, — что он предпримет, когда сообразит, что ты усек его проделку с сахаром?

— Может и не узнать, — ответил я, растирая полотенцем плечи и грудь. — Подумает, что это вышло случайно… Джеймс еще не рассказал мне, что было до скачки.

— Во всяком случае, — доверительно заметил Тик-Ток, — его кампания против тебя провалилась. После сегодняшнего, он не рискнет продолжать.

Я согласился с ним. Но это лишь потому, что мы слишком мало знаем о жестокости того мира, в котором живем.

Джеймс, погруженный в бумаги, ждал меня в своем кабинете у конторки. Ярко пылал огонь, и его отсветы поблескивали на стаканах, стоящих наготове. Я уселся в потертое кресло у огня, а он возвышался надо мной. На сильном, жестком лице — озабоченность.

— Я приношу извинения, — выпалил он вдруг.

— Не стоит. Нет необходимости.

— А ведь я чуть не позволил Морису дать Ботве этот проклятый сахар. Просто не мог поверить, что он способен на такой зверский план — отравить каждую лошадь, на которой вы должны скакать!

— Как это было?

Он пригубил свой стакан:

— Я приказал Сиду, чтобы никто, абсолютно никто, каким бы важным лицом он ни был, не давал Ботве что-нибудь съесть или выпить перед скачкой. Когда я зашел в загон с вашим седлом, Морис был в соседнем загоне, и я видел, как там он давал сахар лошади. «А Ботве никто ничего не давал», — сказал Сид. — Он помолчал и отхлебнул из стакана. — Я прикрепил ваш номер, надел седло и начал застегивать подпругу. Морис вышел из-за перегородки, сказал: «Привет!» и улыбнулся своей заразительной улыбкой… Я поймал себя на том, что улыбаюсь ему в ответ, и подумал, что вы рехнулись. Морис слегка хрипел из-за астмы… Потом опустил руку в карман, вынул три кусочка сахара, этак естественно, небрежно — и протянул Ботве. Руки у меня были заняты подпругой, и я подумал, что вы, верно, ошибаетесь… Но… не знаю… что-то было не так в том, как он стоял с вытянутой рукой, сахар на ладони. Какое-то напряжение, которое мне не понравилось. Люди, любящие лошадей, когда угощают сахаром, гладят им морды. Они не стараются при этом стать как можно дальше. А если Морис их не любит, зачем он сует им сахар? Как бы там ни было, я вдруг решил, что никакого вреда не будет, если Ботва обойдется без этого сахара. Так что я отпустил подпругу, сделал вид будто споткнулся, и, чтобы удержаться на ногах, схватил Мориса за руку. Сахар упал на солому, и я, как бы случайно, наступил на него.

— А что он? — воскликнул я в восторге. — Сказал что-нибудь?

— Ни слова. Я извинился, но он даже не ответил. Какое-то мгновение он был в полной ярости. Потом снова улыбнулся и… — Глаза Джеймса блеснули, — заявил, как он восхищается мною, что я даю бедному Финну эту последнюю возможность.

— Как мило с его стороны, — пробормотал я.

— А я объяснил, что это не последняя ваша возможность: в субботу вы скачете на Образце. Он только переспросил: «Правда?», пожелал мне удачи и ушел.

— Значит, сахар раздавлен и его вымели вместе с грязной соломой?

— Да.

— Нечего дать на анализ. Никаких улик. Досадно!

— Если бы я не наступил, Морис мог его поднять и снова предложить Ботве. А у меня с собой не было сахара… Ни кусочка, чтобы подменить… Честно говоря, я не верил, что он понадобится.

Я знал, что он и не собирался заботиться об этом. Но все же он позаботился. И я никогда не перестану испытывать чувство благодарности.

Мы допили виски. Джеймс спросил внезапно:

— Почему? Я не понимаю, почему ему понадобились такие усилия, чтобы вас скомпрометировать? Что он имеет против вас?

— Я жокей, а он нет, — просто ответил я. — Я умею скакать, а он нет. Зависть, злобная зависть и все.

Я рассказал ему про мой визит к Клаудиусу Меллиту и про его ответы. И еще добавил:

— Это не случайно, что вам и большинству тренеров трудно найти жокеев. На всех влияет Кемп-Лор — впрямую или через свои тени — Баллертона и Корина Келлара. Они, как губки, впитывают его яд и передают его всякому, кто готов их слушать. И еще внушают все это вам. Вы мне сами недавно повторяли: Питер Клуни всегда опаздывает, Тик-Ток не стремится к победе, Дэнни Хигс слишком азартно играет, Грэнт продает информацию, Финн утратил кураж…

Он в смятении уставился на меня. А я спросил:

— Вы же верили в это, Джеймс, правда? Даже вы! А уж все остальные и подавно. Да и почему бы им не верить, коли эти слухи подтверждались так наглядно. Не так уж много у нас нужно, чтобы тренер или владелец лошадей потерял доверие к жокею. Мы же абсолютно бесправны! И достаточно вскользь бросить намек, что жокей вечно опаздывает, или бесчестен, или трусит, — и скоро, да, очень скоро он вылетает из игры… Арт! Арт покончил с собой потому, что Корин уволил его. У Грэнта — психическое расстройство. Питер Клуни дошел до того, что его жена голодает в нетопленном, ледяном доме…

— А вы? — спросил Джеймс.

— Я? Ну… Не очень-то я радовался жизни последние три недели.

— Еще бы, — как бы впервые поставил он себя на мое место. — Пожалуй, что так.

— Эти гонения против жокеев тщательно продуманы. Каждую неделю в передаче «На скаковой дорожке» говорилось нечто уничтожающее про кого-нибудь из нас. Когда он пригласил на передачу меня, то объявил, что я — неудачник. И ему хотелось, чтобы я действительно оставался таким. Помните, как он показал кусок хроники с моим участием? Вы бы ни за что не пригласили меня на работу, если бы посмотрели передачу до того, как сами увидели меня в деле.

Встревоженный, он покачал головой. А я продолжал:

— При каждом удобном случае, например, когда Образец выиграл Королевский приз, Кемп-Лор напоминал зрителям: я всего лишь заменяю Пипа и, когда его сломанная нога срастется, меня попросту выкинут. Ну, честно говоря, все так и есть — это место Пипа, и он должен получить его снова. Но важно было убедить всех — моя кратковременная слава вовсе не заслуженна. Но думаю, если бы Кемп-Лор не распространял без конца ядовитые намеки, большинство владельцев охотнее доверились бы вашему мнению. Они приглашали бы меня и не выкинули за борт при первых же неприятностях. А в прошлую пятницу он так своими подсказками направлял Корина и того судью, что они прямо заявили — со мной покончено. Вы смотрели?

Джеймс кивнул и налил еще по стаканчику.

— Это дело должен разбирать Национальный комитет по конному спорту, — решительно отрезал он.

— Нет. Его отец — член этого комитета.

Джеймс даже рот раскрыл:

— Весь комитет на поводу у Кемп-Лоров. А на Мориса они все молятся. Почти все они носят галстуки одной и той же закрытой школы, — улыбнулся я, поскольку Джеймс тоже носил такой же. — Я был бы весьма обязан, если бы вы никому из них ничего пока не говорили. Их будет еще труднее убедить, чем вас. А у меня нет пока фактов, которые Кемп-Лор не смог бы опровергнуть. Но я веду раскопки. — Я осушил свой стакан. — И настанет день!

— Звучит неожиданно весело.

— О господи, Джеймс! — Я резко встал. — На прошлой неделе мне хотелось убить себя. Я рад, что не сделал этого. Вот почему мне весело.

Он так перепугался, что у меня на душе стало легко. И, поставив стакан, я рассмеялся.

— Ничего, не беспокойтесь. Но поймите, сообщать об этом Национальному комитету пока еще рано. Я предпочитаю, чтобы наш милый Морис попался с поличным.

Но у меня пока что не было никакого практического плана. А у милого Мориса оставались зубы. И весьма острые.

XI

Хотя ни я, ни Тик-Ток не участвовали на другой день ни в одной скачке, я все таки умыкнул у него машину, поехал на ипподром в Аскот и обошел пешком весь скаковой круг, чтобы посмотреть, в каком состоянии дорожка. Задувал резкий северо-восточный ветер, и земля на скаковом кругу была твердая, а на самых открытых местах даже тронута морозом. До сих пор зима стояла на удивление мягкая, но высокое чистое небо зловеще предвещало холода.

Хоть один денечек еще — вот все, что мне было нужно — еще один денечек.

Около рва с водой я пнул землю каблуком — с той стороны, где лошади приземляются. И она дрогнула, а не поддалась.

Я обошел весь круг, мысленно планируя скачку. Если земля останется такой же твердой, нужно взять быстрый темп. Для Образца это подходит: ему придется скакать с полной нагрузкой. Его сухое стремительное тело не очень-то годилось, чтобы нестись по грязи со всем этим свинцом.

Около весовой меня остановил Питер Клуни. Лицо у него было бледное, исхудавшее, на лбу появились морщины — вид самый похоронный.

— Я все вам выплачу! — воинственно заявил он.

— Ну и ладно, — мягко ответил я. — Когда-нибудь. Никакой спешки.

— Вы не имели права за моей спиной давать деньги и продукты. Я хотел вернуть вам все тут же, но жена не позволила. Мне это не нравится: мы не нуждаемся в благотворительности!

— Вы дурень, Питер, — сказал я. — И ваша жена правильно сделала. И вам придется привыкнуть к мысли, что каждую неделю вы будете получать коробку с продуктами. До тех пор, пока не начнете снова прилично зарабатывать.

— Нет, — почти закричал он, — я этого не приму!

— Не понимаю, почему ваша жена и ребенок должны страдать из-за вашей болезненной гордости. Но я объясню, чтобы вам стало легче. Вы никогда не получите работу, если будете ходить с видом побитой собаки. Никто вас не наймет, пока вы будете выглядеть жалким и несчастным. Вам нужно подбодриться и доказать, что вы стоите того, чтобы вас наняли. А я лишь пытаюсь избавить вас от одной из забот, чтобы вы могли чуточку больше думать о скачках и чуточку меньше о своем холодном доме и пустой кладовке. Так что вам придется с этим примириться… Это — ради вас. Но уж не вздумайте больше опаздывать!

И я ушел, оставив Питера с разинутым ртом.

Я пытался восстановить то, что разрушил Кемп-Лор. Приехав на ипподром, я издали заметил его. Он оживленно говорил что-то одному из распорядителей, а тот смеялся. Стройный, белокурый, крепкий на вид — казалось, он притягивает все взгляды.

После четвертой скачки мне принесли телеграмму: «Заезжай за мной к „Белому медведю“ Аксбридж 6.30 вечера очень важно Ингерсол».

Мне захотелось громко выругать Тик-Тока — Аксбридж находился в противоположной стороне от дома. Но машина все-таки принадлежала и ему.

День тянулся медленно. Противно было стоять и наблюдать за скачками. Особенно после столь убедительного выступления на Ботве. Но пользуясь своим собственным советом, я старался выглядеть повеселее. И был вознагражден. В отношении ко мне наметилось явное потепление. Жить становится куда легче, когда люди вокруг уже не стесняются заговаривать с тобой. Хотя большинство и воздерживается от выводов до окончания скачек с участием Образца. Я ничего не имел против. Образец — боец настоящий, и потом я помнил обещание Джеймса, что его будут охранять, не спуская глаз.

После окончания я еще поболтался немного на ипподроме. Надо было убить два часа до того, как ехать в Аксбридж за Тик-Током. Телевизионщики поднимали свои, похожие на эшафоты башни, готовясь к завтрашней передаче состязаний на Зимний Кубок. Командовал ими Гордон Килдер, все в том же темно-синем полосатом костюме, с тем же выражением многообещающего молодого чиновника. Он прошел мимо меня с привычной полуулыбкой, означающей, что хотя он и не знает, с кем здоровается, но улыбается на тот случай, если, позже все-таки обнаружит, что этот кто-то — важная шишка.

— Вы были у нас в передаче. Нет, не подсказывайте… — Он наморщил лоб, потом щелкнул пальцами. — Финн, точно, Финн! — Но торжествующая улыбка тут же стала сползать, он припомнил, что говорилось обо мне позже.

— Да, я Финн, — как бы ничего не замечая, ответил я. — К завтрашнему дню все готово?

— Э-э, да, да. Предстоит трудный денек. Извините, мне надо бежать. Я должен успеть в студию, Морис давно уехал.

Он взглянул на часы, улыбнулся небрежно и удалился.

Я наблюдал, как он выруливал в «форде» новейшей модели, и представил себе студию, ряды камер, слепящий свет, блюда с бутербродами. Будет все то же. А кто, интересно, окажется жертвой этой гильотины, для кого приготовлен топор, для кого наготове лживое обаяние Кемп-Лора?

Как мало мог я противодействовать ему! Подобрать осколочки, пустить контрслухи. Попытаться подорвать его влияние… Нет, у меня не было ни его власти, ни его престижа, ни его безжалостности.

Сунув руки в карманы, я зашагал к «мини-куперу» и отправился на встречу с Тик-Током. На темной стоянке у «Белого медведя», кроме моей, еще лишь одна машина. Это был один из баров, вызывающих уныние, — кирпичные стены, холодный свет, у стойки — пусто. В зале лишь старик с обвисшими усами тянул свои первые полпинты пива. Я подошел к стойке и заказал виски. Тик-Тока нет. Взглянул на часы: без двадцати семь.

— Вы не ждете ли кого-нибудь, сэр? — спросил невыразительного вида бармен.

— Да, жду.

— Может быть, вы — мистер Финн? (Я кивнул). Вам просили передать, сэр. Мистер Ингерсол звонил, что не сможет встретиться с вами здесь, сэр. Он очень извиняется, но не могли бы вы встретить его на станции в шесть пятьдесят пять. Станция тут недалеко — прямо вниз по шоссе…

Допив свой стаканчик, я поблагодарил бармена. В машине влез на сиденье и протянул руку, чтобы включить зажигание. Руку я протянул, но… так и не успел повернуть ключ.

Резким рывком меня схватили сзади за горло. Когда цепкие руки изменили положение, чтобы сжать меня сильнее, кто-то зашевелился на заднем сиденье.

Я выбросил руки назад и пытался схватить державшего меня. Но не смог дотянуться до лица, а против его перчаток ногти были бессильны. Толстые кожаные перчатки сжимали шею железно. И, что хуже всего, они точно знали, как нажимать с каждой стороны — над ключицами, где выходят наружу сонные артерии. «Нажатие на одну из сонных артерий останавливает кровотечение из головы, — вспомнился мне курс первой помощи. — Но нажатие на обе блокирует все кровоснабжение мозга».

У меня не оставалось ни шанса. Мешало рулевое колесо, и попытка сопротивляться не давала ничего. И тех секунд, пока ревущая мгла поглотила мое сознание, хватило всего на две мысли. Во-первых: мне следовало сообразить, Тик-Ток никогда бы не назначил встречу в таком паршивом баре. А во-вторых: я умираю…

…Я не мог долго быть в обмороке, но, похоже, прошло немало времени. И когда постепенно вернулось затуманенное сознание, я обнаружил, что не могу открыть ни глаза, ни рот: все было залеплено клейким пластырем. А руки связаны в запястьях. И, когда я попробовал шевельнуть ногами, то выяснилось, что я могу раздвинуть их лишь на ширину шага — спутаны, как у цыганской лошади.

Я лежал, неудобно сложенный вдвое, на полу в заднем отсеке машины. Судя по всему, это наш «мини-купер». Было страшно холодно. И я сообразил, что на мне нет ни пальто, ни пиджака. Я остался в рубашке с короткими рукавами, а руки мои просунуты между двумя передними сиденьями так, чтобы я не мог сорвать пластырь. Лежать в такой позе было чудовищно трудно. Я попытался освободить руки — приподнял их и изо всех сил дернул. Но они были крепко привязаны. И на них с такой зверской силой обрушился кулак (так мне показалось), что больше я и не пробовал. Видеть, кто ведет машину и гонит ее изо всех сил, я не мог. Но в том не было надобности.

Лишь один человек на свете мог придумать такую ловушку — сложную, но хитрую, вроде «ягуара», поставленного поперек дороги. Лишь у одного человека мог быть повод, пусть совершенно безумный, чтобы похитить меня. Никаких иллюзий у меня не было: Морис Кемп-Лор не желал, чтобы я выиграл Зимний Кубок, и принял меры.

«Знал ли он, — беспомощно размышлял я, — что Ботва не случайно не съела отравленный сахар? Догадался ли, что я разузнал все о его деятельности против жокеев? Может, услыхал о том, что я объехал все конюшни, или о том, как я наводил справки насчет „ягуара“? Если все это так — что он собирается со мной сделать?». Но я не спешил выяснять ответ на этот последний, довольно-таки мрачный вопрос.

Мы ехали долго, потом вдруг машина свернула влево и затряслась по неровной дороге. Мне стало еще хуже. Через некоторое время пошла медленнее, снова повернула и остановилась.

Кемп-Лор вышел из машины, опустил спинку водительского сиденья и выволок меня за запястья. Я не смог подобрать под себя связанные ноги и упал на спину. Земля была жесткой, усыпанной гравием. Рубашка порвалась, и острые камни разодрали кожу.

Он рывком поставил меня на ноги. И я стоял, покачиваясь, ослепший из-за пластыря и лишенный возможности убежать, даже если бы удалось вырваться. Он стал тащить меня вперед, дергая за веревку. Я все время спотыкался и падал.

Но, прежде, чем грохнуться, о землю, я как-то умудрялся повернуться и падал не на лицо, а на плечи. Он все тянул меня за руки, чтобы я не мог достать до пластыря. Один раз, огромным усилием я попытался его сорвать. Но Кемп-Лор задрал мне руки за голову и долго тащил спиной по земле. Было очень больно.

Наконец он остановился и дал мне возможность встать на ноги. Он не произнес ни слова. Слышны были лишь звуки наших шагов по камням и слабое дыхание северо-восточного ветра.

Разодранная в клочья рубашка была плохой защитой от ветра, и я дрожал от холода. Он остановился. Послышался скрип отпираемой двери, и он втащил меня внутрь. На этот раз нужно было подняться на ступеньку вверх, и я снова упал, даже не успев увернуться. Упал плашмя — на живот. Чуть не потерял сознание. Щекой почувствовал — пол деревянный. Пахло пылью и лошадьми. Он снова поставил меня на ноги и, задрав руки вверх, привязал к чему-то над самой головой. Когда он закончил и отошел, я попытался нащупать — что же это такое? И, ощутив гладкие металлические крюки, тут же понял, где нахожусь.

Кладовая для снаряжения. В каждой конюшне такая есть, где хранят седла, сбрую, а также щетки, ремни, бинты и попоны — все необходимое лошадям. В такой кладовой с потолка свисают крюки для сбруи — приспособления, похожие на трехлапый якорь. На них для чистки вешают уздечки. Но с этих крюков уздечки не свисали. Тут висел я.

Обычно в таких кладовых тепло. Их согревают печки, на которых сушах влажные попоны. В этой кладовой был адский холод. И глубоко въевшийся запах кожи и мыла для чистки седел перекрывался какой-то нежилой затхлостью. Значит, кладовой не пользуются — она пуста. Тишина приобрела новое, зловещее значение. В конюшне не двигались лошади. Пустые конюшни! Я задрожал, и вовсе не от холода.

Было слышно, как он вышел во двор. И тут же до меня донесся знакомый скрежет задвижки и лязг открываемой двери. Через секунду ее закрыли снова, но открыли другую, потом третью. Идя вдоль ряда, так он открыл шесть дверей. Я подумал: «Что-то ищет…». Потом некоторое время не слышно было, что он делает… Однако машину не заводил, значит, все еще оставался здесь…

Все мои усилия разорвать веревку, которой связаны руки, — тщетны. Тонкая, скользкая — похожа на нейлон. И ни одного узла. Не развязать!

В конце концов он вернулся. И у дверей со стуком поставил что-то. Как будто ведро.

Мягко ступая по деревянному полу, подошел поближе. Остановился передо мной. Было тихо, очень тихо. Я услышал новый звук — высокий, еле слышный астматический присвист при каждом вдохе. Похоже, даже пустые конюшни вызывают у него приступ.

Некоторое время ничего не происходило. Он медленно топтался вокруг меня, потом останавливался. Шагал и останавливался. Решает, как поступить. Но что он хочет сделать?

Разок он потрогал меня, проведя рукой в перчатке по ободранным плечам. Я дернулся, и его свистящее дыхание резко усилилось. Потом он начал кашлять — сухим, затрудненным кашлем астматика. Чтоб ты задохся!

Все еще кашляя, он вышел, взял ведро и пересек двор. Я услышал стук поставленного ведра, потом он отвернул кран, и вода полилась с плеском. Звук звонко разносился в тишине.

«Джек и Джил пошли на холм, чтобы притащить ведро воды. Джек упал и разбил свою корону, а Джил вылил воду на него», — бессмысленно вспомнились детские стишки.

«О нет, — думал я, — о нет, мне и так уже холодно». Какая-то часть сознания говорила: пусть делает что угодно, лишь бы отпустил меня вовремя, чтобы я мог скакать на Образце. Но другая часть сознания советовала не быть идиотом — в том-то и дело, он не отпустит тебя. А… если ты даже сможешь удрать — так промерзнешь и ослабеешь так, что не в силах будешь сесть и на осла.

Он прикрутил воду, снова пересек двор. Вода в ведре слегка плескалась при каждом его шаге. Он остановился сзади меня. Звякнула ручка ведра. Я глубоко вздохнул, сжал зубы и ждал. Ударив между лопаток, он выплеснул воду, облив меня с головы до ног. Вода была ледяная и на ободранных местах причиняла нестерпимую боль.

Передохнув, он снова пересек двор и наполнил ведро. Но мне уже было все равно: нельзя промокнуть и замерзнуть сильнее. И я стал тревожиться не о том, что он еще со мной сделает, а сколько собирается продержать здесь.

Он вернулся с ведром и на этот раз выплеснул воду мне в лицо. Напрасно я считал, что хуже быть не может. Вода попала в нос. Грудь ломило. Я не мог вздохнуть. Он же утопит меня! Конечно, он снимет сейчас пластырь со рта, конечно снимет…

Но он этого не сделал.

Вновь набрав воду в другом конце двора, он снова аккуратно завернул кран, и его размеренные шаги направились ко мне. Поднялся на ступеньку, идет по деревянному полу… И я не в состоянии остановить его!

Мысленно я ругался как только мог.

Снова он спереди. Я отвернул лицо вбок и чуть не под мышку спрятал нос. Он вылил полное ведро ледяной воды мне на голову. Бедные цирковые клоуны, я всегда буду им сочувствовать. Впрочем, они обливаются теплой водой…

На этот раз он, видимо, решил, что я достаточно мокр. Во всяком случае, он бросил ведро за дверью, вместо того, чтобы снова наполнить его, вернулся и постоял рядом. Одышка у него усилилась.

Схватив меня за волосы, оттянул голову назад и впервые заговорил с явным удовлетворением:

— Ну, теперь с тобой покончено!

Отпустил мои волосы, вышел из конюшни, и я услышал, как он пересек двор. Его шаги замерли в отдалении. А через некоторое время издалека донесся звук захлопнувшейся дверцы «мини-купера», заработал мотор, машина отъехала. И все замолкло.

Не очень-то весело, когда тебя холодной ночью бросили связанным и мокрым насквозь. Я знал, что пройдет несколько часов, прежде, чем он вернется, — ведь была пятница. С восьми и примерно до половины десятого он будет занят своей передачей. Интересно, как отразятся на ней эти его фокусы?

Одно было несомненно: я не мог смиренно ждать, пока меня отпустят. Прежде всего необходимо содрать пластырь. Я надеялся, что мокрый он отлепится легче. Но мне долго пришлось тереть лицом об руку, прежде чем удалось отклеить кончик. Это дало возможность вдохнуть свободнее, но позвать на помощь я не мог.

Серьезной проблемой был холод. Мокрые брюки прилипли к ногам, туфли полны воды, а рубашка — вернее то, что от нее осталось, — облепила грудь. Пальцы рук полностью онемели, а ноги были на грани потери чувствительности. Я понимал, что он нарочно оставил дверь настежь: сквозняк был изрядный, и я дрожал с головы до ног.

Крюки для сбруи. Я вспоминал, как они устроены. Стержень с тремя загнутыми ответвлениями. Сверху кольцо, а к кольцу прикреплена цепь. Длина цепи зависит от высоты потолка. На конце цепи скоба, вбитая в балку.

Все это устройство сооружалось надежно, чтобы многие годы служить энергичным конюхам, которые во время чистки всей своей тяжестью налегали на ремни. Пытаться просто вырвать его из потолка — абсолютно безнадежно. После нескольких бесполезных и утомительных попыток я в этом окончательно убедился.

Но где-то ведь должно быть слабое звено — в буквальном смысле этого слова. На крюках для упряжи, когда их покупают, цепи нет. Подвешивая в кладовой, отрезают кусок цепи нужной длины и соединяют с крюком. Так что в каком-то месте есть соединение. Нижний изгиб крюков касался моих волос, а руки были привязаны дюйма на три выше. Рычаг получался небольшой, но это была моя единственная надежда. Опершись локтями о крюки, я стал поворачиваться вокруг своей оси, закручивая цепь, напрягая ее. Мне было слышно, как звенья трутся друг о друга. Приблизительно через два с половиной оборота цепь крепко зажало. Если бы я смог повернуться дальше, слабое звено лопнуло бы.

Но попробуй, осуществи это на практике. Во-первых, когда я закрутил цепь, она укоротилась. Мои руки оказались еще выше над головой, а рычаг стал еще меньше. А во-вторых, в руках началась непереносимая боль.

Изо всех сил я попытался закрутить цепь еще немного. Ничего не вышло. Я раскрутил ее и снова дернул с силой. Толчок сбил меня с ног. Мучительным усилием я встал и, упершись ногами, повторил все сначала. На этот раз толчок лишь встряхнул меня. Я проделал все еще раз. Цепь не поддавалась.

После этого, чтобы дать передышку рукам, я опять занялся пластырем и, спустя некоторое время, мне удалось сорвать его совсем. Наконец-то я мог открыть рот.

Я крикнул.

Никто не явился. Мой крик, отразившийся от стен кладовой, показался самому мне очень громким, но я боялся, что ветер его заглушит.

Долго я орал и вопил. Безрезультатно.

Вот тут-то, примерно через час, после того как Кепм-Лор уехал, я одновременно испугался и разозлился.

Испугался потому, что руки потеряли чувствительность. Я весь содрогался от холода, кровь с трудом доходила до задранных вверх рук. А из-за того, что я еще опирался на них всей своей тяжестью, веревка жестоко впилась в запястья. Если я останусь тут на всю ночь, к утру мои руки омертвеют. Мрачная перспектива. Воображение рисовало мне беспощадные картины. Омертвение. Гангрена. Ампутация.

«Он этого не хотел», — подумал я вдруг. Такая жестокость невозможна. Я вспомнил, какое удовлетворение прозвучало в его голосе. «Теперь с тобой покончено!». Но я считал, он имел в виду только завтрашний день. Не всю жизнь.

То, что я разозлился, добавило мне сил и решимости. Я не позволю, ни за что на свете не позволю, чтобы это сошло ему с рук. Цепь должна быть разорвана!

Я вновь закрутил ее до отказа и рванул. От боли дух перехватило. Но я приказал себе не быть младенцем. Ослабил цепь и рванул снова. Ослабил и рванул. Оттолкнулся от крюков, потом попытался согнуть их. Цепь громыхала, но держалась.

Я начал проделывать это ритмически. Шесть рывков и передышка. Шесть рывков и передышка. Снова и снова — шесть рывков и передышка. Пока я не начал всхлипывать.

«Может, такое упражнение хоть согреет меня», — с последним проблеском юмора подумал я. Но это было слабым утешением. При том, что руки и плечи страшно болели, к затылку будто приложили раскаленные докрасна щипцы. А веревка от каждого движения все больше и больше сдирала кожу и впивалась в запястья.

Шесть рывков и передышка. Шесть рывков и передышка. Передышки стали длиннее. Каждый, кто попробовал бы плакать с пластырем на глазах, узнал, что слезы попадают в нос. Я вздохнул, и они пролились в рот. Соленые. Мне уже надоел этот вкус.

Шесть рывков и передышка. Я не перестану. Я отказываюсь остановиться. Шесть рывков. Передышка. Шесть. Передышка.

Я раскрутил цепь и снова закрутил ее в другую сторону. Может быть, так проще оборвать ее, и моим усталым мышцам станет полегче. Но я ошибся и в том, и в другом. В итоге, я снова закрутил ее по-старому.

Время шло. Я устал. От слепоты у меня кружилась голова. Стоило мне отвлечься, и я начинал раскачиваться, ноги подгибались, а от этого рукам становилось только хуже.

Рывок… Ну почему проклятая цепь не рвется!.. Рывок… Я решил не сдаваться и бороться до конца, хотя постепенно все нарастало омерзительное искушение прекратить это мучительное дерганье — просто повиснуть, потерять сознание и обрести покой. Временный, обманчивый, бесполезный, опасный покой.

Я все продолжал дергать. Казалось, прошло множество часов. Я то всхлипывал, то ругался, а иногда, может быть, и молился.

Когда это наконец случилось, я даже не был готов. Минуту назад я собирал остатки воли для новой серии рывков. А в следующее мгновение, после судорожного, отчаянного усилия кувырком полетел на пол, и крюк, все еще привязанный к рукам, загрохотал следом.

Минуту или две я еще не верил. Голова кружилась, я совершенно потерял ориентировку. Но подо мной был твердый, пахнущий пылью пол — такой реальный, влажный, вселяющий уверенность.

Когда в голове чуточку прояснилось, я встал на колени — чтобы кровь прилила к рукам. Кисти рук я зажал между ног, пытаясь согреть их. Они напоминали куски мороженого мяса — пальцы не шевелились и не ощущали ничего. Теперь, когда на них не было нагрузки, веревка, которой они связаны, врезалась не так сильно и кровь могла бы прилить к пальцам.

Возможность держать руки вниз принесла мне такое невообразимое облегчение, что я на какое-то время забыл, как мне холодно, какой я мокрый и как еще далеко до той минуты, когда я смогу согреться и обсохнуть. Я был почти весел, как будто выиграл главную битву.

Оглядываясь назад, я понимаю, что так оно и было.

XII

Стоять на коленях вскоре стало неудобно. Я начал передвигаться по полу, пока не добрался до стены. Оперся о нее спиной и уселся, подняв колени вверх.

Пластырь все еще крепко держался на глазах. Я терся о веревку, связывающую руки, пытаясь его снять. Но безрезультатно. Крюки сковывали меня и били по лицу. В конце концов я бросил это и снова сосредоточился на попытках отогреть руки, то зажимая их между ног, то постукивая по коленям, чтобы восстановить кровообращение.

Через некоторое время я понял, что могу двигать пальцами. Я все еще их не чувствовал, но движение — это был огромный шаг вперед, и я засмеялся от радости.

Подняв руки к лицу, попытался содрать пластырь ногтем большого пальца. Палец скользнул по щеке, дотронулся до края пластыря, но когда я подтолкнул локоть, бессильно согнулся. Я попытался снова. Ведь я не смогу выбраться из кладовой, пока не обрету зрение.

Я наклонил голову и взял в рот большой палец правой руки, чтобы его согреть. Через каждые несколько минут я пробовал поддеть краешек пластыря и наконец достиг того, что палец тянул и не сгибался. Мне оставалось лишь зацепить уголок, но даже на это ушла уйма времени.

В конце концов удалось подцепить ногтем кусок, достаточно большой, чтобы я мог зажать его между кистей. И после нескольких фальстартов, сопровождаемых отборными ругательствами, я наконец содрал упрямый пластырь.

Ослепительный лунный свет лился сквозь распахнутую дверь и окно, расположенное рядом. Ярко поблескивая, с потолка свисало дюймов двенадцать крепкой оцинкованной цепи.

Я взглянул на свои руки; крюки блеснули отраженным светом. Ничего удивительного, что так трудно было ее разорвать. Цепь и крюки были почти новыми. Вовсе не те старые ржавые цепи, какие я представлял себе. Это потрясло меня. Слава богу, что я не знал.

Мои кисти, включая и тот палец, который я пытался отогреть, — были почти такими же белыми, как рукава рубашки. Как нейлоновый шнур, которым обмотаны крюки. Только запястья темнели.

Я вытянул ноги. Второй нейлоновый шнур бежал от одной лодыжки к другой. Пальцы не могли справиться с узлами. Карманы были предусмотрительно вытряхнуты — ни ножа, ни спичек. И в кладовой не было ничего, чем можно перерезать веревки. Я неуклюже встал, опираясь на стенку, и медленно двинулся к двери. Нога обо что-то ударилась, и я взглянул вниз. На самом краю лунного пятна валялось сломанное звено цепи. Много же неприятностей доставил мне этот странно выгнутый кусок серебристого металла.

Дойдя до двери, перебрался через порог. Тускло-серое ведро стояло там. Оглядел залитый лунным светом двор — буквой «Г». Справа от меня четыре денника, а под прямым углом еще два. За ними — водопроводный кран, а на земле — предмет, который я очень рад был видеть: скребок для сапог, укрепленная в цементе пластинка тонкого металла.

Пока мелкими шажками добрался до скребка, резкий ветер выдул остатки тепла из моего тела. Стоя на одной ноге, опершись о стенку, перекинул веревку через скребок. И, туго натянув, начал тереть ее о пластинку. Лезвие было тупым, а веревка — новой, и перетереть ее быстро не удавалось. Но в конце концов она перетерлась. Я встал на колени и попытался сделать то же самое со шнуром на руках. Но мешали крюки, а опереться не на что. Похоже, мне придется потаскать с собой этот кусок металла.

Но одно то, что я мог беспрепятственно двигать ногами, принесло чудесное ощущение свободы. Окоченевший, дрожащий, я направился к дому, неясно темневшему за конюшней. Свет не горел. И, подойдя поближе, я увидел, что окна нижнего этажа закрыты ставнями. Дом был так же пуст, как и конюшня.

Неприятное открытие.

Держась на ногах не совсем уверенно, я миновал здание по длинной въездной аллее. Сторожки у ворот не было. Висело лишь объявление, в котором сообщалось, что это прекрасное загородное поместье продается вместе с великолепной современной конюшней, сорока акрами пахотной земли и яблоневым садом.

Мимо въездной аллеи тянулась проселочная дорога. Нигде никаких указателей. Я попытался вспомнить, с какой стороны заворачивал «мини-купер», но не смог. Казалось, это было так давно. Машинально глянул на левую руку, но часов на ней не было — только веревка.

Нужно было куда-то идти, и я повернул направо. За невысокими оградами по обе стороны пустынной дороги простирались поля. Ни одна машина не попалась, ни одного огонька вокруг. Все тело болело. Спотыкаясь, я брел вперед, проклиная ветер. Должен же я добраться до какого-нибудь дома в конце концов!

Но то, на что я наткнулся, было куда лучше, чем дом. Телефонная будка. Манящая, ярко освещенная, она стояла одиноко на повороте, где проселок вливался в какое-то шоссе. Отпадала неприятная необходимость появиться этаким пугалом на пороге чужого дома и объяснять, как я дошел до жизни такой.

Я мог обратиться в полицию, в скорую помощь, в пожарную команду… Но, если я обращусь к властям, начнутся бесконечные вопросы и придется делать заявления. В результате я окажусь в местной больнице. А мне это никак не подходит. Ведь в Аскоте завтра будут скачки. Образец должен выступить в состязаниях за Зимний Кубок. А Джеймс даже и не знает, что его жокей бродит где-то, непригодный к скачкам.

Непригодный… Между той минутой, когда я увидел телефонную будку и пока неуклюже снял трубку, я твердо пришел к заключению, что единственный способ отвоевать у Кемп-Лора победу — явиться завтра на ипподром. Участвовать в состязаниях, выиграть их и сделать вид, что никаких неприятностей не было. Ему слишком долго все удавалось. И я поклялся, что не позволю, ни в коем случае больше не позволю ему взять надо мной верх.

С огромным трудом я набрал «0», назвал телефонистке номер своей кредитной карточки и попросил соединить с единственным человеком на свете, который может оказать мне необходимую помощь. И сохранит все в тайне, и не станет отговаривать.

У нее был сонный голос.

— Джоан… ты занята?

— В такое время! Это ты, Роб?

— Я.

— Ну так иди, ложись и позвони утром. — Она зевнула. — Ты знаешь, который теперь час?

— Нет.

— Ну так сейчас… а-а-а… без двадцати час. Спокойной ночи.

— Джоан, не вешай трубку! Мне нужна твоя помощь. Очень нужна. Пожалуйста, не вешай трубку!

— Что случилось?

— Я… я… Джоан, приезжай и помоги мне, пожалуйста!

Она помолчала, потом уже совсем очнувшись, заметила:

— Ты никогда не говорил мне «пожалуйста» таким тоном.

— Так ты приедешь?

— Куда?

— По правде сказать, не знаю, — признался я в отчаянии. — Я в телефонной будке, где-то на загородной дороге за много миль… Телефонная подстанция Хемпден Роу. — Я продиктовал ей по буквам. — Думаю, это недалеко от Лондона. И вероятно, в сторону запада.

— А сам ты не можешь приехать?

— Нет. У меня ни гроша, и я промок насквозь.

— О! (Молчание). Ну хорошо. Я приеду на такси. Что еще?

— Привези свитер. Я замерз. И сухие носки, если есть. И какие-нибудь перчатки. Не забудь перчатки. И ножницы.

— Свитер, носки, перчатки, ножницы. О’кей! Приеду, как только смогу. Оставайся в будке.

— Постараюсь.

— Я поспешу, не беспокойся.

— Жду.

Я с трудом повесил трубку.

Как бы она не спешила, раньше чем через час не доберется. А что такое еще один час… Этот вечер длился для меня бесконечно. Я потерял представление о времени. Передача окончилась несколько часов назад, но Кемп-Лор не вернулся. Проклятый убийца!

Сел в будке на полу и осторожно прислонился к стене, положив голову на ящичек для сбора монет. Что лучше? Движение на пронзительном ветру или неподвижность в укрытии? Оба варианта были одинаково леденящими. Но я потерял слишком много сил, чтобы шевелиться без надобности, — так что выбор несложен.

Приложив руки к лицу, я по очереди кусал себя за пальцы. Они были мертвенно белыми, холодными, как ледяшки, и ничего не чувствовали. Тогда я всерьез взялся за них, растирая о ноги, ударяя по коленам, сжимая и разжимая кулаки. Не помогало. Однако я не останавливался — если прекращу, станет хуже. Но от этого жестоко избитые плечи разболелись еще сильнее.

Чтобы отвлечься от физических страданий, мне было о чем подумать. Например, о пластыре. Зачем он ему понадобился? Предположим, рот он заклеил, чтобы я не позвал на помощь. Но ведь когда я сорвал наклейку и стал кричать — никто не услышал. И не мог услышать, как бы громко я ни взывал о помощи, — конюшни слишком далеки от дороги.

А наклейка на глаза? Ну почему так важно было — увижу я пустой двор и заброшенную кладовую или нет? Что бы изменилось, если бы я был в состоянии говорить и видеть?

Видеть… Я бы видел выражение его лица. Я бы видел Кемп-Лора… Вот в чем дело. Он не хотел, чтобы я видел именно его. А если это так, то и рот он мне заклеил просто, чтобы не отвечать и не попасться в ловушку. А заговорил он лишь раз и то измененным голосом. Конечно, он не хотел, чтобы я его узнал.

В таком случае он считает: я не знаю, кто меня похитил, и не представляю, кто он такой. Значит, по его мнению, Джеймс случайно выбил сахар, и он не слышал, что мы с Тик-Током объехали все конюшни и что я расспрашивал насчет «ягуара». Это давало мне некоторое преимущество на будущее. Если он оставил где-нибудь какие-нибудь следы, у него не будет необходимости немедленно их уничтожить. И он не будет постоянно настороже.

Глядя на свои бескровные пальцы и представляя, какую боль мне придется еще пережить, я понял, что в моем сознании отказали все тормоза. Восстановить то, что он разрушил, — этого недостаточно! Он сам вколотил в меня безжалостность, которой мне не хватало. И теперь я должен отомстить и за себя, и за всех своих товарищей. И сделать это без сожалений.

Наконец-то она приехала. Хлопнула дверца машины, и ее быстрые шаги зазвучали на дороге. Дверь телефонной будки открылась, впустив ледяной ветер, и она, одетая в брюки и стеганую синюю куртку, стояла на пороге. Свет падал на ее темные волосы, оставляя глубокие тени под глазами.

Я страшно обрадовался. Попытался выдать самую широкую улыбку, но из этого ничего не вышло.

Встав на колени, она внимательно оглядела меня: у нее застыло лицо.

— Твои руки! — только и сумела она выговорить.

— Ты привезла ножницы?

Она вынула из сумки большие ножницы и разрезала веревки. Нежно и осторожно. Потом убрала крюки из моих колен, отложила их в сторону, сняла коричневые от крови обрезки шнура с запястий. На их месте остались раны — темные и глубокие.

— Там внизу — еще веревка, — указал я на ноги.

Она разрезала путы и на лодыжках, ощупав брючину. Было слишком холодно, чтобы брюки могли высохнуть.

— Ты что, купался? — спросила она. Голос ее дрогнул.

Послышались шаги, и за спиной Джоан возникла мужская фигура.

— Ну как, мисс, порядок? — раздался простонародный говорок.

— Да, спасибо. Не могли бы вы помочь моему кузену добраться до машины?

Он остановился на пороге будки и, посмотрев на меня, не удержался:

— Господи!

— Да уж! — отозвался я.

Это был крупный, крепкий мужчина, лет пятидесяти, с лицом, обветренным, как у моряка, и с таким выражением будто он уже успел повидать все на свете и во всем разочароваться.

— Здорово вас отделали.

— Лучше некуда.

Он усмехнулся.

— Ну пошли. Нет смысла тут торчать.

Я неуклюже поднялся и повис на Джоан, обхватив ее за шею. А оказавшись в таком положении, решил, что грех им не воспользоваться, — поцеловал ее.

— А вы будто сказали, что он кузен!

— Кузен и есть, — решительно отрезала Джоан. Даже слишком решительно.

Водитель распахнул дверцу.

— Его, видать, к врачу надо везти?

— Нет, нет. Никаких врачей!

— Но тебе нужен врач, — отозвалась и Джоан.

— Ни за что!

— У вас же руки отморожены.

— Нет, просто я замерз.

— А что с вашей спиной?! — обнаружил таксист прилипшие к коже клочки рубашки.

— Я падал… На гравий.

— Ловко. — Он не поверил.

— Но спина, к тому же, вся в грязи, — ужаснулась Джоан.

— Ты ее вымоешь. Дома.

— Без врача вам не обойтись, — повторял водитель.

— Мне нужен только аспирин и постель.

— Ну, ты, наверное, знаешь, что делаешь, — заметила Джоан.

— А где свитер?

— В машине. И еще кое-что. Ты сможешь переодеться. И чем быстрее ты попадешь в горячую ванну, тем лучше.

— Только не согревайте руки слишком быстро, а то пальцы отвалятся.

Вот утешитель нашелся! И, пожалуй, не слишком-то надежный малый.

Мы двинулись к машине. Обычное, черное лондонское такси. И какими чарами Джоан удалось заставить этого типа поехать за город среди ночи! И еще меня интересовало: включен ли счетчик? Включен.

— Садись скорее, здесь хоть ветра нет.

Я повиновался. Из чемодана она достала свой свитер и теплую куртку на молнии — явно мужскую. И снова извлекла из сумочки ножницы. Несколько быстрых разрезов — и останки моей рубашки на сиденье. Двумя длинными полосами она перевязала мне запястья. Таксист наблюдал внимательно, потом высказался:

— Нет, это дело для полиции!

Я покачал головой.

— Обычная драка.

Он показал мне крюки, притащенные из телефонной будки:

— А это как назвать?

Я отвел глаза.

— Выкиньте их в канаву!

— Ничего, пригодятся для полицейских!

У меня уже не было сил повторять.

— Я же сказал, никакой полиции…

На его разочарованной физиономии появилось выражение — мол, видали мы и таких. Он пожал плечами, исчез во мраке и вернулся уже без крюков.

— Они в канаве за будкой. Это если вы передумаете.

— Ладно, спасибо.

Джоан кончила бинтовать, помогла мне одеться и застегнула молнию. Пару меховых варежек удалось натянуть без особой боли. А уже после этого — Джоан достала термос с горячим бульоном.

Она поднесла чашку к моим губам, и я посмотрел в ее черные глаза. Я любил Джоан. Да и как можно не любить девушку, которая глубокой ночью позаботилась о горячем бульоне.

Таксист тоже хлебнул бульона. Потопав ногами, заметил, что становится холодновато, и повез нас в Лондон.

— Кто это сделал? — спросила Джоан.

— Потом скажу.

Она не настаивала. Вытащила из чемодана отделанные мехом домашние туфли, толстые носки и свои эластичные брюки.

— Обойдусь носками, брюки мне не снять, — отказался я, и сам услышал, какая усталость звучала в моем голосе.

Джоан не стала спорить. В тряской машине она опустилась на колени, сняла с меня мокрые носки и туфли и надела сухие.

— Ноги у тебя ледяные.

— Я их совсем не чувствую.

Туфли были велики мне и уж тем более велики для Джоан.

— Это его туфли? — спросил я.

— Да.

— И куртка?

— Я ее купила ему на Рождество.

Вот, значит, как. Не самая подходящая минута, чтобы это услышать.

Помолчав и как бы решившись на что-то, она сказала:

— Но я ее не отдала ему.

— Почему?

— Она не вполне соответствует его респектабельной жизни. Вместо нее я подарила золотую булавку для галстука.

— Подходяще.

— Прощальный подарок, — сообщила она спокойно.

Я-то знал, что все это далось ей нелегко.

— Ты что, из железа сделан, Роб?

— Было железо, да проржавело малость.

— Прости, что мы так долго. Понимаешь, еле нашли.

— Главное, что ты приехала.

В тряской машине руки и плечи ныли без передышки, а когда я пытался усесться поглубже — протестовала ободранная спина. В конце концов я закончил путешествие, сидя на полу и положив голову и руки на колени Джоан.

Я, конечно, привык к ударам. Ведь в моей профессии физические травмы — фактор неизбежный. Особенно в первый год, когда скакал на самых плохих лошадях, все части моего тела были сплошь в синяках. Случались и переломы, и вывихи. Но это ни в малейшей степени не влияло на мой оптимизм: все идет как надо. Я был уверен, что не разобьюсь. Уж такое у нас, жокеев, упругое строение организма, что можно трахнуться и снова быть готовым к работе. Если и не на следующий день, то во всяком случае куда быстрее, чем предполагают медики.

У меня даже свой метод выработался, как справляться с этими травмами: надо не обращать на них внимания и стараться сосредоточиться на чем-то другом. Но в тот зловещий вечер этот метод не слишком-то помогал. Например, когда я уже в теплой комнате Джоан наблюдал, как мои пальцы из желтых становились черными, будто древесный уголь, а потом раскалялись докрасна.

Джоан включила оба мощных обогревателя и потребовала, чтобы я сразу же сменил брюки и трусы. Было как-то неловко позволить ей раздевать меня. Но она сделала это как нечто вполне обычное. Похоже на возвращение в детство, когда нас купали в одной ванне.

В бутылочке оставалось всего три раскрошившихся таблетки аспирина. Я проглотил все сразу. Потом Джоан сварила кофе и держала чашку, чтобы я мог пить. В кофе было полно коньяку.

— Согреет, — коротко заметила она. — Слава богу, ты наконец перестал дрожать.

Вот тут-то мне и стало покалывать пальцы. Покалывание превратилось в жжение. А потом начало казаться, будто пальцы зажали в тиски и закручивают все крепче и крепче. Вот-вот пальцы не выдержат давления и отвалятся.

Джоан отерла пот у меня со лба.

— Ну все в порядке?

— Угу…

Она кивнула, подарила мне ослепительную улыбку, с детства заставлявшую вздрагивать мое сердце, и принялась пить кофе.

Боль была ужасной. И продолжалась слишком долго… Я опустил голову. А когда поднял, она глядела на меня, и ее глаза были полны слез.

— Прошло?

— Более или менее.

Мы оба взглянули мне на руки, которые горели огнем.

— А ноги?

— В порядке.

— Надо промыть ссадины у тебя на спине.

— Нет, утром. Я слишком устал…

Она не спорила. Разрешила лечь в свою постель одетому. В ее черных брюках и голубом свитере я выглядел, как второсортный балетный танцор с похмелья. В подушке была вмятина от ее головы. С чувством удовольствия я положил на нее свою голову. Джоан заметила мою улыбку и поняла ее правильно.

— Ты в первый раз в моей постели. Но и в последний!

— Имей жалость, Джоан!

Она уселась на краешек тахты и лукаво взглянула на меня.

— Это нехорошо для кузенов.

— А если бы мы ими не были?

— Но мы-то кузены! — вздохнула она.

Она наклонилась, и я не удержался. Обнял ее, притянул к себе и поцеловал по-настоящему. Я сделал это впервые в жизни и вложил в этот поцелуй все свое так долго сдерживаемое и подавляемое желание. Поцелуй получился слишком страстным, даже каким-то отчаянным. На секунду она расслабилась, смягчилась и ответила. Но так мимолетно, что я решил: это мне показалось.

Я отпустил ее. Она тут же вскочила и глянула на меня без гнева и без любви. Потом молча подошла к дивану в другом конце комнаты, завернулась в одеяло, улеглась и погасила свет.

В темноте до меня донесся ее спокойный голос:

— Спокойной ночи, Роб!

— Спокойной ночи, Джоан, — ответил я вежливо и уткнулся в ее подушку.

XIII

Время тянулось медленно, в комнате было тихо. Кровь в пальцах еще неистово пульсировала. Сегодня во второй половине дня они должны прийти в норму, и можно будет работать. Обязаны прийти в норму, вот и все!

Рассвело. Я услышал, как Джоан пошла в свою маленькую совмещенную кухню-ванную, чистила там зубы и варила свежий кофе. Донесся аромат жареного.

Субботнее утро. День Зимнего Кубка. Я медленно перевернулся с живота на бок. Все мышцы от шеи до талии были поражены скованностью.

В комнату вошла Джоан.

— Кофе.

— Спасибо.

— Как ты себя чувствуешь? — прозвучало совсем уж по-больничному.

— Жив. (Молчание). Ну, продолжай же, — не выдержал я. — Или стукни меня разок, или улыбнись. Но не стой с таким трагическим видом, будто сгорел Альберт-холл.

— Ну черт с ним, с Альберт-холлом, Роб! — Ее лицо осветила улыбка.

— Мир?

— Мир.

Она даже присела на краешек тахты. Морщась от боли, я принял сидячее положение. Руки мои напоминали связки говяжьих сосисок.

— Который час?

— Около восьми. А что?

Восемь. Скачки начнутся в два тридцать. Я начал обратный счет. Мне надо быть в Аскоте, самое позднее в час тридцать. А поездка туда в такси займет примерно пятьдесят минут. С возможными задержками — час. Чтобы привести себя в готовность, у меня остается примерно четыре с половиной часа. А чувствовал я себя так…

К какому же способу прибегнуть? Турецкие бани с парилкой и массажем? Но у меня слишком ободрана кожа. Можно размяться в гимнастическом зале. Можно проехать в парке верхом — это было бы наилучшим выходом в любой день, кроме субботы, когда парк набит ребятишками…

— В чем дело? — спросила Джоан.

Я ей объяснил.

— Ты это всерьез? Ты действительно собираешься? Сегодня?!

— Собираюсь.

— Но ты же не в форме!

— Об этом и идет речь — как побыстрее вернуть форму.

— Но тебе нужно хоть денек отлежаться в постели.

— Завтра полежу. А сегодня я скачу на Образце — участвую в борьбе за Зимний Кубок.

Она пыталась настаивать, но я объяснил, почему мне это так нужно. Насчет ненависти Кемп-Лора к жокеям и про все, что случилось со мной накануне вечером. Это заняло много времени. Передавая ей эпизод в пустой кладовой, я прятал глаза. Мне почему-то ужасно неприятно было говорить об этом зверстве. Даже ей. А повторить это я уже не смогу никому.

— Все понятно, — сказала она. — Так с чего начнем?

— С горячей ванны и завтрака. И, если можно, послушаем сводку погоды.

Она включила радио. Передавали какой-то модерновый концерт. Наконец истерическая музыка прекратилась и последовал прогноз погоды.

— «Во многих частях страны прошлой ночью отмечались слабые заморозки, — настораживающе мягким голосом сообщил диктор. — Сегодня они ожидаются вновь, особенно на открытых местах. В большинстве районов в ближайшие несколько дней ожидается сохранение холодной погоды».

И далее:

— «Послушайте объявление:

Распорядители скачек в Аскоте обследовали скаковую дорожку в восемь утра и сделали следующее заявление: на ипподроме прошлой ночью была отмечена температура два или три градуса мороза. Но так как земля у барьеров защищена соломой, скачки состоятся обязательно».

Джоан выключила радио.

— Ты окончательно решил ехать?

— Бесповоротно.

— Тогда, пожалуй… Я вчера смотрела эту передачу… «На скаковой дорожке»…

— Да ну!

— Если я дома, иногда смотрю ее с тех пор, как ты в ней начал участвовать.

— И что?

— Он, — теперь ей не надо было объяснять, кого она имеет в виду, — почти все время говорил о Зимнем Кубке: о лошадях и тренерах и т. д. Я все ждала, что он тебя назовет, но он все насчет того, какая замечательная лошадь Образец, а о тебе — ни словечка. Он объявил: это такие важные скачки, что он сам лично будет комментировать финиш и сам возьмет интервью у победителя. И если тебе удастся выиграть — ему придется описывать, как ты это сделал. Что само по себе будет для него достаточно горькой пилюлей. А потом еще публично поздравлять тебя на виду у нескольких миллионов зрителей…

Я смотрел на нее пораженный.

— Грандиозная идея!

— Помнишь, как он интервьюировал тебя после той скачки на второй день Рождества?

— Это была та самая скачка, которая и решила мою судьбу. Слушай, но ты довольно старательно смотрела эти передачи!

Ее это немного озадачило.

— Ну… А разве не тебя я видела прошлым летом на своем концерте в Бирмингаме?

— А я-то думал, что прожекторы слепят вам глаза! — Я откинул одеяло. При свете дня черные брюки выглядели еще более несуразно. — Пожалуй, пора действовать. У тебя есть бинты и что-нибудь дезинфицирующее?

— Всего несколько обрывков эластичного пластыря.

— А бритва?

— Я снимаю ею с ног пушок, — извиняющимся голосом объявила она. — Я составлю список, что нужно, и сбегаю в аптеку. Я быстро.

Когда она ушла, я выбрался из постели и залез в ванну. Сказать это — просто, а сделать куда труднее. Ощущение такое, будто слишком старательная прачка пропустила меня лишний раз через отжимной пресс. Поразительно, что сотворил со мной Кемп-Лор при помощи столь примитивных средств. Я пустил воду, снял брюки и носки. Голубой свитер прилип к спине, а самодельные бинты — к запястьям. Пришлось улечься, не отдирая их, и ждать, пока они отмокнут.

Постепенно тепло сделало свое дело, и я смог шевелить плечами и поворачивать голову. Все добавлял и добавлял горячей воды, так что к возвращению Джоан лежал в кипятке по горло — даже пар от меня шел.

За ночь она высушила и отгладила мои трусы и брюки. Одеваясь, я наблюдал, как она раскладывает покупки на кухонном столе. Завиток темных волос свесился на глаза, лицо сосредоточенное, рот решительный. Что за девушка!

Она промыла мои ссадины дезинфицирующим раствором. Высушила и прикрыла салфетками, смазанными цинко-касторовой мазью. Ее прикосновения был легкими, и все она делала быстро и ловко.

— А у тебя внушительные мускулы. Ты, наверное, очень сильный…

— Ну, сейчас это какое-то желе, — вздохнул я и, натянув куртку поверх принесенного ею светло-зеленого джемпера, засучил рукава.

Джоан осторожно размотала кровавые повязки на запястьях. Кое-где они прилипли, хоть я их и отмачивал. А то, что находилось под повязками, представляло собой весьма тревожное зрелище — особенно теперь, когда мы смогли увидеть все при дневном свете.

— Нет, с этим я не справлюсь, — в отчаянии заявила она. — Ты должен пойти к врачу.

— Только вечером, — пообещал я. — А пока забинтуй-ка снова.

— Раны глубокие, легко получить инфекцию. Роб, не сможешь ты с этим скакать. Право, не сможешь!

— Я окуну их в таз с раствором деттоля, а потом ты снова забинтуешь, чтобы не было видно.

— Больно? (Я не ответил). Конечно, больно. Глупости спрашиваю. — Вздохнув, она принесла таз, вылила в воду деттоль, так что она стала молочно-белой. И я окунул руки.

— Это предохранит от инфекции. А теперь… Аккуратные, плоские повязки. Как можно незаметнее.

Она заколола концы бинтов крохотными булавками, и белые, совсем узкие манжеты стали выглядеть опрятно. Под скаковым камзолом они будут незаметны.

— Отлично, — одобрил я, опуская рукава куртки, чтобы прикрыть их.

— А когда ты собираешься в полицию?

— Не пойду я туда.

— Но почему? Почему? — не могла она понять. — Ты можешь предъявить ему иск за нападение или за нанесение тяжких телесных повреждений. Или как там это называется…

— Предпочту сражаться по-своему… Для меня невыносима даже мысль, что я должен обо всем рассказывать, да еще подвергаться врачебному осмотру, позволить себя фотографировать… Чтобы потом вся эта гадость появилась в газетах…

— Наверное, ты чувствуешь себя униженным… И в этом все дело?

— Может быть, — ворчливо согласился я.

Она рассмеялась.

— Смешные все-таки существа мужчины!

Горячая ванна хороша, жаль действует недолго. Надо закрепить достигнутое гимнастикой. А именно этого меньше всего желали мои измученные мышцы. Но я все же сделал несколько нерешительных движений, пока Джоан жарила яичницу. И после того, как мы поели, уже более решительно вернулся к своим упражнениям. Ведь если я, не достигнув гибкости, окажусь на спине у Образца — нет шансов на победу.

После часа интенсивной работы я все-таки добился того, что смог поднимать руки выше плеч.

Джоан убирала квартиру, а когда я сделал передышку, спросила:

— Долго ты собираешься бить поклоны?

— До самого отъезда в Аскот.

— А почему бы нам не сходить на каток? Это хорошее упражнение, и уж, конечно, интереснее того, что ты делаешь.

— Ты просто гений, Джоан.

— Ну я-то считаю, что тебе следовало бы полежать в постели.

В числе постоянных абонентов катка на Квинсуэй мы значились с тех пор, как едва научились ходить. Но вместе не катались лет с шестнадцати. Однако все навыки в танце на льду, к которым мы приучены с детства, очень быстро вернулись.

После часа, проведенного на катке, напряжение в мышцах отпустило с головы до ног. Да и Джоан, скользя по льду рядом со мной, разрумянилась, и в глазах засверкали ослепительные огоньки.

В двенадцать мы, подобно Золушке, ускользнули.

— Послушай… ну как теперь, не так больно?

— Все прошло.

— Лгунишка! Но вид у тебя не такой бледный, как раньше.

Мы отправились переодеваться. Главное — натянуть перчатки. Хотя пальцы были уже не такими распухшими и красными, но пульсация в них прекратилась, кожа потрескалась во многих местах.

Джоан сказала, что не поедет со мной в Аскот: будет смотреть по телевизору.

— И ты уж постарайся победить!

— Могу я приехать после скачек к тебе?

— Конечно, — удивилась она, что я спрашиваю. — Желаю удачи, Роб!

XIV

По дороге я поддерживал тепло и упругость пальцев беспрерывными упражнениями — «игрой на рояле». Если водитель такси видел все это, он, пожалуй, решил, что я страдаю пляской святого Витта, да еще в тяжелой форме.

Когда я с ним расплачивался у ворот ипподрома, он объявил, что останется тут и рискнет немного поволноваться. И я договорился, что он отвезет меня обратно в Лондон.

— Можете что-нибудь подсказать? — спросил таксист, пересчитывая мелочь.

— А как насчет Образца в главной скачке?

— Не знаю, — поджал он губы. — Не очень-то я верю в этого Финна. Говорят, он выдохся.

— Не всякому слуху верь, — улыбнулся я. — До встречи.

— Да уж ладно.

Я направился прямиком к весовой. Часы на башне показывали пять минут второго. Сид — главный конюх Джеймса — стоял у дверей.

Увидев меня, он подошел.

— Значит, вы все-таки здесь!

— А почему бы и нет?

— Хозяин велел вас дожидаться. Он завтракает. Я сразу же доложу ему, что вы приехали. Понимаете, прошел слух, что вы не явитесь.

В раздевалке меня встретил гардеробщик:

— Привет! А я было решил, что вы раздумали выступать.

— Значит, вы все-таки приехали? — заметил и Питер Клуни.

Тик-Ток спросил:

— Какого черта, где ты пропадал?

— Откуда все взяли, что я не приеду?

— Не знаю. Такой слух прошел. Говорят, в четверг ты снова испугался. И вообще решил больше не участвовать.

— Очень интересно! — угрюмо процедил я.

— Не обращай внимания. Главное, что ты здесь. Я звонил тебе утром, но хозяйка сказала, ты не ночевал. Мне можно будет после скачек взять машину? Я встретил потрясающую девочку, — весело закончил он. — Она тут, и когда все закончится, поедет со мной.

— Машину? Встретимся после у весовой, и я покажу, где она.

— Блеск! Послушай, а ты как, в порядке?

— Еще бы!

— А выглядишь так, будто провел бурную ночь. Ну, во всяком случае, желаю удачи!

Распорядитель заглянул в раздевалку и позвал меня. Джеймс ждал в весовой.

— Где вы были?

— В Лондоне. А что это за слухи, будто я не явлюсь?

— Бог его знает, — пожал он плечами. — Я-то был уверен, что вы нигде не задержитесь. По крайней мере, не сообщив мне об этом, если…

Если не считать того, что я мог до сих пор висеть в пустой кладовой, превращаясь в пожизненного калеку.

Он перевел разговор на скачки:

— Земля все-таки местами тронута морозом, но это нам на руку.

Я заверил его, что обошел накануне скаковой круг и знаю, каких мест надо избегать. Он похвалил меня, и было заметно, как он возбужден. В глазах какая-то не свойственная ему застенчивость, зубы сверкают в полуулыбке. «Предвкушение победы, вот что это такое», — подумал я. И не проведи я такую, мягко говоря, напряженную ночь и утро — чувствовал бы то же самое. А сейчас предстоящая скачка не сулила мне радости: если скачешь с ушибами и ссадинами, лучше не становится. Но все равно, я ни за что на свете не уступил бы своего места на Образце.

Да, Джеймс и лорд Тирролд имели право ожидать, что их жокей явится на столь ответственную скачку в самом лучшем физическом состоянии. Но если бы мы обращали внимание на все раны и ссадины — разглядывал я свои руки в перчатках, — мы слишком много времени проводили бы на трибунах, глядя, как побеждают другие. Не впервой мне обманывать таким образом тренера и владельца и все-таки приходить победителем. Надеюсь, и этот раз — не последний.

Я думал насчет Зимнего Кубка. Многое зависит от того, как все пойдет потом. Но, в основном, я собирался стартовать с краю, стойко держаться четвертым и вырваться вперед на последних трех фарлонгах.[3] В этих скачках должна принять участие новая ирландская кобыла — Изумрудина. Репутация у нее потрясающая. А ее жокей, хитрый парень, здорово орудовал хлыстом. Как правило, он старался держаться впереди. И выскользнув с поля стремительным броском, всех обгонять корпусов на десять — при повороте к последнему забору. Если Изумрудина вырвется у последнего забора, решил я, Образец должен держаться рядом, а не плестись на четвертом месте. Хотя он и отличный скакун, бессмысленно давать ему такую нагрузку на последней прямой.

Обычно жокеи не торчат во время скачек в раздевалке, и гардеробщики удивлялись, почему я не на трибунах. Но, взяв джемпер и цвета лорда Тирролда, я скрылся в душевой. Наплевать, что подумают гардеробщики. Переодеваться мне необходимо без посторонних глаз, чтобы не видели бинтов.

Первая скачка закончилась, и жокеи стали вваливаться в раздевалку. Я влез в брюки, чулки и сапоги, взял седло и пошел взвеситься на судейских весах. Надо выяснить, сколько свинца Майк должен подложить, чтобы общий вес составлял двенадцать стонов.

— Вы в перчатках? — удивился Майк.

— Да, сегодня холодно. Но для скачки лучше шелковые.

Он вытащил из корзины ворох беловатых перчаток и протянул мне пару. Я взвесился на главных весах и отдал свое седло ожидавшему Сиду.

Он сказал;

— Хозяин велел, чтобы я оседлал Образца в конюшне и вывел прямо на смотровой круг.

— Вот это правильно! — с чувством отозвался я.

— Два частных детектива и чертовски громогласная собачища сторожили в конюшне всю ночь. И еще один сыщик трясся с нами в лошадином фургоне. Он до сих пор дежурит в деннике у Образца. Вот цирк!

— А лошадь как? — спросил я, улыбаясь.

Джеймс с блеском держал свое слово.

— Образец их уделает! — уверенно сказал Сид. — Ирландец и оглянуться не успеет. Все наши парни поставили на Образца. Хотя ребята не в восторге, что на нем скачете вы. Но я-то видел, как вы в четверг вывернули наизнанку Ботву, и велел им не волноваться.

— Спасибо, — поблагодарил я его искренне.

Но лишняя гиря легла на чашу ответственности.

Время ползло еле-еле. Плечи болели. Чтобы отвлечься хоть немного, я стал представлять себе выражение лица Кемп-Лора, когда он увидит на табло мое имя. Сначала подумает — ошибка. И будет ждать, когда ее исправят. Но скоро начнет понимать, что я и впрямь здесь.

Я подвигал пальцами. Опухоль почти опала, и, несмотря на потрескавшуюся кожу, они снова обрели силу.

Вернулись жокеи, болтая, смеясь, чертыхаясь, дружески и не очень дружески переругиваясь, покрикивая на гардеробщиков, сбрасывая с себя камзолы, — такая привычная шумная товарищеская суета раздевалки.

Но я как будто жил в другом измерении. Медленно проползли еще четверть часа. Наконец распорядитель сунул в раздевалку голову:

— Жокеи, на выход! И поторопитесь!

Я застегнул шлем, взял хлыст и последовал к двери за главным течением. Ощущение нереальности все продолжалось.

Внизу, в паддоке, стояла маленькая группка тренеров и владельцев, закутанных до самых глаз. Обжигающий ветер проникал сквозь оголенные ветки деревьев, окружавших смотровой круг. И у зрителей на трибунах лица были какие-то замученные, одинаковые. Посиневшие носы, и глаза слезятся.

На тонком лице лорда Тирролда было то же выражение возбуждения, и предвкушения, которое я заметил и у Джеймса. Они оба так уверены, что Образец победит! Как бы их уверенность не поколебала мою.

— Ну, Роб, — лорд Тирролд слишком крепко пожал мне руку, — вот оно!

— Да, сэр, — согласился я, — вот оно!

— Что вы скажете об Изумрудине?

Она шла по смотровому кругу разболтанной походкой, с низко поставленной головой, что так часто свойственно чемпионам.

— Говорят, это вторая Керстин, — сказал Джеймс, имея в виду самую прославленную в стипль-чезе кобылу.

— Пока судить об этом рано, — отозвался лорд Тирролд.

Может, ему пришла та же мысль, что и мне: после Зимнего Кубка об этом уже все будут говорить. Но как бы для того, чтобы покончить с этим, он добавил:

— Образец побьет ее!

— Надеюсь! — согласился Джеймс.

Я промолчал. Они были слишком уверены. Если Образец победит, они ничего другого и не ожидают. И я тут вроде ни при чем. А если проиграет — они обвинят меня. Ведь хозяева они, а хозяева всегда правы.

Образец под темно-синей попоной вышагивал по смотровому кругу, взыгрывая всякий раз, когда ветер бил ему в морду, и пытаясь повернуть боком. А конюх повисал на поводу, как ребенок на бечевке большого змея.

Пробил колокол — жокеям пора садиться. Джеймс кивнул конюху. Тот подвел лошадь, и он сам снял с нее попону.

— Все в порядке? — спросил Джеймс.

— Да, сэр!

Глаза Образца были ясными, влажными. Он насторожил уши, и мышцы трепетали от нетерпения — идеальная картинка взведенной скаковой машины, нетерпеливо рвущейся исполнять то дело, для которого она рождена. Образец не добродушная лошадь — в нем нет ни капли нежности. И он вызывает восхищение, а не любовь. Но мне нравились и его агрессивность, и горевший в нем огонь, и непоколебимая воля к победе.

— Хватит уже восхищаться, Роб. Садись на него!

Я снял куртку и бросил ее на попону. Джеймс подсадил меня в седло, я расправил поводья и вдел ноги в стремена. Не знаю, что он прочел на моем лице, но спросил вдруг обеспокоенно:

— Что-нибудь не так?

— Нет, — ответил я. — Все в порядке. — И улыбнулся, успокаивая скорее себя, чем его.

— Желаю удачи! — кинул лорд Тирролд.

Я чуть тронул в ответ свою шапочку и повернул Образца к старту перед трибунами.

Поодаль, недалеко от старта, была установлена на башне телевизионная камера. И мысль о том, как бесится Кемп-Лор, видя меня на мониторе, оказалась самым лучшим утешением и подспорьем.

Минут пять мы все крутились на старте, пока помощник стартера затягивал подпругу и ворчал, что мы живем, будто в замороженной Сибири.

Я вспомнил Тик-Тока, как он стоит сейчас на трибунах, делая вид, будто наплевать ему на собственное бездействие. Вспомнил о Гранте, сидящем у телевизора и клокочущем от ненависти при виде меня. И о жене Питера Клуни, у которой телевизора нет. И о тех жокеях, которые все бросили и ушли искать лучшей доли. И об Арте, покоящемся в сырой земле…

— Построиться! — скомандовал стартер, и мы выстроились на дорожке в неровную линию.

Образец твердо занял свое место — на внутренней стороне круга, у самого борта.

Я подумал и о себе, доведенном чуть ли не до безумия. О том, как мне вбивалось в голову, будто я утратил кураж. И еще вспомнил, как тащили меня по каменистой земле и привязали к куску закаленной цепи… И мне не нужны были никакие иные причины, чтобы стремиться выиграть Зимний Кубок.

Я следил за рукой стартера. У него привычка распрямлять пальцы, прежде чем нажать на рычаг, поднимающий тесьму. А я не собирался пустить кого-нибудь вперед себя, чтобы меня оттеснили с места, занятого у борта.

Стартер распрямил пальцы. Я ткнул Образца в бока. Он рванулся вперед под вздымающуюся тесьму. А я распластался на его холке, чтобы меня не смело с лошади, как это случалось с другими наездниками, которые стартовали слишком успешно. Тесьма просвистела над моей головой, и мы благополучно вырвались к внутреннему краю дорожки. И могли идти так примерно мили две.

Если иметь в виду мое состояние, первые три препятствия оказались самыми трудными. К тому моменту, когда мы перескочили четвертое — ров с водой, я почувствовал, как открылись все, едва затянувшиеся ссадины на спине. Руки и плечи, казалось, отваливаются из-за напряжения, с которым приходится сдерживать порыв лошади. А еще рукам приходилось терпеть туго натянутые поводья.

Но, главное, что я ощутил, перескочив через воду — облегчение. Терпимо. Я смогу это вынести. И, не обращая внимания на боль, делать свое дело.

От старта до финиша я видел лишь трех других лошадей, задававших темп, — Изумрудину и двух легкого веса. Их жокеи, скача со мной нос в нос, оставляли пространство фута в два между собой и перилами. И я считал, если они будут держаться так же к тому моменту, когда мы подойдем к предпоследнему барьеру — перед выходом на финишную прямую, — они чуть-чуть повернут к трибунам. Так всегда делают лошади в Аскоте. И у меня как раз останется место, чтобы вырваться.

А пока главная задача состояла в том, чтобы не дать Изумрудине выскочить передо мной к перилам. И воспользоваться просветом вместо Образца. Поэтому я старался держаться почти вплотную к двум идущим впереди лошадям: чтобы Изумрудина не могла вклиниться между нами. И всю скачку Изумрудина шла от меня справа, по внешнему краю дорожки. То, что она была на два или три фута впереди, значения не имело — так мне ее лучше видно. А Образец был слишком хорошим прыгуном, чтобы попасться на известном трюке: когда передняя лошадь подходит к барьеру на полкорпуса раньше и прыгает, она побуждает к прыжку идущего вслед за ней. Но тот, вместо того, чтобы благополучно приземлиться, опускается как раз на барьер.

В таком неизменном порядке мы и прошли весь первый круг. И снова ушли от трибун и умчались в дальний конец дорожки. Четыре барьера Образец брал так блестяще, что мы оказывались на хвосте у лошадей, ведущих бег. И мне каждый раз приходилось удерживать его, чтобы он не вырвался вперед слишком рано. И в то же время следить, чтобы Изумрудина не проскочила между нами.

Я видел лицо жокея Изумрудины — угрюмое, сосредоточенное. Он прекрасно понимал, что я делал с ними. И если бы мне не удалось оттеснить его от перил — он делал бы то же самое со мной.

Возможно, мне надо благодарить Кемп-Лора за то, что жокей Изумрудины даже и не пытался пробиться. Если ирландец недооценивает меня — тем лучше.

Следующие полмили обе лидирующие лошади прошли с блеском. Но один из жокеев у третьего от конца препятствия взялся за хлыст, а второй энергично действовал руками. Они уже выдохлись. И из-за этого широко обогнули последний поворот перед финишной прямой.

У ирландца слишком засела в голове привычная тактика финиша — и он именно этот момент решил использовать для рывка вперед. Но момент для маневра был неподходящий. Я видел его рывок. Он помчался вперед, но ему пришлось огибать широко идущих лошадей с внешней стороны. Изумрудина несла на семь футов меньше груза, чем Образец. Но на этом повороте она потеряла свое преимущество.

После поворота, на прямой перед предпоследним барьером, Изумрудина вела скачку с внешней стороны. Следом шли две уставшие лошади. Потом я.

Между перилами и впереди идущей лошадью был промежуток фута в три. Я сжал бока Образца. Он насторожил уши, напрягся и рванулся в узкий проход. Образец прыгнул через предпоследний барьер на полкорпуса позже, а приземлился на корпус впереди усталой лошади. Прыгнув настолько впритирку между нею и столбом, что когда мы пролетали мимо, я услышал, как вскрикнул от неожиданности ее жокей.

Одно из главных достоинств Образца — та скорость, с которой он уходил от препятствия. Не замедляя бега, он шел плавно, держась у перил. Изумрудина — на корпус впереди, слева от нас. Я послал Образца вперед, чтобы помешать кобыле выйти к перилам и блокировать меня у Последнего барьера. Ей надо было обогнать нас на два корпуса, а я не собирался дать ей такую возможность.

Когда скачешь на Образце, самое приятное — ощущать ту мощную энергию, которой он обладает. Сидя на нем, нет необходимости выкладываться до последнего. Нет нужды суетиться и надеяться, что кто-то ошибется. А к финишу обнаружить, что все резервы исчерпаны. У него в запасе столько сил, что жокей может строить скачку по своему усмотрению. А для жокея нет ничего более увлекательного.

Когда мы подходили к последнему забору, я уже знал, что мне удастся побить Изумрудину. Та еще была на корпус впереди и не обнаруживала никаких признаков усталости. Но я все еще туго натягивал поводья, сдерживая Образца. Лишь шагов за десять до барьера я дал ему волю. Сжал бока коленями, и он прыгнул через забор — взвился вверх плавно, будто взлетел.

Он выиграл у Изумрудины почти полкорпуса — но та не собиралась уступать легко. Образец понесся вперед своим ровным, плавным галопом. На полпути к финишу они шли еще некоторое время голова к голове. Изумрудина держалась. Но Образец в конце концов проплыл мимо нее с невероятным нарастанием скорости. И к финишу выиграл два корпуса.

Бывают минуты, когда слов нет — и это была одна из них. Я все похлопывал и похлопывал Образца по вспотевшей шее. Я был готов расцеловать его. Я был готов отдать ему все, что у меня есть. Но как отблагодарить лошадь? Как можно вознаградить ее так, чтобы она это поняла?

Оба высоких господина были довольны победой — и даже очень. Они стояли рядышком, ожидая нас в загоне для расседлывания с одинаково восторженным выражением на лицах. Я улыбнулся им, высвободил ногу из стремени и соскользнул вниз. Вниз, на землю! Конец незабываемых переживаний.

— Роб, — только и сумел выговорить Джеймс, тряхнув своей крупной головой. — Роб!

Он похлопал Образца по плечу, от которого шел пар. И смотрел, как я растягиваю пряжки подпруги пальцами, дрожащими от усталости и возбуждения.

— Я знал, что он это сможет! — воскликнул лорд Тирролд. — Что за лошадь! Что за скачки!

Наконец я расстегнул пряжки и взвалил седло на руку. И тут в загон заглянул служитель и попросил лорда Тирролда не уходить — через несколько минут ему будут вручать Кубок. А мне бросил:

— Когда взвеситесь, выходите сразу же. Для жокея-победителя тоже есть приз.

Я кивнул и пошел садиться на весы. Напряжение скачки кончилось. И я ощутил весь дополнительный урон, который она мне нанесла. Спина, плечи и руки до кончиков пальцев, как свинцом налиты. Тяжелая ноющая боль достигала такой силы, что я едва сдерживался.

Бинты снова все в крови, а с ними верхняя часть шелковых перчаток и рукава свитера. Кровь просочилась и на камзол, но на черном ее не было видно.

В раздевалке Майк с широкой улыбкой забрал у меня седло, отстегнул шлем и стянул его с головы.

— Вы знаете, что вас там ждут?

Я кивнул. Он протянул мне расческу:

— Пригладьте немного волосы. Вам надо быть как штык!

Я покорно причесался и вышел наружу.

Лошадей уже увели. На их месте стоял стол с Зимним Кубком и другими призами, вокруг которого роилась куча распорядителей и членов правления.

И уж Морис Кемп-Лор, конечно, среди них.

Я прямо-таки содрогался от отвращения. Джеймс уловил мой взгляд.

— Чего вы такой мрачный? Он ведь даже не пытался отравить Образца.

— Он был слишком занят на телевидении — у него не хватило времени.

— Он вообще бросил эту затею, — доверительно сообщил Джеймс. — Должно быть, понял: после того, как вы скакали в четверг, никого уже не убедить, что вы потеряли кураж.

Да уж, та моя безрассудная скачка в четверг взбесила Кемп-Лора настолько, что в пятницу я получил свою порцию.

— Вы говорили кому-нибудь насчет сахара?

— Нет, поскольку вы просили. Но мне кажется, надо что-то сделать.

— Вы можете подождать до следующей субботы? А через неделю можно будет рассказать кому захотите.

— Ладно. Но все-таки, я считаю…

Он замолк: у стола с призами появилась О. В. П. — Очень Важная Персона в образе хорошенькой герцогини. Несколько тщательно подобранных фраз, подкрепленных великосветской улыбкой, и она вручила Зимний Кубок лорду Тирролду, серебряный поднос Джеймсу и портсигар мне.

Предприимчивый фотокорреспондент включил лампу-вспышку, пока мы втроем стояли, любуясь нашими призами. А затем снова отдали их служителю ипподрома, чтобы выгравировать имя Образца и наши имена.

Отдавая портсигар, я услышал голос Кемп-Лора у себя за спиной. Поэтому, прежде, чем обернуться, успел изобразить на лице дурацкую улыбку. И все равно боялся, что не смогу сдержаться.

Я медленно повернулся на каблуках. Его глаза были пронзительно голубыми. Он не мигнул, когда мы встретились взглядами. И он не прочел, что я знаю, кто похитил меня вчера вечером.

— Перед вами Роб Финн, — произнес он своим чарующим телевизионным голосом, — жокей, победу которого на этой удивительной лошади вы только что видели. — Он говорил в ручной микрофон, за которым тянулся длинный черный шнур, посматривая то на меня, то на установленную поблизости телекамеру. Красный глазок светился. Я мысленно пришпорил себя, приготовившись отпарировать любое его унижающее высказывание.

Он спросил:

— Думаю, вам приятно быть всадником на Образце?

— О, это было замечательно, — с чувством заявил я, стараясь, чтобы моя улыбка казалась еще ослепительнее. — Для любого жокея скакать на такой потрясающей лошади, как Образец, — огромное удовольствие. Конечно, — продолжал я дружелюбно, прежде, чем он меня прервал, — мне просто повезло. Все эти месяцы я заменяю Пипа Пэнкхерста, пока не срастется его нога. И сегодня победителем должен был быть он. Так что я рад сообщить: ему гораздо лучше, и он скоро снова займет свое место. — Я говорил искренне. — И хотя сам я буду занят меньше, конный спорт выиграет, когда чемпион вернется в строй.

Уголок рта Кемп-Лора дрогнул холодно:

— Последнее время дела у вас шли неважно…

— Да, неважнецки, — прервал я его мягко. — Ох уж эти полосы невезенья в скачках! Дуг Смит проиграл однажды девяносто девять скачек подряд. Как ужасно он должен был себя чувствовать! По сравнению с ним мои неудачи просто ерунда.

Его улыбка стала сползать.

— Так, значит, вы не очень волновались из-за… э-э… из-за этого невезенья?

— Ну, естественно, я не очень-то радовался. Но время от времени это случается с каждым. Надо только перетерпеть, пока снова не завоюешь победу. Вроде сегодняшней, — закончил я, улыбаясь в камеру.

— Но большинство считало, что это не просто невезенье, — позволил он себе резкость.

В его дружелюбно-товарищеской манере появилась трещина — мгновенная вспышка трудно контролируемого бешенства. Это принесло мне величайшее удовлетворение. И я улыбнулся ему еще оживленнее:

— Когда дело касается кармана, люди готовы поверить чему угодно. Боюсь, многие потеряли свои денежки, ставя на тех лошадей, на которых скакал я… А когда проигрывают, винят только жокея…

Он был вынужден слушать, как я чиню дырки в моей репутации, проделанные им. И не мог прервать, не показав себя плохим спортсменом: ничто не вредит популярности телекомментатора более, чем неспортивное поведение.

Кемп-Лор стоял боком к камере. Теперь он повернулся так, чтобы быть рядом — с левой стороны. И в том, как он сжал губы, я заметил какую-то жестокость — и это подготовило меня.

Широким жестом — на телеэкране это должно выглядеть как искреннее дружелюбие — он тяжело уронил правую руку мне на плечи. Большим пальцем уперся в шейный позвонок, а остальные жали мне спину.

Я пытался стоять неподвижно, обернувшись к нему и мило улыбаясь. Ничто в жизни не далось мне с таким трудом.

— Расскажите нам немного о скачке, Роб, — приблизив левую руку с микрофоном, попросил он. — Когда вы подумали, что сможете победить?

Его рука весила тонну: ноша почти невыносимая для моих страдающих мышц. Я с трудом собрался с мыслями.

— О… мне кажется, на подходе к последнему забору, я подумал, что у Образца хватит силы победить Изумрудину на прямой. Понимаете, Образец вполне может под конец развить такую скорость.

— Да, несомненно!

Его пальцы впились в мою спину еще глубже. Он встряхнул меня.

Выглядело это, как дружеский толчок. Но голова у меня закружилась, все поплыло перед глазами. И все же я продолжал улыбаться, отчаянно стараясь сосредоточиться на ясном, красивом лице, которое было так близко от меня. И увидев разочарование в его глазах, я был вознагражден. Он-то знал, какие под его пальцами, под двумя тонкими трикотажными рубашками ужасные ссадины. И как они болят, если до них дотронуться.

Но он не знал другого — чего мне стоило освободиться там, в кладовой. Пусть он думает, будто это было так — раз плюнуть. Или веревки соскочили сами, или крюк свалился с потолка.

Он силился быть разговорчивым, вести себя обычно.

— И какие планы у Образца на будущее?

Телевизионное интервью шло своим, проторенным путем.

— В Челтенхэме будет разыгрываться Золотой Кубок.

Не могу сказать, прозвучал ли мой ответ так же невозмутимо.

— И вы надеетесь скакать там снова? — Ему стало трудно делать вид, что симпатизирует мне.

— Поправится ли Пип к тому времени… А если он еще не выздоровеет, захотят ли лорд Тирролд и мистер Эксминстер, чтобы это был я. Но, разумеется, я буду счастлив, если предоставится такая возможность.

— По-моему, вам еще ни разу не удавалось участвовать в розыгрыше Золотого Кубка? — прозвучало так, будто я годами безуспешно вымаливал лошадь.

— Нет, ни разу, — согласился я. — Но с тех пор, как я начал участвовать в скачках, Золотой Кубок разыгрывали всего два раза. Так что, если я все-таки попаду так скоро на это состязание, — считайте мне здорово повезло.

У него от ярости раздулись ноздри. А я подумал удовлетворенно: получай, дружок. Разве ты забыл, как недавно я стал жокеем? Ты хотел видеть меня мертвым! Так бесись теперь…

И все же он достаточно владел собой, чтобы соображать: если он сильнее нажмет мне на плечи, я смогу догадаться, что это не случайно.

Возможно, если бы он меньше владел собой в эту минуту, я был бы снисходительнее к нему позже. Если бы ярость прорвалась-таки сквозь его профессиональную любезность, и он открыто вонзил ногти мне в спину, я, возможно, поверил бы, что он попросту сумасшедший. Но он слишком хорошо управлял собой, точно зная, когда нужно остановиться.

Так что в конце концов я пренебрег предупреждением Клаудиуса Меллита насчет мягких перчаток.

Заканчивая свою передачу, Кемп-Лор в последний раз встряхнул меня, что выглядело весьма естественно, и уронил руку с моих плеч. Мысленно я повторил десяток самых непристойных ругательств, какие только знал. После чего ипподром прекратил свои попытки кружиться и остановился: кирпич и известка, люди и трава — все вновь обрело четкие очертания.

Оператор на вышке поднял большой палец, и красный глазок камеры погас.

Кемп-Лор обернулся ко мне:

— Ну вот и все. Нас выключили.

— Спасибо, Морис. — Я старательно изобразил теплую улыбку. — Это как раз то, что мне было нужно: победить в большой скачке и получить телеинтервью с вами, чтобы закрепить победу. Вы сделали для меня все, что могли! — Я тоже спешил посыпать соли на его рану.

Он одарил меня взглядом, в котором победила выработанная привычка очаровывать. Потом резко повернулся и зашагал прочь, таща за собой черный микрофонный шнур.

Трудно сказать, кто из нас пострадал больше.

XV

Половину следующего дня я провел в постели Джоан. К несчастью, в одиночестве.

Она угостила меня на завтрак чашкой кофе, одарила ласковой улыбкой и приказала спать. И я лениво подремывал в пижаме, купленной ею. Лежа на ее собственной подушке, видел во сне ее. Ничем другим я не занимался, если не считать, что мыслями о Кемп-Лоре поднимал свое кровяное давление.

Накануне вечером мне еще пришлось отвезти на такси Тик-Тока и его сногсшибательную красотку к «Белому медведю» в Аксбридж, где, как я и представлял, на стоянке одиноко скучал брошенный «мини-купер». Я был рад увидеть маленький «мини» целым и невредимым. Замечания Тик-Тока насчет моего небрежного обращения с нашей общей собственностью быстро иссякли, когда он обнаружил часы, бумажник и другие вещи из моих карманов в отделении для перчаток. А мой пиджак, пальто и моток белой нейлоновой веревки на заднем сиденье.

— Какого черта тебе вздумалось оставлять здесь все это? — едва выговорил он. — Удивительно, что их не свистнули вместе с машиной.

— Это все северо-восточный ветер. Понимаешь, это как у лунатиков, — ответил я серьезно. — Вечно я совершаю какие-то безумные поступки, когда дует северо-восточный ветер.

Он перенес пиджак и пальто в такси. Затем рассовал все мелкие вещички в карманы моих брюк, а часы Сунул мне в руку.

— Можешь дурачить кого-нибудь другого, приятель! Но ты же весь день выглядел, как еле-еле подогретый покойник. Нет, все это как-то связано… Потом, новые перчатки… ты же их обычно не носишь. Что стряслось, старина?

— А ты задумайся над этим, если у тебя нет дела поинтереснее, — дружелюбно ответил я, садясь в такси. И указал глазами на его шикарную милашку.

Он засмеялся, махнул рукой и пошел усаживать ее в «мини-купер».

Водитель такси ставил на трех победителей и был в добром расположении духа. Он довез меня до Джоан и даже не ворчал, что пришлось дать крюка. Когда, расплачиваясь, я щедро сунул ему на чай, он спросил:

— Вы тоже выиграли?

— Да. Образец.

— Забавная это штука. Я и сам ставил на него, раз вы сказали, что не всякому слуху верь. И вы оказались правы. Этот парень, Финн, вовсе не выдохся. Он сказал, как дьявол. Думаю, он еще вернет мне мои деньжата.

Глядя, как исчезают огни его машины, я был до смешного счастлив. И спокоен. Победа в этой скачке стоила всех нечеловеческих усилий. Таксист, не зная, с кем говорит, одарил меня сознанием, что я снова котируюсь у британской публики.

Но сутки, самые утомительные в моей жизни, еще не кончились. Моя заботливая кузина привезла своего доктора к себе. И меня уже ждал грубоватый шотландец с мохнатыми бровями и тройным подбородком. Ни он, ни Джоан не обратили внимания на все мои протесты. Меня усадили на стул и сняли всю мою одежду. Затем размотали с запястий пропитанные кровью повязки. И комната закружилась — как раньше Аскот, а я скатился на пол, в состоянии, близком к обмороку.

Шотландец поднял меня, водворил на стул и велел быть мужчиной.

— Вы же потеряли всего лишь капельку кожи, — пояснил он сурово.

Я слабо засмеялся, но и это не произвело на него впечатления. Это был невеселый тип. Когда я наотрез отказался отвечать, что со мной случилось, он поджал губы, так что все его подбородки затряслись. Но он умело забинтовал меня и дал болеутоляющие таблетки. А уж после его ухода я улегся в постель и провалился в небытие.

Почти весь следующий день Джоан посвятила живописи. Когда я наконец проснулся, часа в четыре, — она тихонько напевала у мольберта: грустная шотландская баллада, мягкая и печальная. Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Если она заметит, что я проснулся, то замолчит. Ее голос звучал идеально даже на самых низких нотах. Настоящий представитель семейства Финнов — ничего не делает вполсилы.

Она начала другую балладу: «Я знаю, куда я иду, и знаю, кто идет со мною. Я знаю, кого я люблю, а милый знает, кто будет его женою. Говорят, что он черен, как грех, но по мне он красивее всех…» Она вдруг бросила палитру и кисти и ушла в кухню.

— Джоан! Я умираю с голоду!

Она засмеялась, но смех закончился рыданием. Справившись с собой, она ответила:

— Ладно. Сейчас приготовлю что-нибудь.

Когда дразнящие запахи донеслись из кухни, я встал, оделся и снял простыни. В ящике было чистое белье, и я приготовил ей свежую постель.

Она тут же все заметила.

— Ты, вероятно, плохо спала… и глаза красные. Диван тебе не годится.

— Это не из-за… — начала она и замолчала. — Давай поедим.

— Тогда в чем же дело?

— Ни в чем. Замолчи и ешь.

Я послушался.

Она смотрела, как я доел все до крошечки.

— Ясно — ты чувствуешь себя лучше!

— О да! Гораздо. И это все ты.

— Ты не собираешься ночевать здесь сегодня?

— Нет.

— Ты можешь попробовать лечь на диване, — произнесла она ровным голосом. — Я бы хотела, чтоб ты остался, Роб.

Неужели ее нежные песни, и то, что она плакала в кухне, и ее нежелание отпустить меня — все это могло означать, что она вдруг почувствовала… И наше родство мешает ей больше, чем она привыкла думать. Если с ней происходило как раз это — покидать ее нельзя.

— Ладно, — улыбнулся я. — Я остаюсь. На диване.

Она сразу оживилась и рассказала мне, как выглядела по телевизору скачка и последовавшее за ней интервью.

— В начале передачи он заявил, что появление твоего имени на табло кажется ему ошибкой. Он слышал, что тебя нет на ипподроме. Я даже начала волноваться, что ты все-таки не доехал. А после вы были похожи на закадычных друзей. Когда стояли рядышком и его рука лежала у тебя на плечах. И ты улыбался ему, так, будто в его глазах сияло солнце дружбы. Как тебе это удалось? Он же пытался тебя подколоть, правда? Мне так показалось. Но, может быть, из-за того, что я знала… — Она замолчала на полуслове и совершенно другим, трезвым, деловым тоном спросила: — Что ты собираешься с ним сделать?

Я сказал. Она была потрясена:

— Нет, ты не сможешь! — (Я только улыбнулся). Она вздрогнула. — Мда, не знал он, на что идет, когда взялся за тебя.

— Ты поможешь мне? — спросил я. Ее помощь была бы очень существенна.

— Может, ты передумаешь и обратишься в полицию?

— Нет, нет и нет!

— Но то, что ты задумал… это… сложно и потребует большой работы. А вдобавок и дорого.

— И все же… Ты проведешь для меня этот разговор по телефону?

Она вздохнула:

— А ты не думаешь, что смягчишься, когда заживут все ссадины?

— Надеюсь, что нет.

— Я подумаю, — сказала Джоан, вставая и собирая грязные тарелки.

Она не позволила помочь ей. Так что я подошел к мольберту посмотреть, над чем она работала весь день. И был несколько взволнован, обнаружив, что это портрет моей матери, сидящей за роялем.

— Боюсь, он не очень удачен, — заметила она, войдя в комнату. — Что-то не ладится с перспективой.

— Когда ты его начала?

— Вчера днем.

Мы помолчали.

— Тебе не поможет, если ты станешь уверять себя, что испытываешь ко мне материнские чувства. (Она вздрогнула от удивления). Мне не нужна материнская опека. Мне нужна жена.

— Я не могу… — начала она, у нее перехватило горло.

Пожалуй, я поторопился и слишком сильно нажал на Джоан. А она вдруг схватила тряпку, пропитанную скипидаром, и стала соскребать еще влажные краски.

— Ты видишь слишком много, — объявила она. — Больше, чем я сама.

Сделав над собой усилие, я улыбнулся ей. И она, улыбнувшись в ответ, вытерла руки тряпкой и повесила ее на мольберт.

— Ладно, я проведу этот разговор по телефону, — согласилась она. — Ты можешь начинать… делать, что задумал.

…На следующее утро я поехал повидаться с Грэнтом Олдфилдом. Из-за сильного ночного мороза (что означало отмену дневных скачек) деревья и дорожные обочины покрылись сверкающим инеем. И я получил удовольствие от этой поездки, несмотря на то, что рассчитывал на прием столь же леденящий, как и погода.

Я прошел через запущенный сад и потянул начищенную до блеска ручку звонка. Опрятная темноволосая женщина в зеленом шерстяном платье взглянула на меня вопросительно.

— Я приехал… Я хотел повидать… Не скажете ли, где я могу найти Гранта Олдфилда?

— Он здесь живет. Я его жена. Одну минуточку, я его позову. А как передать, кто его спрашивает?

— Роб Финн.

— О! — удивленно воскликнула она и приветливо улыбнулась. — Входите же! Грэнт будет рад повидаться с вами.

Я сомневался в этом. Но все же вошел в маленькую прихожую, и она захлопнула за мной дверь. Все кругом блестело: казалось, это совсем не тот дом, который я помнил. Она провела меня в кухню — в еще одно сверкающее чистотой помещение.

Грэнт сидел за столом и читал газету. Увидев меня, расплылся в удивительной приветственной улыбке. Он как-то усох и постарел, но был уже почти здоров.

— Как поживаешь, Грэнт? — спросил я неловко.

— Спасибо, Роб, мне гораздо лучше. Уже две недели, как я дома.

— Он попал в больницу, — объяснила жена, — на следующий день, как вы привезли его домой. Доктор Пэрнел написал мне, что Грэнт болен и не может с собой справиться. Ну я и вернулась. — Она улыбнулась мужу. — А теперь все будет хорошо. Грэнт получил работу. Через две недели он начнет продавать игрушки.

— Игрушки? — поразился я.

— Да. Считают, ему нужно делать что-то, не имеющее отношения к лошадям. Иначе он снова начнет нервничать.

— Мы очень благодарны тебе, Роб, — подтвердил Грэнт.

Видя мое удивление, его жена пояснила:

— Доктор Пэрнел объяснил мне, что вы имели полное право отправить его в полицию.

— Я пытался убить вас, — произнес Грэнт недоумевающе, будто он никак не мог понять, что тогда чувствовал. — Я действительно пытался убить вас!

— Доктор Пэрнел говорит, если бы вы были другим человеком, Грэнт кончил бы в тюремном сумасшедшем доме.

— Похоже, доктор Пэрнел наговорил лишнего.

— Он хотел, чтобы я поняла, — сказала она улыбаясь. — Если уж вы дали Грэнту еще один шанс, то и я должна была поступить так же.

— Вас не взволнует, если я спрошу, как вы потеряли работу у Эксминстера?

Миссис Олдфилд защищающе придвинулась к нему.

— Не надо вспоминать снова, — с беспокойством попросила она, — про все эти обиды и унижения.

— Не бойся, любимая. — Грэнт обнял ее за талию. — Валяйте, Роб!

— Я верю, что вы не лгали, когда сказали Эксминстеру, что не продавали информацию профессиональному скаковому игроку Лаббоку. Но Лаббок получал ее от кого-то и расплачивался за нее. Кому же он платил на самом деле, если считал, что платит вам, — вот что надо выяснить.

— Все не совсем так, Роб. Я сам над этим голову ломал, и ездил к Лаббоку, и страшно разозлился на него… — Он улыбнулся печально. — И Лаббок мне признался, что пока Джеймс Эксминстер не сообщил ему, он точно не знал, у кого покупает. Он предполагал, что, возможно, это я. Но он получал сообщения по телефону и посылал мне плату на имя Робинсона — на адрес какого-то почтового отделения в Лондоне. Он, конечно, не поверил, что я об этом и понятия не имею. Он просто подумал, что я не сумел как следует замаскироваться, а теперь пытаюсь выкрутится из беды.

Самое удивительное, что в голосе Грэнта начисто отсутствовала горечь. Пребывание а больнице, а возможно, и сама болезнь совершенно изменили его личность.

— Можете дать мне адрес Лаббока?

— Он живет в Солихул, — медленно ответил Грэнт. — Дом я бы, наверное, узнал. Но название улицы не помню.

— Я найду. Для вас будет важно, если я докажу, что вы все время говорили правду?

Лицо его как бы ожило изнутри:

— Будет! Вы не можете себе представить, что такое потерять работу за грехи, которых ты никогда не совершал. И если при этом никто тебе больше не верит.

Я не стал признаваться, что слишком хорошо знаю это. Сказал только:

— Ну, тогда я сделаю все, что смогу.

— Но ты не вернешься к скачкам, — встревоженно спросила его жена. — Не начнешь все сначала?

— Нет, любимая. Не волнуйся, — спокойно ответил он. — Я с удовольствием буду продавать игрушки.

Я проехал тридцать километров до Солихула, нашел номер Лаббока в телефонной книге и позвонил. Ответила женщина: его нет дома, но если нужен срочно, его можно найти в отеле «Королевы» в Бирмингеме.

Каким-то чудом я нашел место для машины у самого отеля. Написал записку: не может ли мистер Лаббок уделить мне несколько минут. И передал записку портье. Тот сообщил:

— Несколько минут назад он с другим джентльменом вошел в ресторан. Эй, Дики, отнеси записку мистеру Лаббоку!

Мальчик-рассыльный вернулся с ответом: мистер Лаббок встретится со мной в гостиной в два пятнадцать.

Он оказался упитанным пожилым господином с рыжеватыми усиками и тощей прядью волос, маскирующей лысину. Он принял предложенные мной коньяк и сигару с такой иронией, что я понял — он привык сам угощать жокеев, а не наоборот.

— Я хочу узнать насчет Гранта Олдфилда, — приступил я прямо к делу.

— Олдфилд? — пробормотал он, сбивая пламя с сигары. — О, да, я помню Олдфилда. — Он оглядел меня зорким взглядом. — Вы… э-э… все еще работаете для той же фирмы, не так ли? Хотите сделку? Почему бы и нет? Я буду платить вам проценты за каждого победителя, которого вы подскажете.

— Так вы платили и Олдфилду?

— Да.

— А деньги вы передавали ему лично?

— Нет. Но он и не хотел этого. Он был очень скрытен и все обусловил по телефону. Сказал, что его зовут Робинсон, просил платить ему чеком и высылать на почтовое отделение.

— На какое именно?

Лаббок отхлебнул коньяку и окинул меня оценивающим взглядом:

— А зачем вам это?

— Стоящая идейка! — кинул я небрежно.

Он пожал плечами.

— Где-то в пригороде Лондона, но точно не помню. Столько времени прошло. Седьмое отделение или двенадцатое? Что-то в этом духе.

— У вас не записано?

— Нет, — решительно отверг он. — А почему вам не спросить у самого Олдфилда, если так нужно?

Я вздохнул.

— И сколько раз он вас информировал?

— Назвал мне примерно пять лошадей. Три из них пришли первыми. Вот в этих случаях я и посылаю ему деньги.

— Вы не были убеждены точно, что именно Олдфилд продает вам сведения?

— Все зависит от того, как понимать слово «точно». Я догадывался. А кто мог быть еще? Но, пожалуй, я не был в этом уверен, пока Эксминстер не заявил: «До меня дошло, что вы покупаете информацию у моего жокея». И я согласился, что покупаю.

— Значит, до этого вы никому не говорили, что Олдфилд продает вам сведения? Ни одному человеку?

— Нет, определенно нет. — Он одарил меня жестким взглядом. — В моей практике не принято широко сообщать о таких вещах. Особенно если ты не уверен в фактах абсолютно. Но в чем, собственно, дело?

— Ладно. Извините меня, мистер Лаббок. Я не собираюсь торговать информацией. Хочу только разгрести грязь, налипшую из Грэнта Олдфилда.

К моему удивлению, он лишь сыто причмокнул языком и сбил полдюйма пепла с сигары.

— Знаете, согласись вы снабжать меня информацией, я стал бы искать, где скрывается ловушка. Есть жокеи, которых можно подкупить. Но есть такие, которых не купишь. В моем деле нужно иметь интуицию. Так вот — он ткнул сигарой в мою сторону, — вы не из тех, кто продается.

— Благодарю, — пробормотал я.

— Ну и глупо. В этом же нет ничего противозаконного.

Я усмехнулся.

— Мистер Лаббок! Олдфилд — не Робинсон. Но его карьера и здоровье пострадали как раз из-за того, что вас и мистера Эксминстера уверили, будто Робинсон это и есть Олдфилд.

Он с сомнением пригладил рыжие усики.

Я продолжал:

— Олдфилд бросил конный спорт. Но для него по-прежнему важно, чтобы с его имени сняли этот позор. Вы поможете мне?

— Каким образом?

— Напишите заявление, что у вас не было никаких доказательств, что, платя Робинсону, вы на самом деле платите Олдфилду. И до Джеймса Эксминстера вы никому не говорили, кто такой Робинсон.

— И это все?

— Да.

— Хорошо. Такое заявление не причинит никому вреда. Но мне кажется, вы идете по ложному следу. Никто, кроме жокея, не станет так прятаться. Никто, кроме жокея, который рискует потерять работу, если это обнаружится… Но я напишу то, что вы хотите.

Он снял колпачок с авторучки, взял лист бумаги с грифом отеля и решительно написал все.

— Ну вот. Хотя я и не понимаю, что это может дать.

Я прочитал написанное, свернул листок и сунул себе в бумажник.

— Кто-то донес мистеру Эксминстеру, будто Олдфилд продает вам информацию. Если вы никому не говорили об этом — кто мог знать?

— О! — У него широко раскрылись глаза. — Понимаю. Да, да, понимаю. Робинсон знал. Но Олдфилд нипочем не стал бы рассказывать… следовательно, Олдфилд — не Робинсон.

— Примерно такая логика, — согласился я, вставая. — Мистер Лаббок, я чрезвычайно благодарен вам за помощь.

— К вашим услугам. — Он широко улыбнулся и помахал заметно уменьшившейся сигарой. — Встретимся на скачках.

XVI

Во вторник утром я купил бюллетень «Лошади и охотничьи собаки» и потратил немало времени, обзванивая тех, кто объявил о продаже скаковых лошадей. С тремя я договорился о встрече в ближайшие дни.

Позвонил одному фермеру, на лошадях которого я скакал иногда, и уговорил его одолжить мне на четверг лошадиный фургон.

Затем, взяв из рабочей шкатулки Джоан сантиметр, — сама она ушла на репетицию, — я поехал в конюшни к Джеймсу. Он был занят бумагами в своем кабинете. Огонь, недавно разожженный в камине, еще не успел справиться с промозглым холодом. Во дворе торопливо сновали замерзшие конюхи, уводя лошадей после второй утренней проводки.

— Сегодня снова не будет скачек, — заметил Джеймс. — Хотя нынешней зимой нам пока везло.

Он встал, потер руки и протянул их к неразгоревшемуся огню.

— Тут мне звонили некоторые владельцы лошадей, — сообщил он. — Теперь они снова хотят вас. Я им сказал, — он взглянул на меня из-под бровей, зубы блеснули в улыбке, — что удовлетворен вашей ездой и что в состязании за Золотой Кубок на Образце поскачете вы.

— Это правда?

— Да. — Глаза его засияли.

— Но… а Пип?

— Я объяснил ему, что не могу снять вас с лошади после того, как вы выиграли приз «Королевской охоты» и Зимний Кубок. Пип согласен. Я договорился с ним, что он начнет работать через неделю после Челтенхэма. Он успеет провести несколько скачек до Большого Национального. Будет скакать на моем жеребце, на котором выступал в прошлом году.

— Он пришел шестым, — припомнил я.

— Верно. У меня достаточно лошадей, чтобы и вы, и Пип были загружены основательно. Кроме того, вас, конечно, будут приглашать и другие тренеры.

— Не знаю, как и благодарить вас.

— Себя благодарите, — сардонически усмехнулся он. — Вы это заслужили.

Наклонившись, он подбросил в камин кусок угля.

— Джеймс! Не напишите ли вы для меня кое-что?

— Написать? О, вы получите контракт на следующий сезон — такой же, как у Пипа.

— Я не это имею в виду, — проговорил я неловко. — Совсем другое… Не напишете ли просто, что это Морис Кемп-Лор рассказал вам, как Олдфилд продает информацию. И что он узнал это от Лаббока.

— Написать?

— Да.

— Не понимаю… — Он пристально поглядел на меня и пожал плечами. — Ну, ладно.

Сел за конторку, взял лист бумаги с его именем и адресом и написал то, что я просил.

— Подпись и дата нужны?

— Неплохо бы.

Он промокнул листок.

— Что хорошего из этого может получиться? — спросил он, вручая мне заявление.

Я вынул бумагу, подписанную Лаббоком, и подал ему. Он прочел ее три раза.

— Господи! Это невероятно! А если бы я сам решил выяснить все у Лаббока? На какой же риск шел Морис!

— Риск не столько уж велик. Вам и в голову не пришло бы проверить то, что он преподнес как дружеское предупреждение. В общем, эта мина сработала — Грэнт получил расчет.

— Я очень сожалею об этом, — медленно выговорил Джеймс. — Я хотел бы как-то исправить…

— Напишите Грэнту и объясните все, — предложил я. — Он будет рад этому больше всего на свете.

— Сделаю, — пообещал он.

— В субботу утром эти документы окажутся у старшего распорядителя. Наверное, они недостаточно убедительны для судебного разбирательства. Но их хватит, чтобы столкнуть милейшего Кемп-Лора с пьедестала.

— Думаю, вы правы. — Он серьезно поглядел на меня. — Но почему нужно дожидаться субботы?

— Я… Я еще не буду готов до тех пор.

Он не настаивал. Мы вышли во двор поглядеть на лошадей. Джеймс отдавал распоряжения, ругал, хвалил спешащих конюхов. Я вдруг понял, насколько привык к тому, как умело поставлено здесь дело. И как приятно ощущать себя его частицей.

Мы медленно шли вдоль денников, и Джеймс заглянул в кладовую — обговорить с Сидом завтрашнюю отмену скачек. Неожиданно для себя я застыл на пороге: входить внутрь мне не хотелось. И хотя понимал, что это глупо, — заставить себя войти не мог. С потолка, в центре свисали крюки для снаряжения. На двух изогнутых лапах, безобидно покачиваясь, висели грязные уздечки. Я повернулся к ним спиной, уставился на аккуратно убранный двор и подумал: «Смогу ли я когда-нибудь смотреть на эти крюки спокойно?»

Примерно в миле от конюшен, на вершине одного из поросших травой, округлых холмов стоял принадлежащий Джеймсу коттедж смотрителя. Б прошлом этот домик предоставляли служителю, наблюдавшему за проминкой лошадей. Но так как там не было ни электричества, ни удобств, новый служитель предпочел более комфортабельный дом в долине.

Заброшенная дорога огибала холм по склону, поднимаясь вверх и снова опускаясь вниз, чтобы мили через четыре влиться в шоссе, которое никуда не вело. Пользовались им лишь две фермы и владельцы загородного дома. И потому это был обычный маршрут для утренней проминки лошадей.

Расставшись с Джеймсом, я подъехал к коттеджу. Раньше я, проезжая мимо, видел лишь часть глухой стены. Теперь я обнаружил четырехкомнатный домик с небольшим огороженным палисадником. От ворот к двери вела узкая дорожка. В каждой комнате по окну. Две выходят на фасад, две — на заднюю сторону.

Войти без ключа не составляло никакого труда — почти все стекла в окнах были выбиты. Открыв окно, я влез в дом.

Внутри пахло гнилью. Но стены и пол оказались в хорошем состоянии.

Входная дверь вела в небольшой холл, из которого можно войти во все четыре комнаты. Все это было так удобно для меня, словно я сам проектировал.

Обогнув дом, я достал сантиметр и измерил окна — три фута в высоту, четыре — в ширину. Затем вернулся к фасаду, сосчитал разбитые стекла и измерил их. Когда все это было проделано, я вернулся к Джеймсу и попросил его сдать мне коттедж на несколько дней.

— Можете пользоваться им сколько хотите, — рассеянно согласился он, занятый своими бумагами.

— А можно застеклить окна и поставить новый замок?

— Ради бога. Делайте что хотите.

Поблагодарив его, я отправился в Ньюбери. Там, в магазине стройматериалов, подождал, пока приготовят десять кусков стекла, замазку, несколько водопроводных труб определенной длины, шурупы, большой висячий замок, мешок с цементом, банку зеленой краски, нож для замазки, отвертку, мастерок и малярную кисть. Нагруженный всем этим добром, я вернулся к коттеджу.

Выкрасил входную дверь и оставил ее открытой для просушки. В одной из задних комнат выбил все еще оставшиеся стекла. Затем развел изрядную порцию цемента и укрепил с его помощью поперек окна шесть кусков водопроводной трубы. А в доме к дверям этой комнаты накрепко привинтил скобы для висячего замка. С внутренней же стороны отвинтил дверную ручку и унес.

Оставалось застеклить окна фасада. Пришлось отковыривать всю старую замазку и вмазывать свежую. Но, наконец, и это было сделано. Теперь коттедж выглядел куда веселее и приветливее.

Я вывел машину из кустов, за которыми ее спрятал, и отправился в Лондон.

Врач-шотландец попивал джин в обществе Джоан.

— Вы должны были посетить меня вчера, помните?

— Я был занят.

— Я только взгляну на ваши запястья. — Отставив джин, он решительно размотал бинты. На них снова выступила кровь. — Вам следует поберечь руки. Иначе они не заживут. Что вы опять делали?

Я мог бы ответить: завинчивал винты, выковыривал старую замазку и замешивал цемент. Но вместо этого буркнул довольно угрюмо:

— Ничего такого особенного…

В раздражении он шлепнул повязку с такой силой, что я вздрогнул. Закончив, сказал:

— Теперь дайте им покой. И, пожалуйста, ко мне в пятницу.

— В пятницу меня не будет в Лондоне.

— Тогда в субботу утром. И обязательно!

Он схватил свой бокал, залпом допил джин и дружески попрощался с Джоан.

Выпроводив его, она со смехом вернулась в комнату.

— Обычно он не такой колючий. Но он подозревает, что ты принял участие в какой-то отвратительной оргии, поскольку не хочешь рассказывать…

— И он прав, черт побери, — мрачно подтвердил я.

И на третью ночь я улегся спать на диване. И, лежа в темноте без сна, прислушивался к мягкому дыханию Джоан. Каждый вечер она спрашивала нерешительно: не останусь ли я у нее еще на одну ночь? А так как я и не собирался уходить, то всякий раз соглашался немедленно, хотя давалось мне это все труднее.

Я мог легко избежать мучений, отправившись спать в свою собственную постель в доме моих родителей. И если не делал этого — то сам виноват.

В среду утром я поехал в крупное фотоагентство и спросил фотографию сестры Кемп-Лора, Алисы. Мне предложили целую кучу — от снимков анфас, сделанных на Охотничьем балу, где она в платье из пятнистого шелка, до снимков сзади: Алиса берет последний барьер. Поразительная девушка — темноволосая, с высоко поднятыми скулами, маленькими жесткими глазами и плотно сжатым, агрессивным ртом. Держись от таких подальше! Я купил снимок, где она в костюме для верховой езды наблюдает какие-то охотничьи испытания.

В финансовой конторе, ведущей дела моих родителей, я воспользовался пишущей машинкой и фотокопировальным аппаратом. Напечатал краткий отчет о действиях, предпринятых Кемп-Лором против Гранта Олдфилда. Отметив, что из-за обвинений Кемп-Лора Олдфилд потерял работу и провел три месяца в психиатрической лечебнице.

Отпечатав десять экземпляров этого документа, я на фотокопировальном аппарате сделал десять копий со свидетельством Лаббока и Джеймса. И вернулся к Джоан.

Ей я показал снимок Алисы Кемп-Лор и объяснил, кто она.

— Ничуть не похожа на брата! Выходит, контролер в Челтенхэме не ее видел.

— Нет, не ее. Это был сам Кемп-Лор. Ты можешь нарисовать его портрет с этим шарфом на голове?

Она нашла кусок картона и, сосредоточившись, набросала углем лицо, которое я видел теперь даже во сне. Пририсовала шарф, изобразив двумя штрихами выбившиеся на лоб завитки волос. Потом долго разглядывала свою работу и резче подчеркнула губы.

— Губная помада, — объяснила она. — А как насчет одежды? — Уголь замер около шеи.

— Галифе и спортивная куртка — одинаково выглядят на мужчинах и на женщинах.

— Ах, черт! Все так просто! Шарф на голову, мазок губной помады — и всем известный Кемп-Лор мгновенно исчезает.

Она пририсовала воротник и галстук, очертила отвороты и плечи куртки. Рисунок превратился в портрет хорошенькой девушки, одетой для верховой езды. У меня мурашки пошли по коже. Джоан смотрела на меня сочувственно:

— Все равно, он здорово рисковал, переодевшись женщиной.

— Не думаю, чтобы он маскировался хоть на минуту дольше, чем нужно. Только чтобы доехать неузнанным от Тимберли до Челтенхэма.

Я взял десять больших конвертов и вложил в каждый по экземпляру документов. Один я адресовал старшему распорядителю скачек, а другие — влиятельным членам Национального комитета по конному спорту, директору телевизионной компании, Джону Баллертону и Корину Келлару. Пусть убедятся, что у их идола глиняные ноги. Ещё экземпляр — Джеймсу. И последний — для самого виновника торжества — Мориса Кемп-Лора.

— А он не подаст на тебя в суд за клевету? — Забеспокоилась Джоан.

— Ни малейшей возможности!

Девять запечатанных конвертов аккуратной стопочкой сложил на полку, а десятый, без марки, для Кемп-Лора, сунул сбоку.

— Мы отправим все эти в пятницу. А тот я сам отдам ему в руки.

В четверг, в восемь тридцать утра, Джоан провела тот телефонный разговор, от которого так много зависело.

Я набрал домашний номер Кемп-Лора. Длинные гудки, потом щелчок и голос автоматического устройства предложил записать наше сообщение.

— Нет дома! Проклятье!

По номеру отца Кемп-Лора в Эссексе вскоре кто-то ответил. Джоан закрыв рукой микрофон, шепнула:

— Он там. Его пошли звать. Я… Надеюсь, я не испорчу дела?

Я ободряюще покивал ей. Мы уже тщательно прорепетировали все, что она должна была сказать.

— О? Мистер Кемп-Лор? — не пережимая, она великолепно воспроизвела акцент лондонского кокни. — Вы меня не знаете. Только я подумала, а вдруг смогу сообщить вам кое-что такое, завлекательное. А вы вставите это в свою передачу под конец, посреди новостей. Я обожаю вашу передачу, правда, правда! Ух, до чего же лихо вы…

Послышался его голос, оборвавший словесный поток.

— Какая информация? — повторила Джоан. — О, знаете, все болтают насчет того, что спортсмены принимают бодрящие таблетки и уколы. Ну, а я подумала, может, вам будет интересно узнать и насчет жокеев, которые тоже этим увлекаются… Я точно знаю про одного жокея, но думаю, они все этим пользуются, если покопаться… Какой жокей? О… А, ладно… Робби Финн, про которого вы по телеку выступали — в субботу, после его победы. Так ведь накачался этих таблеток по горло — неужто вы не заметили? Вы стояли от него так близко, я думала, расчухаете… Откуда я знаю? Ну, уж это точно… Ну… мне не очень-то ловко говорить. Но я сама, да, сама разок доставала для него. Я в аптеке служу… понимаете, убираю там. И он сказал мне, что взять и сколько. И я ему притащила. Но, понимаете, не хочу влететь в неприятность. Нет, лучше я повешу трубку… Не вешать?.. Но вы не проябедничаете, что это я стащила лекарство? Почему захотела рассказать?.. Ну, если он такой тип, что больше ко мне не приходит, — вот почему. — В ее голосе отчетливо зазвучала ревнивая злоба. — И это после всего, что я для него сделала… Я хотела в одну газетку сообщить. Но подумала, сначала узнать, может, вас это больше заинтересует. Я могу все-таки им капнуть, если вы не… Проверить? А что вы хотите проверить?.. Не можете по телефону? Ну ладно, приезжайте ко мне, если хотите… Нет, не сегодня… Нынче я целый день на работе… Лучше завтра утром. Как добраться? Ну, поедете в Ньюбери и оттуда вбок до Хангерфорда… — Она подробно диктовала ему, а он записывал. — И там всего один коттедж, не спутаете. Ладно, буду вас ждать к одиннадцати. Договорились. Как меня зовут?.. Дорис Джонс. Да, конечно, миссис Дорис Джонс… Ну, пока.

Послышались гудки разъединения.

Джоан медленно положила трубку.

— Рыбка на крючке, — сказала она.

Когда открылись банки, я поехал и взял со счета сто пятьдесят фунтов. Джоан правильно говорит — мой план сложен и стоит дорого. Но сложные и дорогостоящие планы верно послужили Кемп-Лору. А я лишь волей-неволей копировал его методы. Денег я не жалел — я боролся за свою жизнь и за жизнь товарищей и должен был отплатить ему той же монетой.

К полудню я добрался в Бедфордшир. Лошадиный фургон уже стоял во дворе наготове. Еще я купил у фермера пару охапок соломы и сена. Пообещав вечером пригнать фургон, я отправился по объявлению «Лошади и охотничьи собаки».

Первый соискатель, старый мерин из Нортэмптоншира, так хромал, что едва мог выползти из своего денника и не стоил того, что за него просили. Я покачал головой и направился в Лейстершир.

Второе свидание — с коричневой кобылой. Крепкие ноги, но сильная одышка. Ей лет двенадцать — крупная, неуклюжая, хотя и послушная. А на вид совсем неплоха. Ее продавали только потому, что она не бегала так быстро, как хотелось ее честолюбивому хозяину. Я поторговался и, спустив цену до восьмидесяти пяти фунтов, заключил сделку. Затем погрузил Застежку (так звали кобылу) в фургон и снова повернул к югу, в Беркшир.

В половине шестого я подогнал фургон и остановился у кустов позади коттеджа. Застежке предстояло дожидаться в фургоне, пока я застелю соломой пол в комнате с зарешеченными окнами, наполню ведро дождевой водой и брошу в угол охапку сена.

Кобыла оказалась нежной и ласковой старушкой. Она послушно выбралась из фургона, без сопротивления миновала палисадник и вошла в коттедж, в приготовленную для нее комнату. Я дал ей сахару и погладил уши, а она игриво толкнула меня головой в грудь. Убедившись, что она свыклась со своим необычным денником, я закрыл дверь и запер Застежку на замок.

Затем я снаружи подергал трубы — крепко ли держатся. Мороз мог помешать цементу схватиться как следует. Но трубы укрепились — не сдвинуть.

Кобыла безуспешно пыталась просунуть морду через решетку. Я погладил ее по носу, и она шумно и удовлетворенно выдохнула. Потом повернулась, направилась в угол к сену и доверчиво начала жевать.

Я отнес остаток сена и соломы в одну из передних комнат, с трудом развернулся и поехал назад в Бедфордшир. Там я вернул фургон владельцу и, взяв напрокат машину, вернулся к Джоан.

Она спрыгнула с дивана, на котором читала до моего прихода, и нежно поцеловала меня в губы. Получилось это как-то само собой и поразило нас обоих. Я взял ее за плечи и увидел, как удивление в ее черных глазах сменилось смущением, а смущение — паникой. Я убрал руки и, отвернувшись, стал снимать куртку — чтоб дать ей прийти в себя. При этом небрежно кинул через плечо:

— Жилец водворен в коттедж. Большая коричневая кобыла с добрым характером.

— Я просто… рада, что ты вернулся.

— Вот и славно, — весело отозвался я.

— У меня есть грибы для омлета, — сообщила она более спокойным тоном.

— Грандиозно!

И я отправился в кухню.

Пока она жарила омлет, я рассказывал ей про Застежку.

Трудный момент миновал.

Она вдруг объявила, что утром поедет со мной в коттедж.

— Нет!

— Да! Он ждет, что миссис Джонс откроет ему дверь. И будет куда лучше, если это сделает она.

Переубедить Джоан я не смог.

— И еще вот что. Ты, верно, и не подумал о занавесках? А если хочешь, чтобы он вошел в дом, все должно выглядеть нормально. У него глаз острый, и он сразу учует подвох. — Она выудила из ящика какую-то ткань с набивным рисунком, взяла кнопки, ножницы, скатала большой старенький коврик, потом сняла со стены натюрморт.

— А это зачем?

— Чтобы обставить прихожую. Все должно выглядеть как следует.

— Ты гений, — сдался я. — Едем.

Мы сложили все, что она приготовила, около двери. К этому я добавил две коробки сахару, большой электрический фонарик и веник.

После того внезапного поцелуя диван показался мне еще более тоскливой пустыней, чем раньше…

XVII

Выехали мы рано, и когда добрались до коттеджа — не было девяти. До появления Кемп-Лора предстояло еще много дел.

Я спрятал машину за кустами, и мы внесли все привезенное в дом. Застежка была цела и невредима. Она обрадовалась нам и тихонько заржала. Пока я подбрасывал ей соломы и свежего сена, Джоан решила вымыть окна с фасада. Мне было слышно, как она напевает, смывая давнюю грязь.

Дав Джоан полюбоваться блеском стекол, я притащил краску и — занялся скучным делом — выцветшую черную краску и свежую замазку стал покрывать новой, ярко-зеленой.

Джоан разостлала в холле коврик. Потом она вбила гвоздь в стенку — под картину — как раз против входной двери; после этого она взялась за окна изнутри: развесила занавески.

Мы постояли у ворот, любуясь делом рук своих. Свежеокрашенный, с веселенькими занавесками, с картиной и ковром, видневшимся в полуоткрытую дверь, коттедж выглядел живым и ухоженным.

— У него есть какое-нибудь имя? — спросила Джоан.

— Его называют «Домик смотрителя».

— Лучше назовем его «Росянка».

— В честь победителя Большого Национального приза?

— Нет, есть такое растение — насекомоядное.

Я обнял ее за талию. И она не отстранилась.

— Будь осторожен, ладно?

— Буду, — успокоил я ее и взглянул на часы. Без двадцати одиннадцать. — Пойдем-ка в дом, вдруг он раньше приедет.

Мы вошли и уселись на остатках сена так, чтобы были видны ворота.

Минуту или две молчали.

— Ты замерзла? — Прошлую ночь опять были заморозки, а коттедж не отапливался. — Надо было привезти печку.

— Это не холод, это нервы.

Она уютно прижалась ко мне, и я поцеловал ее в щеку. Черные глаза взглянули печально и устало. А у меня вдруг появилось такое чувство, что если проиграю и на этот раз, то потеряю ее уже навсегда.

— Никто не запрещает браков между кузенами, — медленно выговорил я. — Закон разрешает их и церковь тоже. Будь в этом что-нибудь аморальное, они бы не допустили. Даже медики не возражают. — Я замолчал, а она все смотрела так же печально. Почти без всякой надежды я спросил: — Я чего-нибудь не понимаю?

— Я и сама не понимаю…

Тогда я решился:

— Я сегодня буду ночевать тут, в деревне, в своей берлоге. А утром прямо поеду на тренировку. Всю эту неделю я манкировал своими обязанностями…

Она выпрямилась, отбросив мою руку.

— Нет! Приезжай ко мне.

— Не могу. Не могу я больше!

Она встала и подошла к окну. Я не видел выражения ее лица.

— Это ультиматум? — спросила она потрясенно. — Или я выхожу за тебя замуж, или ты исчезнешь насовсем?

— Если и ультиматум, то невольный, — запротестовал я. — Но так дольше продолжаться не может.

— До этого уикэнда вообще не было никакой проблемы. Во всяком случае в отношении меня. Ты был чем-то запретным… вроде устриц, которых мой организм не принимает. Чем-то очень заманчивым, но недозволенным. А сейчас… сейчас все так, будто у меня возникла страсть к устрицам. И я в жуткой растерянности.

— Иди сюда, — настойчиво позвал я. Она подошла и снова опустилась на сено рядом со мной. Я взял ее за руку. — Ну, а других препятствий нет, чтобы выйти за меня? — Я затаил дыхание.

— Нет, — ответила она просто, без колебаний и раздумий на этот раз.

Я повернулся к ней, поднял к себе ее лицо и поцеловал — нежно, любовно.

Губы ее задрожали, но она не напрягалась и не отстранялась слепо, как неделю назад. И я подумал — если за семь дней могли произойти такие перемены… Значит, я не проиграл. Откинулся на сено, держа Джоан за руку, и улыбнулся ей.

— Все будет хорошо…

Она удивленно посмотрела на меня, уголки ее губ дрогнули.

— Я тебе верю, потому что не встречала человека более решительного. Ты всегда был таким. Тебе все равно, какой ценой достанется победа… Возьми участие в скачке в прошлую субботу. Или устройство этой западни. Или то, как ты провел целую неделю рядом со мной… Но я постараюсь, — уже более серьезно закончила она, — не заставлять тебя ждать чересчур долго.

Мы сидели на сене и разговаривали так спокойно, будто ничего не случилось — кроме чуда, открывшего человеку возможность надежно устроить свое будущее. И того, что рука Джоан лежала в моей руке и она не хотела убирать ее.

Время шло к назначенному часу.

— Я почти надеюсь, что он не приедет, — сказала она. — Этих писем было бы вполне достаточно.

— Ты не забудешь опустить их?

— Я хочу, чтобы ты разрешил мне остаться.

Я отрицательно покачал головой. Мы все сидели и смотрели на ворота. Минутная стрелка на моих часах уже миновала одиннадцать.

Пять минут двенадцатого. Десять минут…

— А вдруг он что-то заподозрил и узнал, что никакая Дорис Джонс не живет в домике смотрителя.

— Нет оснований для подозрений, — объяснил я. — Ведь в субботу к концу телеинтервью со мной он явно не знал, что попался. Джеймс и Тик-Ток обещали молчать пока про отравленный сахар. И уж Кемп-Лор не упустит возможности выяснить такую сокрушительную подробность, как подбадривающие таблетки… Так что явится, не беспокойся.

Четверть двенадцатого.

У меня напряглись все мускулы, будто я всем телом слушал, не едет ли он. Я попытался расслабиться. Бывают пробки на дорогах, аварии, объезды. Дорога дальняя, и он легко мог ошибиться, рассчитывая время.

Двадцать минут двенадцатого.

Джоан вздохнула. Мы молчали уже минут десять.

В полдвенадцатого она снова сказала:

— Нет, не приедет он…

Я не ответил.

Лишь в одиннадцать тридцать пять блестящий кремовый нос «астона-мартина» остановился у ворот, и Морис Кемп-Лор вышел. Он потянулся — устал от долгого сидения за рулем — и оглядел коттедж. В каждом движении чувствовалась аристократическая осанка.

— Послушай, какой он красивый! — выдохнула Джоан мне в ухо. — Какие рыцарские черты! На телеэкране он попроще. Когда человек выглядит таким благородным, трудно представить, какое зло он творит.

— Ему тридцать три. А Нерон умер в двадцать девять.

Кемп-Лор открыл калитку, прошел через двор и постучал в дверь.

Мы встали. Джоан стряхнула с юбки сено, перевела дыхание и, слегка улыбнувшись мне, неторопливо вышла в холл. Я последовал за нею и прислонился к стене, чтобы быть прикрытым дверью, когда она откроется.

Джоан облизала губы.

— Давай! — шепнул я.

Она отперла дверь.

— Миссис Джонс? — произнес медовый голос. — Простите, я немного опоздал.

— Входите, мистер Кемп-Лор. Так уж приятно видеть вас. — Оттенок кокни снова отчетливо прозвучал в ее голосе.

— Взаимно, — сказал он, подлаживаясь.

Джоан отступила в сторону шага на два, и Кемп-Лор оказался в холле.

Захлопнув дверь ногой, я схватил его сзади за локти, оттянув их назад и одновременно подталкивая его вперед. Джоан открыла дверь комнаты, где стояла Застежка. И я изо всех сил пнул его ногой в зад. Он пролетел внутрь и растянулся на соломе вниз лицом. Я щелчком запер дверь, в которую тут же начал дубасить Кемп-Лор.

— Выпустите меня! — кричал он. — Вы соображаете, что делаете?

— Тебя он не видел, — тихо сказала Джоан.

— Ну и пусть остается в неведении, пока я отвезу тебя к поезду в Ньюбери.

— А можно его так оставить?

— Я скоро вернусь, — пообещал я. — Поехали.

Прежде чем отвезти ее, я отогнал машину Кемп-Лора с дороги — чтобы она скрылась за кустами. Меньше всего я хотел, чтобы какой-нибудь любопытный местный житель сунулся в дом, выяснять в чем дело. Отвезя Джоан на станцию, я прямиком вернулся назад — двадцать минут туда, двадцать обратно. И снова упрятал машину в кустах.

Спокойным шагом я обогнул коттедж.

Руки Кемп-Лора, просунутые сквозь оконные переплеты, вцепились в решетку из труб. Он яростно тряс их, но они и не шелохнулись.

Увидев меня, он сразу прекратил попытки. И гнев на его лице сменился отчаянным удивлением.

— А кого вы ожидали тут встретить? — спросил я.

— Не понимаю, что происходит. Какая-то проклятая дура заперла меня здесь примерно час назад и укатила. Вы можете меня выпустить? Быстрее. — У него посвистывало в горле при вздохе. — Здесь лошадь, а у меня от них астма.

— Да. — Я не тронулся с места. — Это все знают.

Теперь, наконец, до него дошло. Глаза его расширились.

— Это вы… втолкнули меня…

— Я.

Он уставился на меня сквозь решетку.

— Вы нарочно посадили меня вместе с лошадью? — повысил он голос.

— Именно так, — согласился я.

— Но почему?! — вскричал он. Должно быть, он уже и сам знал ответ, потому что повторил шепотом: — Почему?

— У вас будет полчасика, чтобы поразмыслить над этим.

Я повернулся и пошел прочь.

— Нет! — закричал он. — У меня приступ астмы! Выпустите меня сейчас же!

Я вернулся и постоял у самого окна. Он дышал с присвистом, но еще не распустил галстук и не расстегнул воротничка. Так что ничего страшного.

— У вас, наверное, есть лекарство.

— Я его принял. Но оно не помогает, когда лошадь так близко. Выпустите меня.

— Стойте у окна и дышите свежим воздухом.

— Здесь холодно, — взмолился он. — Здесь просто ледник!

— Возможно. Но вам-то хорошо… вы хоть можете двигаться, чтобы согреться. И у вас куртка… К тому же я не выливал вам на голову трех ведер ледяной воды.

Он задохнулся. И тут-то начал понимать, что ему не удастся спастись из своей тюрьмы легко и просто.

Во всяком случае, когда я вернулся к нему через полчаса, он уже не считал, что я заманил его из Лондона, чтобы освободить после первой же жалобы.

Он свирепо отгонял от себя Застежку, которая дружелюбно клала морду ему на плечо.

— Уберите ее от меня, — завопил он, — она не отстает!

Он вцепился одной рукой в решетку, а другой отбивался от лошади.

— Если вы не будете так шуметь, она вернется к своему сену.

Он сверкнул глазами, и лицо исказилось от ярости, ненависти и страха.

Он расстегнул воротничок рубашки и распустил галстук.

Я положил коробку сахару на подоконник.

— Бросьте ей немного сахару. Действуйте, — добавил я, увидев, что он колеблется. — Этот сахар не отравлен.

Он вздернул голову, и я с горечью посмотрел ему прямо в глаза.

— Двадцать восемь лошадей, начиная с Трущобы. Двадцать восемь сонных кляч! И каждая получала перед скачками сахар из ваших рук.

Он схватил коробку, рывком открыл ее и рассыпал сахар на сено. Застежка последовала за ним, опустила голову и начала хрустеть. Задыхаясь, он вернулся к окну.

— Тебе это так не пройдет! Ты попадешь в тюрьму! Уж я послежу, чтобы тебя хорошенько измарали!

— Поберегите дыхание, — оборвал его я. — Я многое собираюсь сказать. И если захотите после этого жаловаться в полицию — пожалуйста.

— Ты попадешь за решетку так быстро, что и опомниться не успеешь! И говори побыстрее, что у тебя там…

— Ну, это займет некоторое время, — медленно выговорил я.

— Ты должен выпустить меня в два тридцать. В пять у меня репетиция.

Я улыбнулся.

— Это не случайность, что сегодня пятница.

У него отвалилась челюсть.

— Передача… — начал он.

— Обойдется без вас, — договорил я.

— Но вы не можете… — закричал он, — не можете этого сделать!

— Почему?

— Это же… это же телевидение! Миллионы людей ждут мою передачу.

— Значит, миллионы людей будут разочарованы.

Он замолчал, пытаясь взять себя в руки. И снова начал:

— Ну ладно… — Он судорожно вздохнул. — Если вы меня выпустите, чтобы успеть на репетицию, я не стану сообщать в полицию. Забудем об этом.

— Лучше успокойтесь и выслушайте меня. Вам трудно поверить, что я ни в грош не ставлю ваше влияние и ту ложную славу, какую вы приобрели у английской публики. Так же как и вашу ослепительную алчность. Все это фальшь, фальшь и обман. А под всем этим прячется болезненная зависть, бессилие и злоба. Злоба человеконенавистника. Вы дважды преступник — вы наживаетесь на нас и нас же губите! Но я ни за что не узнал бы этого, не отрави вы двадцать восемь лошадей, на которых я должен был скакать. И не тверди при этом коварно всем и каждому, что я потерял кураж, струсил. Что я уже не работник и меня пора выбросить на свалку, как охапку лежалой соломы. Так что можете потратить этот день на размышления, отчего вы пропустили сегодня свою передачу.

Он стоял неподвижно, с бледным, внезапно вспотевшим лицом.

— Вы так и сделаете?.. — прошептал он.

— Конечно.

— Нет! Нет, вы не можете! Вы же скакали на Образце… Вы должны дать мне провести передачу.

— Больше вы не будете вести никаких передач. Ни сегодня, ни когда-нибудь еще. Я вызвал вас сюда не для того, чтобы свести личные счеты. Хотя, не буду отрицать, в прошлую пятницу я готов был убить вас. Но я вызвал вас ради Арта Мэтьюза и Питера Клуни, и Грэнта Олдфилда. Ради Дэнни Хигса и Ингерсола — ради всех жокеев, которых вам удалось выбить из седла. Всеми способами вы старались, чтобы они потеряли работу. А теперь вы потеряете свою.

Впервые этот краснобай утратил дар речи. Губы шевелились, но он не мог издать ни звука. У него запали глаза, нижняя челюсть отвисла, на щеках образовались впадины. Трудно было узнать в нем прежнего красавчика и сердцееда.

Я вынул из кармана большой конверт, адресованный ему, и просунул сквозь решетку.

— Прочтите!

Он вытащил бумаги и прочел их дважды. Очень внимательно. По лицу его было видно: он сразу понял, какой это удар. Впадины на щеках стали глубже.

— Это фотокопии. Другие экземпляры разосланы старшине распорядителей, вашему начальству в телекомпании, а также некоторым другим заинтересованным лицам. Они получат все это завтра утром. И уже не станут удивляться, почему вы не явились сегодня на передачу.

Он все еще был не в силах ни слова вымолвить: руки его судорожно тряслись.

Я подал ему сквозь решетку свернутый рисунок — его портрет, нарисованный Джоан. И это было еще одним ударом.

— Я точно знаю, чем вы занимались. Большое неудобство, когда тебя знают все. Особенно, если совершаешь неблаговидные поступки, вроде установки старого «ягуара» поперек дороги Питеру Клуни.

Он отдернул голову, будто от удара. Но я заметил спокойно:

— Контролер в Челтенхэме нашел нас «хорошенькой». — Я улыбнулся: сейчас он вовсе не был «хорошеньким». — А что касается «ягуара», то можно проследить, откуда он взялся. Нужно только объявить его номер в торговых бюллетенях… найти его бывшего владельца… и так далее. Неохота пачкаться, по правде говоря, но возможно вполне. И если понадобится, я это сделаю. — У него забилась жилка на щеке, а я продолжал: — Большинство гнусных слухов распускали для вас Корин Келлар и Джон Баллертон. Вы знали, что они готовы повторять за вами любую пакость. Но, думаю, вы достаточно знаете Корина — он не из верных друзей. Когда содержание письма, которое он получит утром, дойдет до его умишка предателя, да к тому же он обнаружит, что все вокруг тоже получили такие письма, — уж он-то извергнет самую сокрушительную правду о вас. Например, выдаст вашу подлую роль в самоубийстве Арта Мэтьюза! Уж его-то не остановить! Так что будет только справедливо, если и вы испытаете на себе хоть малую долю тех страданий, которым по вашей злой воле подверглись остальные.

Наконец он заговорил, уже не заботясь о том, какие при этом делает признания.

— Как вы все это узнали? — спросил он недоверчиво. — В прошлую пятницу вы ничего не могли видеть…

— В прошлую пятницу я уже знал все. Знал, на что вы пошли, чтобы уничтожить Питера Клуни. И знал, что даже не боитесь приступа астмы, отравляя моих лошадей. И знал, что моя скачка на Ботве обозлила вас. Может быть, вам небезынтересно будет узнать, что Джеймс Эксминстер не случайно выбил сахар у вас из рук и раздавил его. Я просил его об этом. И объяснил, какими преступными делами вы занимаетесь. Так что в прошлую пятницу мне не нужно было видеть, чтобы узнать вас… Нет никого другого, кому бы так хотелось вывести меня из строя.

Он издал сдавленный стон и повернулся ко мне спиной, в отчаянии опустив голову на руки. Но мне не было его жаль. Я вошел в дом и снова уселся на сене. Без четверти два. Впереди еще длинный день.

Кемп-Лор пытался звать через окно на помощь, но никто не откликнулся. Потом он снова взялся за дверь — но с той стороны не было ручки. А выломать дверь он тоже не мог — она слишком массивна. Застежку шум обеспокоил, и она стала бить копытом об пол. И Кемп-Лор истерически закричал, чтобы я выпустил, выпустил, выпустил его!

Джоан больше всего боялась, что у него начнется серьезный приступ астмы. Но пока у него хватает дыхания так вопить — он вне опасности. Так что я сидел и слушал без сожалений.

Время тянулось медленно. А я лежал на сене и мечтал, как женюсь на Джоан.

Примерно часов в пять он замолк надолго. Я встал, обошел вокруг и заглянул в окно. Он лежал на соломе у самой двери и не шевелился. Я встревожился и решил проверить — в порядке ли он. Вернулся в дом и отпер висячий замок. Дверь открылась внутрь, и Застежка, подняв голову, приветствовала меня тихим ржанием.

Кемп-Лор был жив. Я наклонился над ним, чтобы убедиться, сильный ли у него приступ. Но мне не удалось даже пульс пощупать. Как только я опустился около него на колено, он подскочил и набросился на меня. Я потерял равновесие и растянулся на полу, а он рывком кинулся к двери. Мне удалось схватить его за ногу, мелькнувшую у моего лица, и рвануть назад. Он повалился на меня, и мы покатились к Застежке. Я пытался прижать его к полу, а он боролся, как тигр, стремясь освободиться. Кобыла испугалась и стала жаться к стене. А мы оказались у нее между ног, под брюхом. Она осторожно переступила через нас и осмотрительно направилась к входной двери.

Руки Кемп-Лора вцепились в мое запястье, и это здорово мне мешало. Большей боли он причинить мне не мог. Но и я был слишком близко, чтобы нанести сильный удар. Тем более, что мне все время приходилось уклоняться от его кулаков.

Утратив преимущество внезапности, он вцепился мне в волосы и старался стукнуть головой о стенку. В его голубых глазах горела ярость отчаяния. И он оказался куда сильнее, чем я мог себе представить.

Когда я в очередной раз треснулся ухом о стенку, мне удалось, наконец, высвободить правую руку и ударить его под ребра. Он ослабел и упал, судорожно хватаясь за горло.

Я подтащил его к окну, чтобы холодный ветер обдувал ему лицо. Через три или четыре минуты цвет лица восстановился.

Я обвил его пальцы вокруг решетки и перестал поддерживать. Он устоял на ногах. Тогда я вышел и запер дверь. Застежка, забравшись в мою комнату, мирно жевала сено.

Я привалился к стене и некоторое время смотрел на нее, проклиная себя за дурость, из-за которой чуть не попал в собственную ловушку. Меня здорово потрясла не столько сама драка, сколько та сила, с которой Кемп-Лор боролся.

Из задней комнаты не доносилось ни звука. Я подошел к окну. Он стоял на том же месте, и слезы лились у него по щекам. Дыхание выровнялось, и я подумал, что теперь ему хуже не станет, поскольку Застежки нет в комнате.

— Будь ты проклят! — Еще одна слеза скатилась по его щеке. — Проклят! Проклят!

Что можно было на это ответить?

Вернувшись к Застежке, я надел на нее повод. Собирался заняться ею позже, когда отпущу Кемп-Лора. Но обстоятельства изменились, и я решил сделать это пока светло. Вывел лошадь из дома, провел через ворота, вскочил ей на спину и проехал мимо машин, спрятанных в кустах вдоль гребня холма. Примерно в миле — шоссе, ведущее к Даунсу. И вскоре мы добрались до поля, принадлежавшего знакомому фермеру. Тут я спешился и снял повод.

Славная кобыла, мне было жаль с нею расставаться. Но не мог же я держать ее в коттедже. И поставить эту старушку в конюшни Джеймса — тоже не мог. По правде говоря, я просто не знал, что с ней делать. Я погладил ей морду, похлопал по шее и угостил полной горстью сахара. Потом хлестнул ее по заду и наблюдал, как мои восемьдесят пять фунтов, задрав копыта, ускакали по полю. Вот будет удивлен фермер, обнаружив приблудную кобылу. Но лошадей так бросают не впервые. И я не сомневался, что ее примут хорошо.

Стало смеркаться, и коттедж в Ложбине среди кустов и деревьев показался мне каким-то призрачным.

Все было спокойно. Он все еще стоял у окна. Увидев меня, попросил тихо:

— Выпустите…

Я покачал головой.

— Ну хоть позвоните на телевидение, что я заболел. Не заставите же вы их ждать и ждать до последней минуты.

Я не ответил.

— Позвоните!

Я отрицательно покачал головой.

Он просунул руки сквозь решетку и уперся головой в оконную раму.

— Умоляю вас, выпустите меня!

Он меня умоляет!

— А сколько вы собирались продержать меня в той кладовой?

Кемп-Лор вздернул голову, будто я его ударил.

— Я вернулся, чтобы отвязать вас, — желая меня убедить, заговорил он торопливо. — Вернулся сразу после передачи, но вас уже не было… Поверьте, все именно так. Я не оставил бы вас там надолго! Я только хотел помешать вам участвовать в скачке. — Его голос был таким убедительным, будто он говорил о чем-то совершенно обыденном.

— Вы — лжец, — спокойно возразил я. — Не приезжали вы после передачи. Иначе вы застали бы меня там. Ведь я освободился только к полуночи, и никто не пришел мне на помощь. И к тому времени, когда за мной приехали — а было часа два ночи, — вы тоже не вернулись. А в Аскоте на следующий день все говорили — прошел слух, что я не приеду. Вы даже по телевизору объявили, что мое имя на табло появилось по ошибке. Ну вот… И никто, кроме вас, не мог знать, что я не приеду на скачки. Так что вы не возвращались туда даже утром. И считали, что я все еще вишу на том крюке — живой или мертвый.

— Ну ладно! — закричал он вдруг, стукнув кулаком по решетке. — Мне все равно было, останешься ты жив или сдохнешь!.. Ты доволен?.. Ты это хотел услышать? Мне было наплевать: подыхай! Я с удовольствием представлял себе, как ты там висишь и как руки у тебя мертвеют, потом становятся черными… И как ты будешь стынуть медленно, постепенно. И наплевать мне было. Мне так было наплевать, что не помешало заснуть. Я лег спать. И заснул. Мне было безразлично… Надеюсь, теперь ты доволен! — У него перехватило дыхание, и он сел там внутри.

Нет, доволен я не был. Ни капельки. Я не представлял такой степени бесчеловечности. И мне стало нехорошо.

Я снова вернулся в дом и уселся на сено. Четверть седьмого. Еще три часа ждать. Три часа, пока ужасная правда дойдет до коллег Кемп-Лора на телевидении. И кончится тем, что выкопают какой-нибудь старый фильмик, предварительно объявив: «Мы очень сожалеем, но сегодня, из-за… болезни Мориса Кемп-Лора передачи „На скаковой дорожке“ не будет».

Ни сегодня не будет, ни когда-нибудь еще. Так-то, друзья!

Стемнело и стало подмораживать. А когда село солнце, температура упала ниже нуля. Стены нежилого дома, казалось, впитывали стужу.

Кемп-Лор снова начал дубасить в дверь.

— Я замерз! — кричал он. — Здесь слишком холодно…

— Очень жаль.

— Выпустите меня! — заорал он снова.

Я неподвижно сидел на сене. Сильно болело запястье, зажатое им, когда мы боролись. И кровь снова просочилась сквозь повязку. Мне и думать не хотелось, что скажет доктор-шотландец, увидев это. Все три его подбородка затрясутся неодобрительно.

Кемп-Лор долго ломился в дверь, но выломать ее ему не удалось. И все это время он кричал, что замерз и голоден, и чтобы я выпустил его. Я не отвечал. И примерно через час крики и стук прекратились. Я услышал, как он повалился на пол и зарыдал.

Но и слушая, как неутешно плачет он и стонет, я не двигался с места. Там, в кладовой, я тоже плакал.

Стрелки часов ползли по циферблату.

Без четверти девять — когда ничто не могло уже спасти его передачу — рыдания Кемп-Лора затихли, и коттедж погрузился в молчание.

Я вышел в сад и с чувством облегчения вдохнул свежий воздух. Трудный день кончился, и звезды ярко сияли в морозном небе.

Заведя машину Кемп-Лора, я развернул ее и подъехал к воротам. Затем в последний раз обошел дом, чтобы поговорить с ним через окно. Его лицо за решеткой выглядело бледным пятном.

— Моя машина! — истерически закричал он. — Я слышал ее мотор! Вы собираетесь бросить меня здесь?!

Я засмеялся:

— Нет. Вы поедете сами. Куда пожелаете. На вашем месте, я бы отправился в аэропорт и улетел подальше. Завтра, когда прочтут эти документы, вы уже никому не будете нужны. А еще день-другой — и до этой истории доберутся газеты. Во всяком случае, к скачкам вас уже не подпустят. А в Англии вас слишком хорошо знают в лицо, чтобы вы могли спрятаться под чужим именем или сменить род занятий. А так как есть еще целая ночь, прежде чем разразится буря и люди начнут с презрением и насмешкой таращиться на вас, — вы успеете собрать манатки и смыться из страны без всякого шума.

— Вы хотите сказать, что я… могу уехать? — Он был ошеломлен. — Просто уехать?

— Да, можете просто уехать, — кивнул я. — И если поспешите, вам удастся избежать расследования, которое обязаны предпринять распорядители. И даже сможете уйти от наказания. Уезжайте-ка в какую-нибудь отдаленную страну, где вас никто не знает и где есть возможность начать все сначала.

— Боюсь, что у меня нет другого выбора, — пробормотал он.

— И постарайтесь найти такую страну, где не занимаются стипль-чезом.

Он застонал и с силой стукнул кулаком по оконной раме.

При свете ручного фонарика я отпер замок и распахнул дверь. Он повернулся и нетвердыми шагами двинулся мимо меня, отворачивая от света глаза. Я пошел следом — с фонариком.

У ворот я засунул фонарик между перекладинами, чтобы освободить руки, если они понадобятся. Но ему уже было не до драки. В машине он помедлил.

— Когда я был мальчишкой, я мечтал стать жокеем, — выговорил он дрогнувшим голосом. — Хотел выиграть Большой Национальный приз, как мой отец. А потом я чуть не слетел с лошади. Я видел, как земля мчится под копытами, и меня объял страх — началась эта ужасная боль в животе. И я весь облился потом, пока мне удалось остановиться и слезть. И потом меня так тошнило… — При одном воспоминании он застонал и схватился за живот. Лицо его исказилось. Затем он бросил злобно: — И мне стало приятно видеть несчастные лица жокеев. Я им всем портил жизнь. А мне от этого было так хорошо! Я себя чувствовал прямо-таки великим. — Он взглянул на меня с новой злобой, и голос его окреп. — А вас я ненавидел сильнее, чем всех остальных. Вы скакали слишком хорошо для новичка и слишком быстро стали подниматься. Все говорили: «Давайте Финну плохих лошадей, он не ведает страха». Ненавижу храбрецов! Я выходил из себя, когда это слышал. Из-за этого я и включил вас в свою передачу, помните? Я хотел выставить вас дураком. Так получилось с Мэтьюзом, почему бы не проделать того же и с вами? Но Эксминстер пригласил вас работать у него, а потом Пэнкхерст сломал ногу… Я так хотел раздавить вас, уничтожить! А вы разгуливали с самоуверенным видом, будто силу свою принимали как нечто само собой разумеющееся. И слишком многие поверили, что вскоре вы станете чемпионом. И тогда я дождался, пока вы упали. Да так, будто ушиб серьезный, — и применил этот трюк с сахаром. Подействовало. И я прямо-таки вырос на десять футов, слушая, как все смеются над вами. Я хотел, чтобы вы корчились, когда все, кого вы любите… как мой отец, говорили бы своим друзьям: какая жалость… какая жалость, что вы слюнтяй и трус, какая жалость, что вам не хватает храбрости, куража… куража…

Он замолчал, его ввалившиеся глаза уставились в пространство.

Я смотрел на развалины, оставшиеся от блестящего Кемп-Лора. И это ничтожество столько времени было властелином общественного мнения! Вся его энергия, весь блестящий талант ушли на то, чтобы портить жизнь людям, которые ничем ему не мешали.

«Таких индивидуумов можно понять, — говорил Клаудиус Меллит. — Понять, лечить и простить».

Но я не мог понять его. А лечить?.. Лечение, которое я применил, могло и не исцелить пациента. Но зато он не сможет больше распространять заразу — а это главное, чего я добивался.

Не говоря ни слова, я захлопнул дверцу машины и махнул ему, чтоб сматывался. Он еще раз недоверчиво глянул на меня — не верил, что я отпущу его подобру-поздорову.

Наверное, он поедет осторожно. Мне хотелось, чтобы он остался жить. Пусть живет много лет и помнит о том, что потерял. Иначе он отделается слишком легко.

Машина тронулась, и я в последний раз мельком увидел знаменитый профиль. Звук мотора затих, и кумир исчез во мраке.

Я вынул из забора фонарик и направился по тропинке в тихий коттедж, чтобы вымести его начисто.

«Простить, — думал я, — это уже иное дело. Много времени должно пройти, прежде чем можно будет простить».

Кеннет Миллар

В родном городе

I

Пока живешь на чужбине, о городе своего детства вспоминаешь и говоришь так, словно и воздух там слаще, чем в любом другом месте. При встрече с земляком испытываешь к нему прямо-таки братское чувство и беседуешь до полного изнеможения до тех пор, пока больше и вспоминать не о ком и не о чем.

Город начался раньше, чем я ожидал. За десять лет моего отсутствия он вытянулся вдоль шоссе, и там, где когда-то зеленели поля, теперь были асфальтовые дворы многоквартирных домов и ряды маленьких стандартных домишек, так похожих друг на друга, словно в городе существовал только один архитектор, ничего больше не умевший создавать.

— Теперь уже недалеко, — заметил шофер грузовика, не отрывая глаз от дороги, и зевнул. — Уж сегодня-то мне и выпить не потребуется, чтобы заснуть.

— Вы тут живете?

— Снимаю комнату в меблирашках. Так что живу, если это можно назвать жизнью.

— Вам тут не нравится?

— Жить можно, если конечно, не знать лучших мест. — Он смачно плюнул в открытое окно. — Домом я называю Чикаго. Там живет моя жена.

— Тогда все понятно.

— А вы-то женаты?

— Нет. Вот и шляюсь повсюду один.

— Ищете работенку?

— Вот именно.

— Здесь устроиться трудности не составит. Кстати, в нашем гараже нужны рабочие. Зачастую нам приходится самим грузить машины. Силенки-то у вас хватит?

— Хватит, только это не та работа, о которой я думаю.

— Зато платят у нас ничего — семьдесят центов в час. Лучше вы тут не найдете.

— Может быть, и найду. У меня есть кое-какие связи.

— Да?! — Шофер искоса взглянул на меня. Я понимал, что выгляжу не ахти как: в тот день я не брился и не умывался, одежда на мне была основательно помята — пришлось спать, не раздеваясь. Несомненно, он решил, что я лгу, ухмыльнулся, заметил: — Ну, что ж, как хотите, — и больше не заговаривал со мной.

Вскоре окраина кончилась, мы въехали на главную улицу, загроможденную в этом конце города жилыми домами и торговыми заведениями: бакалейными лавками, угольными складами, бензозаправочными колонками, дешевыми барами и унылыми церквами. Разумеется, я не помнил, какие дома мы будем проезжать, но сразу же узнавал некоторые из них. В одном месте до меня донесся отвратительный запах от расположенных поблизости резиновых заводов, отравлявших зловонием свежий воздух весеннего вечера. Я внимательно всматривался в вечернюю толпу прохожих, надеясь встретить знакомые лица.

Заскрипели тормоза, и шофер остановил машину у обочины.

— Вылазьте здесь, приятель. В гараж нельзя. — Он кивнул на надпись на ветровом стекле: «Перевозка пассажиров запрещена». — Если ваши связи не помогут, приходите к нам в гараж, на Мастер-стрит.

— Ладно. Спасибо, что подвезли.

Захватив стоявший в ногах парусиновый чемоданчик, я выбрался из кабины. Оставив меня на тротуаре, грузовик двинулся дальше.

Не спеша я прошел несколько кварталов в том же направлении, в котором скрылся грузовик. Торопиться мне было некуда. Волнение, испытанное при возвращении в родной город, уже прошло. Никто из встречных не был мне знаком. Полицейский долго и внимательно присматривался ко мне. Конечно, я выглядел как бродяга, и мысль об этом заставила меня и в самом деле почувствовать себя отщепенцем. Впервые за этот день я спросил себя: представляют ли какую-нибудь ценность мои связи в городе? Не исключено, что их вообще не существует.

Я прошел мимо нового высокого дома с окнами, похожими на дыры в ящике света. В одном из окон увидел мужчину и женщину, которые, тесно прижавшись друг к другу, танцевали под радио. Сразу же охватило чувство одиночества, которое временами появлялось у меня в последнее время. Хорошо бы быть своим в каждой комнате этого дома, подумал я, называть по имени каждого жильца…

На другой стороне улицы увидел неоновую вывеску: «ПИВО» — и направился туда. Нижняя половина широкой витрины занавешена, но поверх занавески был виден большой квадратный зал с деревянными табуретами и столами, и со стойкой бара в глубине. В холодном желтом свете засиженных мухами лампочек я рассмотрел на столах вырезанные инициалы и обуглившиеся вмятины от непогашенных сигарет. В пивной сидело всего лишь несколько человек, и, взглянув на них, я понял, что не буду там белой вороной.

Я уселся на высокий табурет перед стойкой. Бармен не обратил на меня внимания. Он переругивался с крашеной блондинкой и ее ярко-рыжей подругой, сидевшими у другого конца стойки, рядом с крупным молодым человеком в пальто из искусственной шерсти.

— Значит вам еще виски? — презрительно ухмыляясь, спросил бармен. — По-вашему, мне только и дела, что подавать вам виски? А вы знаете, что к вечеру я могу думать только о своих ногах? Они так болят, что не дают мне покоя…

— А ты налей руками, — визгливо произнесла крашеная блондинка.

Ее приятельница захихикала, а сидевший между ними молодой человек обнял обеих за плечи и привлек к себе.

Брюхо у бармена, полного, высокого и седоволосого мужчины, свисало над поясом и колыхалось при каждом движении.

— Генри, тебе следовало бы похудеть, — продолжала блондинка. — Тогда тебе было бы куда легче стоять на ногах.

— Ладно, ладно, — проворчал бармен. — Вы просили выпить, и вы получите выпивку. Однако предупреждаю, что виски здесь ничем не лучше помоев из канализации. — Говоря это, он налил три бокала из бутылки без ярлыка.

— Тебе-то это, конечно, известно, Генри, — заметила блондинка.

— Еще бы! Виски для меня — что молоко матери для младенца. — Я постучал по стойке четвертаком.

— Кто-то там проявляет нетерпение, — заявил Генри. — А когда у меня клиенты проявляют нетерпение, я начинаю нервничать и тогда вообще ничего не могу делать.

— Бутылку пива, — сказал я.

— Нет, вы только взгляните на мою руку, — продолжал Генри. — Она дрожит, как листочек. — Он вытянул перед собой огромную грязную лапищу и улыбнулся. — Значит, вам пива?

— Да, если ваше заведение еще не обанкротилось.

Бармен достал из холодильника бутылку пива, откупорил и толкнул ко мне.

— Что с вами, — недружелюбно спросил он. — Лишены чувства юмора?

— Растерял его в другом месте… Можете вернуться к своим дружкам и продолжать забавлять их.

— Видно, вы впервые в нашем городе, если не понимаете, как мы тут разговариваем.

— Ничего, я быстро выучусь. Я способный.

— Что-то незаметно.

— Скажите, а у вас подаются стаканы к пиву? Я не возражал бы против стакана.

— Может быть, вам подать еще маслины или вишни?

— А вы просто обмакните палец в стакан, когда будете наливать пиво.

— Можете налить себе сами.

Я взял бутылку и стакан и сел за столик у стены. За соседним столиком, перед стаканом пива, сидел старик. Лицо у него заросло щетиной — седой на щеках и верхней губе и грязно-серой на шее с обвисшей кожей. Когда я налил себе пива и поднес ко рту, он поднял свой стакан и подмигнул мне.

Я вежливо улыбнулся в ответ и тут же пожалел об этом, ибо старик поднялся и направился ко мне. Бесформенное, поношенное пальто висело на нем, как на вешалке, а двигался он словно мешок с тряпьем. Кряхтя, опустился на табуретку, положил на стол дряхлые руки и, наклонившись ко мне, противно улыбнулся, обнажив беззубые десны. От него пахло пивом и старостью.

— В конце концов человек начинает жить только после шестидесяти пяти, — заговорил он.

— Вам шестьдесят пять?

— Шестьдесят шесть… Знаю, знаю, что на вид мне еще больше, но меня состарили инфаркты. Если от первого я только стал медленнее ходить, то от второго до сих пор плохо действует левая рука, и, видимо, навсегда.

— В таком случае у вас странные основания заявлять, что человек начинает жить только после шестидесяти пяти лет.

— Что ты! Я совсем не это имел в виду! Я начал жить после шестидесяти пяти совершенно по иным причинам после того, как получил права.

— Какие? Избирательные, что ли?

— Да нет, сынок, права на пенсию по старости. С тех пор я сам себе хозяин никто меня не торопит, и никому я не обязан лизать пятки.

— Великое дело.

— Еще бы! Это самое лучшее время в моей жизни!

Он допил свой стакан, и я налил ему еще.

— А у кого вы работали до пенсии?

— Знаешь, как со мной поступили? После второго инфаркта отправили в богадельню, где мне не оказывали никакой медицинской помощи. У меня до сих пор еще не зажили пролежни от тамошних порядков. Я сбежал оттуда и долго оставался без пенсии, хотя имел все права на нее.

— Это почему же?

— Да потому, что я не мог доказать своего возраста. Вот ты, наверное, думаешь, что любой, кто только взглянет на меня, сразу убедится, что я дряхлый старик. Но для назначения пенсии этого мало. Я родился в деревне, и отец не зарегистрировал моего рождения. Поэтому свидетельства о рождении мне дать не могли. Я так бы и не получил пенсии, если бы не мистер Эллистер. Он велел навести справки, кое-кто под присягой дал показания, и все кончилось хорошо. Сейчас я имею пристанище под лестницей в складе, где меня никто не беспокоит.

В пивную вошли еще двое посетителей и уселись за соседний столик. Один был низенький и широкоплечий, в помятой кепке и старой кожаной тужурке, другой — высокий, худощавый, с лицом, похожим на некоторое подобие треугольника, направленного вниз острым углом. Из кармана сильно заношенного синего костюма он достал губную гармонику и проиграл несколько тактов какой-то мечтательной мелодии. Его спутник, мрачно уставившись перед собой, принялся барабанить по столу грязными пальцами, с потрескавшейся на суставах кожей.

— А кто такой этот Эллистер? — осведомился я.

— Ты не знаешь, кто такой мистер Эллистер?! Значит, ты недавно здесь? Мистер Эллистер мэр нашего города.

— И он помог вам получить пенсию? Должно быть, он хороший человек.

— Самый хороший тут у нас.

— Стало быть, здесь все переменилось. В свое время человеком, к которому всегда обращались за помощью в подобных случаях, был мистер Д. Д. Вэзер. У него в конторе по утрам всегда выстраивалась очередь посетителей.

— Д. Д. Вэзера убили еще до того, как со мной произошел второй инфаркт. Да-да, весной исполнится два года. Ты что, бывал здесь?

— Вы говорите, что Д. Д. Вэзера убили?!

— Да, около двух лет назад. Ну, мне нужно кое-куда отлучиться.

— Минуточку. Как убили? Я взял его за руку, показавшуюся мне костью, обернутой в тряпье.

— Как, как… — нетерпеливо повторил старик.

— Убили, и все! Выстрелили в него, и он умер.

— Застрелили?! Кто же это сделал?

— Пусти, сынок. Не забудь, что я пил пиво.

Я выпустил его руку, и старик поплелся в уборную. К этому времени крашеная блондинка, ее рыжая подружка и их совместное имущество в пальто из искусственной шерсти уже ушли. Низенький и высокий разделались со своим пивом и тоже направились в туалет В пивной, кроме меня, оставался лишь бармен. Ни на кого не обращая внимания, он протирал стаканы. Грязное помещение стало для меня лишь одной из многочисленных пивных в незнакомых городах, где я коротал время в одиночестве. Ведь если Д. Д. Вэзер действительно мертв, то и этому городу предстояло оказаться для меня таким же чужим, как и все остальные.

Из туалета донесся гул мужских голосов. Отдельных слов я разобрать не мог, однако было очевидно, что там происходит какая-то ссора. Почти тотчас же оттуда донесся приглушенный звук падения чего-то. Я взглянул на бармена, но он по-прежнему занимался стаканами. В уборной кто-то начал всхлипывать. Встав с места, я поспешил туда. Старик сидел на грязном цементном полу, спиной к стене. Из носа на седые усы медленно капала кровь. Высокий, тот, что играл на гармошке, и его дружок стояли посередине уборной; у их ног валялась шляпа старика.

— Они отобрали у меня деньги, — заплакал старик. — Пусть они вернут мне деньги…

— Ничего мы у него не брали, — огрызнулся маленький. Он обругал меня, и я его стукнул.

— Мерзавцы! Бандиты! Хулиганы! — закричал старик. — Они отняли у меня шестнадцать долларов!

— Заткнись, кому говорят! — заорал высокий.

— Оставьте его в покое, — вмешался я. — И верните деньги.

Высокий остановился.

— Да? — насмешливо спросил низенький. — Ты один заставишь меня сделать это или тебе будет кто-нибудь помогать?

— Мне надоело ждать, — сказал я. — Сейчас же верни деньги!

— Не было у него никаких денег! — заявил низенький. — Пошли отсюда, Свейни. Ну его к черту!

Я ударил его в переносицу От пошатнулся, но успел схватить меня за ремень и крикнул: «Свейни, бери его сзади!» Старик быстро поднялся и здоровой рукой пытался удержать Свейни, намеревавшегося броситься на меня, однако тот оттолкнул его, и старик свалился. Я приподнял низенького и с силой швырнул его на Свейни. Ударившись о стену, оба рухнули на пол.

— Неплохо, неплохо, — похвалил меня старик.

— Вы тоже не подкачали. Я видел, как вы полезли в драку. Кто из них взял деньги?

— Вот этот. Я видел, как он сунул их во внутренний карман тужурки.

Я забрал деньги и протянул их старику.

— Тут есть телефон?

— Да.

— Идите и позвоните в полицию. — Я побуду здесь и присмотрю за этими типами.

— Позвонить в полицию? — удивился старик.

— Да. Они же вас ограбили! Их место за решеткой.

— Вообще-то говоря, может быть, и так, однако полиция покрывает этих парней.

— Вы их знаете?

— Не раз видел. Года два назад полицейские привезли их откуда-то как штрейкбрехеров, и с тех пор они тут болтаются.

— Полиция у вас занимается такими делами?

— Выходит, что так.

— Вот что, — я нащупал в кармане мелкую монету и вручил ее старику, — пойдите вызовите по телефону такси и уезжайте отсюда.

Старик вышел.

— А ну, встань, — сказал я низенькому, все еще ошалело сидевшему на полу. — Плесни водой на своего дружка. Мне некогда с ним возиться.

— Ты еще пожалеешь, что связался с нами, парень, — заявил низенький. — Даже не представляешь, какую ты заварил кашу.

— Заткнись, или я еще разок стукну тебя!

Я вернулся в пивную. Старик сидел у стойки.

— Ну и клиентура у вас! — заметил я бармену.

— Вы вернулись? Что-то не припоминаю, чтобы мы посылали вам пригласительную карточку с золотым обрезом.

— Если тот шут, что валяется на полу в сортире, минут через пять не выйдет оттуда, вызывайте «Скорую помощь».

— Вы затеяли драку? — с напускным неодобрением спросил бармен. У нас приличное заведение, и никаких беспорядков мы не позволяем.

— Я что-то не слышал, чтобы вы возмущались, когда эта шпана била и грабила старика. Сколько вам платят за то, чтобы вы ничего не видели и не слышали?

— Это еще что за разговоры! — крикнул бармен.

С улицы послышался негромкий автомобильный гудок. Старик соскользнул с табурета.

— Вам вредно волноваться, — посоветовал я бармену.

Старик уже был у двери, и я остановил его.

— Вы далеко живете?

— Нет, всего несколько кварталов.

— В таком случае этого вам хватит на такси. — Я протянул ему два четвертака.

— Ты хороший парень, сынок.

— Ну, скажем, я просто люблю подраться. Как ваша фамилия?

— Макгинис.

— Если эти фрукты снова станут вас обижать, — скажите мне. Я, очевидно, остановлюсь в гостинице «Вэзер-хауз». Моя фамилия Вэзер. Джон Вэзер.

— Вы хотите сказать, что остановитесь в гостинице «Палас-отель»? Так теперь называется прежний «Вэзер-хауз».

Снова послышался автомобильный гудок, старик взялся за ручку двери, повернулся ко мне и спросил:

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Джон Вэзер.

— Вы родственник Вэзера, о котором я рассказывал?

— Да.

— Ну и ну! — удивился старик и вышел.

С улицы послышался шум отъезжающего такси.

II

Изменилось не только название «Вэзер-хауз». В «Палас-отеле» вместо больших дубовых дверей с медными ручками, которые я помнил, были унылые вертушки. Вестибюль с пропахшими табачным дымом кожаными креслами отремонтирован и обставлен заново. Скрытое освещение и диваны, обитые цветной материей, придавали ему некоторый уют В отличие от прежних времен в вестибюле не сидели старики и старухи. Бильярдная на первом этаже была переделана в кафе-бар с нарисованными на стенах синими женщинами. В дверях кафе-бара стояли две проститутки с обнаженными плечами. Я понял, что дела в баре шли довольно бойко, главным образом за счет подростков. Подошел к столику дежурного администратора, на котором стояла дощечка с надписью «Мистер Данди» Мистер Данди бросил взгляд на мою мокрую шляпу, небритый подбородок, грязную сорочку, дешевый парусиновый чемодан и солдатские башмаки. Я посмотрел на тщательно прилизанные русые волосы мистера Данди, разделенные пробором посредине яйцеобразной головы, на гладкое, словно выутюженное личико, тусклые глазки, ослепительно белый воротничок и бледно-голубой галстук, заколотый позолоченной булавкой. Приступил уже к рассматриванию наманикюренных пальцев, которыми Данди изящно придерживался за край стола, когда он, наконец, соблаговолил обратиться ко мне:

— Чем могу быть вам полезен?

— Мне нужен ординарный номер, без ванны. Я никогда не принимаю ванны. Похоже?

Данди удивленно поднял тоненькие брови, заморгал и сказал:

— Пожалуйста. Два доллара пятьдесят центов в сутки.

— Обычно я рассчитываюсь при выезде… Кому теперь принадлежит этот отель?

— Мистеру Сэнфорду… Прошу уплатить два доллара пятьдесят центов.

Я достал свернутую в трубочку пачку денег, с виду казавшуюся внушительной, протянул Данди три бумажки по доллару и сказал:

— Сдачи не надо.

— В нашем отеле чаевых не берут.

— Вот как! Вы напоминаете мне моего бывшего дворецкого. Он умер от досады, что не брал чаевых, когда ему исполнилось всего пятьдесят лет.

Данди положил на стол пятьдесят центов, ключ и сухо сообщил:

— Комната шестьсот семнадцать.

Прежде чем закрыть за собой дверь номера 617, коридорный искоса взглянул на меня и, мерзко улыбаясь, спросил:

— Чем могу еще служить вам, сэр? У нас в городе есть кое-что занимательное…

— Алкогольное или сексуальное?

— И то, и другое. Что вам угодно?

— Мне угодно немного спокойствия. Я обрету его без вас?

— В таком случае извините, сэр.

Дверь за ним захлопнулась.

Я разделся до пояса, умылся, побрился и переменил сорочку. Подсчитав свои капиталы, обнаружил, что из сотни долларов, полученной мною при демобилизации в качестве выходного пособия, осталось шестьдесят три с мелочью.

Было двадцать минут восьмого.

По черному ходу я спустился в радиостудию на третьем этаже. Она находилась в том же помещении, что и десять лет назад, но глухая стенка между передней и комнатой дикторов была заменена зеркальным стеклом, за которым тщедушный человек во фраке что-то говорил в микрофон. Я даже не сразу сообразил, что сильный, глубокий голос из громкоговорителя в передней принадлежал ему.

— О ты, преисполненный благоговения верующий! — шевелились губы человечка за стеклом. — О ты, благочестивый и молящийся! Ты стоишь сейчас на перепутье своей судьбы, и я верю: у тебя достаточно духовной силы, чтобы понять этот тревожный факт. Но ты не бойся стрел ужасного несчастья. Я помогу тебе, исходя из познания своей силы и на основании силы своего познания…

Полнеющий молодой человек сидел за столом в углу комнаты.

— Тут есть какое-нибудь начальство? — спросил я у него. — Или этот старый джентльмен выступает самовольно?

— Я директор программы, — ответил он, вставая и поправляя складки своих тщательно отутюженных брюк. Вид у него был такой, словно он недавно сошел с витрины магазина мужской одежды и явился сюда, предварительно посетив парикмахерскую.

— В таком случае, может быть, вы скажете, кто руководит этой радиостанцией?

— Я уже сказал, что директор программы я, — раздраженно ответил он.

— Но кто-то же платит вам жалованье, которое, я не сомневаюсь, не так уж ничтожно?

— Кто вы такой? Мне не нравится тон, которым вы разговариваете.

— Я исключен за неуспеваемость из пансиона для благородных мальчиков… Извините, что так грубо задал вам столь деликатный вопрос.

— Станция принадлежит миссис Вэзер.

— Но миссис Вэзер умерла пять лет назад! — громко сказал я.

— Не кричите. У нас не очень хорошая звукоизоляция. Вы, очевидно, говорите о ком-то другом. Я только сегодня виделся с миссис Вэзер и могу сообщить, что она выглядит совершенно здоровой.

— Разве Д. Д. Вэзер женился вторично?

— Ах, да, я слышал, что мистер Вэзер был женат дважды, причем вторично он женился за несколько месяцев до смерти.

— Гостиница принадлежит ей же?

— Нет, миссис Вэзер продала ее мистеру Сэнфорду.

— Владельцу фабрик резиновых изделий?

— Да.

— Он все еще живет в большом доме в северной части города?

— Да. А теперь извините меня. — Он бесшумно прошагал по толстому ковру в радиостудию.

— …это натуральное растительное средство, изготовленное в полном соответствии со сложной формулой, оставленной нам жившим в древности восточным мудрецом, — бубнил громкоговоритель. Это бесценное лекарство излечивает болезни сердца, крови, желудка, печени и почек и снимает любые боли. Вышлите всего один доллар и десять центов за упаковку, адресуя их нашей радиостанции, и мы бесплатно пришлем вам на пробу большой флакон «НОВЕНЫ».

Человек во фраке передал микрофон директору программы.

— Вы только что слушали профессора Саламендера, владеющего секретом древней мудрости, седьмого сына седьмого сына…

Проигрыватель воспроизвел несколько тактов «Баркаролы», после чего диктор объявил о тридцати минутах джазовой музыки и замурлыкал какую-то чушь, видимо, создавая соответствующую атмосферу.

Мне все это не понравилось, и я вышел из радиостудии. В лифте я оказался вместе с профессором Саламендером. От него сильно пахло виски, и он что-то бормотал себе под нос.

Выйдя из гостиницы, я взял такси. У Сэнфорда я был всего раз или два вместе с отцом и смутно помнил адрес.

— Вас высадить у входа для прислуги? — спросил таксист, когда мы подъехали к дому.

— Высадите меня у парадного подъезда. Я не коммивояжер и не торгую страховыми полисами. И подождите меня, я не задержусь долго.

Особняк, построенный еще отцом теперешнего Сэнфорда, состоял из двух десятков комнат. Нелепые башни по фасаду придавали ему вид средневекового замка. Территория, на которой расположился особняк, занимала целый квартал. Здесь был миниатюрный сад в японском вкусе, теннисные корты и плавательный бассейн, в свое время оберегавшие юного Алонзо Сэнфорда и его приятелей от тлетворного влияния улицы. Отвратительный запах с фабрики резиновых изделий достигал сюда только в те дни, когда дул сильный и устойчивый южный ветер.

Дверь мне открыла горничная, негритянка в белой наколке, белом фартучке.

— Мистер Сэнфорд дома?

— Сейчас узнаю. Как прикажете доложить?

— Скажите, Джон Вэзер, сын Д. Д. Вэзера.

Горничная провела меня в вестибюль и указала на стул. Я сел, положив шляпу на колени. Девушка быстро вернулась.

— Мистер Сэнфорд ожидает вас в библиотеке, — сообщила она.

Когда я вошел, Сэнфорд читал или делал вид, что читает. Он сейчас же отложил книгу на широкий подлокотник кресла, предварительно заложив очки между страницами. За десять лет он почти не постарел, однако поднялся с кресла с некоторым усилием. На нем был шелковый халат с красным вельветовым воротником. Он двинулся навстречу, протягивая руку Только вблизи я обнаружил, что лицо у него стало тоньше и суше.

— Боже мой! Джонни Вэзер! По такому случаю нужно обязательно выпить! Ты стал таким взрослым, что тебе, конечно, можно уже пить, — по-отечески закудахтал он.

— Может быть, немного лимонада. Я только кажусь большим, а лет мне еще не так много.

Сэнфорд снова улыбнулся, показывая тщательно подобранные искусственные зубы.

— Сколько же тебе сейчас лет? Подожди, подожди… Двадцать?

— Двадцать два. Иначе говоря, я уже достиг совершеннолетия и могу воспользоваться правом на получение наследства.

— Да? Извини, пожалуйста. — Он позвонил горничной и распорядился подать напитки. — Присаживайся, присаживайся. Вот так-то лучше. Поверь мне, Джонни, я хорошо понимаю твою обиду. С твоей точки зрения, тебе страшно не повезло, когда твой отец женился буквально за несколько месяцев до того, как он, к великому сожалению, покинул сей бренный мир.

— На ком он женился?

— Уж не хочешь ли ты сказать, что никогда не встречал свою мачеху?

— Не только не встречал, но до сегодняшнего дня даже не подозревал о ее существовании…

— Уверен, она тебе понравится. Мне неоднократно приходилось с ней встречаться как по делам, так и в обществе и смело могу сказать, что она очаровательная молодая дама.

— Как это мило с вашей стороны! Говорят, что она продала вам гостиницу?

— Это правда. Миссис Вэзер и ее управляющий мистер Керх решили превратить в наличные деньги часть ее недвижимого имущества. Я лично доволен своей покупкой.

— Знаете, мне как-то странно слышать, что вы называете совершенно незнакомую мне женщину «миссис Вэзер». Ведь моя мать умерла пять лет назад.

— Да, да. Я очень сочувствую тебе…

Горничная подала коньяк, Сэнфорд закурил сигару.

— Твой отец долго разыскивал тебя, — продолжал он. — Черт возьми, Джонни, где ты был, чем занимался?

— Шатался по белу свету. Я поссорился с отцом и дал слово матери не возвращаться к нему Года два поездил по Штатам, а затем меня призвали на военную службу В последнее время мое отношение к отцу изменилось.

— Разумеется. Об умерших нельзя плохо думать.

— Дело не в этом. Я только сегодня узнал, что его нет в живых.

— Ты хочешь сказать, что тебе никто не сообщил об этом?

— Когда его убили?

— Года два назад. В апреле сорок четвертого.

— Я тогда был в Англии. Никто не потрудился поставить меня в известность.

— Просто срам!

— Кто убил его?

— Мы предпринимали все необходимые и возможные меры, но убийцу так и не нашли. Ты должен знать, что одно время мы были очень близки с твоим отцом. Его смерть явилась тяжелым ударом для меня.

— Да? И дала вам возможность прибрать к рукам «Вэзер-хауз»? Наверное, вам уже принадлежит почти весь город?

Сэнфорд отпил глоток вина и холодно взглянул на меня.

— Я уже сказал, Джонни, что понимаю твою обиду, ведь отец не оставил тебе и ломаного гроша. Однако вряд ли разумно оскорблять людей, которые могли бы стать твоими друзьями. Я был настроен проявить к тебе всяческую симпатию и сочувствие.

— Ни в том, ни в другом я не нуждаюсь. Дружба с вами не принесла ничего хорошего моему отцу. А ваша угроза меня нисколько не страшит. Я не завишу ни от вас, ни от ваших денег.

Сэнфорд наклонился ко мне и попытался сделать дружелюбным взгляд своих выцветших, старых глаз.

— У тебя в голове бродят какие-то нелепые мысли. Мне-то казалось, что ты явился ко мне как к старому другу своего отца… — Он замолчал и посмотрел на мои нечищенные солдатские башмаки и помятый костюм, — …чтобы попросить помощи…

— Уже много лет я ни у кого ничего не просил!

— Но почему ты держишься так вызывающе и грубо?..

— В этом городе царят грубые нравы, мистер Сэнфорд, и вам это хорошо известно, потому что это ваш город. Два года назад здесь был убит мой отец. Что выяснило следствие?

— Я же сказал, что преступление осталось нераскрытым. Твой отец был застрелен на улице, и убийцу найти не удалось.

— Надо ли понимать, что следствие все еще продолжается или оно уже давно прекращено?

— Не знаю. Откуда ты взял, что я имел какое-то отношение к следствию и…

— Ни одно сколько-нибудь важное расследование не может быть прекращено без вашего согласия.

Мы отпили коньяк. Оставляя свой бокал, Сэнфорд властно стукнул им об стол.

— У тебя странное представление о правах богатого человека в нашем демократическом обществе. Не забывай, Джонни, что все мы равны перед законом и должны стараться жить в мире с нашими ближними.

— Д. Д. тоже старался, но один из этих ближних пристрелил его на улице. Кто вел расследование?

— Кажется, инспектор Хэнсон. Ральф Хэнсон.

Сэнфорд встал, взял книгу и надел очки. Больше чем обычно он был похож на старого ученого, отрешившегося от всех земных радостей.

— Вижу, что вы читаете «Теорию праздного класса». Странно, что вы заинтересовались подобной книгой.

Он осторожно улыбнулся.

— Тебе так кажется? По-моему, Веблен с большим знанием дела анализирует иллюзии, свойственные некоторым представителям моего класса. Мне он помогает освобождаться от подобных иллюзий.

— Однако вы глубоко убеждены в превосходстве людей, рожденных богатыми, над всеми теми, у кого меньше денег. С этой иллюзией вы никогда не расстанетесь.

— Но ты тоже родился в богатой семье, Джонни, не так ли? А я не заметил, чтобы ты страдал комплексом неполноценности.

Он позвонил и, когда появилась горничная, велел ей проводить меня.

—Да, вот еще, — заметил я перед тем как уйти, — после смерти отца все его имущество унаследовала эта миссис Вэзер. К кому оно перейдет в случае ее смерти?

— По-моему, к тебе. Но, насколько мне известно, миссис Вэзер молода и отличается завидным здоровьем.

На этот раз он не протянул мне руки. Я вышел, а он сделал вид, что тут же вновь погрузился в чтение книги Веблена.

III

Инспектор Ральф Хэнсон жил в недавно застроенном восточном пригороде в одном из таких же стандартных домиков, какие я видел при въезде в город. Его адрес я отыскал в телефонном справочнике. Выйдя из такси, снова попросил шофера подождать. Небольшой аккуратный домик был окружен изгородью из тщательно подстриженного кустарника. Я поднялся на крыльцо и постучал затейливо украшенным дверным молотком.

Дверь открыла женщина средних лет с расплывшейся, видимо, после родов фигурой. Возле двери стоял трехколесный велосипед, а посредине прихожей — игрушечная коляска для кукол. Я спросил, дома ли инспектор Хэнсон.

— Ральф в своей мастерской, в подвале. Можете пройти туда, если хотите, — ответила женщина.

— Я пришел по делу, и, пожалуй, будет лучше, если вы позовете его сюда.

— Ральф, к тебе пришли! — крикнула женщина, подойдя к лестнице, ведущей в подвал.

Доносившееся снизу повизгивание рубанка тотчас же прекратилось, а затем появился и сам Хэнсон, на ходу опуская закатанные рукава рубашки. Это был высокий человек с длинным угрюмым лицом и быстрыми зелеными глазами. Некоторое время он стоял молча, отряхиваясь от древесных стружек.

— Ральф, — недовольно заметила его жена, — я же просила тебя не таскать сюда грязь.

— Это вовсе не грязь, — резко ответил Хэнсон, — а хорошая, чистая древесина!

— И все равно ее так же трудно убирать, как и грязь, — упрямо повторила женщина и исчезла за дверью.

Хэнсон оглядел меня с головы до ног и спросил:

— Что вам угодно?

— Года два назад вы занимались расследованием убийства Д. Д. Вэзера. Это так?

— Да. Я руководил расследованием.

— Вам известно, кто убил его?

— Нет, неизвестно. Следствие зашло в тупик, и убийцу мы не нашли.

— Как это понимать? Не могли найти или не хотели найти?

Хэнсон с нескрываемой враждебностью взглянул на меня и сделал какую-то гримасу, обнажившую его желтые и длинные, как у овчарки, зубы.

— Это что еще за шуточки? — сердито спросил он. — И, вообще говоря, какое отношение вы имеете к этому делу?

— Я сын Д. Д. Вэзера.

— Почему же вы сразу не сказали?! Проходите и присаживайтесь.

Хэнсон жестом пригласил меня пройти в гостиную и зажег верхний свет. Это была маленькая комната, заставленная мягкой мебелью; две ее стены занимали огромные окна, а третью — газовый камин. Он усадил меня на кушетку, а сам сел напротив, в кресло. Комната показалась мне примерно такой же уютной, как витрина мебельного магазина. Мой хозяин, пытаясь выглядеть более дружелюбным, скривил лицо в некотором подобии улыбки, похожей скорее на гримасу боли.

— Следовательно, вы Джон? Я помню вас совсем мальчишкой. Я тогда служил рядовым мотоциклетного патруля.

— Вы сделали неплохую карьеру.

Хэнсон с мрачным удовлетворением обвел взглядом комнату.

— Да, сносную. В прошлом году меня выдвинули на должность инспектора.

— Кто вас выдвинул?

— Полицейская коллегия. Кто же еще?

— Надеюсь, не за ваши «успехи» в расследовании убийства моего отца?

— Вы напрасно являетесь ко мне с подобными обвинениями, — быстро, с плохо сдерживаемым волнением заговорил Хэнсон. — Я уважал Д. Д. и сделал все от меня зависящее, чтобы найти убийцу.

— Вот и получается, что Д. Д. «уважали» почти все, за исключением моей матери, того кто застрелил его на улице, и еще кое-кого, кто взял убийцу под защиту.

— Не знаю, чьих сказок вы наслушались.

— В том-то и беда, что я не только ничего не слышал, но даже не знаю, как все это произошло…

— Но вы же только что сами сказали!

— Я повторил лишь то, что услышал от полупьяного старика в пивной. Как был убит мой отец?

— Вам нужны подробности?

— Да, и как можно больше.

Хэнсон откинулся на спинку кресла и сложил вместе пальцы. Рассказ его был стройным и понятным, словно он много раз репетировал его.

— Он был убит приблизительно в шесть тридцать пять вечера третьего апреля сорок четвертого года на углу Клири-стрит и Мэк-стрит. По свидетельским показаниям, почти одновременно были произведены два выстрела. Обе пули попали в голову. Смерть наступила мгновенно.

— Кто-нибудь видел убийцу?

— Никто, и это явилось одним из обстоятельств, поставивших меня в тупик. Убийство было тщательно подготовлено, причем убийца заранее обеспечил себе возможность быстро и незаметно скрыться. Вы помните, где находится старое здание под названием «Мэк-билдинг»?

— Нет.

— Оно расположено на углу Клири-стрит и Мэк-стрит со входами с каждой из этих улиц. Д. Д. ежедневно проходил мимо, возвращаясь из конторы домой. Убийца, несомненно, знал это, так как поджидал его у окна на втором этаже «Мэк-билдинг» Как только Д. Д. оказался внизу, убийца дважды выстрелил в него. Во всяком случае, так у меня получилось при восстановлении картины происшедшего и целиком подтвердилось траекторией полета пуль.

— Кому принадлежало помещение с этим окном?

— Никому. Раньше там находился кабинет зубного врача, а потом помещение пустовало. Кто-то проник внутрь, сломав дверной замок. На пыли, покрывавшей подоконник, мы обнаружили следы — кто-то облокачивался о подоконник.

— Вы нашли отпечатки пальцев?

— Нет. Я же сказал вам, что преступление было тщательно подготовлено. Преступник произвел два выстрела, закрыл окно и скрылся. К этому времени почти все конторы, располагавшиеся в этом здании, были уже закрыты, в здании оставалось очень мало людей, и убийцу никто не видел. Вероятно, у входа в здание с Мэк-стрит преступника ждала машина. Во всяком случае, он скрылся незамеченным.

— И это все, что вы узнали за два года?

— Нам еще удалось найти револьвер, из которого было совершено убийство, и установить, кому он принадлежал. Это старый «Смит и Вессон», именно из него стреляли в Д. Д. Вэзера. Мы нашли его в канализационном колодце на Мэк-стрит, недалеко от входа в «Мэк-билдинг». Вначале нам казалось, что напали на верный след. В свое время этот револьвер приобрел некий Тигорден. Затем дочь Тигордена продала его владельцу магазина подержанных вещей Кауфману. Кауфман не отрицает, что в свое время купил его у Тигордена, но утверждает, что дня за два до убийства револьвер исчез из магазина.

— Вы наводили справки о Кауфмане?

— Разумеется. Он весьма своеобразный человек, не то анархист, не то радикал, без устали рассылающий письма во все газеты. Однако вашего отца он не убивал. Во время происшествия Кауфман находился в своей лавке. Несколько свидетелей подтверждают это. Конечно, вполне возможно, что он кому-то продал револьвер, а потом придумал историю о краже, но мне кажется все же, что Кауфман говорит правду.

— Я полагаю, вы анализировали, кому была выгодна смерть Д. Д. Вэзера?

Хэнсон заерзал в кресле.

— Я сделал все, что было в моих силах, — смущенно ответил он. — Единственным человеком, разбогатевшим в результате смерти вашего отца, оказалась миссис Вэзер, так как она унаследовала и капиталы, и имущество. Однако у нас не было и нет никаких оснований подозревать ее даже в причастности к убийству. Вам это известно не хуже, чем мне.

— Ничего мне неизвестно! И, вообще, кто она такая?

— Неужели вы с ней не знакомы? А я-то думал, что вы остановились у нее.

— Только этого не хватало! — Я встал и подошел к камину. — Никогда ее не видел, и, судя, по тому, что слышал о ней, она мне не нравится.

— Это понятно. Однако должен сказать, что миссис Вэзер очень милая и приятная женщина.

— Откуда она?

— По-моему, из Чикаго. Во всяком случае, ваш отец привез ее из Чикаго после одной из своих поездок туда. В течение некоторого времени она работала у него секретаршей, а потом он женился на ней. Насколько мне известно, она была хорошей женой, но женщины у нас и городе невзлюбили ее. Этого, впрочем, следовало ожидать — зависть.

— Придется мне самому попытаться составить себе представление об этой особе. Где она живет?

— По-прежнему в доме Д. Д., который, конечно, стал ее домом.

— Скажите, мне известно теперь об убийстве отца столько же, сколько и вам?

— Я сообщил вам основные факты, хотя, возможно, упустил некоторые детали…

— Например, вроде того, кто же все-таки убил моего отца.

Хэнсон встал и злобно уставился на меня.

— Я рассказал вам все как было, а если мое объяснение вам не нравится, — чихать мне на вас!

— Да, не нравится и не удовлетворяет меня. Скажите-ка лучше, кто вам приказал не очень стараться найти убийцу?

— Я провел следствие так, как полагалось, и рассказал вам все, что знал. А теперь убирайтесь из моего дома!

Пристально посмотрев ему в глаза, я заставил инспектора отвести их в сторону.

— А вы нервничаете, мистер Хэнсон, — заметил я. — Скажите мне, почему вы нервничаете, и я уйду.

— Если всякий сопляк вроде вас думает, что он может…

— Мне показалось, Хэнсон, что у вас есть задатки порядочного человека, и для меня, непонятно, как вы можете мириться со службой в продажной полиции этого города.

Инспектор сделал шаг вперед и бросил на меня яростный взгляд. Он был высокого роста — на один-два дюйма выше меня, но очень тощ и худ. Пожалуй, я без труда справился бы с ним, но это, видимо, не тревожило его.

— Еще одна такая шуточка, и я…

— Вызовете своих людей и отправите меня в тюрьму? Гнить там?

— Этого я не говорил. Однако со своим языком вы наживете неприятности у нас в городе.

— Ничего, я это переживу.

— Очень серьезные неприятности, — уже спокойнее продолжал Хэнсон. — Пожалуй, вам следовало бы довольствоваться только тем, что я сообщил, и не ворошить прошлое.

— То есть, иначе говоря, поступить так, как поступили вы? Уж не пытаетесь ли вы запугать меня, подобно тому, как в свое время кто-то запугал вас?

— Никто меня не пугал! — крикнул Хэнсон. — Вон из моего дома!

— Стало быть, вы довольны порядками, существующими в этом городе? Как лягушка, погрузились в грязную лужу и предпочитаете сидеть в ней.

Некоторое время Хэнсон молчал, затем, взяв себя в руки, более или менее спокойно произнес:

— Вы не отдаете себе отчета в том, что говорите. Когда у человека жена, дети, дом, за который еще нужно выплачивать…

— И вы миритесь с тем, что ваши дети вырастут в городе, где полицейские так же порочны, продажны и развращены, как последние жулики и воры? Вы хотите, чтобы вашим детям стало известно, что одним из таких полицейских является их отец? Странно, что у вас нет желания очистить этот город от грязи хотя бы ради ваших детей!

Губы Хэнсона искривила горькая улыбка.

— Повторяю, Вэзер, вы не отдаете себе отчета в том, что говорите. Если наш город нуждается в основательной чистке, одной из главных причин этого является ваш покойный отец.

— Как вас понимать?!

— Очень просто. Коррупция в нашем городе расцвела лет тридцать назад, когда ваш папаша открыл тут несколько игорных домов. Для начала он подкупил полицейское начальство, оно сквозь пальцы смотрело на его махинации. После того он стал регулярно давать взятки руководителям муниципалитета, чтобы они не придирались к полиции. И не вздумайте назвать меня лжецом, ибо я знаю, о чем говорю.

Я не хотел этому верить, однако было похоже, что он говорит правду. От того, что я услышал, меня затошнило. Я знал слабость отца в отношении женского пола, но во всем остальном всегда считал его честнейшим человеком в Штатах.

IV

Такси обходилось значительно дороже, чем я мог себе разрешить, однако я спешил, а дело шло к ночи. Мы проехали по Мейн-стрит в центр города. Вечерние улицы заполняли шумные пары, крикливые девицы, молодые люди и подростки, бродившие группами по три-четыре человека, демонстрируя свои яркие галстуки, словно боевые знамена. Весна была в полном разгаре, и толпы на улицах, казалось, исполняли какой-то медленный вакхический танец.

У «Палас-отеля» мы свернули на Клири-стрит и направились в северную часть города.

В окнах второго этажа «Мэк-билдинг» света не было. На тротуаре, где нашел свою смерть. Д. Д. Вэзер, я не обнаружил мемориальной бронзовой доски.

Наш старый дом выглядел таким же, как был, хотя и показался меньше, чем он представлялся мне в детстве. Внешне ничего в нем не изменилось, но, прежде чем войти, я теперь должен был позвонить, и в доме не было никого, кто бы ждал меня.

На мой звонок дверь приоткрылась, и я увидел зачесанные вверх темно-рыжие волосы, тщательно покрытые лаком, темные глаза на бледном лице, белую шею и простой воротничок платья.

— Миссис Вэзер?

— Да.

— Мне хотелось бы поговорить с вами. Вы моя мачеха.

Женщина не то всхлипнула, не то как-то странно вздохнула и спросила:

— Вы Джон Вэзер?

— Да. Можно войти?

— Да, да, пожалуйста, входите. — Она сняла цепочку с двери и отступила, пропуская меня. — Извините, что сразу не впустила вас, но я одна в доме: у горничной выходной.

— Конечно, конечно, — машинально ответил я, думая в ту минуту совсем о другом.

Обстановка в холле была непривычной — паркет обновлен, появился синий ковер; висевшая над дверью голова лося исчезла; выкрашенная эмалевой краской цвета слоновой кости лестница казалась какой-то невесомой, и вообще все представлялось каким-то бледным и слишком уж аккуратным.

— Вы ведь жили в этом доме, не так ли? — спросила она.

— Да. Но сейчас я подумал о том, что все здесь стало другим…

— Надеюсь, вам понравятся перемены, — заметила она голосом, в котором слышались нотки и высокомерия, и чисто женского кокетства. — Прошу вас сюда, мы посидим и выпьем чего-нибудь, — добавила она, направляясь в гостиную. — У нас есть о чем поговорить.

Я поблагодарил и прошел за ней. Усаживаясь напротив нее, я отметил про себя, что у нее хорошая фигура. На лице с тонкими чертами, отличавшемся своеобразной безжизненной красотой, проглядывало тщательно скрываемое беспокойство. Казалось, что вся ее жизнь и энергия сосредоточились в глубоко ввалившихся глазах. Рыжие волосы вздымались над бледным лицом, словно красный цветок на длинном стебле, давно не согревавшийся лучами солнца.

— Ну, вы закончили, наконец, изучение меня по системе Бертильона? — нервно улыбаясь, спросила она.

— Извините, пожалуйста, но меня, естественно, интересует последняя жена моего отца.

— Вот уж никак бы не сказала, что это очень любезно с вашей стороны!

— Да, любезность не принадлежит к числу моих достоинств.

— Пожалуй, это одна из особенностей всего вашего поколения, не так ли? А может быть, вы просто начитались современной литературы?

— Не начинайте разговаривать со мной, как мачеха. Ведь вы ненамного старше меня.

Она засмеялась, но лицо ее осталось неподвижным.

— Видимо, я ошиблась, говоря о вашей нелюбезности. Но все же я принадлежу к прошлому поколению… Простите..

Она отправилась к бару, находящемуся в углу, а я снова обвел взглядом комнату. Бар был устроен еще отцом, но все остальное было полностью переделано. Плотные светлые шторы на окнах, низенькая мебель, причудливо расставленная на огромной площади отполированного до блеска пола, девственно белые стены и мягкое скрытое освещение, казалось, наполняли комнату воздухом и делали потолок выше, чем он был в действительности. Единственной старомодной деталью, еще сохранившейся здесь, были раздвижные двери в столовую. От всех этих перемен комната показалась мне нежилой.

Миссис Вэзер подала бокал с виски, в котором было немножко содовой воды и много льда.

— За любезность! — подняла она свой бокал белой, все еще красивой рукой. Возможно, что я ошибался, определяя ее возраст, но, во всяком случае, она была не старше тридцати пяти лет.

— За женщин, которые привыкли не полагаться только на любезность, ответил я.

— А вы, видимо, довольно приятный мальчик, — заметила она, взглянув на меня и пригубляя бокал.

— Вас тоже никак нельзя назвать типичной мачехой. Или, может быть, в детстве я начитался сказок братьев Гримм?

— Сомневаюсь. Каковы ваши планы, Джон?

— Как это ни странно, но я приехал сюда с намерением обратиться к Д. Д. с просьбой о работе. После демобилизации из армии пока еще нигде не устроился, и…

— Разве вы не знали, что его нет в живых?

— До сегодня не знал. После того, как мама ушла от него, мы потеряли всякую связь с ним, и я почти забыл, что у меня когда-то был отец. И все же в течение последних двух лет, находясь в армии, вновь стал вспоминать о нем. Я не пытался связаться с ним, но думать о нем не переставал. В конце концов решил приехать сюда и поговорить с ним, но… опоздал.

— Вам, конечно, следовало бы приехать раньше. Он часто вспоминал о вас. Вы могли хотя бы написать ему.

— Что же он говорил обо мне?

— Он любил вас и часто, размышляя вслух, спрашивал себя, что стало с вами. Выражал опасение, что ваша мать научит вас ненавидеть его.

— Она пыталась, но не преуспела в своем намерении. Должен заметить, однако, что я прекрасно понимаю ее.

— Да?!

— Конечно. Отец возненавидел ее за то, что она нашла в себе достаточно сил бросить его, а сам даже не пытался найти нас.

— Почему она оставила его, Джонни? Ваш папа не рассказывал мне об этом.

Мне не нравился слащаво-сентиментальный оттенок, который она пыталась придать нашему разговору, и я резко ответил:

— Потому, что он был неисправимым бабником.

Никакого впечатления на миссис Вэзер это не произвело. Она лишь откинула голову на спинку своего низенького кресла, заложила руки за голову и уставилась в потолок.

— В двенадцать лет вам было еще рано понимать это…

— Так что же все-таки произошло с Д. Д.? — словно не слыша ее, спросил я.

— Его застрелили на улице, выпрямляясь, ответила она. — И никто не знает, чьих это рук дело. Ужасно! Я до сих пор не в состоянии говорить об этом более или менее спокойно.

— Вы, очевидно, очень любили его.

— Я боготворила его! — внезапно охрипнувшим голосом ответила она. — Он был единственным в моей жизни!

— А вам не казалось, что он несколько староват для вас?

Миссис Вэзер некоторое время внимательно смотрела на меня, но потом, видимо, решила, что никакого подвоха в моем вопросе нет.

— Кое-кто так действительно думал, — согласилась она, — только не я. Ваш отец владел секретом вечной юности.

— Но, к сожалению, не секретом вечной жизни. Он оставил вам хорошее состояние, не так ли?

— Что вы этим хотите сказать? — несколько растерянно спросила она. — Конечно, он обеспечил меня.

— Прекрасно! Вы, наверное, живете сейчас не хуже, чем при нем.

— Джонни, ведь вы не питаете ко мне ненависти, не так ли? До смерти вашего отца я даже представления не имела о содержании его завещания. Я понимаю, что вы чувствуете себя обиженным; считаете, что он поступил с вами несправедливо.

— С ним самим поступили несправедливо. Его убили. У вас есть какие-нибудь предположения, кто убил его?

— Ну, какие у меня могут быть предположения? — Она надула губы, как девочка. — Его капитал был вложен в самые различные предприятия. У него, наверное, были враги, Джонни.

— Значит, вы предполагаете, что он был убит конкурентами? Кого именно вы имеете в виду?

Мой вопрос явно смутил ее. Выражение ее лица не изменилось, но вся она напряглась.

— Что вы?! Никого! Да и вообще-то я мало что знала о его делах.

— Вы обещали вознаграждение за поимку убийцы?

— Нет. Мне посоветовали не делать этого.

— Кто вам дал такой совет?

— Не помню. Кто-то из его друзей. Мне сказали, что полиции легче вести расследование без ненужной шумихи.

— Полиция без «шумихи» и прекратила вести следствие…

— А по-моему, Джонни, полиция сделала решительно все, что могла. Инспектор Хэнсон несколько недель только и занимался этим делом.

— И замял его?.. Кстати, а где были вы во время убийства Д. Д.? Или это тоже секрет?

Я прекрасно понимал, что дал ей вполне резонное основание рассердиться на меня, но моя мачеха была так увлечена спектаклем, разыгрываемым передо мною, что не придала значения моим словам, разрыдалась, закрыла лицо руками и произнесла:

— Ну, как вы можете делать такие страшные намеки? Я была дома, помогала кухарке готовить обед… Обед, к которому он так и не пришел…

Я с трудом сдерживался, чтобы не сказать ей, насколько неестественны у нее все эти «страдания» и «переживания», так как решил посмотреть, к чему все это приведет. Делая вид, будто не замечаю ее игры, пояснил:

— Я не имел в виду ничего плохого. Все дело в том, что я ничего толком не могу узнать, и это раздражает.

Миссис Вэзер отняла руки от лица и взглянула на меня. Глаза у нее оказались совсем сухими.

— Да, конечно, я понимаю вас. Сама давно испытываю такое же чувство и два года живу в этом ужасном неведении.

— Неведении? Чего именно?

— Того, что же произошло с Джерри. Того, что может произойти со мной. Я же продолжаю вести все его дела.

— Я слыхал, что вы продали гостиницу.

— Да, мне пришлось продать ее, — несколько смущенно подтвердила она. Но я все еще владею ночным клубом и радиостанцией.

— Ну, а как с игральными автоматами?

— Я держусь в стороне от этого, так как, по-моему, женщине тут делать нечего. Мне пришлось нанять управляющего, который занимается также и ночным клубом.

— Вы имеете в виду Керха?

— Вы знаете его?

— Пока нет.

— Если хотите познакомиться с ним, я могу вам помочь. Хотя, честно говоря, не понимаю, какой интерес для вас может…

— Меня интересуют решительно все, кто извлек какую-то выгоду из смерти Д. Д.

Миссис Вэзер нерешительно взглянула на меня.

— Надеюсь, во мне-то вы заинтересованы не с этой точки зрения?

— Вы меня интересуете со всех точек зрения, — нарочито нагло ответил я.

— Да-а? А я-то уже начала думать, что вы хотите разыграть роль примерного пасынка. Вижу, что таких намерений у вас нет, — заметила она, и в глазах у нее промелькнул торжествующий огонек. — Позвольте налить вам еще?

— Благодарю. Не нужно.

— Уж не собираетесь ли вы уехать снова? — удивилась она, направляясь к бару.

— Мне еще предстоит повидать разных людей и сделать кое-какие дела, не терпящие отлагательства.

— Кого же вы хотите повидать? — спросила она, стоя у бара и нервно теребя браслет на запястье.

— Может быть, вы подскажете кого-нибудь? Вы же знаете, что мне нужно.

Миссис Вэзер налила себе виски и торопливо выпила.

— Нет, я не могу подсказать вам, я нахожусь в таком же неведении, как и вы. Вы мне не верите?

— Я должен верить?

— Должны!

Она приблизилась ко мне. Я встал и посмотрел ей в лицо — обманчиво спокойное, словно застывшая поверхность глубокого озера. В ее глазах я увидел отражение какой-то игры мыслей, но понять их смысл не мог.

— Если вы хотите повстречаться с Керхом, быстро сказала она, — могу завтра проводить вас к нему.

— Разве для этого нужно ваше содействие?

— Не обязательно, конечно, но встречаться с ним сегодня уже поздно. Присаживайтесь, выпьем еще.

— Может быть, вас больше бы устроило, если бы я отложил все на год-два?

— Как вас понимать?

— У меня складывается впечатление, что вы не желаете, чтобы я предпринимал какие-либо шаги. А мне казалось, что вы должны быть заинтересованы в том, чтобы выяснить, кто же убил вашего мужа… Хотя бы из любопытства.

— Неужели вы не понимаете, как мне трудно жить после смерти Джерри? Я не могу примириться даже с мыслью о том, что вы заново начнете ворошить прошлое…

— Мой отец не умер, а был убит.

— А вы думаете, я не отдаю себе отчета в этом? Вы думаете, я могу забыть, что он был убит? Я знаю, о чем сплетничают за моей спиной стареющие дамы, все эти разжиревшие матроны, считающие себя респектабельными. Они, наверно, полагают, что их мужья чрезвычайно порядочны. Большинство из этих женщин слишком глупы, чтобы серьезно задуматься над тем, из каких источников получают доходы их благоверные. После смерти моего мужа ни одна не выразила мне сочувствия. Для них я весьма сомнительная особа, так как не родилась здесь и до замужества самостоятельно зарабатывала себе на жизнь. Конечно, мне тут очень тяжко. Мне не с кем даже поделиться своими переживаниями, и иногда самой кажется, что я схожу с ума.

— Не думаю, чтобы вы испытывали особые затруднения в поисках человека, с которым можно было бы «поделиться».

— Вы имеете в виду мужчин? Они постоянно толкутся вокруг меня, и я могла бы приручить любого из них, если бы только захотела.

— Кто же вас заставляет жить здесь, если вам тут не нравится? Есть же в стране и другие города, кроме этого.

— Но ведь на моих руках остались дела Джерри, и я должна ими заниматься!

— Однако от гостиницы вы избавились довольно быстро.

— Я уже сказала вам, что была вынуждена сделать это… Кроме того, вас это совершенно не касается.

— Как вы израсходовали средства, полученные от продажи гостиницы?

— Я не обязана отчитываться перед вами! — гневно крикнула она.

— Но после вас я единственный наследник всего имущества и деловых интересов Д. Д.

— Пока я жива, у меня есть полное право распоряжаться всем.

— Ну вот, теперь нам обоим известны наши позиции, — заметил я. — Вы уверены, что долго проживете?

— Не подходите ко мне! — крикнула она, отодвигаясь.

— Вы очень пугливы, но я вас не трону. Интересно, почему и кем вы напуганы?

— Сейчас же уходите! — прошипела она. — У меня нет больше сил разговаривать с вами.

— Мне наш разговор тоже не доставляет радости. Но, может быть, вы все же скажете, чего вы так боитесь?..

— Вы пришли, чтобы мучить меня? — тихо, страдальческим тоном спросила она. — Вы ненавидите меня потому, что ваш отец все свое состояние оставил мне, а не вам, как вы надеялись. Убирайтесь вон из моего дома!

— Советую вам обратиться к опытному врачу, сказал я на прощание. — Впрочем, в местной тюрьме найдется, наверное, хороший психиатр.

V

В витрине лавочки подержанных вещей Кауфмана висело написанное от руки выцветшее объявление:

«ПОКУПАЕМ,

ПРОДАЕМ И МЕНЯЕМ

ВСЕ, ЧТО УГОДНО»

Нужно сказать, что вещи, выставленные в витрине, подтверждали это. Здесь были поношенные костюмы, старые фотокамеры, военные медали, облезшая лисья горжетка, ковбойское седло, охотничье ружье, две индейских дубинки, заржавленные наручники, часы с месячным заводом, полный комплект романов из цикла «Веверлей», птичья клетка, густо смазанный крюк. Однако самым неподходящим предметом в витрине был литографированный портрет Фридриха Энгельса, холодно рассматривавшего окружавшие его символы той самой цивилизации, которую он так резко критиковал.

В лавке было темно, но из-под двери в дальней стене пробивалась тоненькая полоска света. Я постучал, дверь распахнулась, и в светлом прямоугольнике света показался чей-то силуэт. Человек включил освещение в лавке и направился к входной двери, обходя по пути проржавевшие железные печки, засиженные мухами кувшины, поломанную мебель, детские коляски, обитатели которых давно уже стали дедушками и бабушками.

Он оказался грузным стариком с протезом вместо ноги. Прижав нос к стеклу, спросил:

— Что вам нужно? Я уже закрыл магазин.

— Это вы пишете письма в газеты? — так же через дверное стекло спросил я.

— Да, я. А вы что, читали их?

— Откройте. Мне нужно поговорить с вами.

Старик открыл дверь.

— Ну, так о чем вы хотите говорить со мной? Обсудить какие-нибудь идеи? — с усмешкой спросил он, отступая в сторону и пропуская меня.

— Для чего вы поместили в витрине портрет Энгельса?

— Вы его узнали? В этом паршивом городишке почти никто не знает его, и меня часто спрашивают, не мой ли это отец. Вот я и рассказываю, кто был Энгельс и за что он боролся всю свою жизнь. Мои посетители — представители эксплуатируемых классов, и я пытаюсь, как могу, воспитывать их.

— Видимо, они идут к вам толпами. Ваш магазин расположен в удобном районе, и вы имеете хорошую возможность распространять свои идеи.

— Пройдите ко мне, — пригласил старик, делая широкий жест рукой. — Я с удовольствием потолкую с человеком, который, как мне кажется, разбирается, что к чему.

Через крохотную конторку старик провел меня в жилую комнату и пригласил сесть. Комната представляла собою сочетание гостиной и кухни. В ней стояло несколько старых кожаных кресел и деревянных стульев, карточный столик и книжный шкаф.

— Вы, кажется, давно живете в этих краях, мистер Кауфман? — спросил я.

— Почти всю жизнь. Этим магазином владею уже тридцать пять лет.

— В таком случае вы можете рассказать кое-что о порядках в муниципалитете. Кто фактически правит городом?

— Вы что, журналист? Пишете книгу?

— Собираю материал.

Кауфман не спросил, какой именно материал я собираю, только улыбнулся еще шире, чем прежде.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам, как это подается нашими газетами для политически оболваненных читателей? Или как я понимаю обстановку? Иногда, особенно после запрещения профессиональных союзов на фабриках резиновых изделий, мне кажется, что я один из немногих еще зрячих людей в этом городе.

— Расскажите мне, что здесь происходит, как это понимаете вы.

— По существующим законам городом управляет муниципалитет, состоящий из двенадцати членов, ежегодно избираемых гражданами, голосующими в своих избирательных округах. Мэр, избирающийся на тот же срок, является главой исполнительной власти и руководит проведением в жизнь всех постановлений и решений муниципалитета.

— А кто руководит полицией?

— Коллегия, членом которой мэр состоит по должности. Остальные члены коллегии назначаются муниципалитетом, но при этом может сменяться только один из них и никогда два, а тем более три одновременно. Во всяком случае, так определено положением о правах и обязанностях муниципалитета.

— Так определено, а как выполняется? Кто в действительности правит городом?

— Алонзо Сэнфорд единоличный владыка города, но он ловко обделывает свои дела, ни к чему не придерешься. В течение многих лет Сэнфорд был партнером некоего Д. Д. Вэзера, который владел монопольным правом установки и эксплуатации игральных автоматов и со временем превратился в самого настоящего политического босса. Вэзер вовремя совал деньги тому, кому нужно, и полностью прибрал к рукам муниципалитет и полицейскую коллегию. Одновременно он усиленно старался завоевать популярность: организовал политические пикники, иногда выручал бедняков из неприятностей, кое-кому устраивал бесплатное лечение или нищенское пособие по безработице, делал небольшие взносы в фонд благотворительных учреждений, разумеется, сопровождая все это большой шумихой. С помощью этих трюков ему удалось добиться такого положения, что большинство избирателей голосовало только в соответствии с его указаниями. Сам он никаких выборных или иных должностей никогда не занимал, но в течение последних пятнадцати лет ни один мэр или член муниципалитета не мог надеяться быть избранным, если Д. Д. Вэзер предварительно не одобрит его кандидатуру.

— Ну, а при чем же здесь Алонзо Сэнфорд?

— Вэзер ни за что не смог бы безнаказанно действовать в нашем городе и покупать оптом и в розницу городские власти, если бы ему никто не помогал. Богатая верхушка города быстро спровадила бы его отсюда. Протекция же Сэнфорда обеспечивала ему поддержку со стороны этой группы.

— Но я все же не понимаю, какую выгоду имел от этого Сэнфорд?

— Огромную. Финансовые органы, например, облагали налогами его капиталы по самым минимальным ставкам, полиция подавляла любую профсоюзную деятельность на его предприятиях. Действуя через Вэзера, сам Сэнфорд оставался в тени, выдавая себя за весьма почтенного и респектабельного гражданина. До тех пор, пока не ущемлялись интересы Сэнфорда, все происходившее в городе совершенно не трогало его.

Мне было больно слышать подобное о моем отце. Еще с детства у меня сохранилось впечатление о нем, как о вполне порядочном человеке.

— Неужели Д. Д. Вэзер был так плох?

— Для нашего города да. Очень плох! Если даже он сам не брал взяток, то это делали для него другие. Взяточничество, как только оно возникает, быстро распространяется сверху донизу — вплоть до патрульного полицейского, который берет мзду и с особы легкого поведения, промышляющей на улице, и с мелкого воришки, которому он дает возможность скрыться. Д. Д. Вэзер разложил наш административный аппарат только ради того, чтобы выколачивать многие тысячи долларов из своих игральных автоматов.

— Сразу видно, что вы не питаете к нему симпатии.

— А как же иначе? Почему наш город лет на двадцать отстал от времени? Почему так свирепо эксплуатируют у нас на заводах и фабриках рабочих? Почему они вынуждены трудиться за какие-то гроши? Стоит только рабочим выразить малейшее недовольство, как полицейские немедленно хватают их вожаков, избивают до потери сознания и выгоняют из города. У нас широко распространена и продолжает увеличиваться преступность среди подростков. Вместо площадок для спортивных игр и других культурных развлечений здесь на каждом шагу салуны с игральными автоматами, бильярдные и дома терпимости. В нашей стране вообще много трущоб, но в этом городе особенно, и Алонзо Сэнфорд дерет со своих жильцов три шкуры. Хотите знать, почему так происходит? Да потому, что это вполне устраивает боссов, и они делают все, чтобы ничего не менялось. В позапрошлом году, когда избрали Эллистера, у меня появилась слабая надежда, что, наконец-то все пойдет иначе, но…

— Удивительное дело! — перебил я. Вас спрашивают, что происходит в городе сейчас, а вы рассказываете мне о прошлом. Ведь Д. Д. Вэзер уже два года как умер.

— Он оставил после себя вполне достойных преемников, хотя должен заметить, что многое в Эллистере еще непонятно.

— Он мэр города, не так ли?

— Да, уже около двух лет. Во время избирательной кампании Эллистер обещал провести необходимые реформы, очистить город от преступности, коррупции и все такое прочее. Он юрист, до выборов работал в городской прокуратуре, выступал как борец против всяческих беззаконий, и я принимал его громовые речи за чистую монету Такое же впечатление о нем сложилось у рабочих и других честных горожан. Они поверили ему и поддержали на выборах, проходивших уже после смерти Д. Д. Вэзера. И Эллистер получил подавляющее большинство голосов. Он прекрасно осведомлен о фактах коррупции. Во время предвыборной кампании постоянно говорил об этом. Однако после выборов все осталось как было. В прошлом году он переизбирался, но на этот раз, уже помалкивая о злоупотреблениях, ограничивался громкими, но пустыми фразами. И все же его переизбрали, ибо оппозиции как таковой, по существу, не было. Чем вы объясняете это?

—Казалось бы, Сэнфорд и его подручные должны были выступить против переизбрания Эллистера?

— Вы знаете, когда-то президент Джефферсон сказал, что власть разлагает ее обладателей, и, по-моему, он был прав. Ну зачем Сэнфорду и реакционной верхушке нашего города противодействовать переизбранию Эллистера, если они могут приручить его и использовать по своему усмотрению? Я не располагаю какими-либо точными данными, но у меня есть подозрение, что Сэнфорд хочет сделать из него второго Д. Д. Вэзера. За два года пребывания в должности мэра Эллистер и пальцем не пошевелил для ликвидации преступности в городе. Не знаю, власть ли его испортила или гипнотизируют деньги Сэнфорда… Это еще один пример того, как трудно у нас добиться чего-либо с помощью реформ в рамках конституции. Во всяком случае, я не сторонник таких реформ.

— Не сомневаюсь, — заметил я, вспомнив портрет Энгельса в витрине. — Но, добиваясь настоящей свободы, вы можете лишиться и той, которой пока располагаете.

— Какой же свободой мы располагаем? — удивился он. — Свободой трудиться как рабы, до изнурения, на фабриках и заводах, свободой думать и голосовать, как нам велят газеты, радио, телевидение и политические боссы; свободой отравлять себе мозги алкоголем в кабаках и дурманом голливудских фильмов; свободой быть эксплуатируемыми и угнетенными? Так пусть же объединятся все честные труженики, чтобы драться за свои права!

— А вы знаете, — задумчиво произнес я, — мне в голову пришла мысль о возможности убийства Д. Д. Вэзера по политическим мотивам…

— Да вы же полицейская ищейка! — воскликнул Кауфман, вставая. — А я-то думал, что знаю всех шпиков в нашем городе!

— Может быть, и вас обвиняли или подозревали в его убийстве?

— Я уже давно сказал все, что хотел сказать. Вы грязный провокатор! Можете убираться отсюда подобру-поздорову, пока я вас не вышвырнул!

— Никакого отношения к полиции я не имею и так же как вы, терпеть не могу шпиков. А пришел я к вам в надежде получить кое-какую информацию.

— Кто же вы тогда?

— Я Джон Вэзер. Мы разговаривали о моем отце.

— Почему же вы не представились мне раньше? — смутился Кауфман, снова опускаясь в кресло.

— Выходит, что я плохо знал своего отца. Мне было всего двенадцать лет, когда я видел его в последний раз, причем и до этого я несколько лет не был дома: учился в закрытой школе. Теперь вот получил ту информацию, за которой пришел к вам, хотя и неполную. Например, револьвер, из которого был убит мой отец, некоторое время находился в вашем магазине…

— Да, он даже был выставлен в витрине; его кто-то украл…

— Послушайте, Кауфман, вы хорошо говорили о необходимости бороться с преступностью, но как только вам представилась возможность помочь найти убийцу, сразу же струсили.

— Ничего подобного! — рассердился Кауфман. — Но почему я должен помогать жандарму Хэнсону, который уже однажды бросал меня в тюрьму за мои выступления на митингах и выгнал из города кое-кого из моих лучших друзей и единомышленников?

— Ко мне-то у вас нет и не может быть претензий! Со мной-то вы можете разговаривать откровенно, не так ли?

— А что вы вообще тут делаете?

— Я приехал сюда в поисках работы и обнаружил, что меня здесь ждало серьезное дело: найти убийцу моего отца.

— Не могу вам в этом помочь, молодой человек. Вы ошибаетесь, если думаете, что это сделал я. Мне хотелось бы уничтожить всю капиталистическую систему. Уничтожение отдельных ее представителей ничего не изменит.

— Однако своим молчанием вы лишь помогаете сохранению существующего порядка вещей… Я молод и здоров. Мне всего двадцать два года, и при вашем содействии могу причинить кое-кому массу неприятностей.

— Вы почти однолетки с Джо Солтом, — теперь уже с улыбкой заметил Кауфман. — Он проводил много времени в моем магазине, пока здесь находилась моя внучка.

— Джо Солт?

— Да. Еще подростком он за кражу пробыл некоторое время в колонии для несовершеннолетних преступников, однако у меня и мысли не возникало, что Джо может попытаться применить здесь свои «таланты». Я надеялся, что он исправился и намерен жениться на моей внучке Карле.

— Но если это он взял револьвер, почему вы не заявили в полицию?

— Одну причину я вам уже сказал не доверяю полицейским и терпеть их не могу. Есть и другая причина. Джо мог бы получить большой срок тюремного заключения за кражу или, может быть, даже за соучастие в убийстве.

— Или за убийство.

— В этом он невиновен.

— Почему вы так уверены?

— Я спрашивал его, и он заявил, что не убивал Вэзера.

— И вы поверили ему?

— Он не умеет лгать мне. Любую его ложь я немедленно узнаю. Он украл револьвер и тут же продал его, но наотрез отказался назвать мне покупателя. Я ничего не мог с ним поделать.

— Вы помешали расследованию убийства только потому, что мелкий воришка хотел жениться на вашей внучке?!

— Вы слишком все упрощаете, — устало произнес старик. — Я пытался лишь спасти Джо от последствий его собственных поступков. Последствий значительно более серьезных, чем он заслуживал, как мне казалось… Во всяком случае, тогда. Получилось так, что Солт не женился на Карле, и, как потом выяснилось, он хотел лишь… стать ее любовником, а потом торговать ею. Возможно, что именно этим он и занимается сейчас. Я слыхал, что последние несколько месяцев Карла каждый вечер проводит в «Кэтклубе».

— Хороший фрукт этот ваш Джо Солт!

— Типичный продукт среды, в которой он вырос. Отец у него был мелким спекулянтом, мать умерла, когда Солт был совсем ребенком, ну а соответствующее воспитание ему довелось получить в бандах подростков. Его сестра высокоразрядная особа легкого поведения, и Солт решил тоже заняться торговлей девушками, так как, по его мнению, это дело наиболее соответствует его красивой внешности.

— Где я могу найти этого красавчика?

— Раньше он жил у своей сестры миссис Франчески Зонтаг в многоквартирных «Домах Гарви» на Сэндхерст-стрит в трех кварталах от Мейн-стрит.

Я поднялся и сказал:

— Вы первый честный человек, которого я тут встретил. Не беспокойтесь, я вас не подведу.

— Надеюсь, что со временем вы еще скажете мне, что мысли, которые я вам высказал, совершенно правильны… Будьте осторожны с Джо: он не расстается с ножом.

— У меня твердое предчувствие, что доживу до глубокой старости, — ответил я, закрывая за собой дверь.

VI

«Дома Гарви» были сравнительно новыми зданиями в узкой полосе многоквартирных домов, расположившихся между деловой частью и промышленным районом на юге города. Они были построены не более семи-восьми лет назад, однако штукатурка на них уже начала трескаться и осыпаться. Поблизости находились отвратительные трущобы, и корпуса «Домов Гарви» словно пытались сравняться с их неприглядностью. Я подумал, что жить в таких домах могут только те, у кого нет средств на квартиру в приличных районах, или те, чье поведение может привлечь внимание блюстителей порядка. И все же мне показалось, что даже такое жилье слишком хорошо для мелкого воришки.

Детские коляски в вестибюле придавали дому некое подобие респектабельности, однако многие фамилии над заржавленными почтовыми ящиками принадлежали замужним женщинам, явно живущим в одиночестве. Миссис София Уэйл… Миссис Дороти Уильямс…

Миссис Фрэнси Зонтаг проживала в квартире 23 на втором этаже. Как только я постучал, доносившееся до меня из-за двери бормотание мужчины и женщины сейчас же прекратилось, однако прошло некоторое время, прежде чем дверь открыла довольно полная особа с распущенными и ниспадавшими на плечи черными волосами.

— Что вам угодно? — сухо и деловито осведомилась она, как бы давая понять, что мне здесь не на что рассчитывать.

В полумраке плохо освещенной комнаты я увидел мужской пиджак, висевший на стуле.

— Мне нужно переговорить с мистером Джозефом Солтом. Это ваш брат?

— Его здесь нет, — ответила она, пытаясь закрыть дверь перед моим носом.

— А вы могли бы сказать, где его найти? — быстро спросил я. — У меня к нему дело.

— Какое? — спросила женщина, бросив на меня осторожный взгляд блестящих черных глаз.

За ее спиной в квартире послышалось какое-то движение.

— Кто там, Фрэнси? — послышался мужской голос.

— Да тут один человек хочет видеть Джо.

— Хочу купить у него кое-что, — сообщил я.

Мне самому эта фраза показалась бессмысленной, но женщина поняла ее по-своему.

— Он, очевидно, в бильярдной… Ну, там, где играют в покер… Вы же знаете.

— В бильярдной Вебера? — наугад назвал я одну из запомнившихся мне фамилий с неоновых вывесок на Мейн-стрит.

— Нет, у Чарли, — ответила она и так быстро захлопнула дверь, что я даже не успел поблагодарить ее.

На углу я увидел высокого полицейского в синей форме, благосклонно, словно языческий бог на карнавале в его честь, созерцавшего прохожих. Он был очень дороден и выглядел именно так, как должен выглядеть добропорядочный полицейский.

Я остановился перед ним, однако прошло довольно много времени, прежде чем он соизволил взглянуть на меня.

— Чем могу служить? — поинтересовался полицейский со скучающим видом.

— Скажите, где тут бильярдная Чарли?

— А вы не считаете, что уже поздновато для бильярда? — усмехнулся полицейский, подмигивая.

— А в какое время она закрывается в двенадцать? Я еще успею сыграть партию.

Мой ответ рассмешил полицейского. Расхохотавшись, он хлопнул себя рукой по кобуре.

— Да, да, успеешь. Но будь осторожен, сынок. Ты не кажешься мне слишком обеспеченным, а у Чарли идет крупная игра.

— Где эта бильярдная? — выпалил я.

— Ладно, ладно, не заводись. Он обернулся и махнул рукой на запад. — Через два квартала, слева. Только не забудь, что я предупреждал тебя.

— А мне не жалко своего второго миллиона, — ответил я уже на ходу.

Полицейский разинул рот от удивления.

Бильярдный салон и пивная Чарли занимали большое подвальное помещение. Вход туда был через крохотную табачную лавчонку. Продавец за прилавком проводил меня сонным взглядом и тут же задремал вновь. По грязной лестнице я спустился в подвал и остановился в дверях, всматриваясь в большое помещение, заполненное густым табачным дымом, в котором, словно привидения, двигались какие-то фигуры. До моего слуха донеслось сухое потрескивание шаров. Вдоль стен стояли ряды киев в футлярах, причем на некоторых висели замки. Должно быть, эти кии принадлежали игрокам, рассматривавшим игру на бильярде как нечто серьезное. Над стойками с киями висели групповые фотографии давнишних футбольных команд, причем некоторые футболисты на них явно гордились усами, похожими на велосипедные рули; подписанные фотоснимки давным-давно забытых боксеров с широкими плечами, узенькими талиями и выставленными вперед кулачищами; портрет никому неизвестного борца с поясом чемпиона, похожим скорее на старомодный дамский корсет, подписанный — «С наилучшими пожеланиями моему другу Чарли от Эла», картинки обнаженных женщин; различные рекламы и объявления всяких шарлатанов с призывом к отчаявшимся людям обращаться к ним, когда никто больше помочь не может.

В подвале стояло шесть-семь столов, обтянутых ярко-зеленым сукном и освещавшихся каждый двумя сильными электролампами под абажурами. Все столы были заняты. С одного из столов выскочил шар и покатился по полу среди мусора, не убиравшегося, по-видимому, уже много месяцев. Молодой человек, лениво гонявший шары в одиночку, остановил его ногой, поднял и бросил игрокам, а сам возобновил свои упражнения и один за другим положил в лузу четыре шара подряд. Я подобрал себе более или менее приличный кий и предложил ему сыграть партию.

— В американку? — спросил молодой человек.

— Пожалуйста.

— Ставка — два доллара, устраивает?

— Что ж, мне и два доллара пригодятся.

Мой партнер скептически улыбнулся, установил шары и разбил. Первым же ударом я положил шар в лузу, но в дальнейшем он стал легко обыгрывать меня. После его очередного шара я небрежно заметил:

— Недурно. Вы не видели Джо?

— Недавно он еще играл тут в карты, — ответил мой партнер, загоняя в лузу еще один шар.

— А сейчас?

— Вы его друг? — спросил он, бросив на меня рассеянный взгляд.

— Хотел бы им стать, — ответил я, решив, что деловой подход наиболее безопасен. — Я интересуюсь тем, что у него есть для продажи.

— Джо говорил, что сегодня не будет заниматься делами, пойдет на вечеринку.

— Мое дело не может ждать. Где эта вечеринка?

Молодой человек не спеша положил еще шар в угол.

— Где, вы сказали, будет вечеринка?

— Я не говорил, но если вас это интересует, пожалуйста. В квартире у Гарланда, что рядом с парком. Вы знаете, где это?

— Нет, а вы?

— Напротив главного входа в парк, на верхнем этаже над винным магазином. Если вы застанете его, пожалуйста, скажите, что адрес вам дал Блондинчик.

Он ударил по шару и сделал подставку. Я положил шар, а затем и остальные. Мой партнер лишь тяжело вздохнул.

— Вам просто не повезло, — заметил я.

— Еще одну?

— К сожалению, тороплюсь.

— Извините, но сейчас я не могу рассчитаться с вами, меня обчистили в карты…

— Стоит ли говорить о такой мелочи! — великодушно заявил я и направился к выходу, а он вновь принялся гонять шары в одиночку.

Я вышел из такси перед закрытыми железными воротами городского парка. Вечерний воздух посвежел, лужайки за воротами среди еще не распустившихся деревьев были безлюдны, словно кладбище. У входа стояла статуя какого-то, насколько мне помнилось, мессионера, облаченного в бронзовые штаны из оленьей шкуры.

— У вас тут свидание? — поинтересовался таксист, когда я расплачивался с ним.

— Да, с этой статуей. Мы встречаемся с ней время от времени, чтобы потолковать о добрых старых временах.

Он тупо уставился на меня, и я не дал ему ни цента «на чай». Когда такси отъехало, взглянул на статую. Она молчала, взирая слепыми металлическими очами на девственную страну, которая больше не существовала. Еще на школьной скамье нас учили, что он приехал сюда из Старого Света, чтобы насаждать христианство среди язычников.

На противоположном углу я увидел бледную неоновую вывеску «Винный магазин». Этот магазин занимал весь первый этаж четырехэтажного многоквартирного дома. В окнах верхнего этажа горел свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы. Оттуда же доносились возгласы и какой-то неестественно дикий смех.

Я перешел через улицу и рядом с магазином увидел подъезд. На лестничных площадках тускло мерцали красные лампочки. Белая, но очень запыленная лампочка на площадке четвертого этажа кое-как освещала небесно-голубую дверь с красной окантовкой. На двери растекшимися буквами было намалевано: «Ф. ГАРЛАНД».

Шум вечеринки просачивался сквозь тонкую дверь, как вода сквозь решето. По личному опыту я знаю, что на вечеринках со смешанной компанией шум стоит как в обезьяннике, на женских как в курятнике, на мужских как в псарне. Здесь, очевидно, происходила холостяцкая пирушка, хотя некоторые из присутствующих пищали и жаловались, как побитые комнатные собачонки.

Я постучал. Шум не прекратился. До меня донесся какой-то совершенно идиотский хохот. Я постучал вторично.

Дверь открыл низкорослый человек, застегивавший пуговицы пиджака. Единственным цветным пятном на его жалком личике были следы губной помады, размазанные по подбородку. Впалые щеки обрамляли узкие баки, оканчивавшиеся на уровне чувственного рта с чуть отвисшей нижней губой.

— Мы, кажется, не знакомы, не так ли? — спросил он.

— Я многое потерял от этого. Джо Солт здесь?

— Он сейчас занят, — бесстыже ухмыльнулся человечек.

— Не будете ли вы добры сообщить ему, что он мне нужен на одну минуточку. Я согласен поговорить здесь, у двери.

— У вас к нему дело?

— Положим, что так.

— Но сегодня Джо уже не занимается делами, он ждет товара.

— У меня к нему дело иного рода.

— Как мне сказать ему о вас, приятель?

— Меня зовут Джон Вэзер. Вы его секретарь?

На чахоточных щеках моего собеседника появилось нечто похожее на сердитый, хотя и слабый румянец. Раздувая ноздри, он презрительно взглянул на меня и прошипел:

— Моя фамилия — Гарланд. Советую вам хорошенько запомнить это.

— Несказанно обрадован столь интересным знакомством. Прошу вас засвидетельствовать мое глубочайшее почтение мистеру Солту и не отказать в любезности сообщить ему, что я с волнением жду того счастливого момента, когда он соблаговолит удостоить меня приемом. Буду ожидать этой милости здесь.

— Тоже мне остряк! — чирикнул Гарланд, закрывая за собой дверь, которая почти сразу же открылась, пропуская смуглого красивого юношу с курчавыми баками, ямочками на щеках и бегающими черными глазами. На нем были брюки шоколадного цвета, поддерживаемые ярко-пурпурными подтяжками, шелковая бежевая сорочка. В темных изящных пальцах он держал сигарету, которая, судя по запаху, была явно не из табака.

— Вы Джо Солт?

— Он самый, — подтвердил юноша с приятной улыбкой. — А Гарланду вы не понравились.

— Взаимно.

— Вообще-то он псих, но у него есть нюх, и если ему кто-то не нравится, — наши мнения часто совпадают.

— А я-то считал себя неотразимым. Вы губите мои мечты.

— Гарланд сказал правду, что вы слишком много болтаете. — Бывшее до этого дружественным выражение лица Солта стало откровенно враждебным. — Если у вас дело ко мне — говорите. — Он погасил сигарету о косяк двери и сунул окурок в карман.

— Мне нужен револьвер, — сообщил я.

Солт облокотился о перила, осторожно посмотрел на нижнюю площадку лестницы и, не оборачиваясь, спросил:

— Ну а я тут при чем? Револьверы продаются в магазинах.

— Я не могу там появляться. Года два назад… — Я умышленно не закончил фразы в надежде, что он сумеет сложить два и два.

Солт выпрямился и повернулся ко мне:

— Два года назад?..

— Да. Вы выручили одного моего приятеля.

— Это кого же? — спокойно спросил Солт, держа руки в карманах.

— Ему не понравится, если мы будем называть его имя. Вам оно известно так же хорошо, как и мне.

— Ну, и как же именно я выручил этого вашего приятеля, которому не понравится, если его имя будет названо?

— Не припоминаете?

— Я выручал многих. Такой уж добрый. — Правая рука Солта заметно напряглась. — Как вы сказали, ваша фамилия? — чуть не шепотом спросил он.

— Какая плохая у вас память! Меня зовут Джон Вэзер.

Солт выхватил из кармана нож, но я успел ударить его по руке, выбил нож, а потом сильным ударом в челюсть отбросил к стене и самого Солта.

— Не трогать его! — послышалось у меня за спиной. — Вы сорвете нам вечеринку.

Гарланд осторожно прикрыл за собой дверь. Губы у него кривились, правой рукой он держал в кармане что-то тяжелое.

Я отступил, поднял нож, закрыл его и, спрятав в карман, сказал:

— Сохраню на память. Я собираю коллекцию ножей, которыми мне угрожали.

— Джо, позвать ребят? — спросил Гарланд.

— Не нужно, — ответил Солт, приглаживая прическу и одергивая пиджак. — С ним мы и одни без труда справимся. Только пусть он вернет мне нож.

— Верни ему нож! — потребовал Гарланд.

— Это еще зачем? Он может порезаться.

— Верни нож! — крикнул Гарланд, пошевелив чем-то массивным в кармане.

— Я же сказал, что нож мне нужен для коллекции. И имейте в виду — моему приятелю, приславшему меня сюда, не понравится, если меня застрелят. Кроме того, даже раненный, я сумею сбросить вас обоих с лестницы. Кое-чему научился в армии.

— Ну его к черту, — мрачно заметил Солт. — Не забудь, что его фамилия Вэзер. Зачем нам марать об него руки и портить себе вечер?

— Солт что-то не очень весел, — обратился я к Гарланду. — Он, верно, ждет, что вы предложите ему еще одну сигарету с марихуаной.

— Джо, скажи только слово, и я пристрелю его.

— Оставь, Гарланд. Сперва посоветуемся с Керхом, ответил тот, помолчав немного.

— Что еще за Керх? — спросил я.

— Керх? Познакомившись с ним, ты будешь всю жизнь раскаиваться, что захотел узнать, кто он такой, — усмехнулся Солт.

— Керх — это человек, на которого я работаю, — заявил Гарланд. — Работаю двадцать четыре часа в сутки.

— Видимо, он плохо вас содержит У вас такой вид, словно вы давно не ели.

— И все же я выгляжу лучше, чем ты будешь выглядеть в гробу.

— Как знать! Взгляните на себя в зеркало.

— Убирайся-ка отсюда, да поживее! — пригрозил Гарланд.

— Ах, какие вы, девочки, бяки!..

Не спеша, сдерживая себя, я начал спускаться по лестнице, ощущая на своей спине пять глаз: черные — Солта, серые Гарланда и спрятанный глазок дула револьвера.

VII

«Кэтклуб» находился за городом, в длинном двухэтажном здании, одиноко стоящем метрах в ста от шоссе. За такси я уплатил целых два доллара. Еще один доллар мне пришлось заплатить за вход.

Заведение ничем не отличалось от великого множества ему подобных, обосновавшихся во всех наших городах, — огромный, как сарай, плохо освещенный зал, шатающаяся эстрада для небольшого оркестра из усталых и изможденных музыкантов-негров, танцевальная площадка, на которой, далеко не всегда в такт с музыкой, вышагивали танцоры и где замызганные и усталые третьеразрядные артисты отбывали, как каторгу, свои обычные три представления в вечер. Все остальное помещение было тесно заставлено хлипкими столиками и неудобными маленькими стульчиками.

Блондинка-официантка в ярко-красном брючном костюме усадила меня за один из таких столиков и принесла выпивку ценой в девяноста центов, которую было так же трудно проглотить, как и любое другое оскорбление.

— Жаль, что вы пропустили выступление Арчи Кэломаса, — сообщила она. — Это лучший номер в нашем ревю.

— Да, действительно очень жаль, — охотно согласился я.

— Но он будет выступать еще раз в три часа ночи, если вы дождетесь. Сейчас еще только второе представление.

— Хорошо, хорошо, — ответил я, думая о том, как она будет разочарована, когда увидит, что я ушел, не оставив ей чаевых, ради которых она так любезна и разговорчива.

— Ну, а теперь, дамы и господа, — объявил смуглый и хрупкий молодой человек, выступавший в качестве конферансье, — с величайшей гордостью и удовольствием я представляю вам замечательного молодого певца, которого вы все уже знаете. Сенсационный лирический тенор — Рональд Свифт.

Послышались редкие аплодисменты и женские возгласы:

— Ну-ка, Ронни, выдай!

«Сенсационным тенором» оказался тот же самый смуглый и хрупкий конферансье и слабым вкрадчивым голосом затянул какую-то песенку. Я осмотрелся по сторонам. Клиентура клуба была довольно разнообразной: приказчики, страховые агенты, конторские служащие, явившиеся сюда с очередным визитом (раз в две недели), чтобы отведать «великосветской жизни», и сейчас наслаждавшиеся своей смелостью, мужчины среднего возраста, прижимавшие к себе своих молоденьких подружек, такого же возраста женщины, улыбками и болтовней пытавшиеся привлечь к себе внимание своих молодых кавалеров, несколько одиноких женщин и девиц, явно в поисках заработка. За исключением последних, все посетители были достаточно навеселе, чтобы наслаждаться или делать вид, что наслаждаются в этом весьма сомнительном заведении.

Между тем «сенсационный» лирический тенор, снова в амплуа конферансье, объявил о выступлении пары опять-таки «сенсационных» испанских танцоров, которые тут же появились на эстраде. Мужчина был староват, а его партнерша начала расплываться, но танцевали они неплохо.

— Вот уж никак не думал, что после избрания Эллистера Керх окажется в состоянии продолжать грабить честной народ своими игральными автоматами, проговорил кто-то за моей спиной, продолжая начатый разговор.

— Он уже надул много дураков, — послышался в ответ скрипучий голос. — Я знал, что именно так и будет.

— Вы хотите сказать, что и при Эллистере ничего не изменилось?

— Абсолютно! А вы ожидали каких-нибудь перемен? Когда эти так называемые борцы за реформы приходят к власти, всегда получается пшик. Я еще был подростком, когда то же самое произошло в Кливленде. Но чем вы-то, собственно говоря, недовольны?

— Недоволен?! Наоборот, я постоянно говорю, что такой город как наш, где разрешены азартные игры и в любое время суток торгуют без всяких ограничений спиртными напитками, просто рай для воротил. Именно поэтому я в свое время голосовал против Эллистера.

— Напрасно! В следующий раз вы вполне можете отдать свой голос ему. Похоже, что он еще долго будет с нами.

Заиграл оркестр.

— Пойдем, Берт, — послышался визгливый женский голос. — Мы пришли сюда вовсе не для того, чтобы разговаривать о политике. Давай потанцуем, пока на площадке не так много народу.

— Абсолютно, Мардж. Абсолютно.

Я видел, как они направились на танцплощадку — полный мужчина с багровым лицом, в дорогом твидовом костюме, на ходу обхвативший огромной лапищей талию увядающей блондинки.

— Берт знает, что к чему, — заметил у меня за спиной его собеседник. — У него хорошая голова.

— Уж слишком он располнел, ответила его соседка. — Вот ты нет.

К моему столику подсела девушка, до сих пор скучавшая в одиночестве. Ее густые каштановые волосы ниспадали на белые плечи, а с серьезного юного лица с ярко накрашенными губами смотрели спокойные грустные глаза.

— Такой милый молодой человек, заметила она, — не должен долго оставаться в одиночестве.

— А такая милая, как вы, девушка не должна напрасно тратить время на меня и мне подобных.

— Вы, оказывается, острослов!

— Вы мне льстите.

— Ну, а за это вы закажете мне выпить.

— Быстрая работа! Неужели я кажусь вам человеком обеспеченным?

— Внешность бывает обманчивой.

— Как, например, в случае с вами. Вы накрасили себя, чтобы выглядеть на месте в этом третьеразрядном заведении. В биологии это называется защитной окраской.

— Можете меня разыгрывать, — равнодушно ответила девушка, но предварительно закажите выпивку.

К столику подошла официантка, и я сделал заказ.

— Мы прежде здесь не встречались, не так ли?

— Я никогда здесь не был. Уж не считаете ли вы, что я многое потерял?

— Как вас зовут?

— Джон. А вас?

— Карла.

Я сразу сообразил, что это внучка Кауфмана.

— Вы служите тут? Как фамилия вашего хозяина?

— Керх. Если бы вы только знали, как мне приятно работать на него!

— Скажите, пожалуйста! Куда бы я ни пошел, со всех сторон слышу самые замечательные отзывы о вашем мистере Керхе.

— Да?! В таком случае вы, очевидно, вращаетесь в весьма своеобразных кругах.

— Вот именно. И мистер Керх всегда там в центре внимания.

— Вы говорите так, словно терпеть его не можете.

— А разве вам он нравится?

— Как только он взглянет на меня, я испытываю приступ тошноты, а после его прикосновения мне хочется скорее умыться. Вы хорошо его знаете?

Официантка принесла коктейли.

— Вовсе не знаю.

— Странно. Вы говорите так, будто давно знакомы с ним.

— Вовсе не надо быть знакомым с человеком, чтобы ненавидеть его.

— Все же познакомьтесь с ним, и тогда вы поймете, что значит действительно ненавидеть.

— Неужели он так страшен в дополнение ко всем своим другим достоинствам?

— Сам по себе он ничтожество, — презрительно ответила Карла, — но на него работают некоторые гангстеры и головорезы.

— Вроде этого слизняка Гарланда?

— Вы с ним знакомы? Вот он действительно пример того, что внешность обманчива. Гарланд — очень опасный тип.

— Он не будет так опасен, если отобрать у него револьвер.

— Возможно. Но кто решится на это? Такие попытки уже делались.

— Ну и что же?

— Те, кто пытался, оказывались в морге. Кроме Гарланда, на Керха работает еще и Дасти Янке, собирающий выручку игральных автоматов. Он глуп, но свиреп и жесток. В свое время он был боксером в Питтсбурге. Каждый из них делает тут все, что захочет, и все сходит им с рук.

— Но кто вас заставляет тут работать?

— Как кто? Необходимость не умереть с голода. Но я здесь долго не останусь. Скоплю немного денег и тут же отряхну пыль этого проклятого города со своих ног.

— Куда же вы хотите уехать?

— Куда угодно, но только подальше отсюда. Возможно, в Чикаго.

— Что вы там будете делать?

— Там у меня подружка… А вы любопытны.

— Не всегда. Вы же мне нравитесь… Мне нравятся все, кому не нравится Керх. Как он выглядит?

— Почему он вас интересует, если вы даже не знакомы с ним?

— Однажды он оказал мне очень плохую услугу…

— Какую именно?

— Такую, что я о ней никому не рассказываю… Как же он выглядит?

— Сейчас он, наверно, здесь, у себя в конторе. Почему бы вам не пойти и самому не взглянуть на него?

— Возможно, что так я и сделаю. Но сперва я хотел бы знать, чего мне там следует ожидать.

— Вы помните детскую сказку о человеке, которого злая колдунья превратила в жабу, а добрая фея вернула человеческий облик? Так вот, Керх выглядит как жаба, которую никакое волшебство не смогло до конца превратить в человека вновь.

— Я не понимаю, почему миссис Вэзер выбрала именно Керха заведовать ее ночным клубом?

— Спросите меня о чем-нибудь полегче. Конечно, Керх хитер, очень хитер и ловок. Однако, по-моему, он не потому работает для нее.

— А почему?

— Потому, что, как мне кажется, он работает не на нее и не для нее, а на себя и для себя.

— Но клуб-то все же принадлежит ей, не так ли?

— Предполагается, что это так, но я несколько раз видела, как они разговаривали, и он вовсе не похож на ее служащего.

— Может быть, он купил у нее это заведение?

— Не знаю, не слыхала. Но если судить по тому, как она держится с ним, меня вовсе не удивит, если я узнаю, что у Керха есть какие-то весьма серьезные сведения, компрометирующие ее.

— Какие же?

— Это что, допрос? Вы задаете слишком много вопросов… Я вам рассказываю, как все это мне представляется, хотя ничего конкретного не знаю. Кстати, Керха боятся решительно все — одни больше, другие — меньше.

— И вы тоже?

— Пожалуй, нет, — после некоторой паузы ответила девушка. — Нет, не боюсь, так как слишком ненавижу его.

— А за что вы его ненавидите? Разве он знает что-нибудь позорящее вас?

— Меня? Обо мне нечего знать! Наоборот, я знаю кое-что о нем. Иногда он занимается весьма странными делами… Почему вы спросили, боюсь ли я его? Какое это имеет значение для вас?

— Я добираюсь до Керха, — тихо ответил я. — И мне, возможно, потребуется помощь.

— Вы детектив?

— Нет, и это одна из причин, почему мне может понадобиться помощь.

— Если вы собираетесь добраться до Керха, следовательно, вы хотите откусить больше, чем в состоянии проглотить. Я же сказала вам, что он очень хитер. Я же сказала, что на него работает несколько отъявленных гангстеров… Не знаю, как и чем я могу помочь вам. Может быть, вам лучше обратиться к Эллистеру?

Как раз в эту минуту к столику за моей спиной вернулся полный мужчина со своей увядающей блондинкой. Я заметил, что они чуть не остановились при упоминании фамилии «Эллистер».

— Здесь не место для разговора, — тихо сказал я. — Тут есть где-нибудь возможность спокойно поговорить?

— Номера наверху, можете пригласить меня, — с притворной застенчивостью ответила Карла.

VIII

Карла привела меня в комнату, в которой стояло два кресла в чехлах, кровать под пестрым покрывалом, туалетный столик, освещаемый торшером с шелковым абажуром; в углу за дешевой японской ширмой находился умывальник. Единственное окно прикрывала тяжелая штора, через которую просачивались снизу звуки подъезжавших и отъезжавших машин.

Я опустился в кресло, а девушка села на пуф у туалетного столика лицом ко мне.

— Я никак не ожидал, что вы посоветуете мне обратиться к Эллистеру. Мне казалось, что он покровительствует Керху.

— Что вы! Наоборот, ему хотелось бы поскорее выгнать его из города.

— И что же мешает ему?

— Эллистер не такой борец, как вы… во всяком случае, не такой борец, каким вы себя считаете. Он утверждает, что у него связаны руки.

— Он честный человек?

— По-моему, да, помолчав, нерешительно ответила Карла. — И я твердо знаю, что он враг Керха.

— Какие у вас основания для этого?

— Я знакома с ним. Он большой друг одной моей приятельницы.

— Постараюсь лично узнать, что он собой представляет.

— Он умен и очень много знает о том, что происходит у нас в городе. В свое время по указанию окружного прокурора Крэнбриджа он даже провел специальное расследование, однако его отчет немедленно сунули под сукно.

— Кто?

— Мне говорили, что основную роль в этом сыграл некий Вэзер. Вы не можете знать его. Когда-то он был хозяином этого паршивого клуба.

— Да?

Карла повернулась к зеркалу и стала причесываться. Я почувствовал себя как-то неловко и не на месте.

— Надеюсь, вы живете не здесь? — спросил я.

— Что вы! Конечно, нет. У меня есть квартира.

— Где? Я хочу побывать у вас дома.

— Я живу в «Домах Гарви» Это к югу от Мейн-стрит.

— Знаю.

— А я думала, что вы новичок в нашем городе!

— Я заходил туда сегодня вечером, чтобы повидать миссис Зонтаг.

— Откуда вы ее знаете? Фрэнси — моя приятельница.

— Я вовсе не знаю ее, мне был нужен ее брат.

Карла резко повернулась ко мне.

— Мерзавец! Да ты из полиции!

— У вас что, семейная аллергия к полицейским?! Ваш дед реагировал точно так же.

— Убирайся отсюда, да поживее! — гневно крикнула девушка. — И позабудь мой адрес, который я дала по глупости.

— Так много людей обзывают меня полицейским, что я, кажется, скоро начну возмущаться.

— А иначе откуда ты столько знаешь обо мне? Ты специально пришел сюда, чтобы найти меня?

— Но вы же первая подошли ко мне! Так уж получилось. Я совершенно ничего не знаю о вас.

— Но вы сами сказали, что разговаривали с моим дедом…

— Да, но не о вас. Он лишь мимоходом упомянул ваше имя.

— Но кто же вы? И чего вы пытаетесь тут добиться?

— Я сын того самого Вэзера, о котором вы сказали, что не могу знать его. А пытаюсь я найти его убийцу.

Карла долго смотрела на меня, затем спросила.

— И вы думаете, что его убил Керх?

— Я еще не знаю. А вы как думаете?

— Я тоже ничего не знаю… А что дедушка говорил обо мне?

— Мне показалось, что он несколько разочаровался в вас, — выбирая слова, осторожно ответил я.

Карла слабо улыбнулась.

— Иногда мне бывает жаль его… Он очень хотел, чтобы я закончила образование и приобрела профессию. Сам он человек образованный.

— Почему вы ушли от него?

— Он прогнал меня, застав с одним парнем. Пожалуй, я даже была рада уйти. Он не понимал меня. Он постоянно носится с мыслями о помощи народу, но вот мне помочь не мог. Подумайте только, он требовал, чтобы я окончила школу и стала учительницей!

— Где ваши родители?

— Отца я не помню, а мама умерла, когда мне было одиннадцать лет Я жила у дедушки. Он очень любил меня.

— Я вижу, что у меня стало еще больше оснований отрицательно относиться к Солту.

Карла вновь насторожилась.

— Но вы же сказали, что дедушка ничего не рассказывал обо мне?

— Да, не рассказывал. Он лишь упомянул о своей былой надежде, что Солт женится на вас, и о том, что ошибся.

— Да еще как! Подумать только, влюбиться в красивые глаза бандита, сутенера и гангстера вроде Джо Солта! Одно лишь воспоминание об этом заставляет меня смеяться.

— Что-то я не слышу никакого смеха. Солт работает сейчас на Керха?

— Работал раньше, но теперь даже Керх не доверяет ему. Я слышала, что сейчас он торгует марихуаной. Это как раз то самое подлое занятие, которое вполне под стать ему.

— Говорят, в свое время он еще занимался и кражами в магазинах?

— Да, и попал за это в колонию для несовершеннолетних преступников, где и получил соответствующее «образование».

— Солт украл что-нибудь из магазина вашего деда?

— Не знаю. Но, по-моему, ему там нечего было красть, за исключением меня.

Внезапно она разрыдалась и, закрыв лицо руками, бросилась на кровать лицом вниз. Я подошел к ней. Все тело ее содрогалось от беззвучных рыданий. Мне стало жаль ее. Я наклонился и поцеловал ее в шею.

IX

Мы вместе спустились в зал, похожий на сарай. Карла оставила меня внизу, у лестницы, и ушла. Вдоль стены в ряд стояли игральные автоматы для монет разного достоинства. Несколько пар и двое-трое одиночек орудовали кнопками и рычагами, опуская монеты в щель и, конечно, ничего дельного не получая взамен. Вдоль автоматов прохаживался худой и бледный юноша-меняла, дергавшийся, как паралитик.

Я разменял у него десятку, и после того, как проиграл три доллара и выиграл две вишни и лимон, юнец начал на меня посматривать. Я спустил еще несколько четвертаков, на которые выиграл две крохотные плитки шоколада и опять-таки лимон.

— Разменять вам еще? — спросил юнец.

— С меня хватит. Дела идут неплохо?

— Жаловаться нельзя. Правда, с месяц назад появилась банда, которая начала доить наши автоматы, но мы скоро разделались с ней.

— Вызывали полицейских?

— А зачем вызывать? Вон видите того парня? — Большим пальцем он ткнул в направлении здоровенного курчавого детины, который сидел один за столиком около оркестра. — Это полицейский в штатском. Босс на всякий случай всегда держит его под рукой.

— А где сейчас ваш босс? Мне хотелось бы поговорить с ним.

— Я видел, как он недавно прошел в контору… А о чем вы хотите разговаривать с ним?

— Об этом я скажу ему самому. Где его контора?

Юноша указал на дверь под лестницей.

— В конце коридора, справа.

Я нашел массивную дверь с табличкой «УПРАВЛЯЮЩИЙ Р. КЕРХ» и постучал. Сердце у меня тоже стучало.

— Войдите, — послышалось в ответ.

Я открыл дверь и оказался в квадратной комнате с низким потолком и мягким отраженным освещением. В ней стояли огромный письменный стол, несколько кресел, в углу — тяжелый сейф на вделанной в пол стальной плите и кожаная кушетка у стены, на которой развалился рыжий мужчина без пиджака и читал газету. Кобура для ношения револьвера под мышкой висела на стоявшем рядом стуле.

За письменным столом, считая деньги, сидел Керх. Его маленькие белые пальцы бегали быстро, словно птички, порхали среди пачек зеленых банкнот. Сразу же за кистями начинались огромные, будто надутые воздухом, ручищи. Он показался мне очень большим, а двубортный костюм из серого габардина делал его еще больше. Ниже подбородка у него пышно цвел шелковый галстук, раскрашенный в яркие тона заходящего солнца. С широкого, расплывшегося лица с толстыми, как у бульдога, губами злобно и мрачно смотрели выпученные большие глаза, готовые, казалось, вот-вот вывалиться из орбит.

— Да? — медленно, словно с большим усилием, поднимая глаза, спросил Керх. — Что вам нужно?

— Я слыхал, что вы почти единовластно правите тут в городе.

— Вот уж совсем неожиданный комплимент, — равнодушно, без всякого выражения ответил он. — Я и занимаюсь-то тут делами всего лишь около двух лет.

— И, кажется, совсем неплохо устроились, — заметил я, указывая взглядом на груду денег на столе.

Валявшийся на кушетке человек отложил газету и сел.

— Благодарю вас, — ответил Керх. — Вы явились обсудить со мной мои успехи в делах?

— В известной мере — да. Мне сказали, что вы человек, для которого можно работать, и что вы хорошо платите, если ваш работник согласен идти ради вас на некоторый риск.

— Даже представить себе не могу, с кем вы разговаривали.

— Кое с кем из ваших служащих.

— Как это мило, что они хорошо отзываются обо мне! А какой риск, собственно говоря, вы имеете в виду?

— Любой. Жизнь у меня после демобилизации из армии складывается довольно тоскливо.

— И заработки невелики, добавил он, осмотрев меня с головы до ног и несколько задержав взгляд на моих рваных солдатских башмаках.

— Вовсе никаких. Мне хотелось бы заняться чем-нибудь перспективным и живым с тем, чтобы проявить себя и выдвинуться.

— Вот теперь мне стало понятнее, почему вам хочется поработать на меня. Но за какие ваши достоинства я должен взять вас?

— Я берусь за любую работу и обычно никогда не отчаиваюсь. Я умею, например, драться.

— А с револьвером обращаться умеете?

— Да.

— Дасти, ну-ка встань. Я хочу посмотреть, сможет ли этот молодой человек дотронуться до тебя.

Дасти встал, потянулся и лениво принял позу боксера, однако я успел вначале справа, а потом слева нанести ему два быстрых удара в подбородок. Он зашатался, но тут же обхватил меня и принялся молотить по почкам. Я с трудом вырвался и так ударил его плечом, что он отлетел и грузно шлепнулся на кушетку.

— Сиди, Дасти! — крикнул Керх. — Я не приказывал тебе бить его, а только сказал, что хочу посмотреть, сможет ли он дотронуться до тебя. Оказывается, может.

— Он и пальцем бы меня не тронул, если бы не захватил врасплох.

— Я не хочу, чтобы мои ребята избивали друг друга, — заметил Керх. Мне нужно, чтобы среди моих людей царило полное согласие.

— Могу ли я считать, что принят на работу?

— Мистер Керх, дайте мне возможность рассчитаться с ним. Вы позволили ему ударить меня, — заявил Дасти.

— Ты сам позволил ему ударить себя, Дасти. Он ничего тебе не повредил, не так ли?

— Такой сопляк не может нанести мне никаких повреждений, даже если бы я позволил ему ударить как следует.

— Вот именно. Но ты можешь убить его. Поэтому, прошу тебя, никаких драк, понял?

Дасти промолчал, однако на его давным-давно изуродованном лице появилось обиженное выражение, как у мальчишки, которому не разрешили пойти на футбол.

— Ты слыхал, Дасти, я сказал: «никаких драк»?

— Слушаюсь, мистер Керх.

— Приходите ко мне завтра днем, — обратился ко мне Керх. — Я буду у себя в номере на верхнем этаже гостиницы «Палас». Как ваша фамилия?

— Меня зовут Джон.

— А дальше?

— Лучше не называть. Моя фамилия, кроме неприятностей ничего мне не приносит.

— Да? Ну что ж, Джон, пожалуй, я смогу дать вам работу.

— Вот и прекрасно.

Выпученные глаза Керха остановились на мне.

— Кстати говоря, Джон, мои люди обращаются ко мне всегда не иначе, как мистер Керх. Я, видите ли, большой приверженец дисциплины.

— Слушаюсь, мистер Керх, — произнес я с трудом, будто в горле у меня застрял комок. И все же я заставил себя назвать его так, ибо сейчас было не время и не место вести себя иначе.

— Вот так-то лучше, Джон. Ну, а теперь можете идти.

Я вышел. Кровь стучала у меня в висках, но я сдерживал себя. Дверь в дальнем конце коридора распахнулась, и среди вырвавшихся из зала звуков джаза появился Гарланд. Он тоже увидел меня, и несколько мгновений мы стояли в узком коридоре, уставившись друг на друга. В руках у него появился пистолет.

— У тебя действительно железные нервы, если ты осмелился появиться тут, — наконец проговорил он. — Ну-ка, кругом марш! К той двери. Керх с удовольствием повидается с тобой.

— А разве вам не обязательно называть его мистер Керх?

— Живо поворачивайся! — визгливо крикнул Гарланд. — Я начинаю терять терпение.

— Вы мне наскучили. Противно даже смотреть на вас. — Я сделал шаг к нему.

Лицо Гарланда побелело и сморщилось.

— Еще шаг, и я стреляю! — закричал он.

Дверь за моей спиной открылась, и краем глаза я увидел Дасти, направлявшегося по коридору ко мне.

— Дай ему, Дасти! — крикнул Гарланд.

Едва я успел повернуться к рыжему детине, загородившему весь коридор, как он один за другим, вначале справа, а потом слева, нанес два удара, от которых я увернулся, но тут же свалился от третьего, нанесенного Гарландом рукояткой пистолета. В то же мгновение на пороге своего кабинета появился Керх.

— Что тут происходит? Дасти, я же запретил тебе дотрагиваться до него! Гарланд, сейчас же спрячь револьвер!

— Но вы не знаете, кто он такой! — стуча зубами вскричал Гарланд. — Это же сын Д. Д. Вэзера! Сегодня он уже приходил ко мне домой и затеял драку.

Я сел и взглянул на Керха. На лице у него было тупое выражение. Только сейчас я обратил внимание, что, несмотря на большую голову и огромный торс, у него были коротенькие ножки и совсем крохотные ступни.

— Теперь я понимаю, почему ты не захотел назвать свою фамилию, — заметил он, приближаясь ко мне нелепыми танцующими шажками; острым носком ботинка он с силой стукнул меня в подбородок. — Терпеть не могу ничтожных вралей, которые пытаются воспользоваться моим радушием и доверчивостью!

Он наклонился и дважды ударил меня по лицу. Боли я не почувствовал, но мне было противно, как если бы меня отстегали дохлой рыбой.

— Мистер Керх, позвольте взять его в работу, — умоляюще произнес Дасти.

— Подожди. Гарланд, ты говоришь, что он затеял у тебя драку?

— Он избил Джо Солта и пытался заставить его рассказать о том, что произошло с Д. Д. Вэзером. Я прогнал его.

— И, конечно, Солт ничего не сказал ему?

— Нет, только заметил, что нам следует рассказать об этом вам и…

— Не очень умно. Ты не считаешь? Тебе, Гарланд, придется сходить и привести сюда Солта.

— Он уже ушел от меня, и я…

— Поди и разыщи его. Дасти, притащи эту жалкую тварь в мой кабинет.

— Вставай, сопляк! — рявкнул Дасти, поднимая меня за шиворот. Тут же достал из кармана полицейский свисток и пронзительно свистнул. Дверь в конце коридора распахнулась, и в нее вбежал детина с курчавыми волосами, на которого мне показывал юнец, менявший деньги у игральных автоматов.

— Моффет, арестуйте этого типа! — распорядился Керх. — Он пытался ограбить мою контору.

— Лжет он, — попытался возражать я.

— Отправить его в тюрьму до суда? — спросил Моффет, несмотря на мое отчаянное сопротивление, надевая на меня наручники.

— Пока отведите его в контору.

Мы все прошли в контору Керха. Там Керх вновь уселся за стол, а я стоял перед ним как арестант — по бокам у меня торчали Моффет и Дасти.

— Какое обвинение вы считали бы нужным предъявить ему? — угодливо справился Моффет.

— Я как раз думаю об этом, — ответил Керх. — Пожалуй, сойдет так: попытка грабежа…

— А может быть, вооруженное нападение при попытке грабежа и сопротивление представителю власти при исполнении им своих обязанностей?

— Мне не хотелось бы слишком строго наказывать его для первого раза, Моффет. Он еще молод, у него, наверное, есть какое-то будущее, хотя я вовсе не уверен, что оно окажется счастливым. Да и, кроме того, благодаря вам он ничего не успел взять.

— Потому что я не спускал с него глаз, мистер Керх, — поспешно вмешался Дасти. — От меня он все равно не улизнул бы.

— С тобой, Дасти, мы еще потолкуем позднее.

— Так что же мне делать с ним, Мистер Керх? — спросил Моффет.

— Вывезите его за город, на Чикагское шоссе, и отпустите. Я думаю, что он ни за что не решится вернуться сюда и держать ответ в суде по существу предъявляемых ему обвинений.

— Вы очень добры, мистер Керх. Лично мне кажется, что тюремная камера никак не помешала бы ему.

— Возможно, вы и правы, Моффет, но когда-то я тоже был молодым. Мне вовсе не хочется портить жизнь этому парню. Ты когда-нибудь сидел в тюрьме, сынок?

— Нет.

— В таком случае не появляйся больше в городе, иначе тебе придется отсидеть десяток лет в тюрьме. Не думай, пожалуйста, что я преувеличиваю или пугаю… Моффет, у меня все.

— Слушаюсь, мистер Керх.

Не снимая наручников, Моффет вывел меня через служебный выход на улицу, посадил в черный полицейский автомобиль и сел за руль.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, — заявил он, ведя машину на большой скорости. — Если бы ты знал, что тебя могло ждать, ни за что не решился бы связываться с мистером Керхом. Он тут большой человек.

— Вижу.

— Мистер Керх очень хорошо отнесся к тебе, и ты должен запомнить это на всю жизнь, парень. Ты получил возможность исправиться и встать на честный путь.

— Да, да, конечно. Я исправлюсь. Мистер Керх помог мне увидеть все в подлинном свете… Может быть, вы все же снимете с меня браслеты?

— Не беспокойся. Я не оставлю их тебе на память. Они стоят денег. Я отпущу тебя около Секшен-корнер. Там есть кафе, возле которого обычно останавливаются грузовики. Возможно, кто-нибудь из шоферов подвезет тебя.

— Вы очень добры.

— Ну что ты! Пустяки.

Вскоре Моффет остановил машину на обочине дороги, примерно за полмили от перекрестка со светофором, и велел мне выйти.

— Ну, а как же с наручниками?

— Я тоже выхожу.

Я вышел. Моффет остановился сзади и начал рыться у себя в карманах в поисках ключей от наручников. В это мгновение в воздухе что-то просвистело, и я, теряя сознание, упал от сильнейшего удара в голову.

Очнулся я поздно вечером, в придорожной канаве. Звезды светили еще ярче, чем раньше, и показались мне еще дальше и выше. Наручники с меня были сняты, но и полицейской машины на дороге не оказалось. Вдали показался свет фар. Я встал и замахал руками, однако машина промчалась мимо, словно я был огородным пугалом. Нащупав бумажник во внутреннем кармане, я вынул его. Он оказался пуст, лишь в карманчике для часов сохранилась кое-какая мелочь.

На облаках слабо розовело зарево неоновых вывесок города. Я выбрался на дорогу и направился обратно в город, хотя он уже стал адом для меня.

X

Я обошел «Кэтклуб» стороной, добрался до автобусной остановки на шоссе, сел на бетонную скамью и стал ждать. Вскоре из-за ближайшего перекрестка появился автобус. Я поднялся в него, опустился на сиденье позади водителя и вскоре задремал. Во сне видел себя мальчишкой, за которым все время кто-то гнался. Проснулся со слезами на глазах.

— Не можете ли вы сказать, где тут живет ваш мэр? — спросил я у водителя.

— Да где-то в этом районе, но точного адреса не знаю. Спросите у диспетчера на конечной остановке.

Я так и сделал, и спустя некоторое время другой автобус высадил меня в двух кварталах от места жительства Эллистера. Дальше я пошел пешком.

Эллистер занимал белый дом с зелеными декоративными ставнями, построенный в стиле эпохи войны за независимость. Света в окнах не было, но я прошел по вымощенной красным кирпичом дорожке, поднялся на невысокое крыльцо и постучал в дверь с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Через минуту в доме послышалось шарканье шагов, а затем дверь приоткрылась, и из нее выглянул худой человек лет сорока, с начавшими уже седеть взъерошенными волосами, морщинами на лбу и сонными глазами. Он был в халате и шлепанцах.

— Мистер Эллистер?

— Да. Что вам нужно?

— Мне нужна помощь…

— Боже мой! Не дают покоя даже ночью! Послушайте, вы можете получить даровую койку в благотворительном центре, а утром вам дадут там поесть. — Он пытался закрыть дверь.

— Мне нужна не такая помощь. Я сын Д. Д. Вэзера, — торопливо сказал я. — Вы должны были знать моего отца.

— Никакого сына у Д. Д. Вэзера не было. — Эллистер с подозрением оглядел меня.

Я достал из бумажника свидетельство о демобилизации и показал ему.

— Видите, моя фамилия Вэзер. Я хочу переговорить с вами…

— О чем? Нельзя сказать, чтобы вы выбрали подходящее для разговора время.

— Мне сказали, что вы — порядочный человек.

— Заходите. — Он тут же распахнул дверь, и я последовал за ним в кабинет, маленький, как монашеская келья, и так же скудно обставленный. Здесь стоял письменный стол с пишущей машинкой, рядом с которой была груда бумаг, простой стул, мягкое кресло у окна; стены заставлены книжными полками.

Эллистер предложил мне кресло, а сам пододвинул стул и уселся напротив меня. У него было худое умное лицо, густые брови, чувственный рот, тонкий нос с раздувающимися ноздрями, спокойные голубые глаза, однако чем-то затуманенные. У меня мелькнула мысль, что, наверное, Эллистер рассматривает мир сквозь дымку своих идеалистических мечтаний, а затем я подумал, что он должен быть весьма странным человеком, если ухитрился сделать успешную политическую карьеру в городе с такой преступностью и коррупцией.

— Ну, так что же все-таки я могу сделать для вас? — опять спросил он.

— А может быть, я смогу сделать кое-что для вас? Ситуация мне представляется такой. Поправьте меня, если я ошибаюсь… Начиная предвыборную кампанию, вы обещали провести в случае вашего избрания целый ряд реформ. Вас избрали, очевидно, к вашему же удивлению. Однако, оказавшись в муниципалитете, вы обнаружили, что навести порядок в этом городе — дело далеко нелегкое. Поддерживаемая весьма влиятельными и сильными людьми коррупция пронизала буквально всю жизнь города. Вы не смогли выполнить своих обещаний честным избирателям, которые поддержали вашу кандидатуру.

— Да, действительно, муниципалитет, все органы и учреждения городской администрации оказались авгиевыми конюшнями, — горько улыбаясь, прервал меня Эллистер. — Но, как я надеюсь, вы явились ко мне среди ночи вовсе не для того, чтобы сообщить об этом?

— Я не знаю, что вы пытались сделать, но мне совершенно ясно, что работы тут непочатый край. Сегодня вечером, например, один из ваших полицейских вытащил у меня из бумажника деньги.

— Вы знаете его фамилию? Я член коллегии полицейского управления города.

— Не вижу смысла в том, чтобы называть вам фамилию одного какого-то грабителя в полицейской форме. Вся полиция здесь прогнившая. И несмотря на то, что вы почти два года — член коллегии полицейского управления.

— Я сделал все, что мог, — хмуро заметил Эллистер. — Но имейте в виду, что в коллегии лишь я один пытался что-то предпринять. Все остальные ее члены назначены муниципальным советом, который мне не подвластен. Я неоднократно пытался добиться решения о проведении самого тщательного расследования работы полиции города, увы, безуспешно. Никто из членов муниципалитета не поддержал меня, хотя я располагаю убийственными материалами, достаточными для того, чтобы разогнать всю нашу полицию и всех полицейских отдать под суд. Повторяю, никто в муниципальном совете не поддержал меня, так как почти все его члены подкуплены.

— Но почему бы вам не обратиться прямо к своим избирателям?

— Я так и намерен сделать… Но мне нужно бороться с муниципальным советом тем же оружием, которым его члены борются со мной. Если я выступлю против «отцов города» без достаточной предварительной подготовки, они добьются моего поражения на следующих выборах, и тогда на все намеченные мною реформы придется поставить крест. Выборы состоятся в апреле, и я не могу позволить себе роскоши выступить сейчас. Однако усиленно готовлюсь к тому, чтобы встретиться с моими противниками на равных, и добьюсь этого. Горожане уже начинают все больше и больше понимать, что я на их стороне.

Он откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул, словно оратор, делающий в паузе глоток воды. Взгляд его голубых глаз задержался на моем лице и стал удивленным, словно он только что увидел меня.

— Странно, что мне приходится разговаривать обо всем этом с сыном Д. Д. Вэзера. Вот уж никак бы не сказал, что ваш отец стремился к установлению порядка и проведению реформ в этом городе.

— Уж не хотите ли вы убедить меня, будто только мой отец превратил этот город в клоаку преступности? Конечно, он внес немалую лепту в это, но один коррумпировать все он был не в состоянии. Сделать такое отец мог только при активной помощи и участии других.

— Вы правы, но я убедился в этом лишь после смерти вашего отца. Не забывайте, что в течение ряда лет мы с ним были политическими врагами. Я воевал с ним, еще работая в прокуратуре; продолжал воевать и тогда, когда выставил свою кандидатуру на выборах в муниципалитет. Мне казалось, что основным виновником всех безобразий, происходящих в городе, является один человек, и этот человек — Д. Д. Вэзер. Однако я ошибся. Ваш отец давно умер, а все продолжается, как и прежде. Мне нужно было с самого начала бороться не с каким-то одним человеком, а со всей той системой, которую он представлял, ибо, как только Вэзера не стало, сразу вместо него появились другие…

— Например, Керх, — заметил я.

— Не только он, а кое-кто и еще. Но я согласился бы заплатить любую цену только за то, чтобы избавить город хотя бы от него одного. — Во всем, что говорил Эллистер, звучали какие-то нереальные нотки, словно он все еще не представлял себе полностью то, что происходит вокруг.

— Ну, подобной щедрости от вас не потребуется, — насмешливо сказал я. — Одолжите мне всего лишь пятьдесят долларов и револьвер.

— Предположим, что я мог бы дать вам денег, — медленно ответил Эллистер. — Но револьвера у меня нет. Да и зачем вам оружие?

— Для самообороны. С Керхом я справлюсь без оружия, но револьвер мне нужен для защиты от его подручных.

— Вы это серьезно? — растерянно спросил Эллистер.

— Совершенно серьезно. Вы считаете, что город вздохнет свободнее без Керха, а сами боитесь тронуть его даже пальцем. Вот я и предоставляю вам возможность избавиться от Керха, однако для этого вы должны дать мне револьвер.

— Но вы же замышляете убийство! — Эллистер вскочил и забегал по кабинету. — И предлагаете мне стать соучастником!

— В этом городе убийство — обычное дело.

— Вы хотите сказать, что Керх — убийца?

— Я лишь хочу сказать, что мой отец был убит, а Керх перенял его дела. Отца убил Керх или кто-то по его поручению.

Эллистер остановился и испуганно взглянул на меня.

— Вы даже не отдаете себе отчет в том, что предлагаете, — наконец сказал он. — Вы не сможете даже попасть к Керху. В городе он появляется только в сопровождении телохранителя. Однако, если каким-то чудом вы что-то сделаете с ним — спастись вам не удастся.

— Я готов на любой риск. Единственное, о чем я прошу вас, это тоже пойти на риск — поверить мне. Если я буду схвачен, от меня никто ничего не узнает о вас.

— Не нравится мне эта затея, — нерешительно произнес Эллистер.

— А я и не ожидал, что она вам понравится. Вы же сами сказали, что с противником нужно драться тем же оружием, которое применяет он сам… Вы можете достать мне револьвер?

Эллистер закусил губы, помолчал, а затем решительно заявил:

— Подождите здесь.

Он вышел в прихожую, закрыл за собой дверь, снял трубку телефона и попросил соединить его с номером 2–33–46. Затем заговорил так тихо, что я услышал только дважды повторенное слово «револьвер».

Кончив разговор, Эллистер просунул голову в дверь и быстро сказал:

— Ждите тут. Мне нужно одеться и ненадолго выйти. Если хотите, почитайте какую-нибудь книгу.

— Мне не до чтения. Вы достанете мне револьвер?

— Думаю, что да. Ведь по должности мне приходится встречаться с самыми разными людьми… Я вернусь минут через пятнадцать-двадцать. — Он спрятал голову за дверь, как суслик, юркнувший в норку, и спустя минуту я услыхал его быстрые шаги на крыльце.

«Все же странный тип этот Эллистер, — подумал я. — Далеко не каждый оставил бы совершенно незнакомого человека ночью в своем доме. А он сделал не только это, но еще и согласился вооружить меня».

Видимо, он ненавидел Керха так же искренне, как и я, хотя и был витающим в облаках идеалистом вроде Кауфмана. Вспомнив старика, я перенесся мыслью к его внучке Карле. Где она окажется лет через пять? Чем тогда будет заниматься? Увижу ли я ее снова? Чувствует ли она, что я думаю о ней?

Было уже три часа ночи. Я попробовал закурить, но первая за всю ночь сигарета показалась мне противной, и я затушил ее. На дорожке у дома, а затем на крыльце послышались торопливые шаги.

Распахнулась дверь, вошел Эллистер.

— Достали?

Эллистер вынул руку из кармана пальто и, держа за дуло, протянул мне массивный автоматический пистолет.

— Надеюсь, вы умеете обращаться с таким оружием? — спросил он. — Я вам помочь ничем не могу. Тут я полный профан. Будьте осторожны. Он заряжен.

Я взял у него пистолет, оказавшийся «кольтом» военного образца, вынул обойму и убедился, что она полна.

— Неплохая штука! А еще патроны у вас есть?

Эллистер протянул мне небольшую квадратную коробочку. Выражение его лица при это было такое, словно он был до смерти напуган собственной решительностью.

— Но мне все же нужны еще и деньги. Я уже сказал, что меня сегодня полностью обчистили.

Эллистер достал из кармана бумажник из крокодильей кожи и отсчитал пять десятидолларовых бумажек.

— Если потребуется еще, не стесняйтесь, — заметил он. — Однако если попадетесь, не ссылайтесь на меня. Вам это не поможет, а мне доставит кучу неприятностей. Вы понимаете?

— Я уже сказал, что вы можете вполне рассчитывать на меня. Деньги я возвращу при первой же возможности.

— Пустяки. Надеюсь, вы не намерены возвратить мне пистолет?

— Если я сделаю то, что собираюсь, мне придется ликвидировать его.

Эллистер открыл дверь на крыльцо и неловко сунул мне руку.

— Желаю успеха, — сказал он. — Будьте осторожны.

— Постараюсь. Вашей помощи не забуду.

Я вышел на темную улицу и направился к центру города.

XI

Пройдя пять-шесть кварталов, я внезапно оказался в районе трущоб, окружавших деловой центр города со всех сторон.

Вывеска ночного кафетерия напомнила мне, что я уже давно ничего не ел. Зашел в безлюдную забегаловку и сел в углу, за перегородкой.

— Яичницу, — сказал я молодому человеку в грязном фартуке, подошедшему к моему столику и принявшемуся лениво вытирать его каким-то рваньем.

— Кончилась. Осталась только жареная рыба с картошкой.

— Хорошо. Давайте рыбу.

Продолжая дремать на ходу, официант ушел. Мой стол был накрыт рваной клеенкой в клетку, у стенки стояли сахарница, флакон с уксусом, солонка, перечница и небольшая бутылка без ярлыка с томатным соусом, из-за которой выглянул таракан, но, решив, что я не заслуживаю его внимания, не спеша пополз по своим делам. На стуле рядом со мной лежала оставленная кем-то газета. Я взял ее, смахнул таракана и, взглянув на газету, обнаружил, что передовая в ней называется: «НАШ ГОРОД — ПРИМЕР ДЛЯ ВСЕЙ СТРАНЫ». В статье, в частности, говорилось:

«… В течение последних месяцев наша страна охвачена небывалой по размаху волной рабочих беспорядков. То в одном городе, то в другом, то на одном заводе, то на другом рабочие, подстрекаемые агитаторами и террористами иностранного происхождения, устраивают забастовки, часто сопровождаемые насилиями, чем нарушают все свои обещания американскому народу и создают всяческие помехи благородной работе наших лидеров…

…Благодаря милости господней и проницательности наших руководителей наш город оказался пока избавленным от подобных неприятностей. Еще два года назад отцы нашего города, руководимые мудрым и многоопытным Алонзо Сэнфордом и вновь избранным мэром Фрименом Эллистером, предвидя возможность рабочих беспорядков, предприняли все необходимые меры для уничтожения в зародыше всяких предпосылок этого. Пользуясь попустительством правительства, агитаторы Конгресса производственных профсоюзов, коммунистические пропагандисты и прочие подстрекатели проникли на фабрики и заводы, пытаясь заложить там основу для своей разрушительной революционной деятельности. Однако блюстители порядка и спокойствия города с помощью нашей замечательной полиции оказались на высоте. Все агитаторы и смутьяны, пытавшиеся сорвать наши усилия внести посильный вклад в укрепление благополучия страны, были своевременно выявлены и соответствующим образом обезврежены…

В результате мы можем вполне справедливо гордиться, что наш город является одним из немногих спокойных районов в хаосе рабочих беспорядков, охвативших всю страну. Наш образ жизни является подлинно американским, и мы с гордостью предлагаем всей стране следовать нашему замечательному примеру».

— Здорово, а? — спросил подошедший официант. — Я тоже прочитал это.

— И вам понравилось?

— Понравилось?! Не морочьте мне голову! — Он поставил передо мною тарелку и яростно плюнул на пол. — Мои отец и мать работают на одной из фабрик Сэнфорда уже больше тридцати лет, однако сейчас они получают меньше того, что получали раньше. Там было начал работать мой брат, но как только он попробовал заикнуться о кошмарных условиях труда, его избили до полусмерти и выгнали из города. Брата отнесли к числу тех самых «агитаторов-иностранцев», о которых пишет эта газетенка. А он такой же «иностранный агитатор», как я Иисус Христос!

— Ну, а как другие относятся к этой статье?

— Кто хочет верить вранью — верит. Это те, у кого лежат деньжонки в банках и кто надеется и дальше наживаться на других. Большинство же понимает, что все написанное здесь чушь, рассчитанная на совсем уж наивных простаков. Черт побери, ведь все же знают, кому принадлежит эта газета!

— Сэнфорду?

— Вы умеете отгадывать!.. Вам подать кофе?

— Да.

Официант принес кофе и удалился.

Я заканчивал есть, когда в кафетерий кто-то вошел. Инстинктивно я опустил голову, чтобы меня не было видно из-за перегородки. Это оказалось весьма кстати. Так как по ту сторону перегородки зазвучал голос Джо Солта:

— Ну, а теперь можешь вернуть мне портфель.

— С величайшим удовольствием, — отозвался официант. — Вы думаете, мне страсть как хочется хранить под прилавком это добро?

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Все работники страховых фирм обычно носят с собой портфели. Разве я не имею права носить портфель?

— Сейчас вы уже говорите, что продаете страховые полисы? Не дай бог, чтобы полиция обнаружила ваши «полисы» у меня под прилавком! Тогда я пропал.

— Не бойся! Ни один полицейский не посмеет сунуть нос в мои дела. — Звякнула брошенная на прилавок монета. — Вот, выпей за мой счет и не чихай. Будь здоров!

— Да, да, — проворчал официант. — Вы-то всегда выйдете сухим из воды, Солт.

— Мистер Солт для тебя, понял?

Дверь за Солтом захлопнулась.

— Чтоб ты сдох, мерзавец! — пробормотал ему вслед официант.

Я осторожно выглянул из-за перегородки и, убедившись, что Солт ушел, тоже направился к выходу, наскоро расплатившись с официантом.

Выйдя на улицу, увидел, что Солт успел уже пройти полквартала. Он шагал не торопясь, небрежно размахивая портфелем. Я последовал за ним, надеясь, что Солт приведет меня к Керху или еще к кому-нибудь, с кем мне следует познакомиться получше. Теперь, когда я был вооружен, во мне укрепилась уверенность в себе.

На следующем углу Солт пересек улицу и зашагал дальше. Я осторожно шел по другой стороне, готовый в случае, если Солт обернется, скрыться в первом же подъезде. Редкие пешеходы и еще более редкие машины встречались порой на улице, но Солт шел ни на кого не обращая внимания. Какая-то женщина, стоявшая под фонарем, тронула его за рукав и с мольбой посмотрела на него, но Солт оттолкнул ее. Она задрала юбку, сунула руку за чулок и, вытащив оттуда скомканные бумажки, показала ему. Солт оглянулся, и я быстро нырнул в темную подворотню. Не заметив меня, они перешли через улицу. Солт, словно муж-деспот, шагал впереди, а женщина, как рабыня, трусила за ним. Они направились к моей подворотне. На всякий случай я взялся за пистолет, прижавшись к стене позади груды пустых картонных коробок.

Шаги раздавались все ближе, тяжелые и уверенные — Солта, торопливые и легкие — женщины.

— Отстань, Герти, — послышался голос Солта. — Нет денег, нет и товара.

Они остановились у подворотни в слабом мерцании уличного фонаря. Их огромные тени лежали передо мной на грязном асфальте. Тень женщины подняла руку к голове и замерла, словно в агонии.

— Я уплачу, только дай мне покурить, — настоятельно просила она. — А за прошлую неделю рассчитаюсь завтра…

— Не могу.

— Я хочу домой, — прошептала женщина. — Я хожу по панели с восьми вечера. Дай мне покурить, Джо. Я не сплю третьи сутки…

— Нет. С удовольствием выручил бы тебя, но мне предстоят кое-какие расходы.

Ее тень приблизилась к его тени.

— Если ты дашь мне покурить, я приглашу тебя к себе домой. Ведь я когда-то нравилась тебе, Джо…

— Разве? Возможно. Но я не плачу за это, детка…

— Пожалуйста, Джо… Оставь мне хотя бы один доллар, чтобы завтра пообедать…

Он оттолкнул ее. Мне хотелось изобразить из себя Робин Гуда — отдубасить Солта и отдать женщине всю марихуану из его портфеля. Но, в конечном счете, это не принесло бы ей пользы, а мне тем более.

— Я не могу больше тратить на тебя время, Герти, — грубо сказал Солт. — Заплати за прошлую неделю, а остальное за наличные.

— Ладно, грязный Шейлок!

Его тень двинулась с места и начала удаляться.

— Джо, куда же ты?! — в отчаянии закричала женщина. — Не уходи! Вернись!

— «Пожалуйста, вернитесь!» И я люблю, когда меня зовут «мистер Солт».

— Пожалуйста, вернитесь, — едва слышно произнесла она и добавила: — Мистер Солт…

— Деньги.

Она покорно подошла к нему и протянула то, что сжимала в кулаке. Он щелкнул замком портфеля и сунул ей небольшой пакетик. Я наблюдал за ними поверх картонных коробок.

— Теперь поблагодари меня, — сказал Солт. — Мне не понравилась твоя шутка.

— Спасибо, мистер Солт, — дрожащим от страха и ненависти голосом произнесла женщина. — Спасибо, мистер Солт… Спасибо, мистер Солт…

Он повернулся на каблуках и вышел из подворотни. Бормоча слова благодарности, она последовала за ним, словно побитая собачонка, ненавидящая и боящаяся своего хозяина. Затем их тени разошлись. Я остался один. Осторожно выбравшись на улицу, я вновь последовал за Солтом.

На следующем углу он свернул налево. Я перебежал через улицу и взглянул за угол — Солт исчез.

На Мейн-стрит, около входа в ресторанчик, над которым светила красная неоновая вывеска «ОБЕДЫ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ» я, всмотревшись внутрь через витрину с выставленными в ней картонным омаром и засиженной мухами порцией алебастрового мороженого, увидел Солта в будке телефона-автомата. Судя по выражению его лица, он взволнованно возражал своему собеседнику, как человек, которому дают какое-то поручение, а он не хочет выполнять его.

Я спрятался за угол и стал поджидать Солта. Через несколько минут он вышел из ресторана, но уже без портфеля. Шел Солт быстро, был явно чем-то расстроен. Я снова последовал за ним. Он миновал Лилиан-стрит, Уэст-фармер-стрит, пересек небольшой скверик и зашагал по бульвару Фентон. Только тут я сообразил, что мы приближаемся к улицам, на которых мне довелось играть мальчишкой, и названия их сами, без всякого усилия с моей стороны возникли в памяти. Я прошел мимо железной ограды кладбища, через которую когда-то карабкался, и сейчас она показалась совсем низенькой.

Бульвар Фентон представлял собой аллею из огромных вязов и кленов, освещаемую через равные интервалы фонарями, что значительно облегчило мне слежку за Солтом. Я остановился у дома, около которого играл, когда он еще строился; на его стене, на мокрой известке, мною было тогда нацарапано имя. Сейчас этот дом никак не выглядел новым. Я задержался возле него всего на несколько секунд, но когда оглянулся, Солта уже не было. Бегом бросился за ним, но в это время из-за угла впереди показалась длинная черная машина, следовавшая в том же направлении, куда шел Солт. Я инстинктивно спрятался за куст, и, как тут же выяснилось, вовсе не напрасно. Машина поравнялась с фонарем, и при его свете я увидел за рулем Гарланда.

Через два дома от угла внезапно распахнулась дверь, и в полосе света, вырвавшегося из прихожей, мне удалось рассмотреть Солта, стоявшего на крыльце. Он вошел в распахнувшуюся дверь, и она тут же закрылась за ним.

Машина Гарланда между тем скрылась из виду. Я остался один в темноте, недоуменно размышляя над некоторыми вещами. Мне, например, было совершенно непонятно, почему Солт навещает мою мачеху в доме моего покойного отца не когда-нибудь, а в четыре часа ночи.

XII

Улица была совершенно пустынной, и, не таясь, я приблизился к дому, в который вошел Солт. В гостиной, выходившей окнами на улицу, в которой миссис Вэзер еще недавно принимала меня, горел свет, однако из-за плотно задвинутых штор я не мог ничего разглядеть. У меня мелькнула мысль проникнуть в дом через парадную дверь, однако я тут же отказался от этого. Вряд ли ее оставили незапертой, но даже если бы мне и удалось войти, все равно меня сразу бы услыхали или увидели из гостиной. Поэтому я обошел вокруг дома и направился к двери, ведущей из кухни во двор. Она оказалась на запоре. Я снял башмаки, связал их шнурками, повесил на шею, по водосточной трубе взобрался на террасу второго этажа и через окно проник в дом. Оставив башмаки на верхней ступеньке лестницы, я осторожно спустился в кухню, оттуда прошел в столовую и, неслышно ступая по ковру, подкрался к полуприкрытой двери в гостиную. Мне никого не удалось увидеть, но до меня отчетливо донеслись голоса.

— Не понимаю, — говорил Солт, — почему ты так боишься этого сопляка! Он пытался стращать меня, однако я быстро отделался от него. Он удрал, как трусливая собака, поджав хвост.

— Да, но ты мужчина, — тихо ответила миссис Вэзер, — и знаешь, как обращаться с подобными типами…

— Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя? Выставить его из города? Пожалуйста, мне это нетрудно.

— Я его не боюсь, но вечером он угрожал, что…

— Угрожал? Черт возьми, почему же ты не позвала меня? Он не отделался бы так просто.

— Я же сказала, что не могла дозвониться тебе допоздна…

— Ты ведь любишь своего мальчика, к которому всегда можешь обратиться с любой просьбой, Флорэн?

— Джо, ты прелесть. С тобой я чувствую себя так хорошо и спокойно…

Некоторое время в комнате царило молчание, нарушенное только после длительного поцелуя.

— Ты сводишь меня с ума, крошка! — хрипло воскликнул Солт.

— Подожди, Джо. Мне нужно серьезно поговорить с тобой, — спокойным и трезвым голосом отозвалась миссис Вэзер. — Джон Вэзер грозил убить меня, хотя не думаю, что он решится на это. Однако у него хорошо подвешен язык, и я опасаюсь, что он может устроить мне некоторые неприятности. В городе все еще живут кое-какие друзья его отца, и он может обратиться к ним…

— Ну и что? Тебе нечего тревожиться.

— Дай бог, дай бог… — неуверенно протянула миссис Вэзер и умолкла.

— Я схожу с ума по тебе, Флорэн. Мне было очень тяжко, когда ты порвала со мной.

— Я не могла рисковать.

— А теперь можешь? Я что-то не понимаю тебя.

— Сейчас у меня нет иного выхода, — повысила вдруг голос миссис Вэзер. — Я готова пойти на любой риск. Так дальше продолжаться не может. Я места себе не нахожу.

— А мне вот кажется, что ты сидишь сейчас спокойно.

— Спокойно? — Миссис Вэзер натянуто засмеялась. — Я сижу как на вулкане, хотя этого никому, и даже тебе, Джо, никогда не говорила.

— Разве этот Вэзер, — медленно спросил Солт, — имеет против тебя козыри?

— Пока нет, но боюсь, что скоро будет кое-чем располагать.

— Чем, моя крошка? Не бойся, скажи мне.

— Ничем, если ты согласишься мне помочь. Тогда мы сможем жить спокойно всю жизнь.

— Ты же знаешь, что я сделаю для тебя все, что бы ты ни попросила. Говори. Что я должен сделать?

— У тебя ведь есть револьвер?

— Да, но не с собой. — В голосе Солта проскользнула визгливая нотка. — Ты же знаешь, Флорэн, я не люблю работать с оружием, хотя в нашем городе могу открутиться от чего угодно.

— Знаю, Джо, знаю и поэтому прошу тебя пойти на некоторый риск, а взамен предлагаю себя и половину всего, что у меня есть. Мы будем всегда вместе и все делить пополам.

— За то, что я отправлю на тот свет Джона Вэзера? Пожалуйста. Ради тебя готов на все.

— Не Вэзера, Джо. Если ты исполнишь мою просьбу, он не сможет даже мизинцем прикоснуться ко мне. Я хочу, чтобы ты убил Роджера Керха.

— Керха?! — одновременно удивленно и с ужасом не столько переспросил, сколько прохрипел Солт.

— Да, Керха, — спокойно подтвердила миссис Вэзер.

— А я-то считал, что вас с Керхом водой не разольешь! Боже мой, Флорэн, что ты говоришь?!

— Ты боишься?

— Я? Боюсь?! Ты же знаешь, что я никого и ничего не боюсь. Просто ты меня ошарашила. Мне всегда твердили, что вы с Керхом… ну, очень хорошие друзья. — Слово «друзья» у Солта прозвучало так, как если бы он произнес какое-то неприличное слово.

— Кто-то подшутил над тобой. Я его терпеть не могу.

— У него есть какие-то материалы против тебя?

— Да. В течение двух лет, как он приехал сюда, я не имела ни минуты покоя… Ты поможешь мне, Джо?

Я с удивлением подумал, что моя мачеха вполне могла бы стать актрисой. Она то мурлыкала, как влюбленная кошка, то с презрением хлестала голосом, как бичом, то чуть ли не впадала в истерику, то прямо-таки изливала материнскую заботу. Сейчас же Флорэн лепетала, как беззащитный ребенок, взывающий к мужеству сильного мужчины.

— Помоги мне, Джо, прошу…

— Нет, я не могу убить его, — запинаясь, отозвался Солт. — При нем безотлучно находятся Гарланд и Дасти. Но если бы мне даже и удалось убрать его, как ты просишь, меня сразу бы схватили полицейские. Ты же хорошо знаешь, что вся полиция у него на содержании.

— Это так, пока он жив, но все изменится после его смерти, когда ты займешь его место. Ты возьмешь на себя «Кэтклуб» и игральные автоматы, а полицейские хорошо знают, с какой стороны их хлеб намазан маслом. Взятки будут брать по-прежнему, но уже у тебя.

— Ты хочешь, чтобы я занимался и клубом, и автоматами? — удивленно спросил Солт.

— Ты единственный, кому я полностью доверяю, — поспешно заверила его миссис Вэзер. — Мы далеко пойдем, если будем работать вместе. Ты очень способный человек, а растрачиваешь себя на всякие мелочи. Я-то хорошо понимаю это, хотя сам ты из-за деревьев не видишь леса.

— Ну почему же? Я тоже понимаю и только выжидаю подходящую возможность.

— Такая возможность представляется тебе сейчас. Можешь стать самым влиятельным, самым большим человеком в городе.

— Я сделаю то, о чем ты просишь! Сделаю, черт возьми!

— Вот и хорошо. Я знала, что всегда могу положиться на тебя… За это и люблю тебя, Джо. Ты можешь достать револьвер сегодня же?

— Да, могу… Но как же отделаться от Гарланда и Дасти? Или тот, или другой всегда с ним.

— Дасти я беру на себя. Он ко мне неравнодушен. Он тебе не помешает… Но нужно будет сделать еще кое-что.

— Да? Что же именно?

— Ты видел сейф в кабинете Керха в клубе?

— Ну и что?

— В нем лежит пакет с моей фамилией. Керх как-то показывал его мне. Нужно, чтобы этот пакет оказался у тебя.

— Но это же невозможно! Я никогда не взламывал сейфов.

— Этого и не потребуется. Клуб принадлежит мне. После смерти Керха я имею полное право вскрыть сейф. Нам это сделает любой слесарь. Однако ты должен будешь принять все меры к тому, чтобы, кроме тебя, никто пакета не видел.

— Понятно. А что же все-таки у Керха есть к тебе, Флорэн?

— Пока я не могу сказать тебе этого.

— Ты не доверяешь мне? А я-то думал, что мы теперь работаем вместе… Скажи мне, Флорэн, что у него есть к тебе?

— Я все расскажу после смерти Керха.

— Ну, для этого потребуется некоторое время. Мне нужно все подготовить.

— Нет, это нужно сделать сегодня же! Ты же сам сказал, что выполнишь мою просьбу сегодня.

— Не говорил я этого! Мне может потребоваться неделя, чтобы добраться до Керха. Кроме того, я еще должен подумать, как мне потом скрыться.

— Я же сказала, что беру на себя Дасти, и тебе никто мешать не будет.

— Флорэн, но ты должна дать мне время… — Солт внезапно умолк.

— В чем дело? — шепотом спросила она.

Я подумал, что они услышали мой шорох, и на всякий случай приготовил револьвер. Однако мои опасения оказались напрасными. Никто, в том числе и я, не слыхал звука открывшейся двери. И тем не менее дверь распахнулась, и раздался голос Керха:

— Я посылал за тобой Гарланда, Солт. У тебя оказалась очаровательная причина не приходить! Гарланд, обыщи его, хотя я сомневаюсь, чтобы у него хватило смелости носить оружие. Флорэн, ты можешь не приводить себя в порядок. Дасти не тронет тебя при мне, а твой растерянный вид доставляет мне известное удовольствие.

— Жаба! — прошипела миссис Вэзер.

— О женщины! — вздохнул Керх. — Вечно вас привлекают такие пустяки, как красота. Вот хотя бы Джо. Вообще-то говоря, он красивый парень, но с сердцем недоношенного крысенка. Ведь это так, Джо?

— Флорэн… я хотел сказать, миссис Вэзер, вызвала меня, и я пришел узнать, что ей нужно…

— Жаб убивать довольно трудно, — нравоучительным тоном заметил Керх. — Гарланд, при нем нет оружия?

— Нет. Даже нож у него отобрал Джон Вэзер.

— Вот видишь, Флорэн, на кого ты хотела положиться. Должен заметить, что у тебя плохой выбор.

— Зато он не походит на жабу! — вскричала миссис Вэзер.

— Как я, хочешь ты сказать? Но зато не ты меня выбирала, а я тебя. Да и, кроме того, есть еще более безобразные существа, чем жабы. Могу предсказать, что после того, как мы покончим с Джо, он не сможет соревноваться в красоте даже со мной.

— Но я же ничего плохого не собирался сделать, — пролепетал Солт. — Я хотел только расспросить ее поподробнее, а потом рассказать все вам. Вы же знаете, мистер Керх, что я никогда не был против вас. Мы же всегда работали с вами рука об руку…

— И вот теперь этому пришел конец, не так ли, Джо? Так же, как скоро придет конец и тебе самому. Поставь-ка его на ноги, Дасти. По-моему, нам следует сейчас же отправиться в Уайлдвуд.

— Не смейте дотрагиваться до меня! — вопил Солт. — Если вы только пальцем коснетесь меня, я разоблачу всю вашу банду!

— Я даже представления не имею, о чем ты говоришь, Джо.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Мне известно, например, что вы совершили убийство, мистер Керх. Но если даже вы выкрутитесь из мокрого дела, вам не уклониться от ответа за соучастие в нем!

— Я всегда подозревала, что ты убил Джерри Вэзера! — воскликнула миссис Вэзер. — А теперь окончательно убедилась в этом.

— Бред, — усмехнулся Керх. — Ничем ты на меня не располагаешь… Дасти, веди его. Мы должны добраться в Уайлдвуд до рассвета.

— Если вы только посмеете сделать что-нибудь со мной, я вас всех выдам! — снова крикнул Солт.

В узкую щель я видел, как Дасти подталкивал перед собой слабо сопротивлявшегося Солта. Гарланд шел сзади.

— Никого ты больше не выдашь. Флорэн, вставай! Надень пальто.

— Но без меня ты же ничего не сможешь поделать с клубом! — заявила миссис Вэзер. — Ты просто кретин, если думаешь иначе.

— Ты права, дорогая. Без тебя я ничего не могу поделать. Но вот без Джо Солта я вполне смогу обойтись. Пошли!

После их ухода я подумал, что упустил возможность пристрелить Керха, но тут же решил, что его смерть помешала бы получить ответы на целый ряд новых вопросов, возникших у меня. Кроме того, смерти Керха добивалась и Флорэн, а это обстоятельство тоже кое-что меняло в моих первоначальных намерениях.

XIII

Слушая разговор Солта и Флорэн, я было подумал, что отца убила Флорэн и Керх знает об этом. Однако окончание их беседы снова вызвало у меня сомнение. Подозрение упорно возвращалось к Керху, словно стрелка компаса, показывающая на север. Если бы я только мог остаться с Керхом наедине! Он был краснобай, однако люди такого типа в большинстве случаев обладают кучей слабостей и трусоваты. Вспомнилось, что Карла назвала его ничтожеством…

Я не знал точно, где находится Уайлдвуд. Это был загородный ресторан милях в шести-семи от города, когда-то принадлежавший отцу. Добираться туда пешком далеко, а брать такси опасно. Но у Флорэн должна быть машина. Я прошел в спальню и действительно в ее сумочке нашел ключи к «паккарду», стоявшему в гараже.

Не спеша, чтобы ко мне не мог придраться автоинспектор, я выбрался из города в северном направлении и, проехав миль пять, остановился у бензозаправочной колонки. Из конторки, зевая, вышел заспанный худой человек в перепачканном маслом комбинезоне.

— Вам бензин?

— Пока нет. Скажите, где тут Уайлдвуд?

— Сказать-то я скажу, но там нечего делать. Ресторан закрылся еще во время войны. Скорей бы уж его открыли. Я хорошо зарабатывал на его клиентуре.

— Там поблизости живет мой приятель. Мы собрались с ним на рыбалку.

— Как его фамилия?

— Пискатор. Питер Пискатор.

— Странно! Я-то думал, что знаю всех, кто живет тут по соседству, но фамилии Пискатор даже не слыхал.

— Он человек необщительный… Как же проехать к Уайлдвуду?

— Прямо по шоссе, затем второй поворот налево, проедете с милю и увидите справа здание… Надеюсь, что вы найдете своего приятеля. А то возвращайтесь, и я поищу его адрес в телефонной книге.

Заправщик относился ко мне с почтением, объяснявшимся, несомненно, тем, что у меня дорогой «паккард», однако сам я предпочел бы менее заметную машину.

Уайлдвуд удалось найти быстро и без труда — в тупике, в стороне от запущенной проселочной дороги в густом лесу. Оставив машину в укромном месте, я прокрался по заросшей тропинке к освещенному окну и осторожно заглянул внутрь.

Это была кухня. Связанный Джо Солт сидел на стуле. Перед ним стоял Керх, а позади Дасти. Флорэн сидела спиной ко мне почти у самого окна. Керх взял со стола нож и обернулся к Флорэн. Я едва успел отпрянуть.

— Но ты же сошел с ума! — крикнула миссис Вэзер. — Ты совершенно помешался от тщеславия и ревности.

— Вовсе нет, дорогая. Я лишь с тоской вспоминаю далекие дни своей молодости. Ну, а кроме того, ревновать такую стареющую шлюху, как ты, вообще нельзя, не правда ли?

— Тебя просто пожирает ревность, — продолжала миссис Вэзер. — Ты даже представления не имеешь, какое отвращение я испытывала, когда такая гнусь, как ты, ложилась со мной в постель. Думаешь, почему я ушла от тебя?

— Ты запела что-то новое, моя дорогая. Репертуар у тебя богатый.

— Жаба!

— Последнее время ты ведешь себя нагло, Флорэн, и нуждаешься в суровом уроке… Возьми этот нож и делай, что я тебе велю.

— Жаба!

— В течение почти двух лет я пытался урезонить тебя, но теперь все будет по-иному.

— Жаба!

— Хватит!

Послышался звук пощечины.

— Хорошо, давай нож, — глухо сказала она.

Миссис Вэзер встала и взяла нож. Находившийся рядом с ней Керх осклабился. Миссис Вэзер взмахнула рукой и внезапно ударила его ножом в лицо. Он упал, но тут же поднялся. Гарланд схватил женщину за руки. Керх подскочил к ней и замахнулся…

Когда я вернулся к своей машине, которую оставил в четверти мили от Уайлдвуда, мне все еще слышались ее крики.

XIV

— Ну что, не нашли? — спросил бензозаправщик, когда я снова подъехал к колонке. — И очень расстроены?

— Конечно. Он уедет на рыбалку без меня. Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Пожалуйста. Но я уже смотрел в телефонном справочнике и никакого Пискатора там не обнаружил.

— Да? Я сейчас позвоню еще одному приятелю, который знает его точный адрес.

— Если он живет в городе, разговор будет стоить десять центов.

Я разменял у него десятидолларовую бумажку и дал ему двадцать пять центов. Он указал на телефон, висевший на стене его крохотной конторки, и добавил:

— Справочник на столе.

— Если вы не возражаете, выйдите, пожалуйста, и прикройте дверь, — попросил я.

— Послушайте, уж не собираетесь ли вы заказать междугородный разговор? — с подозрением спросил он.

Я протянул ему еще двадцать пять центов.

— Пожалуйста, выйдите на минутку. Очень тороплюсь. И позвонить мне нужно только в наш город.

Быстро перелистав все страницы справочной книги на букву Э, я не нашел там Эллистера — видимо, он попросил не помещать в справочнике номер его телефона. Если бы Керха и остальных схватить сейчас в Уайлдвуде на месте преступления, был бы сделан большой шаг вперед в разоблачении прогнившей верхушки этого города. Схватить их нужно было именно сейчас, пока банда гангстеров Керха не расправилась с Солтом и Флорэн и не заставила их умолкнуть навсегда. Одному напасть на троих бессмысленно, а обращаться в полицию я не хотел из-за абсолютной бесполезности этого. Мне можно было рассчитывать только на помощь Эллистера. Я понимал, что в муниципалитете его не застану, но все же позвонил туда и у дежурной телефонистки попросил номер домашнего телефона мэра. Телефонистка ответила, что она не имеет права сообщать этот номер, и тут же положила трубку. Очевидно, мне предстояло самому сейчас поехать к Эллистеру. Но за это время Керх и его подручные успели бы скрыться из Уайлдвуда. К тому же ехать в город я не жаждал — меня могли бы задержать и обвинить в угоне машины, а это означало бы крушение всех моих планов. В отчаянии решил использовать единственный шанс, имевшийся в моем распоряжении, — позвонить по телефону 2–33–46, по которому Эллистер звонил перед тем, как отправился куда-то за револьвером. Я хорошо запомнил этот номер, так как он совпадал с датой моей демобилизации из армии — 23.3.46.

Телефон на другом конце линии прозвонил четыре раза, прежде чем сонный женский голос произнес:

— Алло?

Мне показалось, что я слышал этот голос раньше, но вспоминать, где именно, было некогда, и я сказал:

— У меня есть сообщение для мистера Эллистера.

— Ну и звоните ему! — раздраженно ответила женщина.

— У меня нет номера его телефона. Можете мне помочь?

— Откуда мне знать этот телефон? Я не знакома с мэром. И у вас хватает наглости звонить глубокой ночью и…

— Не бросайте трубку! — торопливо заговорил я. — Выслушайте меня. Дело очень серьезное. Передайте Эллистеру…

— Да кто вы такой, наконец?! — взвизгнула женщина.

— Его друг. Мне нужна его помощь. Скажите, прошу вас, вы можете передать ему, что я скажу?

— Ну?

— Передайте следующее: «Немедленно приезжайте в Уайлдвуд. Если у вас есть честные полицейские, захватите их с собой. Если нет, возьмите группу горожан. Там сейчас совершается преступление».

— Что?!

Я повторил.

— Вы поняли? Эллистер должен узнать об этом немедленно.

— Да, да, поняла, — уже совершенно проснувшись, подтвердила женщина. — Но как ему сказать, от кого это сообщение?

— Скажите, что от Джона, он все поймет. Вы позвоните ему сейчас же?

— Положите трубку и дайте мне возможность сделать это.

Так я и поступил.

— Ну что, все в порядке? — спросил бензозаправщик, когда я садился в машину.

— Да. Большое спасибо…

Я возвратился в Уайлдвуд и оставил машину на прежнем месте, не выключая мотора. Вместо того, чтобы идти по дороге, направился к ресторану лесом. Занимался рассвет. Пока дошел, стало уже почти светло.

Укрывшись за деревьями, я увидел, как растворилась дверь и из кухни вышел Дасти с лопатой через плечо. Он снял пальто и положил на крыльцо, после чего принялся тыкать острием лопаты в землю, ища, где она помягче. Найдя, наконец, такое местечко возле груды жестянок из-под консервов, он принялся копать.

Работал торопливо, тяжело сопя носом, и вскоре яма приняла ясные очертания. Это был прямоугольник приблизительно шести футов в длину и около трех в ширину. Углубившись на фут, Дасти прервал работу, воткнул в землю лопату и снял пиджак. Свернув его, он положил его поверх пальто и снова принялся копать, но ему мешала кобура с пистолетом под мышкой. Он отстегнул ее, осторожно положил на одежду. И, заторопясь пуще прежнего, продолжал орудовать лопатой. Рубашка на спине потемнела от пота.

Казалось, что лучшего случая вывести его из строя мне не представится.

Я стал подкрадываться к нему. И когда мой пистолет оказался метрах в четырех от согнутой спины Дасти, я тихо скомандовал:

— Руки вверх! Не разговаривать и не двигаться!

Он вскинул руки над головой. Лопата осталась стоять воткнутой в землю. Я взял пистолет за ствол и с силой ударил Дасти рукояткой по голове. Он беззвучно повалился в могилу, которую копал.

С пистолетом наготове я направился к двери в кухню. Оттуда не доносилось ни звука, Я сделал еще один шаг. Медная ручка вдруг повернулась, и дверь раскрылась настежь. Я дважды выстрелил в проем. Ни звука в ответ. В три прыжка я оказался под окном и приник к стене, не спуская глаз с двери.

Окно над моей головой распахнулось, и мне пришлось дважды выстрелить туда. В пистолете оставалось теперь всего два или три заряда. Времени поставить новую обойму не было. Меня охватил страх.

Тут я увидел край серого пальто, высовывающегося из двери, и разрядил пистолет полностью. Круглые черные дыры появились в серой ткани, и тут же пальто рухнуло на землю. В нем никого не оказалось. Последние заряды я потратил впустую…

Пистолет Дасти был недостижимой мечтой. Но я все же бросился к нему и схватил за рукоятку.

— Брось! — раздался голос Гарланда из двери. — Ты мне начинаешь надоедать.

Я замешкался, и он выстрелил. Пистолет вылетел у меня из руки.

— Пора бы тебе знать, что я не бросаю слов на ветер, — сказал Гарланд. — Марш в дом! И не вздумай валять дурака, не то пристрелю.

— Знаю. Можешь не говорить мне об этом.

На трясущихся ногах поднялся я по ступеням крыльца. Гарланд двигался сзади, и мне не нужно было оглядываться, чтобы знать, что он не сводит с меня глаз. Войдя в помещение, я сел спиной к окну и мысленно начал подсчитывать, сколько времени потребуется Эллистеру, чтобы добраться сюда. По моим расчетам, выходило, что он может прибыть с минуты на минуту, если, разумеется, все будет так, как мне хотелось бы.

— А ты, парень, сделал огромную глупость, — заметил Гарланд, сидевший напротив меня с револьвером. — Керху это очень не понравится, что ты вернулся. Я не пристрелил тебя только потому, что Керх может захотеть поговорить с тобой. Или самолично прикончить тебя.

Я не ответил.

— Пожалуй, — сказал вдруг Гарланд, — можешь принести сюда Дасти. Как бы он не простудился на сырой земле.

— Это будет просто ужасно, — сказал я.

— Вставай! — рявкнул он. — Иди вперед!

Дасти лежал на том самом месте, где упал. Не спуская с меня глаз, Гарланд ощупал его голову и равнодушно заметил:

— А основательно ты его стукнул. Хорошо, что скоро сюда должен приехать Саламендер.

— Саламендер? — Я вспомнил высохшего человечка в радиостудии, назвавшего себя седьмым сыном седьмого сына.

— Он самый, — спокойно подтвердил Гарланд. — Когда-то этот Саламендер был врачом, но после тюрьмы за разные делишки лишился права практики…

Дасти был тяжел, я с трудом взвалил его на плечи и перенес в помещение.

Вскоре появился Керх в сопровождении Саламендера. Щека Керха была заклеена марлей. Его широкое лицо, которое раньше в разговоре со мной было таким флегматичным, сейчас выражало тревогу и озабоченность.

— Это еще что? — спросил он, увидев меня.

— Да вот сей фрукт решил нанести сюда визит и начал с того, что нокаутировал Дасти.

— В наглости, я вижу, тебе не откажешь, — сказал Керх, обращаясь ко мне. — Она погубит тебя.

— Ну, а вас всех погубит электрический стул.

— Побудь здесь с ним, Гарланд, и без необходимости не применяй оружие.

— Где раненая? — спросил Саламендер.

Керх и Саламендер прошли в кухню и закрыли за собой дверь. Спустя некоторое время Керх вернулся, подошел ко мне, оторвал пуговицу от моего пиджака, а из головы вырвал прядь волос. Я был бессилен что-либо сделать, так как Гарланд стоял рядом с револьвером.

— А теперь, пожалуй, — заметил Керх, — было бы хорошо, если бы у него оказался нож.

Гарланд запустил свободную руку в мой карман и достал оттуда нож с лезвием, выскакивающим из ручки после нажатия кнопки.

— Да это же нож Солта! — воскликнул он.

— Отлично, — заметил Керх. — Чем больше путаницы, тем лучше.

Он сунул нож себе в карман, а пуговицу и прядь моих волос аккуратно положил в конверт.

Появился Саламендер и покачал головой. Керх нахмурился.

— Побудь здесь, Гарланд, — приказал Керх, — и присмотри за Вэзером. Профессор утверждает, что Дасти скоро очнется. Я вернусь часа через два. Если тут произойдет что-нибудь, буду, вероятно, у Алонзо Сэнфорда.

— Можно мне пристрелить Вэзера, если он начнет мудрить?

— Лучше не делать этого. Во всяком случае, пока. Однако решай сам, в зависимости от обстановки. Пошли, профессор.

Саламендер бросился за ним, как перепуганная ящерица. Вскоре взревел мотор машины, автомобиль тронулся, и звуки постепенно замерли вдали. Я уже потерял всякую надежду на появление Эллистера. Он или не получил мое сообщение, или не нашел нужным что-либо предпринимать. И все же у меня возникла новая надежда.

Препятствием на моем пути к свободе был один Гарланд, и хотя он прекрасно стрелял, но не обладал физической силой. Если бы мне удалось только подобраться к нему до возвращения Керха и до того, как очухается Дасти! Я закрыл глаза и принялся обдумывать различные варианты спасения.

— Не вздумай мудрить, — вдруг сказал Гарланд, словно читая мои мысли. — Я держу тебя под прицелом.

Я даже не открыл глаз и промолчал. Вслушивался в монотонный шум керосиновой лампы на столе свистевшей, как кипящий чайник на плите, слышал, как Гарланд щелкал зажигалкой, закуривая, бросал окурки на пол и растаптывал их каблуком. Значительно позднее до меня донесся скрип стула, с которого поднялся Гарланд. Я сидел, откинув голову на спинку своего стула, и, чуть приоткрыв глаза, увидел, что он, искоса поглядывая на меня, подошел к раковине.

Переложив револьвер в левую руку, Гарланд открыл кран, прополоскал взятый с полки стакан, налил воды и начал пить. Тут-то я вскочил и бросился на него. Он дважды выстрелил в меня, но промахнулся. Я прижал его в раковине, вырвал револьвер и ударил. Он рухнул на пол рядом с Дасти.

XV

«Паккард» стоял там, где я его оставил, мотор все еще работал. Бензина оставалось не более четверти бака, но этого было вполне достаточно для того, чтобы мне доехать туда, куда я хотел.

Выбравшись на шоссе, я свернул на первом же повороте, с тем чтобы не проезжать мимо моего любопытного приятеля с бензозаправочной станции, и въехал в город другой дорогой. Для жителей богатой части города вставать было еще рано, но и тут я увидел некоторые признаки наступления утра. Навстречу попалась мусороуборочная машина, фургон молочника и несколько негритянок, уже доехавших сюда из своего гетто на Лилиан-стрит и спешивших на работу в богатые дома, чтобы прибрать там после ночного кутежа хозяев и успеть подать завтрак белым господам в постель.

Еще до того, как я добрался до дома Сэнфорда, позади появилась патрульная полицейская машина и медленно обогнала мой «паккард». У меня возникло сильнейшее желание свернуть в переулок, но я поборол себя, и полицейские проехали мимо. Сердцебиение и побелевшие суставы пальцев на баранке свидетельствовали о том, что я пережил, но иного выбора у меня не было. Разумеется, можно было бежать из города, прекратив поиски убийцы отца, однако я не хотел этого… Вернее, хотел, но не мог так поступить.

Объехав вокруг квартала, в котором находился дом Сэнфорда, я нигде не заметил черной машины Керха. Тем не менее в доме на первом и на втором этажах горел свет. Я поставил «паккард» на боковой улочке около теннисных кортов и подошел к двери для прислуги со стороны двора.

У открытого окна мыла посуду негритянка, вечером впустившая меня в дом. Я видел, как шевелились у нее губы, она, не переставая, вполголоса бубнила себе под нос:

— И так я весь день на ногах, а он еще поднимает среди ночи и заставляет готовить завтрак в шесть часов утра. Или он думает, что я робот, которого показывают у нас в витрине магазина? Таскай ему да таскай. То принеси ему три желтка, так как он, видите ли, не ест белков… То вздумалось еще что-нибудь… Что это с тобой, моя милая, у тебя получился не тост, а подметка… Да, мистер Сэнфорд… Нет, мистер Сэнфорд… Тьфу! Да поцелуй ты меня в зад!

Она швырнула ложку, вылила в раковину воду из тазика, откинула голову и вызывающе запела: «А я хочу выйти замуж», — но увидела меня и тут же осеклась. Я вежливо постучал, будто только что пришел, и она открыла дверь со словами:

— Сегодня для тебя ничего нет, и мистер Сэнфорд запретил кухарке кормить нищих у дверей… Хотя подожди маленько… Скоро должен проснуться Сим, а он говорил, что ему нужно помыть «линкольн». Если хочешь, подожди, может, он даст тебе заработать.

— Я ищу не работу, — ответил я и, вынув из бумажника доллар, обернул его вокруг указательного пальца.

— Послушайте-ка, это не вы были тут вчера вечером? Почему это сегодня вам захотелось войти через черный ход? Снова хотите повидать мистера Сэнфорда?

— А он встал?

— Да, но, по-моему, вряд ли захочет кого-то видеть в такую рань. Подождите здесь, я схожу узнаю… А ваш костюм в таком беспорядке! Что случилось?

— Попал в автомобильную аварию.

— Да? Подождите, я схожу и спрошу…

— Не нужно. Не беспокой мистера Сэнфорда. Я ищу человека по фамилии Керх. Ты знаешь его?

— Как не знать! Он только что завтракал с мистером Сэнфордом. Вот подняли меня в шесть утра и заставили готовить завтрак…

— Послушай, — перебил я. — Керх все еще здесь?

— Уехал. Слопал яичницу из четырех яиц, съел шесть ломтиков тоста, выпил сок из пяти апельсинов, и — будьте здоровы… Мне даже цента не оставил… — Тут горничная спохватилась: — А вы не друг мистера Керха?

— Разве у мистера Керха есть друзья?

— Едва ли… Хотя подождите… Вот мистер Сэнфорд, наверное, его друг.

— Подавая им сегодня завтрак, ты, наверное, слыхала, о чем они разговаривали?

На лице девушки появилось напряженное выражение, она исподлобья посмотрела на меня.

— Я никогда не рассказываю о том, что происходит в этом доме. Мистер Сэнфорд строго-настрого запретил. И, пожалуйста, не забывайте: он может сделать так, что я на всю жизнь останусь безработной.

Мне пришлось вынуть из бумажника десятидолларовую бумажку, аккуратно сложить и сунуть в карманчик передника горничной.

— Я же не спрашиваю о каких-то секретах. Мне и без тебя известно, о чем они говорили. Хотелось бы только получить подтверждение этого.

Горничная лукаво улыбнулась.

— Вы дали десять долларов только за то, чтобы рассказать мне, о чем они разговаривали за завтраком?

— Да, я сам буду тебе рассказывать об этом, а ты только подтверждай, прав я или нет. Хорошо?

— Хорошо, мистер. Слушаю вас.

— Они говорили об имуществе женщины по фамилии Вэзер.

— Ни о какой миссис Вэзер они не разговаривали.

— Ну, тогда Флорэн. Они упоминали такое имя?

— Продолжайте, мистер. Я слушаю.

— Керх торопился продать мистеру Сэнфорду имущество Флорэн. Похоже на правду?

— Точно! Как вы это узнали?

— Умею отгадывать. Но вот одну деталь я угадать не мог. Согласился ли мистер Сэнфорд купить что-либо? Состоялась ли у них сделка?

— Не знаю. Мистер Сэнфорд велел мне собрать посуду и больше не приходить. По-моему, он не хотел покупать. У него на лице было… ну такое застывшее выражение… вы же знаете.

— Да, да, знаю. Где сейчас мистер Сэнфорд?

— Наверное, все еще в своей комнате. Целое утро до ухода в контору он все читает и читает. Никогда не видела, чтобы человек столько читал.

— Пойди к нему и узнай, может ли он принять меня.

— Слушаюсь, сэр. Сию минуту. — Девушка было отправилась в апартаменты Сэнфорда, но вдруг в нерешительности остановилась и обернулась ко мне: — А вы не передадите ему, что я вам сказала о мистере Керхе? Если расскажете, он прогонит меня.

— Не расскажу. Я благодарен тебе за помощь.

— А я вам за одиннадцать долларов. Может быть, вам лучше подождать в холле? С минуты на минуту должна прийти кухарка, а она не любит, когда кто-нибудь торчит на кухне.

Горничная поднялась по величественно-помпезной лестнице и вскоре вернулась.

— Мистер Сэнфорд просит вас подняться к нему. Первая дверь у лестницы.

Сэнфорд сидел у высокого окна в обитом кожей кресле. На нем был шелковый просторный халат, и хотя широкая кровать оставалась неубранной, его зоркие холодные глаза свидетельствовали о том, что он проснулся давно. Положив на колени обложкой вверх развернутую книгу — это было популярное издание «Прогресса и бедности». — Сэнфорд взглянул на меня и тихо сказал:

— Извини, пожалуйста, что принимаю тебя сидя.

Я опустился в кресло, стоявшее напротив.

— Нет, вы извините меня, что я сажусь. Но знаете, всю ночь носился, пытаясь навести порядок в вашем паршивом городе. Весьма утомительное занятие.

— Действительно, вид у тебя утомленный, — сухо подтвердил Сэнфорд… — Видимо, результат ночных похождений…

— Я пришел, мистер Сэнфорд, чтобы предупредить вас. Я случайно услыхал, что Керх поехал к вам. Скажите, у него есть доверенность Флорэн Вэзер на право ведения ее дел?

Сэнфорд снял очки и натянуто улыбнулся, вернее, изобразил какое-то подобие улыбки, от которой морщинки вокруг его глаз протянулись чуть ли не до ушей.

— Предупреждение у тебя получается какое-то вопросительное, не так ли?

— Я его еще не сделал, но скоро сделаю. Не вижу причин, почему бы вам не ответить на мой вопрос, тем более, что ответ на него можно без труда получить где угодно.

Сэнфорд некоторое время молчал, постукивая сложенными очками по высохшей левой руке, а потом, не спеша, заметил:

— Вообще-то говоря, да. Ведь он же ее полноправный доверенный и уполномоченный.

— И он вел с вами переговоры о продаже гостиницы?

— Да. По поручению миссис Вэзер. Совершенно законная деловая операция. Надеюсь, ты не так глуп, чтобы думать иначе.

— Конечно, Керх не сделает вам делового предложения, если оно незаконно. И совершенно естественно, что, если бы он посмел выступить с таким предложением, вы бы с негодованием отвергли его. Кстати говоря, именно поэтому я и предупреждаю вас…

— О чем? Ты говоришь загадками.

— Скажите, Керх пытался продать вам остальное имущество моего покойного отца, например, «Кэтклуб» и радиостанцию?

— Если бы и пытался, тебя это не касается. Повторяю, если бы пытался.

— Скажите, а кто управлял делами отца сразу же после его смерти? До вступления завещания в законную силу?

— Провинциальный национальный банк. Но почему ты приходишь ко мне со своими семейными делами?..

— Потому, что я вдруг решил сделать вам огромное одолжение и устроить так, чтобы вы не оказались в числе участников весьма скандального уголовного дела. Ведь это вы владеете Провинциальным национальным банком, не так ли?

Старик тяжело вздохнул.

— Люди, не сведущие в сложностях финансовой системы, называют банк моим. На самом же деле я всего лишь председатель правления.

— Вчера вечером вы сообщили мне, что по завещанию отца наследником миссис Вэзер являюсь я. Это не липа?

— Я не понимаю твой жаргон…

— Не валяйте дурака. Вы заняли свое теперешнее положение не в результате пустопорожней болтовни на светских раутах. Вы сказали мне правду?

Сэнфорд устало махнул рукой.

— А почему я должен был говорить тебе неправду? Завещание твоего отца давным-давно вступило в силу.

— В таком случае продажа имущества моего покойного отца касается меня самым непосредственным образом хотя бы потому, что теперь оно принадлежит только мне.

— А тебе не кажется, что ты слишком торопишься? Всем этим имуществом владеет миссис Вэзер, которая уполномочила мистера Керха вести ее дела. Надеюсь, что тебе это ясно?

— Да, ясно, но не соответствует действительности. Флорэн Вэзер уже нет в живых.

Выцветшие глаза Сэнфорда уставились на меня. Однако он быстро отвел их в сторону.

— Не знаю, право, верить тебе или нет. Если она умерла, так от чего?

— Узнаете из газет. Я пришел к вам только для того, чтобы предупредить вас. Не пытайтесь приобрести что-либо из имущества моего отца, так как в противном случае вас ожидают крупные неприятности. Возможно, что вы уже впутались в них.

— Я не склонен верить тебе. Однако могу сообщить, что и не собирался принимать предложение Керха. Оно показалось мне довольно поспешным, и я даже решил переговорить об этом с миссис Вэзер. А вот ты заявляешь, что ее уже нет в живых.

— Но ведь вы приобрели гостиницу?

— Ну и что?

— Не исключено, что ни Флорэн Вэзер, ни ее доверенный не имели право на такую сделку. Ведь один из основных принципов уголовного права гласит, что убийца не может наследовать имущество своей жертвы.

— В нашей стране такого закона нет. — Он слегка улыбнулся. — Ты намекаешь, что твоя мачеха убила твоего отца?

— Ну, положим, не совсем так, но что дальше?

— По-моему, ты поймешь меня правильно. Твой отец, Джон, занимал у нас в городе совершенно особое место. По-моему, я имею право сказать, что нам, мне и ему, удалось создать эффективную и, конечно, взаимовыгодную систему сотрудничества. Я не сомневаюсь, что, если ты поразмыслишь над обстановкой, ты неизбежно придешь в выводу, что подобное сотрудничество будет весьма выгодно и для тебя. В таком городе, как наш…

— Не беспокойтесь, я очень хорошо понимаю вас. Теперь, с вашей точки зрения, мною следует заняться, или, иначе говоря, меня следует купить, как вы привыкли делать это.

Он отрицательно помахал белой рукой у себя под носом.

— Боже мой! Да ничего подобного я даже не думал. Мы с твоим отцом в течение многих лет очень дружили, и я не вижу причин, почему мы с тобой не могли бы стать друзьями. Заходи ко мне через несколько деньков, Джон. По-моему, ты несколько потрясен сегодня.

— Я всегда бываю потрясен убийством.

— Убийством? Каким убийством? Разве миссис Вэзер убита?

Я молча ушел.

XVI

Дом, где при жизни обитала Флорэн Вэзер, находился всего в нескольких кварталах от дома Сэнфорда. Оставив машину за углом, я подошел к парадной двери. Горничная, подметавшая соседнее крыльцо, взглянула на меня, и я сделал вид, что нажимаю кнопку звонка. Подождав с минуту, я толкнул дверь, оказавшуюся незапертой, и вошел.

Занавеси в гостиной были задернуты, но даже и в полумраке я рассмотрел мертвую Флорэн, которая лежала на той же самой кушетке, где всего несколько часов назад она пыталась убедить Джо Солта в необходимости убить Керха.

Я прошел на середину комнаты и взглянул на тело. Нож, отобранный мной у Солта, валялся на полу, раскрытый и окровавленный. Мертвыми, остановившимися глазами она смотрела на меня, и невольно я преклонил колени. Мой взгляд упал на ее руки, между пальцами которой вдруг увидел клок волос, который Керх выдернул у меня из головы. Я вытащил волосы из ее застывших пальцев. Пуговица от моего пиджака лежала на кушетке. Я сунул ее в карман. Керх давал мне предметный урок того, как фабрикуются ложные обвинения.

Я поднял нож и складывал его, когда чье-то испуганное восклицание заставило меня быстро обернуться. На пороге стояла женщина средних лет с выражением ужаса на лице. Я нечаянно нажал кнопку только что сложенного ножа и, не отдавая себе отчета в своих поступках, сделал несколько шагов к ней. Женщина пронзительно завизжала, закрыла лицо руками, попятилась и, споткнувшись, упала. Я снова закрыл нож и вышел через переднюю на улицу. Девушка, все еще подметавшая крыльцо соседнего дома, замерла и уставилась на меня. С трудом сдерживаясь, чтобы не позволить панике охватить меня, я с небрежным видом спустился с крыльца и по тротуару не спеша пошел к машине. В доме напротив с шумом распахнулась дверь, но я даже не оглянулся. Уже около машины я услыхал, как женщина за моей спиной закричала: «Держите! Держите! Убийца!..» Я вскочил в машину, включил зажигание и только тут сообразил, что «паккардом» убитой мне пользоваться не следует.

Я выбрался из машины, и в эту же минуту из-за угла показался полный мужчина с намыленным лицом, в брюках и халате, с безопасной бритвой в руке, грузно бежавший ко мне. Я вытащил из кармана пистолет Гарланда и показал ему. Он остановился, тяжело дыша. Почти сейчас же появилась горничная с метлой и закричала:

— Не подходите к нему, мистер Терхен! Он убьет вас!

— Брось пистолет! — приказал Терхен хриплым, дрожащим голосом.

К горничной присоединилось еще несколько женщин, взволнованно и одновременно разговаривавших.

— Сейчас же вернись, Терри! — крикнула одна из женщин. — Разве ты не видишь, что он вооружен?

Для своего возраста Терхен, несомненно, был храбрым человеком. Не останавливаясь, он направился ко мне. Ни стрелять в него, ни вступать с ним в разговор я не мог и, повернувшись, побежал. Он последовал за мной, время от времени крича:

— Держите! Убийца!

Пробежав около квартала, я свернул за угол и пошел быстрым шагом, но, услышав вдали погоню, свернул в первые же ворота, прошел в глубину двора, перебрался через ограду и стал прислушиваться. Крики начали удаляться. К задней стене дома был прислонен велосипед. Я сел на него, выехал на улицу и после того, что мне показалось вечностью, оказался на бульваре Фентон, всего лишь в полуквартале от дома Флорэн Вэзер. Пытаясь успокоить себя рассуждениями о том, что велосипед — хороший камуфляж, я поехал, наклонив голову и осторожно оглядываясь. Конечно, я никакого понятия не имел, куда еду, но настроение у меня было улучшилось только для того, чтобы тут же снова испортиться. Навстречу шел все тот же самый мистер Терхен. Я еще ниже наклонил голову, но он, узнав меня, остановил проезжавшую мимо машину. Я стал изо всех сил нажимать на педали. Откуда-то донесся пронзительный рев сирены, а в двух кварталах передо мной на улице показался полицейский фургон. Проезжая мимо пресвитерианской церкви, я сошел с велосипеда и для того, чтобы замести следы, бросил его через забор, а сам забежал за церковь. Задний вход оказался закрытым, и я быстро направился к соседнему зданию, в котором находилась городская библиотека. По пожарной лестнице я добрался до открытого окна второго этажа и осмотрелся. Заставленная стеллажами с книгами комната показалась мне безлюдной. Со стороны церкви до меня донесся громкий стук в дверь, а затем ее принялись взламывать. Отдышавшись, я забрался через подоконник в комнату и закрыл за собой окно. За дверью я услыхал шарканье чьих-то ног и спрятался за книжную полку. Скрипнула дверь, и старческий голос произнес:

— Странно! Я открывал окно сегодня утром, а оно закрыто! — Старик прошаркал к окну. — Вот я тебя открою опять, и ты будь открытым, поняло? И без тебя дел у меня хватает.

— Эй, там! — донесся голос с улицы. — Мимо вас пробегал кто-нибудь?

— Нет, — ответил старик. — Никого я не видел. А кого вы ищите?

— Сбежавшего преступника. Женщину убил.

— Убийцу? — переспросил старик, видимо, высовываясь в окно.

— Ты думаешь, я шучу, дед? Ты видел его или, может быть, слышал что-нибудь?

— Никого я не видел и не слышал.

— Ну, если увидишь, крикни нам. Мы будем искать по соседству.

— Конечно, конечно, инспектор! Слушаюсь, сэр! Только я буду молить бога, чтобы он тут не появлялся.

Старик пересек комнату, заскрипела дверь, и он, кряхтя, спустился по лестнице. Как только его шаги затихли, я вышел из своего укрытия и, боясь подойти к окнам, спустился по лестнице до первой площадки. Дверь с нее вела к главному входу в библиотеку. Я принялся обдумывать мои шансы на бегство, как вдруг на пороге главного входа появилась синяя форма полицейского.

На боковой двери, выходившей на лестничную площадку, я увидел надпись «Хранилище». Повернув ручку и обнаружив, что дверь не заперта, я вошел и, пройдя по темному коридору, попал в длинную низкую комнату, от пола до потолка заставленную полками с пожелтевшими от времени подшивками газет и книгами в рваных, истрепанных переплетах. У меня возникло дикое желание порыться в этих газетах, может быть, для того, чтобы найти там, например, отчет об убийстве отца, или о его свадьбе, или о последней вечеринке, устроенной им. Такое желание могло появиться только у человека, который совершенно не располагал временем, но одновременно ничего и не выигрывал, экономя его.

В дальнем простенке комнаты, между окнами, закрытыми зелеными шторами, стояло еще несколько полок с табличкой: «КНИГИ, ЗАПРЕЩЕННЫЕ ДЛЯ ВЫДАЧИ ЧИТАТЕЛЯМ». Некоторые названия бросились мне в глаза, а именно: «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Воспитание чувств», «Иметь и не иметь», «Дикие пальмы». Таким образом, можно было не беспокоиться, что на достопочтенных горожан, поддерживавших Керха, может повлиять Рабле с его «развращенностью», или Флобер с его «аморальностью», или Хемингуэй с его «порочностью», или Фолкнер с его «упадочничеством».

По неосвещенной винтовой лестнице в углу я спустился на этаж ниже, и, очевидно, попал в основное хранилище библиотеки. Я спустился еще на один пролет и оказался в подвале с небольшими окошками под самым потолком. Едва я успел подойти к одному из них, как мимо промаршировали краги полицейского мотоциклиста. На меня это подействовало, как пощечина, и я отбежал к противоположной стене, увидел там незапертую дверь и выскочил в комнату, оказавшуюся туалетом, освещенным тусклой лампочкой. Над раковиной висело зеркало, и, взглянув в него, я не узнал себя. Грязный, с черной щетиной на лице, большим кровоподтеком на подбородке, с ввалившимися глазами под красными веками, я выглядел, как бродяга, пропьянствовавший ночь напролет.

Кое-как я причесался и умылся, а затем осторожно выглянул из двери. В соседнем помещении находился гардероб. Две-три шляпы и несколько пальто висели на вешалках. Я примерил все пальто, оставил себе одно более или менее подходящее и надел широкополую шляпу. Для большей маскировки я нацепил очки в роговой оправе, которые нашел на полке, и сунул под мышку толстую книгу в кожаном переплете. Очки оказались довольно сильными и резали глаза, но я все равно не снял их, так как надеялся, что они в какой-то степени изменят мой вид. Потом тем же путем, каким пришел сюда, я вышел на площадку парадной лестницы и, ссутулясь, подошел к главному входу, вежливо извинившись перед торчавшим там полицейским. С огромным трудом сдерживаясь, чтобы не броситься бежать, я спустился по каменным ступенькам. У тротуара стояла полицейская машина, в которой сидел инспектор в штатском, ведший разговор по радио, видимо, со своим начальством. Еще двое полицейских стояли в группе горожан возле церкви. Я пересек улицу и направился в противоположную от церкви сторону. Мне казалось, что единственный человек, за помощью к которому я могу обратиться, хотя даже не представлял, как он меня встретит, жил в «Домах Гарви», но добраться туда — в другой конец города — было не просто.

Я прошел мимо людей, и никто из них не обратил на меня внимания. Жизнь в городе продолжалась, словно Флорэн Вэзер никогда не умирала или даже никогда не жила. У автобусной остановки на следующем углу я встал в очередь. Подошел автобус, и я вошел в салон, взял билет, сел на свободное место и раскрыл книгу. Это оказалось сочинение святого Августина «Град господень» по-латыни. На следующей остановке, оказавшейся Мейн-стрит, большинство пассажиров сошло, и я почувствовал себя словно голым. Я остался на месте, делая вид, что увлечен чтением книги на языке, которого не знал.

— Эй, там, с книгой! — окликнул меня водитель. — Если хотите ехать дальше, нужно взять новый билет.

— А куда вы едете?

— На Фармер-сквер и Фентон-бульвар. Вам туда?

Я поспешно сошел с автобуса и наткнулся на постового полицейского, который с любопытством посмотрел на меня. Я юркнул в первую же открытую дверь и оказался в парикмахерской.

Мастер стоял у пустого кресла и при виде меня взмахнул полотенцем, как если бы он был дрессировщиком и хлопнул кнутом своему льву.

— Вас побрить или постричь, сэр?

Я и подумать не мог, что высижу полчаса в кресле, а у дверей будет торчать полицейский, и сказал:

— Ни то, ни другое. Мне нужна жидкость от перхоти.

Парикмахер предложил мне какое-то средство за доллар и три цента. Я положил книгу на стол, достал бумажник, но когда расплачивался, случайно поднял глаза и обнаружил, что полицейский через окно наблюдает за мной.

— Скажите, а у вас тут есть другой выход?

— Да, сэр, вот здесь. Вы что, нездоровы?

— Да, да, — ответил я и направился к задней двери.

— Послушайте, вы забыли книгу!.. — крикнул мне парикмахер, но я уже захлопнул дверь — с улицы до меня донеслась трель полицейского свистка.

XVII

Пробежав по темному коридору, я увидел полоску дневного света, пробивавшуюся из-под двери, распахнул ее и оказался в узеньком переулке, в конце которого стоял с работающим мотором фургон для доставки покупок на дом. Я забрался в кузов и накрылся валявшимися там пустыми мешками, от которых пахло подгнившими зернами кофе. Через несколько минут к фургону подошел кто-то и, крякнув, бросил внутрь что-то тяжелое. Хлопнула дверца, но в это время к шоферу подбежали двое.

— Ты видел мужчину в темно-сером пальто? Он только что вышел через черный ход из парикмахерской.

— Нет, инспектор, не видел, — послышался в ответ юношеский голос. — Я грузил машину и никого не видел.

— Наверное, удрал в другую сторону, — узнал я голос парикмахера. — Он сразу показался мне подозрительным и…

— Кто? — спросил шофер.

— Убийца.

— Убийца?!

— Пошли дальше, — распорядился полицейский.

Машина тронулась, но тут же остановилась. Кто-то крикнул:

— Эй, подожди!

— Что тебе нужно, Пит?

— Ты поедешь мимо Гормли?

— Да, садись — подвезу.

Дверца раскрылась, и сиденье заскрипело под чьей-то тяжестью.

Фургон тронулся, свернул налево и влился в поток машин. С каждой минутой мне все труднее становилось дышать. Запах кофе и мешковины щекотал ноздри, и я боялся, что расчихаюсь. Через некоторое время шофер высадил своего пассажира и, тронувшись дальше, замурлыкал: «Не будь ребенком, крошка…» После недолгой поездки, судя по шуму, по улицам с небольшим движением фургон остановился у тротуара, водитель вынул из кузова груз, взвалил на плечо и куда-то понес. Я выбрался; из машины и обнаружил, что нахожусь на какой-то узенькой улочке. Очки мне мешали, и я выбросил их и, выйдя на более широкую улицу, зашагал на юг. В этом районе находилось много дешевых баров, парикмахерских, лавок, торгующих подержанной одеждой, продуктовых лавчонок. Пройдя несколько кварталов, я оказался позади «Домов Гарви». «Но ее может не оказаться дома, — твердил я себе. — И, кроме того, какое ей дело до моего горя и моих неприятностей? Такого добра у ней самой хоть отбавляй…»

По списку жильцов в подъезде я узнал, что Карла Кауфман проживает в квартире № 3, и, найдя нужный номер, робко постучал. Женщина средних лет в дешевом халате распахнула дверь соседней квартиры и взяла бутылку молока, стоявшую у порога.

— Карла еще спит, — сообщила она. — Она работает допоздна.

— Знаю, спасибо, — ответил я, не оборачиваясь, чтобы она не видела моего лица.

Я снова постучал, и вскоре послышались шаги. Дверь приоткрылась. Лицо у Карлы было заспано, и она некоторое время растерянно всматривалась в меня.

— Узнаешь? — спросил я. — Можно к тебе?

— Это ты? — Девушка отступила, я вошел и закрыл за собой дверь. — Что случилось?

Только тут я подумал, что мы ведь, почти не знаем друг друга и что я могу навлечь на девушку серьезные неприятности.

— Мне, конечно, не следовало приходить сюда, — пробормотал я.

— Да, время для визитов не очень подходящее — я ложусь спать не раньше четырех утра.

— Я пришел не с визитом. Меня преследует полиция. Керх убил Флорэн Вэзер и хочет обвинить в этом меня.

— Не может быть!

— Все может быть, если дело касается Керха.

— Тебе удалось встретиться с Эллистером?

— Да, но он подвел меня. Он легко принимает благородную позу, но на самом деле такой же подлец, как и остальные.

— Неправда! Он вовсе не плохой человек!

— Не знаю, не знаю… Я пришел к тебе потому, что мне больше не к кому обратиться. Позволь мне побыть тут некоторое время. На улице меня немедленно схватят. Ты живешь одна?

— Да. Снимай пальто и шляпу, Джонни, и располагайся как дома. Присядь. Похоже, ты не спал всю ночь. Завтракал?

— Нет, но я не голоден.

— Не валяй дурака. Сейчас я оденусь и приготовлю что-нибудь.

Вскоре Карла принесла мне яичницу и кофе. После завтрака мы долго разговаривали, и я почувствовал, что начинаю успокаиваться.

— Я еще не сказал тебе, что Джо Солт тоже убит? — внезапно спросил я.

— Нет, не сказал. Но мне это совершенно безразлично, — нахмурившись, ответила девушка. — Я порвала с ним почти два года назад. Ты же знаешь мое мнение о нем… Кто убил его?

— Керх.

— Да? Никогда не думала, что мне будет жаль Джо, но именно это я сейчас испытываю. Его сестра Фрэнси знает?

— Вряд ли.

— Она будет тяжело переживать смерть Джо. Она ведь вырастила его… Они сироты… Сколько было тебе лет, когда умерла твоя мама?

— Семнадцать, но еще задолго до этого я уже считал себя взрослым. После ее смерти я два года учился в университете, но не закончил и ушел в армию. Был в разведке, дослужился до сержанта, но почти все мои друзья по взводу погибли в сражении при Мальмеди…

— Одну минуту!

— Что такое?

— Тише! Кто-то поднимается черным ходом.

XVIII

Я прислушался и услыхал чьи-то быстрые шаги. Карла осторожно приоткрыла дверь кухни и выглянула.

— Все в порядке, — сообщила она. — Это Эллистер.

— Эллистер?! — воскликнул я, направляясь к передней двери. — В таком случае мне лучше бежать отсюда.

— Да ему до тебя дела нет. Он часто приходит сюда.

— К тебе?

— Не говори глупостей. Он приходит к своей любовнице — Фрэнси Зонтаг.

Кто-то поднялся еще на один пролет, после чего шаги затихли.

— Почему же ты мне сразу не сказала этого, а расписывала Эллистера словно святого?

— Я не могу ничего плохого сказать про Эллистера. Он не женится на Фрэнси потому, что жена не дает ему развода. Мне жаль, что ему приходится заглядывать к Фрэнси тайком…

— Но я вижу, что особенного секрета это не составляет.

— У нас тут — нет, но если это станет известно в его кругу, его политической карьере придет конец.

— Подожди, подожди… — Я вспомнил, что вчера из квартиры Зонтаг до меня донесся мужской голос, а на кушетке лежал серый пиджак. — Вчера вечером Эллистер был у нее?

— Откуда мне знать?

— Я понял, что у нее в квартире был мужчина.

— Возможно, это был Джо Солт. Он иногда ночевал у нее.

— Голос был не его.

— Значит, это был Эллистер. Вот уже года два как у нее больше никто не бывает.

Кое-что вспомнив, я быстро спросил:

— Какой номер телефона у Фрэнси Зонтаг?

— 2–33–46. Почему ты спрашиваешь? Я могу позвать Эллистера сюда, если ты хочешь поговорить с ним.

— Как, по-твоему, он не сообщит в полицию, если увидит меня?

— Нет, если ты убедишь его, что обвинение тебя в убийстве сфабриковано. Я точно знаю, что он выручил из беды не одного человека.

— В таком случае пойди позови его. Попробую рискнуть еще раз.

— Еще раз?

— Да, это долго объяснять. Попроси его прийти сюда, но не говори, что я здесь.

— Хорошо, не скажу.

После ухода Карлы я наскоро побрился, почувствовал себя несколько лучше и начал думать о том, как бы поязвительнее изругать Эллистера. Одновременно с этим я вновь мысленно задал себе вопрос: что сейчас делает Керх?

Мои размышления были прерваны скрипом двери, открывшейся в передней.

— Мне это не нравится, Карла, — послышался голос Эллистера. — Кто там еще хочет говорить со мной? Ты же знаешь, мне вовсе не нужно, чтобы меня здесь видели.

Я вышел из спальни.

— Вы?! Как вы сюда попали? — опешив, вскричал Эллистер.

— На машине, на велосипеде, на автобусе и пешком.

— Но что случилось? Фрэнси только что начала рассказывать мне о вашем телефонном звонке. Ведь это вы звонили?

— Да. Но вы немножко опоздали получить мое сообщение. Солт мертв.

— Не может быть! — растерянно и удивленно воскликнул Эллистер. — Вы имеете в виду Джо Солта?

— Да, и он мертв и Флорэн Вэзер. А сейчас вся полиция города разыскивает меня.

— Знаю. Я только что из полиции.

— Если бы вы появились в Уайлдвуде сразу же после моего телефонного звонка, можно было бы задержать Керха на месте преступления. У меня складывается впечатление, что вы вообще не желаете задерживать его.

— Не торопитесь с выводами. О вашем звонке мне стало известно всего пять минут назад.

— Возможно, что вам было так значительно удобнее.

Эллистер даже побледнел от гнева, но сдержался и холодно сказал:

— Вы можете спокойно выслушать меня, Вэзер? Меня не было дома. Фрэнси передала мне ваше сообщение, как только ей представилась такая возможность. У вас нет никаких оснований считать, что я действую заодно с Керхом.

— Вы можете легко доказать, что это действительно так. Распорядитесь, чтобы полицейские перестали гоняться за мной и…

— Такой властью я не располагаю, но постараюсь сделать все, что в моих силах.

— Хорошо, но вот что вы можете сделать. Сегодня ночью Керх с помощью Гарланда и Дасти Янке совершил двойное убийство в Уайлдвуде. Я надеюсь, что после моей «беседы» с Дасти и Гарландом они все еще в Уайлдвуде. Знаете, где находится Уайлдвуд?

— Конечно.

— Вы знаете кого-либо из полицейских, кто еще не совсем разложился и не состоит в сговоре с гангстерами?

— Ну, Хэнсон неплохой человек и еще двое-трое…

— Поезжайте с ними в Уайлдвуд и арестуйте сообщников Керха. Там же вы обнаружите против них сколько угодно улик. Вы можете это сделать, если Керх еще не купил вас.

— Хорошо, я все сделаю. Вы будете здесь?

— Не знаю, пока еще не решил. Прошу вас не сообщать в полицию, что я здесь.

— Да не сделает он этого! — воскликнула Карла. — У тебя совершенно неправильное мнение о нем.

— Не беспокойтесь, — добавил Эллистер. — Я буду молчать.

— Хорошо, посмотрим. Желаю удачи.

— Еще раз говорю тебе, что ему можно доверять, — заявила Карла сразу же после ухода Эллистера.

— Он еще должен доказать, что заслуживает доверия. Ты обратила внимание, что он ничего не сказал о необходимости арестовать Керха?

— По-моему, он боится его.

— Почему все боятся Керха?

— Керх — воплощение всего дурного, что есть в нашем городе; он ни перед чем не остановится для достижения своей цели. Именно поэтому порядочные люди вроде Эллистера не в состоянии справиться с ним. Он ведет игру без всяких правил.

— Но я тоже уже забыл большинство правил, — рассеянно заметил я. У меня вдруг возникла отчаянная мысль. Если бы только мне удалось застать Керха одного! Если бы только, после того, как Гарланд и Дасти временно устранены, мне удалось бы проникнуть к Керху, когда он будет один в своем «Кэтклубе»…

— Вчера у меня сложилось впечатление, что ты нравишься Керху. Это так?

— Ему никто не нравится. Правда, иногда я бываю нужна ему позабавиться.

— Он придет, если ты позовешь его?

— Сюда? — в ужасе спросила Карла.

— Нет, не сюда. Он выйдет, если ты позовешь его в «Кэтклубе»?

— Не знаю и не хочу знать. Я не терплю его.

— Ты его даже не увидишь. Я встречу его. Он же не знает, что мы знакомы.

— Но ты же сказал, что не можешь появляться в городе. Как же ты доберешься до клуба?

— Ты могла бы помочь мне достать какую-нибудь машину?

— У меня есть старенькая малолитражка. — Голос Карлы зазвучал тверже, словно она приняла какое-то решение. — Ты спрячешься в багажнике, и я отвезу тебя.

— Но ты же рискуешь…

— Ну и что? Я сейчас подведу машину к черному ходу…

— А он сейчас в клубе?

— Обычно по утрам он там не бывает, но я проверю.

Карла позвонила в «Кэтклуб», но там никто не ответил. Затем позвонила в гостиницу «Палас» и попросила соединить ее с номером Керха. Я стоял позади и видел, как у нее тряслась рука, в которой она держала трубку.

— Уйди! — нетерпеливо сказала она. — Я не смогу говорить с ним, если ты будешь стоять рядом!

Я вышел и закрыл за собой дверь. Она заговорила. Слов разобрать я не мог и следил лишь за ее интонациями, отражавшими то лукавую застенчивость, то вкрадчивую настойчивость и неожиданную радость.

Карла вошла в комнату, где был я, и при виде ее я понял, как трудно дался ей этот разговор. Я обнял ее и поцеловал, но ее губы не ответили на мой поцелуй.

— Поехали в клуб, Джонни, — сказала она. — Ты же хотел приехать туда раньше его.

Карла поставила свою машину напротив черного хода, и я забрался в багажник. Так мы приехали в клуб. Девушка отперла служебную дверь, впустила меня и снова закрыла за нами дверь. В коридоре перед кабинетом Керха стояла кромешная темнота.

— Оставь меня, — сказал я. — Тебе лучше не быть здесь, когда появится Керх. Уезжай домой.

— Мне будет спокойнее рядом с тобой…

— Глупости! Уходи! Слышишь, кто-то подъехал…

Карла ушла, и я остался один в темноте. На лестнице послышались медленные шаги, дверь распахнулась, и в полосе света, упавшей на меня, показался Керх. Я промедлил, желая убедиться не идет ли кто-нибудь за ним, и это дало ему возможность чуть не выскочить обратно с диким криком «На помощь!», но в последнюю секунду мне все же удалось схватить его и, угрожая револьвером, подтащить к двери его кабинета.

— Откройте! — приказал я. — Нам нужно переговорить кое о чем.

Керх пытался было отказаться под предлогом, что не взял с собой ключ, но в конце концов этот ключ нашелся, и мы вошли в кабинет.

— Вы самый настоящий идиот, Вэзер, — заявил Керх, — если думаете, что вам удастся добиться чего-нибудь таким путем… Я не убивал вашего отца.

Я почти не слушал его. Все, что он мог сказать, теперь уже ничего не значило для меня. За несколько часов я узнал его так, как если бы был близок к нему много лет. Гангстер, терроризировавший весь город, у меня на глазах превратился в то, чем он всегда был, — в труса и абсолютное ничтожество, покрывшееся обильным потом от дикого страха.

По моему распоряжению Керх открыл сейф, стоявший в кабинете.

— Дайте-ка мне все те документы, которые были нужны миссис Вэзер, — сказал я.

— Теперь эти документы не имеют никакого значения, так как ее нет в живых.

— Дайте мне документы!

Керх выдвинул ящик в правом верхнем углу сейфа и хотел выхватить лежавший там револьвер, но я успел ударить его по руке. От боли он вскрикнул и выпустил револьвер. Больше он не сопротивлялся, достал из нижнего ящика сейфа толстый конверт с надписью «Ф. Вэзер» и передал его мне. Я оттолкнул Керха в сторону и заглянул в ящик. Там лежал еще один конверт с надписью «Фримен Эллистер». Я усадил Керха на кушетку, сел за его письменный стол и просмотрел содержимое обоих конвертов.

В конверте Флорэн Вэзер оказались свидетельство о браке, вырезка из газеты и удостоверенный нотариусом документ, в котором она делала своим полноправным доверенным с самыми неограниченными полномочиями во всех без исключения делах некоего Роджера Керха. В свидетельстве о браке говорилось, что 14 мая 1931 года Флорэн Уэльс сочеталась браком с Роджером Керхом из г. Портленда в штате Орегон. Вырезка из портлендской газеты от того же числа гласила: «Сегодня в баптистской церкви, в узком кругу близких друзей, мисс Флорэн Уэльс, дочь мистера и миссис Фредерик из г. Вентуры в штате Калифорния, сочеталась браком с мистером Роджером Керхом — сыном мистера и миссис С. Керх из г. Трентона в штате Нью-Джерси. Молодожены хорошо известны среди местных работников радиовещания, так как мисс Уэльс в течение нескольких лет была секретарем генерального директора, а мистер Роджер Керх — политическим комментатором…»

Я бросил взгляд на толстого, отвратительного типа с жабьим лицом, сидевшего напротив меня и массировавшего руку, по которой я ударил.

Затем я открыл конверт Фримена Эллистера и после того, как ознакомился с тем, что там было, не смог удержаться от смеха.

«Моя дорогая, любимая, единственная Фрэнси! — начиналось первое письмо. — …Как на службе, так и дома у меня создалось совершенно невозможное положение, и тем не менее мысленно я все время нахожу отраду, думая о тебе, подобно тому, как уставший путник находит покой в прохладе медленно текущей реки. Лишь только ты и мысли о тебе помогают мне жить и бороться в этом городе, хотя я и обречен законом и людьми влачить жалкое существование рядом с исчадием ада, называющим себя моей женой. Поскорей возвращайся из Чикаго, любимая, ибо в этой огромной пустыне только ты можешь утешить меня…»

Письмо было датировано 23 марта 1944 года и подписано: «Только твой Фримен».

— Немного же потребовалось, чтобы перепугать Эллистера, — сказал я. — Солт, должно быть, украл для вас эти письма у своей сестры?

Керх посмотрел на меня, затем перевел взгляд на дверь, ручка которой начала поворачиваться. Я взял пистолет в руку и пригнулся позади стола.

— Осторожно! — крикнул Керх. — Он вооружен.

— Выходи! — послышался знакомый голос. — Нас трое, и мы сразу же начнем стрелять, если ты не бросишь оружие и не выйдешь с поднятыми руками…

— Стреляй без разговоров, Моффет! — крикнул кто-то другой. — Он же убийца!

Очередь из автомата прошила дверь, и пули свистнули высоко над моей головой, как стайка быстрых насекомых.

— Не стреляйте! — заорал Керх. — Здесь же я — Керх!

— Не беспокойтесь, мистер Керх, — заявил Моффет. — Он у нас в руках… Эй, ты! Ты выходишь или нет?

Я бросил пистолет на стол и поднял руки.

— Иду. Можете открывать дверь.

XIX

В комнате дежурного полиции был высокий потолок и стены без окон, обитые мешковиной, выкрашенной в коричневый цвет. С потолка свисала довольно тусклая лампочка с зеленым абажуром, освещавшая лишь нижнюю половину комнаты. Прямо под лампочкой стояли высокий письменный стол и стул. В комнате больше ничего не было. Отвратительный кислый запах, очевидно, свойственный всем полицейским участкам, бил в нос.

Пожилой сержант снял с меня галстук и ремень, забрал носовой платок и бумажник с деньгами. Расписки мне он не дал.

— Мы сохраним твои вещи, — сообщил он. — Похоже, что они будут храниться долго.

Как только меня вывели из дежурки, нас встретил все тот же Моффет.

— Посадим его в одиночку, а? — спросил сержант.

— Его нужно допросить, Стен, — ответил Моффет. — По-моему, он уже готов давать показания.

— О чем вы хотите, чтобы я давал показания? Может быть, о том, кто вчера украл у меня деньги?

Моффет ударил меня. Я отшатнулся и так неловко дернул руками, что порезал их о наручники, в которые был закован.

— Попробовал бы ты дотронуться до меня без наручников! — с трудом ворочая языком, сказал я.

Моффет снова с силой стукнул меня ребром ладони по тому самому месту, по которому накануне ударил дубинкой. У меня потемнело в глазах, и я едва не упал.

— Если вы будете бить его, — вмешался сержант, — вряд ли он сможет давать показания.

— Сможет! — крикнул Моффет. — Он заслужил того, чтобы его избить до полусмерти… Хорошо, что Рон услыхал крик Керха о помощи!

— Вы, наверное, хотели сказать: «…крики мистера Керха…», на которого вы все тут молитесь? — заметил я.

— Молчать, если не хочешь еще получить в зубы!

— Пошли, Дейв! — предложил сержант. — Тебе же нужно добиться его признания до возвращения Хэнсона.

— А где этот Хэнсон, черт бы его побрал?

— Откуда я знаю? Мэр взял его с собой в поисках каких-то привидений. Ему всегда приходят в голову всякие сумасбродные затеи.

Полицейские отвели меня в темную комнату и заставили сесть на табуретку. Моффет включил сильную лампу и направил ее свет прямо мне в глаза. Я было зажмурился, но тут же чуть не свалился с табуретки от удара.

— Открой глаза! — приказал Моффет. — Нечего играть с нами в жмурки… Ты убил миссис Вэзер, и мы знаем, почему. Если признаешься во всем и дашь нам подробные показания, то избавишься от многих неприятностей.

— Такой уж я человек, что люблю неприятности…

Я не договорил до конца, так как оба полицейских накинулись на меня и принялись избивать. Вскоре я потерял сознание. Последнее, что я услышал словно сквозь сон, были слова:

— Пожалуй, хватит, Дейв. Судья Саймон не любит, когда к нему приводят сильно избитых заключенных.

— Не беспокойся, Стен. Не забудь только, что он сопротивлялся при аресте, а потом пытался бежать.

Я очнулся на полу и попытался сесть, но человек, стоявший рядом, так пнул меня в грудь, что я растянулся вновь. В эту минуту дверь распахнулась.

— Что здесь происходит? — спросил вошедший. — Чем это вы тут занимаетесь?

— Он пытался бежать и несколько раз ударил меня, мистер Хэнсон, — доложил Моффет.

— Но сегодня дежурите не вы, не так ли?

— Да, сэр.

— В таком случае сейчас же убирайтесь отсюда.

Моффет ушел. Хэнсон наклонился надо мной и помог встать. Я едва не свалился вновь, но он вовремя поддержал меня.

— Сержант, принесите стул и уходите.

Я сел на стул, Хэнсон расположился за столом и принялся рассматривать меня.

— А я ведь еще вчера вечером предупреждал вас, Вэзер, — наконец сказал он, — что вы доставите себе кучу неприятностей.

— Ничего. Пока мои дела идут неплохо. Нужно лишь позвать врача.

— Но вам нужен не только хороший врач, но и хороший адвокат.

— Хороший адвокат? Чушь! Даже самый никудышний адвокат в вашем штате немедленно разоблачит сфабрикованное против меня дело. Кстати, назовите мне фамилию самого плохого адвоката в городе. Я хочу переговорить с ним.

— Вам нужен адвокат?

— Пока не знаю. Вы задержали Гарланда?

— Он не мог скрыться по той простой причине, что не дожил до нашего появления.

— Он мертв?

— А вы как думаете? Ведь это вы задушили его!

— Задушил?! Я лишь обезвредил. Вот и все.

— Так же, как и Флорэн Вэзер, а? — рявкнул Хэнсон.

— Если бы вы считали, что это я убил ее, вы не стали бы сейчас так разговаривать со мной.

— Что именно я считаю на сей счет, к делу не относится. Факты говорят сами за себя.

— Верно, но все зависит от того, как они подобраны. Флорэн Вэзер убил Керх. Об этом известно не только мне, но Гарланду и Дасти Янке. Таким образом, у вас уже есть три свидетеля.

— Всего один, — мрачно ответил Хэнсон. — Вы в счет не можете идти, а Гарланда нет в живых.

— А где Янке? Или вы отпустили его?

— Мы не застали его в Уайлдвуде. Может быть, у вас просто была галлюцинация. Говорят, что убийц всегда преследуют галлюцинации.

— Отправляйтесь-ка лучше на розыск Янке. Муниципалитет платит вам жалованье вовсе не за то, чтобы вы сидели тут и рассказывали мне басни.

Хэнсон побагровел и вскочил с места.

— Уж не пытаетесь ли вы указывать мне, как я должен выполнять свои обязанности? — крикнул он.

— Похоже, что пытаюсь. Возьмите себя в руки, Хэнсон. Эллистер считает, что вы могли бы стать порядочным человеком, и я склонен согласиться с ним. Пора браться за дело. Ваш друг Керх вчера вечером совершил два убийства и…

— Керх вовсе не мой друг. О каких убийствах вы говорите?

— Он расправился с Флорэн Вэзер и с Джо Солтом. Кроме того, кто-то убил Гарланда. Я к этому никакого отношения не имею. В обоих случаях сообщником Керха был Дасти Янке. Уж если вы так боитесь трогать самого Керха, задержите хотя бы Янке. И вы сделаете это, Хэнсон, если еще не совсем испортились.

— С чего это вы вдруг взяли, что можете командовать мною?

— С сегодняшнего дня я плачу часть вашего жалованья. Я владею кое-каким имуществом в этом городе и плачу налоги. Имеет ли это какое-нибудь значение для вас? Всю жизнь вы исполняли дурные приказы. Может быть, для разнообразия вы сейчас выполните хороший приказ? Отправляйтесь на розыск Дасти Янке.

— Я не знаю, где он, — нерешительно заметил Хэнсон.

— Вы боитесь Керха! — насмешливо воскликнул я. — В таком случае пошли вы ко всем чертям, Хэнсон!

Хэнсон наотмашь ударил меня по щеке.

— Ко всем чертям! — упрямо повторил я. — Можете меня бить. Можете посадить в одиночку, продажная шкура! Я найму лучшего адвоката в вашем городе и разоблачу всех вас! Молчите? Можете бить меня, пока я еще в наручниках! С Янке — дело другое: он может открыть стрельбу и до смерти перепугать вас!

— Да замолчите же вы! — крикнул Хэнсон. — Я сейчас же отправлюсь за Янке.

— Ну, коль скоро у вас появились проблески разума, вот вам еще свидетель против Керха. Вы знаете такого профессора, Саламендера. Он стар и хил, и вы можете не бояться его, инспектор.

Хэнсон, уже направившийся было к двери, быстро обернулся ко мне.

— Если вы сейчас же не замолчите, я силой заткну вам глотку! — крикнул он и тут же вышел.

Сразу же появился все тот же сержант, снял с меня наручники и отвел вниз в камеру, вся обстановка которой состояла из железной койки, прикованной к каменной стене. Сейчас большего мне было и не нужно. Я растянулся на койке и, несмотря на боль во всем теле, уснул.

Не успел я проспать и минуты (так мне показалось, хотя потом я узнал, что спал около часа), как меня кто-то разбудил, дотронувшись рукой до плеча.

— В чем дело? — пробормотал я спросонья. — Немцы атакуют? — И только тут вспомнил, что нахожусь сейчас не в окопах где-нибудь во Франции или в Германии.

— Проснитесь, мистер Вэзер, — сказал полицейский. — Вас хочет повидать мистер Сэнфорд.

— Мне не о чем разговаривать с ним.

— Что вы, мистер Вэзер! Вы же знаете, что с мистером Сэнфордом вести себя так нельзя. Он ожидает вас наверху.

С огромным трудом я сел. Чувствовал я себя ужасно — голова словно была начинена взрывчаткой, сильно ныли зубы.

Алонзо Сэнфорд ждал в той же комнате, в которой Моффет «допрашивал» меня.

— Очень мило с вашей стороны так быстро нанести мне ответный визит, — заметил я. — Извините, пожалуйста, за плохое гостеприимство, но я ничего не могу предложить вам выпить.

Сэнфорд приблизился и некоторое время рассматривал меня.

— Боже мой, Джонни! — наконец воскликнул он. — Что с тобой сделали! Лицо у тебя…

— Я немножко шепелявлю, не так ли? Но ничего, все же говорить я еще могу.

— Но кто ответственен за такое жестокое обращение с тобой?

— Пожалуй, и вы в такой же степени, как и другие. Человек, который избивал меня, лишь исполнитель, и я в свое время сам позабочусь о нем.

— Должно быть, ты в истерическом состоянии, это понятно, если можешь говорить, что я несу какую-то ответственность за…

— Вы несете прямую ответственность за подобные «порядки» в этом городе… Ведь все то, что произошло со мной, может произойти с кем угодно… конечно, за исключением вас и ваших друзей. Вы и вам подобные, Сэнфорд, создали здесь полицию, единственной обязанностью которой является охрана ваших частных интересов и расправа с неугодными вам лицами. Полицейские охраняют ваших друзей, преследуют ваших врагов, используются как штрейкбрехеры и громилы на ваших заводах и фабриках.

— Джон, Джон, ты сам осложняешь свое положение! Я вовсе не считаю тебя своим врагом.

— Да, да, конечно! Ведь я же теперь не просто человек, а собственник. Именно поэтому вы и пришли сегодня ко мне. Имущие всегда должны держаться вместе, не так ли? Вы и следы побоев-то увидели на мне только потому, что теперь перед вами собственник.

— Джон, поверь мне, пожалуйста, что я отношусь к тебе с самым искренним сочувствием. С тобой очень грубо обошлись, и ты расстроен, что вполне естественно. Только я никак не могу понять, почему ты относишь меня к своим врагам. Я пришел, чтобы помочь тебе. Ты же знаешь, что мы были близкими друзьями с твоим отцом.

— Видимо, потому, что нашли его полезным для себя, так же, как надеетесь найти полезным меня.

— Для меня он был самым близким человеком! — напыщенно воскликнул Сэнфорд.

— Вы хотите сказать, что он был вашей правой рукой, не так ли? Это он создал для вас целую организацию, с помощью которой вы терроризировали рабочих на ваших фабриках и заводах и контролировали муниципалитет. Вы оба виноваты в том, что в городе расцвела коррупция и все прогнило сверху донизу. Коррупция подобна раку: оказавшись в том или ином организме, она разъедает и губит его. Разве не аксиома, что власть, отнятая у народа, с течением времени становится все более и более коррумпированной?

— Ты меньше меня живешь на свете и значительно хуже знаешь жизнь. Я вовсе не отрицаю, что олицетворяю политическую власть в нашем городе и во всем нашем штате и неустанно тружусь во имя сохранения этой власти в надежных руках. Мои фабрики и заводы вполне можно назвать экономическим сердцем города и всего нашего района. Если бы они вдруг закрылись, наш город недолго остался бы на карте. Никаких фабрик и заводов у нас уже не было бы, если бы в течение всех последних пятидесяти лет я не работал над усилением политической власти, сосредоточенной в моих руках. Разумеется, я говорю не только о власти над органами городского самоуправления. Вместе с тем несомненно, что утрата мною власти над нашим городом означала бы полную утрату моего влияния в законодательном собрании штата и в федеральном правительстве в Вашингтоне.

— Иными словами, вы не смогли бы выжить, если бы вернули политическую власть народу, избирателям?

— Да, я не выжил бы, если бы меня заставили платить рабочим и служащим жалованье по утвержденным профсоюзами ставкам, если бы городские финансовые органы вдруг повысили налоговые сборы с меня.

— Бывал я во многих городах, но более коррумпированного, чем этот, не встречал!

— Это наш первородный грех, Джон. Человеческую натуру ничто не изменит.

— Перестаньте читать мне проповедь! Вы, кто работает в постоянном контакте с преступным миром и кого поддерживают только сутенеры, воры, шантажисты и убийцы!

— В таком случае до свидания, Джон. Я не могу оставаться здесь дольше и выслушивать твои фантастические обвинения.

Сэнфорд направился было к двери, но я загородил ему путь.

— Минуточку! — сказал я. — Теперь послушайте мой рассказ о том, что происходило в этом городе в течение двух последних лет.

Сэнфорд остановился и холодно посмотрел на меня. Я продолжал:

— Вы вместе с моим отцом создали здесь организацию, захватившую власть в городе. Сделали вы это с помощью своего состояния и игральных автоматов, принадлежавших отцу. Два года назад отец был убит, и вы не сочли необходимым изменить здесь обстановку, потому что власть для вас дороже человеческой жизни, дороже справедливости, дороже всего. Вы взяли себе другого партнера для того, чтобы он выполнял грязную работу вместо вас. Именно этот ваш новый партнер и убил моего отца…

— Ложь! — прервал меня Сэнфорд. — Это еще одно твое фантастическое измышление.

— Нет, это правда, и я докажу это. Я уже сообщил вам кое-какие неоспоримые факты в отношении вашего партнера Керха. Вся его власть зиждется на шантаже. Вы, конечно, знаете, что он шантажировал Флорэн Вэзер? Вам, разумеется, известно, что он прикарманил деньги, которые вы уплатили за гостиницу «Вэзерхауз»?

— Ничего такого я не знал и не знаю!

— Доказательства этого находятся в сейфе Керха в «Кэтклубе». В 1931 году Роджер Керх женился на женщине, позднее называвшей себя Флорэн Вэзер. Очевидно, они никогда не оформили своего развода. Таким образом, Флорэн Вэзер можно было судить за двоемужие. Керх шантажировал ее и таким образом добился того, что полностью стал распоряжаться имуществом Флорэн Вэзер. Известно ли вам это?

— Нет!

— Вам не кажется, что для человека, столь искушенного в жизни, вы проявили слишком уж большую наивность? По всей вероятности, вы сделали это умышленно, так как обстановка была выгодной для вас. Вам, несомненно, было на руку, что Керх командует Эллистером для вас, а через него всеми теми порядочными людьми, которые верят Эллистеру и голосуют за него на выборах. Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему Эллистер беспрекословно выполняет приказы Керха, а, следовательно, ваши?

— Никаких приказов Керха Эллистер не выполнял и не выполняет. Они непримиримые враги.

— Может быть, может быть — на словах. Эллистер никаких мер против Керха не предпринимал, и я могу сказать вам, почему: у Керха есть кое-какие материалы против него. Вот и получается, что ваш партнер шантажирует мэра вашего города, чтобы он ходил у него по струнке.

Сэнфорд отошел от двери и опустился на табуретку. Ни удивления, ни смятения не было на его лице.

— Но и это еще не все, — продолжал я. — Вчера ночью Керх убил Флорэн Вэзер.

— У тебя есть доказательства этого?

— Да, и достаточно.

— Но ты до сих пор не сказал, чем же именно Керх располагает на Эллистера, — как-то между прочим заметил Сэнфорд.

— Пусть это останется секретом Эллистера и Керха.

Сэнфорд насмешливо развел руками.

— Ну что ж, Джон, это твое дело. А знаешь, у меня складывается впечатление, что ты обладаешь большими способностями обнаруживать неприятные тайны даже у самых респектабельных людей. В вопросах морали, быта и поведения я всегда считал Эллистера стоящим вне всяких подозрений.

Дверь позади меня распахнулась, и в комнату вошел Эллистер.

— Кто это поминает мое имя всуе? — с напускной жизнерадостностью спросил он. — Здравствуйте, мистер Сэнфорд.

— Здравствуйте, Фримен, — спокойно ответил Сэнфорд. — Вы знакомы с Джоном Вэзером?

— Да, конечно. — Он повернулся ко мне и от изумления широко раскрыл глаза. — Боже милосердный, молодой человек! Что вы сделали со своим лицом?

— Наткнулся на косяк.

— К счастью, — невозмутимо продолжал Сэнфорд, — все неприятности Джона подошли к концу. Я еще не имел возможности, Джон, сообщить тебе важную новость, так как мы потратили слишком много времени на эту совершенно бесполезную дискуссию. Я только что разговаривал с нашим коронером,[4] доктором Бессом, который точно установил, что Флорэн Вэзер была мертва еще за несколько часов до того, как тебя застали около ее трупа. Следствие располагает неопровержимыми данными о том, что ее перевезли домой с места убийства уже после смерти. Я представил все эти данные судье Саймону, и он согласился выпустить тебя на свободу под залог в десять тысяч долларов, которые я внес, даже не посоветовавшись предварительно с тобой.

— Спасибо. — Я попытался было улыбнуться, но мои губы так распухли, что это оказалось невозможным. — Я останусь здесь до тех пор, пока меня не освободят без всяких условий и без всякого залога.

— Не говори глупостей! — вспылил Сэнфорд. — Рассматривай эту сумму как краткосрочный заем. У тебя достаточно средств, чтобы возместить его.

Он с трудом поднялся со стула и ушел. Фримен Эллистер остался со мной. Он подошел к окну, поднял штору и, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, уставился в белую кирпичную стену за окном.

— Хэнсон сообщил мне о Гарланде, — сказал я, когда Эллистер наконец повернулся ко мне.

— Что он мертв?

— Да. Хэнсон, видимо, полагает, что я виновник его смерти. Но Гарланд был задушен, как мне сказал Хэнсон, а я только стукнул его по черепу.

— Гарланда, очевидно, убил Керх, — медленно проговорил Эллистер, — как одного из свидетелей против себя.

— Он еще раз успел съездить в Уайлдвуд?

— Видимо, да. Дасти Янке оказался в своем номере в гостинице «Палас», где его перевязывал старый шарлатан Саламендер, Хэнсон арестовал их обоих.

— Хэнсон все же рискнул сделать это?

— Да, и сейчас привезет их сюда на допрос.

— А вы не думаете, что тоже рискуете, если он сделал это с вашего ведома и согласия?

Эллистер пересек комнату и прислонился к стене.

— Вы что, собственно говоря, имеете в виду? — спросил он. — Следствие ведет Хэнсон.

— Да, но с вашего ведома и согласия, не так ли?

— Открыто выступать я не могу. У меня есть веские причины для этого.

— Сегодня утром я ознакомился с содержимым сейфа Керха.

Эллистер взглянул на меня такими испуганными глазами, словно я командовал солдатами, выведшими его на расстрел, и вот-вот должен был подать последнюю команду.

— Правда?!

— Да. Вы, несомненно, полагаете, что Керх может погубить вас как политического деятеля. Я сомневаюсь в этом. Он ничего не сможет сделать, если вы будете действовать быстро и решительно и представите убедительные доказательства, что преступления совершены им. Ваш роман с миссис Зонтаг — мелочь по сравнению с теми материалами, которыми мы располагаем о Керхе. Однако вы должны действовать немедленно, чтобы он не опередил вас.

Во взгляде Эллистера проскользнуло выражение страха и замешательства, словно он подозревал, что я зло подшучиваю над ним.

— Что было в сейфе Керха?

— Ваши послания к миссис Зонтаг. По-моему, вы болван и трус, если позволили ему шантажировать вас этими письмами. Будь вы человеком мужественным, вы могли бы схватиться с ним в открытую и выиграть дело против него в любом суде.

— Вы даже не представляете себе, сколько у нас тут лицемерия! Если бы о моей связи с миссис Зонтаг стало известно, я сразу бы утратил поддержку своих избирателей… — Эллистер закрыл лицо руками, помолчал, а потом расстроенно спросил: — Да и что я мог бы сделать?

— Вы можете еще сделать все, что нужно, если у вас осталось хотя бы немножко мужества. У вас есть револьвер?

— Да. Хэнсон дал мне оружие перед поездкой в Уайлдвуд.

— В таком случае поезжайте в «Кэтклуб» и возьмите Керха.

— Не могу. Я не мастак обращаться с револьвером.

— И он тоже.

— А как же с моими письмами в его сейфе? Вы не изъяли их?

— Нет, и они, наверное, все еще там. У сейфа цифровой замок, но я могу припомнить комбинацию.

— Да?

— Дайте мне вашу авторучку и клочок бумаги.

Эллистер протянул мне то и другое, и я сел за стол. В голове у меня все еще шумело, но я всегда хорошо запоминал цифры и сейчас постепенно, одну за другой, восстановил цифры комбинации.

— Письма лежат в конверте с вашей фамилией в нижнем ящике сейфа, — сказал я.

Эллистер взволнованно поблагодарил меня и поспешно выбежал из комнаты, словно нервничающая охотничья собака, получившая последнюю возможность пройти испытание на выставке.

XX

Сержант открыл дверь и, пятясь, вошел в комнату.

— Алек, инспектор Хэнсон сказал, чтобы ты привел его сюда, — сказал он кому-то за дверью.

Он повернулся и, увидев меня, удивился:

— Мистер Вэзер, что вы тут делаете? Вы же свободны. Я сейчас отведу вас к дежурному, и он мигом все оформит.

— Я слаб и не могу идти.

— Минуточку подожди, Алек! — крикнул сержант за дверь и, снова повернувшись ко мне, заискивающе произнес: — Мистер Вэзер, разве вы не знаете, что мистер Сэнфорд внес за вас залог?

— А мне нравится здесь. У вас тут очень интересно.

На лице полицейского появилось выражение беспокойства.

— Мистер Вэзер, я не хотел вас бить, честное слово. Я даже старался удержать Моффета, чтобы он не трогал вас. Вы ничего не скажете инспектору Хэнсону? Может быть, вызвать вам врача? Пойдемте.

— Никуда я не пойду. Принесите сюда мой пояс, галстук и бумажник со всеми деньгами.

— Слушаюсь, мистер Вэзер. Однако вы помешаете инспектору Хэнсону допрашивать здесь арестованного.

Полицейский вышел, и почти сразу же в комнате появился Хэнсон с Дасти Янке в наручниках. Лицо Дасти было в кровоподтеках, но по выражению его заплывших глаз нельзя было сказать, узнал он меня или нет.

Хэнсон, двигавшийся властной походкой, многозначительно взглянул на меня, словно желая воскликнуть: «Вот видите!»

— Вы не возражаете, инспектор, если я побуду тут? Возможно, что Дасти начнет фантазировать, а я с некоторых пор стал экспертом по толкованию фантазий.

— Можете оставаться… Алек, посади Янке под лампу и опусти штору. Я велел Рурке пока подержать дружка Янке в другой комнате.

Алек толкнул Янке на стул, а сам уселся позади со стенографической тетрадью и ручкой наготове.

— Вы псих, инспектор, если надеетесь, что я вам что-нибудь скажу, — хрипло проговорил Дасти. — Я требую адвоката. Я требую возможности поговорить с мистером Керхом.

— Ты получишь и адвоката и твоего Керха! — крикнул ему Хэнсон. — Я посажу его по соседству с тобой.

Дасти рассмеялся.

— Послушай, фараон, — заявил он, — не бери меня на пушку. Скоро ты запоешь иначе.

— Посмотрим, Янке, посмотрим… Когда твой хозяин Керх расправился с миссис Вэзер? До убийства Солта или после?

Янке от удивления глупо разинул рот и уставился на Хэнсона. Возможно, что он и не знал о смерти моей мачехи, а скорее всего не ожидал, что так скоро и так определенно ему зададут такие вопросы.

— Не знаю… Кто-то стукнул меня сзади, я потерял сознание и ничего не видел… Хотя нет. Солта убил вот этот тип, — бросил он, кивнув в мою сторону.

— Откуда ты знаешь? Ты же был без сознания?

— Мне так сказали. Мистер Керх сказал мне.

— Разве Керх был там?

— Нет, не был. Там никого не было, кроме вот этого парня. Он и убил Солта.

— Откуда тебе известно, кто убил Солта?

— Я же вам сказал, что мне сказал мистер Керх.

— Но его же там не было!

— Верно, но Солт был его приятелем, и он слыхал об этом.

Хэнсон рассмеялся ему в лицо.

— Янке, я дал тебе возможность чистосердечно сознаться во всем, но ты говоришь совсем не то, что требуется. Ты, например, ничего не рассказываешь об убийстве Флорэн Вэзер.

— Ничего я больше не буду говорить, пока вы не вызовете ко мне адвоката.

— Алек, уведи его. Мне сейчас все расскажет Саламендер, он лучше соображает, что к чему. — Хэнсон повернулся ко мне и, словно продолжая начатый разговор, заметил: — Если мы не сможем доказать, что он убил Солта, ему все равно придется отвечать за убийство вашего отца.

— А вам не удастся пришить мне убийство его старика, — бросил ему в спину Янке. — Я даже не был там.

— Во время убийства тебя видели в машине недалеко от места преступления! — крикнул Хэнсон.

— Даже если и так, все равно вы ничего не докажете. На улице в это время было много машин… — Янке внезапно умолк.

— И о машинах тебе тоже рассказал твой хозяин Керх?

— Я ничего не говорил о мистере Керхе. Он не имеет никакого отношения к этому.

— В таком случае, может быть, ты скажешь, кто же имеет отношение к «ЭТОМУ», а? Ты же был там и видел, что на улице много машин.

— В это время вечерами на улице всегда много машин.

— В какое «ЭТО»? Скажи мне точно, в какое время? В какое именно время вечером 3 апреля 1944 года ты стрелял в мистера Д. Д. Вэзера и убил его?

— Не убивал я его и узнал об этом много позднее. Спросите у Гарланда, он это подтвердит.

— Еще не изобретен телефонный аппарат для разговоров с тем светом. Гарланд мертв.

— Вранье! Вы опять говорите мне неправду. На пушку меня не возьмете.

— Зачем мне обманывать тебя? Прочтешь в газетах и убедишься сам.

Янке долго молчал, но в конце концов сказал:

— Если Гарланда нет в живых, тогда я скажу. Именно Гарланд и убил старика Вэзера.

— Легко хочешь отделаться, Янке! Сваливаешь вину на мертвого. — Хэнсон сделал паузу, а затем крикнул: — Говори правду!

— А я и говорю правду. Вэзера убил Гарланд.

— Чем ты можешь доказать это?

— Я сам видел.

— Но ты же сказал, что не был там.

— Был, но не тогда, когда это произошло, а немного раньше. Должно быть, тогда кто-то и заметил меня в машине.

— В чьей?

— В машине Гарланда. Я сидел за баранкой.

— А на кого работал Гарланд? Кто нанял его убить Д. Д. Вэзера?

— Никто. Я ничего не знаю. Я же сказал вам, что и об убийстве Вэзера я узнал уже после того, как оно произошло.

— Но зачем было Гарланду убивать Д. Д. Вэзера? Ведь они даже не были знакомы. Кто нанял его?

— Не знаю и не хочу разговаривать об этом. Лучше я расскажу вам, что видел.

— Рассказывай.

— Меня вызвали из Чикаго и велели вести наблюдение за Д. Д. Вэзером. В течение недели мы следили за ним — я и Гарланд.

— Кто вызвал тебя и дал такое поручение?

— Вы же знаете, на кого я работаю! На того самого человека, кто смешает вас с грязью и выгонит из полиции.

— Да? — насмешливо спросил Хэнсон. — После того, как ты кончишь давать показания, нам подадут кофе, и ты погадаешь мне на кофейной гуще.

— Скажите, Хэнсон, кто вам сейчас платит жалованье? — Янке сощурился, пытаясь взглянуть в лицо Хэнсону, но из-за яркого света не смог сделать этого.

— Ты не беспокойся об этом, а продолжай рассказывать… Значит, Керх велел тебе следить за Вэзером и при случае убить его, что ты и сделал?

— Не давал он мне такого распоряжения. Указания я получал от Гарланда. Я лишь управлял машиной. У меня даже не было с собой пугача. Это чистая правда. Можете спросить кого угодно.

— Спрашивать не у кого.

— Во всяком случае, я ни в кого не стрелял. По-моему, Гарланд решил, что самым подходящим местом для того, чтобы подстрелить Вэзера, а потом незаметно скрыться, был «Мэк-билдинг», и он остановился на нем. Старик Вэзер проходил там каждый вечер примерно в одно и то же время. Так вот, около половины седьмого в тот вечер мы дежурили в машине за углом в ожидании Вэзера. Я сидел за рулем, а Гарланд — рядом. Потом вдруг он выскочил из машины, велел мне ехать, не дожидаясь его, и сказал, что в гостиницу он вернется на такси. Я видел, что он вбежал в «Мэк-билдинг» через вход с Мэк-стрит. Отъехав полквартала, я услыхал два выстрела, но не остановился. Что стреляли в Д. Д. Вэзера, я узнал только из вечерних газет.

— Ну, и как ты поступил?

— А как я должен был поступить? Помалкивал в тряпочку — и все.

— С Гарландом ты об этом разговаривал?

— Я никогда и ни о чем не разговаривал с Гарландом. Он лишь приказывал мне. Я рассказал обо всем, что видел и делал, и больше мне не о чем рассказывать вам.

— Малоубедительно, Янке. Для спасения своей шкуры ты мог бы быть куда более откровенен. Ты помогал Гарланду сломать замок двери «Мэк-билдинга»? Ты ждал его неподалеку в машине, чтобы дать возможность скрыться после убийства?

— Я вам сказал правду. Гарланд велел не ждать его. Он не хотел свидетелей.

— Это уже лучше. Ну, а теперь расскажи, что тебе известно по делу миссис Вэзер.

— Ничего я больше говорить не буду. Я вам говорю правду, а вы не верите. Выходит, что с вами разговаривать бесполезно.

— Алек, отведи его в камеру, — распорядился Хэнсон. — И вызови доктора, пусть осмотрит его голову. Не хотелось бы, чтобы такой отличный свидетель умер на наших руках, не правда ли? Хотя это сэкономило бы электроэнергию.

Дасти грязно выругался, и полицейский увел его.

Хэнсон повернулся ко мне и довольно потер руки.

— Вчера вечером вы задали мне вопрос, Вэзер, — сказал он. — Теперь вы получили ответ… Мне нужны были улики против Керха, и вы дали мне их.

— Но вчера вечером вы даже не упомянули, что у вас есть свидетель, который видел Янке около «Мэк-билдинга» во время убийства моего отца!

— Вчера вечером это еще не имело значения. В то время на улице были сотни людей, и Янке мог быть лишь одним из них. Если бы мне только позволили еще тогда, два года назад, тщательно разобраться с этим обстоятельством…

— А кто же вам запретил?

— Наши политические боссы. Мне было приказано оставить в покое Керха и всех его дружков.

— Кто дал вам такое распоряжение?

— Можно ввести, инспектор? — послышалось из-за двери.

— Да, давайте его сюда. А с вами мы поговорим позднее, — обратился он ко мне.

— Вы верите тому, что рассказал Янке?

— Конечно. У него не хватило бы соображения придумать такую убедительную ложь. Если же кто-то придумал это два года назад, за прошедшее время у него все вылетело бы из головы.

В комнате появился сержант и молча передал мне пояс, галстук и бумажник, деньги в котором были аккуратно сложены, чего я никогда не делаю.

У двери полицейский посторонился, пропуская Саламендера и сопровождавшего его конвоира. Глаза Саламендера бегали по всей комнате. Увидев меня, он отвел взгляд в сторону.

— Это самое возмутительное безобразие! — внушительно заявил он, хотя я видел, что у него от страха подгибаются колени.

— Только и вы не вздумайте болтать, что Керх позаботится о вас, — обратился к нему Хэнсон. — Он будет сейчас занят заботами о собственной персоне… Кстати, с чего бы это вы вдруг стали называться профессором? Вы профессор чего? По абортным делам?

— Я профессор оккультных наук, — понуро ответил Саламендер.

— Медицинской практикой больше не занимаетесь?

— Я перестал практиковать уже несколько лет назад.

— Я говорю не об абортах. Пока мы не будем касаться этой части вашей практики.

— Вы прекрасно знаете, что застали меня за осмотром мистера Янке. Однако я не назвал бы это медицинской практикой. Просто я оказывал ему любезность, как человек человеку. Должен предупредить, что он нуждается во врачебной помощи, возможно, что у него сотрясение мозга.

— Скажите, а кроме Янке, вы кому-нибудь еще оказывали недавно медицинскую помощь?

— Я отвечаю категорически: НЕТ! Я давно уже не практикую как врач и в течение последних лет лечу лишь духовные нужды людей.

— Да? Вэзер, вы видели этого фрукта раньше?

— Я знаю, что он пытался оказать медицинскую помощь миссис Вэзер, а потом заявил Керху, что ей уже нельзя помочь.

— Он лжет! — пронзительно закричал Саламендер. — Вы хотите сфабриковать против меня дело!

— Мы основываемся на фактах, а факты никогда не лгут, если их внимательно и объективно анализировать. Сколько швов вы наложили на раны миссис Вэзер?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Не валяйте дурака. На ранах миссис Вэзер обнаружены следы швов. В вашей квартире мы нашли окровавленные куски кетгута. У нас есть свидетель, видевший вас в Уайлдвуде. Что вам еще нужно?

Саламендер как-то сразу сник и замер.

— Я никогда не отказываюсь оказать посильную помощь своему ближнему, — наконец сказал он. — Миссис Вэзер в известной степени была моей хозяйкой. Мне сообщили, что она серьезно ранена в автомобильной катастрофе, и я попытался сделать для нее все, что мог. После того, как, несмотря на все мои старания, она умерла, я снял швы, чтобы меня не привлекли к ответственности за медицинскую практику, осуществляемую без соответствующего разрешения.

— Кто вам сказал об аварии? Кто привез вас в Уайлдвуд?

— Мистер Роджер Керх.

— Вот и прекрасно, — заметил Хэнсон. — Рон, отведи его в камеру. Протокол составим позднее.

— Я требую адвоката! — крикнул Саламендер, когда полицейский повел его к двери. — Я оплачу лучшего адвоката!

— Вызовите ему адвоката, если он так хочет, — распорядился Хэнсон.

— Вы готовы сейчас арестовать Керха? — спросил я.

— Да.

— Пошли.

— Вам лучше остаться здесь, чтобы вас осмотрел врач и оказал необходимую помощь.

— Пошли! Если вы не возьмете меня с собой, я побегу за вами.

Хэнсон пожал плечами и надел шляпу. Я подпоясался, сунул галстук в карман и быстро вышел вслед за ним.

— У нас теперь есть вполне достаточно материалов для возбуждения уголовного дела против Керха, — сообщил по дороге Хэнсон. — И тем не менее я все же многого еще не понимаю. Он приехал к нам в город с несколькими гангстерами на содержании, с тем, чтобы убить вашего отца и стать полновластным хозяином этого рэкета… этого дела с игральными автоматами. Но как ему удалось заставить Флорэн Вэзер сотрудничать с ним? Ее никто не мог принудить позволить ему стать фактическим хозяином в «Кэтклубе». Вам не кажется, что Керх прислал ее сюда с тем, чтобы она женила на себе вашего отца и подготовила почву для приезда Керха?

— Сомневаюсь. В таком случае она вела бы себя иначе. По-моему, она действительно приехала сюда с моим отцом и потом сама женила его на себе, поскольку он был человеком обеспеченным и быстро дряхлел. Керх узнал об этом и нашел ее здесь. Ознакомившись на месте с обстановкой, он разработал довольно сложную комбинацию. Дело в том, что много лет назад Флорэн вышла замуж за Керха, потом бросила его, не потрудившись оформить развод. Вполне вероятно, что они не встречались в течение многих лет, и она, по существу, забыла и думать о нем.

— Понимаю, понимаю, шантаж! Но почему такая красивая женщина вышла замуж за урода?

— Возможно, любовь… Видимо, он и убил ее за то, что она его бросила, хотя, вообще говоря, это было вовсе не в его интересах.

— Иначе говоря, убил курицу, которая несла ему золотые яйца?

— Правильно. Он и Гарланда-то нанял убить моего отца, чтобы в дальнейшем тот не мешал ему шантажировать его вдову. Ей давно надо было бы прийти к вам и чистосердечно все рассказать. По-моему, ей нелегко дались последние два года жизни.

— Пожалуй, да, — согласился Хэнсон. — Но помните, я вам говорил, что мне в свое время приказали не трогать Керха?

— Помню, но вы еще не сказали мне, от кого вы получили такое распоряжение.

— От кого же еще, как не от начальника полиции. Однако самостоятельно на это он бы не решился. Думаю, что он получил такое указание от нового мэра, хотя почему тот мог так приказать, мне непонятно. Во время предвыборной кампании Эллистер не только обещал провести целый ряд реформ и оздоровить обстановку в городе, но и выжечь каленым железом все гангстерские организации. В частности, Эллистер утверждал, что немедленно выживет из города вашего отца и прикончит его рэкет с игорными домами. И тем не менее меньше чем через неделю после смерти вашего отца и вскоре после своего избрания Эллистер взял под свою защиту и покровительство такого мерзавца, как Керх.

— Но Керх шантажировал и его.

— Вот оно что! Чем же?

— Не ваше дело.

— Надеюсь, вы знаете, о чем говорите, но мне что-то не верится. Почему же Эллистер поддерживает меня сейчас?

— Времена меняются. Забудьте, что я вам говорил об Эллистере. Я имею теперь все основания считать его неплохим человеком.

Вскоре мы остановились у «Кэтклуба». Только теперь я заметил при въезде на территорию клуба столб с большим плакатом, на котором крупными буквами значилось: «НАДЕЕМСЯ, ЧТО ВАМ ПОНРАВИЛОСЬ У НАС. ПРИХОДИТЕ ОПЯТЬ».

Хэнсон остановил машину и быстро направился к служебному входу. Я следовал за ним. И вход, и дверь в кабинет Керха были открыты. Керх сидел за письменным столом с закрытыми глазами, слегка склонившись вперед. Небольшая ранка посередине лба придавала его лицу странное выражение настороженности.

Однако выражение лица Керха теперь уже не интересовало меня. Меня интересовала лишь девушка, лежавшая на полу около кушетки с бурым пятном, растекавшимся на груди по ее светлому платью. Я опустился возле нее на колени. Она еще дышала.

— Немедленно вызовите «Скорую помощь»! — крикнул я.

— Вызываю, — ответил инспектор, снимая телефонную трубку.

Сделав вызов, он присел на корточки рядом со мной.

— Мне кажется, рана не смертельна, — заметил он. — Легкое не задето.

— Вы вызвали «Скорую помощь»?

— Сейчас будет здесь.

— Распорядитесь, чтобы о ней как следует позаботились.

Он прищурился и взглянул на меня.

— Ведь это внучка Кауфмана. Она ваша приятельница?

— Больше чем приятельница. С ней ничего бы не произошло, если бы я не притащил ее сюда.

— Но что же все-таки тут было? Может быть, Керх выстрелил в нее, а потом покончил с собой? Хотя не похоже — на лице у него нет следов пороха, револьвера нигде не видно. Что она тут делала?

— Сегодня утром мы приехали сюда вместе, а после того, как на меня напал Моффет, она, наверное, испугалась и спряталась. Позднее, когда она услыхала выстрел, которым был убит Керх, девушка все же решилась спуститься сюда и, должно быть, узнала стрелявшего.

— Или стрелявшую…

— Судя по ране, стреляли из револьвера тяжелого калибра. Обычно женщины не носят при себе такое оружие.

— Не носят, вы говорите? — Хэнсон закончил наложение временной повязки на рану Карлы и встал. — Хорошо, предположим, это был мужчина, но это еще не означает, что она знала его.

— А по-моему, знала. — Я подумал, что тоже знаю его, хотя и не сказал этого вслух.

— Знала? Кого же?

— Того, кто стрелял. Одолжите мне ваш пистолет.

— Не могу. Мне кажется, Вэзер, что вы слишком уж стараетесь. Для чего вам нужен пистолет?

— Если я вам скажу, вы мне не поверите, а убеждать вас у меня нет сейчас времени. Я, конечно, схвачу его и без оружия, хотя с револьвером было бы вернее.

— И без того довольно трупов.

Я направился к двери.

— Не ходите! Вам лучше подождать здесь.

— Как бы не так!

Я оставил Хэнсона с Карлой, все еще не приходившей в сознание, и выбежал из клуба. Машина Карлы с ключами в зажигании стояла у дверей. Я сел в нее и поехал в город. Навстречу мне, завывая сиреной, промчалась карета «Скорой помощи».

XXI

Через дверь из квартиры Фрэнси Зонтаг до меня донеслись два голоса, и я понял, что приехал в самое время.

— Не буду я молчать! — озлобленно восклицала миссис Зонтаг. — Не буду! И ты не заставишь меня молчать.

— Но ты должна молчать, — послышался мужской голос. — И не кричи, тебя могут услышать.

— Ну и пусть! Я хочу, чтобы весь город слышал меня!

— Довольно! — тихо, но напряженно сказал мужчина. — У тебя истерика. Не забудь, что во всей этой истории ты замешана не меньше меня.

— Ничего подобного! Я не имела представления о том, что происходит. Ты даже не нашел нужным сказать мне, что вчера убили моего родного брата.

— Я сам не знал, что…

— Ты сидел сиднем и допустил, чтобы его убили. Ты, наверное, хотел, чтобы его убили, не так ли?

— Послушай, Фрэнси. — Чувствовалось, что терпение у говорившего иссякает. — Как я мог знать, что это был Джо?

— Ты мог бы поехать в Уайлдвуд сразу же после того, как я передала тебе сообщение того парня, но ты и пальцем не пошевелил.

— Никакого отношения к делам Джо я не имел. Он стал совать нос куда не следует, и гангстеры расправились с ним. Да что собой представлял в конце концов твой братец по сравнению с тобой и мной?

— Послушай-ка, ты, господин хороший! Он хоть и был нечистоплотен, но все равно во много раз лучше тебя. Да ты, слюнтяй, болтун и мерзавец, не стоишь его мизинца!

— А я-то думал, что ты любишь меня, — с новыми нотками в голосе заметил Эллистер. — Ты же всегда говорила, что любишь меня…

— Должно быть, я ополоумела, вот что. Разве можно любить такого лицемера и убийцу, как ты? Ну ничего, теперь я уже не сумасшедшая.

— А может быть, ты только сегодня и помешалась? — мрачно спросил Эллистер. — Ты единственный человек, кто знает обо мне все.

— Керх и Гарланд тоже знают.

— Ни Керха, ни Гарланда больше нет в живых. Осталась только ты.

— Ты убил их? — В голосе женщины презрение сменилось страхом. — Не верю…

— Верь или не верь — дело твое. Ты подвела меня. Все меня подвели.

Я попробовал открыть дверь, но она была заперта. Ручка стукнула после того, как я прикоснулся к ней.

— Что это? — спросил Эллистер.

Я отступил на несколько шагов, разбежался и выбил дверь плечом. Миссис Зонтаг и Эллистер стояли посередине комнаты, словно дети, захваченные взрослыми во время какой-то запретной игры. Эллистер повернулся ко мне и полез в карман, пытаясь вытащить пистолет, но женщина подскочила к нему и выхватила у него оружие.

— Это вы, Вэзер, — растерянно заметил Эллистер.

Я подошел к нему и из внутреннего кармана пиджака достал конверт. Он замигал и поежился, словно я щекотал его. Миссис Зонтаг стояла тут же с тяжелым пистолетом в руке и тупо смотрела на него.

Я вскрыл конверт с надписью «Эллистер». Он хотел, правда, как-то нерешительно, выхватить его у меня, но я оттолкнул его. Эллистер упал на кушетку и остался лежать, закрыв лицо руками.

Конверт был толстым, и почти все письма в нем адресованы Фрэнси Зонтаг в одну из гостиниц Чикаго. Письмо от 24 марта 1944 года: «Моя дорогая! Я получил твое ласковое письмо…»; письмо от 25 марта 1944 года: «Моя любовь! Я долго не мог уснуть…»; письмо от 26 марта: «Моя любимая! Ровно год назад мы…»; письмо от 27 марта: «Моя ненаглядная!..»; письмо от 29 марта: «Моя единственная!..».

Последнее письмо было напечатано на очень плотной бумаге в двух экземплярах и адресовано «Судье Эрнесту Саймону». В нем говорилось:

«Я не могу больше жить, мучимый совершенным преступлением, отдавая себе отчет в огромном зле, причиненном мною. Я пишу это в спешке, но совершенно искренне, ибо хочу искупить свою вину перед обществом, наиболее священный закон которого я нарушил. Я прошу не милосердия, а только справедливости.

Настоящим заявляю, что вечером 3 апреля я стрелял в Д. Д. Вэзера и убил его. Убийство было совершено из окна второго этажа пустого конторского помещения в здании, известном как „Мэк-билдинг“. Преступление было давно задумано мною и тщательно подготовлено. Совершив его, я выбросил револьвер системы „смит-вессон“ в канализационный колодец на Мэк-стрит. Потом я сел в свою машину и уехал домой. Мистер Вэзер мешал мне возвыситься в городе и укрепить мое положение, и поэтому я убил его.

Я пишу вам об этом, так как меня замучила совесть. Я хочу, чтобы меня судили и наказали за совершенное мною преступление.

Попытайтесь не думать слишком плохо о вашем старинном друге…»

Едва я успел прочесть это признание, как миссис Зонтаг спросила:

— Что вы намерены делать с ним? Нужно сообщить в полицию!

Я положил письма на стол позади себя.

— Вы торопитесь?

— Но вы же видели, что он хотел убить меня, не так ли? Три года я нянчилась с ним, пытаясь сделать из него человека, а он хотел убить меня!

— В полицию я, конечно, сообщу. Вот тут и в письме говорится, что он хочет, чтобы его судили и наказали.

— Да? Ну что ж, я подожду.

Миссис Зонтаг закурила и уселась в темном углу комнаты. Внезапно Эллистер спустил ноги с кушетки и сел.

— Написать письмо меня вынудили угрозами, — обратился он ко мне. — Никакой судья не станет рассматривать такой документ как доказательство. Угрожая мне пистолетом, меня заставили под диктовку напечатать на моей машинке это письмо и подписать его.

— На вас это очень похоже. Видимо, и вы, и Керх обладаете одинаковым стилем, так как оба употребляете слова вне зависимости от того значения, которое они обычно имеют.

— Повторяю, что письмо как документ никакой ценности не представляет. Я юрист и знаю, о чем говорю. — Эллистер произнес это так спокойно и авторитетно, что я невольно растерялся.

— Хорошо, но, чтобы вернуть это письмо, вы пошли на убийство, — опомнившись, возразил я. — Следствие будет располагать моими показаниями, которые подтвердит миссис Зонтаг, и ваше положение окажется весьма незавидным. Кроме того, я не сомневаюсь в возможности доказать, что выстрел, которым был убит Керх, произведен именно из вашего пистолета.

— Стреляя в Керха, я вносил свою лепту на алтарь общества, — напыщенно ответил Эллистер. — Он сопротивлялся аресту, и, как главное должностное лицо города, я во имя закона вынужден был применить оружие.

— Гарланд тоже оказывал сопротивление, что вы расправились с ним?

— У вас нет никаких доказательств, что я убил Гарланда. У вас вообще нет и не может быть каких-либо улик против меня. Фрэнси никогда не согласится давать показания против меня. Однако, если, паче чаяния, она решится на это, ее показания будут признаны недействительными по причинам морального порядка.

— Морального порядка?! — крикнула миссис Зонтаг из своего угла. — Единственное, чего я стыжусь в своей жизни, так это тебя, господин моралист!

Выражение спокойствия немедленно слетело с лица Эллистера.

— Если меня арестуют, — сказал он, — тебе тоже не миновать тюрьмы. Ты не можешь давать показания против меня без того, чтобы не скомпрометировать себя.

— Потому что я знала о том, что ты приобрел у Джо тот револьвер? Не смеши меня!

Эллистер сейчас же переменил тактику, однако у него все равно получилось плохо и так же напыщенно, когда он продолжал:

— Знаете, Вэзер, болтовня этой особы никакого значения не имеет. Одна она ничего сделать не может. Насколько я понимаю, вы намерены теперь жить у нас в городе и продолжать дело своего отца…

— Меня это не интересует.

— Конечно, конечно. — Эллистер несколько раз переступил с ноги на ногу. — Я не это имел в виду. Однако, если я буду публично скомпрометирован, все те реформы в нашем городе, которые мне хотелось провести, окажутся сорванными. Вчера вечером, Джон, мы договорились работать вместе.

— Не смейте называть меня Джоном!

— Извините. Да, я признаю, что применил порочные средства, но все же конечная цель-то у меня была хорошей. Да, я убил вашего отца (как мне тяжело говорить это!), чистосердечно веря, что поступаю так во имя всеобщего блага. Как вы видите из моего письма, я раскаиваюсь в своем поступке, сожалею о нем и осуждаю себя…

— Но вы же сказали, что вас заставили написать это письма под угрозой оружия!

— Позвольте мне кончить. Я получил огромный урок, Вэзер. Смысл его состоит в том, что средства не оправдывают и не могут оправдывать цель, ибо сама цель определяется характером использованных средств. Разве мы не могли бы работать совместно для достижения благородной и важной цели?

Эллистер говорил быстро, отчетливо, выразительно, подчеркивая отдельные слова жестами.

— Поберегите свое красноречие для присяжных, — посоветовал я. — Не сомневаюсь, что уже через несколько минут вы сами поверите в то, что сейчас говорите. Вы можете убедить себя поверить чему угодно, именно поэтому вы и люди вашего типа так опасны для общества.

— Но я же сказал вам, что понял свои ошибки и осуждаю их…

— Теперь вы послушайте меня. Вы отождествляете себя с тем или иным благородным делом и тем самым прикрываете все свои честолюбивые и преступные вожделения покровом святости. Вы вполне в состоянии убедить себя, что работаете во имя достижения настолько высокой цели, что это ставит вас самого над законом. Вот вы убили человека, но не считаете себя убийцей. Вы уверяете, что пошли на это, чтобы принести пользу городу, мэром которого являетесь.

— Вы приперли его к стенке, — вмешалась миссис Зонтаг. — Ведь он же был уверен, что выберется сухим из воды.

— Уйдите-ка отсюда, — сказал я. — Нам нужно переговорить с глазу на глаз.

После недолгого препирательства миссис Зонтаг все же ушла на кухню, однако отказалась отдать мне пистолет, который отобрала у Эллистера.

— Прямо-таки не верится, — тихо заметил Эллистер, посмотрев ей вслед, — что я мог убить кого-то. А ведь я сделал это трижды. Я кончился. Я кончился еще четыре года назад, хотя тогда и не знал этого. Мне тогда же следовало бы застрелиться, и все было бы ясно.

— А что произошло четыре года назад?

— Вы не поверите, если бы я даже сказал вам, — ответил Эллистер, тщетно пытаясь улыбнуться. — Наверное, виной всему война.

— Многие из нас были на войне.

— Я не был. После Пирл-Харбора я хотел пойти служить добровольцем, но медицинская комиссия признала меня неврастеником и не пропустила. В свое время я был неплохим человеком, верил в правду и справедливость и дрался за свои принципы. Я боролся за них в течение целых десяти лет, а затем все рухнуло. Я понял, что больше ни во что не верю. Именно тогда был похоронен мой подробный доклад о результатах моего многомесячного расследования. Дело в том, что окружной прокурор, помощником которого я был в то время, поручил мне расследовать деятельность городской полиции. Вместе с целым штатом сотрудников мы в течение восьми месяцев трудились не покладая рук и составили огромный доклад более чем на тысяче пятистах страницах, где перечисляли все обнаруженные нами вопиющие злоупотребления и беззакония в деятельности полиции, и предложили провести ряд неотложных реформ. С этим докладом познакомились всего лишь трое: прокурор, Сэнфорд и ваш отец. Я понял тогда, что все время находился на проигрывающей стороне, и мне это осточертело. Целых десять лет я работал для других, для общества и ничего от этого не получил. Довольно, сказал я, и в дальнейшем решил работать только для себя, для того, чтобы стать губернатором штата. Я ушел из прокуратуры и выставил свою кандидатуру на выборах в муниципалитет. Мои противники не гнушались ничем, чтобы провалить меня. Против меня подавались голоса еще не родившихся младенцев, иностранцев и не меньше чем двух поколений покойников. Я систематически получал письма с угрозами, моих доверенных лиц избивали, прокалывали колеса их автомобилей. Как-то, уже после неудачных для меня выборов, я случайно встретил вашего отца, и он рассмеялся мне в лицо. Насмехаясь надо мной, он сказал, что, если бы я выставил свою кандидатуру на должность одного из сотни собаколовов в нашем городе, меня все равно бы провалили. И тем не менее он все же боялся меня.

— Как показали события, он имел все основания для этого.

— Но тогда у меня еще и в мыслях не было убить его, — возразил Эллистер. — В те времена он рассматривал меня как угрозу порядкам, установленным им в городе. Есть еще у нас в городе честные люди, Вэзер, и они поддерживали меня. Парадоксально, но факт, что после выборов, на которых я потерпел сокрушительное поражение, мое влияние резко возросло, ибо те, кто хотел видеть, видели, на какие крайности пускались наши политические боссы и их подручные, лишь бы не допустить моего успеха. На следующий год группа честных граждан уговорила меня вновь выставить свою кандидатуру на выборах, с платформой проведения ряда решительных мер для оздоровления всей городской администрации. Ваш отец и Сэнфорд выставили против меня своего кандидата. Он был полнейшим ничтожеством, но его поддерживала мощная организация политических гангстеров и аферистов. И все же я располагал весьма солидными шансами на успех, пока гангстеры не узнали о моей связи с Зонтаг.

— Вас начали шантажировать?

— Мои письма к ней оказались в руках вашего отца. Возможно, что их продал ему ее братец. Как бы там ни было, но ваш отец пригрозил, что он опубликует их, а это явилось бы моим концом как политического деятеля. Вы понимаете меня?

— И поэтому вы решили прикончить его?

— Я, разумеется, не оправдываю себя, но дело не только в письмах. Письма сами по себе оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения и горечи, накопившуюся за все эти годы разочарований и неудач. Куда бы я ни двинулся, ваш отец обязательно становился мне на пути. Используя мои письма, он хотел скомпрометировать меня не только перед городом, но и перед всем штатом. Конечно, примириться с этим я не мог.

— Но вы лишь отсрочили свой позор на некоторое время. Теперь вам предстоит испытать нечто действительно серьезное, нечто такое, после чего с вами будет покончено раз и навсегда. Что произошло с письмами после смерти отца?

— Вот они, — ответил Эллистер, показывая глазами на стол. — Я не знаю, как они попали к Керху.

— А я вот, кажется, знаю, — ответил я, подумав о Флорэн Вэзер. — Вы решили, что подстроили ловушку для моего отца, а в действительности попали в нее сами.

— К сожалению, я понял это только после того, как убил его. С тех пор я не знал и минуты покоя, так как…

— Понятно, понятно. Давайте-ка выясним некоторые детали. Вы хорошо стреляете, но, вероятно, использовали не свой револьвер…

— Я не желаю больше разговаривать об этом…

— Придется. Вы воспользовались револьвером, который вам никогда не принадлежал, а именно старым «смитом-вессоном», похищенным Джо Солтом из лавки Кауфмана. Вчера вечером сестра Солта достала для вас другое оружие, не так ли? После приобретения «смита-вессона» вам оставалось определить время и место. Изучая привычки Д. Д. Вэзера, вы выяснили, что каждый вечер примерно в одно и то же время он проходил мимо «Мэк-билдинга». Однако в то время вы не знали, что двое гангстеров Керха также ведут наблюдение за Д. Д. Вэзером. Однажды вечером вы взломали замок пустовавшего конторского помещения в «Мэк-билдинге», проникли туда, открыли окно над тротуаром, по которому отец обычно проходил, и, приготовив оружие, стали ждать. Именно в этот момент ваш план сорвался, и приготовленная вами для Вэзера ловушка превратилась в ловушку не только для него, но и для вас.

— Да, верно, — уныло подтвердил Эллистер.

— А произошло это потому, что Гарланд, подручный Керха, увидел вас в окне здания. Он, конечно, не узнал вас, но решил, наверное, что мой отец нанял себе телохранителя, чтобы прикрывать его от Гарланда и Дасти Янке. Желая схватить этого человека, Гарланд проник в «Мэк-билдинг» со служебного входа, выходящего на другую улицу. Он, конечно, рассчитывал застать вас врасплох. Очевидно, вы успели выстрелить в отца и убить его еще до того, как Гарланд добежал до вас. Во всяком случае, Дасти Янке, ожидавший Гарланда в машине, слыхал два выстрела. Вы даже не успели еще спрятать оружие, когда вас увидел Гарланд…

— Да, он увидел меня в холле. Это был ужасный момент.

— Вот именно. И этот «момент» тянется уже целых два года и еще не окончился. Гарланд узнал вас и немедленно сообразил, что произошло. Он доставил вас к своему боссу. Конечно, Керх не мог не обрадоваться. Не пачкая рук, он отделался от моего отца и теперь мог распоряжаться вами и командовать городом так, как хотел. Затем вы победили на выборах, стали мэром и, будучи человеком Керха, возглавили городскую администрацию, целиком принадлежавшую Керху.

— Но я уже ничего не мог поделать, — едва слышно сказал Эллистер.

— Неправда! Вы могли отказаться от участия в выборах. Да и после победы на выборах в любое время, если бы захотели, могли уйти в отставку.

— Нет, не мог. Я вынужден был выполнять все указания Керха. У него было письмо на имя судьи Саймона, которое он вынудил меня написать. Он бросил мой револьвер в канализационный колодец и заставил полицию «найти» его. У него были письменные показания Джо Солта и Фрэнси Зонтаг о том, что они достали этот револьвер для меня и…

— Никакого отношения к этому я не имела! — крикнула Фрэнси, которая незаметно вышла из кухни и сейчас стояла на пороге.

— Это — дело рук твоего братца Джо, который и тогда уже работал на Керха, — в тон ей ответил Эллистер.

— И поэтому ты допустил, чтобы его убили!

— Но я же сказал тебе, что не знал…

— Хватит! — прервал я. — У Керха было ваше письменное признание и показания двух свидетелей против вас. Свидетели эти были весьма ненадежные, но все равно вы перепугались. Именно поэтому вы так легко согласились помочь мне вчера вечером. Расчет у вас был прост: если кто-то пристрелит Керха, вы уже наполовину выбрались из той трясины, в которую сами угодили. Однако в спешке вы повторили уже сделанную однажды ошибку: обратились за пистолетом к тем же людям, что и раньше, — к Фрэнси и ее братцу.

— Попробуйте доказать это! — вызывающе заявила женщина.

— У вас создалось было впечатление, что обстановка складывается в вашу пользу, однако вы вынуждены были занять выжидательную позицию. Вы опасались действовать до тех пор, пока точно не узнаете, что же происходит. Это ожидание, очевидно, показалось вам особенно трудным после того, как миссис Зонтаг передала вам мое сообщение об Уайлдвуде…

— И ты допустил, чтобы его убили, Эллистер, не так ли? — крикнула женщина. — Нет, вы только подумайте! Всего несколько минут назад он уговаривал меня скрыть, что я своевременно передала ему ваше сообщение.

— А вы большой перестраховщик, — продолжал я, снова обращаясь к Эллистеру. — Вы подумали, что вам предоставляется возможность похоронить прошлое, и решили полностью воспользоваться ею. В этом мнении вас особенно укрепило мое сообщение о смерти Солта. Вы сейчас же примчались в Уайлдвуд, застали там бесчувственного Гарланда и тут же придушили его, поскольку он был последним или, точнее говоря, предпоследним, свидетелем против вас. После этого вы возвратились в город, взяли с собой Хэнсона и как ни в чем не бывало снова отправились в Уайлдвуд, где обнаружили Гарланда, удушенного «неизвестно кем». Таким образом, у вас остался один, но наиболее трудный противник — Керх. Он располагал убийственными материалами против вас, хранившимися у него в сейфе в «Кэтклубе». Правда, вы понимали, что даже физическое устранение Керха еще ничего не решает, так как до нужных вам материалов вы добраться бы не смогли. Я не мог не заметить, как вы нервничали во время нашей встречи и в полиции. Естественно поэтому, когда я сообщил вам комбинацию от замка сейфа Керха, вы восприняли это как манну, нежданно и негаданно свалившуюся с небес. К вам сразу вернулись уверенность, самообладание и все такое, не правда ли?

— Да, да, — расстроенно подтвердил Эллистер. — И я зашел слишком далеко…

— Вы зашли далеко еще несколько лет назад. Вот и сегодня, отправляясь свести счеты с Керхом, вы уже настолько оторвались от всего человеческого, что никто не мог считать себя в безопасности от вас. Все люди, по вашему мнению, давно стали вашими врагами. Конечно, Керх потерял право жить среди порядочных людей, и никто оплакивать его не будет. После убийства Керха вы опять совершили серьезную ошибку. Услыхав выстрел, в кабинет вбежала Карла Кауфман, желая узнать, что произошло. Она была вашей доброй приятельницей, однако ее появление было опасно для вас, и поэтому Карла тоже должна была быть уничтожена. Вам стало все проще убивать…

— Довольно! Я не могу больше слышать…

— Я сейчас заканчиваю, Карла не умерла, Эллистер, и еще сможет выступать свидетельницей на вашем процессе. Выстрелив в Карлу, вы схватили конверт с бумагами и выбежали из кабинета. Почти все ваши враги были мертвы, кроме Фрэнси, которая очень много знала о вас. Вот вы и явились к ней с прощальным визитом, наивно полагая, что оружием можно решить все что угодно на земле.

— Для него этот визит, конечно, прощальный. Я с удовлетворением буду читать в газетах о суде над ним.

— Прогоните ее отсюда, — жалобно взмолился Эллистер.

— Довольно! — крикнул я им обоим.

— Вы сообщите, наконец, в полицию? — спросила женщина.

— Сообщу, когда найду нужным, хотя это в нашем городе и бесполезно. Где его пистолет?

Миссис Зонтаг вынула пистолет из кармана и показала мне.

— Я оставлю его у себя. Так я чувствую себя безопаснее.

— Пожалуйста, оставляйте, если умеете обращаться с ним. Где у вас телефон?

— В прихожей, рядом с дверью.

Я вышел, оставив их вдвоем, и позвонил Хэнсону.

— Говорит Вэзер. Я у Зонтаг в «Домах Гарви». Жду вас здесь.

— Это еще зачем?..

— Преступник тут, со мной.

— Какой там еще преступник?

— Эллистер. Он готов дать показания об убийстве моего отца.

— Фримен Эллистер?! — взволнованно переспросил Хэнсон. — Невозможно! Это какая-то ошибка!

— Никакая это не ошибка. Вы приедете?

— Выезжаю, — быстро ответил он.

Я повесил трубку, и почти в то же мгновение в соседней комнате прогремел выстрел. Я вбежал туда. Эллистер лежал на полу, а женщина стояла, наклонившись над ним. Глаза у нее блестели.

— Я вижу, что убийство стало здесь такой же инфекционной болезнью, как, например, чума.

— Я действовала в порядке самообороны, а это не убийство… — заговорила было женщина, но я не стал ее дальше слушать и резко отвернулся, так как мне все опротивело, и я вдруг почувствовал себя больным, очень уставшим и постаревшим.

Я подошел к окну, распахнул его. Я был болен не физически, а духовно, оттого, что мир вокруг меня обезумел. Улица внизу подо мной была единственной бесспорной реальностью, но даже если бы армия крыс появилась из-за угла и промаршировала перед «Домами Гарви», я бы не удивился и молча глядел на них.

Это был гадкий город, слишком гадкий для такой девушки, как Карла. Слишком гадкий даже для тех мужчин и женщин, которые сделали его таким. Если мы с Карлой что-то значили друг для друга, нам оставаться здесь было нельзя. Я не сомневался, что Карла, как только поправится, согласится уехать со мной.

Но был ли я сам готов бежать? Не правильнее ли остаться и сделать попытку переменить здесь все? Но что я мог сделать один? В одиночку нельзя построить в США Град Господень. Но ведь нужно что-то предпринять, чтобы разрушить город, который пожирает все человеческое?! Город должен быть таким, чтобы в нем могли жить люди. Если я решу остаться, я должен поискать хороших людей, которые тут, конечно, есть. Людей, жаждущих и могущих бороться за нечто большее, чем кусок филе на ужин, чем женщины в постелях, чем обладание властью ради собственных интересов. Десять раундов в одиночку свалили меня с ног, но бок о бок с хорошими людьми я мог бы продержаться и семьдесят пять и добиться многого.

С.-П. Доннел

Рецепт убийства

Так же, как и вилла, утопавшая в цветах, вовсе не была тем, чего он ожидал, хозяйка этой виллы одним лишь видом своим внесла сумятицу в его расчеты и предварительные соображения. Мадам Шалон, сорока лет, не соответствовала обычным представлениям о женщине-убийце: она не напоминала ни Клеопатру, ни, напротив, ведьму… Скорее Минерва, богиня мудрости, сказал он себе, любуясь ее большими влажными глазами, почти не уступавшими в яркости синевы кобальтовой глади Средиземного моря — оно блестело за высокими окнами гостиной, в которой они сидели.

— Рюмочку дюбоннэ, инспектор Мирон? — Ожидая его ответа, она приготовилась разливать вино.

Инспектор колебался, и в глазах ее засветилась беззлобная усмешка; воспитанность, однако же, не позволила ей улыбнуться открыто.

— Спасибо, с удовольствием. — Недовольный собой, он произнес эти слова неестественно громко.

Мадам Шалон первая сделала маленький глоток, как бы едва заметно намекая: «Вот видите, мосье Мирон, вам ничто не угрожает». Это было сделано искусно. Не слишком ли искусно?

Затем с полуулыбкой она сказала:

— Вы пришли, чтобы выяснить, как я отравила своих мужей.

— Мадам! — Опять он колебался, приведенный в замешательство. — Мадам, я…

— В префектуре вы наверняка уже были. А вся Вильяфранка считает меня отравительницей, — спокойно сказала она.

Инспектор решил перейти на строгий, официальный тон:

— Мадам, я пришел просить разрешения извлечь из могилы тело Шарля Вессера, умершего в январе 1939 года, а также тело Этьена Шалона, умершего в мае 1946 года, с целью судебно-медицинского исследования некоторых внутренних органов. Вы отказали в этом разрешении сержанту Люшеру из местной полиции. Почему?

— Люшер — грубый человек. Я нашла его просто отвратительным. В отличие от вас он полностью лишен тонкости. Так что я отказала человеку, а не закону. — Она поднесла рюмку к полным губам. — Вам я не откажу, инспектор Мирон. — Она смотрела на него чуть ли не с восхищением.

— Вы мне льстите.

— Потому что, — негромко продолжала она, — я совершенно уверена, зная методы парижской полиции, что эксгумация уже проведена втайне от меня. — Она притворилась, что не замечает краски смущения на его лице. — И анализы не установили присутствия какого-либо яда. Вы в растерянности? Ничего не найдено — что делать дальше? И вот вы, новый человек в расследовании этого дела, приехали ко мне, чтобы оценить меня, мой характер, мою способность к самоконтролю и чтобы выведать в разговоре со мной хотя бы косвенные доказательства моей вины.

Стрелы так точно поразили цель, что не имело смысла что-либо отрицать. Лучше прибегнуть к обезоруживающей прямоте, быстро решил Мирон.

— Совершенно верно, мадам Шалон. Вы не ошиблись. Но, — он внимательно посмотрел на нее, — если умирают один за другим два мужа — оба пожилые, но еще вовсе не старые, оба от острого пищеварительного расстройства, оба меньше чем через два года после свадьбы, причем оба оставляют вдове немалые деньги… вы меня понимаете?

— Конечно. — Мадам Шалон подошла к окну, и на фоне голубой воды еще нежнее, казалось, стал ее профиль, еще изящнее плавная линия груди. — Хотите услышать мое признание, инспектор Мирон?

Это была женщина в расцвете, пленительная женщина, и ее голос, в котором звучали чуть ли не ласкательные нотки, заставил Мирона внутренне напрячься: ловушка…

— Если вам будет угодно его сделать, мадам Шалон, — сказал он, притворяясь безразличным — «Опасная женщина. Очень опасная женщина».

— Мне будет угодно.

Мадам Шалон не улыбалась. Дуновение ветра из открытого окна донесло до него аромат ее духов. Или это был аромат сада? Из осторожности он не вынул блокнот. Не может быть, чтобы она так легко призналась. И все же…

— Вы знаете что-нибудь об искусстве приготовления пищи, мосье Мирон?

— Я из Парижа, вы разве забыли?

— И об искусстве любви тоже?

— Я ведь уже сказал, что я из Парижа.

— Тогда, — она сделала глубокий вдох, — я могу сказать вам, что я, Гортензия Евгения Виллеруа Вессер Шалон, медленно и намеренно, с полным сознанием цели убила своего первого мужа Шарля Вессера, 57 лет, а затем и второго, Этьена Шалона, 65 лет.

— На это была причина, я полагаю? — «Не сон ли это? Или она сошла с ума?»

— За Вессера я вышла по настоянию своей семьи. Шарль Вессер, как я вскоре поняла, был свиньей — свиньей с волчьим аппетитом. К тому же, инспектор, он был грубиян, беспрестанно сквернословил, бахвалился, обманывал бедных и невинных… Ну, сущая свинья, поверьте мне. Вечно грязный, неопрятный, со всеми отвратительными привычками пожилого возраста и вовсе без присущего этому возрасту достоинства… Так вот, своей необычайной прожорливостью он испортил себе желудок…

Инспектор еще в Париже собрал всю информацию о Вессере и составил примерно такое же представление о нем, поэтому сейчас он только кивнул.

— А мосье Шалон?

— Он был старше, как и я была старше, когда выходила за него замуж.

С легкой иронией:

— У него тоже было плохое пищеварение?

— Несомненно. Что еще усугублялось его слабоволием. Он ни в чем не мог себе отказать. Возможно, он был менее груб, чем Вессер… Возможно, более испорчен по сути своей, потому что чересчур тесно общался с немцами во время оккупации… Почему они всегда заботились о том, чтобы у нас не было недостатка в самой лучшей, самой дорогой пище и тонких винах, когда каждый день дети падали на улицах от голода? Пусть я убийца, инспектор, но я еще и француженка. Я решила без всяких сожалений, что Шалон должен умереть, как умер Вессер…

Осторожно, очень осторожно инспектор спросил:

— Как именно, мадам Шалон?

Она повернулась к нему, и лицо ее озарилось улыбкой.

— Вы знакомы, может быть, с такими блюдами, как индейка, фаршированная каштанами, котлеты «де-воляй» по-индейски, омлет с сюрпризом по-неаполитански, суп жирный по-багратионовски, баклажаны по-турецки, жаркое из перепелов?..

— Остановитесь, мадам Шалон! У меня разыгрался зверский аппетит, и в то же время я погребен под грудой съестного. Такое богатство пищи! Такое…

— Вас интересовал мой метод, инспектор Мирон. Я использовала эти блюда и еще сотню других. И в каждое из них я добавляла частицу… — Она неожиданно замолчала.

Гигантским усилием воли инспектор не дал своему голосу дрогнуть, когда, допив дюбоннэ, спросил:

— Частицу чего, мадам Шалон?

— Вы наводили обо мне справки. Вы знаете, кто был мой отец.

— Жан-Мари Виллеруа, гениальный повар, непревзойденный ученик непревзойденного Эскофье. Его называли единственным достойным преемником Эскофье…

— Вот именно. А ведь когда мне было двадцать два года, отец сказал, что если не принимать во внимание некоторых моих мелких погрешностей в приготовлении наиболее изысканных бульонов, он считает меня равной себе в поварском искусстве…

— Очень интересно. Снимаю перед вами шляпу. — Мирон не понимал, как эта женщина может говорить сейчас о таких неуместных вещах. — Но вы сказали, что вкладывали в каждое из этих несравненных блюд частицу…

— Частицу моего искусства, и не больше. Только это, и ничего другого, инспектор. Искусства Эскофье и Виллеруа. И разве такие, как Вессер и Шалон, могли устоять?

Три, четыре раза в день я обильно кормила их калорийнейшей пищей в величайшем разнообразии. Они набивали себе животы, спали, потом вновь набивали животы и пили вино, много вина, чтобы опять есть и есть… Странно, что они при такой диете еще довольно долго протянули.

Тишина напоминала биение далеких часов. Инспектор Мирон поднялся так резко, что женщина испуганно вздрогнула.

— Вечером вы поедете со мной в Ниццу, мадам Шалон.

— В полицейский участок, инспектор?

— Нет, в казино, мадам. Мы будем пить шампанское и слушать музыку. И разговаривать.

— Но, инспектор Мирон!..

— Послушайте меня, мадам. Я холостяк. Сорока четырех лет. Говорят, выгляжу еще неплохо. У меня есть сбережения. Меня нельзя назвать крупным призом, но и пренебрегать мною не стоит. — Он посмотрел ей в глаза. — Я хочу умереть.

— Даже самые вредные для здоровья блюда, — сказала мадам Шалон, подумав, — не обязательно смертельны, если соблюдать меру… Вы не хотите поцеловать мне руку, инспектор Мирон?

Примечания

1

Стон — английская мера веса. Равен примерно 6,3 кг.

2

День Подарков — второй день Рождества.

3

Фарлонг — примерно равен двумстам метрам.

4

Следователь, специальной функцией которого является расследование случаев насильственной или внезапной смерти.

Content

Фрэнсис Дик и др Кураж. В родном городе. Рецепт убийства

Дик Френсис Кураж

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Кеннет Миллар В родном городе

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

С.-П. Доннел Рецепт убийства

Примечания