МИРЫ

АРТУРА

КЛАРКА

Пески Марса

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

В этот том вошли один из первых романов Артура Кларка «Пески Марса» (1951) и повесть «Остров Дельфинов» (1963).

На первый взгляд, эти два произведения ничто не объединяет: ни время написания — они разделены добрым десятком лет, ни место действия — ржавые пустыни Марса ничуть не походят на ласковые воды вокруг Большого Барьерного рифа. И все же общая черта есть. Оба произведения рассчитаны прежде всего на юного читателя.

Научная фантастика зачиналась как литература для юношества, и у истоков ее стояла молодежь — карьера самого Кларка началась, когда тому не было еще тридцати. И молодежь всегда составляла львиную долю почитателей и поклонников этого жанра. Однако далеко не всем фантастам дано найти путь... нет, не к сердцу — к разуму молодых людей, ищущих в фантастике по преимуществу легкого, развлекательного чтива. Кларку это удается вполне. Взять хотя бы «Пески Марса». Почти детективный сюжет ловко скрывает огромный объем информации, который читатель усваивает походя — и по элементарной физике, и по теории космической навигации, и по планетологии.

Конечно, представления пятидесятых годов о красной планете кажутся теперь наивными. Теперь мы знаем, что Марс — куда более неприютное место, чем казалось во времена написания романа. Что кислородными масками на Марсе не обойдешься — нужны скафандры. И что сделать из Марса вторую Землю не так просто, да и вряд ли нужно. И все же, несмотря на многократно увеличившийся за последние сорок лет объем наших знаний, мы не можем окончательно исключить наличия на Марсе жизни. Ведь сравнительно недавно (по космическим, разумеется, меркам) по его поверхности текли реки...

Не можем мы исключить и наличия разума у дельфинов — для начала потому, что никто еще не смог в точности определить понятие «разум». Кроме того, слишком уж по-разному мы воспринимаем мир. Лишь недавно было доказано, что дельфины «разговаривают» с помощью своего эхолокатора, повторяя сонарные образы предметов. И хотя от расшифровки языка китообразных мы по-прежнему далеки, последние опыты внушают надежду. Ведь если шимпанзе способны освоить язык глухонемых, то кто знает, каких высот смогут достичь существа, на протяжении веков помогавшие людям?

ПЕСКИ

МАРСА

ГЛАВА 1

– Значит, первый раз наверху? – спросил пилот, лениво откинулся в кресле и заложил руки за голову с беспечностью, которая не внушила бодрости пассажиру.

– Да, – сказал Мартин Гибсон, не отрывая глаз от хронометра, отсчитывающего секунды.

– Так я и думал. Вы никогда это правильно не описывали. И почему люди пишут такую чушь! Вредит делу.

– Простите, – ответил Гибсон. – Мне кажется, вы говорите о моих ранних рассказах. Тогда еще не было космических полетов. Мне приходилось выдумывать.

– Может быть, может быть, – проворчал пилот. (На приборы он и не смотрел, а до пуска оставалось две минуты.) – Наверное, занятно лететь самому, когда вы столько раз об этом писали?

Гибсон подумал, что вряд ли бы он сам выбрал именно это слово, но точку зрения пилота он понимал. Десятки его героев – и положительных, и отрицательных – зачарованно смотрели на безупречную секундную стрелку, ожидая, пока ракета рванется в бесконечность; а теперь (как всегда бывает, если ждешь достаточно долго) реальность нагнала вымысел. Всего через девяносто секунд это ждет его самого. Ничего не скажешь, занятно. Так сказать, справедливо с литературной точки зрения.

Пилот взглянул на него, понял и приветливо улыбнулся.

– Смотрите не испугайтесь собственных рассказов.

– Я не боюсь, – с излишней пылкостью заверил Гибсон.

– Хм-м… – хмыкнул пилот и снизошел до взгляда на часы. Секундная стрелка должна была сделать еще один круг. – Только я бы на вашем месте не хватался так за сиденье. Можете погнуть.

Гибсон покорно откинулся в кресле.

– Конечно, – сказал пилот, (он все еще был спокоен, но Гибсон заметил, что теперь он не отрывает взгляда от приборов), – это было бы не так уж приятно, если бы продолжалось подольше… А вот и горючее пошло. Вы не волнуйтесь, при вертикальном старте бывают занятные вещи.

Пускай кресло мотается, как ему угодно. Закройте глаза, если так вам лучше. Потерпите. Я говорю: по-тер-пи-те.

Но Мартин Гибсон не внял совету. Он уже потерял сознание, хотя ускорение еще не превысило ускорения в скоростном лифте.

Он очнулся, и ему стало стыдно. Солнце било в лицо, и он понял, что защитная пластина на панцире соскользнула в сторону. Свет был яркий, но не такой невыносимый, как он ожидал, – только часть лучей просачивалась сквозь темное стекло.

Он взглянул на пилота; тот склонился над пультом и что-то деловито записывал в бортовой журнал. Было очень тихо, только время от времени где-то фыркало, и Гибсону это не понравилось. Он вежливо кашлянул, извещая, что пришел в чувство, и спросил пилота, что это значит.

– Термический эффект в двигателях, – коротко ответил пилот. – Температура там подскочила тысяч на пять градусов, а теперь они быстро охлаждаются. Вам лучше?

– Мне совсем хорошо, – ответил Гибсон. Он действительно так думал.

– Можно встать?

– Вам виднее, – недоверчиво сказал пилот. – Только поосторожней.

Держитесь за что-нибудь прочное.

Гибсону и правда стало очень хорошо, весело. Наступила минута, которой он ждал всю жизнь. Он в космосе! Конечно, жаль, что он пропустил пуск, но в статьях об этом можно умолчать.

За тысячу километров Земля была еще большая, но как-то разочаровывала. Вскоре он понял почему. Он видел слишком много космических фотографий и фильмов и знал, чего ждать. Облака, как им и полагалось, медленно двигались вокруг земного шара. В центре суша и вода различались очень четко, и бесчисленные подробности были прекрасно видны, а по краям диска все терялось в плотной дымке. Даже прямо под ним многое было непонятно и потому бессмысленно. Конечно, метеоролог очень обрадовался бы, увидев отсюда, сверху, естественную карту погоды; но почти все метеорологи и так сидели на космических станциях, и под ними открывался вид не хуже этого. Скоро Гибсон устал искать города и другие плоды человеческой деятельности. Противно было думать, что за столько тысячелетий человеческая цивилизация не сумела существенно изменить то, что он видел сейчас.

Он посмотрел на звезды и снова разочаровался. Их было много, очень много, но все они казались бледными, тусклыми призраками той сверкающей россыпи, которую он думал узреть. Он знал, что виновато темное стекло, – защищая от солнца, оно похитило красоту звезд.

Гибсон даже рассердился. Только в одном отношении надежды его оправдались – приятно было знать, что ты сможешь парить, стоит тебе оттолкнуться пальцем от стен; хотя места для смелых экспериментов явно не хватало. Теперь, когда изобрели специальные таблетки и космическая болезнь отошла в прошлое, невесомость стала прекрасной, как в сказке.

Он был этому рад. Как страдали его герои! Он вспомнил первый полет Робина Блейка в полном варианте «Марсианской пыли». Эту книгу он писал под сильным влиянием Лоуренса. (Интересно бы как-нибудь составить список авторов, под чьим влиянием он не находился.) Без сомнения, никто лучше Лоуренса не описывал физиологических процессов. И вот Гибсон совершенно сознательно решил сразиться с ним его же оружием. Он посвятил целую главу космической болезни, описал все ее симптомы: сперва тебя подташнивает, но тошноту еще можно подавить усилием воли; потом тошнит нестерпимо; потом выворачивает наизнанку; и, наконец, наступает спасительное изнеможение. Эта глава была истинным шедевром сурового реализма. К сожалению, осторожные издатели заставили ее изъять. Он так много над ней работал; когда он писал, он действительно пережил все эти ощущения. Даже теперь…

– Удивительно, – задумчиво сказал врач. – Он прекрасно прошел медицинские испытания, и, несомненно, ему на Земле сделали все прививки. Должно быть, нервное…

– А мне какое дело? – мрачно сказал пилот, следуя за процессией в недра космической Станции. – Кто мне вымоет кабину, вот что я хочу знать!

По-видимому, на этот крик души не хотелось отвечать никому, а меньше всего Мартину Гибсону, который смутно различал белые стены, маячившие по сторонам. Вес медленно увеличивался, ласковое тепло разливалось по рукам и ногам. Наконец Гибсон понял, где он. Он был в больничной палате; и мягкое тепло инфракрасных ламп прогревало его насквозь.

– Ну как? – спросил врач.

Гибсон слабо улыбнулся:

– Простите, пожалуйста. Это повторится?

– Я не могу понять, как это вообще случилось. Наши таблетки еще не подводили.

– Полагаю, я сам виноват, – сказал Гибсон. – Понимаете, у меня очень сильное воображение, а я стал думать о симптомах космической болезни – конечно, совершенно отвлеченно, – и не заметил, как…

– Прекратите, – резко приказал доктор. – Не то придется вернуть вас на Землю. Забудьте о таких штуках, если собираетесь на Марс. Иначе месяца через три от вас ничего не останется.

Измученный Гибсон вздрогнул. Но ему явно становилось лучше, и ужасы последнего часа уходили в прошлое.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Только выпустите меня из этой духовки, пока я не испекся.

Не совсем уверенно он встал на ноги. Было очень странно здесь, в космосе, чувствовать свой вес. Он вспомнил, что Станция-1 вертится вокруг оси, жилые отсеки построены на внешних стенах и центробежная сила создает иллюзию невесомости.

Он подумал, что его Великое Приключение началось не совсем удачно.

Но возвращаться нельзя. Дело не только в уважении к себе – если он вернется, это пошатнет его литературную репутацию. Он вздрогнул, представив себе заголовки: «Гибсон вернулся!», «Автор книг о космосе – жертва космической болезни!». Даже в литературных еженедельниках его продернут, а в «Тайм»… нет, и подумать страшно!

– Хорошо, – сказал врач, – что до старта космолета еще двенадцать часов. Я вас отправлю в камеру невесомости и посмотрю, как вы там справитесь.

Гибсон не мог не признать, что это дельная мысль. Раньше он считал себя здоровяком, и до сих пор ему не приходило в голову, что путешествие может оказаться не только неприятным, но и опасным. Легко смеяться над космической болезнью, когда мы сами ее не испытали!

Внутренняя Станция – Космическая станция-1, как ее обычно называли, – находилась в двух с лишним тысячах километров от Земли и делала вокруг нее виток за два часа. Это была первая ступенька на пути к звездам. Хотя технически она уже не была нужна, она сильно удешевляла космические полеты. Все рейсы на Луну и на планеты начинались отсюда.

Атомные космолеты забирали тут земной груз. Ракеты на химическом горючем связывали Станцию с Землей – закон запрещал атомным космолетам подходить к Земле ближе чем на тысячу километров. Многие считали, что и этого мало: радиоактивный выброс мог покрыть это расстояние меньше чем за минуту.

Станция с годами росла, и первые ее проектировщики не узнали бы ее теперь. Вокруг сферического ядра лепились обсерватории, лаборатории и мудреные приборы, в которых могли разобраться только специалисты. Но, несмотря на все пристройки, основная задача искусственной луны была все та же: здесь заправлялись космолеты – хрупкие творения рук человека, бросающего вызов одиночеству Солнечной системы.

– Вы вполне уверены, что вам хорошо? – спросил врач, пока Гибсон пытался стоять как следует.

– Да, кажется, – осторожно ответил тот.

– Тогда идемте в гостиную, там вам дадут выпить. Хорошего горячего чаю, – прибавил он во избежание недоразумений. – Посидите, почитаете газеты полчасика, а мы решим, что с вами делать.

Гибсон был шокирован. Святотатство за святотатством! До Земли две тысячи километров, кругом – звезды, а он пьет сладенький чай (подумать только – чай!) в комнате, похожей на приемную дантиста. Окон не было – вероятно, для того, чтобы зрелище быстро вращающихся небес не помешало действию лекарств. Оставалось рыться в грудах старых журналов, а это было нелегко, потому что журналы оказались сверхлегкие, напечатанные на папиросной бумаге. К счастью, он нашел номер «Кормчего» со своим рассказом, таким старым, что он сам забыл конец; и потому неплохо провел время, дожидаясь врача.

– Пульс в норме, – ворчливо сказал врач. – Сейчас пойдем в камеру невесомости. Следуйте за мной и ничему не удивляйтесь.

С этими загадочными словами он вывел Гибсона в широкий, ярко освещенный коридор, который, по-видимому, и спереди и сзади уходил вверх. Гибсон не успел разобраться, в чем тут дело, – врач отодвинул боковую дверцу, и перед ними возникли металлические ступеньки. Гибсон машинально прошел несколько шагов, но посмотрел вперед, остановился и вскрикнул от удивления.

Там, где он стоял, лестница поднималась под обычным углом в сорок пять градусов. Потом она становилась круче и метрах в десяти шла вертикально. Но, несмотря на это, угол возрастал – как тут не испугаться! – пока лестница не загибалась назад и не уходила в неизвестность где-то наверху и сзади.

Услышав его крик, врач оглянулся и ободряюще хихикнул.

– Не всегда надо верить глазам, – сказал он. – Идите. Это нетрудно.

Гибсон неохотно двинулся вперед, и сразу же два ощущения поразили его. Во-первых, он становился все легче. Во-вторых, хотя лестница шла круче и круче сзади за ним, она лежала все под тем же углом в сорок пять градусов. Впереди, над ним, лестница чуть уходила в сторону, и, хотя она искривлялась, наклон ее не менялся. Вскоре Гибсон понял, в чем дело. Ощущение весомости давала центробежная сила – ведь Станция вращалась вокруг своей оси, – а по мере приближения к центру тяготение уменьшалось до нуля. Сама лестница обвивала ось особой спиралью – когда-то он знал ее научное название, – так что, несмотря на радиальное тяготение, наклон под ним оставался все тот же. К таким вещам работники космических станций быстро привыкают. Наверное, когда они возвращаются на Землю, им неприятно смотреть на обычную лестницу.

В конце лестницы слова «вниз» и «вверх» потеряли свой реальный смысл. Гибсон вошел в продолговатую цилиндрическую комнату, где не было ничего, кроме крест-накрест натянутых веревок; в дальнем ее конце сквозь иллюминатор врывался солнечный свет. Вскоре Гибсон увидел, что свет этот, как луч прожектора, обходит всю комнату, то исчезая, то появляясь в иллюминаторах. В первый раз чувства сообщили ему о том, что Станция действительно вращается, и он прикинул время вращения, заметив, через сколько секунд вернулось Солнце на свое место. «День» маленького искусственного мирка укладывался меньше чем в десять секунд; но этого было достаточно, чтобы создать ощущение нормальной весомости у внешних стен.

Продвигаясь за врачом по веревкам, Гибсон чувствовал себя пауком в лабиринте паутины. Наконец он достиг наблюдательного поста и понял, что они в конце какой-то трубы, параллельной оси Станции и выступающей вперед. Отсюда вид на звезды не закрывали ни пристройки, ни приборы.

– Я вас оставлю ненадолго, – сказал врач. – Здесь есть на что посмотреть, и плохо вам не станет. А если станет, вспомните, что внизу этой лестницы нормальное тяготение.

«Да, – подумал Гибсон, – и возвращение на Землю». Но он твердо решил пройти испытание и получить медицинскую справку.

Понять, что вращается Станция, а не Солнце и звезды, было совершенно невозможно. Приходилось просто верить. Звезды неслись так быстро, что удавалось ясно различить только самые яркие: а Солнце, когда Гибсон разрешил себе взглянуть на него, золотой кометой пронеслось мимо. Сейчас нетрудно было понять, почему люди так и не хотели верить, что вертится Земля, а не прочный свод небес.

Земля огромным полумесяцем закрывала полнеба. По мере того как Станция неслась по своей орбите, она медленно росла; минут через сорок она должна была стать полной, а еще через час – когда Станция войдет в конус ее тени – исчезнуть, закрыть Солнце черным щитом. Земля пройдет все фазы – до полноземлия и обратно – за два часа. Ощущение времени смещалось, как только он думал об этом. Привычные сутки, месяцы и времена года не значили здесь ничего.

Примерно в километре от Станции, ничем с ней не связанные, двигались вместе с ней три космолета: стреловидная ракета, на которой он прибыл с такими мучениями час назад; грузовик примерно в тысячу тонн, собирающийся на Луну; и, наконец, «Арес», свежеокрашенный, сверкающий, великолепный.

Гибсон так и не примирился с отказом от обтекаемых, узких космолетов, о которых мечтали в первой половине двадцатого столетия.

Мир принял эти гантели, он – нет. Конечно, он знал все их достоинства.

Обтекаемость не нужна ракете, которая не входит в соприкосновение с воздухом. Во избежание облучений двигатель должен находиться как можно дальше от команды; и вот два шара, соединенные длинной трубкой, оказались самым простым решением задачи.

«И самым уродливым», – подумал Гибсон. Но вряд ли это важно, если «Арес» всю свою жизнь проведет в космосе, где только звезды увидят его. По-видимому, он был уже заправлен и дожидался точно вычисленной секунды; когда оживут его двигатели, он рванется с орбиты и по длинной гиперболе понесется к Марсу.

В ту секунду он, Гибсон, будет уже на борту. Начнется наконец его Приключение; а ведь он никогда по-настоящему не верил, что это будет.

ГЛАВА 2

Рубка «Ареса» вмещала не больше трех человек, но, когда космолет выходил на орбиту и можно было стоять на стенах и потолке, здесь вполне умещались шестеро. Все они, кроме одного, бывали в космосе и знали свои обязанности. Однако первый рейс нового космолета – всегда важное событие. К тому же «Арес» был первым в мире пассажирским космолетом. Он был рассчитан на сто пятьдесят пассажиров и тридцать человек команды. Сейчас пропорция была обратная – команда из шести человек ждала единственного пассажира.

– Я все-таки не совсем понимаю, – сказал Оуэн Бредли, помощник капитана по электронике, – что нам полагается делать с этим типом?

Вообще кому это взбрело в голову?

– Мне, – сказал капитан Норден, проводя рукой по тому месту, где еще несколько дней назад красовались густые светлые волосы. (На космолетах редко бывают парикмахеры, и, хотя любителей поработать ножницами немало, всякий старается отсрочить тягостную минуту.) – Вы все, конечно, знаете мистера Гибсона?

Все ответили утвердительно, но не все с должным почтением.

– Ерунду пишет, – сказал доктор Скотт. – Теперь, во всяком случае.

«Марсианская пыль» была ничего себе, но устарела, устарела.

– Ты уж скажешь! – накинулся на него астрогатор Маккей. – Последние книжки – самые лучшие. Посерьезней и без ужасов.

Никто не ждал такого пыла от кроткого маленького шотландца. Но раньше чем кто-либо успел возразить, слово взял капитан Норден.

– Вот что, – сказал он, – тут не литературная дискуссия. Мистер Гибсон – знаменитый писатель, почетный гость, и мы его пригласили, чтоб он про нас написал. Дело не в рекламе («Как можно!» – насмешливо вставил Бредли), но, конечно, корпорация не желает, чтобы будущие пассажиры были… э… э… разочарованы. В конце концов, это действительно исторический рейс. Он заслуживает хорошей книги. Так что попытайтесь вести себя как следует. Ваша будущая слава, быть может, зависит от этих трех месяцев.

– Смахивает на шантаж, – сказал Бредли.

– Это уж как хочешь, – покладисто откликнулся Норден. – Конечно, я объясню Гибсону, что полный сервис будет у нас позже. Думаю, он поймет и не будет требовать завтрака в постель.

– А посуду мыть он будет? – практично спросил кто-то.

Раньше чем Норден справился с этой этической проблемой, на пульте зажужжало и послышался голос:

– Космическая станция-1 вызывает «Арес». Ваш пассажир прибывает на борт.

– Мы готовы, – сказал Норден и повернулся к команде:

– Увидит, бедняга, наши бритые макушки и подумает, что угодил в тюрьму. Пойди встреть его, Джимми.

Мартин Гибсон еще не совсем пришел в себя. В ракетке, доставившей его на «Арес», невесомость не мучила его. Но то, что он увидел в рубке капитана Нордена, ему не понравилось. Даже в условиях невесомости приятней притворяться, что где-то низ, а где-то верх. К несчастью, здесь думали иначе – двое членов команды висели наподобие сталактитов, а двое под странными углами торчали в воздухе; только капитан удовлетворял требованиям Гибсона. В довершение беды бритые головы придавали всем зловещий вид.

Воцарилось молчание. Команда осматривала Гибсона. Все узнали его сразу – читатели привыкли к его лицу за два последних десятилетия.

Сейчас ему шел пятый десяток. Он был невысокий, круглолицый, с резкими чертами лица; а когда он заговорил, оказалось, что у него глубокий, низкий голос.

– Это, – сказал капитан Норден, тыча рукой в потолок, – наш инженер, зовут его Хилтон. Это доктор Маккей, астрогатор – нет, не врач: доктор физики. А вот настоящий доктор, Скотт. Бредли, мой помощник по электронике. А Джимми Спенсер, который вас встретил, – наш сверхштатный. Думает стать капитаном, когда подрастет.

Гибсон не без удивления оглядел немногочисленную группу. Их было так мало – пятеро мужчин и юноша, почти мальчик. Вероятно, на его лице отразились эти мысли – капитан засмеялся:

– Немного нас, а? Не забывайте, что космолет почти полностью автоматизирован. Да и вообще в космосе никогда ничего не случается.

Гибсон внимательно оглядел тех, кто должен был стать на три месяца его единственными товарищами. Он не верил первому впечатлению, но всегда старался его запомнить; сейчас, увидев их впервые, он удивился – в них не было ничего особенного, если, конечно, не обращать внимания на позы и временное отсутствие волос. А ведь все они занимались делом, романтичнее которого не было на свете с тех пор, как последние ковбои сменили скакунов на вертолеты.

По сигналу, которого Гибсон не понял, члены команды один за другим выскользнули с волшебной легкостью в открытую дверь. Капитан Норден сел в кресло и предложил Гибсону сигарету; тот не сразу решился ее взять.

– Вы позволяете курить? – спросил он. – А как же кислород?

– Они бы взбунтовались, – рассмеялся Норден, – если б я не давал им курить три месяца. А кислорода на это уходит немного.

Гибсон подумал, что капитан Норден никак не укладывается в привычные литературные рамки. По лучшим – во всяком случае, по принятым – традициям капитан космолета – суровый старый волк, который полжизни провел в космосе и может с закрытыми глазами провести корабль через всю Солнечную систему. Когда он отдает приказ, команда вскакивает по стойке «смирно» (что нелегко в условиях невесомости), отдает честь и пулей несется выполнять задание. Но капитану «Ареса» не было сорока, и похож он был на преуспевающего чиновника. Дисциплины же Гибсон до сих пор не заметил. Позднее он обнаружил, что дисциплина на «Аресе» есть, только каждый сам отдает себе приказ.

– Значит, в космосе вы не были? – сказал Норден, пристально глядя на своего пассажира. – Что ж, вам удалось написать немало на основании… э… минимальных личных впечатлений.

Гибсон постарался беспечно рассмеяться.

– Да, – сказал он, – обычно считают, что писатели должны испытать все сами. В молодости я много читал о космических полетах и, как мог, старался передать местный колорит. Не забывайте, что последние пять лет я об этом почти не пишу. Странно, что мое имя связывают именно с космосом.

Норден не вполне поверил в его скромность – Гибсон не мог не знать, что именно книги о космосе создали ему славу.

– Время у нас земное, по Гринвичу, – продолжал капитан. – Ночью мы не работаем, вахты не несем – приборы действуют сами, пока мы спим.

Отчасти поэтому тут так мало народу. Пока что места хватает, у каждого отдельная каюта. У вас – пассажирская. Надеюсь, она вам понравится.

Сколько вам разрешили взять багажа?

– Сто килограммов.

– Сто килограммов?

Норден с трудом сдержался. Как всякий космонавт, он питал отвращение к лишнему грузу и не сомневался, что Гибсон взял уйму хлама. Ну что ж, это согласовано с компанией, и если груз не выше нормы, не ему сетовать.

– Я скажу Джимми, чтоб он отвел вас в вашу каюту, – сказал Норден.

– Он у нас вроде мальчика на побегушках. Многие так начинают – нанимаются в лунный рейс на время каникул. Джимми – парень смышленый.

Он уже кончил колледж.

Гибсон не удивился, что тут такой образованный мальчик на побегушках. Он пошел за Джимми, которого явно смущало его присутствие, в пассажирский отсек.

Каюта была крохотная, но хитроумное освещение и зеркальные стены делали ее больше, а койка на «день» превращалась в стол. Почти ничто не напоминало о невесомости, и путешественник сразу почувствовал себя как дома.

Следующий час Гибсон раскладывал пожитки и экспериментировал с кнопками. Особенно ему понравилось зеркальце для бритья, которое превращалось в иллюминатор. Он никак не мог понять, как это делается.

Разложив почти все, он лег на койку и пристегнулся ремнями.

Невесомость от этого не исчезла, но все же стало спокойней.

Тут, в маленькой комнатке, которая должна была стать его вселенной на ближайшие сто дней, он мог забыть разочарование и неприятности, которые омрачили его отъезд с Земли. Теперь беспокоиться было не о чем. В первый раз за долгое время он полностью препоручил свое будущее другим. Приглашения, лекции, договоры – все осталось на Земле.

Робкий стук разбудил его. Сперва Гибсон не понял, где он, потом все вспомнил и расстегнул ремни. Он еще плохо координировал движения и, пробираясь к двери, отскочил, как мяч, от стены, которую условились считать потолком. В дверях, переводя дух, стоял Джимми Спенсер.

– Капитан шлет привет, сэр, и спрашивает, не хотите ли вы поглядеть на старт.

– Конечно, хочу, – сказал Гибсон. – Подождите, сейчас возьму камеру.

С наблюдательной галереи, которая опоясывала «Арес», Гибсон впервые увидел звезды, не затемненные ни атмосферой, ни темным стеклом, – здесь, на ночной стороне корабля, солнечные фильтры были отодвинуты. В отличие от Станции «Арес» не вращался: система гироскопов удерживала его в одном положении, и звезды на его небе висели неподвижно. Увидев то, что он так часто и так тщетно пытался описать, Гибсон почувствовал, как трудно ему анализировать свои впечатления; а он ненавидел впечатления, которые нельзя пустить в дело. Как ни странно, не яркость и не количество звезд особенно его поразили. Он видел небо не хуже этого со стратолета или с горных вершин; но никогда раньше он не чувствовал с такой остротой, что звезды окружают его, что они рассыпались до самого горизонта, которого он лишился, и даже ниже, под ногами.

Станция-1 сложной сверкающей игрушкой плавала почти рядом, и не было способа определить расстояние – чувство перспективы исчезло.

Удивительно близко послышался голос:

– Сто секунд до старта. Примите нужное положение.

Гибсон машинально напрягся и повернулся к Джимми. Но раньше чем он сформулировал вопрос, его проводник бросил: «Я сейчас!» – и куда-то нырнул. Гибсон остался один.

Следующие полторы минуты тянулись до отвращения долго, только голос мерно отсчитывал время, Голос был незнакомый – наверное, прокручивали запись:

– Двадцать секунд до старта.

– Десять секунд до старта.

– Пять секунд… Четыре… Две… Одна…

Что-то очень мягко подхватило Гибсона, и он заскользил по изогнутой, усеянной иллюминаторами стене. Не верилось, что вернулись низ и верх. Совершенно не ощущалось то безжалостное резкое ускорение, которое сопровождает старт химических ракет, – «Арес» мог разгоняться сколь угодно долго, выходя с нынешней орбиты на гиперболу, которая приведет его к Марсу.

Гибсон быстро приспособился к новой обстановке. Ускорение было маленькое – он весил сейчас килограмма четыре и мог двигаться как хотел. Станция не сдвинулась, и только через минуту он понял, что «Арес» медленно удаляется от нее. Спохватившись, он вспомнил о своей камере, но, пока он решал, какую брать выдержку для шарика, сверкающего на густо-черном фоне, Станция очутилась далеко, и ее нельзя было отличить от звезд. Когда она исчезла совсем, Гибсон перебрался на дневную сторону, чтобы снять родную планету. Земля повисла тонким полумесяцем, слишком большим, чтобы уместиться в кадре.

Как он и ждал, она медленно прибывала – «Арес» делал еще один виток.

«Вот, – подумал Гибсон, – внизу вся моя жизнь и все мои предки, от первого комочка слизи в первобытном океане. Ни один мореплаватель, покидающий родную землю, не оставлял позади так много. Там – вся земная история. Скоро я смогу закрыть ее мизинцем».

Так думал Гибсон на галерее, когда через час с небольшим «Арес» достиг расчетной скорости и освободился от земного притяжения. Нельзя было определить, когда же наступил и миновал этот миг – Земля по-прежнему занимала все небо, а двигатели все так же рокотали вдали.

Только через десять часов их можно было выключить на все время полета.

Когда эти часы прошли, Гибсон спал. Внезапная тишина и полная потеря весомости разбудили его; он сонно оглядел темную каюту и увидел точечный узор в раме иллюминатора. Как и следовало ожидать, звезды были совершенно неподвижны. Не верилось, что «Арес» мчится от земной орбиты с такой скоростью, что даже Солнце не может его удержать.

Не совсем проснувшись, Гибсон потуже затянул ремни. Он знал, что в ближайшие сто дней не почувствует собственного веса.

ГЛАВА 3

Тот же звездный узор заполнял иллюминатор, когда гулкие, как колокол, радиосигналы пробудили Гибсона от крепкого, без сновидений сна. Он торопливо оделся и поспешил вниз, на галерею – ему не терпелось узнать, где теперь Земля.

Конечно, жителю Земли странно видеть на небе два полумесяца. Но они были тут вместе, оба в первой четверти, один вдвое больше другого.

Гибсон знал, что увидит и Луну и Землю, и все же не сразу понял, что его родная планета меньше и дальше, чем Луна.

К сожалению, «Арес» проходил не слишком близко от Луны, но и так она была здесь раз в десять больше, чем у нас, на земном небе. Вдоль линии, отделяющей день от ночи, ясно проступали кратеры; еще не освещенная часть диска смутно серела в отраженном Землею свете; а на ней – Гибсон резко подался вперед, не веря своим глазам, – да, на этой холодной поверхности светлячками мерцали точки, которых раньше не было. Огни первых лунных городов сообщали людям, что после миллионов лет ожидания жизнь пришла и на Луну.

Вежливый кашель прервал его размышления. Потом кто-то невидимый сказал совсем просто:

– Не зайдет ли мистер Гибсон в кают-компанию? Кофе еще не остыл, и пшеничные хлопья не все съели.

Такого с ним не бывало. Он совершенно забыл о завтраке.

Когда с виноватым видом он вошел в кают-компанию, команда горячо спорила о сравнительных достоинствах различных типов космолета.

Говорил доктор Скотт (позже Гибсон обнаружил, что так бывало всегда) – по-видимому, человек возбудимый, легко теряющий самообладание. Его главным противником был суховатый, скептический Бредли, которому явно нравилось его поддразнивать. Иногда в бой вступал Маккей; маленький математик говорил быстро, четко, чуть педантично, и Гибсон подумал, что его настоящее место не здесь, а в профессорской.

Капитан Норден поддерживал то одну, то другую сторону, не давая никому из спорщиков взять перевес. Юный Спенсер уже работал, а Хилтон сидел тихо и смотрел на остальных с явным интересом. Его лицо было навязчиво знакомо Гибсону. Где он мог его видеть? Ах, Господи, как же он забыл! Ведь это тот самый Хилтон! Гибсон оторвался от еды, повернулся в кресле и уставился на человека, который привел «Арктур» на Марс после величайшего подвига в истории космонавтики. Только шесть человек побывали на Сатурне, и только трое из них живы. Хилтон стоял когда-то на далеких лунах, чьи имена звучат как заклинания: Титан, Энцелад, Тефия, Рея, Диона; он видел блеск колец, слишком симметричных и совершенных, чтобы быть естественными. Он – в прямом смысле этих слов – побывал на краю света и вернулся в уютное тепло внутренних планет. «Да, – подумал Гибсон, – хотел бы я с ним потолковать…»

Спорщики выплыли на свои посты, а Гибсон мысленно еще вращался вокруг Сатурна, когда капитан Норден придвинулся ближе и прервал его мечтания:

– Не знаю ваших планов, но, думаю, вам интересно осмотреть наш космолет. В конце концов именно с этого начинают в ваших книгах.

Гибсон машинально улыбнулся. Он боялся, что еще не скоро перестанут поминать его прошлое.

– Да-да. Так легче всего объяснить читателю устройство космолета и передать местный колорит. К счастью, теперь уже не требуют описания космолета. А вот в шестидесятых, когда я начал писать про космонавтику, приходилось откладывать завязку на тысячу слов и описывать, как налажена связь в космосе, как работает атомный двигатель и так далее.

– Значит, – с обезоруживающей улыбкой сказал Норден, – мне мало придется объяснять вам.

Гибсон чуть не покраснел.

– Я буду вам благодарен, если вы мне все покажете, – сказал он.

– Ладно, – ухмыльнулся Норден. – Начнем с рулевой рубки. Ну, полетели.

Следующие два часа они летали по лабиринтам коридоров, которые, подобно артериям, пронизывали шарообразное тело «Ареса». Космолет был разделен широтами, как глобус. На севере находились рабочие помещения и каюты космонавтов. На экваторе – большая кают-компания, занимающая весь поперечник шара, и – поясом – наблюдательная галерея. Южное полушарие занимали запасы горючего и приборы. Теперь, когда «Арес» выключил двигатели, северное полушарие было обращено к Солнцу, а необитаемый юг остался в тени. На Южном полюсе была надежно запечатанная дверца с табличкой: «Открывать только по приказу капитана». За дверцей тянулась стометровая труба, соединяющая основной шар со вторым, поменьше. Сперва Гибсон не понял, для чего тут дверь, если ни один человек никогда в нее не войдет; но вспомнил, что существуют и роботы Комиссии по атомной энергии.

Как ни странно, удивительней всего оказались не технические чудеса – Гибсон ожидал их встретить, – а пустые пассажирские каюты, плотно пригнанные ячейки, занимавшие весь умеренный пояс северного полушария.

Они ему не понравились. Дом, куда никто еще не входил, бывает порой тоскливее покинутых развалин, где хоть когда-то была жизнь. Здесь, в гулких коридорах, освещенных проникавшим сквозь стены голубоватым и холодным солнечным светом, охватывало безнадежное ощущение пустоты.

Гибсон вернулся к себе совершенно измотанный и умственно и физически. Норден – вероятно, не без умысла – оказался даже слишком добросовестным гидом. Да, хотел бы Гибсон знать, что думают эти люди о его творчестве! Конечно, рано или поздно придется работать; но пока его машинка была еще в багаже, и он ее не видел. Ему представилось было, что на ней – ярлык: «В космосе не требуется». Но он мужественно преодолел искушение. Как большинству писателей, живущих не только литературным трудом, ему было труднее всего сесть за работу. Но стоило ему начать – и все шло как по маслу… иногда.

Его отпуск продолжался целую неделю. К концу седьмого дня Земля была всего лишь самой сверкающей из звезд, а потом и совсем исчезла в ослепительном блеске Солнца. Теперь нелегко было поверить, что где-то, кроме маленькой вселенной «Ареса», есть жизнь. И команда состояла уже не из Нордена, Хилтона, Маккея, Бредли и Скотта, а из Джона, Фреда, Энгюса, Оуэна и Боба.

Он узнавал их все лучше, хотя Хилтон и Бредли относились к нему настороженно и он не мог их раскусить. У каждого был свой нрав, и чуть ли не каждый считал себя умнее прочих. Гибсон догадывался, что не один из них получил высшую оценку по шкале интеллектуальных испытаний, и нередко смущался, вспоминая команды своих книжных космолетов. Грэхем, любимый его герой, отличался упорством (он выдержал полминуты без скафандра в безвоздушном пространстве) и выпивал по бутылке виски в день. Но доктор Энгюс Маккей, член Международного астрономического общества, сидел в уголке и читал комментированное издание «Кентерберийских рассказов», потягивая молоко из тубы.

Как многие писатели пятидесятых – шестидесятых годов, Гибсон в свое время положился на аналогию между кораблями космическими и кораблями морскими – во всяком случае, между их командами. Сходство было, конечно, но различий оказалось много больше. Это можно было предвидеть, но популярные писатели середины века пошли по линии наименьшего сопротивления и попытались приспособить не к месту традиции Мелвилла. На самом же деле в космосе требовался технический уровень повыше, чем в авиации. Такой вот Норден, прежде чем получить космолет, провел пять лет в училище, три – в космосе и снова два в училище.

Гибсон спокойно играл в дротики с доктором Скоттом, когда первое возбуждение полета внезапно охватило его. Немного есть комнатных игр, в которые можно играть в космосе; долго играли в карты и шахматы, пока какой-то англичанин не догадался, что в условиях невесомости лучше всего метать дротики. Дистанцию между игроком и мишенью увеличивали до десяти метров. В остальном игра подчинялась правилам, установленным в английских кабаках несколько веков назад. Гибсон очень радовался, что играет так ловко. Он почти все время побеждал Скотта, хотя тот выработал свою, усовершенствованную и мудреную технику: тщательно устанавливал дротик в воздухе, отступал на два шага и только потом посылал в цель. Сейчас Скотт уверенно целился в двадцатку, как вдруг в кают-компанию вплыл Бредли с радиограммой в руке.

– Как ни странно, – сказал он, – за нами погоня.

Все уставились на него. Маккей первый пришел в себя.

– Конкретней, – сказал он.

– За нами гонится курьер, черт его дери! С Внешней Станции пустили.

Догонит через четыре дня. Они хотят, чтоб я его перехватил радиолучом, когда он будет проходить мимо. Но на таком расстоянии вряд ли удастся.

Боюсь, он пройдет за сто тысяч километров.

– Чего это они? Кто-нибудь забыл зубную щетку?

– Да нет, что-то медицинское. Посмотри, доктор.

Доктор Скотт внимательно прочитал радиограмму.

– Занятно. Они думают, что открыли средство от марсианской лихорадки. Какая-то сыворотка. Из Пастеровского института. Наверное, они в ней уверены, если такую спешку развели.

– Ради Бога, что за курьер? Какая еще лихорадка? – не выдержал наконец Гибсон.

Доктор Скотт ответил раньше всех:

– Это не марсианская болезнь. По-видимому, мы сами заносим туда какой-то микроб, а ему нравится тамошний климат. Вроде малярии – люди умирают редко, но убытки огромные. За год процент человекочасов…

– Спасибо большое. Вспомнил. А курьер?

В разговор вступил Хилтон:

– Скоростная автоматическая ракета. Управляется по радио. Она перебрасывает грузы между станциями или гонится за космолетами, если они что-нибудь оставили. Когда она попадает в сферу действия передатчика, луч притягивает ее к космолету. Эй, Боб! – обратился он к врачу. – Почему они не запустили ее прямо на Марс? Она бы долетела гораздо раньше нас.

– Пассажиры на ней капризные. Я должен высеять культуры и нянчиться тут с ними. Помнится, что-то в этом роде я делал у себя в больнице.

– А может, – неожиданно сострил Маккей, – вылезем, нарисуем на обшивке красный крест?

Гибсон о чем-то думал.

– Мне казалось, – сказал он наконец, – что на Марсе очень здоровая жизнь, и физически и духовно.

– Не верьте книгам, – сказал Бредли. – Я вообще не понимаю, почему все так рвутся на Марс. Там все плоско, там холодно, и еще эти несчастные голодные растения, прямо из Эдгара По. Всаживаем миллионы, а не получили пока ни гроша. Каждого, кто туда едет по собственной воле, надо освидетельствовать. Конечно, я не вас имел в виду.

Гибсон улыбнулся. Он научился принимать цинизм Бредли только на десять процентов; однако он никогда не был уверен, действительно ли в шутку тот задевает его. Но капитан Норден яростно взглянул на своего помощника:

– Я должен был вас предупредить, Мартин, что мистеру Бредли не нравится Марс. Но такого же невысокого мнения он и о Земле, и о Венере. Так что не огорчайтесь.

– Я и не огорчаюсь, – улыбнулся Гибсон. – Я только хотел бы знать…

– Что? – забеспокоился Норден.

– О мистере Бредли он тоже невысокого мнения?

– Как ни странно, да, – ответил Норден. – Во всяком случае, тут он не ошибается.

– Тронут, – немного растерянно проворчал Бредли. – Удалюсь в уединенную башню и сочиню подходящий ответ. А ты, Мак, установи координаты курьера и сообщи мне, когда он подойдет поближе.

– Ладно, – рассеянно сказал Маккей, не отрываясь от Чосера.

ГЛАВА 4

Следующие несколько дней Гибсон был занят своими делами и не принимал участия в небогатой событиями общественной жизни «Ареса».

Совесть заела его, как всегда, когда он отдыхал больше недели, и сейчас он усердно работал.

Он вытащил машинку, и она заняла почетное место в его каюте. Листы валялись повсюду – Гибсон не отличался аккуратностью, – и приходилось прикреплять их ремнями. Особенно много возни было с копиркой – ее затягивало в вентилятор. Но Гибсон уже обжился в каюте и лихо справлялся со всеми мелочами. Он сам удивлялся, как быстро невесомость становится бытом.

Оказалось, что очень трудно передать на бумаге впечатления от космоса. Нельзя написать «космос очень большой» и на этом успокоиться.

Он не лгал в прямом смысле слова; однако те, кто читал его потрясающее описание Земли, катящейся в бездну позади ракеты, не заметили, что писатель в то время пребывал в блаженном небытии, которое сменилось отнюдь не блаженным бытием.

Он написал две-три статьи, которые могли хоть на время утешить его литературного агента (она посылала радиограммы одна другой строже), и отправился на север, к радиорубке. Бредли принял странички без энтузиазма.

– Каждый день будете носить? – мрачно спросил он.

– Надеюсь. Но боюсь, что нет. Зависит от вдохновения.

– Здесь, наверху страницы второй, много причастий.

– Прекрасно. Очень их люблю.

– На третьей странице вы написали «центробежный» вместо «центростремительный».

– Мне платят за слово, так что очень благородно с моей стороны употреблять такие длинные, а?

– На странице четвертой две фразы подряд начинаются с «но».

– Вы будете передавать или мне попробовать самому?

Бредли ухмыльнулся:

– Хотел бы я посмотреть! А серьезно – советую вам употреблять черную ленту. Синяя не контрастна. Пока что передатчик с этим справится, но, когда отойдем дальше, буквы будут нечеткие.

Пока они препирались, Бредли заправлял страничку за страничкой в окно передатчика. Гибсон зачарованно смотрел, как они исчезали в утробе аппарата и через пять секунд падали в корзинку. Нелегко было представить, что твои слова мчатся в космосе, каждые три секунды удаляясь на миллион километров.

Он еще собирал свои листки, когда на пультах, в гуще циферблатов и тумблеров, покрывавших всю стену рубки, зажужжал зуммер. Бредли кинулся к одному из своих приемников и стал очень быстро делать что-то непонятное. Из громкоговорителя вырывался яростный визг.

– Курьер нас догнал, – сказал Бредли. – Только он далеко. На глазок, пройдет в ста тысячах километров.

– Что можно сделать?

– Очень немного. Я включил маяк. Если курьер поймает наши сигналы, он автоматически подтянется к нам.

– А если не поймает?

– Тогда уйдет из Солнечной системы. Скорости у него достаточно, чтоб ускользнуть от Солнца. У нас тоже.

– Очень рад. А сколько нам времени для этого нужно?

– Для чего?

– Чтоб уйти из системы.

– Года два, наверно. Спросите Маккея. Я не могу ответить на все вопросы. Я не персонаж из вашей книги.

– Еще не поздно, – мрачно сказал Гибсон и выплыл из рубки.

Приближение курьера внесло в жизнь «Ареса» необходимое разнообразие. Веселая беспечность первых дней прошла, и путешествие уже становилось на редкость монотонным. Заключать пари по поводу курьера предложил доктор Скотт, но банк держал капитан Норден. По вычислениям Маккея, ракета должна была пролететь примерно в ста двадцати пяти тысячах километров с возможной ошибкой в плюс-минус тридцать тысяч. Большинство называло близкие цифры, но некоторые пессимисты, не веря Маккею, дошли до четверти миллиона. Ставили не на деньги, а на более полезные вещи: на сигареты, конфеты и прочую роскошь. В рейс разрешали брать немного, и все это ценилось куда больше, чем клочки бумаги со знаками. Маккей даже внес в банк бутылку шотландского виски. Он говорил, что не пьет, а везет ее на Марс земляку, который никак не может слетать в Шотландию. Никто ему не верил – и зря: примерно так оно и было.

– Джимми!

– Да, капитан!

– Кислородные индикаторы проверил?

– Так точно, капитан! Все в порядке.

– А как запоминающее устройство, которое ученые нам подсунули?

Работает?

– Урчит, сэр. Как и раньше.

– Ладно. В кухне прибрал? У Хилтона молоко сбежало.

– Прибрал, сэр.

– Значит, все сделал?

– Кажется, все, но я хотел…

– Прекрасно. У меня для тебя интересное дело. Мистер Гибсон желает припомнить астронавтику. Конечно, каждый из нас мог бы ему все рассказать. Но… э… ты кончил позже остальных и не забыл еще, что трудно для начинающего, а мы слишком многое принимаем как должное. Я уверен, что ты справишься.

Джимми мрачно выплыл из рубки.

– Войдите, – сказал Гибсон, не отрывая глаз от машинки.

Дверь открылась, и в комнату вплыл Джимми Спенсер.

– Вот, мистер Гибсон. Я думаю, в этой книге вы все найдете. Это «Введение в астронавтику» Ричардсона. – Он положил томик перед Гибсоном.

Тот с интересом принялся листать тонкие странички; но интерес тут же испарился: количество слов на страницу быстро уменьшалось. Книгу он отложил, дойдя до страницы, где было написано только: «Подставим расстояние из уравнения 15.3 и получим…» Дальше шли цифры и знаки.

– А попроще у вас нету? – спросил он, не желая огорчать Джимми.

Он немного удивился, когда Спенсера приставили к нему, но у него хватило ума понять причину. Всякий раз когда попадалась работа, которую никто не хотел делать, ее сваливали на Джимми.

– Что вы, она очень простая! Вы бы посмотрели книги Маккея. Каждое уравнение на две страницы.

– Ну что ж, спасибо. Я вам скажу, если чего не пойму. Лет двадцать не нюхал математики, а раньше очень ее любил… Если книжка вам понадобится, скажите.

– Это не к спеху, мистер Гибсон. Я теперь ею почти не пользуюсь.

– Да, хочу вас спросить. Многие еще боятся метеоров, и меня просили дать последние сведения в этой области. Очень они опасны?

Джимми подумал.

– Я, конечно, могу вам сказать приблизительно. Но лучше спросить Маккея. У него точные таблицы.

– Ладно, спрошу.

Гибсон мог позвонить Маккею, но грешно было упустить случай полениться. Маленький астрогатор играл, как на рояле, на большой электронно-счетной машине.

– Метеоры? – сказал Маккей. – Что ж, интересная тема. Боюсь, много про них выдумывают. Еще недавно считали, что космолет превратится в решето, как только выйдет за пределы атмосферы.

– Многие и сейчас считают, – сказал Гибсон. – Во всяком случае, не все уверены в безопасности большого пассажирского путешествия.

Маккей недовольно хмыкнул:

– Молния гораздо опасней. Самый большой метеор меньше горошины.

– В конце концов попортили же они космолет.

– Вы имеете в виду «Королеву звезд»? Ну знаете, один несчастный случай за пять лет – это еще ничего! Ни один космолет не погиб из-за них.

– А «Паллада»?

– Никто не знает, что с ней было. Принято думать, что это метеоры.

Надо сказать, эксперты иного мнения.

– Значит, могу сказать читателям, чтоб они не беспокоились?

– Да. Конечно, есть пыль…

– Пыль?

– Ну, если вы подразумеваете под метеорами крупные тела, от двух миллиметров и выше, беспокоиться нечего. А вот с пылью много хлопот, особенно на станциях. Каждые два-три года приходится вылезать наружу и чинить оболочку.

Это не очень понравилось Гибсону, и Маккей поспешил его успокоить.

– Беспокоиться совершенно нечего, – заверил он. – Небольшая утечка всегда есть. Воздушная система легко это выправляет.

Каким бы занятым ни был или ни хотел казаться Гибсон, он всегда находил время побродить по гулким лабиринтам космолета или посмотреть на звезды с галереи. Чаще всего он ходил туда во время концерта. В 15:00 оживали каналы связи, и целый час земная музыка заполняла пустынные переходы «Ареса». Программу выбирали по очереди; и вскоре все легко отгадывали, кто именно заказывал концерт. Норден любил оперу и легкую классическую музыку, Хилтон предпочитал Бетховена или Чайковского. Маккей и Бредли глубоко их презирали и упивались атональными какофониями, которые никто, кроме них, не понимал и понимать не хотел. Фонотека была огромная, библиотека – еще больше, так что читать и слушать можно было всю жизнь без повторений. Четверть миллиона книг и несколько тысяч музыкальных произведений – все в электронной записи – терпеливо ожидали, когда их вызовут к жизни.

Гибсон сидел на галерее и подсчитывал, сколько Плеяд может различить невооруженным глазом, как вдруг что-то просвистело у него над ухом, с визгом вонзилось в стену и затрепетало, как стрела. Тут он увидел, что вместо наконечника у стрелы большая резиновая присоска, а вместо оперения длинная тонкая нить, уходящая в неизвестность. Он обернулся и обнаружил доктора Скотта, который двигался по этой нити, словно предприимчивый паук.

Гибсон задумался, что бы сказать поехидней, но, как всегда, доктор начал первым.

– Здорово, а? – сказал он. – Бьет на двадцать метров. А весит полкило. Вернусь на Землю – запатентую.

– А что это? – смиренно спросил Гибсон.

– Господи, неужели не понятно? Представьте, что вы хотите перебраться с одного места на другое. Выстрелите этой штукой в любую точку плоской поверхности и лезьте по веревке. Якорь – высший сорт!

– А разве мы сейчас плохо передвигаемся?

– Когда пробудете с мое в космосе, – мрачно сказал Скотт, – поймете, что плохо. У нас тут хоть есть за что держаться. А представьте себе, что вы должны пройти всю пустую комнату. Вы знаете, на что обычно жалуются космические врачи? На вывихи. Можно даже застрять в воздухе. Я, например, застрял на Третьей станции, в большом ангаре. Ближайшая стена была в пятнадцати метрах, и я не мог до нее добраться.

– А вы не могли плюнуть? – важно сказал Гибсон. – Я думал, так обычно выходят из затруднения.

– Попробуйте. И вообще это негигиенично. Знаете, что мне пришлось сделать? Я был, как всегда, в одних шортах. И вот высчитал, что они составляют примерно одну сотую моей массы и, если я их отшвырну со скоростью тридцати метров в секунду, я достигну стены через минуту.

– Так вы и сделали?

– Да. Но как раз в то время директор показывал жене станцию.

Надеюсь, теперь вы понимаете, почему мне приходится работать на такой посудине.

– Мне кажется, вы выбрали не свое дело, – ликовал Гибсон. – Вам надо было пойти по моим стопам.

– Насколько я понимаю, вы мне не верите, – огорчился Скотт.

– Не верю – это еще мягко сказано. Ну ладно, давайте посмотрим вашу штуку.

Скотт дал ему «штуку». Она оказалась воздушным пистолетом; к присоске была приделана длинная нейлоновая нить.

– Прямо…

– Если вы скажете; «прямо духовое ружье», мне придется констатировать эпидемию. Уже трое говорили.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Гибсон и вернул пистолет гордому изобретателю. – Кстати, как там Оуэн? Установил связь с этим курьером?

– Нет, и вряд ли установит. Мак говорит, он пройдет в ста сорока пяти тысячах. Вот свинство! Другого космолета на Марс не будет несколько месяцев. Потому они так и хотели нас поймать.

– Занятный человек ваш Оуэн, а? – не совсем последовательно сказал Гибсон.

– Он совсем не так плох, как кажется. Не верьте, что он отравил жену. Она сама спилась, – со вкусом сказал Скотт.

Оуэн Бредли, доктор физических наук, член многих научных обществ, пребывал в унынии. Как все на «Аресе», он относился к своему делу серьезно и с жаром, хотя над ним и подсмеивались. Последние полсуток он не покидал радиорубки: он ждал, что сигналы курьера изменятся, сообщая о том, что сигнал «Ареса» принят и маленькая ракета меняет курс. Но изменений не было. В сущности, их и не могло быть – небольшой радиомаяк, который притягивал такие ракеты, обладал радиусом действия только в двадцать тысяч километров. Обычно этого хватало; но курьер был дальше.

Бредли соединился с Маккеем:

– Что нового, Мак?

– Особенно близко не подойдет. Сейчас он в ста пятидесяти тысячах километров, движется почти параллельно. Ближе всего будет часа через три – в ста сорока четырех тысячах километров. Я проиграл пари, а все мы, по-видимому, упустили курьера.

– Боюсь, что ты прав, – проворчал Бредли. – Но посмотрим, посмотрим… Я иду в мастерскую.

– Зачем?

– Хочу соорудить одноместную ракету и погнаться за курьером. У Мартина в книге это заняло бы полчаса. Иди помоги мне.

Маккей был ближе к экватору, чем Бредли, и прибыл на Южный полюс первым. Там он растерянно ждал, пока не явился Бредли, увешанный кабелем, который он взял со склада, и быстро изложил свой план.

– Надо было раньше додуматься. Но это дело хлопотное, а я, знаешь, всегда надеюсь до последнего. Наш маяк, как на беду, дает сигналы во всех направлениях. Что ему, в сущности, делать, если мы не знали, с какой стороны будет цель? Сейчас я попробую соорудить направленную антенну и запузырить туда всю мощность.

Он набросал незамысловатую антенну и объяснил все Маккею.

– Вот этот диполь – излучатель как таковой. Остальные – направляют и отражают луч. Старомодно, конечно, зато легко смастерить и свое дело сделает. Позови Хилтона, если сам не управишься. Сколько тебе надо времени?

Хотя Маккей был человек книжный, у него были поистине золотые руки.

Он взглянул на чертеж и на кипу материалов.

– Примерно час, – сказал он, принимаясь за работу. – Куда ты сейчас идешь?

– Вылезу наружу и распотрошу маяк. Как только управишься, тащи антенну к тамбуру, ладно?

Маккей плохо разбирался в радиотехнике, но достаточно хорошо понял, что задумал Бредли. Сейчас маленький маяк «Ареса» посылал сигналы во все стороны. Бредли решил направить луч только на курьера, увеличив тем самым его мощность во много раз.

Примерно через час Гибсон наткнулся на Маккея, – тот тащил по космолету клубок проводов, разделенных пластиковыми стержнями, – уставился на него и поплыл за ним к тамбуру, где нетерпелива ждал Бредли в неуклюжем скафандре с откинутым шлемом.

– Какая звезда ближе всего к курьеру? – спросил Бредли.

Маккей быстро прикинул.

– У эклиптики его нет, – проворчал он. – Последние цифровые данные у меня были… минуточку… склонение около пятнадцати градусов к северу, прямое восхождение – около четырнадцати часов. Я думаю, это будет… никак не могу все запомнить… где-нибудь в созвездии Волопаса. Да! Недалеко от Арктура. Не больше чем в десяти градусах.

Сейчас посчитаю точно.

– Для начала сойдет. В крайнем случае повожу лучом. Кто сейчас в радиорубке?

– Норден и Фред. Я им звонил, и они дежурят. Я буду держать с тобой связь.

Бредли опустил шлем и исчез в тамбуре. Гибсон с завистью смотрел на него. Он мечтал выйти в скафандре, но, сколько он ни просил Нордена, тот говорил, что это против правил. Скафандр был очень сложный, не ровен час – ошибешься, и придется устраивать похороны в не слишком пригодных для того условиях.

Когда Бредли выскользнул в космос, он не тратил времени на любование звездами. Он медленно двинулся вдоль обшивки и добрался до отодвинутой пластины. В ослепительном солнечном свете сверкала сеть проводов и кабелей; один провод был перерезан. Бредли наскоро, временно, соединил концы, удрученно качая головой: вышло неважно, половина тока пойдет обратно на передатчик. Потом нашел Арктур, направил туда луч, поводил им и включил связь.

– Ну как? – тревожно спросил он.

Из динамика послышался унылый голос Маккея:

– Никак. Соединяю тебя с ребятами.

Норден подтвердил:

– Сигналит еще, но нас не узнал.

Бредли удивился. Он был уверен в успехе; на худой конец, луч маяка должен был удлиниться раз в десять. Еще несколько минут он водил лучом. Сейчас он уже различал маленькую ракету, которая несла драгоценный, необычный груз к пределам Солнечной системы и дальше, в бесконечность.

Он снова соединился с Маккеем.

– Слушай, Мак, – быстро сказал он. – Проверь его координаты, потом иди сюда, постреляй сам. А я пойду поковыряюсь в передатчике.

Маккей сменил его, и Бредли поспешил в рубку. Гибсон и вся команда мрачно топтались у контрольного аппарата, откуда вырывался до отчаяния бесстрастный свист.

Куда делись вялые, почти кошачьи движения Бредли? Он выключал цепи одну за другой и присоединял их к распределительной доске. За несколько минут он присоединил провода к самой середине передатчика.

– Ты разбираешься в этих курьерах? – спросил он Хилтона. – Сколько времени ему нужно получать наш сигнал, чтобы свернуть к нам?

– Это зависит от его относительной скорости и от многого другого.

Так что минут десять, не меньше.

– А потом неважно, работает маяк или нет?

– Да. Как только он повернет к нам, маяк не нужен. Конечно, надо послать сигналы, когда он будет рядом, но это нетрудно.

– А сколько времени он будет сюда идти, если я поймаю его?

– Дня два, а может, и меньше. Что ты там крутишь?

– Усилители этого передатчика рассчитаны на семьсот пятьдесят вольт. Я подключаю к нему питание на тысячу вольт – вот и все. Это ненадолго, зато сердито, – мы удвоим или даже утроим мощность.

Он вызвал Маккея, который, не зная, что передатчик выключали, прилежно целился в Арктур, словно космический Вильгельм Телль.

– Эй, Мак, как ты там?

– Я совершенно окостенел, – с достоинством ответил Маккей. – Сколько ты еще…

– Сейчас начинаем. Пошло.

Бредли повернул выключатель. Гибсон ждал, что полетят искры, и был разочарован. Ничего не изменилось; но Бредли знал лучше и, глядя на шкалу, кусал губы.

Радиоволнам понадобилось полсекунды, чтоб донести сигнал до крохотной ракеты. Но прошло полсекунды и еще полсекунды – достаточно времени для ответа, – однако звук был все тот же. Вдруг посвистывание прекратилось. Все притихли. В ста пятидесяти тысячах километров от них робот разбирался в новой информации. Наверное, он минут пять собирался с мыслями; и вот что-то запищало снова, но теперь иначе:

«бип-бип-бип».

Бредли сдерживал энтузиазм команды.

– Рано, рано, – говорил он. – Помните: он должен получать сигнал десять минут подряд, чтобы изменить курс. – И тревожно посмотрел на свои приборы, прикидывая, сколько времени вытянет нагрузка.

Они продержались семь минут, но у Бредли были наготове запасные, и он подключил их секунд за двадцать. Эти, новые, еще работали, когда звук изменился снова, и со вздохом облегчения Бредли выключил маяк.

– Иди сюда! – позвал он Маккея. – Все.

– Слава Богу. Я чуть не получил солнечный удар. И руки-ноги затекли, пока я тут натягивал свой купидонов лук.

– Когда кончите радоваться, – сказал Гибсон, который наблюдал с интересом, но не все понимал, – может, вы изложите мне в нескольких отточенных фразах, как вы проделали этот фокус?

– Сконцентрировали луч и перегрузили передатчик.

– Да, я знаю. А почему вы его выключили?

– Контрольные приборы сработали, – начал Бредли тоном философа, беседующего с отсталым ребенком. – Первый сигнал сообщил нам, что он принял нашу волну, и мы поняли, что он автоматически поворачивается к нам. Это заняло несколько минут. А когда он кончил, он выключил двигатели и послал второй сигнал. Он еще на прежнем расстоянии, конечно, но повернут к нам и подойдет дня через два. Тогда я опять включу маяк. Подтянем его на километр или даже меньше.

Сзади раздался вежливый кашель.

– Простите, сэр, но я хочу вам напомнить… – начал Джимми.

Норден засмеялся:

– Ладно, заплачу. Вот ключи. Шкаф двадцать шесть. А на что тебе бутылка виски?

– Я думал продать ее доктору Маккею.

– Мне кажется, – сказал Скотт, строго глядя на Джимми, – такое дело надо отпраздновать…

Но Джимми уже не слышал – он выплыл за выигрышем.

ГЛАВА 5

– Час назад у нас был один пассажир, – сказал доктор Скотт, внося на руках, как ребенка, длинный металлический ящик, – а теперь – несколько миллиардов.

– Как по-вашему, не повредило им путешествие? – спросил Гибсон.

– Кажется, термостаты работали хорошо, все должно быть в порядке. Я уже приготовил культуру, сейчас их пересажу, пускай отдыхают до Марса.

Гибсон отправился на ближайший наблюдательный пост. У самой воздушной камеры висело длинное тело курьера, и мягкие кабели расходились от него, как щупальца глубоководного чудища. Когда радиолуч притянул ракету на несколько километров, Хилтон и Бредли взяли кабель, вылезли наружу и заарканили ее. Затем лебедки подтянули ракету вплотную.

– А что с ней теперь будет? – спросил Гибсон капитана.

– Вытащим приборы, а каркас оставим в космосе. Не стоит тратить горючее, чтобы тащить его на Марс. Так что у нас будет маленькая луна – до тех пор, пока не начнем разгоняться.

– Как собака у Жюля Верна.

– Где это? «Из пушки на Луну»? Не читал. Пробовал, правда, но не смог. Что может быть нуднее вчерашней научной фантастики? А у Жюля Верна – позавчерашняя.

Гибсон счел нужным заступиться за свою профессию.

– По-вашему, у научной фантастики нет литературной ценности?

– Вот именно! Иногда, поначалу, она приносит пользу. Но для следующего поколения она непременно становится старомодной. Вспомните, что стало с романами о космических полетах.

– Говорите, говорите, не бойтесь меня обидеть. Если боялись, конечно.

Норден говорил со знанием дела, и это не удивляло Гибсона. Если бы кто-нибудь из его спутников оказался специалистом по лесонасаждениям, санскриту или биметаллизму, он тоже бы не удивился. А кроме того, он и раньше знал, что научная фантастика пользуется большой, хотя и несколько иронической, популярностью у профессиональных космонавтов.

– Так вот, – сказал Норден, – посмотрим, как было раньше. До шестидесятого, а может, и до семидесятого года еще писали о первом полете на Луну. Сейчас это читать нельзя. Когда на Луну слетали, несколько лет еще можно было писать о Марсе и Венере. Теперь и это невозможно читать, разве что для смеха. Наверно, дальние планеты еще попитают поколение-другое, но романы о межпланетных путешествиях, которыми зачитывались наши деды, кончились на исходе семидесятых годов.

– Но ведь книги о космических полетах популярны и сейчас?

– Да, но не фантастика. Теперь ценят чистые факты – вроде тех, что вы сейчас посылаете на Землю, или чистую выдумку. Эти истории из жизни далеких галактик практически то же самое, что волшебные сказки.

Норден говорил очень серьезно, только глаза его хитро поблескивали.

– Я с вами не согласен, – сказал Гибсон. – Во-первых, масса народу еще читает Уэллса, хотя он устарел на сто лет. А во-вторых, перейдем от великого к смешному – мои первые книги тоже читают. Например, «Марсианскую пыль».

– Книги Уэллса – литература, а не фантастика. Кстати, какие его романы читают больше всего? Самые простые, вроде «Кипса» или «Мистера Полли». А фантастические читают совсем не из-за пророчеств. Их читают, несмотря на безнадежно устаревшие пророчества. Кроме «Машины времени», конечно. Она – о таком далеком будущем, что из моды выйти не может…

Да и написана лучше всего.

Он замолчал. Гибсон ждал, перейдет ли он ко второму пункту. Наконец Норден спросил:

– Когда вы написали «Марсианскую пыль»?

Гибсон быстро подсчитал в уме.

– В семьдесят третьем или семьдесят четвертом.

– Я не знал, что так рано. Вот вам и объяснение. Космические полеты должны были вот-вот начаться, все это знали. У вас уже было имя, и «Марсианская пыль» попала в самую жилу.

– Вы объяснили, почему ее читали тогда, но я не об этом говорю. Ее и сейчас читают. Насколько мне известно, марсианская колония заказала много экземпляров, хотя там описан Марс, который существовал только в моем воображении.

– Ну, значит, у вас ловкий издатель. Кроме того, вы сумели удержаться на виду до сих пор. И наконец, это действительно здорово написано, лучше всего у вас. Понимаете, как сказал бы Мак, вам удалось схватить дух времени, дух семидесятых годов.

Гибсон хмыкнул, помолчал, потом рассмеялся.

– Можно и мне посмеяться? – спросил Норден. – В чем дело?

– Интересно, что бы подумал Уэллс, если б он услышал, как обсуждают его книги на полпути от Земли к Марсу.

– Не преувеличивайте, – сказал Норден. – Мы пролетели только треть.

Далеко за полночь Гибсон внезапно проснулся. Что-то разбудило его – какой-то звук, похожий на далекий взрыв, далеко в недрах корабля. Он приподнялся в темноте, натянул эластичные ремни, прикреплявшие его к койке. Отблески звездного света шли из иллюминатора – его каюта была на ночной стороне космолета. Он прислушался затаив дыхание, пытаясь услышать самый тихий звук.

По ночам на «Аресе» было много звуков, и Гибсон знал их все.

Корабль жил, а тишина означала бы смерть. Бесконечно обнадеживало посапывание кислородных насосов, управляющих искусственным ветром крохотной планеты; а на этом слабом, но непрерывном фоне то урчали скрытые двигатели, выполняя какую-то тайную работу, то тикали электрические часы, то попискивала вода в водопроводных устройствах.

Ни один из этих звуков не разбудил бы его, он привык к ним, как к собственному дыханию.

Еще не совсем проснувшись, Гибсон пододвинулся к двери и прислушался к звукам в коридоре. Он подумал, не позвать ли Нордена, и решил не звать. Может быть, ему приснилось, а может быть, просто вступил в действие еще один прибор.

Он снова лежал в постели, когда ему пришла новая мысль. В сущности, почему он решил, что звук раздался далеко?.. А ладно, он устал, и вообще это неважно.

Гибсон трогательно и слепо верил в приборы. Если бы что-нибудь разладилось, автоматическая сирена немедленно подняла бы всех на ноги.

Ее проверяли множество раз, она была способна разбудить мертвых.

Значит, можно спокойно заснуть, положившись на ее неусыпное бдение.

Он был совершенно прав, но никогда не узнал об этом. А утром он все забыл.

– Кстати, Мартин, – сказал Норден. – Помните, вы меня просили выпустить вас в скафандре?

– Да. А вы сказали, что это против правил.

В первый раз за все время Норден смутился:

– Да, разумеется, против правил, но сейчас не обычный рейс, и вы, строго говоря, не пассажир. Я думаю, это можно устроить.

Гибсон ликовал. Ему так и не пришло в голову спросить Нордена, почему тот изменил свое мнение.

– Слушай, Джонни, – сказал Хилтон (он один звал Нордена по имени, все остальные величали его капитаном), – теперь уже ясно, в чем дело с давлением воздуха. Утечка не прекращается. Дней через десять начнется аварийное положение.

– А, черт! Что-то надо делать. Я думал, дотянем до Марса.

Норден расстроился. Крупные космолеты метеоритная пыль пробивала два раза в год. Обычно ждали, пока наберется несколько крошечных пробоин, но эта была покрупнее.

– Сколько времени тебе нужно, чтоб ее найти?

– В том-то и дело, – сердито сказал Хилтон. – У нас один-единственный детектор, а поверхность космолета – пятьдесят тысяч квадратных метров. Дня два, думаю. Была бы она побольше, автоматы бы сработали и сами бы ее нашли.

– Хорошо, что не сработали, – хмыкнул Норден. – Пришлось бы ему объяснять.

Джимми Спенсер, который всегда делал то, что не хотелось делать никому, обошел корабль раз двенадцать и нашел дырку через три дня.

Увидеть ее было нелегко, но сверхчувствительный детектор заметил, что вакуум около этой части обшивки не так пуст, как ему положено. Джимми пометил место мелом и с облегчением вернулся внутрь.

– Джимми, – спросил Норден, – а мистер Гибсон знает, что ты там делал?

– Нет, – сказал Джимми.

– Так-так. А как ты думаешь, ему никто не мог сказать?

– Не знаю. По-моему, если бы ему сказали, он бы это как-нибудь проявил.

– Так вот, слушай внимательно. Эта чертова дырка – прямо над его койкой. Скажешь хоть слово – шкуру сдеру! Ясно?

– Ясно, – сказал Джимми и улетел поскорей.

– Ну как? – покорно спросил Хилтон.

– Мы должны вытащить Мартина под каким-нибудь предлогом и поскорей залатать дырку.

– Странно, что он не услышал. Наверное, грохот был порядочный.

– Может, вышел куда-нибудь. Другое странно – как он не заметил сквозняка!

– Значит, не так уж сильно дуло. В конце концов, чего мы бьемся?

Развели тут мелодраму. Почему бы не пойти и не сказать ему?

– Ах, почему? А разве хоть один из его читателей поймет, что это действительно не опасно? Так и вижу заголовки: «„Арес“ пробит метеорами».

– Ну, можно ему рассказать и попросить, чтоб он держал язык за зубами.

– Это нечестно. Ему, бедняге, и так не хватает материала.

Гибсон забыл, что здесь, на «Аресе», у скафандров нет ног, что в них надо просто сесть. Да и зачем ноги, если эти скафандры предназначались для космического пространства, а не для лишенных атмосферы планет? В сущности, это были просто цилиндры с двумя членистыми отростками по бокам, усеянные таинственными бугорками, предназначенными для включения радиосвязи, регулировки тепла, снабжения кислородом и управления небольшим ракетным двигателем.

Скафандры оказались просторные: можно было втянуть руку, чтобы нажать на внутренние кнопки и даже без особых усилий поесть внутри.

Бредли провел не меньше часа в воздушной камере, проверяя еще и еще раз, понял ли Гибсон назначение всех кнопок. Наконец наружный люк отодвинулся; Бредли выплыл, а за ним и Гибсон вместе с последними струями воздуха двинулся к звездам. Замедленность движений и полная тишина поразили его. С ужасающей неизбежностью «Арес» отступал назад.

Мартин погружался в космос – в настоящий космос, наконец, – и единственной его страховкой была тонкая разматывающаяся леска. Он никогда не испытывал ничего подобного, но все-таки ему показалось, что это уже было когда-то. Вероятно, его мозг работал с поразительной быстротой – он вспомнил почти сразу. В детстве, чтоб научить его плавать, его бросили в воду. Сейчас он снова очертя голову бросился в неизвестную стихию.

Он оглянулся. «Арес» был уже в нескольких сотнях метров, и расстояние быстро росло.

– Сколько у нас этой нитки? – испуганно спросил он.

Ответа не было, и он пережил жуткую секунду, пока не вспомнил, что надо нажать на кнопку микрофона.

– Километр примерно, – сказал Бредли, когда он повторил вопрос.

– А если она порвется? – спросил Гибсон скорее всерьез, чем в шутку.

– Не порвется. И вообще мы прекрасно можем вернуться при помощи наших ракеток.

– А если они откажут?

– Нечего сказать, веселенький разговор. Они откажут, если испортятся три устройства сразу. Не забудьте о запасном двигателе, а кроме того, на скафандре есть указатель. Он вас предупредит, если останется мало горючего.

– Нет, вы представьте! – настаивал Гибсон.

– Ну что ж, тогда придется просигналить и ждать, пока вас выудят.

Не думаю, что они будут торопиться. Вряд ли человек, попавший в такую кашу, вызовет у них теплое чувство.

Что-то дернуло – нитка размоталась до конца.

– Далеко мы ушли от дома, – спокойно сказал Бредли.

Гибсон несколько секунд не мог определить, где же «Арес». Они находились по ночную сторону космолета, и он был полностью в тени. Оба шара стали тонкими полумесяцами, их легко можно было принять за Землю или Луну. Чувство контакта совершенно исчезло – космолет казался хрупким и маленьким, он перестал быть святыней. Наконец-то Гибсон остался один на один со звездами.

Он был благодарен Бредли, что тот молчит и не мешает ему думать.

Звезды так сверкали, их было так много, что поначалу Гибсон не мог найти самые знакомые созвездия. Затем он узнал Марс, самый яркий на небе после Солнца, и сразу проступили очертания эклиптики. Очень осторожно при помощи ракетки он повернул скафандр головой к Полярной звезде. Теперь он снова принял «нормальное положение», и звезды встали на свои места.

Он искал альфу Центавра среди незнакомых созвездий Южного полушария, как вдруг увидел предмет, ни на что на свете не похожий.

Далеко-далеко среди звезд плыл белый четырехугольник. Так, во всяком случае, увидел Гибсон; но тут же понял, что чувство перспективы изменило ему и что-то совсем маленькое плывет в нескольких метрах от него. Даже тогда он не сразу узнал листок бумаги, медленно поворачивающийся в космосе. Что могло быть обычнее и необычнее этого?

Он нажал кнопку и заговорил с Бредли. Тот ничуть не удивился.

– А что тут такого? – с некоторым нетерпением сказал он. – Мы выбрасываем мусор каждый день. Пока нет ускорения, он тут и болтается.

«Как просто!» – подумал Гибсон. Он был немного раздосадован – что может быть противней исчезнувшей тайны? Наверное, это его черновик.

Если бы подплыть поближе, занятно было бы его поймать, схватить и посмотреть, как подействовал на него космос. К сожалению, до бумажки было не дотянуться, – разве что оборвать нить, связывавшую его с «Аресом».

Он, Гибсон, будет давно в могиле, а эта бумажка по-прежнему будет болтаться среди звезд. Но он никогда не узнает, что на ней написано.

Норден встретил их в воздушной камере. Вид у него был довольный, но Гибсон не мог подмечать такие мелочи. Гибсон еще плавал среди звезд.

Он пришел в себя только тогда, когда мягко застучала пишущая машинка и первые фразы появились на бумаге.

– Успели? – спросил Бредли, когда Гибсон уже не мог его слышать.

– Да, – сказал Норден. – Мы выключили вентиляторы и нашли дырку старым добрым способом – при помощи свечки. Заклепали, закрасили, и все. А снаружи починим в доках – если стоит, конечно. Молодец Мак, здорово сработал! Он просто губит свой талант, пропадает в астрогаторах.

ГЛАВА 6

Для Мартина Гибсона путешествие шло приятно и довольно спокойно.

Как всегда, ему удалось устроиться удобно (не только среди вещей, но и среди людей). Он немало писал, иногда – совсем хорошо, всегда – прилично; но знал, что не сможет работать в полную силу, пока не прибудет на Марс.

Начинались последние недели рейса, и напряжение уменьшилось. Все знали, что ничего не случится до самого выхода на орбиту. Последним важным событием для Гибсона было исчезновение Земли. День за днем она подходила все ближе к широкой жемчужной короне Солнца. Однажды вечером Гибсон смотрел на нее в телескоп и думал, что увидит ее утром, но за ночь корона выбросила протуберанец на миллион километров, и Земля исчезла. Она могла появиться не раньше чем через неделю; а за эту неделю мир для Гибсона изменился так сильно, как он и подумать не мог…

Если бы кто-нибудь спросил Джимми Спенсера, что он думает о Гибсоне, он ответил бы по-разному в разные периоды рейса. Сначала он побаивался своего знаменитого ученика, но это быстро прошло. К чести Гибсона, его никак нельзя было назвать снобом, и он ни разу не воспользовался своим привилегированным положением на «Аресе». Джимми чувствовал себя с ним даже проще, чем с остальными, – те все же в той или иной степени были его начальством.

Что Гибсон думает о нем, Джимми никак не мог понять. Иногда у него возникало неприятное чувство, будто он просто материал для писателя и раньше или позже потеряет для него ценность. Почти все знакомые Гибсона чувствовали это, и почти все они были правы. Кроме того, Джимми ставили в тупик технические познания Гибсона. Поначалу Джимми казалось, что Гибсону важно одно: как бы не наделать ошибок в своих передачах на Землю, а до космонавтики как таковой ему и дела нет. Но вскоре стало ясно, что это не совсем так. Гибсон трогательно интересовался самыми абстрактными проблемами и требовал математических доказательств, которые Джимми не всегда мог ему дать. По-видимому, Гибсон когда-то получил хорошее техническое образование и еще не все забыл; но он не объяснял, где учился и почему так настойчиво пытается овладеть научными проблемами, слишком сложными для него. К тому же он так явно расстраивался из-за своих неудач, что Джимми очень его жалел – кроме тех случаев, конечно, когда ученик выходил из себя и накидывался на преподавателя. Тогда Джимми забирал книги, и занятия не возобновлялись, пока Гибсон не приносил извинений.

Иногда, наоборот, Гибсон принимал неудачи с веселым смирением и менял тему. Он рассказывал о странных литературных джунглях, в которых жил, о мире неведомых, а часто и хищных, животных. Рассказывал он хорошо и ловко низвергал авторитеты. Казалось, он делает это без злого умысла; однако его рассказы о современных знаменитостях неприятно поражали тихого Джимми. Труднее всего было понять, что люди, которых Гибсон так безжалостно потрошил, часто самые близкие его друзья.

И вот в одну из таких мирных бесед Гибсон со вздохом закрыл книгу и сказал:

– Вы никогда не говорили о себе, Джимми. Откуда вы?

– Из Кембриджа. То есть я там родился.

– Я хорошо знал Кембридж лет двадцать назад. А почему вы занялись космонавтикой?

– Ну, я всегда любил науку, а сейчас все увлекаются космосом. Если бы я родился лет на пятьдесят раньше, я бы, наверно, стал летчиком.

– Значит, вас интересует только техническая сторона дела, а не переворот в человеческой мысли, открытие новых планет и тому подобное?

– Конечно, это все интересно, но по-настоящему я люблю только технику. Если бы там, на планетах, ничего не было, я бы все равно хотел туда попасть.

– Что ж, станете одним из тех, кто знает все о немногом. Еще один человек потерян.

– Я рад, что вы считаете это потерей, – сказал Джимми. – А почему вы так интересуетесь наукой?

Гибсон рассмеялся, но ответил чуть раздраженно:

– Для меня наука – средство, а не цель.

Джимми был не совсем в этом уверен, но что-то его удержало от ответа, и Гибсон снова стал расспрашивать, так добродушно и с таким интересом, что Джимми был польщен и заговорил свободно. Ему вдруг стало неважно, что Гибсон, по-видимому, изучает его равнодушно, как биолог, наблюдающий за подопытным животным.

Джимми говорил о детстве и юности, и Гибсон понял, почему этот веселый паренек иногда задумывается и грустит. История была обыкновенная, старая как мир. Мать Джимми умерла, когда он был совсем маленьким, и отец отдал его своей замужней сестре. Тетка была добрая, но Джимми никогда не жил дома, он так и остался чужим для своих кузенов. От отца не было проку, он почти не бывал в Англии и умер, когда Джимми исполнилось десять. Как ни странно, Джимми гораздо лучше помнил мать, хотя она умерла намного раньше.

– Не думаю, что мои родители очень друг друга любили, – сказал Джимми. – Тетя Эллен говорила, там был другой парень, но все лопнуло.

Мама с горя и ухватилась за отца. Я понимаю, нехорошо так говорить, но дело давнишнее.

– Понимаю, – тихо сказал Гибсон; кажется, он действительно понял. – Расскажите мне еще о своей матери.

– Ее папа – мой дедушка – был там профессором. Кажется, она всегда жила в Кембридже и поступила на исторический. Ну, это вам совсем неинтересно.

– Нет, интересно, – сказал Гибсон, и Джимми продолжал.

Можно было догадаться, что тетя Эллен отличалась болтливостью, а Джимми – хорошей памятью.

Это был один из бесчисленных университетских романов, разве что немного посерьезней. На последнем семестре мать Джимми влюбилась в какого-то студента, оба потеряли голову, и все шло прекрасно, только она была немножко старше его. Но вдруг что-то случилось. Студент заболел и уехал.

– Мама так и не опомнилась. В нее как раз был влюблен другой студент, вот она за него и выскочила. Конечно, папу жалко, он ведь про того не знал. Что с вами, мистер Гибсон? Устали?

Гибсон с трудом улыбнулся.

– Так, бывает, – сказал он. – Что-то мне нехорошо. Сейчас пройдет.

Хотел бы он, чтоб это было правдой! Все эти недели он думал, что застрахован надежно от ударов. А от судьбы не ушел. Двадцать лет куда-то исчезли, и он встал лицом к лицу со своим прошлым.

– Что-то с Мартином неладно, – произнес Бредли. – Может, по Земле стосковался?

– Да, – кивнул Норден, – что-то с ним случилось. Надо бы доктору сказать.

– По-моему, не стоит, – ответил Бредли. – Вряд ли это можно вылечить таблетками. Оставь его в покое, пускай сам справляется.

– Может, ты и прав, – ворчливо сказал Норден. – Надеюсь, он не будет справляться слишком долго.

Гибсон справлялся почти неделю. Когда он узнал, что Джимми – сын Кэтлин Морган, он был ошеломлен. Теперь он немного пришел в себя, и его мучило другое. Он злился, что такая вещь случилась именно с ним – это самым гнусным образом нарушало все законы вероятности. Он ни за что бы не допустил ничего подобного в своих книгах. Но жизнь удивительно безвкусна, ничего тут не поделаешь.

Ребяческое раздражение проходило, сменяясь более глубокой досадой.

И чувства, которые, как он думал, были похоронены под двадцатью годами лихорадочной деятельности, всплывали на поверхность, словно глубоководные чудища, выброшенные взрывом подводной лодки. На Земле он бы увернулся, снова ринулся в толчею; но здесь он оказался в ловушке, и деваться было некуда.

Бесполезно было притворяться, что ничего не изменилось. Бесполезно было говорить себе: «Я же знал, что у Кэтлин и Джеральда есть сын. Какая разница!» Разница была большая. Он знал: всякий раз, как он увидит Джимми, он подумает о прошлом и, что еще хуже, подумает о будущем – о том, что могло быть. Теперь важнее всего было взглянуть в лицо фактам и найти выход. Гибсон хорошо знал, что для этого есть только один способ.

Джимми возвращался с южного полушария по наблюдательной галерее и увидел Гибсона, который сидел у иллюминатора и смотрел на звезды. Он подумал было, что Гибсон не заметил его, и решил пройти потише, чтобы ему не помешать. Но Гибсон его окликнул:

– Джимми, у вас есть время?

Тот подошел, присел рядом с ним и вскоре узнал столько правды, сколько Гибсон счел нужным ему сообщить.

– Я хочу вам кое-что сказать, Джимми, – начал Гибсон. – Только не перебивайте меня и ничего не спрашивайте, пока я не кончу.

Когда я был моложе вас, я хотел быть инженером. Я еще не выбрал точно, чем именно я буду заниматься, и решил пять лет изучать общую прикладную физику, тогда это было в новинку. Учился я хорошо. Два курса. А на третьем влюбился. Влюбиться в студенческие годы и хорошо и плохо, все зависит от обстоятельств. Если это действительно серьезно, любовь может стать стимулом, вы будете работать блестяще, захотите всех перегнать. А может случиться иначе – вся наука пойдет к черту!

Так было со мной.

«Правду ли говорят, – думал Гибсон, – что человек ничего не забывает?» Он видел совершенно отчетливо листок, прикнопленный к факультетской доске объявлений: «Декан вызывает студента М. Гибсона на 3:00». Конечно, ему пришлось ждать до 3:15, но дело не в этом. Было бы лучше, если б декан окатил его презрением или наорал. В памяти стояли нечеловечески аккуратный кабинет, ровные ряды книг и секретарша в углу, делающая вид, что ничего не слышит (только сейчас ему пришло в голову, что, может быть, она действительно не слушала – для нее это не было так ново, как для него).

Он стыдился признаться самому себе, что больше всего его огорчали блестящие успехи Кэтлин. Когда он узнал ее отметки, он избегал ее несколько дней; а когда они встретились, он видел в ней только причину провала. Был ли он действительно влюблен, если так легко пожертвовал ею ради уважения к себе? Он свалил на нее свои неудачи. Дальше все пошло само собой. Они поссорились на велосипедной прогулке и вернулись разными дорогами. Потом были нераспечатанные, а может, и ненаписанные письма. Он хотел встретиться с ней, чтобы попрощаться в последний свой кембриджский день. Но ей не успели передать, и, хотя он ждал до последней минуты, она не пришла. Поезд, набитый веселыми студентами, отошел от Кембриджа. С тех пор он ее не видел.

Не стоило рассказывать Джимми о темных месяцах пыток. Незачем ему знать, что стоит за фразой: «У меня был нервный срыв, и мне посоветовали бросить университет». Это доктор Ивенс убедил его писать, и результаты удивили их обоих. (Мало кто знал, что его первая книга посвящена психиатру. Что ж, Рахманинов поступил так же с концертом си-минор.) Гибсон кончил и сам удивился, как напряженно он ждет ответа.

Посочувствует Джимми, рассердится, растеряется? Вдруг ему стало важно завоевать любовь и уважение этого мальчика – важнее всего на свете. Он не видел лица Джимми, тот был в тени; и ему показалось, что ответа нет целую вечность.

– Я должен все обдумать, – сказал Джимми почти без выражения. – Сейчас я не знаю, что сказать.

И ушел. Но многого Гибсон не рассказал Джимми, а многого не знал и сам.

ГЛАВА 7

– С ума посходили! – бушевал Норден (в эту минуту он был похож на негодующего викинга). – Господи, там и сесть нельзя как следует.

Сейчас соединюсь с Главным и подниму скандал.

– Я бы на твоем месте не соединялся, – протянул Бредли. – Ты что, не заметил? Распоряжение не с Земли, а прямо от Главного. Может, он и любит покомандовать, но без оснований ничего не делает.

– Назови хоть одно!

Бредли пожал плечами.

– Скоро узнаем, – сказал он.

Доктор Скотт сообщил новости Гибсону, когда тот заканчивал статью.

– Слыхали? – кричал он, переводя дух. – Приказано идти на Деймос!

Норден рвет и мечет – можем задержаться на целый день.

– Почему?

– Никто не знает. Мы спрашивали, они не говорят.

Гибсон почесал за ухом и быстро перебрал с десяток гипотез. Он знал, что Фобос – внутренний спутник – служит посадочной площадкой со времени первого марсианского рейса. Всего шесть тысяч километров от планеты, притяжение – меньше чем одна тысячная земного, чего же лучше!

До конца рейса оставалось меньше недели. Марс был уже не точкой, а диском, и немало деталей можно было увидеть невооруженным глазом.

Гибсон попросил большую карту (по системе Меркатора) и принялся заучивать основные названия, лет сто назад придуманные астрономами, которые вряд ли могли себе представить, что плоды их фантазии станут бытом. Однако как одарены были старые картографы, как удачно черпали они из кладезя мифологии! Стоило прочитать на карте: Девкалион, Элизиум, Аркадия, Атлантида, Утопия, Эос – и билось от волнения сердце. Мартин мог сидеть над картой часами, смакуя эти слова.

За каждой едой они обсуждали, что будут делать, высадившись на Марс. Планы Гибсона укладывались в два слова: увидеть побольше. Он рассчитывал узнать за два месяца целую планету; правда, Бредли заверял его не раз, что для Марса хватит с избытком и двух дней.

Предпосадочные треволнения отвлекли Гибсона от личных проблем. Он встречался с Джимми раз десять на дню – и случайно, и за столом, – но тот не возобновлял разговора. Сперва он решил было, что Джимми его сторонится, но вскоре понял, что не прав. Джимми просто был очень занят, как и вся команда, – Норден хотел привести космолет в безупречном состоянии.

Странно было снова ощущать свой вес и слышать гул двигателей.

«Арес» снизил скорость. Последние искусные изменения курса заняли больше суток. Когда курс был выправлен, Марс уже стал для них в десять раз крупнее, чем Луна для Земли, а движение Фобоса и Деймоса можно было заметить, понаблюдав несколько минут.

Гибсон никогда не думал, что великие марсианские пустыни такие красные. В сущности, слово «красные» не могло передать всего богатства оттенков медленно растущего диска. Одни его части были почти багровые, другие – изжелта-бурые, а чаще всего встречался цвет припорошенного пылью кирпича.

В южном полушарии была поздняя весна, и полярная шапка уменьшилась до нескольких ослепительно белых пятен: снег упорно не таял там, где почва повыше. Между полюсом и пустыней тянулась широкая полоса растений, в основном голубовато-зеленая. Вообще же на пестром диске Марса можно было найти любой оттенок.

«Арес» входил на орбиту Деймоса с относительной скоростью меньше чем тысяча километров в час. Маленький спутник рос и рос, пока не стал для них таким же большим, как Марс. Но в отличие от Марса здесь не было ни красных, ни зеленых тонов – только темная мешанина гор или скал, торчащих под самыми разными углами (тяготения на Деймосе почти не было).

Момент посадки невозможно было заметить – только внезапная тишина сообщила Гибсону, что двигатели не работают и рейс окончен. Конечно, до Марса оставалось еще двадцать тысяч километров. Но для «Ареса» рейс окончился – на Марс их переправит маленькая ракета. А с крохотной каютой, служившей ему жильем столько недель, придется очень скоро расстаться.

Он поспешил с галереи в рубку, куда нарочно не заходил все эти хлопотливые часы. Ходить было труднее – даже незначительное тяготение Деймоса мешало ему. С трудом верилось, что три месяца назад его так мучила невесомость. Теперь она казалась ему нормой. Как быстро, однако, приспосабливается человеческий организм!

Команда сидела у стола; вид у всех был важный и гордый.

– Вы как раз вовремя, – весело сказал Норден. – Мы тут собираемся попировать. Тащите сюда камеру. Щелкните нас, когда мы поднимем тост за нашу посудину.

– Не выпейте все без меня! – сказал Гибсон и отправился за «лейкой».

Когда он вернулся, доктор Скотт ставил весьма интересный опыт.

– Надоело вытряхивать, – говорил он. – Налью по-человечески в стакан. Посмотрим, сколько это займет времени.

– Пока ты будешь лить, пиво выдохнется, – предупредил Маккей. – Сейчас, сейчас… «g» примерно 0,5 см/сек^2, ты льешь с высоты… – И он погрузился в расчеты.

Тем временем опыт шел полным ходом. Скотт поднял жестянку над стаканом (в первый раз за три месяца слово «над» хоть что-то значило) – и вот неописуемо медленно, словно густой сироп, потекла янтарная жидкость. Казалось, прошли годы, прежде чем тонкая струя коснулась дна.

– …по моим подсчетам, сто двадцать секунд, – провозгласил Маккей.

– Пересчитай, – откликнулся Скотт. – Пиво уже в стакане. А у тебя выходит – две минуты!

– Что, что? – удивился астрогатор (он только сейчас заметил, что опыт кончен), быстро подсчитал снова – и расплылся от радости: ошибка нашлась. – Вот идиот! Плохо считаю в уме… Двенадцать секунд, конечно.

– И этот человек доставил нас на Марс! – ужаснулся кто-то.

Больше никто не отважился повторить опыт. Пиво вытряхивали, как обычно, жестянку за жестянкой, и за столом становилось все веселей.

Доктор Скотт, блеснув памятью, продекламировал от начала до конца эпопею, которую не часто доводится слышать пассажирам космолетов.

Начиналась она словами:

Шел космолет «Венера»…

Гибсон следил за похождениями команды как нельзя более удачно названного космолета, пока не устал от духоты и шума. Он решил проветриться и почти автоматически направился на галерею, к своему наблюдательному пункту.

Ему пришлось прикрепиться ремнями – ничтожное притяжение Деймоса мешало ему сидеть. Марс был в третьей четверти и медленно рос. На четырнадцать тысяч километров ближе к нему, на темном фоне неосвещенной части, ослепительно сверкал Фобос. Гибсону хотелось бы узнать, что же творится на маленькой внутренней луне. Ну ничего, ждать недолго! А пока что невредно поупражняться в аэрографии. Вон там…

– Мистер Гибсон!

Он удивленно оглянулся.

– А, Джимми! Вы тоже устали?

Раскрасневшийся Джимми, как и он сам, явно нуждался в воздухе. Не совсем твердо он сел в кресло и уставился на Марс. Потом сокрушенно покачал головой.

– Большой какой-то, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

Гибсон с ним не согласился:

– Меньше Земли. И вообще ваше замечание бессмысленно. Большой по сравнению с чем? Какой он должен быть, по-вашему?

Джимми долго думал.

– Не знаю, – печально сказал он. – А все-таки он слишком большой.

Тут все слишком большое.

Беседа заходила в тупик. Гибсон решил изменить тему:

– Что вы думаете делать на Марсе?

– Ну, поброжу по Порт-Лоуэллу, выйду наружу, посмотрю пустыни.

Хотелось бы немножко поисследовать.

Гибсону это понравилось; но он знал, что для мало-мальски ценного исследования Марса нужны и снаряжение, и опытные спутники. А Джимми вряд ли удастся попасть в научную экспедицию.

– Я вот что придумал, – сказал он. – Кажется, они должны мне показывать все, что я захочу. Попробую организовать поход-другой в неисследованные районы. Пойдете со мной? Может, наткнемся на марсиан.

Эту присяжную шутку повторяли с тех самых пор, как первые космолеты принесли печальную весть об отсутствии марсиан. Однако многие еще надеялись разыскать разумную жизнь в неисследованных районах планеты.

– Да, – сказал Джимми. – Вот было бы здорово! И никто мне не может запретить. На Марсе я делаю, что хочу. Так в контракте написано.

Он сказал это воинственно, словно бросил вызов начальству, и Гибсон благоразумно промолчал.

Молчали они несколько минут. Потом очень медленно Джимми поплыл вдоль искривленной стены. Гибсон поймал его и прикрепил ремнями – в сущности, Джимми мог спать и здесь. У Гибсона уже не было сил тащить его в каюту.

«Интересно, правда ли, что наша сущность проявляется только во сне?» – думал Гибсон. Спящий Джимми выглядел на редкость мирно и кротко; а может, его просто красил алый свет Марса? Гибсон все же надеялся, что это не обман зрения. Ведь не случайно Джимми его разыскал. Конечно, сейчас он не отвечает за свои действия и наутро, может быть, все забудет… Нет, решил Гибсон, Джимми захотел – пусть еще не совсем сознательно – дать ему возможность исправиться.

Он, Гибсон, – на испытании.

Когда наутро Гибсон проснулся, у него нестерпимо звенело в ушах. Он побыстрей оделся – звенело так, словно «Арес» разваливался на куски, – и выбежал в коридор. Там он наткнулся на Маккея, и тот на ходу крикнул ему: «Ракета прибыла! Бегите скорей!»

Гибсон растерянно почесал за ухом.

– Что ж мне не сказали? – заворчал он и тут же вспомнил, что его не добудились и винить некого, кроме себя.

Он ринулся в каюту и стал швырять как попало вещи в чемодан.

Космолет то и дело дергался, и Гибсон не мог понять, в чем тут дело.

В воздушной камере его ждал озабоченный Норден. Был там и доктор Скотт, тоже готовый к вылету. Он с превеликой осторожностью держал металлический ящик.

– Счастливого пути! – сказал Норден. – Увидимся дня через два, когда мы тут все разгрузим. А, чуть не забыл! Подпишите-ка вот это.

– Что это? – спросил подозрительный Гибсон. – Я ничего не подписываю без моего агента.

– Прочитайте, – ухмыльнулся Норден. – Исторический документ.

На листе превосходной бумаги было начертано:

«Сим удостоверяется, что Мартин Гибсон был первым пассажиром космолета „Арес“».

Внизу, после даты, оставалось место для подписей. Гибсон размашисто подписался.

– Ну, я пошел, – сказал Норден. – Остальные снаружи. Пойдете мимо – попрощаетесь. До Марса!

Гибсон залез в скафандр; на этот раз он чувствовал себя ветераном.

– Надеюсь, вы понимаете, – объяснял Скотт, – что, когда все наладится, пассажиры будут переходить в ракету по трубе.

– Они много потеряют, – откликнулся Гибсон.

Дверь открылась, и они медленно двинулись на Деймос. Теперь Гибсон понял, почему стоял такой звон. Большая часть обшивки южного полушария была отодвинута, и члены команды – все в скафандрах – выгружали и складывали груз. Гибсон понадеялся, что его багаж не толкнут нечаянно в космос и не сделают, таким образом, третьим, самым маленьким спутником Марса.

Осторожно пробираясь вслед за Скоттом к небольшой ракете, Гибсон прощался по радио со своими спутниками.

– Так-так, – доносился до него голос Бредли. – Всю работу свалили на нас.

– Ничего, – засмеялся Гибсон. – Зато вы самые образованные грузчики в Солнечной системе!

Пилот помог им влезть в ракету. Скафандры они оставили на Деймосе, для своих преемников. Это было нетрудно: выйдя из скафандров, они снова открыли дверцу тамбура, а остальное сделал вырвавшийся на волю воздух. Потом пилот повел их в кабину, усадил в мягкие кресла и посоветовал расслабить мышцы.

Где-то негромко зарычало, что-то вдавило Гибсона в кресло. Утесы и горы Деймоса понеслись вниз. Гибсон в последний раз увидел «Арес» – серебристые гантели в жутком нагромождении скал.

Только второй рывок освободил их от Деймоса. Сперва они двигались вокруг Марса по свободной орбите. Несколько минут пилот смотрел на приборы и принимал команды с Марса. Потом он снова нажал на что-то, и двигатели загрохотали опять. Ракета вырвалась с орбиты Деймоса и падала на Марс. Все это было межпланетным рейсом в миниатюре. Вместо трех месяцев – три часа, и расстояние куда меньше, а в остальном то же самое.

– Ну вот, – сказал пилот, оставляя пульт и поворачивая к ним сиденье. – Хорошо тряхануло?

– Спасибо, неплохо, – сказал Гибсон. – Сильных ощущений маловато.

Слишком плавно.

– Как там Марс? – спросил Скотт.

– Да как всегда. Работы – пропасть, развлечений – мало. Сейчас вот строим новый купол. Триста метров в диаметре – прямо как на Земле.

Думаем, как бы в нем устроить облака и дождик.

– А что такое с Фобосом? – полюбопытствовал Гибсон.

– Ерунда какая-нибудь. Никто вроде не знает. Народу там масса, – может, лабораторию строят. Я думаю, решили его пустить под исследования.

Гибсон был разочарован – рушились лучшие его гипотезы. Если бы его не так занимала приближающаяся планета, он бы, наверное, отнесся к словам пилота более критически. Но сейчас ответ его вполне устроил, и он перестал думать о Фобосе. Надо было расспросить настоящего жителя Марса о многом другом, чтобы там, на месте, не попадать впросак.

Гибсон болезненно этого боялся. И два часа подряд пилот метался между приборами и пассажиром.

До Марса оставалось меньше тысячи километров, когда Гибсон выпустил свою жертву и предался созерцанию пейзажа, расстилавшегося далеко внизу. Никто не заметил, в какой именно миг Марс превратился из планеты в пейзаж. Пустыни и оазисы скользили под ними. За пятьдесят километров от поверхности они почувствовали, что летят сквозь атмосферу: слабый, как бы далекий посвист просочился в кабину. Потом засвистело так пронзительно, что стало трудно разговаривать.

Им казалось, что это тянется очень долго, хотя на самом деле прошло всего лишь несколько минут. Потом свист медленно затих. Из-за сопротивления воздуха скорость спала; раскалившаяся докрасна тугоплавкая обшивка носа и острых, как нож, крыльев начала быстро охлаждаться. Из межпланетного корабля ракета превратилась в обычный скоростной планер и летела над пустыней со скоростью меньше тысячи километров в час, оставляя позади радиосигнал Порт-Лоуэлла.

Город впервые предстал перед Гибсоном в виде пятнышка, белевшего на темном фоне Залива Зари. Потом пилот развернулся – моторы взвыли – и двинулся к югу, снижаясь и сбавляя скорость. Несколько больших куполов, стоящих впритык друг к другу, мелькнуло впереди. Марс скользил навстречу; ракету несколько раз встряхнуло, и она неспешно покатилась к месту высадки.

Он прибыл на Марс. Он достиг планеты, которая была для древних красным огоньком, блуждающим среди звезд, для людей прошлого века – таинственным, почти недостижимым миром, а для его современников – границей, дальше которой еще не ступал человек.

– Там целая комиссия, – сказал пилот. – Весь транспорт собрался. Не знал, что тут столько машин!

Два маленьких автомобиля на толстых шинах двинулись им навстречу.

Кабины были рассчитаны на двоих; но человек по десять облепили каждый, цепляясь за что попало. За ними катили два больших полугусеничных автобуса – тоже битком набитых. Гибсон не ждал такого приема и принялся составлять в уме небольшую речь.

– Наверное, не знаете, как ими пользоваться, – сказал пилот, извлекая две кислородные маски. – Наденьте на минутку, пока дойдете до блохи. («До чего? – подумал Гибсон. – Ах, правда, это же знаменитые „песчаные блохи“, марсианские вездеходы».) Дайте прикреплю. Кислород идет? Так. Ну, пошли. В первый раз, может быть, будет немножко странно.

Воздух со свистом выходил из кабины, пока не сравнялось давление.

Руки и шею неприятно пощипывало – атмосфера тут была разреженней, чем на вершине Эвереста. Понадобились три месяца на космолете и все последние достижения медицины, чтобы он мог выйти на Марс без скафандра, только в маске.

Он был польщен, что столько народу встречает его. Конечно, Марс не часто посещают такие именитые гости, но ведь здесь все так заняты, им не до церемоний…

Доктор Скотт вышел за ним, обнимая свой ящик. Завидев его, толпа, не обращая внимания на Гибсона, кинулась к нему. Сквозь разреженный воздух Гибсон с трудом разбирал, что они кричат.

– Дайте мы понесем!

– Мы все приготовили. В больнице вас ждут десять ящиков. Через неделю узнаем, годится она или нет.

– Сюда, сюда, в автобус! Потом поговорим.

Раньше чем Гибсон опомнился, Скотт исчез вместе со своим грузом.

Мотор зарычал, автобус двинулся к городу, а Гибсон остался стоять.

Никогда в жизни он не чувствовал себя так глупо. Да, сыворотка куда важней для Марса, чем писатель, как бы знаменит он ни был на Земле!..

К счастью, не все его покинули. «Блохи» были тут. Из одной «блохи» кто-то вылез и подбежал к нему.

– Мистер Гибсон? Я – Уэстермен, из «Таймса» – марсианского, конечно. Очень рад вас видеть. Скажите, пожалуйста…

– Я – Хендерсон, – перебил высокий человек с резкими чертами лица.

– Сюда, прошу!

Гибсон влез в «блоху», и она двинулась к городу, который был километрах в двух. Только сейчас он заметил, что повсюду ярко-зеленые растения, основная форма жизни на Марсе. Небо было уже не черное, а густо-синее. Солнце стояло высоко, и лучи его неожиданно сильно грели сквозь пластиковый верх кабины.

Гибсон вглядывался в небо – ему хотелось увидеть крохотную луну, на которой еще трудились его спутники. Хендерсон заметил, куда он смотрит, снял руку с руля и показал вверх.

– Вон там, – сказал он.

Гибсон прикрыл глаза рукой и вгляделся в небо. Чуть к западу от Солнца он увидел звездочку, сверкающую на синем, как вольтова дуга.

Она была мала даже для Деймоса; но Гибсон догадался не сразу, что шофер неверно понял его взгляд.

Немерцающее светило, столь неожиданное на дневном небе, было Утренней звездой Марса, более известной под именем Земля.

ГЛАВА 8

– Простите, что заставил ждать, – сказал мэр Уиттэкер. – Сами понимаете, у Главного целый час было совещание. Мне только сейчас удалось передать, что вы здесь. Вот сюда, пожалуйста.

Тут было совсем как в обыкновенном земном учреждении. На дверях висела табличка: «Главный управляющий». Имени не было. Вся Солнечная система знала и так, кто правит Марсом; в сущности, трудно было подумать об этой планете и не вспомнить об Уоррене Хэдфилде.

Когда Главный управляющий встал из-за стола, Гибсон удивился его маленькому росту – вероятно, он судил о Хэдфилде по его делам и забыл, что никакие дела не прибавят и пяди. Зато лицо было такое, как он думал, – тонкое, немного птичье, да и тело – жилистое, гибкое.

В начале беседы Гибсон держался осторожно – он должен был во что бы то ни стало произвести хорошее впечатление. Все для него станет намного легче, если Хэдфилд будет на его стороне. А если они не поладят, ему лучше сейчас же отправляться домой.

– Надеюсь, Уиттэкер о вас позаботился, – сказал Главный, когда кончились обычные приветствия. – Сами видите, я никак не мог принять вас раньше. Я только что с инспекции. Как вы устроились?

– Хорошо, – улыбнулся Гибсон. – Боюсь, я разбил стакан-другой.

Ничего, привыкаю к весомости.

– Вам нравится наш городок?

– Очень. Не понимаю, как вы успели так много сделать.

Хэдфилд пристально смотрел на него:

– Говорите прямо. Он меньше, чем вы ожидали, а?

Гибсон замялся:

– Ну, меньше, конечно… Но ведь я привык к Лондону и Нью-Йорку. В конце концов, на Земле две тысячи человек – большая деревня.

Главный не удивился и не рассердился.

– Все разочаровываются, – сказал он. – На той неделе он будет побольше, новый купол кончат. Скажите, какие у вас планы? Надеюсь, вы знаете, что я не очень приветствовал ваш визит?

– Да, это я узнал еще на Земле, – ответил Гибсон. Он был немного ошарашен – чем-чем, а отсутствием прямоты Главный не страдал.

– Ну, раз уж вы здесь, сделаем для вас все, что можем. Надеюсь, вы ответите тем же.

– А что я могу? – насторожился Гибсон.

Хэдфилд наклонился над столом и страстно сцепил пальцы.

– Мы воюем, мистер Гибсон! Воюем с Марсом и всеми теми силами, которые он на нас бросил – с холодом, с недостатком воды, недостатком воздуха. И с Землей мы воюем. На бумаге, конечно, но и тут есть победы и поражения. Я сражаюсь на одном конце линии снабжения в пять миллионов километров длиной. Самое необходимое попадает к нам через пять месяцев, да и то если Земля решит, что иначе нам не обойтись.

Вероятно, вы понимаете, над чем я бьюсь? Я хочу, чтобы мы сами могли себя обеспечивать. Вспомните, что для первых экспедиций приходилось привозить все. Ну, сейчас мы самое главное уже делаем сами. Тут каждый – специалист, но на Земле больше профессий, чем у нас людей. С арифметикой не поспоришь. Видите эти диаграммы? Я их завел пять лет назад. Вот эта красная черта – уровень «самообеспечения». Видите, примерно половину мы освоили. Надеюсь, лет через пять очень немного придется завозить с Земли. Сейчас нам больше всего нужны люди. Вот в чем вы можете помочь.

Гибсон не проявил особой радости.

– Я ничего не в силах обещать, – сказал он. – Не забывайте, пожалуйста, что здесь я только репортер. Душой я с вами, но я обязан описывать все так, как вижу.

– Ценю. Но факты еще не все. Я надеюсь, вы объясните Земле, что мы надеемся сделать. Мы добьемся успеха только в том случае, если Земля нас поддержит. Не все ваши предшественники это поняли.

«В этом он прав», – подумал Гибсон. Он вспомнил серию статей в «Дейли телеграф» примерно год тому назад. Факты были переданы точно, но, если бы так написали о буднях первых поселенцев Северной Америки, надеяться было бы не на что.

– Мне кажется, я вижу обе стороны вопроса, – сказал Гибсон.

– Вы должны понять, что, с земной точки зрения, Марс очень далеко, стоит уйму денег и ничего не дает взамен. Первые космические восторги кончились. Теперь люди спрашивают; «А что нам это даст?» Пока ответ гласит: «Ничтожно мало». Я убежден, что ваше дело очень важное, но здесь ведь нужна не вера, а логика. Средний человек на Земле, вероятно, думает, что миллионы, которые вы здесь тратите, пригодились бы там, дома.

– Надеюсь, умные люди понимают значение научной базы на Марсе.

– Разумеется.

– Но они не понимают, зачем создавать самообеспечивающееся общество, которое может стать и независимой цивилизацией?

– В том-то и дело. Они не верят, что это возможно. А если и верят, не думают, что это стоит труда. В газетах нередко пишут, что Марс – бремя для Земли.

– А вам не кажется, что освоение Марса похоже на колонизацию Америки?

– Не слишком. В конце концов переселенцы нашли там воздух и пищу.

– Верно. Марс колонизировать трудней. Но у нас и сил намного больше. Дайте нам время и людей – и мы станем не хуже Земли. Даже теперь мало кто хочет уезжать отсюда. Может быть, сейчас Земле Марс не нужен, но раньше или позже он ей понадобится.

– Хотел бы я в это поверить, – сказал Гибсон без особого веселья.

Он смотрел на ярко-зеленую растительность, подобравшуюся к почти невидимому куполу, и на просторную равнину, которая слишком стремительно убегала за близкий горизонт, за багровые холмы. – На Марсе интересно, даже красиво, но никогда здесь не будет так, как на Земле.

– А зачем? Вообще что вы понимаете под «Землей»? Южноамериканскую пампу? Французские виноградники? Коралловые острова, сибирские степи?

Всякое место, где поселились люди, для кого-нибудь станет домом. Рано или поздно мы сможем жить и на Марсе без всего этого. – И он показал на купол.

– Вы действительно думаете, – спросил Гибсон, – что люди приспособятся к здешней атмосфере? Тогда это будут не люди!

Главный управляющий ответил не сразу.

– Я не говорил, что люди приспособятся к Марсу. Вы никогда не думали, что Марс пойдет им навстречу? – Он дал Гибсону время вникнуть в свои слова, но, раньше чем тот сформулировал вопрос, Хэдфилд встал.

– Ну, я надеюсь, Уиттэкер за вами смотрит и все вам показывает.

Сами понимаете, с транспортом трудно, но мы вас всюду повезем, дайте только время. Если что будет не так, сообщайте мне.

Намек был вежливый, но ясный. Самый занятой человек на Марсе подарил Гибсону много времени; что ж, с вопросами придется подождать до следующего раза.

– Ну как Главный? – спросил Уиттэкер.

– Ничего, – осторожно сказал Гибсон. – Очень любит свой Марс.

Уиттэкер замялся.

– Я не уверен, что это точное слово. Марс для него враг, которого нужно победить. Мы все так чувствуем, конечно, но у Главного больше на это прав. Вы слышали о его жене?

– Нет.

– Она одна из первых умерла от марсианской лихорадки.

– Понятно, – медленно сказал Гибсон. – Наверное, поэтому так искали сыворотку?

– Да, это для Главного – больной вопрос. И вообще лихорадка наносит нам большие убытки. Мы не можем позволить себе болеть.

«Вот, – подумал Гибсон, пересекая Бродвей (шириной в целых пятнадцать метров), – вот он, дух марсианской колонии». Он еще не оправился от разочарования. Порт-Лоуэлл показался ему очень маленьким и удивительно бедным. Ряды одинаковых металлических домов были похожи на казармы, а не на город, хотя местные жители изо всех сил разводили цветы. Из-за слабого притяжения цветы разрастались пышно – подсолнечники, например, были в три человеческих роста. Оксфордская площадь вся заросла ими, они мешали ходить, но ни у кого не хватало духу их уничтожить.

Гибсон задумчиво прошел Бродвей и очутился у Мраморной арки, соединявшей Первый купол со Вторым. Здесь, в стратегически безупречном месте – между воздушными камерами, находился единственный на Марсе бар.

– Здравствуйте, мистер Гибсон! – сказал бармен Джордж. – Как там Главный?

Гибсон подумал, что информация тут поставлена хорошо – ведь он вышел от Хэдфилда минут десять тому назад. Вскоре ему пришлось убедиться, что новости в Порт-Лоуэлле расходятся с молниеносной быстротой и почти всегда проходят через Джорджа.

Бармен был человек занятный. Бар считался относительно, а не абсолютно необходимым для жизни города, поэтому Джордж совмещал два занятия. На Земле он был довольно известным антрепренером и сейчас руководил маленьким театром. Он был одним из самых старых марсиан – ему шел пятый десяток.

– У нас концерт на той неделе. Может, придете?

– Конечно, – сказал Гибсон. – А часто у вас концерты?

– Примерно раз в месяц. А фильмы – три раза в неделю. У нас не так уж скучно, как видите.

– Я рад, что здесь можно развлечься.

– Еще бы! Хотя лучше я вам не буду рассказывать, какие тут развлечения, а то вы напишете в газеты.

– Я не пишу для таких газет, – ответил Гибсон, пробуя местное синтетическое пиво. Что ж, привыкнуть можно…

В баре было пусто. В это время дня все работали. Гибсон вынул записную книжку и принялся за дело. Сам того не замечая, он насвистывал, и Джордж в знак протеста включил радио.

Программа передавалась с Земли на Марс через космос. Звук был хороший, если не обращать внимания на солнечные помехи. Гибсон усомнился, стоит ли приводить в действие такие силы, чтобы передавать из мира в мир жиденькое сопрано. Однако половина Марса, несомненно, слушала и тосковала по дому, хотя никогда бы в том не призналась.

Гибсон набросал не меньше ста вопросов, которые он должен будет задать. Он все еще чувствовал себя первоклассником. Не верилось, что стоит пройти двадцать метров, выбраться за прозрачную пленку – и умрешь от удушья. Почему-то на «Аресе» это его не мучило. В конце концов, космос есть космос. Но здесь, среди зелени, он просто не мог в это поверить.

Вдруг ему нестерпимо захотелось вырваться под открытое небо.

Кажется, впервые он действительно затосковал по Земле – по планете, от которой так мало ждал.

– Джордж! – резко сказал Гибсон. – Я здесь довольно долго, а снаружи не был. Одного меня не выпустят. К вам тут еще целый час никто не придет. Будьте другом, выведите меня минут на десять.

«Конечно, – подумал Гибсон, – ему кажется, что я сошел с ума». И ошибся. Джордж принял это как должное. В конце концов, в его задачи входило развлекать людей, а многие новички требовали, чтобы он с ними прогулялся. Он философски пожал плечами, подумал, не попросить ли оплаты за психотерапию, и исчез в своем святилище. Через минуту он вынес две маски.

– Смотрите, чтоб резинка прилегала к шее, – сказал он. – Вот так.

Ну, пошли. Не больше десяти минут!

Гибсон весело последовал за ним, как пес за хозяином. Здесь были две камеры: большая, открытая, вела во Второй купол, а маленькая – наружу. Они двигались по металлической трубе, проложенной в стене из стеклоблоков, соединяющей с грунтом тонкий пластик купола.

Пришлось миновать четыре двери, и ни одну из них нельзя было открыть, пока не закрыты все остальные. Гибсон не возражал против этой предосторожности, но ему казалось, что прошло страшно много времени, пока последняя дверь не распахнулась перед ними и они вышли на ярко-зеленую поляну. Из-за низкого давления руки покрылись гусиной кожей, но разреженный воздух оказался довольно теплым, и вскоре это прошло. Не обращая внимания на Джорджа, Гибсон пошел по низким плотным растениям. Почему они так разрослись вокруг купола? Может быть, их привлекло тепло или незаметная утечка кислорода? Он наклонился, чтобы рассмотреть растения, в которых стоял по колено. Конечно, он видел их не раз на фотографии. Ничего интересного в них не было, да он и слишком мало смыслил в ботанике, чтобы оценить их особенности. Встреть он что-нибудь подобное на Земле, он бы и внимания не обратил. Ни одно из растений не поднималось выше метра; казалось, что они сделаны из блестящего, плотного, тонкого пергамента и приспособлены для того, чтобы поймать побольше света и поменьше потерять драгоценной воды.

Вздувшись крохотными парусами, они медленно вращались вслед за Солнцем. Гибсону захотелось увидеть для контраста цветы, но их на Марсе не было. Может быть, они и росли раньше, когда воздух был достаточно плотен, чтобы поддерживать насекомых; но сейчас марсианские растения опылялись сами.

Джордж смотрел на растения без всякого интереса. Гибсон забеспокоился, не рассердился ли он, что его вытащили. Но эти угрызения совести были совершенно необоснованны. Джордж раздумывал над репертуаром. Внезапно он стряхнул задумчивость и обратился к Гибсону:

– Смотрите, как интересно. Не двигайтесь минутку и поглядите на свою тень. – Его голос звучал негромко, но был хорошо слышен.

Гибсон посмотрел на свою тень. Сперва он не заметил ничего. Потом лоскутки стали сворачиваться. Минуты через три все растение стало шариком зеленой бумаги – очень маленьким и очень тугим.

– Травка думает, что ночь, – сказал Джордж. – Если вы отойдете, она будет размышлять минут десять, пока рискнет развернуться. Если походить туда-сюда, она, наверно, с ума сойдет.

– Годятся они на что-нибудь? – спросил Гибсон.

– Есть их нельзя. Они не ядовитые, но очень уж противные.

Понимаете, они не такие, как наши. Не знаю, почему они зеленые. В них нету этого, ну, как его…

– Хлорофилла?

– Вот именно! Им воздух не нужен. Они все берут из земли. Могут расти даже в пустоте, если почва подходящая и света хватает.

«Вот куда может зайти эволюция, – подумал Гибсон. – А зачем? Зачем жизнь так цепляется за этот маленький мир? Может, и Главный позаимствовал часть оптимизма от этих упрямых растений?»

– Ну, – сказал Джордж, – пора и обратно.

Гибсон покорно последовал за ним. Боязнь замкнутого пространства прошла, теперь его мучило другое. Как мало еще сделал человек на Марсе! Три четверти планеты не исследованы!

Первые дни в Порт-Лоуэлле были интересные. Гибсон прибыл в воскресенье, и Уиттэкер мог показать ему город. Начали с Первого купола. Мэр с гордостью рассказал, что десять лет назад на этом месте стояло несколько бараков. Названия улиц и площадей, перенесенные колонистами из их родных городов, звучали занятно и даже трогательно.

Научными – цифровыми – названиями никто не пользовался.

Почти все дома были стандартные: двухэтажные, металлические, с закругленными углами и маленькими окнами. Они вмещали две семьи, но просторными не считались – рождаемость в Порт-Лоуэлле была самая высокая в исследованной части Вселенной. Удивляться не приходилось: здесь жили люди лет под тридцать, только начальство было постарше, за сорок. У каждого дома было смешное закрытое крыльцо, и Гибсон удивлялся, пока не узнал, что это воздушная камера на случай аварии.

Сперва Уиттэкер повел его в управление, самый высокий дом в поселке – стоя на его крыше, почти можно было дотронуться до купола. Там все было как на Земле: кабинеты, ряды столов и пишущие машинки.

Гораздо занятней оказалась Станция воздуха – сердце Порт-Лоуэлла.

Если бы она отказала, город бы погиб. Гибсон не совсем понимал, каким образом здесь добывают кислород. Одно время он предполагал, что его берут из здешнего воздуха. Он забыл, что в марсианской атмосфере кислорода меньше чем один процент.

Уиттэкер показал ему кучу красного песка, которую бульдозеры выкопали за куполом. Все называли это «песком», но со знакомым земным песком у него не было ничего общего. Это была сложная смесь металлических окислов – осколки мира, проржавевшего дотла.

– Здесь весь необходимый нам кислород, – сказал Уиттэкер. – Нам повезло на Марсе раза два, это – самая большая наша удача. – Он наклонился и поднял осколок покрупнее. – Я не очень разбираюсь в геологии, но посмотрите-ка. Правда, красиво? Говорят, в основном окисел железа. От железа, конечно, пользы мало, но и других металлов хватает. Кажется, из этого песка мы не добываем только магний. Его лучший источник – высохшее море. Там пласты метров в сто толщиной.

Они вошли в невысокое, ярко освещенное здание, куда по транспортеру непрерывно поступал песок. Дежурный инженер охотно объяснял все, что происходит; но Гибсону вполне достаточно было знать, что руду размельчают в электрических печах, извлекают из нее кислород, очищают его и конденсируют, а металлические отходы отправляют дальше. Здесь добывали и воду, почти достаточно для нужд колонии, хотя были и другие способы добычи.

– Конечно, – сказал Уиттэкер, – нам приходится поддерживать постоянное давление воздуха и избавляться от углекислоты. Надеюсь, вы понимаете, что купол держится исключительно внутренним давлением?

– Да, – сказал Гибсон. – Если бы оно упало, купол бы сморщился, как высохший шарик.

– Вот именно. Мы поддерживаем летом сто пятьдесят миллиметров, а зимой – чуть больше. Углекислый газ удаляют земные растения. У марсианских нет фотосинтеза. Ну, теперь пойдемте на ферму.

Название это совсем не подходило к большому хозяйству, заполнившему Третий купол. Воздух здесь был довольно влажный, а солнечный свет дополняли лампы дневного света, так что овощи росли и ночью. Гибсон плохо разбирался в хозяйстве, и его не поразили цифры, которыми его осыпал Уиттэкер; однако он понял, что одной из важнейших проблем было здесь мясо, и восхитился простотой, с которой ее решали: в больших цистернах с питательным раствором выращивали живую ткань.

– Лучше, чем ничего, – сказал Уиттэкер. – Но что бы я отдал за настоящую отбивную! Понимаете, для разведения скота у нас просто не хватает места. Когда будет новый купол, мы заведем овец и коров. Детям это понравится. Они никогда не видели животных.

Это было не совсем так. Уиттэкер забыл двух немаловажных обитателей Порт-Лоуэлла.

К концу осмотра Гибсон немножко отупел и очень обрадовался, когда Уиттэкер, входя в свой дом, сказал наконец:

– Ну, на сегодня хватит. Я хотел вам все сразу показать, а то завтра мы будем заняты. Главный уехал до четверга и все оставил на меня.

– Куда он уехал? – из вежливости спросил Гибсон.

– На Фобос, – почти сразу ответил мэр. – Вернется, будет рад вас видеть.

Тут вошла миссис Уиттэкер с детьми, и Гибсону пришлось целый вечер рассказывать о Земле. В первый, но не в последний раз он убедился в том, как жадно интересуются колонисты родной планетой. Конечно, они это скрывали, притворяясь равнодушными к «старухе Земле», но вопросы и в особенности выражения лиц выдавали их с головой.

Странно было говорить с детьми, которые родились под этими куполами и никогда не были на Земле. «Что значит для них Земля? – думал Гибсон. – Реальней ли она, чем царство фей?» О родине своих родителей они узнавали из вторых рук, из книг и фильмов. Сами же они видели только звездочку. Они не знали времен года. Конечно, они замечали, что странные растения за куполом умирают зимой и оживают весной. Но здесь, под куполом, в городе, ничего подобного не было.

Однако, несмотря на искусственную обстановку, дети были здоровые, веселые и, кажется, не сознавали, чего им недостает. Гибсон старался представить себе, что бы они делали, очутившись на Земле. Но до поры до времени они были слишком малы и не могли оставить родителей.

Городские огни гасли, когда Гибсон ушел от Уиттэкеров. Кончился первый день на Марсе. Впечатлений было слишком много, и Гибсон решил разобраться в них утром; сейчас он чувствовал одно: самый большой марсианский город – просто сверхмеханизированная деревня.

Гибсон еще не усвоил всех тонкостей марсианского календаря. Он знал, что дни недели здесь такие же, как на Земле, а у месяцев те же названия, хотя длиной они в пятьдесят, а то и в шестьдесят дней. Он вышел из гостиницы довольно рано, но город был совершенно пуст. На улицах не было ни души, и никто не глазел на него, как вчера: все уже работали в конторах, на фабриках, в лабораториях, и Гибсон чувствовал себя трутнем в деятельном улье.

Он застал Уиттэкера в такой деловой горячке, что не осмелился ему помешать и тихо вышел. Оставалось все исследовать самому. Тут трудно было заблудиться – самое большое расстояние по прямой не превышало пятисот метров. Да, не таким представлял он исследование Марса в своих книгах…

Он бродил по Порт-Лоуэллу, задавал вопросы в рабочее время, вечера проводил в семье Уиттэкера и чувствовал уже, что живет здесь годы.

Ничего нового он не ждал. Он видел все заслуживающее внимания, в том числе самого Хэдфилда.

И все же он знал, что он здесь чужой. В сущности, он осмотрел меньше чем одну тысячную поверхности Марса. Все, что лежало за куполом, за холмами, за зеленой равниной, по-прежнему оставалось тайной.

ГЛАВА 9

– Ах, как хорошо увидеть всех вас снова! – сказал Гибсон, осторожно притащив из бара бутылки. – Что вы думаете о Марсе, Джимми? Мы с вами одни тут новички.

– Я еще немного видел, – осторожно ответил Джимми. – Здесь все какое-то маленькое.

– Помню, на Деймосе вы говорили, что все большое. Правда, вы тогда выпили.

– Я никогда не напиваюсь! – возмутился Джимми.

– Ну, значит, вы прекрасный актер. Но такое чувство было и у меня в первые дни. Средство одно – выйти поразмяться. Я уже выходил разок за купол, а сейчас достал «блоху». Собираюсь завтра на холмы. Хотите со мной?

У Джимми заблестели глаза.

– Спасибо. Очень хочу!

– Эй, а мы как? – запротестовал Норден.

– Вы там уже были, – сказал Гибсон. – Кстати, у нас есть еще одно место, можете его разыграть. Водителя они дают своего, не доверяют драгоценную машину. Что ж, они правы.

Выиграл Маккей, а все остальные сказали, что никуда не собирались ехать.

– Тем лучше, – заявил Гибсон. – Значит, встречаемся в транспортной секции, Четвертый купол, в десять утра. До свидания. Мне еще надо написать три статьи или хоть одну под тремя названиями.

Исследователи встретились точно в назначенное время. С собой они притащили все защитное снаряжение, которое им пока не удавалось применить: шлемы, баллоны, воздухоочиститель и костюм с силовыми батарейками, в котором было тепло и уютно даже при ста градусах ниже нуля. На этой прогулке он вряд ли мог понадобиться, разве что с «блохой» случилось бы несчастье и они застряли бы далеко от дома.

Водитель – мрачный молодой геолог – сообщил, что провел вне города столько же времени, что и в городе. Вид у него был очень солидный, и Гибсон без волнений доверил ему свою драгоценную особу.

– А эти машины ломаются? – спросил он, влезая в «блоху».

– Не очень часто. За последний месяц ребята только раза два возвращались домой пешком. И вообще мы уедем недалеко, так что и в самом худшем случае обратно доберемся.

Узкая дорога бежала по низенькой яркой зелени, огибая купола города. От нее отходили другие дороги – к ближним шахтам, к радиостанции, к обсерватории и к посадочной площадке, куда ракетки до сих пор перебрасывали груз с «Ареса».

– Ну, – сказал водитель, притормаживая у первой развилки, – решайте сами, какой дорогой поедем.

Гибсон никак не мог справиться с картой, которая была раза в три больше кабины. Водитель презрительно взглянул на нее:

– Интересно, где вы ее достали? В управлении? Она совершенно устарела. Скажите, куда вам нужно, и я вас повезу.

– Ладно, – сказал Гибсон. – Я думаю, взберемся на холмы и осмотримся.

– Значит, к обсерватории.

«Блоха» рванулась вперед, и сверкающая зелень слилась в однообразное пятно.

– Какую она может развить скорость? – спросил Гибсон, слезая с колен Маккея.

– На хорошей дороге – не меньше ста в час. Но здесь хороших дорог нет, так что я не гоню. Сейчас едем на шестидесяти.

– А далеко на ней можно уехать? – спросил Гибсон, не совсем успокоившись.

– На тысячу километров с одной заправки. Для настоящих, далеких путешествий тут есть дальнеход с запасными батареями. Рекорд у нас до пяти тысяч километров. Я делал три тысячи. При дальних поездках с воздуха сбрасывают контейнеры с горючим.

Хотя они ехали не больше двух минут, Порт-Лоуэлл уже исчез за горизонтом. Из-за кривизны Марса трудно было прикинуть на глаз расстояние; купола почти скрылись, и казалось, что они гораздо больше и гораздо дальше.

Когда «блоха» стала карабкаться на холмы, купола возникли снова.

Холмы были невысокие – меньше километра, но вполне годились для радиостанции и обсерватории и не подпускали к городу холодный ветер с юга.

До радиостанции доехали за полчаса и решили, что пора погулять. Все надели маски и по очереди выбрались из «блохи» через маленькую разборную камеру.

Смотреть, в сущности, было не на что. К северу пузырились купола города, а на западе Гибсон разглядел багровый отблеск пустыни, охватывающей всю планету. Они стояли не на самой вершине, и юг был закрыт холмами, но Гибсон знал, что зеленые поля тянутся несколько сот километров – до самого Красного моря. Здесь, наверху, растительности почти не было. («Из-за отсутствия влаги», – решил он.) Они пошли к радиостанции. Работала она почти автоматически, так что некому было давать объяснений. Но кое-что Гибсон знал и сам. Огромный параболический рефлектор смотрел вверх, чуть на восток от зенита, на Землю. Может быть, как раз в эту минуту одна из его статей летела к Земле.

Обсерватория разместилась километров на пять южнее, на самом гребне холмов, чтобы городские огни не мешали работе. Гибсон думал, что увидит сверкающие башни, верный признак земных обсерваторий. Но здесь был только маленький куполок из пластика, явно предназначенный для жилья. Приборы стояли под открытым небом, хотя их можно было укрыть, если бы паче чаяния испортилась погода.

По-видимому, в обсерватории не было ни души. Они остановились у самого большого прибора – рефлектора с зеркалом, меньше метра в поперечнике. Были здесь еще два маленьких рефлектора и сложный горизонтальный прибор, который Маккей назвал «зеркальным передатчиком». Вот и все, пожалуй.

Скорее всего дома все же кто-то был – у купола стояла «блоха».

– Они тут любят общество, – сказал водитель. – Скучают, вот и рады гостям. И места у них много. Есть где отдохнуть и пообедать.

– Ну, на угощение мы не рассчитываем, – возразил Гибсон; он не любил принимать одолжения, на которые не мог ответить.

Водитель удивился:

– Это не Земля. На Марсе все друг другу помогают. Приходится. А еда у меня с собой, мне нужна только плитка. Если вы попытаетесь стряпать в «блохе», когда в ней три пассажира, вы меня поймете.

Как он и предсказывал, два дежурных астронома очень им обрадовались, и вскоре маленький пластиковый пузырь наполнился вкусным запахом. Тем временем Маккей изловил старшего из астрономов и вступил с ним в малопонятную беседу, из которой Гибсон пытался извлечь все, что мог.

Насколько он понял, здесь главным образом занимались позиционной астрономией – делом скучным, но важным. От нее зависело установление широты и долготы, служба времени и определение наивыгоднейшей сети для радиосвязи. Настоящей астрономией занимались чрезвычайно мало – крупные телескопы земной Луны давно взяли на себя эту задачу.

За обедом Гибсон почувствовал, что еще ни разу на Марсе он по-настоящему не хотел есть, и обрадовался, что так легко доставил удовольствие этим работягам. Он еще не растерял юношеских иллюзий и испытывал к астрономам неумеренное почтение – они казались ему отшельниками, похоронившими себя в горах. Даже когда он нашел на Паломаре первоклассный бар, эта трогательная вера не поколебалась.

После обеда их пригласили посмотреть большой рефлектор. Был еще день, и Гибсон не надеялся что-то увидеть, но ошибся. Сперва все было смутно, он неумело крутил рычажок, и маска мешала, но потом все стало на место. На почти черном небе, недалеко от зенита, висел красивый жемчужный полумесяц, похожий на трехдневную Луну. Гибсон не сразу понял, что это, – слишком большая часть планеты была в тени и очертания континентов стерлись. Неподалеку плавал другой полумесяц, гораздо бледнее и меньше, и Гибсон различил на нем знакомые кратеры.

Земля с Луной были очень красивые, но такие далекие и призрачные, что даже не вызвали тоски по дому.

Один из астрономов сказал, придвинув к нему свой шлем:

– Когда стемнеет, можно различить огни городов на ночной стороне.

Нью-Йорк и Лондон легко найти. А красивей всего отблески солнца в море. Сейчас их не видно – там, на полумесяце, в основном суша.

Посмотрели и на Деймос, который, как всегда, лениво восходил на востоке. При самом сильном увеличении марсианская луна оказалась совсем близко, и, к своему удивлению, Гибсон отчетливо увидел «Арес» – две сверкающие точки. Он захотел взглянуть и на Фобос, но внутренняя луна еще не взошла.

Больше смотреть было не на что. Они попрощались с астрономами, и «блоха» поскакала дальше по гребню холма. Водитель сказал, что хочет взять кое-какие образцы минералов, а Гибсону было все равно куда ехать, и он не протестовал.

Через холмы дороги не было, но все неровности почвы сгладились много столетий назад, и грунт был ровный, только иногда приходилось огибать скалы самых разных цветов и форм. Раза два попались деревца, которые Гибсон видел впервые. Больше всего они напоминали ему кораллы.

Водитель сказал, что они, без сомнения, живые, хотя еще никто не замечал, чтоб они росли. Им было по меньшей мере пять тысяч лет; их способ размножения оставался тайной.

Часам к трем они достигли невысокой, но очень красивой скалы (водитель назвал ее Радужной горой), и Гибсон вспомнил пламенеющие каньоны Аризоны. Они снова вылезли из «блохи», и, пока водитель откалывал свои образцы, Гибсону посчастливилось прокрутить полкатушки цветной пленки. Если бы удалось уловить цвета! Реклама, во всяком случае, позволяла на это надеяться. Но надо было подождать до Земли.

На Марсе такую пленку не проявляли.

– Ну, – сказал водитель, – пора и домой, к чаю. Как поедем, по прежней дороге или обогнем холмы?

– Почему бы нам не спуститься? – сказал Маккей, которому наскучила прямая дорога.

– Медленно будет, – сказал водитель. – Никакой скорости не разовьешь по этой перезрелой капусте.

– Никогда не возвращаюсь прежней дорогой, – сказал Гибсон. – Давайте поглядим, что там, за горкой.

Водитель усмехнулся:

– Особенно не надейтесь. Там то же самое.

«Блоха» прыгнула вперед, оставив позади Радужную гору. Теперь они ехали по совершенно голой почве; каменные деревья и те исчезли. Иногда Гибсон думал, что он видит растения, но всякий раз оказывалось, что это зеленый минерал. Здесь был настоящий рай для геолога, и Гибсон понадеялся, что его никогда не обезобразят рудники. Они ехали с полчаса, пока холмы не перешли в долину. Водитель сказал, что миллионов пятьдесят лет назад здесь протекала большая река. Гибсон пытался представить себе, как выглядело все это в те давние дни, когда огромные пресмыкающиеся царили на Земле, а человека и в помине не было. Здесь было почти так же, как на Земле; интересно, видело ли все это хоть какое-нибудь разумное существо? Может, тогда и жили марсиане, но время стерло их следы.

Древняя река оставила по себе память – в глубине долины было довольно влажно. На багровом фоне камней ярко зеленела узкая полоса.

Растения оказались те же, что и по ту сторону холмов, но обнаружились и новые – какие-то деревца без листьев, с тоненькими веточками, которые все время дрожали, хотя ветра не было. Гибсону показалось, что он никогда не видел ничего более зловещего, хотя он прекрасно знал, что они так же безобидны, как и все на Марсе. «Блоха» уже поднималась по противоположному склону, когда водитель вдруг затормозил.

– Эй, – сказал он. – Я не знал, что тут ездили. Какие-то тяжелые машины. Я здесь был год назад и ничего не видел. А за это время тут экспедиций не было.

– У нас еще есть время. Может, поедем по следу? – спросил Гибсон.

Водитель охотно развернул машину и направился вниз. Время от времени след исчезал, потом возникал снова. Наконец они потеряли его совсем.

Водитель затормозил.

– Я знаю, в чем дело, – сказал он. – Вы заметили проход между холмами? Бьюсь об заклад, что след ушел туда!

– А куда этот проход ведет?

– То-то и оно, что в полный тупик. Там ложбинка километра в два шириной, из нее только один выход. Я в ней торчал часа два, когда мы в первый раз тут были. Там ничего весной, даже вода есть.

– Хорошее место для контрабандистов, – сказал Гибсон.

– Это мысль! Наверно, завозят с Земли бифштексы.

По узкому проходу протекал когда-то приток большой реки, и почва здесь была тверже, чем в долине. Проехав немного, они поняли, что находятся на верном пути.

– Раньше здесь дороги не было, – сказал водитель. – Приходилось делать крюк.

– Как по-вашему, в чем тут дело? – заволновался Гибсон.

– Много есть всяких проектов, таких специальных, что о них и не узнаешь. Может, они строят магнитную обсерваторию. Кажется, я что-то такое слышал.

Перед ними лежал почти безупречный зеленый овал, обрамленный невысокими желтыми холмами. Вероятно, раньше здесь было прелестное горное озеро. Но в первую минуту Гибсон не заметил сверкающей зелени.

Его поразило другое – он увидел Порт-Лоуэлл в миниатюре.

Они тихо поехали по дороге, проложенной сквозь зелень. Вне куполов никого не было, но большая машина, в несколько раз больше «блохи», говорила о том, что внутри кто-то есть.

– Да, понастроили, – сказал водитель, натягивая маску. – Такие деньги зря не тратят. Пойду поразведаю.

Они видели, как он скрылся в воздушной камере самого большого купола. Им казалось, что он долго не возвращается; наконец дверь медленно открылась и вышел водитель.

– Ну, – взволнованно спросил Гибсон, – что они говорят?

Водитель молча завел мотор.

– Где же знаменитое марсианское гостеприимство? – крикнул Маккей.

Водитель был явно смущен.

– Это ботаническая станция, – сказал он, осторожно подбирая слова.

– Они тут недавно, вот почему я о них не слышал. Входить туда нельзя, там все стерильно. Пришлось бы переодеться и пройти дезинфекцию.

– Ясно, – сказал Гибсон.

Он понял, что дальше спрашивать не стоит. В первый раз все мелкие сомнения собрались воедино. Начались эти сомнения еще до Марса, когда Фобос не принял их космолет. Тут шла какая-то работа – вероятно, очень важная, раз это коснулось Фобоса. Большинство колонистов о ней не знало, но те, кто узнавал, умели хранить секрет.

Марс что-то скрывал; несомненно – от Земли.

ГЛАВА 10

В гостинице «Большая Марсианская» жили теперь два постояльца, и персоналу пришлось туго. Команда «Ареса» расселилась по частным домам, но Джимми не знал никого и решил воспользоваться гостеприимством города. Гибсон так и не решил, хорошо это или плохо. Ему не хотелось возлагать лишнее бремя на их начинающуюся дружбу; он знал: если Джимми будет слишком часто его видеть, результаты могут быть самые плачевные.

Он помнил, как его лучший друг сказал как-то: «Мартин – замечательный человек, если с ним редко видишься». Это было достаточно верно, чтобы его задеть, и он не хотел повторять подобный опыт.

Теперь его жизнь в Порт-Лоуэлле вошла в довольно скучную колею.

Утром он работал, днем гулял и разговаривал с жителями. Иногда Джимми ходил с ним, а однажды вся команда «Ареса» отправилась в больницу посмотреть, как доктор Скотт с товарищами побеждают марсианскую лихорадку. Еще трудно было делать выводы, но Скотт был настроен оптимистически. «Нам бы хорошенькую эпидемию, – сказал он, потирая руки, – тут бы мы все и проверили. Случаев маловато».

Джимми гулял с Гибсоном по двум причинам. Во-первых, того пускали в интересные места, в которые его бы одного не пустили. А во-вторых, его действительно все больше интересовал не совсем понятный характер писателя.

Хотя они виделись теперь много, они ни разу не возвращались к тому разговору. Джимми прекрасно знал, что Гибсон очень хочет подружиться с ним и хоть как-то возместить старое. Он был готов принять эту дружбу, и совсем не из чувствительности – он очень хорошо понимал, что Гибсон может ему пригодиться. Как большинство честолюбивых молодых людей, Джимми с удовольствием размышлял о своем будущем, и Гибсон был бы неприятно поражен, если бы знал, как Джимми прикидывает выгоды от дружбы с ним. Однако не будем несправедливы к Джимми – эти корыстные соображения лежали на самой поверхности. На самом же деле он нередко чувствовал, как одинок Гибсон, – холостяк, приближающийся к старости.

Может быть, он понимал, хотя и бессознательно, что заменяет Гибсону несуществующего сына. В конце концов, трудно относиться плохо к тому, кто тебя любит.

Случай, который перевернул существование Джимми, сам по себе был совершенно заурядным. Однажды Джимми взгрустнулось, и он зашел в маленькое кафе около управления. Время выбрал неудачно – только принялся за чай, который и на миллион километров не лежал от Цейлона, как кафе запрудила целая толпа. Начался двадцатиминутный перерыв, когда на Марсе останавливалась вся работа. Главный очень настаивал на этом перерыве, хотя все с гораздо большим удовольствием просто уходили бы на двадцать минут раньше.

Джимми окружил целый отряд девушек, которые без всякого смущения смотрели на него с угрожающей нежностью. Было тут и несколько мужчин; но они, ведомые чувством самозащиты, сели за отдельный столик и, судя по отдельным, не слишком вежливым фразам, продолжали бороться с покинутыми на время столбиками цифр. Джимми думал, как бы поскорей допить чай и выбраться.

Напротив него сидела женщина под сорок, довольно строгого вида – наверное, старшая секретарша. Она говорила с молодой девушкой, сидевшей к нему спиной. Пройти было очень трудно; когда Джимми встал и начал пробиваться сквозь тесный проход, наступил на чью-то ногу, схватился за столик и не упал, но ударил локтем в стеклянную крышку. В приступе ярости он забыл, что здесь не космолет, и облегчил душу отборными выражениями. Тут он страшно покраснел, пришел в себя и стал рваться на волю. Краешком глаза он заметил, что старшая из женщин пытается удержаться от смеха, а младшая и пытаться не хочет.

И как ни трудно ему было потом в это поверить, он тут же забыл и о той и о другой.

Следующий толчок совершенно случайно дал Гибсон. Они говорили о том, как вырос город за последние годы, и гадали, будет ли он расти дальше с такой же быстротой. Гибсон распространялся о ненормальном возрастном составе колонии; дело в том, что людей моложе двадцати одного года на Марс не пускали, и потому пока что тут не было ни одного жителя на втором десятке. Джимми слушал не особенно внимательно, как вдруг одна из фраз привела его в чувство.

– А вот вчера, – сказал он, – я встретил девушку, которой никак не больше восемнадцати, – и остановился.

Как мина замедленного действия, сработало воспоминание о смеющемся лице. Он так и не услышал, как Гибсон отвечал, что он, наверное, ошибся. Он знал одно: кто бы она ни была и откуда бы ни взялась, он непременно должен ее увидеть.

В таком маленьком городе, как Порт-Лоуэлл, по теории вероятностей, каждый непременно должен встретить каждого. Однако Джимми совершенно не хотел ждать, пока эти сомнительные законы приведут ко второй встрече. На другой день, перед самым перерывом, он пил чай за тем же столиком в маленьком кафе.

Этот не очень тонкий прием внушал ему некоторое беспокойство.

Во-первых, все было шито белыми нитками; хотя, в конце концов, почему бы ему не пить тут чай, если все управление пьет? Вторая причина была посерьезней – он стыдился вчерашней сцены. Но его волнения были напрасны. Он ждал до конца перерыва, но ни девушка, ни ее спутница так и не явились. Наверное, они пошли в другое место.

Это было неприятно, но не обескуражило такого хитрого молодого человека, как Джимми. Почти наверняка она работала в управлении, а поводов туда зайти было бесконечное множество. Например, можно справиться о жалованье, хотя это вряд ли заведет его в те дебри секретариата, где она, должно быть, работает. Можно просто следить за зданием, когда служащие приходят и уходят, хотя вряд ли это можно сделать незаметно. Но раньше чем он решил проблему, снова вступила в игру судьба, наскоро загримированная под Мартина Гибсона.

– Я всюду вас ищу, Джимми! – слегка задыхаясь, сказал Мартин. – Бегите одевайтесь! Разве вы не знаете, что сегодня концерт? А до этого мы приглашены к Главному на обед, к двум часам.

– Что тут надевают на званые обеды? – спросил Джимми.

– Черные шорты и белый галстук, – не совсем уверенно сказал Гибсон.

– Или наоборот? Ну ничего, в отеле скажут. Я надеюсь, для меня найдется что-нибудь подходящее.

Кое-что нашлось, но не совсем подходящее. Из-за постоянной жары одежда на Марсе сводилась к минимуму: вечерний костюм состоял из белой рубашки с двумя рядами перламутровых пуговиц, черного галстука, черных шортов и пояса из алюминиевых пластин на эластичной ленте. Это было красивее, чем он ожидал, но все же Гибсон почувствовал себя не то бойскаутом, не то маленьким лордом Фаунтлероем. Норден и Хилтон выглядели совсем хорошо, Маккей и Скотт – средне, а Бредли было на это наплевать.

Главный занимал самый большой жилой дом на Марсе, хотя на Земле этот дом показался бы очень скромным. Перед обедом собрались на террасе, чтоб поболтать и выпить шерри – настоящего шерри. Мэр Уиттэкер был тоже здесь, и, когда Гибсон услышал, как оба начальника говорят с Норденом, он в первый раз понял, с каким уважением и восхищением колонисты относятся к космонавтам.

– Разрешите, – сказал Главный, когда они покончили с шерри, – познакомить вас с моей дочерью. Она сейчас занята по хозяйству.

Простите, я выйду на минутку.

Он вышел и сразу вернулся.

– Вот Айрин, – сказал он, тщетно стараясь скрыть гордость.

Он представил ее по очереди всем гостям, последнему – Джимми. Айрин посмотрела на него и мило улыбнулась.

– Кажется, мы уже знакомы, – сказала она.

Джимми еще сильней покраснел, но не струсил и улыбнулся в ответ.

– А как же, – ответил он.

Какой же он дурак! Угадать было так легко. Если б он хоть немного подумал, он бы понял, кто она такая. На Марсе мог нарушать правила только один человек – тот, кто их устанавливал. Джимми слышал, что у Главного есть дочка, но никак не связывал эти два факта. Сейчас все сошлось: когда Хэдфилд с женой собрались на Марс, они включили в контракт условие, что привезут с собой единственного ребенка. Никому другому не разрешили бы этого.

Обед был замечательный, но на Джимми зря переводили еду. Нельзя сказать, что он потерял аппетит, но ел он рассеянно. Он сидел в конце стола, и, чтобы видеть Айрин, ему приходилось весьма невежливо выворачивать шею. Когда обед кончился и все пошли пить кофе, он с облегчением вздохнул. Другие домочадцы Хэдфилда уже ждали гостей – две красивые сиамские кошки заняли лучшие места и смотрели на вошедших.

Айрин сказала, что их зовут Топаз и Бирюза, и Гибсон, который любил кошек, стал с ними играть.

– А вы любите кошек? – спросила Айрин у Джимми.

– Очень, – сказал Джимми, хотя терпеть их не мог. – Они тут давно?

– Почти год. Подумайте только, это единственные животные на Марсе!

Интересно, нравится им тут?

– А их не избалуют?

– Они слишком независимы. Мне кажется, они никого не любят, даже папу, хотя он думает иначе.

Джимми ловко перевел разговор на более личные темы; но всякий, кроме него, заметил бы, что Айрин шла все время на шаг впереди.

Оказалось, что она работает в вычислительном центре, знает почти все, что делается в управлении, и надеется когда-нибудь занять там важный пост. Джимми подозревал, что положение отца ей поможет. Однако были тут и некоторые неудобства – в Порт-Лоуэлле царила истинная демократия.

Нелегко было заставить Айрин говорить о Марсе. Ей хотелось послушать о Земле. Она уехала оттуда очень маленькой, и родная планета успела стать для нее сном. Джимми из кожи лез, только бы ей было интересно. Он рассказывал о больших городах, о горах, о синем небе, реках и радугах – обо всем, чего не было на Марсе. И чем он дальше говорил, тем больше подпадал под власть смеющихся глаз Айрин. Другого слова не найдешь – все время казалось, что она знает какую-то смешную тайну. А может, она смеется над ним? Эх, в сущности, все равно!

Говорят, что в таких случаях скован язык. Какая чепуха! Он никогда в жизни не говорил так складно.

Тут он заметил, что все молчат и смотрят на них обоих.

– М-да… – сказал Главный. – Если вы кончили, пойдемте. Через десять минут концерт.

Как все любительские представления, концерт был и хорош и плох.

Музыкальные номера были превосходны, одна певица – на самом высшем земном уровне. У нее было прекрасное меццо-сопрано, и Гибсон не удивился, когда прочитал в программе: «…бывшая солистка Королевской Ковент-Гарденской оперы».

После этого показывали пьесу, где несчастную героиню долго мучил старомодный негодяй. Публика осталась довольна, кричала в нужных местах и много аплодировала.

Затем выступил замечательный чревовещатель, но Гибсон заметил, что в куклу вмонтирован радиоприемник. Правда, конферансье впоследствии честно в этом признался.

Его сменил скетч из марсианской жизни, однако в нем было так много местных намеков, что Гибсон понял далеко не все. Злоключения главных персонажей – например, запарившегося чиновника, похожего на Уиттэкера, – вызвали смех. Но все просто покатились с хохоту, когда появилась причудливая личность с записной книжкой и стала задавать дурацкие вопросы, записывать их, ронять книжку и щелкать камерой направо и налево. Гибсон не сразу понял, в чем дело, а когда понял – побагровел, но решил, что ему остается одно, и захохотал громче всех.

В конце все запели хором. Нельзя сказать, чтоб Гибсон восхищался этим видом искусства. Хотя сейчас песня ему неожиданно понравилась, он даже попытался подпевать; и вдруг презренная сентиментальность нахлынула на него. Он замолчал – один в этом зале – и целую минуту не понимал, что с ним такое.

Вокруг сидели женщины и мужчины, у которых было дело, общая цель.

Каждый из них знал, что нужен. Они изведали чувство свершения, мало кому знакомое на Земле, где все цели давно достигнуты; и чувство это становилось особенно острым оттого, что Порт-Лоуэлл такой маленький и все друг друга знают.

Конечно, такие хорошие вещи долго продолжаться не могут. Колония вырастет, и дух первооткрывателей исчезнет. Все разрастется, войдет в норму. Но сейчас это было здорово. Хорошо почувствовать такое хоть раз в жизни! Гибсон знал, что все вокруг ощущают это постоянно, но сам он не мог. Он был сторонним наблюдателем – он всегда предпочитал эту роль. Но сейчас ему хотелось, если еще не поздно, стать участником игры.

Вероятно, именно тогда изменил Земле Мартин Гибсон. Никто об этом не узнал. Даже те, кто сидел рядом с ним, заметили только, что он замолчал, а потом с удвоенным пылом присоединился к хору.

Зрители медленно расходились по двое и по трое, смеясь, напевая и переговариваясь. Гибсон попрощался с Главным и Уиттэкером и пошел в гостиницу. Два человека, которые правили Марсом, подождали, пока он исчез в узких улицах, а потом Хэдфилд обернулся к дочери и тихо сказал:

– Иди домой, дорогая. Мы погуляем. Я приду через полчаса.

Они подождали еще, отвечая на приветствия, пока маленькая площадь не опустела. Уиттэкер предчувствовал, что будет, и немного волновался.

– Напомните мне, чтоб я поздравил Джорджа, – сказал Хэдфилд.

– Хорошо, – сказал Уиттэкер. – Здорово продернули нашего злополучного друга! Вы, наверно, хотите обсудить его последнее открытие?

Главный даже удивился такой прямоте.

– Поздно. И кажется, он ничего не натворил. Я думаю, как бы избежать таких случаев в будущем.

– Водителя винить нельзя. Он не знал о проекте. Просто ему не повезло, вот он и напоролся.

– Как вы думаете, Гибсон что-нибудь заподозрил?

– Понятия не имею. Он хитрый.

– Нашли время посылать корреспондента! Бог свидетель, я сделал все, чтоб этому помешать!

– Все равно рано или поздно разнюхает. Выход один…

– Какой?

– Надо ему сказать. Не все, немножко.

Они помолчали. Потом Хэдфилд заметил:

– Да, смело… Вы считаете, ему можно довериться?

– Я его много видел за эти недели. В сущности, он на нашей стороне.

Понимаете, мы делаем как раз то, о чем он всю жизнь мечтал. Только он никак не может в это поверить. Опасней всего отпустить его на Землю с одними подозрениями.

Молча дошли они до края купола, остановились и стали смотреть на марсианский пейзаж, смутно мерцающий в свете городских огней.

– Надо подумать, – сказал Хэдфилд, поворачиваясь, чтоб идти обратно. – Конечно, многое зависит от того, как быстро все пойдет.

– Когда будет готово?

– А черт их знает! Разве от ученых добьешься точности?

Мимо них прошла под руку пара. Уиттэкер хмыкнул.

– Да, кстати. Кажется, Айрин понравился этот парень, как его, Спенсер…

– Не думаю. Просто здесь редко увидишь новое лицо. И вообще космонавтика настолько романтичнее нашей работы…

– Как поется в песне, «красотки любят моряков»… Ну что ж, только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Гибсон вскоре заметил, что с Джимми что-то случилось, и быстро нашел правильный ответ. Выбор он одобрил. Он мало видел Айрин, но она ему нравилась. Довольно наивная, конечно, но это еще ничего. Гораздо важнее, что она веселая и приветливая, хотя раза два Гибсон видел ее мрачной, и это ее тоже не портило. Вдобавок она была очень хорошенькая. Гибсон, по старости лет, знал, что это не обязательно, но Джимми, вероятно, придерживался других взглядов.

Сперва он решил подождать, пока Джимми сам с ним не заговорит. По всей видимости, тот полагал, что никто ничего не замечает. Однако выдержка изменила Гибсону, когда Джимми заявил, что хочет поступить на службу. Ничего странного в этом не было. Космонавты нередко служили здесь, чтобы занять время между двумя полетами. Как правило, они выбирали работу, связанную с их профессией, – Маккей вел вечерние занятия по математике, а бедный доктор Скотт вообще не отдыхал ни одного дня и прямо с космолета направился в больницу.

Но Джимми, по-видимому, хотел перемен. Оказывается, в вычислительном центре не хватало людей, и он надеялся, что здесь пригодится его знание математики. Он приводил на редкость убедительные доводы, и Гибсон с удовольствием его слушал.

– Милый мой Джимми, – сказал он, когда тот кончил, – зачем это мне рассказывать? Идите, кто вас держит…

– Я понимаю, – сказал Джимми. – Но вы часто видите Уиттэкера, и, может быть, если бы вы с ним поговорили…

– Если хотите, я поговорю с Главным.

– Ой, нет, не надо!.. – воскликнул Джимми и тут же попытался исправить ошибку:

– Не стоит беспокоить его из-за таких пустяков.

– Вот что, Джимми, – твердо сказал Гибсон, – чего вы крутите? Это вы сами придумали или Айрин подсказала?

Стоило доехать до Марса, чтоб увидеть сейчас Джимми. Он выглядел, как рыба, которая уже давно научилась дышать, но только сейчас это заметила.

– А-а… – выдавил он наконец, – я не знал, что вы догадались… Вы никому не скажете?

Гибсон сказал было, что все и так знают, но увидел глаза Джимми, и ему расхотелось шутить. Колесо обернулось полностью. Он точно знал, что чувствует сейчас Джимми. И еще он знал: как бы ни сложилось его будущее, ничто не сравнится с чувствами, которые он сейчас открывает, – новыми и свежими, как первое утро мира. Он может влюбляться снова и снова, но воспоминание об Айрин окрасит и сформирует всю его жизнь.

– Я сделаю все, что смогу, – мягко сказал Гибсон. Он действительно так думал. История повторялась и раньше, но никогда – с такой точностью. Что ж, приходится учитывать свои прошлые ошибки. Не все на свете можно планировать; но он знал, что расшибется в лепешку, чтобы помочь Айрин и Джимми. Может, все и выйдет у них тогда не так, как у него.

ГЛАВА 11

Загорелся янтарный огонек. Гибсон снова отхлебнул воды, тихо откашлялся и поправил бумаги. Перед каждым, даже самым коротким, выступлением по радио у него першило в горле. В контрольной кабине инженер-звуковик подняла палец. Янтарный свет мгновенно сменился рубиновым.

– Вы слушаете, Земля? Говорит Мартин Гибсон из города Порт-Лоуэлла, Марс. У нас сегодня большой день. Установлен новый купол, и город вырос почти наполовину. Не знаю, как вам передать, что это для нас значит, какая это победа в битве с Марсом. Что ж, попробую.

Вы все знаете, что марсианским воздухом дышать нельзя. Он очень разрежен, в нем практически нет кислорода. Порт-Лоуэлл, наш самый большой город, расположен под шестью куполами из прозрачного пластика.

Они поддерживаются давлением воздуха изнутри. Этим воздухом мы отлично дышим, хотя он и пожиже, чем ваш.

За последний год выстроили Седьмой купол, в два раза больше любого из прежних. Я побывал там вчера, перед тем как его начали наполнять воздухом.

Представьте себе большой круг, метров пятисот в поперечнике, окруженный толстой, в два человеческих роста, стеной из стеклянных блоков. В ней проложены ходы в другие купола и под открытое небо. Эти ходы – просто металлические трубы с дверьми, которые закрываются автоматически, если из какого-нибудь купола начнется утечка воздуха.

Мы тут, на Марсе, рисковать не хотим. Когда я вошел вчера под Седьмой купол, весь огромный круг был покрыт тоненькой пленкой. Она лежала большими складками, а мы копошились под ней. Попробуйте представить, что вы попали в выдохшийся воздушный шар. Эта пленка – очень крепкий пластик, почти абсолютно прозрачный и совершенно гибкий, вроде толстого целлофана.

Конечно, мне пришлось надеть маску, хоть мы и были отрезаны от внешнего мира, – воздуха ведь еще не было. Его стали нагонять как можно быстрее, и прямо на наших глазах складки зашевелились, стали разглаживаться.

Это продолжалось всю ночь. Сегодня, с утра пораньше, я снова пошел и увидел большой пузырь посредине, но края все еще лежали плоско.

Пузырь метров в сто колыхался как живой и все время рос.

К середине утра он до того разросся, что мы уже увидели форму купола. Пластик больше нигде не прикасался к грунту. Работу прекратили, чтобы проверить, нет ли утечки, затем снова дули до полудня. Теперь и Солнце помогало – теплый воздух расширялся.

Три часа назад закончилась первая фаза. Мы сняли маски и заорали.

Воздух все еще был разрежен, но он был: инженеры уже могли работать без масок. Еще несколько дней они будут прикреплять оболочку к упорам и проверять, нет ли дырок. Какие-нибудь да есть, конечно, но, если утечка не выше нормы, это неважно.

Ну вот, сегодня мы чувствуем, что наши границы на Марсе чуть раздвинулись. Скоро под Седьмым куполом построят дома. Мы мечтаем о маленьком парке и даже о пруде – их нет на Марсе, потому что под открытым небом вода здесь долго не держится.

Конечно, это начало, когда-нибудь нам все это покажется чепухой.

Но, как ни говори, мы откусили еще один ломтик Марса. А кроме того, есть где расселить еще тысячу людей. Вы меня слышите, Земля? Спокойной ночи!

Рубиновый огонек погас. Минуту Гибсон сидел, уставившись в микрофон и размышляя о том, что его первые слова, хотя и передаются со скоростью света, только сейчас достигают Земли. Потом он собрал бумаги и пошел в контрольную кабину.

Женщина-инженер держала телефонную трубку.

– Вас спрашивают, мистер Гибсон, – сказала она. – Кто-то очень быстро откликнулся.

– Действительно, – ухмыльнулся он. – Алло!

– Говорит Хэдфилд. Спасибо. Я вас слушал, у нас ведь тоже передавали.

– Я рад, что вам понравилось.

Хэдфилд откашлялся:

– Вы, вероятно, догадались, что я читал ваши прежние корреспонденции. Очень интересно было следить, как меняется ваше отношение…

– Как это меняется?

– Раньше вы говорили «они», а теперь – «мы». – Он не дал Гибсону ответить и продолжал на том же дыхании:

– А звоню я еще по одному поводу. Я устроил вам поездку в Скиапарелли. В пятницу туда идет пассажирский самолет. Есть место для троих. Уиттэкер сообщит вам подробнее. Спокойной ночи!

В аппарате звякнуло. Польщенный Гибсон задумчиво повесил трубку.

Главный сказал правду, за этот месяц многое изменилось. Мальчишеское возбуждение продержалось несколько дней; разочарование – несколько дольше. Теперь он знал достаточно, чтоб относиться к колонии с умеренным энтузиазмом, который не совсем поддавался логике.

Анализировать его он боялся, чтоб не спугнуть. Он знал, что все больше уважает здешних жителей, восхищается их знаниями, простотой, мужеством, благодаря которым они не только выжили в этом до отвращения враждебном мире, но и заложили основы первой внеземной культуры. И ему захотелось стать одним из них, к чему бы это ни привело.

А пока что ему привалил случай посмотреть Марс. В пятницу он поедет в Порт-Скиапарелли, который находится на тысячу километров к востоку, у Перекрестка Харона. Поездку запланировали две недели тому назад, но все время откладывали. Надо предупредить Джимми и Хилтона. Может быть, Джимми теперь не так рвется туда. Наверно, считает дни, которые ему осталось провести на Марсе. Но если он откажется, Гибсон его разлюбит.

– Не самолет, а красота! – гордо сказал пилот. – Таких всего шесть на Марсе. Не так просто взлететь в этой атмосфере, хотя у нас и низкое тяготение.

Гибсон недостаточно разбирался в аэродинамике, чтоб оценить все прелести самолета, но видел, что площадь крыльев необычайно велика.

Четыре реактивных двигателя были спрятаны прямо в фюзеляже, и только небольшие выпуклости выдавали их. Если бы он увидел такой аппарат, он бы не обратил на него внимания, разве что мощное гусеничное шасси удивило бы его. Да, машина была создана, чтоб летать далеко и быстро и приземляться на любой мало-мальски плоской поверхности.

Он влез вслед за Джимми и Хилтоном и кое-как нашел себе место.

Кабина была забита большими, хорошо прикрепленными ящиками – срочным грузом для Порт-Скиапарелли.

Моторы разгонялись быстро; наконец раздался тоненький, на границе слуха, вибрирующий звук. Потом была знакомая пауза: пилот проверял приборы. Потом включились двигатели и внизу заскользила стартовая полоса. Через несколько секунд возникло успокоительное напряжение – ракетный двигатель без усилия поднял их в небо. Самолет лег на правое крыло и прошел над городом.

Самолет направился на восток, и большое пятно Залива Зари исчезло над краем планеты. Теперь под ними на тысячу километров распростерлась голая пустыня с редкими пятнами скал.

Пилот включил автоматическое управление и пошел поболтать с пассажирами.

– Мы будем в тех местах часа через четыре, – сказал он. – Боюсь, смотреть тут не на что, хотя над Евфратом должны быть недурные световые эффекты. А так – пустыня до самого Большого Сырта.

Гибсон быстро подсчитал в уме.

– Мы летим на восток, вылетели довольно поздно… Значит, когда мы туда прибудем, уже стемнеет?

– Не беспокойтесь, километров через двести – маяк. Марс такой маленький, что большой перелет за день не сделаешь.

– Вы давно на Марсе? – спросил Гибсон, переставая щелкать фотоаппаратом.

– Пять лет.

– И все летаете?

– Да, большей частью.

– А вам бы не хотелось на космолет?

– Да нет, скучно там. Летишь и летишь в пустоте. – И он улыбнулся Хилтону, который ответил улыбкой, но явно не пожелал вступить в спор.

– А тут, по-вашему, весело? – заинтересовался Гибсон.

– У нас хоть есть на что посмотреть, и до дому недалеко. И всегда можно что-нибудь найти. Я раз шесть летал над полюсами, все больше летом. А прошлой зимой пересек Северное море. Сто пятьдесят ниже нуля!

Это на Марсе рекорд.

– Ну, его побить не трудно, – сказал Хилтон. – На Титане по ночам двести.

В первый раз Гибсон услышал от него упоминание об экспедиции на Сатурн.

– Кстати, Фред, – спросил он, – правду я слышал?

– А что именно?

– Сами знаете. Что вы снова собираетесь на Сатурн.

Хилтон пожал плечами:

– Еще не решено. Возникли трудности. Надеюсь, все-таки получится.

Жаль упускать такую возможность. Понимаете, если мы отправимся на будущий год, мы можем пройти мимо Юпитера и как следует его рассмотрим. Мак вычислил для нас очень любопытную траекторию. Мы пройдем совсем впритык, ближе всех спутников и дадим его гравитационному полю притянуть нас поближе, чтобы нас вынесло вращением прямиком к Сатурну. Правда, надо очень точно вести космолет.

– Что же вас удерживает?

– Как всегда, деньги. Полет рассчитан на два с половиной года и обойдется в пятьдесят миллионов. Марс их нам не даст. Это удвоило бы обычный дефицит. Пока что пытаемся уломать Землю.

– Что ж, все равно им раньше или позже придется раскошелиться, – сказал Гибсон. – Дайте мне все факты, когда мы приедем домой, и я напишу блестящую статью о скупердяях-политиках. Вы недооцениваете прессу!

Так говорили они о разных планетах, пока Гибсон не вспомнил, что он теряет великолепную возможность получше рассмотреть Марс. Поклявшись ничего не трогать, он получил разрешение занять место пилота, пошел вперед и уселся у приборов.

В пяти километрах, внизу, тянулась к западу разноцветная пустыня.

На Земле это сочли бы очень малой высотой, но из-за разреженности марсианского воздуха приходилось лететь как можно ниже. Никогда до сих пор Гибсон не ощущал так остро, что такое скорость. На Земле он летал быстрее, но там ничего не было видно. Близость горизонта усиливала впечатление – предмет появлялся на самом краю планеты и исчезал через несколько минут на другом краю.

Время от времени подходил пилот, чтобы выправить курс, хотя это была чистая формальность и делать ему было нечего почти до самого конца полета. На полпути появился кофе, и Гибсон пошел в кабину.

Хилтон и пилот спорили теперь о Венере. Это было больное место марсианских колонистов, которые считали полеты на Венеру пустой тратой времени.

Теперь солнце стояло очень низко, и даже приземистые марсианские холмы отбрасывали длинные тени. Температура внизу перевалила через точку замерзания и падала дальше. Редкие растения, которые выжили в этой почти голой пустыне, наверно, уже свернули поплотней свои листья, сохраняя тепло и силу на всю ночь.

Гибсон зевнул и потянулся. Пустыня, быстро скользящая внизу, убаюкивала его. Он решил поспать часа полтора, оставшиеся до конца полета.

Разбудила его, должно быть, перемена света. В первую минуту он не поверил, что проснулся. Он только сидел и глядел, оцепенев от удивления. Больше не было внизу плоского, стертого пейзажа, подчеркивающего глубокую синеву близкого горизонта. И пустыня, и горизонт исчезли. Вместо них на юг и на север, сколько охватывал взор, стояли багровые горы. Последние лучи солнца скользнули по вершинам; те вспыхнули в последний раз и исчезли в темноте, накатившей с запада.

Это было так красиво, что Гибсон на несколько секунд забыл обо всем. Потом он очнулся и понял, к своему ужасу, что они летят слишком низко – ниже, чем эти вершины.

Но почти сразу его ужас сменился новым, еще большим. Он не сразу вспомнил от страха то, о чем должен был вспомнить.

На Марсе не было гор.

Хэдфилд диктовал срочное сообщение Межпланетному центру, когда новость дошла до него. Порт-Скиапарелли ждал самолет целых пятнадцать минут после назначенного часа, а контроль Порт-Лоуэлла выждал еще десять и только после этого послал сигнал чрезвычайного происшествия.

Все самолеты марсианского воздушного флота были на счету, но один уже готовился вылететь на поиски с восходом солнца. При большой скорости и малой высоте поиски сильно усложнялись. Гораздо легче было искать телескопом с Фобоса, когда он взойдет.

Новости достигли Земли еще через час, когда газеты и радио как раз не знали, о чем бы сообщить. Если бы Гибсон узнал, что там творилось, он, наверное, обрадовался бы рекламе. Все кинулись читать его последние статьи. Рут – его агент – ничего не знала, пока не прибежал издатель, размахивая вечерней газетой. Она немедленно продала за полторы цены право на переиздание последнего романа, а потом ушла к себе и плакала целую минуту. И то, и другое очень обрадовало бы Гибсона.

В редакциях газет начали печатать впрок некрологи. В Лондоне горевал издатель, который выплатил ему аванс.

Крик Гибсона еще не затих в кабине, когда пилот добрался до приборов. Потом все полетели на пол. Машина дернулась и стала почти вертикально, отчаянно силясь повернуть к северу. Когда Мартин снова поднялся, он увидел краем глаза странно расплывчатый оранжевый гребень, который скользил уже совсем недалеко. Даже в эту минуту ужаса он заметил, что надвигающаяся стена какая-то странная; и тут наконец догадался. Гор не было. Но то, что было, могло оказаться не лучше. Они летели в песчаную бурю, которая поднялась из пустыни почти до самой стратосферы.

Они влетели в нее через секунду. Машину болтало, и сквозь обшивку доносился сердитый свистящий рев – самый страшный звук, который Гибсон слышал в жизни. Солнце внезапно скрылось, и они беспомощно проваливались в воющую темноту. Все кончилось в пять минут, но ему казалось, что прошла бесконечность. Их спасла скорость. Они пронеслись, как снаряд, сквозь ядро бури. Внезапно затеплился перед ними глубокий винно-красный сумрак, перестали стучать молотки, и в кабине зазвенела тишина. Гибсон в последний раз увидел, как уносится к западу буря, взметая пустыню на своем пути.

Он благодарно опустился в кресло и тяжело задышал. Ноги были слабые, как желе. Он думал, сильно ли они сбились с курса; потом понял, что вряд ли это важно, раз самолет оснащен навигационными приборами. И только когда прошла глухота, у него снова упало сердце.

Моторы не работали.

В кабине было очень тихо. Пилот крикнул через плечо:

– Надеть маски! Обшивка может треснуть.

Негнущимися пальцами Гибсон вынул из-под кресла дыхательную маску.

Когда он кончил ее прилаживать, земля была очень близко, хотя нелегко судить о расстоянии в таких сумерках.

Невысокий холм выскочил откуда-то и унесся в темноту. Самолет отчаянно вильнул, пытаясь избежать другого, лихорадочно дернулся, коснулся грунта, подпрыгнул, коснулся снова, и Гибсон весь сжался перед неминуемым ударом.

Прошла целая жизнь, пока он осмелился расслабить мышцы, все еще не веря, что цел. Хилтон выпрямился на сиденье, снял маску и сказал пилоту:

– Ничего сели, начальник! Сколько нам осталось идти?

Тот ответил не сразу. Потом выдавил:

– Может, кто-нибудь зажжет мне сигарету?

– Вот, – сказал Хилтон, – и огонь зажжем.

Теплый уютный свет сразу поднял настроение и прогнал марсианскую ночь. Все идиотски смеялись самым слабым шуткам.

Теперь тысяча километров, отделяющая их от ближайшей базы, не имела никакого значения.

– Да, неплохая буря! – сказал Гибсон. – Это у вас часто на Марсе? А заранее узнать нельзя?

Пилот уже пришел в себя и что-то лихорадочно обдумывал. Автопилот автопилотом, но, конечно, надо было чаще подходить к приборам.

– Я такой бури еще не видел, – сказал он, – хотя раз пятьдесят летал из Лоуэлла в Скиапарелли. Вся беда в том, что мы до сих пор ничего не знаем о марсианской метеорологии. У нас станций пять, это мало. Полную картину они дать не могут.

– А как Фобос? Разве они не могли предупредить?

Пилот вынул справочник и быстро перелистал его.

– Фобос еще не восходил, – сказал он. – Насколько я понимаю, буря поднялась в Аду. Правильно его назвали, а? Сейчас, наверное, она утихла. Не думаю, чтобы она прошла близко от Тривиума, так что они тоже не могли нас предупредить. Один из тех случаев, когда винить некого.

Эта мысль его очень развеселила, но Гибсону такая мудрость была сейчас не по силам.

– Как бы там ни было, – проворчал он, – мы сели черт знает где.

Сколько времени они будут нас искать? Есть шансы починить самолет?

– Никаких. Реактивные двигатели вышли из строя. В конце концов, они предназначены для воздуха, а не для песка.

– А можем мы радировать в Скиапарелли?

– Отсюда, снизу, не можем. Когда взойдет Фобос… Дайте подумать…

Примерно через час можно будет вызвать обсерваторию, и они нас засекут. Мы так обычно делаем, когда летаем на большие расстояния.

Ионосфера слишком слаба, мы не можем посылать сигналы вокруг планеты, как на Земле. Ну ладно, пойду посмотрю, как там радио.

Он снова пошел вперед и стал возиться у передатчика. Хилтон тем временем занялся проверкой отопительной и кислородной систем, а Гибсон и Джимми задумчиво смотрели друг на друга.

– Да, угодили мы в историю, – хмыкнул Гибсон. – Приехать с Земли на Марс и так влипнуть на каком-то дурацком самолете! С этого момента летаю только на ракетах!

Джимми улыбнулся:

– Будет что рассказать на Земле! Может быть, мы наконец сделаем настоящие открытия.

Он прилип к окну, прикрывая глаза рукой, чтоб не мешало освещение кабины. Вокруг все было темно, только падал свет из самолета.

– Кажется, вокруг холмы. Ой, прямо перед нами утес! Еще бы несколько метров, и мы бы разбились.

– Вы хоть немного представляете, где мы? – крикнул Гибсон пилоту.

Вопрос был явно бестактный.

– Примерно 120ЬE, 20ЬN, – сухо сказал тот.

– Значит, мы где-нибудь в Этерии, – сказал Гибсон, наклоняясь над картами. – Да, здесь отмечен холмистый район. Подробностей нету.

– А тут никто не был. Его наносили на карту с воздуха.

Гибсон обрадовался, увидев, как просиял Джимми.

– Ну что ж, действительно приятно попасть в край, где не ступала нога человека!

– Не хотел бы вас огорчать, – сказал Хилтон, и по голосу было ясно, что именно это он собирается сделать, – но я совсем не уверен, что вы сможете послать сигнал на Фобос.

– Как это? – обиделся пилот. – Радио в порядке, я проверил.

– В порядке-то оно в порядке, но вы заметили, где мы? Мы Фобос и не увидим. Эти скалы к югу от нас полностью его закрывают. Значит, там не смогут принять наши сигналы. А что еще хуже – не смогут нас засечь в телескоп.

Все остолбенели.

– Что же нам делать тогда? – спросил Гибсон.

Ему уже показалось, что они идут пешком через тысячекилометровую пустыню. Да нет, они же не смогут взять с собой весь нужный кислород, тем более еду и приборы. А даже здесь, около экватора, никто не выживет ночью под открытым небом.

– Придется сигналить как-нибудь иначе, – спокойно сказал Хилтон. – Утром полезем на холмы и осмотримся. Чего нам беспокоиться? – Он зевнул и потянулся, заполнив всю кабину. – Беспокоиться нечего.

Воздуху на несколько дней, батареи заряжены, а голодать мы начнем через неделю, но вряд ли мы здесь столько проторчим.

Само собой получилось, что Хилтон взял власть в свои руки, хотя, может быть, и сам того не понял. Пилот без размышлений уступил ему свои прерогативы.

– Значит, Фобос встанет через час? – спросил Хилтон.

– Да.

– Сколько времени он будет над нами? Никак не могу запомнить, как тут движется ваш дурацкий месячишко.

– Он встает на западе и садится на востоке через четыре часа.

– Значит, на юге будет около полуночи? Да мы вообще не сможем его увидеть! У него целый час будет затмение.

– Ну и луна! – фыркнул Гибсон.

– Это неважно, – спокойно сказал Хилтон. – Мы же знаем, где он, так что радировать сможем. Больше сегодня делать нечего. Колоды ни у кого нет? Нет? Тогда, может, Мартин развлечет нас рассказами.

Но Гибсон не ударил в грязь лицом.

– И не подумаю, – сказал он. – Кому тут рассказывать, как не вам?

Хилтон застыл, и на секунду Гибсон испугался, не обиделся ли он.

Ему было известно, что Хилтон редко говорит об экспедиции на Сатурн, но не мог упустить такой удобный случай. Он знал, что больше случая не представится; к тому же рассказы о великих приключениях поддерживают дух. Хилтон, кажется, сам это понял и улыбнулся:

– Хорошо вы меня поймали, Мартин. Ладно, расскажу при одном условии.

– При каком?

– Никаких прямых цитат, пожалуйста.

– Ну что вы!

– А когда будете про это писать, сперва покажите мне рукопись.

– Непременно покажу!

Это превосходило самые смелые ожидания Гибсона. Он и не собирался сразу писать о приключениях Хилтона и очень обрадовался, что тот дает ему такое право. Ему как-то не пришло в голову, что для этого просто может не представиться случая.

За стенами самолета свирепствовала марсианская ночь, и небо было усеяно булавками звезд. В бледном свете Деймоса, как в холодном фосфорическом свечении, чуть виднелся окружающий пейзаж. На востоке во всей своей красе вставал Юпитер – самая яркая точка на небе. Но четверо в потерпевшем крушение самолете были сейчас на шестьсот миллионов километров дальше от Солнца.

Многие до сих пор удивляются, что люди побывали на Сатурне, а не на Юпитере. Но в космоплавании неважно расстояние как таковое. На Сатурн отправились благодаря поразительной удаче, в которую до сих пор трудно поверить. Спутник Сатурна Титан – самый большой из спутников Солнечной системы, раза в два больше Луны. Еще в 1944 году открыли, что у Титана есть атмосфера. Дышать ею нельзя, но польза от нее огромная – это метан, незаменимое ракетное горючее.

«Арктур» с командой из шести человек был запущен с орбиты Марса. Он достиг системы Сатурна только через девять месяцев. Запас горючего был ровно таким, чтобы безопасно сесть на Титане. Там заработали насосы и накачали в баки метан, которого здесь были триллионы тонн. Так, заряжаясь на Титане по мере надобности, «Арктур» посетил пятнадцать известных спутников Сатурна и большую систему кольца. Через несколько месяцев о Сатурне стало известно больше, чем за все предыдущие века.

За это пришлось расплачиваться. Двое из команды погибли от лучевой болезни после ремонта двигателей. Их похоронили на Дионе, четвертой луне. Начальник экспедиции капитан Энверс был убит лавиной твердого воздуха, а тело его не нашли. Хилтон принял командование и с двумя оставшимися привел «Арктур» на Марс почти через год.

Вот что знал Гибсон. Он еще помнил радиопередачи, которые шли через космос от мира к миру. Но совсем иначе звучало все это в устах Хилтона, который рассказывал так спокойно и бесстрастно, словно был наблюдателем, а не участником.

Он говорил о Титане и о его младших братьях – маленьких спутниках, которые вместе с Сатурном похожи на модель Солнечной системы. Он описывал, как «Арктур» опустился наконец на внутреннем спутнике, Мимасе, который вполовину ближе от Сатурна, чем Луна от Земли.

– Опустились мы в большой долине, между двумя горами – думали, там грунт потверже. Не хотели повторять ошибку, которую сделали на Рее.

Сели хорошо и полезли в скафандры. Смешно, всегда волнуешься, когда берешься за скафандр, сколько бы раз ни садился на новую планету.

Конечно, тяготение там не особенно большое, одна сотая земного. Ну, для того чтоб не улететь, хватит. Мне нравится. Всегда знаешь: если потерпеть, где-нибудь да опустишься.

Прибыли мы утром рано. У них там день покороче земного. Мимас оборачивается вокруг Сатурна за двадцать два часа и все время одной стороной, так что день и месяц у них одинаковые, как на Луне. Сели мы в северном полушарии, недалеко от экватора, и Сатурн почти целиком висел над горизонтом. Как будто огромная гора нависла где-то далеко.

Больше Солнца.

Ну, вы эти фильмы видели, особенно тот, цветной, ускоренной съемкой, где показывается весь цикл его фаз. Но вряд ли вы представили, что это значит – там жить, когда над тобой висит эта штука. Он большой, его сразу взглядом не охватишь. Станешь к нему лицом, руки расставишь – и кажется, что концы пальцев достигают краев кольца. Мы эти кольца плохо видели, они стояли ребром, но забыть о них было нельзя – они бросали тень на планету.

Мы никогда не уставали на них смотреть. Они так быстро крутятся, и картина меняется все время. Эти самые облака, если это облака, переходят с одной стороны диска на другую за несколько часов. И цвета там зверские – все больше зеленые, коричневые, желтые. А иногда что-то извергается. Какие-то штуки большие, с Землю, – взбухнут изнутри и медленно рассасываются по планете.

Совершенно невозможно от него оторваться. Даже когда Сатурн в первой фазе и его вообще не видно, на месте звезд – огромная дырка, так что все равно про него не забудешь. И еще забавная штука там была.

Я о ней не сообщал, потому что сам не уверен. Раза два, когда мы были в тени Сатурна и ему полагалось быть темным, я заметил какое-то свечение. Оно исчезало почти сразу… А может, его и не было.

Вероятно, в этом котле происходила какая-то химическая реакция.

Вы не удивляйтесь, что я хочу туда вернуться. Я вот о чем мечтаю.

Подобраться поближе – действительно близко, километров на тысячу. Это совершенно безопасно, и горючего израсходуем немного. Надо просто лечь на параболическую орбиту и падать, как комета, которая идет вокруг Солнца. Конечно, около Сатурна мы будем только несколько минут, но за это время можно сделать массу записей. Еще бы я хотел сесть на Мимас и увидеть тот серп в полнеба. Для этого одного стоит туда лететь – чтоб увидеть, как Сатурн все бухнет и бухнет и что-то бушует у экватора.

Да, стоит, даже если я оттуда не вернусь!

В последней фразе не было и капли пафоса – Хилтон просто сообщал факт, и все ему поверили. Несколько минут после рассказа всем хотелось того же самого.

Гибсон прервал долгое молчание; он подошел к иллюминатору и посмотрел в темноту.

– Может, выключим свет?

Пилот выключил свет, и все прижались к иллюминаторам.

– Смотрите, – сказал Гибсон. – Поверните голову… еще…

Скалы, около которых они лежали, уже не казались стеной непроглядной тьмы. На вершинах мерцал какой-то свет, и отблески его падали на долину. На западе взошел Фобос; он пятился по небу к югу, будто метеор. Свет с каждой минутой становился сильнее, и пилот принялся сигналить, но бледный свет исчез так внезапно, что Гибсон даже крякнул. Фобос вошел в тень Марса, и, как бы высоко он ни поднялся, его не увидишь целый час. А никто не мог сказать, будет ли он и через час хоть немного виднеться над холмами и сможет ли принять сигналы.

Они надеялись еще почти два часа. Потом снова замерцал свет, теперь на востоке. Фобос вынырнул из затмения и стал спускаться к горизонту, которого должен был достичь через час с минутами. Пилот с отвращением отмахнулся от передатчика.

– А ну его! – сказал он. – Надо попробовать что-нибудь другое.

– Знаю! – радостно воскликнул Гибсон. – Мы не можем понести передатчик на вершину холма?

– Я об этом думал. Черта с два вытащишь его без инструментов! Он же вмонтирован в кабину.

– Ну, больше мы в темноте ничего не сможем сделать, – сказал Хилтон. – Давайте поспим до утра. Спокойной ночи!

Совет был хороший, но не легкий. Гибсон долго еще строил планы на завтрашний день. Пока свет Фобоса ехидно мерцал на холмах, он никак не мог заснуть.

Но даже во сне он видел, что приделывает приводные ремни от мотора к шасси, чтобы оно протащило их тысячу километров, до самого Скиапарелли.

ГЛАВА 12

Когда Гибсон проснулся, солнце уже взошло. Оно еще скрывалось за скалами, но лучи, отраженные от красного камня, освещали кабину неземным, зловещим светом. Мартин с трудом потянулся – спать в этом кресле было очень неудобно, – потом огляделся и увидел, что Хилтона и пилота нет. Джимми крепко спал. Другие, наверное, встали рано и пошли на разведку. Гибсон немножко обиделся, что его не взяли; но тут же понял, что обиделся бы еще больше, если бы его разбудили.

На видном месте была приколота записка от Хилтона:

«Вышли в 6:30. Вернемся через час. Будем голодны. Фред».

Намек был ясен, да и сам он хотел есть. Он стал копаться в запасах продуктов, размышляя, на сколько их хватит. Его попытки сварить кофе на маленьком кипятильнике разбудили Джимми. Тот увидел, что проснулся последним.

– Как спалось? – спросил Гибсон, ища чашки.

– Здорово! – сказал Джимми, расчесывая волосы пальцами. – Как будто неделю не спал. А где другие?

И тут же получил ответ – что-то звякнуло в воздушной камере.

Появился Хилтон, за ним – пилот. Они быстро стянули маски и согревательные скафандры – снаружи еще было холодно – и кинулись на шоколад и прессованное мясо, которые Гибсон разделил на безупречно ровные порции.

– Ну? – не без волнения спросил Гибсон. – Какой приговор?

– Одно могу точно сказать, – сказал Хилтон между двумя кусками, – спасибо, что мы живы!

– Это я знаю.

– Вы и половины не знаете. Вы не видели, где мы опустились.

Повернули бы на два градуса вправо – и все! Когда мы сели, мы немножко протащились вперед, но, как видите, не расшиблись. Тут и на запад и на восток идет большая долина. Сперва я подумал, что это русло реки, но скорей похоже на сдвиг. Скалы напротив нас – метров в сто высотой и совершенно отвесные, даже как-то нависают у вершины. Может, где-нибудь дальше и можно вскарабкаться – мы не пробовали. Да и незачем. Если мы хотим попасть в поле зрения Фобоса, нам надо пройти чуть к северу, там цепь обрывается. По-моему, надо бы вытащить самолет туда. Тогда мы могли бы радировать, а в телескоп или с воздуха было бы легче нас засечь.

– А сколько он весит? – с сомнением спросил Гибсон.

– Тонн тридцать. Конечно, кое-что можно выкинуть.

– Ни в коем случае! – сказал пилот. – Мы не можем терять воздух.

– Ах ты, Господи, забыл! Ну, почва тут ровная, и шасси в порядке.

Гибсон недоверчиво хмыкнул: даже при трети земного тяготения вряд ли можно было сдвинуть самолет; но тут его внимание отвлек кофе.

Когда он ослабил в кипятильнике давление, забил пар, и с минуту казалось, что они надышатся газообразного кофе. На Марсе истинное мучение варить кофе и чай – вода здесь кипит около шестидесяти градусов, и тому, кто об этом забудет, приходится нелегко.

Не очень вкусный, но вполне сытный завтрак закончился в молчании – каждый вынашивал свой план. Они не слишком волновались; они знали, что искать их будут и освобождение – только вопрос времени. Но это время можно сократить, если они свяжутся с Фобосом.

Потом они пытались тащить самолет. Они долго его толкали, тянули и продвинули на несколько метров. Надели на шасси гусеницы, те завязли в мягком грунте, и они отступили, тяжело дыша, в кабину, чтобы обсудить дальнейшие действия.

– А белого у нас ничего нет? – спросил Гибсон.

Но и эта прекрасная идея потерпела крушение – они долго искали и нашли только шесть носовых платков да несколько тряпок. Все согласились, что даже при самых благоприятных условиях с Фобоса их не увидеть.

– Остается одно, – сказал Хилтон. – Надо открутить посадочные огни, привязать их к кабелю, затащить в гору и направить на Фобос. Лучше бы этого не делать, конечно. Жалко портить хороший самолет.

Судя по мрачному виду, пилот полностью разделял эти чувства. Тут Джимми пришла мысль:

– А может, соорудить гелиограф? Если мы направим зеркало на Фобос, они, может быть, его увидят.

– За шесть тысяч километров? – усомнился Гибсон.

– А что? У них есть телескопы, которые увеличивают больше чем в тысячу раз. Разве мы не увидели бы зайчик за шесть километров?

– Что-нибудь тут не так, только не знаю что, – сказал Гибсон. – Но вообще мысль неплохая. Есть у кого-нибудь зеркало?

Искали четверть часа и ничего не нашли. От идеи пришлось отказаться. Зеркала на самолете не было.

– Давайте отрежем кусок крыла и отполируем, – не совсем уверенно сказал Хилтон. – Может, сойдет.

– Его не очень-то отполируешь. Сплав магния, – сказал пилот, все еще пытаясь отстоять свою машину.

Услышав слово «магний», Гибсон вскочил.

– Подбросьте меня три раза! – крикнул он.

– С удовольствием, – сказал Хилтон, – только зачем?

Не отвечая, Гибсон пошел в хвост и принялся рыться в багаже, спиной к заинтересованным зрителям. Он быстро нашел то, что ему было нужно, и повернулся:

– Вот!

Вспышка невыносимого, режущего света осветила все углы. На несколько мгновений все ослепли, и на сетчатке отпечаталась кабина, словно освещенная молнией.

– Простите, – сказал Гибсон, – я никогда не включал ее на полную силу в помещении. Она для ночной съемки на открытой местности.

– М-да… – сказал Хилтон, протирая глаза. – Я думал, вы бросили атомную бомбу. Вы что, должны убивать тех, кого снимаете?

– В помещении она вот какая, – сказал Гибсон и показал. Все снова зажмурились, но сейчас вспышка была едва заметна. – Это я специально заказал на Земле. Для верности, чтобы снимать ночью на цветную пленку.

Пока что не было случая использовать.

– Дайте посмотреть, – сказал Хилтон.

Гибсон протянул лампу и объяснил, как ею пользоваться.

– Тут сверхмощная батарея, одного заряда хватает на сто вспышек.

– Сто вспышек высшей мощности?

– Да. А простых – тысячи две.

– Ну, энергии тут достаточно для хорошей бомбы.

Хилтон рассматривал маленький, с вишню, разрядник в центре небольшого рефлектора.

– Мы можем его сфокусировать, чтоб получился хороший луч? – спросил он.

– За рефлектором есть защелка. Луч будет чуть широковат, но ничего.

Хилтон обрадовался:

– Да, это они увидят даже при ярком солнечном свете, если телескоп хороший. Но все-таки нам не стоит зря расходовать вспышки.

– Фобос сейчас хорошо стоит, правда? – спросил Гибсон. – Пойду помигаю.

Он встал и начал прилаживать маску.

– Дайте не больше десяти вспышек, – предупредил Хилтон. – Надо приберечь их до ночи. И постарайтесь встать в тени.

– Можно я тоже пойду? – спросил Джимми.

– Иди уж, – сказал Хилтон. – Только держитесь вместе и ничего не исследуйте. А я посмотрю пока что, нельзя ли как-нибудь приспособить посадочные огни.

Оттого, что сейчас у них был точный план действий, они все развеселились. Прижимая к груди камеру и драгоценную лампу, Гибсон резво поскакал по долине. Как ни странно, все на Марсе почти сразу приспосабливались к низкому тяготению и шагали тем же шагом, что на Земле. Но при желании вполне можно было использовать и остаток силы.

Вскоре они вышли из тени скалы и увидели открытое небо. Маленький полумесяц Фобоса был уже высоко на западе и быстро утоньшался на пути к югу, превращаясь в тоненький серп. Гибсон задумчиво на него поглядел и подумал, смотрит ли кто-нибудь сейчас на эту часть Марса. Скорей всего сюда смотрели – ведь место крушения, по-видимому, приблизительно знали. И нелепое желание охватило его – запрыгать, замахать руками и даже закричать: «Мы здесь! Мы здесь!»

Он пытался представить себе, как выглядит это место в телескоп, который, как он надеялся, сейчас обшаривает Этерию. Наверно, как пятнисто-зеленое поле, а большая цепь скал – как красная лента, которая отбрасывает тень, когда солнце низко. Сейчас, наверное, тени не было – только несколько часов прошло с восхода. Гибсон решил, что самое лучшее стать посередине самого темного пятна растительности.

Примерно в километре от упавшего самолета была неглубокая впадина, и здесь, в самом низком месте долины, они увидели коричневую полоску, кажется, покрытую довольно высокими растениями. Гибсон направился туда; Джимми не отставал от него.

Они оказались среди тонких, каких-то кожаных растений. Таких они еще не видели. Прямо от грунта вверх росли длинные извилистые листья, покрытые бесконечными пупырышками, которые, судя по виду, могли содержать семена. Гладкая сторона была повернута к солнцу, и Гибсон с интересом заметил, что она черная, а теневая – грязно-белая. Довольно просто, но неплохо – расходуется минимум тепла.

Не тратя времени на ботанику, Гибсон прокладывал дорогу к центру маленькой рощи. Листья росли не слишком густо, идти было нетрудно.

Когда он зашел достаточно далеко, он поднял лампу и стал посылать вспышки на Фобос.

Сейчас спутник тонким серпом висел недалеко от солнца, и Гибсон чувствовал себя очень глупо, посылая вспышки прямо в сияющее летнее небо. Но время было выбрано очень хорошо. На стороне Фобоса, обращенной к ним, – темно, и телескопам легко их искать. Он помигал пять раз, давая через равные промежутки по две вспышки, – так на Фобосе скорей поймут, что сигналы искусственные.

– На сегодня хватит, – сказал Гибсон. – Остальное прибережем на ночь. Давайте посмотрим эти растения. Знаете, что они мне напоминают?

– Гигантские водоросли, – быстро сказал Джимми.

– Вот именно. Интересно, что в этих пупырышках? У вас есть нож?

Спасибо.

Гибсон ткнул ножом в черный пузырек. Там, наверное, был газ под большим давлением, потому что тут же послышался тихий свист.

– Какая странная штука, – сказал Гибсон. – Заберем с собой.

Не без труда они отпилили одно из растений у самого корня. Из среза полилась темно-коричневая жидкость с пузырьками газа. Повесив добычу на плечо, Гибсон направился к самолету – не подозревая, что несет будущее планеты.

Они прошли немножко и наткнулись на чащу погуще. Ориентировались они по солнцу и заблудиться не могли, особенно в такой маленькой роще, так что не особенно старались возвращаться тем же путем. Гибсон шел впереди, и ему приходилось трудно. Он подумал, не поступиться ли гордостью и не пустить ли вперед Джимми, как вдруг вышел на тропинку, которая бежала в нужном направлении.

Для объективного наблюдателя это было бы интересным примером замедленности мыслительных процессов. И Гибсон, и Джимми прошли шагов десять, пока вспомнили простую, но поразительную истину: тропинки не прокладываются сами собой.

– Пора бы им вернуться, а? – сказал пилот, когда помог Хилтону отвинчивать огни от нижней части крыла.

Работа оказалась нелегкой. Хилтон надеялся, что найдет достаточно кабеля в самолете, чтоб установить огни подальше. Конечно, они не такие яркие, как лампа Гибсона, зато светят непрерывно.

– Сколько времени их нет? – спросил Хилтон.

– Минут сорок. Я надеюсь, у них хватит ума не заблудиться.

– Гибсон слишком осторожен, чтоб уйти далеко. А юному Джимми я бы, конечно, не доверял. Был бы один – пошел бы искать марсиан.

– Вот они. Как будто спешат.

Две фигурки выскочили из рощи и понеслись по долине. Они так явно торопились, что двое у самолета отложили инструменты и со все возрастающим интересом поджидали их.

Столь раннее возвращение Гибсона и Джимми свидетельствовало об их выдержке и самообладании. Довольно долго они стояли, уставившись на тропинку. На Земле в ней не было бы ничего особенного. Именно такие тропинки прокладывает скот в кустах или звери в лесу. Потому они и не обратили на нее внимания; но даже сейчас им хотелось как-то попроще ее объяснить.

…Гибсон заговорил первый – так тихо, словно боялся, что его подслушивают.

– Тропинка, Джимми. Откуда она могла взяться? Здесь никого раньше не было.

– Наверное, звери.

– Большие…

– Как лошадь.

– Или как тигр.

Они помолчали. Потом Джимми сказал:

– Ну, если дело дойдет до поединка, эта ваша лампа кого угодно удержит!

– Если у них есть глаза, – сказал Гибсон. – А вдруг у них какие-нибудь другие чувства?

Джимми изо всех сил пытался изобрести утешительные доводы:

– На Марсе никто не может бегать быстрее нас или выше прыгать.

Гибсону очень хотелось верить, что это заявление вызвано не трусостью, а благоразумием.

– Никакой опасности нет, – твердо сказал он. – Мы сейчас вернемся и скажем остальным. А потом решим, как пойти на разведку.

У Джимми хватило ума согласиться, но, пока они шли, он все время оглядывался. Среди его недостатков действительно не было трусости.

Им пришлось долго убеждать, что это не дурной розыгрыш. Все знали, почему не может быть животной жизни на Марсе. Дело было в обмене веществ: животные сжигают пищу намного быстрей, чем растения, и не могут жить в такой разреженной атмосфере. Биологи поспешили это доказать, как только исследовали жизнь на Марсе, и последние десять лет о животных не думал никто, кроме неизлечимых романтиков.

– Ну хорошо, вы ее видели, – сказал Хилтон. – Но ведь может быть какое-нибудь простое объяснение.

– Идите посмотрите сами, – сказал Гибсон. – Говорю вам, отличная тропинка.

– Иду, иду, – заверил Хилтон.

– И я иду, – сказал пилот.

– Минутку. Мы не можем идти все. Кто-то должен остаться.

Гибсон чуть не вызвался, но тут же понял, что никогда себе этого не простит.

– Это я ее нашел, – твердо сказал он.

– Кажется, назревает бунт, – заметил Хилтон. – Есть у кого-нибудь монета? Из вас троих пойдут те, у кого выпадет одинаковая сторона.

– Ну, охотнички, – сказал пилот, когда он один выбросил решку, – жду вас дома через час. Если задержитесь дольше, привезите мне марсианскую принцессу.

Несмотря на свой скептицизм, Хилтон отнесся к делу серьезней.

– Нас трое, – сказал он. – Так что бояться нечего. Но даже если не вернется ни один из нас, сидите тут и не ходите нас искать.

– Ясно… Буду сидеть.

Они пошли по долине к рощице. Гибсон показывал дорогу. Дойдя до водорослей, они легко обнаружили тропинку. Хилтон уставился на нее молча, а Гибсон и Джимми смотрели на него с выражением: «А что я говорил?!»

– Давайте вашу лампу, Мартин, – наконец сказал Хилтон. – Я пойду первым.

Спорить не стоило. Хилтон был выше, сильнее и тренированнее. Гибсон без возражений отдал свое оружие. Он пытался убедить себя, что животное, никогда не встречавшее человека, редко относится к нему враждебно; однако на свете было достаточно исключений из этого правила, чтобы сделать жизнь интересной.

Они прошли почти половину рощицы; тропинка раздвоилась. Хилтон повернул направо и скоро понял, что зашел в тупик – на полянку метров в двадцать диаметром. Все растения были срезаны или съедены – у самого грунта торчали только низенькие пеньки. Они уже снова начали давать побеги; по-видимому, таинственные существа оставили на время это место.

– Травоядные, – тихо произнес Гибсон.

– И умные, – сказал Хилтон. – Смотрите, корни оставляют. Пойдемте налево.

Через пять минут они вышли на другую полянку. Она была намного больше первой. Хилтон положил руку на лампу, а Гибсон ловким, хорошо отработанным движением вскинул камеру и стал снимать самые знаменитые фотографии в мире. Только после этого все трое принялись разглядывать марсиан.

В эту минуту развеялись прахом века фантазий и легенд о немыслимых существах. Ушли неоплаканными жуткие уэллсовы чудища и легионы кошмарных ползучих тварей. Заодно ушел миф о холодном, нечеловеческом разуме, бесстрастно взирающем на человека с легендарных высот и уничтожающем нас так же просто, как мы давим блох.

На полянке было десять существ, слишком занятых едой, чтобы обратить внимание на незваных гостей. Больше всего они напоминали очень толстых кенгуру. Почти шарообразные тела покачивались на длинностопных тонких ножках. Шерсти у них не было, а шкурка странно поблескивала, как полированная кожа. Слабые ручки, на вид чрезвычайно гибкие, находились там же, где и у людей, и заканчивались тоненькой кистью, маленькой, как птичья лапка, тоненькой и беспомощной. Шеи не было и следа, голова сидела прямо на плечах, а глаза были большие, светлые, с широкими веками. Носа тоже как будто не было. Зато был смешной треугольный рот с тремя зубами, которые быстро перетирали листья. Большие, почти прозрачные уши колыхались по бокам, иногда сворачиваясь в трубочки; и казалось, что они прекрасно улавливают звуки даже в этой разреженной атмосфере.

Самый большой был примерно с Хилтона, другие – намного меньше.

Марсианенка пришлось бы определить затрепанным эпитетом «резвый».

Росту в нем было меньше метра. Он восторженно скакал, пытаясь схватить самые сочные листья, и время от времени испускал тоненькие, визгливые, невыносимо трогательные крики.

– Как вы думаете, высоко они развиты? – наконец прошептал Гибсон.

– Трудно сказать. Смотрите, какие осторожные – не хотят губить растение. Конечно, это может быть инстинкт. Пчелы тоже умеют строить соты.

– Как они медленно передвигаются!.. Интересно, теплокровные они?

– А почему у них непременно должна быть кровь? С нашим обменом в таком климате не выживешь.

– Они уже нас заметили.

– Да. Большой знает, что мы здесь. Я видел, он на нас смотрит краем глаза. Вон как навострил уши…

– Давайте выйдем на открытое место.

Хилтон подумал.

– Не вижу, как бы они могли нам повредить, если бы даже захотели.

Ручки у них слабые. Правда, зубы… Пойдемте очень медленно. Если они на нас накинутся, я мигну лампой, а вы бегите. Что-что, а бегаем мы быстрее. Не похожи они на скороходов.

Они двинулись на полянку – медленно, чтобы не спугнуть. Теперь не оставалось сомнений, что марсиане их увидели. Они подняли на людей большие спокойные глаза, отвернулись и занялись более важным делом.

– Нету в них любопытства, – сокрушался Гибсон. – Неужели мы такие неинтересные?

– Эй, младший нас заметил! Чего это он?

Малыш марсианин перестал есть и смотрел на них с выражением, которое могло выражать все что угодно – от презрительного недоверия до надежды на угощение. Потом он дважды взвизгнул, на что один из старших неприветливо потрубил, и двинулся к заинтересованным зрителям.

Шагах в двух он остановился, не выказывая признаков ни страха, ни осторожности.

– Здравствуйте, – торжественно сказал Хилтон. – Разрешите представить вам моих друзей. Справа от меня Джеймс Спенсер, слева – Мартин Гибсон. Боюсь, я не совсем хорошо расслышал ваше имя.

– Сквик! – сказал маленький марсианин.

– Очень рад, Сквик. Чем могу служить?

Сквик протянул ручку и с интересом дернул Хилтона за куртку. Затем он подпрыгнул к Гибсону, который спешил запечатлеть на пленке этот обмен любезностями, и снова протянул любопытную ручку. Гибсон поскорей убрал камеру, протянул свою руку, и маленькие пальчики с неожиданной силой сжали ее.

– Общительный паренек, а? – сказал Гибсон, с трудом высвобождая руку. – Во всяком случае, не так замкнут, как его родные.

Взрослые не обращали на людей никакого внимания. Они тихо жевали на другом конце полянки.

– Хотел бы я чем-нибудь его угостить. Не думаю, чтоб он мог есть нашу пищу. Дайте ножик, Джимми. Нарежу ему водорослей в доказательство дружбы.

Сквик с благодарностью принял подарок, быстро съел и снова протянул ручку.

– Завоевали почитателя, – сказал Хилтон.

– Боюсь, это любовь по расчету, – вздохнул Гибсон. – Эй, оставь камеру, она несъедобная!

– Смотрите, – вдруг сказал Хилтон, – тут что-то не так. Как по-вашему, какого он цвета?

– Ну, спереди коричневый, а сзади… Ого! Грязно-серый.

– Обойдите его сзади и угостите еще раз.

Гибсон так и сделал. Сквик обернулся, и тут случилась странная вещь: коричневая шкурка быстро побледнела и стала грязно-серой. Спинка же, наоборот, потемнела.

– Ах ты, Господи! – сказал Гибсон. – Прямо хамелеон. Зачем это он?

Защитная окраска?

– Нет, тут дело сложнее. Посмотрите на тех. Видите, с солнечной стороны они коричневые, очень темные. Такое уж устройство. Хотят как можно больше поймать тепла и как можно меньше отдать. Вроде этих растений. Интересно, чей приоритет? Смотрите, старшие стоят как вкопанные пять минут.

Гибсон быстро стал фотографировать. Это было нетрудно – как только он передвигался, Сквик доверчиво поворачивался за ним и терпеливо ждал. Когда он кончил, Хилтон сказал:

– Не хотел бы прерывать эту трогательную сцену, но мы обещали через час вернуться.

– Мы можем идти не все. Будьте другом, Джимми, бегите домой и скажите, что все в порядке.

Но Джимми смотрел в небо. Он первый заметил, что над ними уже минут пять кружит самолет.

Их крик встревожил даже марсиан, которые с неудовольствием обернулись. Сквик так удивился, что отскочил назад, но преодолел страх и снова двинулся к людям.

– Пока! – крикнул Гибсон через плечо. Туземцы не реагировали.

У самого края рощи Гибсон заметил, что сзади кто-то гонится. Он остановился. За ним скакал Сквик.

– Кыш! – сказал Гибсон и замахал руками, как пугало. – Иди к маме, у меня ничего для тебя нет.

Но Сквик только осмелел и подбежал еще ближе. Все ушли уже далеко и упустили интереснейшую сцену. Гибсон пытался избавиться от нового друга, щадя в то же время его чувства.

Минут, через пять он отказался от прямых воззваний и попробовал перейти к подкупу. К счастью, он забыл отдать Джимми нож и теперь, с трудом настрогав кучку водорослей, положил их перед Сквиком. Он надеялся, что еда займет марсианенка хоть на время.

Тут прибежали Хилтон и Джимми узнать, что с ним случилось.

– Сейчас иду, – сказал он. – Никак не могу прогнать Сквика. Ну, это ему меня заменит.

Пилот волновался. Час уже истек, а никого не было. Он взобрался на самолет и видел теперь половину долины и темное пятно растительности, в котором они исчезли. Он смотрел туда, когда с востока появился спасательный самолет и закружил в небе.

Убедившись, что самолет его увидел, пилот снова повернулся к долине. И вовремя. Из рощи шли люди – и он протер глаза, не веря себе…

Ушли они втроем. Сейчас возвращались четверо. Четвертый был какой-то странный.

ГЛАВА 13

После самого удачного (как говорили потом) крушения в истории Марса визит в Порт-Скиапарелли показался необходимой разрядкой. Конечно, Гибсон был бы рад поскорее вернуться в Порт-Лоуэлл со своей добычей.

Он уже не пытался избавиться от Сквика; и, поскольку вся колония с нетерпением ждала живого марсианина, они решили взять его с собой.

Но Порт-Лоуэлл не разрешил им вернуться, и столицу удалось увидеть только через десять дней. Под крупными куполами шел решающий бой за овладение планетой. Об этой битве – молчаливой битве не на жизнь, а на смерть – Гибсон знал только из радиосводок и, в сущности, радовался, что не участвует в ней.

Эпидемия, о которой мечтал доктор Скотт, наконец разразилась. Одна десятая населения Порт-Лоуэлла пала жертвой марсианской лихорадки. Но сыворотка с Земли сделала свое дело, и смертельных исходов было только три. С тех пор лихорадка ни разу не возвращалась на Марс.

Везти Сквика в Порт-Скиапарелли было нелегко – пришлось тащить с собой немало корма. Сперва боялись, что юный марсианин не сможет жить под куполом в богатом кислородом воздухе, но оказалось, что это его ни капли не тревожит, хотя и сильно уменьшает его аппетит. Это полезное свойство объяснили позже; но никто никогда не узнал, почему Сквик так привязался к Гибсону. Некоторые не без ехидства предполагали, что дело тут в небольшом росте писателя.

Вместе с пилотом спасательного самолета и аварийной командой наши путешественники несколько раз наведывались к маленькой семье марсиан.

Других семейств не нашли, но Гибсон никак не мог поверить, что они последние представители славного рода. Как выяснилось позже, это было не так.

Спасательный самолет искал их, когда принял сигналы с Фобоса, сообщавшие о вспышках в Этерии. Происхождение этих вспышек ставило всех в тупик, пока Гибсон с законной гордостью не объяснил, в чем тут дело. Двигатели ремонтировали несколько часов, и путешественники решили тем временем понаблюдать за марсианами в естественных условиях.

Именно тогда разгадал Гибсон их тайну.

В далеком прошлом они, по-видимому, дышали кислородом и до сих пор нуждались в нем. Добывать кислород из почвы они не могли; зато его добывали растения, служившие им пищей. Гибсон быстро обнаружил, что в пупырышках содержится кислород под довольно высоким давлением.

Замедлив до предела свои жизненные процессы, марсиане ухитрились установить союз – почти симбиоз – с растениями, которые в полном смысле слова стали необходимы им как воздух. Равновесие было неустойчивым: любая катастрофа могла нарушить его, но условия на Марсе давно не менялись, и оно держалось долго, пока не вмешался человек.

Ремонт затянулся, и в Порт-Скиапарелли они попали только через трое суток после вылета из Порт-Лоуэлла. Жители среднего по величине марсианского города (немногим меньше тысячи человек) размещались под двумя куполами на широком плоскогорье. Своим месторасположением город был обязан исторической ошибке – именно здесь произошла первая высадка на Марс. Только через несколько лет решили перенести центр тяжести в Порт-Лоуэлл и законсервировать Порт-Скиапарелли.

Маленький город во многих отношениях был копией своего более сильного и более современного соперника. На его долю выпали геологические (точнее, аэрологические) изыскания и исследования близлежащих районов. И жители простить себе не могли, что Гибсон с товарищами набрели на величайшее в истории Марса открытие так близко от них.

Этот визит почти парализовал нормальную жизнь города – куда бы ни пошел Гибсон, на его пути собирались толпы. Особенно нравилось всем заманивать Сквика под яркий свет и смотреть, как он чернеет, пытаясь выжать все возможное из своего положения. Именно в Порт-Скиапарелли кому-то пришло в голову проектировать на Сквика несложные картинки, а потом фотографировать его. Дошло до того, что Гибсон с огорчением увидел на боку своего любимца грубое, но вполне четкое изображение известной телезвезды.

В общем визит в Порт-Скиапарелли особой радости не принес. За три дня они осмотрели все, что стоило осматривать, а несколько прогулок по окрестностям оказались довольно скучными. Джимми беспокоился об Айрин и то и дело заказывал долгие междугородные разговоры. Гибсону не терпелось вернуться в большой город – тот самый, который он так недавно считал деревней-переростком. Только Хилтон, человек терпеливый, не огорчался и наслаждался отдыхом.

Все же один раз Гибсону пришлось поволноваться. Он часто спрашивал себя, что случится, если откажет купол. Здесь он получил ответ – во всяком случае, более подробного ответа он бы не хотел.

Однажды в тихий предвечерний час он брал интервью у главного инженера. Рядом на длинных ногах восседал Сквик, похожий на огромную куклу-неваляшку. Гибсону казалось, что его собеседник становится все рассеяннее, словно ждет чего-то. И вдруг без предупреждения пол вздрогнул – один раз, второй, третий… Почти сразу из репродуктора раздался тревожный голос: «Прорыв купола! Прорыв купола! Учебная тревога! В вашем распоряжении десять секунд! Все в убежище! Учебная тревога!»

Гибсон вскочил с кресла, но тут же понял, что делать ничего не надо. Издалека донесся звук закрывающихся дверей, потом наступила тишина. Главный инженер встал, подошел к окну, посмотрел на единственную большую улицу.

– Кажется, все спрятались, – сказал он. – Конечно, нельзя объявлять тревогу совсем неожиданно. Мы проводим их раз в месяц, и приходится предупреждать, а то подумают, что настоящая.

– Что именно нам полагается делать? – спросил Гибсон, хотя ему уже говорили раза два.

– Как только услышите три подземных взрыва, бегите в убежище.

Понимаете, когда давление падает, каждый дом переходит на самоснабжение. Воздуху должно хватить на несколько часов.

– А если кто-нибудь останется на улице?

– Давление падает не сразу, несколько секунд у вас есть. А станет дурно – втащат в дом, и человек придет в себя. Конечно, если сердце здоровое. Ну, с плохим сердцем на Марс не едут.

– Надеюсь, вам не придется проверить это на практике!

– Мы тоже надеемся. Но здесь, на Марсе, надо быть готовым ко всему.

А вот и отбой.

Репродуктор заговорил снова:

– Учебная тревога окончена. Всех, кто не успел укрыться в течение контрольного времени, просим сообщить администрации. До свидания.

– Сообщат? – спросил Гибсон. – Что-то я не уверен.

Инженер засмеялся:

– Смотря кто. Если сами виноваты – может, и не сообщат. А вообще-то иначе не найдешь слабые места. Придет кто-нибудь и скажет: «Вот, смотри, я чистил плавильную печь, когда объявили тревогу, и выбирался оттуда две минуты. Что же мне, интересно, делать, когда будет настоящая?»

Гибсон с завистью взглянул на Сквика. Тот как будто спал; хотя, судя по легким движениям больших прозрачных ушей, разговор не оставлял его равнодушным.

– Хорошо ему, ни о каких давлениях не думает. Были бы мы такие, сколько бы мы сделали на Марсе!

– А что они сделали? – задумчиво спросил инженер. – Выжили – вот и все. Нельзя приспосабливаться к среде. Надо приспособить среду к нам.

Что-то похожее говорил Хэдфилд во время той, первой, встречи.

Гибсон много раз вспоминал эти слова в последующие годы.

Возвращение в Порт-Лоуэлл можно было назвать триумфальным.

Столичные жители, находившиеся в приподнятом настроении после победы над лихорадкой, с нетерпением ждали Гибсона и его добычу. Ученые готовились к встрече со Сквиком; особенно старались зоологи, спешно отменившие свои теории об отсутствии животной жизни на Марсе.

Гибсон отдал им своего любимца только тогда, когда они торжественно заверили его, что мысль о вивисекции им и в голову не приходила, и, лопаясь от идей, поспешил к Главному.

Хэдфилд встретил его приветливо. Мартин не без удовольствия заметил, что теперь Главный относится к нему иначе. Вначале он был, ну, не то чтоб сух, а как-то сдержан. В сущности, он и не скрывал, что Гибсон для него помеха, еще одна обуза. Теперь же, по всей видимости, Главный больше не считал его стихийным бедствием.

– Вы подарили мне новых, интересных подданных, – улыбнулся Хэдфилд.

– Сейчас я видел вашего любимца. Подает надежды. Только что стукнул главного врача.

– Я надеюсь, они хорошо с ним обращаются? – забеспокоился Гибсон.

– С кем? С главным врачом?

– Нет, со Сквиком, конечно! Я все думаю, есть ли тут на Марсе другие не известные нам существа? Может быть, более развитые?

– Другими словами – единственные ли это марсиане?

– Вот именно!

– Много лет пройдет, пока мы узнаем… Но мне кажется – единственные. Условия, которые помогли им выжить, встречаются тут редко.

– Я хотел поговорить с вами. – Гибсон сунул руку в карман, вытащил кусочек «водоросли», проткнул пупырышек, и они услышали слабый свист газа.

– Понимаете, если разводить эту штуку, мы решим проблему воздуха.

Дадим ей песка побольше, а она даст нам кислород.

– Так-так… – уклончиво сказал Хэдфилд.

– Конечно, надо вывести сорт, который даст максимум кислорода, – продолжал Гибсон.

– Естественно, – отвечал Хэдфилд.

Тон его показался Гибсону странным. Он взглянул на Главного и увидел, что тот улыбается.

– Кажется, вы не принимаете меня всерьез! – горько заметил он.

Хэдфилд резко выпрямился.

– Что вы! – ответил он. – Я принимаю вас всерьез, и гораздо больше, чем вы думаете. – Он поиграл пресс-папье и решительно нажал кнопку микрофона.

– Пришлите мне «блоху», – сказал он. – С водителем. У первой Западной камеры, через тридцать минут. – Он обернулся к Гибсону:

– Жду через полчаса.

Гибсон пришел на десять минут раньше. «Блоха» прибыла вовремя.

Главный был точен, как всегда.

– Я поступаю опрометчиво, – сказал Хэдфилд, когда сверкающая зелень замелькала по сторонам. – Дайте мне слово, что никому ничего не скажете, пока я не разрешу.

– Ну конечно! – удивился Гибсон.

– Я вам доверяю – мне кажется, вы на нашей стороне. С вами гораздо меньше хлопот, чем я ожидал.

– Благодарю, – сухо сказал Гибсон.

– И еще: вы помогли нам ближе узнать нашу планету. Мы перед вами в долгу.

«Блоха» свернула к югу. Гибсон увидел холмы и вдруг понял, куда его везут.

– Я не могу остаться, даже если они разрешат, – сказал Джимми. – Пока у меня нет квалификации, я на жизнь не заработаю. Мне еще осталось два года практики и полет на Венеру… Выход один!

– Ах, мы уже говорили!.. Папа ни за что не позволит.

– Что ж, попытка не пытка. Я натравлю на него Мартина.

– Мистера Гибсона? Ты думаешь, он согласится?

– Если я попрошу – согласится. А он-то уж говорить умеет.

– Не понимаю, зачем ему беспокоиться.

– Он меня любит, – уверенно сказал Джимми. – Как можно торчать тут, на Марсе? Ты же не видела Земли – Парижа, Нью-Йорка, Лондона… Разве это жизнь?! И вообще, знаешь что?

– Что?

– С его стороны эгоистично держать тебя тут.

Айрин его не поддержала. Она очень любила отца и чуть было не выступила в его защиту. Ей приходилось разрываться между двумя властелинами, хотя ясно было, который из них победит в конце концов.

Джимми понял, что зашел слишком далеко.

– Конечно, он хочет тебе добра, но у него столько дел! Наверное, он совсем забыл Землю и не понимает, что ты теряешь. Нет, спасайся, пока не поздно!

Тут чувство юмора пришло ей на помощь; в чем, в чем, но в этом она была сильнее.

– Если бы мы были на Земле, ты бы мне доказал, что я обязана лететь на Марс!

Джимми немножко обиделся; потом увидел, что она не смеется.

– Ладно, – сказал он. – Договорились. Увижу Мартина, скажу ему, чтоб шел к твоему старику. А пока что давай забудем обо всех делах.

Это им почти удалось.

В маленькой долинке все было по-прежнему, только зелень немного потемнела, словно первое предупреждение далекой осени уже коснулось ее. «Блоха» приблизилась к большому куполу.

– Когда я был здесь в прошлый раз, – сухо заметил Гибсон, – мне сказали, что надо пройти дезинфекцию.

– Преувеличивали, – сказал Хэдфилд, ничуть не смутившись. – Отпугивают непрошеных гостей. – Дверь открылась по его знаку, и они быстро сдернули маски. – Приходится принимать предосторожности, но теперь они больше ни к чему.

Человек в белом халате – в чистом белом халате, какие носят только самые важные ученые, – ждал их.

– Здравствуйте, Бейнс, – сказал Хэдфилд. – Гибсон – профессор Бейнс. Надеюсь, вы слышали друг о друге?

Гибсон читал года два тому назад, что Бейнс, один из крупнейших специалистов по генетике растений, отправился на Марс для изучения его флоры.

– Значит, это вы открыли Oxyfera? – довольно вяло произнес Бейнс.

Его рассеянный вид совсем не вязался с могучими мускулами и резкими чертами лица.

– Вы их так называете? – поинтересовался Гибсон. – Да, думал, что открыл. Сейчас начинаю сомневаться.

Хэдфилд поспешил его успокоить:

– Ваше открытие не менее важно! Но Бейнса животные не интересуют. С ним и говорить нечего о наших марсианских друзьях.

Они подошли к переходу в другой купол. Пока они ждали у двери, Бейнс спокойно предупредил: «Будет больно глазам», – и Гибсон прикрыл глаза рукой.

Здесь было так жарко и так светло, словно они шагнули с полюса в тропики. Воздух был тяжелый не только из-за жары, и Гибсон никак не мог понять, чем же он дышит. Не меньше четверти купола занимали высокие коричневые растения. Гибсон узнал их сразу.

– Значит, вам все время о них было известно? – сказал он не слишком удивленно и даже не особенно разочарованно (Хэдфилд прав: марсиане гораздо важнее).

– Да, – кивнул Хэдфилд. – Их открыли года два назад. У экватора их довольно много. Им нужно солнце. Ваши – самые северные.

– Чтобы добывать кислород из песка, требуется много энергии, – пояснил Бейнс. – Мы здесь им светом помогаем, ну и экспериментируем понемногу. Пойдемте, увидите, что получается.

Гибсон двинулся вперед, осторожно ступая по узкой тропинке. В сущности, эти растения были не совсем такие, как у него. Вместо пупырышек их испещряли мириады крохотных пор.

– Это очень важно, – сказал Хэдфилд. – Мы вывели вид, который отдает кислород непосредственно в воздух. Ему запасы не нужны. Он берет, сколько надо, из песка, а избыток отдает. Сейчас вы дышите только тем кислородом, который дали растения, – другого источника здесь нет.

– Понятно… – медленно произнес Гибсон. – Значит, вы предвосхитили мою идею и пошли гораздо дальше. Однако я все равно не понимаю, зачем такая секретность.

– Какая секретность? – спросил Хэдфилд с видом оскорбленной невинности.

– Такая! – не сдался Гибсон. – Сами меня просили никому ничего не говорить.

– Ах это? Скоро будет официальное сообщение, мы просто не хотим преждевременно возбуждать надежды. А вообще-то особой секретности нет.

Гибсон размышлял над этими словами всю обратную дорогу. Хэдфилд сказал ему немало, но все ли? При чем здесь Фобос? Может быть, его подозрения лишены оснований и Фобос никак не связан с лабораторией?

Его так и подмывало спросить Хэдфилда прямо, но он понимал, что только окажется в глупом положении.

Уже появились купола столицы, когда Гибсон заговорил о том, что не давало ему покоя в последнее время.

– «Арес» уходит через три недели, да? – спросил он.

Хэдфилд кивнул. Вопрос был чисто риторический – Гибсон знал ответ не хуже прочих.

– Я все думаю, – продолжал Мартин, – не задержаться ли мне немного.

Ну, до будущего года хотя бы.

– О! – сказал Хэдфилд. В его тоне не было ни радости, ни недовольства, и Гибсон даже обиделся. – А как ваша работа?

– Здесь можно работать не хуже, чем на Земле.

– Надеюсь, вы понимаете, что, если вы останетесь, вам надо будет приобрести полезную профессию. – Хэдфилд криво улыбнулся. – Я хочу сказать, вы должны будете что-то делать для колонии.

Уже лучше; во всяком случае, это значило, что Главный не отказался наотрез. Но в порыве энтузиазма Гибсон не подготовил ответа на такой вопрос.

– Я не собираюсь остаться здесь навсегда, – замялся он. – Я хотел бы немного понаблюдать за марсианами… И потом я не хочу покидать Марс, как раз когда здесь становится интересно.

– Что вы имеете в виду? – быстро спросил Хэдфилд.

– Ну, эти растения… И Седьмой купол… Я хотел бы посмотреть, что из всего этого выйдет в ближайшие месяцы.

Хэдфилд задумчиво взглянул на него. Он удивился меньше, чем думал Гибсон. Такие вещи уже случались. К тому же он подозревал, что это может случиться именно с Гибсоном.

– Энтузиазм – еще не все, – сказал Хэдфилд.

– Я знаю.

– Наш маленький мир держится на двух вещах: на профессиональном умении и тяжелой работе. Тем, кто не способен ни к тому, ни к другому, лучше вернуться на Землю.

– Работы я не боюсь. Я мог бы, например, служить в администрации.

«Очень может быть, – подумал Хэдфилд. – В таких делах главное – ум, а ума у Гибсона хватает. Но здесь этого мало. Лучше не обнадеживать его слишком до разговора с Уиттэкером».

– Вот что, – сказал Хэдфилд, – подайте заявление, а я запрошу Землю. Ответ придет примерно через неделю. Конечно, если они откажут, мы бессильны.

Гибсон знал, как мало Хэдфилд считается с земными распоряжениями, если они не совпадают с его планами, но возражать не стал.

– А если согласятся, все в порядке? – спросил он.

– Тогда я начну думать.

«Что ж, и то хлеб!» – решил Гибсон.

Дверь камеры открылась перед ними, и «блоха» прыгнула в город. В конце концов даже если он поступил опрометчиво, невелика беда. Можно вернуться через год… или через два года…

Он знал, что многие его приятели скажут, прочитав новость:

«Слыхали? Кажется, Марс сделал из него человека! Кто бы мог подумать!»

Ему совсем не хотелось стать наглядным пособием. Даже в самые чувствительные минуты Гибсон не питал склонности к старомодным притчам о том, как ленивый эгоист превращается в полезного члена общества.

Однако, к его величайшему недоумению, что-то удивительно похожее творилось с ним.

ГЛАВА 14

– Говорите прямо, Джимми.

– Я думаю, какое безобразие, что Айрин никогда не видела Землю! – сказал Джимми, ковыряясь в синтетическом омлете.

– А вы уверены, что ее туда тянет? Я здесь не слышал о Земле ни одного хорошего слова.

– Тянет, тянет! Я спрашивал.

– Перестаньте крутить, Джимми. Что вы оба задумали? Хотите сбежать на «Аресе»?

Джимми кисло усмехнулся:

– Это мысль! Только очень трудно. А если честно, вы не думаете, что Айрин надо отправиться на Землю? Если она здесь останется, она превратится в… э…

– В деревенскую дурочку?

– Ну, зачем вы так резко?..

– Виноват, не хотел. В сущности, я с вами согласен. Надо бы кому-нибудь поговорить с Хэдфилдом.

– Мы как раз… – заволновался Джимми.

– …хотели меня подговорить? Сказали бы сразу, сэкономили бы уйму времени. Признайтесь мне честно, Джимми, это серьезно?..

Укоризненный взгляд был ему ответом.

– Очень серьезно. Вы и сами знаете. Я хочу на ней жениться, как только ей будет двадцать один, а я смогу зарабатывать на жизнь.

Они помолчали.

– Что ж, могли выбрать хуже, – сказал Гибсон. – Она хорошая девушка. Но сейчас бы я Хэдфилда не трогал. Он очень занят и… В общем, я уже обратился к нему с просьбой.

Джимми вопросительно взглянул на него. Гибсон откашлялся:

– Рано или поздно все узнают, но пока что не говорите никому. Я хочу остаться.

– Вот тебе на! – воскликнул Джимми. – Это… это правильно.

Гибсон подавил улыбку.

– Значит, правильно?

– Ну конечно! Я бы сам хотел.

– Даже если бы Айрин уехала на Землю? – сухо спросил Гибсон.

– Это нечестно! А на сколько вы остаетесь?

– Сам не знаю. Начать с того, что мне надо приобрести профессию.

– Какую профессию?

– Несложную, по моим силам. Вы можете что-нибудь придумать?

Джимми замолчал и сосредоточенно нахмурился. Гибсон не мог понять, о чем он думает. Грустит о скорой разлуке? За последние недели сложности их отношений рассосались. Они достигли равновесия чувств; это было приятно, но для Гибсона маловато.

– Боюсь, ничего не придумаю, – сказал Джимми. – Конечно, вы могли бы занять мое место… Да, кстати. Я вчера слышал в управлении одну штуку. – Он перешел на шепот и перегнулся через стол, как заговорщик;

– Вам известно о проекте «Заря»?

– Нет. А что это такое?

– Сам хочу узнать. Что-то очень секретное.

Гибсон насторожился.

– Я задержался в картотеке. Сижу себе, разбираю карточки, а тут входят Главный с мэром. Они не знали, что я там, и громко говорили. Я не хотел подслушивать, ну, сами понимаете… Вдруг мэр Уиттэкер говорит (кажется, я точно запомнил): «Что бы ни случилось, Земля нам оторвет голову за проект „Заря“. Даже если все кончится удачно».

Главный так это усмехнулся и сказал, что победителей не судят. Больше я не слышал, они ушли. Что вы об этом думаете?

«Проект „Заря“»! От этих слов у Гибсона забилось сердце. Несомненно, тут замешаны те маленькие купола, но это еще не объясняет слов Уиттэкера. А может, объясняет?

Выступление Гибсона в роли частного сыщика не увенчалось успехом.

После двух довольно неуклюжих попыток он понял, что в лоб действовать нельзя. Сперва он отправился к бармену Джорджу, который знал все и вся и служил для Гибсона ценным источником информации. Но на этот раз пользы от него не было.

– Проект «Заря»? – переспросил Джордж удивленно. – В жизни не слышал!

Он был хороший актер, и трудно было сказать, врет он или нет.

Разговор с редактором местной газеты оказался ненамного плодотворней. Обычно Гибсон старался не попадаться Уэстермену на глаза (тот требовал от него статей), и потому оба сотрудника редакции с некоторым удивлением взглянули на посетителя.

Вручив редактору несколько машинописных копий в виде трубки мира, Гибсон расставил ловушку.

– Собираю материал о проекте «Заря», – небрежно бросил он. – Скоро его рассекретят. Хочу все подготовить к тому времени.

Наступило гробовое молчание. Наконец Уэстермен сказал:

– Я думаю, вам лучше поговорить с Главным.

– Не хотел бы его беспокоить, – невинно бросил Гибсон. – Он так занят…

– От меня материала не ждите.

– Другими словами, вы ничего не знаете?

– Если хотите. На Марсе вам могут быть полезны человек пятьдесят, не больше.

Сведение, не лишенное пользы…

– Не принадлежите ли вы, часом, к их числу? – поинтересовался Гибсон.

Уэстермен пожал плечами:

– Я смотрю в оба и строю свои предположения.

Эта беседа по крайней мере подтвердила две вещи: проект действительно существовал и содержался в строжайшем секрете.

Оставалось, следуя примеру Уэстермена, смотреть в оба и строить предположения.

Гибсон решил прервать на время розыски и зайти в биофизическую лабораторию, где в качестве почетного гостя проживал Сквик. Марсианин благодушно сидел на задних лапах, пока ученые совещались в углу, чему бы еще его подвергнуть. Завидев Гибсона, он взвизгнул от радости и поскакал по комнате, свалив по дороге стул, но счастливо обходя более дорогие приборы. Стая биологов смотрела на эти проявления чувств с некоторым раздражением. Вероятно, они не совпадали с их взглядами на психологию марсиан.

– Ну как? – спросил Гибсон, высвободившись из объятий Сквика. – Определили степень его развития?

Ученый почесал за ухом.

– Странный он. Иногда нам кажется, что он над нами издевается.

Понимаете, он совсем не похож на своих родичей.

– В чем же?

– У других мы не заметили ни признака эмоций. Любопытства они лишены начисто. Если их не трогать, они не обращают на вас абсолютно никакого внимания.

– А если трогать?

– Отмахнутся, как от любого препятствия. Если могут, просто уйдут.

Понимаете, что бы вы ни делали, их невозможно вывести из себя.

– Хороший характер? Или просто глупые?

– Я бы сказал, ни то ни другое. У них очень долго не было врагов, и они не могут себе представить, что кто-нибудь желает им зла. Сейчас они, по-видимому, живут привычкой. Жизнь у них тяжелая, они не могут себе позволить такую роскошь, как любопытство и прочие чувства.

– Как же вы объясните его поведение? – спросил Гибсон, указывая на Сквика, который шарил по его карманам. – Есть он не хочет, я ему предлагал. По-видимому, чистая любознательность.

– Может быть, они проходят такую фазу в детстве. Вспомните, как отличается котенок от кошки или ребенок от взрослого.

– Значит, когда Сквик вырастет, он будет как все?

– Может быть; а может, и нет. Мы не знаем, в какой мере он способен усваивать новые навыки. Например, он очень легко находит выход из лабиринта – если захочет, конечно.

– Бедный Сквик, – сказал Гибсон, – иногда меня грызет совесть, что я увел тебя из дому. Что ж, ты сам виноват. Пошли гулять!

Сквик немедленно запрыгал к двери.

– Видели? – воскликнул Гибсон. – Он меня понимает.

– Ну, собака тоже понимает приказы. Может быть, и это привычка. Вы его каждый день уводите в одно и то же время. Могли бы вы привести его через полчасика? Мы хотим сделать энцефалограмму.

Жители Порт-Лоуэлла уже привыкли к виду странной пары, и толпы больше не собирались на их пути. После уроков Сквик обычно принимал юных поклонников, которые хотели с ним поиграть, но сейчас было еще рано, и дети томились в заточении. Когда Гибсон с приятелем вышли на Бродвей, там не было ни души; но вот вдалеке показался знакомый силуэт. Хэдфилд обходил свои владения, как всегда, в сопровождении двух кошек.

Топаз и Бирюза в первый раз встретились со Сквиком; их аристократическая выдержка чуть не изменила им, но они постарались это скрыть и, натянув поводки, скромно спрятались за спину Хэдфилда. Сквик же не обратил на них ни малейшего внимания.

– Настоящий зверинец, – улыбнулся Хэдфилд.

– Есть новости с Земли? – с опаской спросил Гибсон.

– А, по поводу вашего заявления!.. Я его только два дня как послал.

Раньше чем через неделю ответа не ждите. Знаете, как там, внизу, делаются дела…

Гибсон уже заметил, что Земля всегда была «внизу», а другие планеты – «наверху», и ему рисовалась странная картина: длинный склон, спускающийся к солнцу, на котором на разной высоте расположены планеты.

– Честно говоря, я не понимаю, при чем тут Земля, – не отставал Гибсон. – В конце концов, речь идет не о лишнем месте в космолете. Я уже здесь. Им даже легче, если я не вернусь.

– Вы, конечно, не думаете, что такие здравые аргументы руководят теми, кто распоряжается там, на Земле, – возразил Хэдфилд. – Все должно пройти по инстанциям.

Обычно Хэдфилд не говорил о своих начальниках так беспечно. Гибсону стало приятно: это значило, что Главный ему доверяет, считает его своим. Сказать сейчас о двух других заботах – проекте и Айрин.

Похлопотать об Айрин он обещал, но лучше сперва поговорить с ней самой. Да, предлог хороший, и можно отложить разговор с ее отцом.

Он откладывал так долго, что упустил инициативу. Айрин поговорила сама – конечно, не без влияния Джимми, от которого Гибсон на следующий день получил полный отчет. Но, взглянув на своего подопечного, он и так понял, каковы результаты.

Хэдфилд был слишком умен, чтобы стать в позу оскорбленного отца. Он объяснил ясно и трезво, почему Айрин должна обождать до двадцати одного года, когда он и сам отправится с ней попутешествовать.

Оставалось всего три года.

– Три года! – убивался Джимми. – Все равно что три жизни!

Гибсон глубоко ему сочувствовал.

– Даже удивительно, как быстро идет время! – сказал он.

Он хотел было прибавить, что, к счастью, годы на Марсе исчисляются по-земному и содержат триста шестьдесят пять, а не шестьсот восемьдесят семь дней, но удержался.

– Как вы думаете, – сказал наконец Джимми, – если я сам к нему пойду, что ему сказать?

– А почему бы не сказать все как есть? Говорят, иногда правда творит чудеса.

Джимми метнул на него обиженный взгляд. Он не всегда знал точно, смеется над ним Гибсон или нет.

– Вот что, – сказал Гибсон. – Пойдемте сегодня вечером к нему домой и все выясним. В конце концов, попытайтесь понять и его. Откуда ему знать, что у вас не пустой флирт? А если вы сделаете предложение, это совсем другое дело.

Ему стало много легче, когда Джимми согласился сразу.

Надо сказать, Хэдфилд совсем не удивился, когда увидел, кого привел к нему Гибсон. Айрин благоразумно исчезла. Гибсон, как только смог, последовал ее примеру.

Он ждал в библиотеке, рассматривая книги, и думал, сколько же из них успел прочитать хозяин дома, когда вошел Джимми.

– Мистер Хэдфилд хочет вас видеть.

– Как дела?

– Не знаю…

Когда Гибсон вошел в кабинет, Хэдфилд сидел в глубоком кресле и смотрел на ковер так пристально, словно видел его впервые. Он указал гостю на другое кресло.

– Вы давно знаете Спенсера? – спросил он.

– С тех пор, как отбыл с Земли.

– Вы считаете, за это время можно было узнать его как следует?

– Можно ли узнать человека как следует за целую жизнь? – парировал Гибсон.

Хэдфилд улыбнулся и в первый раз поднял глаза.

– Не хитрите, – сказал он. – Что вы на самом деле о нем думаете? Вы бы хотели такого зятя?

– Да, – без колебания ответил Гибсон. – Очень бы хотел!

Хорошо, что Джимми его не слышал, а может быть, и плохо – ведь тогда бы он узнал, что на самом деле чувствует к нему Гибсон. Хэдфилд выпытывал все, что возможно, и одновременно испытывал самого Гибсона.

Тот должен был это предвидеть; но, к своей чести, он заботился только о Джимми. Когда Хэдфилд нанес главный удар, он был совершенно не подготовлен.

– Скажите, – резко произнес Хэдфилд, – почему вы так хлопочете о молодом Спенсере? Вы сами сказали, что знакомы с ним только пять месяцев.

– Да. Но когда мы уже несколько недель летели, я обнаружил, что учился в Кембридже с его родителями.

Хэдфилд поднял брови – по-видимому, удивился, что Гибсон не получил диплома. Но он был слишком тактичен и спросил о другом. Вопросы казались вполне невинными, и Гибсон простодушно на них отвечал. Он забыл, что говорит с одним из самых умных людей Солнечной системы, который по крайней мере не хуже его разбирается в человеческой душе. А когда понял, что случилось, было уже поздно.

– Простите, – с обманчивой мягкостью произнес Хэдфилд, – все, что вы говорите, не совсем убедительно. Я не хочу сказать, что это не правда. Вполне возможно, что вы так хлопочете о Спенсере потому, что хорошо знали его семью двадцать лет назад. Но вы слишком многого не договариваете. И совершенно ясно, что все это трогает вас куда больше.

– Он резко наклонился вперед. – Я не дурак, Гибсон. Человеческая психология – мое дело. Можете не отвечать, если не хотите, но, я думаю, вы передо мной в долгу. Джимми Спенсер – ваш сын, да?

Бомба взорвалась, все было позади. И в наступившем молчании Гибсон чувствовал только одно: насколько ему стало легче.

– Да, – сказал он. – Сын. Как вы догадались?

Хэдфилд улыбнулся. Кажется, он был доволен собой.

– Поразительно, как люди не видят себя со стороны! Думают, что ни у кого нет глаз! Вы с ним похожи. Когда я вас вместе увидел, я сразу подумал, что вы родственники.

– Как странно! – сказал Гибсон. – Мы были на «Аресе» три месяца, и никто ничего не заметил.

– Так ли уж странно? Они думали, что все о нем знают, а у меня не было предвзятого мнения. Скажите, Спенсер в курсе?

– Нет.

– Почему вы так уверены? И почему вы ему не скажете?

Допрос был беспощадный, но Гибсон не протестовал. Никто не имел таких прав на эти вопросы, как Хэдфилд. А Гибсону нужен был человек, которому он мог бы все рассказать, – так же, как сам он был нужен Джимми.

– Лучше я расскажу все сначала, – произнес он, ерзая в кресле. – Когда я бросил университет, у меня был нервный срыв, и я почти год провел в больнице. Потом я вышел и потерял всякую связь с университетскими друзьями – они не очень стремились, да и я не хотел ворошить прошлое. Только через несколько лет я узнал, что было дальше с Кэтлин… с его матерью. К тому времени она уже умерла. – Он помолчал. – Я слышал, что у нее есть сын, но не обратил внимания. Мы всегда были – ну, осторожны… Во всяком случае, мы так думали. И я решил, что сын от Джеральда. Понимаете, я не знал, когда именно они поженились и когда Джимми родился. Я хотел все забыть и старался об этом не думать. Я даже не помню, пришло ли мне в голову хоть на минуту, что ребенок мог быть и мой. Вам, наверно, трудно поверить, но так уж оно есть… А потом я встретил Джимми, и все началось сначала.

Сперва я его жалел, потом полюбил. Но я не догадывался, кто он. Я даже, помнится, находил в нем сходство с Джеральдом, хотя почти его не помню.

– А когда, – настаивал Хэдфилд, – вы открыли правду?

– Несколько недель назад, когда Джимми попросил меня заверить какой-то документ. Тогда я узнал дату его рождения.

– Понятно… – задумчиво сказал Хэдфилд. – Но ведь и это не абсолютное доказательство, верно?

– В данном случае неверно! – так обиженно заявил Гибсон, что Хэдфилд улыбнулся. – А если у меня и были сомнения, вы сами их рассеяли.

– Ну а Спенсер? – вернулся Хэдфилд к своему прежнему вопросу. – Вы не сказали мне, почему так уверены, что он ничего не знает. Он тоже мог сопоставить несколько дат.

– Не думаю, – медленно сказал Гибсон, осторожно выбирая слова. – Понимаете, он очень чтит свою мать. И потом, если бы он догадался, он бы не стал молчать, не такой он человек. Нет, я уверен, Джимми ничего не знает. Боюсь, если он узнает, это будет для него тяжелым ударом…

Хэдфилд помолчал. Потом пожал плечами.

– Он вас любит, – сказал он. – Перенесет.

– Как вы долго! – сказал Джимми. – Я думал, вы никогда не кончите.

Что случилось?

Гибсон взял его за руку.

– Не волнуйся, – сказал он. – Все хорошо. Теперь все будет хорошо.

Он надеялся и верил, что говорит правду. Хэдфилд проявил благоразумие, а не от многих отцов его можно ждать даже в наше время.

– Мне не так уж важно, – говорил он, – кто его родители. Сейчас не девятнадцатый век. Мне важен он сам, и, надо сказать, он мне нравится.

Кстати, я говорил о нем с Норденом, так что сужу не только на основании нашей беседы. Ну конечно, я давно все видел. В сущности, это было неизбежно – здесь почти нет мужчин его возраста.

Он протянул вперед руки (Гибсон давно заметил этот жест) и так внимательно стал рассматривать пальцы, словно видел их впервые.

– Можно завтра объявить о помолвке, – мягко сказал он. – Теперь скажите мне, что вы собираетесь делать?

Он поднял глаза, и Гибсон твердо встретил его взгляд.

– То, что будет лучше для Джимми, – ответил он. – Как только решу, что же для него лучше.

– Вы все-таки хотите остаться?

– Нужен ли я ему на Земле? Он будет туда залетать на месяц-другой.

В сущности, я чаще увижу его на Марсе!

– Да, это верно, – улыбнулся Хэдфилд. – Вот понравится ли Айрин, что ее муж проводит половину времени в космосе? Хотя жены моряков… – Он резко замолчал. – Знаете, что бы я вам посоветовал?

– Очень хотел бы знать, – искренне ответил Гибсон.

– Не говорите ничего, пока они не поженятся. Если вы скажете ему сейчас, лучше не будет, скорее – хуже. А позже вы должны сказать Джимми, кто вы такой. Или, если хотите, кто он.

Может быть, Хэдфилд и сам не заметил, что в первый раз назвал Спенсера по имени, но Гибсон почувствовал к нему внезапный прилив симпатии.

Позже, оглядываясь назад, Гибсон решил, что именно в эту минуту началась его дружба с Хэдфилдом. Никто не предполагал тогда, какую большую роль сыграет эта дружба в истории Марса.

ГЛАВА 15

День начался, как все дни в Порт-Лоуэлле. Джимми и Гибсон тихо позавтракали. Джимми еще не пришел в себя от счастья, хотя временами впадал и в уныние при мысли о разлуке. А Гибсон думал о том, откликнулась ли Земля на его просьбу.

Он заметил, что что-то не так, только в управлении. Миссис Смит, секретарша Хэдфилда, встретила его. Обычно она пускала его сразу, иногда – объясняла, что Хэдфилд ужасно занят (например, говорит с Землей), и спрашивала, не зайдет ли он позже. На этот же раз она сказала:

– Простите, мистера Хэдфилда нет и не будет до завтра.

– До завтра? – переспросил Гибсон. – Уехал в Скиапарелли?

– Нет. Я не могу вам сказать. Он будет через сутки.

– Так! – воскликнул Гибсон сердито и вышел.

Чтобы отвести душу, он решил взяться за Уиттэкера, если тот в городе, конечно. Тот оказался в городе и не очень обрадовался Гибсону, который решительно уселся перед ним с самым деловым видом.

– Вот что, Уиттэкер, – начал Мартин. – Я человек терпеливый и, кажется, не надоедаю с расспросами.

Мэр не ответил, и Гибсон поспешил продолжить:

– Тут творится что-то странное. Я хочу узнать, в чем дело.

Уиттэкер вздохнул. Он ждал, что рано или поздно это случится. Как жаль, что Гибсон не подождал до завтра!..

– Если вы не можете сказать, – продолжал Гибсон, – признайтесь хотя бы почему. Это проект «Заря»?

Уиттэкер резко выпрямился.

– Что вы сказали? – спросил он.

– Не важно. Я тоже умею быть упрямым.

– Я совсем не хотел бы упрямиться, – жалобно сказал Уиттэкер. – Не думайте, что мы любим секретность, – с ней столько хлопот. Лучше расскажите, что вы знаете.

– Расскажу, если это вас смягчит. Проект «Заря» как-то связан с лабораториями, где выводят эти… Oxyfera. Нет никаких оснований держать их в тайне. Приходится предположить, что это часть более крупного проекта. Я подозреваю, что тут замешан Фобос, но не могу понять как. Вам удалось сохранить все в большой тайне. Те, кто знают, не говорят ничего. Но скрываете вы не столько от Марса, сколько от Земли. Ну, что скажете?

Уиттэкер, по-видимому, ничуть не смутился:

– Должен поздравить вас с такой… э… проницательностью. Может, вам будет интересно узнать, что недели две назад я советовал Главному сказать вам все. Я его не убедил, а потом события развернулись гораздо быстрее, чем мы думали. Я не могу рассказать вам, что именно сейчас происходит. Хотите послушать занятную историю? Сходство с – хм! – известными лицами и местами чисто случайное.

– Ясно, – хмыкнул Гибсон. – Валяйте!

– Предположим, что в первом порыве межпланетного энтузиазма планета А основала колонию на планете Б. Через несколько лет она выясняет, что это обходится гораздо дороже, чем думали, и не дает взамен ощутимых результатов. Консерваторы первой планеты хотят свернуть дело – списать убытки и выйти из игры. Другие, прогрессисты, хотят продолжить опыт – они верят, что в конечном счете человек должен исследовать и подчинять себе Вселенную, иначе он просто закоснеет в своем мире. Но такие доводы не трогают налогоплательщиков, и консерваторы начинают брать верх.

Конечно, все это не очень приятно колонистам, которые настроены все более независимо и совсем не хотят выступать в роли бедных родственников, ожидающих милости. Однако они не видят выхода – до того дня, когда совершается поразительное научное открытие. (Я забыл сказать, что планета Б переманила к себе лучших ученых планеты А, что не способствовало смягчению отношений.) Это открытие дает безграничные возможности планете Б, однако применение его связано с некоторым риском и поглотит большую часть весьма ограниченных ресурсов. Тем не менее план послан по начальству – и отвергнут. Перебранка тянется долго, но планета-мать несгибаема.

Колонистам остается два выхода. Они могут обратиться прямо к жителям планеты А. Это не очень перспективно – им могут закрыть рот. С другой стороны, можно реализовать свой план, не информируя Землю, – я хочу сказать, планету А. Так они и решают сделать.

Конечно, было много и других факторов – и политических, и личных.

Случилось так, что во главе колонистов стоял на редкость твердый человек, который не боялся никого и ничего на обеих планетах. В его распоряжении находились первоклассные ученые, и они поддержали его.

Таким образом, план стали разрабатывать; но никто еще не знает, выйдет ли из этого что-нибудь путное. Простите, что не могу рассказать вам конца – сами знаете, эти сказочки обрываются на самом интересном месте.

– Вы рассказали мне все, – сказал Гибсон. – Да, все, за ничтожным исключением. Я так и не знаю, что такое проект «Заря». – Он встал. – Завтра я вернусь послушать окончание вашей сенсационной новости.

– В этом не будет нужды, – ответил Уиттэкер и машинально взглянул на часы. – Вы узнаете задолго до того.

На улице Мартина перехватил Джимми.

– Они думают, я сейчас работаю, – еле выговорил он, – но я должен был вас поймать. Творится что-то важное.

– Знаю, – почти отмахнулся Гибсон. – Проект «Заря» вот-вот разродится, и Хэдфилд уехал.

Джимми немного опешил.

– Я не думал, что вы слышали. Айрин очень волнуется. Она говорит, он с ней так попрощался, как будто… Ну, как будто он может не вернуться.

Гибсон присвистнул. Это сильно меняло дело. Проект не только грандиозен – он опасен. Об этом он не подумал.

– Что бы там ни творилось, мы все завтра узнаем. Уиттэкер мне говорил. И кажется, я могу угадать, где сейчас Хэдфилд.

– Где?

– На Фобосе. Не знаю почему, но там разгадка этой «Зари».

Гибсон готов был побиться об заклад, что Главный на Фобосе; но, на его счастье, некому было с ним спорить. Дело в том, что Хэдфилд был так же далеко от Фобоса, как от Марса. В ту минуту он сидел в неудобном, маленьком космолете, набитом учеными и приборами, и играл в шахматы – надо признаться, из рук вон плохо – с одним из величайших физиков Солнечной системы. Тот играл не лучше, и наблюдатель заметил бы без труда, что они просто пытаются убить время. Они ждали, как все жители Марса; но только они двое знали совершенно точно, чего ждут.

Длинный день – один из самых длинных в жизни Мартина – медленно угасал. По городу ходили дикие слухи; у каждого была своя теория, и каждому не терпелось ею поделиться. Те, кто знал правду, не говорили ничего; те, кто ничего не знал, говорили слишком много; и к ночи город был в полном смятении. Около полуночи Гибсон отправился в постель и крепко спал, когда, отделенный от него всей толщей планеты, осуществился проект «Заря». Это видели только те, кто ждал в космолете; и все они в одну секунду превратились из важных ученых в кричащих, хохочущих школьников.

Очень-очень рано Гибсона разбудил отчаянный грохот в дверь. Джимми звал его на улицу. Он быстро оделся. Из всех домов выползали люди, протирая глаза. Порт-Лоуэлл гудел, как потревоженный улей, но Гибсон не сразу понял, что его разбудило. Занималась заря, восток окрасили первые лучи солнца. Восток? Быть не может! Заря занималась на западе.

Гибсон не был суеверным, но тут ему стало жутко – правда, только на секунду: разум быстро взял верх. Все ярче и ярче разгорался свет над горизонтом; первые лучи тронули вершины холмов. Они двигались быстро, слишком быстро для солнечных. И вдруг сверкающий золотой метеор вынырнул из песков и почти вертикально стал подниматься к зениту.

Быстрота выдала его. Это был Фобос – вернее, то, что называлось Фобосом несколько часов тому назад. Сейчас это был желтый огненный диск. Гибсон ощутил его тепло на своем лице. Город затих, смотрел на чудо и медленно, с трудом постигал, что может значить оно для Марса.

Так вот он, проект «Заря»! Что ж, название выбрали неплохо. Части головоломки становились на свое место, но очертания полной разгадки еще не проступили. Конечно, превращение Фобоса во второе Солнце – поразительная победа ядерной физики; однако Гибсон не понимал, как может он решить наболевшие вопросы колонии.

Он думал и думал об этом, когда заработала местная радиостанция и по улицам поплыл голос Уиттэкера.

– Здравствуйте, – говорил мэр. – Я думаю, никто не спит, все видели, что случилось. Главный управляющий Марса возвращается из космоса и хочет поговорить с вами. Вот он.

Что-то щелкнуло. Кто-то тихо сказал: «Даю Порт-Лоуэлл». Из репродуктора раздался голос Хэдфилда – усталый, но торжественный. Так говорит человек, выигравший битву.

– Здравствуй, Марс, – сказал он. – Говорит Хэдфилд. Я еще в космосе. Возвращаюсь домой. Буду примерно через час. Надеюсь, всем понравилось новое Солнце. По нашим расчетам, оно продержится около тысячи лет. Мы взорвали Фобос, когда он был далеко за горизонтом, на тот случай, если начальная радиация превысит норму. Сейчас она понизилась, дошла до расчетного уровня, хотя в ближайшую неделю может и повыситься на несколько процентов. Это в основном мезонная реакция, эффективная, но не слишком активная. Она не может затронуть вещества, из которого состоит Фобос.

Ваше новое светило даст вам примерно в десять раз меньше тепла, чем Солнце, и температура Марса в среднем сравняется с земной. Но не поэтому мы зажгли Фобос – во всяком случае, не только поэтому.

Кислород нужен Марсу не меньше, чем тепло. Весь кислород, годный для создания атмосферы, похожей на земную, лежит в песке под вашими ногами. Два года назад мы открыли растение, способное высвобождать кислород из песка. Растение это тропическое, оно растет у экватора, да и там не слишком активно. Если бы оно получило достаточно солнечного света, оно распространилось бы по Марсу – с нашей помощью, конечно, – и через пятьдесят лет здесь была бы атмосфера. Вот к чему мы стремились; когда это произойдет, мы сможем свободно передвигаться по Марсу и распрощаемся с нашими куполами и масками. Многие из нас увидят осуществление этой мечты и смогут сказать, что мы дали человечеству новый мир.

Кое-какую пользу мы получим и сейчас. Станет гораздо теплее, во всяком случае – в те часы, когда и Солнце и Фобос на небе, и зимы будут мягче. Хотя Фобос не виден выше семидесяти градусов широты, новые воздушные течения обогреют полярную область, и столь ценная для нас влага не будет лежать мертвым льдом шесть месяцев в году.

Будут и неудобства – усложнятся времена суток и времена года, но преимущества с лихвой вознаградят нас. И каждый день, глядя на маяк, зажженный нами сегодня, вы вспомните о том, что мы рождаем новый мир.

Не забывайте, мы творим историю – впервые пытается человек полностью изменить лицо планеты. Если мы добьемся своего здесь, другие сделают то же самое в других местах. Целые цивилизации, о которых мы и не слыхали, будут обязаны существованием тому, что сделано сейчас.

Вот что я хотел сказать. Может быть, вы пожалели прежний Фобос. Но помните: Марс потерял Луну, а приобрел Солнце. Вряд ли кто-нибудь сомневается, что важнее.

А теперь – спокойной ночи!

Но ни один человек не пошел спать. В этом городе ночь кончилась, начался день. Трудно было оторвать взгляд от маленького золотого диска, упорно карабкающегося по небу. С каждой минутой становилось теплее.

«Интересно, как реагируют растения?» – подумал Гибсон и пошел вдоль улицы к прозрачной стене. Как он и предполагал, они проснулись и повернулись к новому светилу. Что же они будут делать, когда оба Солнца окажутся на небе?..

Остаток бывшей ночи прошел очень быстро. Фобос склонялся к востоку, когда Солнце вышло приветствовать соперника. Весь город, затаив дыхание, смотрел на поединок, но силы были не равны и результат предрешен. Ночью легко было подумать, что Фобос почти так же ярок, как Солнце; однако с первыми проблесками настоящей зари иллюзия исчезла.

Фобос бледнел и бледнел. О растениях беспокоиться не стоило: когда сверкало Солнце, Фобос был почти не заметен.

Но свое дело он делал и на тысячу лет вперед стал властелином марсианских ночей. А после? Гибсон знал, что это неважно. Меньше чем за век он выполнит свою работу. Марс обзаведется атмосферой и не потеряет ее в течение целых геологических эпох. Когда Фобос погаснет, наука найдет выход, такой же непостижимый для нас, как взрыв небесного тела – для людей прошлого столетия.

Разгорался первый день новой эры. Гибсон смотрел на свою двойную тень. Та, что поярче, почти не двигалась, бледная – удлинялась на глазах, размывалась и наконец исчезла, когда Фобос нырнул за горизонт.

И тень, и Фобос исчезли внезапно, а Гибсон вспомнил то, что он, как и весь город, забыл в эти победные часы. Новости, должно быть, уже дошли до планеты А; вероятно (Гибсон не знал точно), Марс много ярче сейчас на земном небе.

Он понял, что очень скоро Земля начнет задавать в высшей степени неприятные вопросы.

ГЛАВА 16

Началась одна из небольших церемоний, столь любезных сердцу телехроникеров. Хэдфилд со всей своей свитой стоял в углу полянки, а за ним возвышались купола столицы. Оператору нравилась мизансцена, хотя постоянно меняющееся двойное освещение немного портило дело.

Уиттэкер вручил Главному лопату, на которую живописно опирался уже минут пять, и тот принялся орудовать ею, пока песок не покрыл корни высокого бурого растения. «Воздухоросль» не поражала красотой: даже при таком тяготении она не могла стоять прямо без подпорок и ничуть не походила на властительницу судеб целой планеты.

Хэдфилд закончил свои символические действия. Рабочие маялись в стороне, ожидая, пока начальство уйдет и можно будет завершить работу.

Начались рукопожатия, все засуетились; Хэдфилда скрыла толпа. Только один из присутствующих не обращал на все это никакого внимания – Сквик, любимец Гибсона, качался на задних лапах, как кукла-неваляшка.

Оператор направился к нему – на Земле еще не видели живого марсианина по телевидению.

Минуточку! Что он затеял? Судя по движению больших перепончатых ушей, он чем-то заинтересовался. Вот он двинулся вперед короткими, осторожными скачками. Оператор последовал за ним, расширяя поле зрения камеры. Никто ничего не замечал – Гибсон говорил с Уиттэкером и, кажется, совсем забыл про своего питомца.

Ах вот что! Оч-чень хорошо! Зрителям понравится. Успеет? Да, успел!

Последним прыжком Сквик угодил прямо в ямку и быстро принялся объедать треугольной мордочкой марсианское растение, посаженное с такими церемониями. По-видимому, он был очень признателен своим друзьям, которые затеяли ради него столько хлопот. А может, он знает, что плохо ведет себя? Во всяком случае, оператор не собирался его спугивать – очень уж удачная получалась сценка – и обратился на минуту к Хэдфилду и братии, поздравлявшим друг друга с достижением, которое торопливо уничтожал Сквик.

Такие хорошие вещи не могут продолжаться долго. Гибсон заметил непорядок и так заорал, что все подпрыгнули. Потом он кинулся к Сквику; тот быстро оглянулся, понял, что спрятаться негде, и уселся с видом оскорбленной невинности. Ушел он без боя, не отягчая своей вины сопротивлением. Гибсон утащил его за ухо. Эксперты окружили растение и, к всеобщей радости, установили, что потери не смертельны.

Это незамысловатое происшествие и послужило толчком к одной из самых блестящих и плодотворных идей Мартина Гибсона.

Теперь его жизнь стала очень сложной и поразительно интересной. Он одним из первых видел Хэдфилда после появления нового светила. Главный послал за ним, хотя и мог уделить лишь несколько минут. Однако за эти минуты изменилось будущее Мартина.

– Простите, что заставил вас ждать, – сказал Хэдфилд. – Я получил ответ перед самым вылетом. Они разрешают вам остаться, если, как говорится на деловом жаргоне, мы сумеем включить вас в нашу систему.

Поскольку эта система во многом зависела от проекта «Заря», я счел за лучшее отложить наш разговор до возвращения домой.

– Какую же работу вы мне подыскали? – не без волнения спросил Гибсон.

– Я решил узаконить ваше неофициальное положение, – сказал Хэдфилд и улыбнулся.

– Что вы имеете в виду?

– Мне было очень интересно узнать, – продолжал тот, – что дали ваши статьи и передачи. Вы, вероятно, не думали, что у нас есть очень точный критерий.

– Какой? – удивился Гибсон.

– Не догадываетесь? Каждую неделю около десяти тысяч человек решают отправиться сюда, а испытания проходят примерно три процента. С тех пор как ваши статьи появляются регулярно, число дошло до пятнадцати тысяч и непрерывно растет.

– Вот как… – очень медленно сказал Гибсон; потом усмехнулся:

– Помню, вы, кажется, не хотели, чтобы я являлся сюда.

– Все мы ошибаемся, но я по крайней мере извлек из своей ошибки пользу, – улыбнулся Хэдфилд. – Другими словами, я хочу, чтобы вы вели тут у нас маленький отдел, честно говоря – бюро рекламы. Конечно, мы придумаем более пристойное название. Ваше дело – торговать Марсом.

Если к нам будет проситься очень много людей, Земле придется дать место в космолетах. А чем скорее это будет, тем скорее мы сможем обещать ей, что станем на собственные ноги. Ну как?..

Земля нанесла удар на четыре дня позже. Гибсон узнал о нем, увидев шапку на первой полосе местной газеты. Эти два слова так поразили его, что он уставился на них и не сразу стал читать дальше.

«Хэдфилд отозван.

Нам только что сообщили, что Отдел межпланетных исследований обязал Главного управляющего вернуться на Землю «Аресом», который вскоре покинет Деймос. Объяснений нет».

Но объяснений и не требовалось. Каждый знал, почему Земля хочет видеть Уоррена Хэдфилда.

Об этих новостях и думал Гибсон, направляясь к биолаборатории. Он два дня не навещал своего юного друга, и совесть грызла его. Медленно шагая по Реджент-стрит, он пытался угадать, какой способ защиты выберет Хэдфилд. Теперь он понимал фразу, подслушанную Джимми.

Действительно ли не судят победителей? Победа – далеко впереди. Сам Хэдфилд говорил, что проект «Заря» будет выполнен целиком лет через пятьдесят, да и то при максимальной поддержке Земли. Эту поддержку надо обеспечить, и Хэдфилд, должно быть, постарается не рассориться с родной планетой. Ну а Гибсон прикроет его дальнобойным огнем пропаганды.

Сквик очень обрадовался ему, но Мартин не слишком отвечал на порывы зверька, хотя, как всегда, угостил марсианина его любимым лакомством из лабораторных запасов. А пока тот ел, что-то сработало в мозгу Гибсона, и он очнулся.

– Мне пришла в голову великолепная мысль, – сказал он, оборачиваясь к главному биологу. – Помните, вы говорили, что вам удалось научить Сквика всяким штукам?

– Научить! Теперь мы не знаем, как его удержать, – он так и рвется к знаниям.

– И еще вы говорили, что марсиане, кажется, могут объясняться друг с другом?

– Ну, экспедиция убедилась, что они обмениваются простыми мыслями и даже отвлеченными понятиями – цвета, например. Ничего особенного в этом нет. Пчелы могут не меньше.

– Тогда скажите, как вы смотрите на такую мысль. Давайте научим их разводить эти растения. У них ведь огромные преимущества – они могут разгуливать где угодно. Конечно, они совсем не обязаны понимать, что делают. Получат саженцы – так, кажется? – научатся простым действиям, а мы их будем опекать.

– Постойте! Мысль прекрасная, только все ли вы учли? Научить их мы можем – мы достаточно разобрались в их психике, – но не забывайте, их только десять штук, включая Сквика!

– Я не забываю, – нетерпеливо сказал Гибсон. – Я просто не верю, что моя находка единственная. Не может быть такого совпадения. Их мало, конечно, но сотня наберется, если даже не тысяча. Я хочу предложить аэрофотосъемку всех съедобных зарослей – нетрудно будет обнаружить полянки. А если и нет, подумаем о будущем. У них улучшились условия, они начнут быстро размножаться. Стали же быстрее размножаться эти растения. По вашим собственным подсчетам, за четыреста лет они сплошь покроют экваториальные районы. Если мы с марсианами им поможем, мы на много лет приблизим осуществление «Зари».

Биолог покачал головой.

– Да… – сказал он. – Я не могу сказать, что все это невозможно.

Но слишком много неизвестных факторов… Самый главный – темп их размножения. Надеюсь, вы знаете, что они сумчатые?

– Вроде кенгуру?

– Да. Детеныш живет в сумке, пока не вырастет настолько, чтобы пуститься одному в неприютный мир. На это уходит год. Мы не нашли ни одного детеныша, кроме Сквика. Это означает, что у них чудовищная детская смертность, – и не удивительно в таком климате!

– Теперь им будет легче! – воскликнул Гибсон.

– Вы растения хотите разводить или марсиан?

– И растения, и марсиан, – улыбнулся Гибсон. – Они неразделимы, как яйца и ветчина.

– Не надо! – застонал биолог, и Гибсон тут же раскаялся.

Он забыл, что здесь, на Марсе, много лет не пробовали ни яиц, ни ветчины.

На вопросы, поднятые открытием марсиан, до сих пор никто не ответил. Кто они – выродившиеся представители некогда цивилизованных существ? Так думали романтики. Ученые же – все, как один, – утверждали, что на Марсе никогда не было мало-мальски развитого общества. Но ученые уже ошиблись однажды, почему же они не могут ошибиться и на этот раз? Во всяком случае, необычайно интересно посмотреть, как высоко вскарабкаются марсиане по лестнице эволюции, когда их мир расцветет снова.

Да, это их мир, а не наш. Как бы ни менял его человек для своих нужд, наш долг – охранять интересы тех, кому он принадлежит по праву.

Никто не может сказать, какую роль сыграют они в истории Вселенной. А когда сам человек встретится с высшими существами, может быть, о нем будут судить по тому, как вел он себя здесь, на Марсе.

ГЛАВА 17

– Жаль, что вы с нами не летите, Мартин, – сказал Норден. – Но вы поступили правильно, и мы все уважаем вас за это.

– Спасибо, – искренне сказал Гибсон. – Я был бы рад с вами лететь… Что ж, еще успею! Наверное, вы и не думали, что придется подбрасывать пассажиров в один конец.

– Не думал. Это не всегда приятно. Сейчас я чувствую себя, как тот капитан, который вел Наполеона на Эльбу. Как Главный на все это смотрит?

– Я с тех пор его не встречал. Уиттэкер говорит – ничего, на вид вроде не мрачный.

– Что же теперь будет, по-вашему?

– Его обвинят в незаконном использовании средств, оборудования, людей – наберется достаточно, чтоб засадить на всю жизнь. Но тут замешаны половина колонии и все ученые… Что же может сделать Земля?

Забавная получилась ситуация. Наш Главный – народный герой двух планет, и отделу волей-неволей придется с ним считаться. Я думаю, приговор будет такой: «Лучше бы вам этого не делать, но раз уж сделали – мы рады».

– А потом пошлют обратно на Марс?

– Придется. Никто не сможет его заменить.

– Все равно кто-то заменит. Когда-нибудь…

– Это верно… Но чистое безумие бросаться Хэдфилдом, когда он может работать еще много лет. И не завидую я тому, кто его заменит!

– Да, действительно положение! Я думаю, мы еще многого не знаем.

Почему, например. Земля отвергла проект сначала?

– Я сам об этом думал. Надеюсь когда-нибудь докопаться до истины.

Сейчас мне кажется так: на Земле не хотят, чтобы Марс укрепился, стал независимым. Нет, не по каким-нибудь зловещим причинам – просто это унижает их достоинство. Им хочется, чтобы Земля оставалась пупом Вселенной.

– Знаете, – сказал Норден, – интересно вы сейчас говорите про Землю. Как будто там одни жадины да мерзавцы. Это не очень справедливо! Не забывайте – всем, что здесь есть, вы обязаны уму и предприимчивости Земли. Боюсь, вы, колонисты, – он усмехнулся, – судите односторонне. Я вижу обе стороны вопроса. Когда я здесь, я вам сочувствую. А через три месяца я окажусь там, и, может быть, все вы покажетесь мне неблагодарными нытиками.

Они подошли к камере и принялись ждать, когда «блоха» заберет Нордена на посадочную площадку. Остальные члены команды уже попрощались со всеми и находились сейчас на пути к Деймосу. Только Джимми по особому разрешению летел туда завтра с Хэдфилдом и Айрин.

Гибсон был не очень уверен, что в обратном рейсе он принесет Нордену много пользы.

Ему оставалось попрощаться еще с двумя людьми, а с ними прощаться было труднее всего. Он понимал, что при свидании с Хэдфилдом надо вести себя особенно деликатно. Не случайно сравнил его Норден с поверженным монархом, отправляемым в изгнание.

Но оказалось, что все совсем не так. Когда Гибсон вошел, Хэдфилд только что кончил разбирать бумаги. Комната заметно опустела, а три корзинки для бумаг были полны с верхом. Уиттэкер, исполняющий обязанности Главного, воцарялся в кабинете завтра.

– Я просмотрел вашу записку о марсианах, – сказал Хэдфилд, роясь в ящиках стола. – Мысль очень интересная, хотя никто не может сказать, будет ли от нее толк. Во всяком случае, мы организуем исследовательскую группу. Я просил доктора Петерсена взять на себя научную сторону, а вам бы я хотел поручить организационную часть.

Петерсен очень толковый человек, но у него не хватит воображения. Вы вместе – как раз то, что нужно.

Пока они обсуждали организационные подробности, Гибсону становилось все яснее, что Хэдфилд и не думает покидать Марс больше чем на год.

Кажется, полет на Землю представлялся ему чуть ли не долгожданным отпуском; и Гибсону очень хотелось, чтобы такой оптимизм не потерпел поражения. К концу беседы они, конечно, поговорили о Джимми и Айрин. И Хэдфилд заметил, что, если они сумеют не поссориться за три месяца столь тесного общения, их браку не грозит никакая беда. Если же не сумеют – чем раньше они это узнают, тем лучше.

– Мы так благодарим вас за все! – сказал Джимми. – Правда, Айрин?

– Да, – откликнулась она. – Очень! Я не знаю, как мы без вас обойдемся.

Гибсон невесело улыбнулся.

– Как-нибудь, – сказал он. – Уж как-нибудь да управитесь. Я рад, что все так хорошо для вас сложилось, и уверен, что вы будете счастливы. И еще – надеюсь, вы не слишком надолго улетаете с Марса.

Он взял на прощанье руку Джимми, и снова ему нестерпимо захотелось сказать. Но он знал, что сейчас нельзя. Он отпустил руку и увидел в глазах Джимми что-то такое, чего не видел еще ни разу. Может быть, первый проблеск подозрения, полуосознанная мысль? Если это так, ему легче будет выполнить свой долг, когда придет время.

Он смотрел, как, держась за руки, молодые идут по узкой улочке, ничего не видя. Сейчас они забыли о нем. Позже – вспомнят…

Перед самым восходом солнца Гибсон миновал главную камеру и оставил позади спящий город. Фобос зашел; только звезды и Деймос сияли на небе. Гибсон взглянул на часы.

– Пошли, Сквик, – сказал он.

Как разрослась эта зелень за последнее время! Теперь она была выше человеческого роста. Проект «Заря» уже менял облик планеты. Даже северная полярная шапка остановила свое наступление, а от южной не осталось и следа.

Они остановились примерно в километре от города – достаточно далеко, чтоб городские огни не мешали им. Гибсон снова посмотрел на часы. Осталось меньше минуты. Он знал, что чувствуют сейчас его друзья. Глядя на чуть заметный, горбатый диск Деймоса, он ждал.

Вдруг Деймос стал ярче. Потом как будто раскололся, и крохотная, необычайно яркая звездочка медленно поползла к западу. Даже за тысячи километров атомные двигатели сверкали так, что было почти больно глазам.

Он не сомневался, что его друзья смотрят на него. Там, на «Аресе», они прижались к иллюминаторам и вглядываются в огромный полумесяц, который покидают сейчас, как сам он целую жизнь тому назад покидал Землю.

О чем думает Хэдфилд? Гадает о том, увидит ли он снова Марс? Гибсон в этом не сомневался. Какие бы битвы ни ждали Главного, он выиграет их, как всегда. Он возвращается на Землю не изгнанником, а победителем.

Ослепительная голубоватая звездочка была теперь в нескольких градусах от Деймоса. Теряя скорость, двигалась она к Солнцу – и к Земле.

Первые лучи осветили горизонт на востоке. Высокие растения зашевелились во сне, уже прерванном однажды, когда Фобос проносился по небу. Гибсон еще раз посмотрел на две звезды, уходящие к западу, и молча поднял руку.

– Пошли, Сквик, – сказал он. – Пора домой. Работы много. – И потеребил перчаткой прозрачные большие уши. – Это и к тебе относится, – продолжал он. – Ты вот не знаешь, а нам с тобой предстоит очень большая работа.

Они пошли к куполам, смутно блестевшим в первых утренних лучах.

Странно, должно быть, в Порт-Лоуэлле, когда Хэдфилда нет и другой сидит за дверью с табличкой «Главный управляющий».

Вдруг Гибсон остановился. На секунду показалось ему, он увидел то, что будет через пятнадцать или двадцать лет. Кто станет Главным, когда проект «Заря» войдет в решающую фазу?

И вопрос, и ответ пришли почти одновременно. В первый раз увидел Гибсон, что ждет его в конце дороги, которую он избрал. Может быть, его долгом и честью будет продолжение дела, начатого Хэдфилдом?

Новым, легким шагом Мартин Гибсон, писатель, бывший житель Земли, двинулся к городу. Рядом с ним трусил маленький марсианин; тени их смешивались. Последние следы ночи исчезли с неба, и высокие растения раскрывались навстречу солнцу.

ОСТРОВ

ДЕЛЬФИНОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Джонни Клинтон спал, когда амфибия на воздушной подушке промчалась по равнине вдоль старого шоссе. Свист и рев среди ночи не потревожили Джонни, к такому шуму он привык чуть ли не со дня своего рождения. Для любого мальчика двадцать первого века это были волшебные звуки, они говорили о далеких странах, об удивительных грузах, которые перевозили первые суда, передвигавшиеся с одинаковой легкостью по суше и по морю.

Нет, рев дюз не мог разбудить Джонни, хоть и привычно вторгался в его сны. Но когда рев внезапно прекратился, Джонни приподнялся с кровати, протирая глаза и напрягая слух. Амфибия замолкла на середине Трансконтинентальной магистрали № 21. Что могло случиться? Неужели один из огромных сухопутных лайнеров и вправду остановился здесь, более чем в шестистах километрах от ближайшей станции?

Что ж, проверить это можно было только одним способом. Мгновение он колебался, не хотелось встретиться лицом к лицу с морозной ночью. Все же он собрался с духом, набросил на плечи одеяло, тихонько поднял раму окна и вылез на балкон. Свежо!

Стояла прекрасная ночь, почти полная луна четко и подробно освещала спящую долину. Отсюда, с южной стороны, Джонни не мог видеть шоссе, но балкон опоясывал весь старомодный дом, и мальчик украдкой стал пробираться к северному фасаду. Особенно осторожно он крался мимо спален тети и кузенов; знал, что начнется, если они проснутся.

Но дом крепко спал под зимней луной, и никто из его «милых» родичей не пошевельнулся, когда Джонни проскользнул на цыпочках мимо их окон. Через мгновение он и думать забыл о них.

Ему ничего не приснилось, амфибия сошла с широкой ленты шоссе и, сияя огнями, стояла на земле в нескольких сотнях метров от магистрали. Джонни понял, что это грузовое судно, а не пассажирский лайнер, на нем была только одна обсервационная палуба, значительно более короткая, чем корпус судна, достигавший в длину ста пятидесяти метров. Джонни подумал, что амфибия похожа на огромный утюг — только вместо ручки, которая у обыкновенного утюга расположена вдоль, судно ближе к носовой части пересекал поперек обтекаемый мостик. Над мостиком мигал красный огонь, предупреждавший об опасности любое другое судно, если бы оно оказалось в этих местах.

«С ним что-то не в порядке, — подумал Джонни. — Интересно, сколько времени оно пробудет здесь? Успею ли я подбежать к нему и хорошенько осмотреть?» Джонни никогда не видел судно-амфибию вблизи, во всяком случае, не видел во время остановки. Ну, а когда такое судно с ревом проносится мимо, делая около пятисот километров в час, много не разглядишь.

Джонни не стал долго раздумывать. Десять минут спустя, одевшись потеплее, он отпер дверь черного хода. Но, выходя в эту холодную ночь, он, конечно, не мог предвидеть, что затворил за собой дверь дома в последний раз. А если б и предвидел, то не слишком бы огорчился.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Чем ближе подходил Джонни к судну, тем яснее понимал, какое оно огромное. А ведь это еще не был один из тех гигантов, стотысячетонных танкеров или зерновозов, которые иногда, свистя, проносились по долине; тоннаж этого судна, вероятно, всего тысяч пятнадцать — двадцать. На носу его виднелась чуть выцветшая надпись: «САНТА-АННА БРАЗИЛИЯ»

Даже при лунном свете Джонни разглядел, что амфибии не помешал бы новый слой краски, да и хорошая чистка тоже. Если двигатели находятся в таком же состоянии, что и видавший виды, залатанный корпус, то удивляться неожиданной остановке не приходится.

Джонни обошел неподвижное чудовище кругом — никаких признаков жизни. Что ж, грузовые суда управлялись в значительной степени автоматически, и в команде амфибии с таким тоннажем насчитывалось, вероятно, не более дюжины человек. Если его предположение верно, все они сейчас в машинном отделении — стараются выяснить, что там испортилось.

Теперь, когда двигатели больше не поддерживали «Санта-Анну» в воздухе, она покоилась на огромных плоскодонных камерах, сообщавших ей плавучесть при посадке на море. Они занимали всю длину корпуса и стеной возвышались над Джонни. В нескольких местах на эту стену можно было взобраться; трапы с поручнями вели к входным люкам, находившимся на высоте шести метров.

Джонни задумчиво поглядел на люки. Они, вероятно, закрыты; а что, если взять и подняться на борт? Может, ему повезет, и он успеет толком осмотреть судно, прежде чем его обнаружат и вышвырнут вон. Такой случай выпадает раз в жизни, и он никогда не простит себе, если упустит его…

Недолго думая, Джонни начал карабкаться вверх по ближайшему трапу. Однако примерно в полутора метрах от земли заколебался и на мгновение остановился.

Слишком поздно. Огромная изогнутая стена, по которой он полз, как муха, вдруг стала вибрировать. Тишину ночи разорвали вой и рев — казалось, на землю обрушилась разом тысяча ураганов. Джонни глянул вниз — из-под «Санта-Анны», тяжело поднимавшейся на воздух, полетели комь грязи, камни, пучки травы. Он не мог спрыгнуть: струи воздуха унесут его, как буря уносит пушинку. Спасение было наверху: ему надо попасть внутрь, прежде чем судно тронется. А что, если люк задраен, — об этом даже страшно подумать!

Но ему повезло. Нажав на ручку, вделанную заподлицо с поверхностью металлической двери, он увидел тускло освещенный коридор. Секунду спустя, с глубоким вздохом облегчения, Джонни очутился внутри «Санта-Анны». В тот момент, когда он закрывал дверь, рев дюз сменился глухими раскатами, и он почувствовал, что судно тронулось. Так началось путешествие Джонни в неведомое.

Первые несколько минут он был испуган, но потом сообразил, что тревожиться не о чем. Нужно только найти дорогу к мостику, объяснить капитану, что произошло, и его высадят на ближайшей остановке. Через несколько часов полиция доставит его домой.

Домой. Но у него нет дома; нет такого места, где он был бы по-настоящему своим. Двенадцать лет назад, когда ему только исполнилось четыре года, родители его погибли при авиационной катастрофе; с тех пор он жил у тетки, сестры матери. У тети Марты была своя семья, прибавление к которой ее не очень-то обрадовало. Пока был жив веселый толстяк дяд Джеймс, Джонни чувствовал себя не так уж плохо, но теперь, когда дяди не стало, мальчик понимал все яснее, что в этом доме он чужой.

А раз так, зачем возвращаться, по крайней мере пока не принудят? Он вытащил счастливый билет и чем дальше, тем больше убеждался, что сама судьба занялась его делами. Удача поманила его, и он последует за ней.

Прежде всего надо спрятаться. Пожалуй, это нетрудно на таком большом судне. Но, к несчастью, он не имел понятия о внутренней планировке «Санта-Анны». Малейшая неосторожность — и напорешься на кого-нибудь из команды. Самое лучшее — поискать трюм, вряд ли туда кто заглядывает, пока судно движется.

Чувствуя себя почти взломщиком, Джонни отправился на поиски и вскоре совсем заблудился. Казалось, он прошел уже много километров по тускло освещенным коридорам и проходам, то поднимаясь по винтовым лестницам, то спускаясь по отвесным трапам, то пробираясь мимо люков и металлических дверей с таинственными надписями. Раз, не в силах устоять перед обаянием надписи: «ГЛАВНЫЕ ДВИГАТЕЛИ» он тихонько приоткрыл одну из них. Внизу он увидел обширное помещение, где теснились турбины и компрессоры. Огромные воздухопроводы, толщиной со здоровенного мужчину, спускались с потолка и уходили в пол. В ушах Джонни опять завыла, засвистела буря. Дальнюю стену машинного отделения занимали контрольные приборы. Трое людей рассматривали эти приборы и были так заняты своим делом, что Джонни чувствовал себя в полной безопасности. К тому же их и Джонни разделяло не меньше пятнадцати метров, вряд ли кто-нибудь из них заметит, что дверь приоткрылась на несколько сантиметров.

Люди о чем-то совещались — преимущественно жестами: говорить в таком грохоте было бессмысленно. Впрочем, Джонни вскоре понял, что они, пожалуй, не совещаются, а спорят между собой, яростно рубя ладонями воздух, тыча пальцами в шкалы приборов и пожимая плечами. Наконец один из людей сделал жест, как бы желая сказать: «Я умываю руки», и вышел из машинного отделения. Джонни подумал, что на «Санта-Анне» не все благополучно.

Несколько минут спустя он нашел место, где можно было спрятаться, — небольшую кладовую, заваленную грузами и багажом. Багаж был адресован в различные пункты Австралии, и Джонни решил, что ему еще долго ничто не будет грозить. Вряд ли кто-нибудь зайдет в кладовую, раньше чем судно пересечет Тихий океан и окажется на другом конце земли. Он, Джонни, очутится далеко, далеко от дома.

Мальчик расчистил себе местечко среди ящиков и тюков и со вздохом облегчения уселся, опершись спиной о большой ящик с надписью: «П-ОЕ СРЕДСТВО ХИМИЧЕСКОЙ КОМПАНИИ БУНДАБЕРГ»

Он задумался над тем, что означает таинственное «П-ое», и, так и не додумавшись до слова «Патентованное», уснул, сраженный усталостью, на твердом металлическом полу.

Когда он проснулся, судно стояло; Джонни сразу понял это по тишине и отсутствию вибрации. Он глянул на часы и увидел, что провел на борту уже пять часов. За это время «Санта-Анна» могла пройти тысячу миль, разумеется, если ей не пришлось делать новых остановок. Вероятно, она стоит в одном из крупных внутренних портов Тихоокеанского побережья и выйдет в море, как только закончится погрузка.

Джонни понимал, что, если его сейчас обнаружат, приключению конец. Лучше не вылезать, пока судно не окажется далеко в океане. Не станут же поворачивать назад, чтобы высадить шестнадцатилетнего зайца. Но ему хотелось есть и пить; раньше или позже придется раздобывать пищу и воду. Может случиться, что «Санта-Анна» простоит здесь несколько дней, и тогда голод выгонит его из потайного убежища…

Он решил не думать о еде, хотя это было нелегко, так как наступило время завтрака. Но Джонни твердо сказал себе: великие искатели приключений и исследователи терпели и не такие лишения.

По счастью, «Санта-Анна» оставалась в неведомом порту не более часа. С величайшим облегчением Джонни почувствовал, как пол под ним задрожал, раздался приглушенный рев дюз. Джонни придавило книзу, когда судно приподнялось над землей, а когда оно рванулось вперед, его отбросило назад. Часа через два, если его расчеты правильны и это последняя остановка на суше, Джонни окажется далеко в открытом море.

Он терпеливо прождал эти два часа, а затем решил, что может сдатьс в плен, ничем не рискуя. Немножко волнуясь, Джонни отправился на поиски команды и — на что он очень надеялся — какой-нибудь еды.

Но скоро он убедился, что сдаться не так легко, как он предполагал: если снаружи «Санта-Анна» выглядела большой, то внутри она казалась просто громадной. Голод стал невыносимым, а Джонни все еще никого не нашел.

Кое-что, однако, его подбодрило. Он набрел на маленький иллюминатор, через который впервые увидел окружающий судно мир. Обзор был не очень широкий, но все же достаточный. Перед ним, насколько хватал глаз, беспокойно катились сероватые волны. Никаких признаков земли, только пустынный океан, проносившийся внизу с огромной быстротой.

Море Джонни видел впервые. Всю свою жизнь он провел в глубине материка среди гидропонных ферм Аризонской пустыни или молодых лесов Оклахомы. Зрелище безбрежного, неукротимого океана было замечательным и немного пугающим.

Он долго смотрел в иллюминатор, стараясь убедить себя, что и вправду удаляется от родины и держит путь в страну, о которой ничего не знает. Но теперь-то передумать нельзя!

Совершенно неожиданно разрешилась продовольственная проблема. Джонни наткнулся на спасательный катер. Это был восьмиметровый палубный баркас, он был вдвинут под одну из секций корпуса, открывавшуюся, как огромное окно. Катер висел на двух шлюпбалках, которые при надобности спускали его прямо в море.

Джонни не устоял перед искушением влезть в катер, и первое, на что он наткнулся, был сундук с надписью: «АВАРИЙНЫЙ ЗАПАС».

Борьба с совестью продолжалась недолго; уже через полминуты он жевал сухари и что-то похожее на сушеное мясо. Порядком прогорклая вода из бачка утолила его жажду, и вскоре он почувствовал себя гораздо лучше. Конечно, такое плавание не увеселительная прогулка, но перенести его теперь будет легче.

Открытие заставило Джонни пересмотреть свои планы. Сдаваться незачем; он может прятаться до конца путешествия, а в случае удачи даже сойти незамеченным на берег. Он не имел представления о том, что будет делать потом, но Австралия большая страна и что-нибудь — в этом Джонни был уверен — подвернется.

Возвратившись в свое потайное убежище с запасом пищи часов на двадцать — а дольше плавание, очевидно, и не продлится, — Джонни дал себе отдых. Он то дремал, то поглядывал на часы, пытаясь угадать, где находится «Санта-Анна». Сделает ли она остановку на Гаваях или других островах Тихого океана? Он надеялся, что такой остановки не будет. Ему хотелось начать новую жизнь как можно скорее.

Раз или два он вспомнил тетю Марту. Огорчится ли она, узнав, что он убежал? Едва ли. А двоюродные братья, несомненно, будут только рады от него избавиться. Придет день, когда, богатый и преуспевающий, он снова предстанет перед ними лишь для того, чтобы доставить себе удовольствие поглядеть, какую они при этом скорчат мину. Встретится он и со своими одноклассниками — прежде всего с теми, кто смеялся над его маленьким ростом и звал «Коротышкой».

Он покажет им, что ум и решимость стоят больше, чем мускулы… Джонни предавался этим приятным фантазиям, пока они незаметно не перешли в сон.

Он все еще спал, когда путешествие оборвалось. Его разбудил взрыв, за которым мгновение спустя последовал сильный толчок — «Санта-Анна» рухнула в море. Затем погас свет, и он остался совсем один в полном мраке.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Впервые в жизни Джонни испытал панический, нерассуждающий страх. Ноги у него подгибались, грудь стеснило так, что он едва дышал. Ему казалось, что он уже тонет. Так, верно, и случится, если он не выберется из ловушки.

Необходимо найти дверь. Но его окружали тюки и ящики, и, бродя среди них, он окончательно заблудился. Это было, как в кошмарном сне, когда хочешь бежать и не можешь. Но Джонни не спал — все происходило слишком наяву.

Его панический страх прошел только тогда, когда он больно стукнулся о какое-то невидимое препятствие — это его отрезвило. Нельзя терять голову и наугад метаться в темноте. Нужно двигаться в одном направлении, пока он не найдет стену. Тогда вдоль нее можно будет добраться до двери.

Задумано было правильно, но пришлось обходить столько препятствий, что Джонни показалось, будто это длится вечность. Наконец он нащупал ровную металлическую поверхность и понял, что добрался до стены отсека. Теперь найти дверь уже несложно. Он чуть не вскрикнул от радости, когда распахнул ее настежь, потому что там, в коридоре, не было, как он боялся, темно. Правда, основная осветительная система вышла из строя, но работала аварийная, и он свободно пошел вперед.

Вдруг он увидел клубы дыма и понял, что «Санта-Анна» горит. Пол в коридоре стал покатым — это судно дало сильный крен в сторону кормы, где размещались двигатели. «Значит, взрывом поврежден корпус, — догадался Джонни, — и море врывается внутрь».

Возможно, судну не грозила опасность, но Джонни совсем не был в этом уверен. Ему не нравился крен и еще больше — зловещее потрескивание обшивки. Судно беспомощно зарывалось носом и переваливалось с борта на борт, это было ужасно неприятно. Джонни замутило — начиналась морска болезнь. Он старался не обращать на это внимания и сосредоточиться на более важной проблеме: как остаться живым.

Если судно тонет, нужно как можно скорее разыскать спасательный катер; там, конечно, сейчас все, кто находится на борту. Вот изумится команда, увидев еще одного пассажира. Надо надеяться, что на катере хватит места и для него.

Но как попасть в ту часть судна, где помещается спасательный катер? Ведь он только раз ходил туда! Разумеется, он нашел бы, будь у него побольше времени, а вот времени-то и не было. Джонни так торопился, что то и дело сворачивал не в ту сторону, и ему приходилось возвращаться. Вдруг дорогу преградила массивная стальная переборка, он определенно не видел ее раньше. По краям ее вился дымок, и Джонни совершенно отчетливо слышал непрекращавшийся треск где-то далеко за ней. Он повернулся и стремглав понесся обратно по тускло освещенному проходу. Наконец он, изнемогая от усталости, окончательно перепуганный, выбрался на правильный путь. Да это тот коридор — в конце его должно быть несколько ступенек, ведущих туда, где находится спасательный катер. Теперь, когда цель оказалась близка и незачем было беречь силы, он снова побежал.

Память не подвела его. Вот и ступеньки, как раз там, где он ожидал. Но катер исчез. Шлюпбалки повернуты наружу, блоки еще раскачиваются, словно издеваясь над Джонни. Через огромный люк, открытый, чтобы дать проход спасательному катеру, с яростью врывается ветер, швыряя клубы пены. Джонни почувствовал на губах горький вкус соли. А скоро ему придется распробовать эту горечь до конца.

С тяжело бьющимся сердцем, он подошел к открытому люку и глянул на море. Стояла ночь, и луна, свидетельница начала его приключения, теперь смотрела на то, чем оно кончается. Всего лишь в нескольких метрах внизу море свирепо колотило в борт судна. Время от времени волна побольше добиралась до верха, крутя водовороты у ног Джонни. Даже если вода не заливает «Санта-Анну» через другие отверстия, это скоро начнется здесь.

Где-то неподалеку раздался глухой взрыв, огни аварийного освещени мигнули и погасли. Что ж, они послужили ему ровно столько, сколько было необходимо — он никогда не нашел бы дороги сюда в темноте. Но какое это имело, в сущности, значение? Он был один на тонущем судне, в сотнях миль от земли.

Джонни вглядывался во мрак ночи, надеясь увидеть спасательный катер, но море было пустынно. Катер мог, разумеется, находиться за другим бортом «Санта-Анны», тогда понятно, почему его не видно. Такое объяснение казалось Джонни наиболее вероятным, вряд ли команда покинет эти места, пока судно держится на плаву. С другой стороны, поспешность, с какой люди погрузились на катер, показывает, что они знали, насколько велика опасность. У Джонни мелькнуло в голове: а что, если груз «Санта-Анны» — взрывчатка или горючие вещества? Если да, то когда они взорвутся?

Волна ударила его по лицу, залепив глаза пеной. Всего за несколько минут море намного приблизилось. Джонни не поверил бы, что это большое судно может погружаться с такой быстротой. Но суда на воздушных подушках строились с небольшим запасом прочности и не были рассчитаны на подобные испытания. Он подумал, что примерно через десять минут вода дойдет до его ног.

Но он ошибся. Вдруг, совершенно неожиданно, «Санта-Анна» вместо того, чтобы по-прежнему медленно и равномерно переваливаться с борта на борт, сделала отчаянный рывок, как умирающее животное, которое пытается в последний раз вскочить на ноги. Джонни инстинктивно почувствовал, что судно сейчас пойдет ко дну, что нужно отплыть как можно дальше, и не стал колебаться.

Собравшись с духом, он ловко и красиво прыгнул. Погружаясь в воду, успел удивиться, что ощутил не холод, а тепло.

Он забыл, что за эти несколько часов перенесся из зимы в лето.

Вынырнув, Джонни поплыл во всю мочь стилем оверарм, неуклюже, но быстро. Позади раздавалось громкое бульканье, чудовищный треск и какой-то свист, будто пар вырывался из гейзера. И вдруг все оборвалось. Слышались только стоны ветра да шипение волн, катившихся мимо него во мрак. Усталая старая «Санта-Анна» пошла ко дну плавно, без всякой суеты, не оставив за собой засасывающей воронки, которой так страшился Джонни.

Убедившись, что все кончено, он повернулся в воде стоймя, чтобы оглядеться, и первое, что увидел, был спасательный катер. Их разделяло не больше полумили. Он замахал руками, закричал во весь голос. Но бесполезно — катер уходил; даже если бы кто-нибудь и оглянулся назад, он вряд ли заметил бы Джонни. Ведь никому и в голову не могло прийти, что крушение пережил еще один человек, которого нужно взять на борт.

Джонни остался один под желтой луной, уже клонящейся к закату, и никогда им не виденными звездами южного неба. Он мог продержаться на поверхности много часов: вода в море — Джонни уже успел заметить это — была гораздо плотнее, чем пресная вода рек, в которых он учился плавать. Но сколько бы он ни проплыл, в конечном счете это не имело значения. Нет и одного шанса на миллион, что кто-нибудь найдет его; последняя надежда ушла со спасательным катером.

Что-то толкнуло его, и Джонни тревожно вскрикнул от неожиданности, но это был только какой-то предмет с судна. Тут Джонни заметил, что вокруг плавают разные обломки. Это открытие немного ободрило его, ведь если ему удастся соорудить плотик, это очень увеличит его шансы. Может быть, ему даже удастся добраться до берега, подобно команде знаменитого «Кон-Тики», которая почти за столетие до него воспользовалась тихоокеанскими течениями.

Он поплыл к медленно вращавшимся обломкам по успокоившемуся морю. Нефть с погибшего судна утихомирила волны, они уже не шипели так сердито, а только вяло вздымались и опускались. Высота валов сначала пугала Джонни, но, покачавшись на них, он понял, что это совсем не страшно. Даже и в том ужасном положении, в какое он попал, ему нравилось взбираться на высоченную волну без всяких усилий, ничем не рискуя.

Джонни стал прокладывать себе путь среди плавающих ящиков, кусков дерева, пустых бутылок и каких-то обломков. Они ему не годились. Нужно найти что-то большое, чтобы на нем можно было плыть. Он уже почти потерял надежду на такую находку, когда метрах в пятнадцати от себя увидел темный прямоугольник, поднимавшийся и опускавшийся вместе с волнами.

Подплыв, он с радостью обнаружил, что это большой упаковочный ящик. Не без труда он вскарабкался на крышку и убедился, что ящик выдерживает его тяжесть. Правда, плот был не очень устойчив и норовил перевернуться, пока Джонни не догадался плашмя растянуться на крышке, возвышавшейся над водой на семь-восемь сантиметров. Так он и отправился в плавание по волнам океана. В ярком свете луны он разобрал сделанную трафаретом надпись, проходившую под его животом: «ХРАНИТЬ В ПРОХЛАДНОМ СУХОМ МЕСТЕ»

Что ж, ни ящик, ни Джонни отнюдь не хранились сейчас в сухом месте, а вот прохладным оно действительно становилось. Джонни уже дрожал от ветра, продувавшего его вымокшую одежду, но до восхода солнца приходилось смириться. Джонни глянул на часы: конечно, стоят. А тот час, на котором они остановились, ничего не мог ему подсказать; Джонни сообразил, что злополучная «Санта-Анна», на борту которой он очутился, пересекла несколько временных поясов. Так что если бы часы и шли, то спешили бы по меньшей мере на четверть суток.

Он ждал, дрожа на своем плотике, следя за заходом луны и прислушиваясь к шуму моря. Хотя тревога не покидала Джонни, он больше не испытывал такого страха, как раньше. Уже не раз он был, казалось, на волосок от гибели, и это вселило в него уверенность, что все обойдется благополучно. Без пищи и воды он продержится несколько дней. А о том, что будет дальше, Джонни не хотелось думать.

Луна скользнула вниз по горизонту, и окружавший его мрак сгустился. И тут, к своему крайнему удивлению, он заметил, что море сверкает летучими огоньками. Они зажигались и гасли, как электрические рекламы, образуя за его дрейфующим плотом светящийся след. Джонни сунул руку в воду, и ему показалось, что между пальцами его струится пламя.

Это было так чудесно, что он на мгновение забыл об опасности. Он слышал, что в море обитают светящиеся существа, но никогда не предполагал, что существ этих мириады.

Стихия, покрывавшая три четверти земного шара и вершившая ныне судьбу Джонни, впервые позволила ему заглянуть в свои тайны, и он увидел мир чудес.

Луна коснулась горизонта, как будто повисла на мгновение, и затем исчезла. Небо над ним сверкало звездами — теми, что извечно светили знакомыми созвездиями, и теми, более яркими, что вознесены ввысь человеком полвека назад, с тех пор, как он устремился в космос. Но ни одно светило не блистало так, как звезды, горевшие под водой; их было такое множество, что плот, казалось, плыл по огненному озеру.

Луна зашла, но до первых признаков рассвета протекли, как представлялось Джонни, целые века. Наконец восточная часть небосклона слегка посветлела, и он стал неотрывно следить, как свет этот разливается по горизонту. Его сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда золотой диск солнца показался из-за края земли.

Через несколько секунд звезды неба и моря погасли, как будто никогда и не зажигались. Наступил день.

Не успел Джонни насладиться красотой рассвета, как глазам его предстало зрелище, которое разбудило улегшееся было отчаяние. Кровь застыла в жилах — прямо на него, быстро и неуклонно, неслись с запада десятки серых треугольных плавников.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Джонни успел вспомнить все прочитанные им страшные истории про акул и потерпевших кораблекрушение матросов, пока эти плавники, рассека воду, на страшной скорости приближались к плоту. Он сжался в комок на середине ящика. А ящик переваливался с боку на бок, и Джонни прекрасно понимал, что даже слабого толчка достаточно, чтобы перевернуть плот. К своему удивлению, страха он не чувствовал — только какая-то немая тоска охватила сердце, он надеялся, что печальный конец настанет быстро. И, конечно, было жалко, что никто никогда не узнает об его участи…

И вот вода вокруг ящика заполнилась ловкими серыми телами, грациозно перекатывавшимися, словно на «американских горах», с волны на волну. Джонни мало знал об обитателях моря, но что акулы не ведут себя так — в этом он был уверен. К тому же эти существа выдыхали воздух совершенно так же, как он. Он слышал их дыхание, когда они проплывали мимо, и время от времени видел, как открывались и закрывались их дыхала. Конечно же, это дельфины!

Джонни расслабил мускулы, теперь он больше не старался сделаться незаметным на своем плотике. Он часто видел дельфинов в кинофильмах или по телевидению и знал, что это разумные существа, дружественные человеку. И тут они играли, как дети, среди обломков «Санта-Анны», толкая их своими рылами обтекаемой формы.

При этом они издавали удивительные звуки, свистели и скрипели на все лады в нескольких метрах от плота. Один из дельфинов выставил из воды голову и балансировал обломком доски, удерживая его на носу, как дрессированное животное в цирке. Казалось, дельфин говорил своим сородичам: «Поглядите на меня, до чего я ловок!»

Странная, совсем непохожая на человеческую голова повернулась и посмотрела на Джонни разумным взглядом. Дельфин отбросил свою игрушку, и в этом движении, несомненно, было удивление. Он нырнул, тонко и возбужденно пискнув, и через несколько секунд Джонни окружили лоснящиеся физиономии, на которых было написано любопытство. Казалось, они улыбаются, рты их как бы застыли в усмешке, такой заразительной, что Джонни невольно заулыбался им в ответ.

Он больше не чувствовал одиночества. Теперь он в веселой компании, пусть это даже не люди, а существа, которые ничем не могли ему помочь. Было увлекательно смотреть на покрытые кожей, сизые, как перья голубя, тела, что с легкостью кружили вокруг него, кувыркаясь среди обломков «Санта-Анны». Джонни понял, что они ведут себя так только из-за свойственной им игривости, ради развлечения. Так резвятся овцы на весеннем лугу, никогда Джонни не подумал бы, что такое возможно в море.

Дельфины время от времени высовывались из воды и глядели на него, словно хотели удостовериться, что Джонни не убежал. С живым любопытством следили они за тем, как он снял свою промокшую одежду и расстелил ее, чтобы просушить на солнце. А когда Джонни торжественно спросил их: «Ну, что мне делать теперь?», они как будто задумались.

Один ответ на этот вопрос напрашивался сам собой: нужно было соорудить какое-то укрытие от тропического солнца, пока оно не изжарило его живьем. К счастью, эта задача была легко разрешима: Джонни удалось построить маленький вигвам из плававших в море кусков дерева — он связал остов носовым платком и накрыл его рубашкой. Закончив работу, он с гордостью посмотрел на дело рук своих, надеясь, что и публика оценила его смекалку.

Теперь ему оставалось только улечься в тени и беречь силы, предоставив ветру и течениям нести его к неведомой цели. Он не чувствовал голода и, пожалуй, еще несколько часов без мучений вытерпит жажду, хотя уже и сейчас губы его были сухи.

Море заметно успокоилось, плот слегка покачивался на невысоких маслянистых волнах, катившихся мимо, Джонни где-то прочел фразу: «Качался в колыбели глубокого моря». Теперь он точно знал, что это означает. Море было таким мирным, оно так убаюкивало его, что он почти забывал о своем отчаянном положении. Довольствовался тем, что глядел на синее море и синее небо, да следил за странными, но прекрасными животными, которые кружились вокруг него, скользя по волнам, и иногда высовывались из воды, словно радуясь жизни…

Что-то тряхнуло плот, Джонни вздрогнул и очнулся. Сначала он не поверил, что действительно спал и что солнце почти в зените. Плот снова тряхнуло, и тут он увидел, в чем дело. Четверо дельфинов, плывущих рядом, толкали плот вперед. Он двигался быстрее, чем мог бы плыть человек, и продолжал набирать скорость. Джонни с удивлением глядел на животных, плескавшихся и сопевших всего в нескольких сантиметрах от него. Что это — еще одна из игр? Но уже задавая себе этот вопрос, он знал, что ответом будет: «Нет!» Все их поведение стало иным — решительным и целеустремленным. Время игр кончилось. Джонни находился теперь в центре большой стаи животных, неуклонно державшихся одного направления. Впереди и сзади, слева и справа, — до самых пределов видимости, их были десятки, если не сотни. Джонни почувствовал, что движется по океану в походных порядках воинского соединения — скажем, кавалерийской бригады.

Он подумал, долго ли это будет продолжаться, однако дельфины, по-видимому, и не собирались замедлять ход. Время от времени один из них отплывал от плота, но его немедленно сменял другой, так что скорость не уменьшилась. Хотя трудно было определить точно, какова эта скорость, все же он прикинул, что плот делает, пожалуй, побольше пяти миль в час. Разобраться же, куда держат курс дельфины — к северу, югу, востоку или западу, — Джонни не мог: солнце стояло почти в зените и определиться по нему было невозможно.

Только через несколько часов он понял, что плывет на запад, ибо солнце опускалось как раз впереди. Джонни радовался приближению ночи, прохлада которой сменит палящий зной дня. Ему уже мучительно хотелось пить; губы запеклись и потрескались. Он испытывал танталовы муки — ведь его окружала вода, — но знал, что пить ее опасно. Жажда так томила его, что он не ощущал голода; даже будь тут еда, он не смог бы проглотить и кусочка.

Но зато какое чудесное чувство облегчения охватило его, когда солнце зашло, исчезнув в золотисто-красном пламени. Дельфины же продолжали плыть на запад и при свете звезд, а потом взошедшей луны. Джонни высчитал, что за ночь они пройдут с ним около ста миль. У них должна быть определенная цель, но какая? Зародилась надежда, что где-то неподалеку есть земля и что по какой-то непостижимой для него причине эти дружелюбные и разумные существа пригонят плот к суше. Но зачем они взяли на себя такой труд — этого он даже представить себе не мог.

Эта ночь была самой длинной в жизни Джонни. Жажда все усиливалась и не давала ему уснуть. К этим страданиям добавлялась боль от ожогов — палящее солнце постаралось за день; он все ворочался на плоту, тщетно пытаясь устроиться поудобнее. Большей частью он лежал растянувшись на спине, прикрывая одеждой самые обожженные места. А луна и звезды двигались по небу мучительно медленно.

Иногда с запада на восток гораздо быстрее всех звезд и в противоположном им направлении проносился, сверкая, как маяк, искусственный спутник. Можно было сойти с ума при мысли, что на космических станциях находятся люди, которые с помощью своих приборов могли бы легко обнаружить его, если б только им пришло в голову заняться поисками. Но с чего бы они вздумали этим заниматься?

Наконец луна закатилась, и в недолгом предрассветном мраке море снова стало фосфоресцировать. Грациозные, идеально обтекаемые тела, окружавшие плот, были теперь очерчены огненными контурами; всякий раз, когда один из дельфинов выпрыгивал из воды, кривая его полета рассекала ночь, подобно сверкающей радуге.

Небо начало светлеть, но Джонни не обрадовался рассвету; теперь он уже хорошо знал, как жалка его защита от тропического солнца. Он снова соорудил маленький шалаш, залез в него и старался не думать о питье. Но это было невозможно. То и дело он ловил себя на том, что грезит о холодных молочных коктейлях, стаканах фруктового сока со льда, об искрящихся струях фонтанов. А ведь он дрейфовал не более тридцати часов; были люди, — которые жили без воды значительно дольше.

Единственное, что поддерживало дух Джонни, это решительность и энергия его эскорта. Стая все еще шла на запад, толкая перед собой плот с неуменьшающейся быстротой. Джонни больше не ломал себе голову над тайной поведения дельфинов. Это была проблема, которая со временем решится сама собой. Или совсем не решится.

И вот около полудня он заметил землю. Сначала он сомневался, не облако ли это на горизонте, но в таком случае, почему оно единственное на всем небосклоне и почему оно так неподвижно? Через несколько минут он понял, что перед ним действительно остров, хотя и казалось, что этот кусок суши парит над водой в поднимающихся струях раскаленного воздуха и очертания его будто пляшут над горизонтом.

Час спустя он уже мог рассмотреть остров во всех подробностях. Остров был длинный, с низменными берегами, весь заросший деревьями. Его опоясывала узкая прибрежная полоса ослепительно белого песка, а перед ней тянулся, верно, очень широкий пологий риф, потому что пенистые буруны виднелись в море на протяжении доброй мили.

Сначала Джонни не заметил никаких признаков жизни, но потом, к своей радости, разглядел струйку дыма, поднимавшуюся в поросшей лесом внутренней части острова. Где дым — там и люди! И вода, которой жаждало все его тело.

До острова оставалось всего несколько миль, и тут дельфины здорово напугали Джонни; они стали поворачивать, словно собирались миновать столь близкую уже землю. Затем Джонни сообразил, зачем они это делают. Риф был слишком серьезным препятствием. Они намеревались обойти его и приблизиться к острову с другой стороны.

На этот крюк ушло не меньше часа, но теперь Джонни больше не тревожился, он был уверен, что движется к месту, где будет в безопасности. Когда плот и его неутомимый эскорт повернули к западному берегу острова, он увидел несколько рыболовных ботов, стоявших на якоре. Потом показались низкие белые строения на берегу и кучка хижин, среди которых сновали темнокожие люди. Выходит, на этом острове, затерянном в Тихом океане, немало людей.

Тут наконец дельфины как бы замешкались. Джонни решил, что они, наверно, не хотят плыть по мелководью. Дельфины медленно протолкнули плот мимо стоявших на якоре ботов, а потом развернулись и поплыли прочь, как бы говоря: «Дальше дело твое!»

Джонни хотелось крикнуть им всем хоть несколько слов благодарности, но рот и горло его так пересохли, что он не мог издать ни звука. Тогда он спокойно слез с плота — вода доходила ему только до пояса — и побрел к берегу.

По прибрежному песку к нему бежали люди. Но люди могли подождать. Джонни повернулся к ним спиной, лицом к прекрасным, сильным существам, которые помогли ему совершить это невероятное путешествие, и с благодарностью помахал им на прощание. А они уплывали все дальше, домой, в глубоководную часть моря.

Тут что-то случилось с его ногами, и ему показалось, что прибрежный песок вздыбился, чтобы нанести ему удар, а дельфины, остров и все остальное исчезли из его сознания.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Джонни проснулся на низенькой койке, стоявшей в очень чистой комнате с белыми стенами. Над головой его вращался электрический вентилятор, через затянутое шторой окно проникал свет. Плетеный стул, столик, комод и таз для умывания — вот и вся обстановка. Даже если бы Джонни не почувствовал легкого запаха дезинфекции, он все равно догадался бы, что находится в больнице.

Он приподнялся на постели и вскрикнул от боли. Все тело жгло словно огнем. Он взглянул на себя и увидел, что кожа у него ярко-красная и местами слезает лохмотьями. Верно, с ним уже повозился доктор — самые обожженные места были густо смазаны белой мазью.

Джонни отказался, по крайней мере сейчас, от попыток подняться, откинулся на подушку и опять невольно вскрикнул. В этот момент дверь открылась и в комнату вошла огромная женщина. Руки ее напоминали неотесанные бревна, да и вся она была сработана на такой манер. Весила она, наверно, килограммов сто пятнадцать, не меньше, но никто не назвал бы ее толстой — просто эта женщина была громадной.

— Ну-с, молодой человек, — сказала она. — Из-за чего такой шум? Никогда не видела столько суеты из-за пустякового солнечного ожога.

Она улыбнулась всем своим плоским шоколадно-коричневым лицом как раз вовремя, потому что Джонни уже собирался возмутиться. А теперь он лежал и тоже улыбался, пока она считала его пульс и мерила температуру.

— А сейчас, — сказала она, — я нашлю на вас сон. Когда вы проснетесь, болеть уже не будет. Но сперва дайте-ка мне адрес, чтоб могла позвонить вашим домашним.

Джонни весь напрягся, забыв об ожогах. Он не для того прошел через все мытарства, чтобы его с первым же судном отправили назад.

— У меня нет семьи, — сказал он. — И я не хочу никому ничего сообщать.

Брови сиделки поднялись на несколько миллиметров.

— Гм, в таком случае придется сразу отправить вас в сонное царство, — сказала она скептическим тоном.

— Минутку, — взмолился Джонни. — Скажите мне, пожалуйста, где я. Это Австралия?

Сиделка ответила не сразу, потому что отмеряла мензуркой бесцветную жидкость.

— И да, и нет, — сказала она. — Это австралийская территория, хотя до материка добрая сотня миль. Вы находитесь на одном из островов Большого барьерного рифа. Вам очень повезло, что вы до него добрались. Ну-ка, проглотите это — оно не очень противное.

Джонни сделал гримасу, но лекарство и правда было непротивное. Проглотив снадобье, он задал еще один вопрос.

— Как называется эта местность?

Огромная сиделка захихикала, и Джонни показалось, что он услышал раскаты грома.

— Вы-то это должны знать, — ответила она.

Лекарство, видимо, действовало очень быстро, потому что Джонни уже еле расслышал, что она сказала еще:

— Мы называем его Островом Дельфинов.

Джонни провалился в сон.

Проснувшись в следующий раз, он почувствовал только легкую ломоту в теле, но боли от ожогов не было. Не было и половины его кожи, на несколько дней он уподобился линяющей змее.

Сиделка — она сказала ему, что зовут ее Тесси и что родом она с островов Тонга — с удовольствием смотрела, как он уплетал яйца, консервированное мясо и тропические фрукты. Подкрепившись, Джонни почувствовал себя как нельзя лучше и захотел немедленно приступить к исследованию острова.

— Не будьте таким нетерпеливым, — сказала сестра Тесси, — у вас хватит времени.

При этом она шарила в ворохе одежды, выбирая шорты и рубашку, которые пришлись бы впору Джонни.

— Примерьте-ка вот эти. И шляпу тоже возьмите. Избегайте солнца, пока кожа не покроется достаточным загаром. А не послушаетесь — попадете к нам опять, и тогда я очень рассержусь.

— Я буду осторожен, — обещал он, решив, что сердить сиделку ни в коем случае не следует.

Она вложила в рот два пальца и издала оглушительный свист, в ответ на который почти тотчас же появилась маленькая девочка.

— Вот тебе твой дельфиний мальчик, Анни, — сказала сиделка. — Отведи его в контору — доктор уже ждет.

Джонни последовал за ребенком. Они шли по дорожкам, усыпанным крупным коралловым песком, ослепительно белым под палящими лучами солнца. Большие тенистые деревья, росшие вдоль дорожек, напоминали дубы, но листья их были в несколько раз больше. Джонни испытывал некоторое разочарование: он всегда думал, что тропические леса покрыты пальмами.

Вскоре узенькая дорожка вывела их на просторную поляну, расчищенную в лесу, и Джонни увидел несколько одноэтажных бетонных строений, соединенных крытыми переходами. В некоторых домах через большие окна можно было разглядеть людей, занятых работой. В других домах окон совсем не было, и Джонни догадался, что там находятся машины, — туда тянулись трубы и кабели.

Джонни вслед за своим маленьким проводником поднялся по ступенькам, ведущим в главное здание. Проходя, он заметил, что люди из окон глядели на него с любопытством. Удивляться не приходилось — ведь они, конечно, знали, как попал сюда Джонни. Иногда ему самому приходило в голову, что все это странное плавание — плод воображения, слишком уж оно фантастично, чтобы быть правдой. И неужели это место действительно называется Островом Дельфинов, как сказала сестра Тесси? Это было бы просто невероятным совпадением.

Проводница, из скромности или смущения не проронившая ни звука, исчезла, как только довела Джонни до двери с надписью: «ДОКТОР КЕЙТ — ПОМОЩНИК ДИРЕКТОРА»

Джонни постучал, подождал, пока не услышал: «Войдите», и вошел в большой кабинет. Жара сразу сменилась бодрящей свежестью, тут действовала установка искусственного климата.

Доктору Кейту казалось за сорок, и вид у него был профессорский. Хотя ученый сидел за своим письменным столом, Джонни разглядел, что он высокий, даже долговязый; кроме того, это был первый белый, которого он видел на острове.

Доктор указал Джонни на стул, сказав при этом слегка в нос: «Садись, сынок».

Джонни не понравилось, что его называют «сынком», как не понравился и австралийский акцент доктора, с которым он столкнулся впервые. Однако он очень вежливо ответил: «Спасибо», уселся и стал ждать продолжения.

Продолжение оказалось неожиданным.

— Прежде всего расскажи-ка, — сказал доктор Кейт, — что случилось с тобой после гибели «Санта-Анны».

Джонни разинул рот от удивления — его планы рухнули. Правда, планы эти еще не отчетливо сформировались в его голове. Он надеялся, что, по крайней мере какое-то время, сможет выдавать себя за юнгу, потерпевшего кораблекрушение и потерявшего память. Но если они знают, каким способом он путешествовал, то для них не секрет и откуда он прибыл; без сомнения, его сразу отошлют домой.

Он решил не сдаваться без боя.

— Никогда не слышал про «Санту» или как там ее зовут, — с невинным видом ответил он.

— Не считай нас дураками, сынок. Когда ты достиг суши столь необычным манером, мы, естественно, связались по радио с береговой охраной, чтобы выяснить, не было ли где-нибудь кораблекрушения. Нам ответили, что команда «Санта-Анны», грузового судна на воздушной подушке, прибыла в Брисбен и сообщила, что судно это пошло ко дну примерно в ста милях к востоку. Однако она сообщила также, что спаслись все находившиеся на борту, даже судовой кот. На первый взгляд, «Санта-Анна» не подходила, но потом нас осенила остроумная догадка, мы решили, что ты заяц. Ну, а дальше осталось только связаться с полицией вдоль трассы пути, пройденного «Санта-Анной».

Доктор сделал паузу, вынул из своего письменного стола трубку, вырезанную из корня эрики, и принялся изучать ее с таким вниманием, словно никогда не видел до этого. Тут Джонни решил, что доктор Кейт просто разыгрывает его, и антипатия, которую он сразу почувствовал к этому доктору, повысилась, как температура, еще на несколько градусов.

— Ты бы удивился, если б узнал, сколько ребят бегут из дому и в наше время, — продолжал противный голос. — Потребовалось несколько часов, чтобы установить, кто ты. Должен признаться, что когда мы наконец дозвонились до твоей тети Марты, она не рассыпалась в благодарностях. Право, я не осуждаю тебя за то, что ты сбежал.

А вдруг доктор Кейт не так уж плох, как кажется?

— Что вы думаете со мной делать, раз уж я здесь? — спросил Джонни. Он с тревогой почувствовал, что голос его слегка дрожит, а из глаз вот-вот хлынут слезы разочарования и безнадежности.

— В ближайшее время мы ничего не можем сделать, — сказал доктор, и настроение Джонни сразу улучшилось. — Наше судно ушло на материк и вернется только завтра. В плавание оно снова отправится не раньше чем через неделю, так что рассчитывай дней на семь.

Семь дней! Удача еще не отвернулась от него. За это время может произойти многое — об этом он позаботится сам.

Следующие полчаса Джонни рассказывал обо всем, что случилось с ним после гибели судна, а доктор Кейт задавал вопросы и что-то записывал. Казалось, он ничему не удивлялся и, когда Джонни кончил свой рассказ, вытащил из ящика стола пачку фотографий. На них были сняты дельфины. Джонни не представлял себе, что существует так много разновидностей этих животных.

— Можешь ты указать своих друзей? — спросил доктор.

— Постараюсь, — сказал Джонни, перебирая снимки. Он быстро отложил в сторону все фотографии, кроме трех вероятных и двух возможных.

Такой отбор, видимо, вполне удовлетворил доктора Кейта.

— Да, — сказал он, — среди этих снимков находится именно тот, который нам нужен.

Затем он задал Джонни очень странный вопрос.

— Кто-нибудь из них говорил с тобой?

Сначала Джонни решил, что это шутка. Но затем понял, что доктор Кейт говорит совершенно серьезно.

— Они издавали всякие звуки вроде писка, свиста или лая, но я ничего не мог понять.

— Не в этом ли роде? — спросил доктор.

Он нажал кнопку на своем столе, и из репродуктора, вделанного в стену кабинета, послышался звук, напоминавший скрип заржавевшей калитки. Потом раздался целый залп звуков, похожих на работу старомодного двигателя внутреннего сгорания в момент его запуска. Наконец Джонни ясно и отчетливо услышал слова: «Доброе утро, доктор Кейт». Слова были произнесены быстрее, чем мог бы вымолвить человек, но Джонни определенно разобрал их. Это не просто звукоподражание, быссмысленное повторение слов, как у попугая. «Доброе утро, доктор Кейт» животное произносило сознательно.

— Ты, кажется, удивлен? — усмехнулся доктор. — Разве ты не слыхал, что дельфины могут говорить?

Джонни покачал головой.

— Ну, так вот, мы знаем уже пятьдесят лет, что у них имеется свой, достаточно сложный язык. Мы стараемся овладеть им и в свою очередь обучаем их «бейзик инглишу»[1]. Благодаря методам, разработанным профессором Казаном, мы уже порядком продвинулись вперед. Ты познакомишься с профессором, как только он вернется с материка: ему очень хочется послушать твой рассказ. Пока же мне придется поручить теб кому-нибудь.

Доктор Кейт нажал рычаг селектора, и из аппарата сразу же послышалось:

— Говорит школа. Да, доктор?

— Кто-нибудь из старших мальчиков сейчас свободен?

— Можете взять Мика, мы будем только рады.

— Хорошо. Пошлите его в контору. Джонни вздохнул. Даже на таком маленьком и далеком острове, как этот, нельзя, видно, избавиться от школы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мик Науру как гид имел только один недостаток — склонность к преувеличениям. Его россказни были столь невероятны, что их и невозможно было принимать всерьез, но иногда Джонни все же одолевали сомнения. Верно ли, к примеру, что сестра Тесси (или «Двухтонная Тесси», как звали ее островитяне) уехала из дому, с острова Тонга, потому, что ее извели насмешками: допекали маленьким ростом и называли не иначе, как Малышка, — столь велики обыкновенные девушки ее племени. Джонни не мог себе этого представить, но Мик уверял, что именно так и было.

— Спроси ее, если не веришь, — предложил он с торжествующим выражением лица. Над лицом этим нависала черная шапка густых, курчавых волос.

Хорошо еще, что другие его рассказы легче было проверить, а когда речь шла о действительно важных вещах, он относился к делу серьезно. Как только доктор Кейт поручил Джонни заботам Мика, тот немедленно отправился показывать ему остров.

Однако лишь через несколько дней Джонни научился ориентироваться, потому что на этом маленьком клочке суши умещалось много всякой всячины. Прежде всего он узнал, что жители Острова Дельфинов делятся на две группы: на сотрудников исследовательской станции — ученых и техников — и на рыбаков, которые жили дарами моря и обслуживали экспедиционные суда. Люди из рыбачьей общины обслуживали также силовую и водопроводную установки и работали в столовой, прачечной и на маленькой молочной ферме, где содержалось десять холеных коров.

— Коров завезли сюда после того, как профессор попытался ввести в употребление дельфинье молоко, — объяснил Мик. — Это был единственный случай, когда на острове возник бунт.

— Ты здесь давно? — спросил Джонни. — Родился тут?

— О нет, мои родители с острова Дарнлей в Торресовом проливе. Они приехали пять лет назад, когда мне было двенадцать. Плата хорошая, да и работа обещала быть интересной.

— Она и верно интересная?

— Еще бы! Я ни за что не вернулся бы на Дарнлей. Даже на материк бы не поехал. Вот подожди, увидишь риф, тогда поймешь почему.

Они свернули с расчищенных тропинок и пошли напрямик через лес, покрывавший большую часть острова. Деревья росли густо, но оказалось, что по лесу можно идти, не опасаясь колючек и ползучих растений. А Джонни-то был до сих пор уверен, будто тропический лес без них не обходится. Растительность острова была дикой, но вела себя хорошо.

Джонни показалось, что многие деревья держатся на подпорках, но потом понял: каждая подпорка — часть самого растения. Словно не доверяя мягкой почве, в которой они росли, деревья выпустили над землей дополнительные корни, служившие им опорой.

— Это панданусы. Их иногда зовут хлебными деревьями, потому что из плодов можно испечь нечто вроде хлеба. Я как-то попробовал: ужасно невкусно. Эй, берегись!

Но было поздно. Правая нога Джонни вдруг провалилась в пустоту по самое колено, а когда он попытался вытащить ее, то провалилась левая, еще глубже.

— Вот досада, — сказал Мик. Впрочем, он совсем не выглядел огорченным. — Следовало предупредить тебя. Тут целая колония больших буревестников — они роют себе гнезда в земле, как кролики, кое-где и шагу не ступишь, чтобы не угодить в такую нору.

— Спасибо за объяснение, — саркастически сказал Джонни, когда наконец выбрался из ловушки и принялся счищать с себя землю. — Оказывается, на Острове Дельфинов можно многому научиться.

Еще два-три раза норы клинохвостых буревестников доставляли ему неприятности, но тут лес кончился, и они вышли на песчаный берег восточной стороны острова; перед ними распахнулась великая пустота открытого океана.

Трудно было поверить, что сюда он приплыл из-за этого далекого горизонта, что сюда привело его чудо, которое все еще оставалось непонятным.

Нигде ни признака жизни! Можно подумать, что они единственные обитатели острова. С востока на берег обрушивались сезонные бури, а потому строения и причалы находились на противоположной стороне. Ствол огромного дерева, выброшенный на песок и выцветший добела за много месяцев, а может, и лет под лучами солнца, служил молчаливым памятником какому-то урагану. На пляже виднелись даже большие, во много тонн, глыбы мертвых кораллов, их могло выбросить на берег только волнами. Но сейчас все это выглядело очень мирно.

Мальчики пошли вдоль песчаных дюн между опушкой леса и покрытым кораллами пляжем. Мик что-то искал и вскоре нашел. Какое-то большое существо, вылезавшее из моря на берег, оставило следы, похожие на отпечатки танковых гусениц. Следы вели к участку утрамбованного песка высоко над урезом воды. Мик принялся раскапывать песок руками. Джонни помог ему, и на глубине примерно тридцати сантиметров они наткнулись на множество яиц, которые формой и величиной напоминали мячики для пинг-понга. Однако оболочка у них была не твердая, а кожистая и податливая. Мик снял рубашку, сделал из нее мешок и запихал туда столько яиц, сколько поместилось.

— Знаешь, что это? — спросил он.

— Да, — поспешно ответил Джонни, к явному разочарованию Мика. — Яйца черепахи. Я раз смотрел по телевизору фильм, там показывали, как вылупляются маленькие черепашки и как они выбираются из песка. А что ты будешь делать с яйцами?

— Съем, конечно. Они вкусные, если приготовить с рисом.

— Гм! Меня не проведешь, — сказал Джонни. — Я их пробовать не стану.

— А ты и не узнаешь, — ответил Мик. — У нас ловкий повар. Они пошли дальше, следуя изгибам берега, обогнули северную оконечность острова, а затем и западную часть, прежде чем вернулись в поселок. Перед самым поселком находилось большое водохранилище — бассейн, каналом соединяющийся с морем. Прилив уже кончился, и канал был заперт воротами шлюза, которые задерживали воду до нового прилива.

— Ну, вот и все, — сказал Мик. — Больше на острове ничего нет.

В бассейне кувыркались два дельфина, точно так, как тогда в океане. Джонни хотелось подойти к ним поближе, но бассейн был огражден проволочной сеткой. На ней виднелась надпись, сделанная большими красными буквами: «СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ — ГИДРОФОНЫ В ДЕЙСТВИИ»

Мальчики послушно прошли на цыпочках мимо бассейна. Мик объяснил:

— Профессор не любит, когда кто-нибудь разговаривает поблизости — это может сбить дельфинов с толку. Однажды вечером какой-то дуралей рыбак напился; пришел к бассейну и стал выкрикивать ругательства. Поднялся страшный скандал, и его выслали с первым же судном.

— Что за человек этот профессор? — спросил Джонни.

— Отличный, только не в воскресенье вечером.

— А что с ним происходит в это время?

— В воскресенье утром всегда звонит его старуха и уговаривает приехать домой. Ну, а он не соглашается — говорит, что не выносит московского климата: летом слишком жарко, а зимой слишком холодно. Из-за этого между ними происходят ожесточенные сражения, но примерно раз в полгода оба идут на уступки и встречаются в месте, которое называется Ялтой.

Джонни раздумывал над тем, что услышал. Ему хотелось знать побольше о профессоре Казане, может, тогда он найдет способ продлить свое пребывание на острове. Рассказ Мика немного встревожил его. Но поскольку конец недели уже позади, следует надеяться, что у профессора еще несколько дней будет хорошее настроение.

— А он действительно умеет говорить по-дельфиньи? — спросил Джонни, — Никак не могу представить себе, чтобы кто-то сумел подражать этим странным звукам.

— Сам он может произнести всего несколько слов, но с помощью счетно-решающих устройств переводит магнитофонные записи их разговоров. А потом он делает какие-то новые ленты и отвечает им. Ужасно сложное дело, но у него выходит.

Все это произвело на Джонни большое впечатление и разожгло любопытство. Джонни был человеком любознательным, ему всегда хотелось разобраться, что почему и что откуда, но с какой стороны подступиться к изучению языка дельфинов, он и вообразить не мог.

— А ты думал когда-нибудь над тем, как сам научился говорить? — спросил Мик, когда Джонни поделился с ним своим недоумением.

— Вероятно, повторяя слова матери, — сказал Джонни немного грустно; он едва помнил ее.

— Так оно и есть. Вот профессор и взял дельфинью маму с недавно родившимся детенышем и поместил их вдвоем в бассейн. И с самого начала слушал все их разговоры. Так он учился дельфиньему языку вместе с детенышем.

— Хм, так это же совсем просто — воскликнул Джонни.

— Но ему понадобились целые годы, и он все еще учится. Теперь, однако, он располагает словарем в тысячу слов и начал даже писать историю дельфинов.

— Историю?

— Да, это можно так назвать. У них нет книг и поэтому замечательно развилась память. Они могут рассказать о том, что произошло в море много веков назад. По крайней мере, так говорит профессор. И это понятно. Ведь прежде чем люди изобрели письменность, им приходилось держать все в голове. Так же поступают и дельфины.

Джонни думал об услышанном, пока они не достигли центрального квартала, закончив таким образом круговой обход острова. При виде всех этих зданий, где работало столько людей и сложных машин, ему пришла в голову вполне земная мысль.

— Кто платит за все? — спросил он. — Это должно обходиться в копеечку.

— Расходы не так уж велики по сравнению с тем, что уходит на космос, — отвечал Мик. — Профессор начал пятнадцать лет назад всего с шестью помощниками. А когда он стал получать результаты, крупные фонды развития науки оказали ему полную поддержку. Так что теперь нам приходится устраивать каждые полгода генеральную уборку перед приездом целой кучи ископаемых, которые называют себя инспекторской группой. Профессор говорил при мне, что прежде было куда интереснее.

«Возможно, так и есть», — подумал Джонни. Но он считал, что и теперь островитянам здорово интересно. Он намерен жить так же.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Катер на подводных крыльях «Летучая рыба» стремительно мчался к острову с запада со скоростью пятьдесят узлов. От берегов Австралии катер шел всего два часа. У рифа, опоясывавшего Остров дельфинов, он вобрал в себя огромные крылья, превратился в обыкновенное судно и неторопливо закончил плавание, сбавив ход до степенных десяти узлов.

Джонни узнал о появлении катера, когда все население острова двинулось к пристани. Он, конечно, пошел вместе со всеми и, стоя на пляже, наблюдал, как белый катер осторожно пробирается по каналу, пробитому взрывчаткой в коралловом барьере.

Профессор Казан, в белоснежном тропическом костюме и широкополой шляпе, первым сошел на берег. Его встречала и тепло приветствовала делегация жителей, в которую входили техники, рыбаки, конторские служащие и даже дети. Община островитян была демократична, каждый считал себя равным всем остальным. Но, как вскоре обнаружил Джонни, профессор Казан был, так сказать, сам по себе и в отношении островитян к нему смешивались уважение, симпатия и гордость.

Оказалось, что если уж ты пришел на берег встречать «Летучую рыбу», ты должен помочь разгрузить ее. Не без участия Джонни внушительный поток посылок и ящиков устремился с судна в здание с надписью: «СКЛАД»

Через час, когда работа была закончена и Джонни с наслаждением утолял жажду прохладительным напитком, громкоговоритель пригласил его прийти в Дом техники, и как можно быстрее.

Джонни, конечно, последовал приглашению, и его тотчас же провели в большое помещение, уставленное электронным оборудованием. Профессор Казан и доктор Кейт сидели у замысловатой приборной доски и не обратили на него никакого внимания. Но Джонни не обиделся: ему все тут было интересно.

Из репродуктора неслись звуки, сочетание которых повторялось снова и снова. Звуки показались Джонни знакомыми: ну да, он слышал их от дельфинов в ту памятную встречу. Похожи и чем-то отличны.

Прослушав одно и то же раз десять, он понял, в чем это отличие: запись пускали на замедленной скорости, чтобы грубое человеческое ухо могло воспринять речь дельфинов во всех деталях. Но это было еще не все. Всякий раз, как динамик разносил по комнате серию звуков, они тотчас отображались на большом телевизионном экране игрой света и тени. Расположение светлых линий и темных полос напоминало на первый взгляд географическую карту, и хотя это ничего не говорило неопытному глазу Джонни, но, несомненно, означало очень многое для ученых. Они внимательно разглядывали изображение всякий раз, как оно появлялось на экране, и время от времени изменяли высоту звука, отчего одни участки становились светлее, а другие темнее.

Наконец профессор заметил Джонни, отключил звук и повернулся к нему на вертящемся сиденье. Но телевизора он не выключил, и изображение продолжало бесшумно и ритмично возникать на экране с таким гипнотическим постоянством, что Джонни все время возвращался к нему взглядом.

Тем не менее он не упустил возможности разглядеть получше профессора Казана, плотного седого мужчину лет около шестидесяти. У него было ласковое, но несколько отсутствующее выражение лица, оно как бы говорило, что он не прочь дружить со всеми, но предпочитает оставаться наедине с самим собой и своими мыслями.

Позднее Джонни узнал, что профессор — человек, очень общительный в свободные часы, хотя во время самой оживленной беседы иногда казалось, что мысли его где-то очень далеко. Не то чтобы он походил на пресловутого «рассеянного ученого», героя бесчисленных анекдотов: в жизни и в работе никто не мог быть менее рассеянным, чем профессор Казан. Он как бы обладал способностью раздваиваться: часть его мозга занималась повседневными делами, а другая трудилась над решением какой-нибудь сложной научной проблемы. Неудивительно поэтому, что временами он словно прислушивался к некоему внутреннему голосу, внятному ему одному.

— Садись, Джонни, — начал он. — Доктор Кейт радировал о тебе, когда я находился на материке. Ты, вероятно, понимаешь, как тебе повезло.

— Да, сэр, — с чувством ответил Джонни.

— Уже много веков известны случаи, когда дельфины помогали людям достичь берега. Легенды двухтысячелетней давности донесли до нас рассказы об этом, хотя до недавнего времени никто не принимал их всерьез. Но тебя не просто вытолкнули на берег, тебя влекли по морю больше сотни миль. К тому же тебя доставили непосредственно к нам. Но зачем? Очень хотелось бы узнать. Что ты сам думаешь?

Вопрос польстил Джонни, но он мало чем мог помочь профессору.

— Что же, — медленно ответил Джонни, — им, вероятно, известно, что вы работаете с дельфинами, хотя я не могу представить себе, каким образом они это узнали.

— Ну, тут ответить нетрудно, — вмешался доктор Кейт. — Им, вероятно, сказали дельфины, которых мы выпустили в море. Вспомните, что Джонни узнал пятерых на тех фотографиях, что я показал ему, когда он у нас появился.

Профессор Казан кивнул.

— Да, и это для нас ценная информация. Выходит, что дельфины прибрежной породы, с которыми мы работаем, и их глубоководные родичи говорят на одном языке. До сих пор мы не знали этого.

— Но все же, что заставило их поступить подобным образом? Тут мы бродим в потемках, — сказал доктор Кейт. — Если дикие дельфины, никогда не имевшие никакого контакта с людьми, взяли на себя столько хлопот, то, значит, им что-то нужно от нас, притом очень нужно. Может быть, спасение Джонни было чем-то вроде сигнала: «Мы помогли вам — теперь помогите нам».

— Весьма правдоподобно, — согласился профессор Казан, — Но бесплодные рассуждения не дадут нам ответа. Есть только один способ узнать, чего хотят друзья Джонни, — это спросить у них самих.

— Если мы сумеем их отыскать.

— Коль скоро им действительно что-то нужно, их не придется искать далеко. Возможно даже, что нам удастся установить с ними контакт, не выходя из комнаты.

Профессор повернул рычажок, и комната снова наполнилась звуками. Вскоре Джонни понял, что сейчас он слышит не только голос дельфина, но и все голоса моря.

То была невероятно сложная смесь шипения, треска и рокота. Слышалось еще что-то, напоминавшее щебет птиц, далекие, слабые стоны да приглушенный шум волн.

Несколько минут они прислушивались к этой удивительной мешанине звуков. Затем профессор повернул другой рычажок на огромной машине.

— Это был западный гидрофон, — пояснил он Джонни. — Теперь испробуем восточный. Он погружен глубоко в воду, у самого края рифа.

Звуковая картина изменилась. Шум волн ослабел, но зато стоны и скрипучие звуки, издаваемые неведомыми обитателями моря, стали гораздо громче. Профессор прислушивался к ним несколько минут, затем переключился на север и, наконец, на юг.

— Пропустите, пожалуйста, магнитофонную ленту через анализатор, — попросил он доктора Кейта. — Но я и без этого готов побиться об заклад, что на расстоянии по крайней мере двадцати миль от нас нет большой стаи дельфинов. — В таком случае моя гипотеза никуда не годится.

— Не обязательно; двадцать миль — это ничто для дельфинов. Учтите также, что они охотники и, значит, не могут оставаться на одном месте. Им приходится следовать за своей пищей. Стая, спасшая Джонни, живо смела с нашего рифа всю рыбу, словно пылесос.

Профессор поднялся, сказал:

— Займитесь, пожалуйста, анализом. Мне пора к бассейну. Идем, Джонни. Я хочу познакомить тебя с некоторыми из моих близких друзей.

По дороге к берегу профессор молчал, погрузившись в свои мысли. И вдруг поразил Джонни — неожиданно и очень искусно он засвистал на разные лады, быстро модулируя звук.

Увидев удивление на лице Джонни, он засмеялся.

— Ни один человек не может научиться свободно говорить по-дельфиньи, — сказал он, — но я умею довольно точно воспроизвести с десяток общеупотребительных фраз. Мне приходится немало работать над этим, но боюсь, что произношение у меня все-таки ужасное. Только хорошо знакомые дельфины могут разобрать, что я хочу сказать. Да и то мне иногда кажется, что они просто притворяются из вежливости.

Профессор отпер калитку в изгороди и тут же тщательно запер ее за собой.

— Каждому хочется поиграть с Сузи и Спутником, но я не могу этого разрешить, — объяснил он. — По крайней мере, пока я стараюсь научить их английскому языку.

Сузи оказалась лоснящейся нервозной матроной весом в полторы сотни килограммов. Завидев гостей, она наполовину высунулась из воды. Ее девятимесячный сын Спутник был поспокойнее или, может быть, застенчивее. Он все норовил устроиться так, чтобы между ним и посетителями непременно оказалась мать.

— Привет, Сузи, — сказал профессор нарочито четко. — Привет, Спутник.

Затем он вытянул губы и издал тот самый сложный свист. Однако что-то у него не получилось, и, ругнувшись вполголоса, он начал все сначала.

Сузи нашла все это очень забавным. Она расхохоталась по-дельфиньи, затем пустила в сторону посетителей струю воды, хотя проявила достаточную вежливость, чтобы не окатить их. Потом подплыла к профессору, который полез в карман и вытащил пластикатовый мешочек с гостинцами.

Достав лакомый кусочек, он поднял его высоко над головой, а Сузи отплыла несколько метров назад, вылетела из воды, как ракета, ловко приняла пищу из рук профессора и почти без всплеска нырнула обратно в бассейн. Затем она снова появилась и отчетливо произнесла: «Спасибо, профессор».

Ей явно хотелось еще, но профессор Казан покачал головой.

— Нет, Сузи, — сказал он, похлопав ее по спине. — Это все. Скоро обед.

Она фыркнула, выражая негодование, а затем принялась кружить по бассейну, как моторная лодка, очевидно, чтобы покрасоваться.

Спутник последовал ее примеру, а профессор сказал Джонни:

— Не удастся ли тебе покормить его, боюсь, не доверяет он мне.

Джонни взял кусок дельфиньего лакомства, от которого разило рыбой, растительным маслом и какими-то химикалиями. Впоследствии он узнал, что для дельфинов это угощение все равно что для людей конфета или хороша сигарета. Чтобы создать подобную смесь, профессор несколько лет занимался специальными исследованиями; животным она так нравилась, что они были готовы почти на все, лишь бы получить кусочек.

Джонни встал на колени у края бассейна и принялся помахивать приманкой.

— Спутник! — кричал он. — Спутник, сюда!

Дельфинчик высунулся из воды и недоверчиво посмотрел на него. Потом на мать, потом на профессора и снова на Джонни. Лакомство, верно, соблазняло его, но он не приблизился к Джонни, только фыркнул, поспешно нырнул в воду и начал кружить по бассейну, не поднимаясь на поверхность. У него, как видно, не было определенной цели; он вел себя словно человек, который никак не может принять решение и мечется из стороны в сторону.

«Вероятно, боится профессора», — предположил Джонни. Он отошел по краю бассейна метров на пятьдесят от профессора и снова позвал Спутника.

Его догадка оказалась правильной. Дельфин оценил создавшееся положение, одобрил его и медленно поплыл к Джонни. У него еще оставались кое-какие сомнения, однако он все же высунул из воды рыло и разинул пасть, усеянную ужасающим количеством маленьких, но острых, как иголки, зубов. Джонни облегченно вздохнул, когда дельфин проглотил свою награду, не откусив ему пальцев. Все-таки Спутник был плотоядным животным, а Джонни никогда не жаждал кормить из собственных рук молодого льва.

Дельфинчик задержался у края бассейна, явно рассчитывая получить еще кусочек.

— Нет, Спутник, — сказал Джонни, вспомнив слова профессора, обращенные к Сузи. — Нет, Спутник, скоро обед.

Дельфин все еще держался совсем рядом, и Джонни протянул руку, чтобы его погладить. Спутник немножко отодвинулся, но не отпрянул и позволил погладить свою спину. Джонни удивился: кожа животного была мягкой и эластичной, как резина. Она совсем не походила на рыбью чешую. Человек, хоть раз погладивший дельфина, не забудет, что это теплокровное млекопитающее.

Джонни хотелось поиграть со Спутником, но профессор поманил его к себе. Когда они отошли от бассейна, ученый шутливо воскликнул:

— Я оскорблен в лучших чувствах! Спутник никогда не подпускал меня близко к себе, а тебе это удалось с первого раза. Умеешь, видно, обращаться с дельфинами. Не держал ли ты прежде ручных животных?

— Нет, сэр, — сказал Джонни. — Разве что головастиков, да и то давно.

— Ну, этих можно не считать, — усмехнулся профессор. Всего через несколько шагов профессор Казан заговорил совершенно другим, серьезным тоном, как говорил бы с равным, а не с мальчиком на сорок с лишним лет моложе его.

— Я ученый, — сказал он, — но в то же время я суеверен. Хотя с точки зрения логики это глупость, мне начинает казаться, что ты послан сюда судьбой. Ты возник, как в греческом мифе. И вот теперь Спутник ест у тебя из рук. Это, конечно, простое совпадение, но умный человек и случай заставляют работать на себя.

«Что он задумал?» — подивился Джонни.

Но профессор больше ничего не прибавил, пока они не очутились снова у входа в Дом техники. Тут он вдруг со смешком заметил:

— Насколько я понимаю, ты не слишком жаждешь поскорее вернуться домой.

У Джонни екнуло сердце.

— Это так, сэр, — горячо сказал он. — Я хочу остаться здесь как можно дольше, чтобы узнать побольше о ваших дельфинах.

— Не моих, — твердо поправил его профессор. — Каждый дельфин — это самостоятельное существо, личность, пользующаяся большей свободой, чем сможем когда-либо пользоваться мы, обитатели суши. Они никому не принадлежат и, надеюсь, никогда не будут принадлежать. Я хочу помочь им не только ради науки, но и потому, что это приносит мне радость. Никогда не считай их зверями. На своем языке они зовут себя морским народом, и лучшего названия не придумаешь.

Джонни в первый раз видел профессора таким взволнованным, и чувства, обуревавшие ученого, были ему понятны. Ибо он был обязан жизнью морскому народу и надеялся, что сможет вернуть этот долг.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Остров Дельфинов окаймлял коралловый риф — и это было настоящее волшебное царство. Чтобы узнать все его чудеса, не хватило бы человеческой жизни. Такое Джонни и во сне не снилось. Поля и леса казались безжизненной пустыней по сравнению с рифом, где кишмя кишели диковинные прекрасные существа.

Во время прилива море совсем заливало риф и только опоясывавша остров узкая полоса белого песка оставалась незатопленной. Однако проходило несколько часов — и все неузнаваемо преображалось. Правда, разница в уровнях при приливе и отливе составляла около метра, но риф был таким плоским, что вода отступала на несколько километров. На некоторых участках море уходило за горизонт и коралловая банка обнажалась, сколько хватал глаз.

Тогда-то и наступало время обследовать риф. Не нужно было даже особого снаряжения: пара крепких башмаков, широкополая шляпа, защищающая от солнца, да маска — вот и все. Самое важное — башмаки: острые ломкие кораллы могли изрезать ноги; даже маленькая царапина легко воспалялась, а иногда проходили целые недели, пока она заживала.

В первый раз Джонни отправился на риф вместе с Миком. Конечно, он не представлял себе того, что его ждет, все казалось ему удивительным и чуть страшным. Джонни вел себя на первых порах очень осторожно — и это было правильно. Тут обитали существа маленькие и на вид безобидные, которые тем не менее легко могли убить его, допусти он малейшую оплошность.

Мальчики спустились с пляжа на западной стороне острова, где обнажившийся риф имел всего около восьмисот метров в ширину. Сначала они шли по неинтересной ничьей земле — по мертвым, разбитым кораллам; эти обломки приносили сюда бури в течение веков. Да и весь остров был сложен из таких обломков, за столетие они покрылись сначала тонким слоем почвы, потом на ней проросли семена травы, потом поднялись деревья.

Вскоре мальчики миновали зону мертвых кораллов, и Джонни показалось, что он очутился в саду со странными окаменелыми растениями. Тут были ветви и веточки из цветного камня и какие-то массивные образования, напоминавшие гигантские грибы, такие прочные, что по ним спокойно можно было ходить. И все-таки это были не растения, а создани из мира животных. Когда Джонни наклонился, чтобы осмотреть один из таких грибов, он увидел, что его поверхность испещрена тысячами крошечных отверстий. Каждое из них представляло собой ячейку одного кораллового полипа — маленького существа, напоминающего миниатюрный морской анемон. Все эти ячейки были из извести, выделяемой самим животным. Когда животное умирало, домик его оставался пустым, и следующее поколение вело свое строительство поверху. Так, год за годом, век за веком рос коралловый риф. Все, что видел Джонни — целые километры плоской равнины, блестевшей под солнцем, — создали существа меньше его ногтя.

А ведь это был только маленький участок Большого барьерного рифа, который тянулся вдоль берега Австралии более чем на полторы тысячи километров. Теперь Джонни оценил замечание, брошенное профессором Казаном: профессор сказал, что риф — это самое большое сооружение на поверхности Земли, построенное живыми существами.

Джонни скоро убедился, что у его ног ведут свою особую жизнь не только кораллы, но и множество других тварей. Совершенно неожиданно неподалеку от него взметнулся в воздух маленький фонтанчик.

— Кто это сделал? — спросил Джонни, раскрыв рот от изумления.

Мик рассмеялся.

— Моллюск, — лаконично ответил он. — Услыхал твои шаги.

Еще через несколько шагов Джонни увидел, как это происходит. Моллюск сантиметров тридцати в поперечнике так глубоко врос в коралл, что снаружи виднелись только его створки. Сам моллюск наполовину высунул свое тело из раковины, оно походило на яркий кусок бархата и одновременно напоминало о блеске драгоценных камней-сапфиров и изумрудов. Мик шагнул к нему, встревоженный моллюск мгновенно захлопнул створки и выпустил струю воды чуть не в лицо Джонни.

— Это так, мелюзга, — презрительно сказал Мик. — Большие водятся поглубже — там они вырастают до метра в диаметре, а то и до полутора. Мой дед рассказывал, что, когда он занимался ловлей жемчуга и плавал на люгере из Куктауна, ему повстречался моллюск поперечником в три с половиной метра. Но он славился своими небылицами, и я в это не верю.

Джонни не верил и в полутораметровых моллюсков. Но позднее он убедился, что на этот раз Мик говорил истинную правду. Было неблагоразумно пропускать мимо ушей, как чистую фантазию, любой рассказ о рифе и его обитателях.

Они прошли еще сотню метров, обстреливаемые время от времени водометами встревоженных моллюсков, и достигли маленького озерка в скале. Стояло полное безветрие, и под неподвижной поверхностью воды Джонни увидел сновавших в глубине рыб столь же отчетливо, как если бы они парили в воздухе.

Они были окрашены во все цвета радуги, полосы на чешуе перемежались кругами и точками, словно над ними поработал безумный художник. Даже самые ослепительные бабочки не могли быть более яркими и цветистыми, чем рыбы, вьющиеся среди кораллов.

В озерке было много и других обитателей. Мик обратил внимание Джонни на два длинных щупальца, высовывавшиеся из маленькой пещерки. Они беспокойно двигались, обследуя окружающий мир.

— Пестрый лангуст, — сказал Мик. — Может быть, мы поймаем его на обратном пути. Они очень вкусные, если жарить их целиком, положив побольше масла.

На протяжении следующих пяти минут он показал Джонни десятка два различных существ; тут были моллюски с чудесными узорами на раковинах; пятиконечные морские звезды, медленно ползавшие по дну в поисках добычи; раки-отшельники, селившиеся в чужих опустевших раковинах; и, наконец, что-то вроде гигантского слизня, который выпустил целое облако пурпурных чернил, когда Мик дотронулся до него ногой.

Был там и осьминог, впервые встреченный Джонни. Он оказался младенцем, имел всего несколько сантиметров в поперечнике и застенчиво укрывался в тени, где его мог обнаружить только наметанный глаз Мика. Мик напугал его и заставил выбраться на свет: осьминог грациозно и плавно проплыл над кораллами, изменив при этом свою окраску с темно-серой на розоватую. Джонни восхитился этим красивым маленьким созданием, хотя тут же подумал, что, попадись ему навстречу большой осьминог, он испытал бы совсем другие чувства.

Джонни готов был простоять у этого маленького озерка хоть целый день, но Мик торопился. Они снова двинулись в путь, к видневшемуся вдали морю, огибая участки, где кораллы были слишком хрупки, чтобы выдержать их вес.

Один раз Мик остановился и подобрал пеструю раковину, величиной и видом напоминавшую еловую шишку.

— Посмотри-ка, — сказал он, протягивая ее Джонни.

Черный заостренный крючок, похожий на маленький серп, тщетно тянулся к нему с одного конца раковины.

— Ядовитый, — сказал Мик. — Если она ужалит тебя, сильно заболеешь. Можно даже умереть.

Мик осторожно положил раковину обратно. Джонни задумчиво смотрел на нее. Такая красивая, безобидная на вид и несет в себе смерть! Он надолго запомнил этот урок.

Но он узнал также, что риф не грозит опасностью, если следовать двум правилам здравого смысла. Первое — гляди, куда ступаешь, второе — ничего не трогай, если не знаешь, что это безвредно.

Наконец они достигли края рифа. Перед ними расстилалось медленно дышавшее море. Отлив еще продолжался, и вода стекала с обнажившихся кораллов по сотням узеньких русел, которые она пробила в живых скалах. Тут оставались большие глубокие озера, соединявшиеся с морем, в них плавали такие крупные рыбы, каких Джонни еще никогда не видел.

— Пошли, — сказал Мик, надевая маску. Почти без всплеска он нырнул в ближайшее озерко, даже не обернувшись, чтобы узнать, следует ли за ним Джонни.

На мгновение Джонни помедлил, но, побоявшись показаться трусом, осторожно спустился по хрупкому кораллу. Как только его маска погрузилась в воду, он забыл обо всех своих страхах. Подводный мир, который он рассматривал сверху, оказался еще прекраснее теперь, когда он плыл, опустив лицо вниз. Он и сам чувствовал себя рыбой в гигантском аквариуме. Через стекло маски он видел все поразительно отчетливо.

Джонни медленно следовал за Миком вдоль изгибавшихся стеной коралловых скал, которые, казалось, расступались по мере приближения к морю. Сначала глубина составляла всего шестьдесят-девяносто сантиметров. Затем дно внезапно ушло из-под ног Джонни, и, прежде чем он понял, что произошло, оно опустилось на шесть метров. Обширная банка кончилась, и теперь он плыл в открытое море.

Сперва он сильно испугался. Застыл на минутку и перевел дух, потом через плечо взглянул назад, чтобы убедиться, что безопасное место всего в нескольких метрах за ним. Затем снова стал глядеть вперед, вперед и вниз.

Определить точно, как глубоко проникает его взор, он не мог — пожалуй, метров на тридцать. Перед ним был длинный пологий скат, который вел в места, совершенно не похожие на только что покинутые им озера, пронизанные светом и играющие красками. Из мира, залитого солнцем, он заглянул в синий таинственный сумрак. Далеко внизу в этом мраке, колыхаясь, проплывали огромные тела, взад и вперед, словно в величавом танце.

— Кто это? — шепотом спросил Джонни своего спутника.

— Разновидность морского окуня, — сказал Мик. — Посмотри-ка.

И Мик, к ужасу Джонни, покинул поверхность воды и устремился в глубину так же быстро и грациозно, как любая рыба.

По мере приближения к этим движущимся теням Мик становился все меньше и меньше, а они словно вырастали в сравнении с ним. Он остановился прямо над ними, на глубине около пятнадцати метров. Вытянув руки, попытался коснуться одной из этих огромных рыб, но она махнула хвостом и вильнула в сторону.

Мик явно не спешил наверх. Джонни же, пока длилось это представление, успел судорожно вздохнуть не менее дюжины раз. Наконец, к большому облегчению единственного зрителя, Мик медленно всплыл, помахав на прощание морским окуням.

— Какой величины эти рыбы? — спросил Джонни, когда Мик вынырнул на поверхность и отдышался.

— Эти весят каких-нибудь сорок-пятьдесят кило. Видал бы ты их на севере — там они действительно большие. Мой дед поймал на крючок близ Кернса рыбину весом четыреста килограммов.

— Но ты ведь не веришь ему, — усмехнулся Джонни.

— Нет, верю, — ответил Мик, тоже с улыбкой. — В тот раз он ее сфотографировал и сохранил снимок.

Они повернули обратно. И пока добирались до края рифа, Джонни глядел в синеватую мглу, где нависали уступами коралловые глыбы, а между ними медленно плавали грузные тела. Этот мир был чужд, как инопланетный, хотя и находился здесь, на родной Земле. И именно потому, что мир этот был таким чужим, он наполнял Джонни любопытством и страхом.

Был только один способ освободиться от этого чувства. Рано или поздно ему придется последовать за Миком и спуститься вниз по этому синеватому таинственному склону.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Вы правы, профессор, — сказал доктор Кейт, — хотя черт мен подери, если я знаю, как вы об этом догадались. В радиусе действия наших гидрофонов нет ни одной крупной стаи дельфинов.

— Тогда мы поищем их с помощью «Летучей рыбы».

— Но как их найти? Они могут оказаться где угодно в пределах двадцати пяти тысяч квадратных километров.

— А для чего искусственные спутники? Вызовите контрольную станцию Вумера и попросите провести фотосъемки моря вокруг острова в радиусе восьмидесяти километров. Завтра как раз на восходе солнца один из спутников пройдет над нами.

— Но почему именно на восходе? — спросил Кент. — А, понимаю, длинные тени помогут обнаружить цель.

— Разумеется. Обыскать такую огромную акваторию — дело непростое, и, если поиски продлятся слишком долго, дельфины за это время окажутся бог знает где.

Джонни услышал о проекте вскоре после завтрака, когда его вызвали для участия в разведке. Профессор Казан, видимо, откусил кусок больше, чем мог разжевать: бильдаппарат острова принял двадцать пять фотографий, каждая из которых охватывала квадрат со стороной тридцать километров и содержала огромное количество деталей. Эти снимки были сделаны с метеорологического спутника, обращавшегося на высоте всего восемьсот километров, примерно через час после рассвета. Облачности не было, и фотографии получились отличными. Мощные телескопические камеры сократили расстояние всего до восьми километров.

Из всей этой мозаики Джонни дали на рассмотрение не слишком важный, но самый интересный для него снимок. Снимок этот был центральным и запечатлел остров целиком. Рассматривать его через лупу было необыкновенно увлекательно. Джонни узнавал здания, дорожки и суда, отчетливо видимые у берега.

Можно было разглядеть даже отдельных людей, которые казались маленькими черными точками.

Джонни воочию убедился, какой гигантский риф окружает Остров Дельфинов. Он тянулся на много километров в восточном направлении, и остров возле него казался маленькой запятой.

Съемка производилась в часы прилива, но сквозь неглубокий слой воды ясно вырисовывалась каждая деталь рифа. Джонни почти забыл о полученном задании, увлекшись исследованием углублений, подводных долин и сотен маленьких ущелий, прорытых водой, устремлявшейся с рифа во врем отливов.

Поиски увенчались успехом: стаю обнаружили примерно в ста километрах к юго-востоку от острова, почти что на краю фотомозаики. Ошибиться было невозможно: видно было, как поверхность воды рассекали десятки темных тел; некоторых объектив запечатлел в тот момент, когда они выпрыгивали в воздух. Двузубые расходящиеся вилки следов, которые дельфины оставляли на воде, показывали, что они направляются на запад.

Профессор Казан с удовлетворением посмотрел на фотографию.

— Они приближаются, — сказал он. — И если не свернут, мы сможем встретиться с ними через час. «Летучая рыба» готова?

— Еще принимает топливо. Сможем выйти в море через тридцать минут.

Профессор взглянул на часы. Он был взволнован, как маленький мальчик, которому обещали пикник.

— Хорошо, — отрывисто сказал он. — Через двадцать минут всем быть на пристани.

Джонни явился через пять. Он в первый раз попал на борт судна («Санта-Анна» в счет не шла, ибо там он почти ничего не видел), а потому принял твердое решение ничего не упустить. Его только успели согнать с «вороньего гнезда», возвышавшегося над палубой на десять метров, как на борту появился профессор в яркой гавайской рубашке, с фотоаппаратом, биноклем и портфелем. Он курил огромную сигару.

— Пошли? — сказал профессор.

«Летучая рыба» отчалила.

Выйдя из канала, пробитого в коралловом барьере, она снова остановилась у края рифа.

— Чего мы ждем? — спросил Джонни у Мика, который, перегнувшись через поручни, глядел вместе с ним на удалявшийся остров.

— Не знаю точно, — ответил Мик. — но догадываюсь. А, вот и они! Профессор, верно, вызвал их через подводные громкоговорители. Хот обычно они появляются и без этого.

К «Летучей рыбе» приближались два дельфина, они высоко подпрыгивали над водой, словно желая привлечь к себе внимание. Животные подплыли к самому судну, и, к удивлению Джонни, их немедленно приняли на борт. С помощью лебедки на воду спустили парусиновый кошель, один из дельфинов вплыл в него, и кошель с ним подняли на палубу. Там дельфина выпустили в ящик с водой, расположенный на корме. То же проделали и со вторым. В маленьком аквариуме едва хватало места на двух животных, но они, видимо, чувствовали себя превосходно. Было ясно, что все это им не в новинку.

— Эйнар и Пегги, — сказал Мик. — Самые умные дельфины из всех, какие у нас бывали. Профессор выпустил их в море несколько лет назад, но они никогда не уплывают слишком далеко.

— Как вы их различаете? — спросил Джонни. — Мне они все кажутся одинаковыми.

Мик почесал в своей курчавой голове.

— Не знаю, как и ответить. Что касается Эйнара, то его легко узнать — видишь шрам на левом плавнике? А его девушка обычно Пегги. Так что вот. Думаю, что это Пегги, — добавил он с сомнением в голосе.

«Летучая рыба» набрала ход и удалялась теперь от острова со скоростью около десяти узлов. Шкипер (один из многочисленных дядей Мика) не хотел, однако, давать полный вперед, пока судно не минует все подводные препятствия.

Риф остался в двух милях за кормой, когда шкипер выпустил крылья и открыл гидропульты. Как бы обретя силы, «Летучая рыба» разогналась, потом сделала рывок и стала подниматься. Через несколько сот метров над водой оказался весь ее корпус. Эффект торможения сократился во много раз. Теперь при одной и той же мощности двигателей «Летучая рыба» скользила по гребням, делая уже пятьдесят узлов, а не десять, которые были ее пределом, если ей приходилось корпусом рассекать волны.

Необыкновенно увлекательно было стоять на открытой носовой палубе, крепко держась за леера, и следить за бурунами, что вздымались за кормой скользящего по океану судна. Однако Джонни пробыл там недолго. От ветра спирало дыхание, и он укрылся за мостиком. Здесь он и оставался, глядя, как тает вдали Остров Дельфинов. Сперва остров плыл по морю, словно плот из белого песка, покрытого зеленью, потом превратился в узкую полоску и наконец совсем исчез у горизонта.

На протяжении следующего часа они прошли мимо нескольких таких же островов, только поменьше Дельфиньего. Острова эти, как говорил Мик, были необитаемыми. Издали они казались такими чудесными, что Джонни никак не мог понять, почему они пустуют в этом перенаселенном мире. Он пробыл на Острове Дельфинов слишком недолго и ничего не знал обо всех трудностях, с которыми неизбежно сталкивается любой, кто захотел бы поселиться на Большом барьерном рифе, — со сложной проблемой снабжени энергией, водой и кучей всякого другого.

Вдруг «Летучая рыба» замедлила ход, осела в воду, а затем и совсем остановилась, хотя кругом в пределах видимости не было и признака земли.

— Тише, пожалуйста! — закричал шкипер. — Профессор хочет немного послушать!

Слушал профессор недолго. Минут через пять он вышел из каюты, видимо, очень довольный.

— Мы напали на след, — сказал он. — Дельфины в пяти милях от нас и орут во всю глотку.

«Летучая рыба» снова пустилась в путь, отклонившись на несколько румбов к западу от своего первоначального курса. Через десять минут ее уже окружали дельфины.

Сотни животных легко, без всяких усилий прокладывали себе путь в океане. Когда «Летучая рыба» остановилась, они собрались вокруг нее, словно ждали этого визита; возможно, так оно и было.

Эйнара с помощью лебедки спустили за борт. Но только одного Эйнара.

— Там слишком много неистовых самцов, — объяснил профессор, — а мы не хотим никаких передряг, пока Эйнар будет вести с ними переговоры.

Пегги была глубоко возмущена, однако ничего не могла поделать, разве что окатывать водой всякого, кто неосторожно приближался к ней.

«Это одно из самых странных совещаний, какие происходили когда-либо на свете», — подумал Джонни. Он стоял с Миком на передней палубе, свесившись через борт, и рассматривал лоснящиеся темно-серые тела, теснившиеся вокруг Эйнара. «Что они говорят? Достаточно ли понимает Эйнар язык своих, глубоководных родичей — и поймет ли самого Эйнара профессор?»

Тем не менее независимо от любого исхода совещания Джонни чувствовал глубокую благодарность к этим дружелюбным грациозным существам. Он надеялся, что профессор Казан сумеет помочь им, как они помогли ему, Джонни.

Через полчаса Эйнар вернулся и был снова поднят на борт — к большому облегчению Пегги, а также и профессора.

— Будем надеяться, что большую часть времени они потратили на болтовню, — сказал профессор. — Чтобы понять серьезную беседу, котора длилась у дельфинов целых тридцать минут, нам нужна неделя напряженной работы, даже с помощью кибернетических машин.

Под палубой взревели ожившие двигатели «Летучей рыбы», и судно опять неспешно поднялось из воды. Дельфины держались вровень с ним на протяжении нескольких сот метров, но вскоре безнадежно отстали. Это были единственные гонки, в которых они не могли рассчитывать на победу. Джонни в последний раз разглядел их в нескольких милях за кормой — стадо казалось черной полоской у горизонта. Потом не стало и этой полоски.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Джонни начал обучаться легководолазному делу у края пристани среди стоявших на якоре рыболовных судов. Вода была прозрачной, как хрусталь. Глубина здесь не превышала полутора метров, так что, привыкая к ластам и маске, он мог совершать все ошибки новичков, ничем не рискуя.

Мик был не очень хорошим учителем. Сколько он себя помнил, он всегда умел плавать и нырять и теперь начисто забыл о трудностях, с которыми когда-то сталкивался. Ему казалось просто невероятным, что кому-то приходится прилагать значительные усилия, чтобы опуститься на морское дно и провести там две-три минуты. Поэтому он терял терпение, когда его ученик не мог сразу погрузиться глубже, чем на десять сантиметров, и болтался на поверхности, словно пробка, размахивая ногами в воздухе.

Однако довольно быстро Джонни понял, что нужно делать. Он научился до конца выдыхать воздух перед погружением: с полными легкими он превращался в воздушный шар, обладавший такой плавучестью, что уйти под воду было попросту невозможно. Далее он установил, что нужно поднимать ноги из воды, и тогда их ничем не поддерживаемая тяжесть толкнет его книзу. А уже под водой он сможет начать действовать ластами, с легкостью передвигаясь в любом направлении.

После нескольких часов тренировки тело его обрело ловкость. Джонни узнал, какое это наслаждение устремляться вниз и парить в мире невесомости, подобно космонавту на орбите. Научился делать петли и переворачиваться на месте или же, не шевеля и пальцем, дрейфовать на любой глубине. Однако он не мог оставаться под водой и половину того времени, какое способен был провести там Мик. Как и для всякого стоящего дела, тут требовались время и практика.

Он знал теперь, что время у него будет. Профессор Казан, вообще-то человек мягкого характера, когда было нужно, проявлял завидную твердость; пользуясь своим влиянием, он позаботился о Джонни, нажав на все кнопки. После заполнения бесконечных анкет Джонни был официально зачислен в штат островной станции. Тетя согласилась на это с величайшей готовностью и немедленно выслала ему те немногие вещи, которые имели для него какую-то ценность. Теперь, когда он находился на другом конце света и мог беспристрастно подумать о своем прошлом, Джонни понял, что кое в чем виноват и сам. Разве он когда-нибудь прилагал усилия, чтобы стать членом семьи, в которую был принят? Он ведь знал, что его овдовевшей тетке приходилось нелегко. Вероятно, со временем, став постарше, он сумеет лучше разобраться во всех ее делах и затруднениях и, возможно, даже подружиться с ней. Но как бы то ни было, он ни на мгновение не жалел о том, что убежал из дому.

В жизни его открылась новая глава, никак не связанная с прошлым. Ему казалось, что раньше он только существовал, а не жил по-настоящему. Потеряв в раннем детстве тех, кого любил, он боялся привязаться к кому-нибудь снова. Хуже того — он стал подозрительным и замкнутым в себе. Но теперь, на острове, в дружной товарищеской семье, опрокинувшей перегородки его сдержанности, он менялся с каждым днем. Рыбаки были дружелюбны, добродушны и не слишком надрывались на работе. Да и зачем им было надрываться: в этих краях постоянно тепло и достаточно закинуть в море сеть, чтобы быть всегда сытым. Чуть не каждый вечер люди собирались на берегу, чтобы потанцевать, посмотреть кинофильм или поужинать всем вместе. Ну, а если лил дождь — здесь за час выпадало несколько сантиметров осадков, — сидели у телевизора. Можно было смотреть передачи откуда угодно: благодаря спутникам связи расстояние между Островом Дельфинов и любым городом Земли преодолевалось менее чем за полсекунды. Островитяне видели все, что мог предложить им мир, сохраняя при этом все преимущества обособленности. Они пользовались, в сущности, всеми благами цивилизации и страдали лишь от немногих ее пороков.

Жизнь Джонни, разумеется, состояла не из одних только развлечений. Как и все островитяне в возрасте до двадцати лет (а некоторые и постарше), он должен, был ежедневно проводить несколько часов в школе.

Профессор Казан уделял много внимания делу образования, и на острове было двенадцать учителей — два живых и десять электронных. Почти обычное соотношение — изобретение обучающих машин в середине двадцатого века наконец поставило систему образования на научную основу.

Все счетно-решающие устройства на острове были соединены с ОСКАРОМ — большой кибернетической машиной. ОСКАР делал для профессора переводы, выполнял значительную часть канцелярской и бухгалтерской работы, а иногда и участвовал в шахматных чемпионатах. Вскоре после появлени Джонни на острове ОСКАР тщательно проэкзаменовал его, чтобы установить уровень знаний, затем подготовил соответствующие магнитофонные ленты дл самообучения и отпечатал программу занятий. Теперь Джонни ежедневно проводил не менее трех часов за клавиатурой обучающей машины, усваивая информацию и печатая ответы на вопросы, появлявшиеся на экране. Он мог сам выбирать время для занятий, но у него хватало ума не пропускать их. А если уж такое случалось, ОСКАР немедленно жаловался профессору или — еще хуже — доктору Кейту.

Впрочем, обоих ученых занимали сейчас куда более важные дела. Проработав целые сутки, профессор Казан перевел послание, доставленное Эйнаром, и угодил, можно сказать, прямо в тупик. Если уж выбирать дл характеристики профессора одно слово, то вернее всего было назвать его «миролюбивым». И вот, к великому огорчению ученого, ему предлагалось поддержать одну из ведущих войну сторон.

Он пристально смотрел на отпечатанное ОСКАРОМ послание, словно надеясь, что оно исчезнет. Но пенять он мог только на себя; в конце концов, не кто иной, как он сам добивался этого послания.

— Ну, профессор, — спросил, склонившись над контрольным устройством, усталый и небритый доктор Кейт, — что мы теперь будем делать?

— Не имею ни малейшего представления, — сказал профессор Казан. Подобно большинству талантливых ученых и очень немногим бесталанным, он никогда не скрывал, что чем-либо озадачен. — А что вы предлагаете?

— Мне кажется, это как раз тот случай, когда следует обратиться к нашему Консультативному комитету. Почему бы не потолковать с несколькими его членами?

— Неплохая идея, — сказал профессор. — Посмотрим, с кем можно связаться в это время суток.

Он вынул из ящика список имен и стал водить пальцем по столбцам.

— С американцами нельзя — они все спят. То же относится и к большинству европейцев. Остаются — посмотрим — Саха в Дели, Гирш в Тель-Авиве, Абдаллах в…

— Вполне достаточно! — прервал его доктор Кейт. — Не припомню такого случая, чтобы совещание принесло хоть какую-нибудь пользу, если в нем участвовало больше пяти человек.

— Правильно, попробуем вызвать этих.

Четверть часа спустя пять человек, разбросанных по всему земному шару, беседовали между собой, как если бы находились в одной комнате. Профессор Казан не потребовал установления телесвязи, хотя в случае надобности это было вполне осуществимо. Для обмена мнениями достаточно и звука.

— Господа, — начал он после обычных приветствий, — перед нами возникла проблема. Вскоре она будет передана на рассмотрение всего комитета, а может быть, куда более высоких инстанций. Но сначала мне хотелось бы узнать ваше мнение неофициально.

— Ха! — сказал крупнейший биохимик доктор Хассим Абдаллах, из Пакистана. Говорил он из своей лаборатории. — Вы уже раз десять «неофициально» запрашивали мое мнение, но я не помню случая, чтобы вы хоть в чем-то с ним посчитались.

— Но на сей раз будет иначе! — ответил профессор.

Торжественность его тона возвестила, что это не обычная дискуссия.

Профессор вкратце описал события, предшествовавшие появлению Джонни на острове. Они были уже известны его слушателям, ибо весть о чудесном спасении мальчика разнеслась по всему миру. Затем профессор рассказал, о дальнейшем — о рейсе «Летучей рыбы» и о переговорах Эйнара с глубоководными дельфинами.

— Это может войти в учебники истории, как первое совещание между людьми и представителями другого вида животных. Первое! Я уверен, что оно не будет последним. Думаю, именно теперь нам представилась возможность внести свой вклад в грядущее на Земле и в космосе. Я знаю, что, по мнению некоторых из вас, я преувеличиваю умственные способности дельфинов. Что ж, судите сами. Они обратились к нам, ища защиты от самых беспощадных своих врагов. В море только два вида живых существ нападают на них. Разумеется, прежде всего акула, но она не представляет серьезной опасности для стаи взрослых дельфинов, они могут убить ее ударами по жабрам. Поскольку акула глупая рыба — глупая даже для рыбы, — они не испытывают к ней ничего, кроме презрения и ненависти. Иное дело другой их враг, потому что это их родич — косатка Orcinus Orca. Не будет особенным преувеличением, если мы назовем этого гигантского дельфина каннибалом. Длина его достигает порой десяти метров, случалось ловить косаток, в брюхе которых находились остатки двадцати дельфинов. Представляете аппетит, для удовлетворения которого требуется по двадцать дельфинов зараз! Неудивительно, что они просят нашей помощи. Они знают, что мы обладаем недоступными для них возможностями: ведь наши суда бороздят моря уже много столетий. Быть может, на протяжении всех этих веков их дружелюбное отношение к нам было попыткой установить контакт, обратиться к нам за помощью в их бесконечной войне, и лишь теперь у нас хватило ума понять их. Если это так — я стыжусь за себя и весь человеческий род.

— Минутку, профессор, — вмешался индийский физиолог доктор Саха. — Все это очень интересно, но вполне ли вы уверены, что ваше толкование правильно? Не сердитесь, но нам известно ваше пристрастие к дельфинам, и большинство из нас разделяет эти симпатии. Вы уверены, что не вложили в их уста собственные мысли?

Другому эти слова могли бы показаться обидными, хотя доктор Саха и старался говорить как можно тактичнее.

Но профессор Казан ответил ему достаточно мягко.

— Сомнений нет. Спросите Кейта.

— Это точно, — подтвердил доктор Кейт. — Я, разумеется, перевожу с дельфиньего хуже, чем профессор, но тут я готов поставить на карту свою репутацию.

— Во всяком случае, — продолжал профессор Казан, — следующий пункт моего выступления покажет, что я не такой уж безоглядный сторонник дельфинов, как бы я их ни любил. Я не зоолог, но знаю кое-что о равновесии в природе. Даже если мы в состоянии им помочь, должны ли мы это делать? Доктор Гирш, что вы думаете?

Директор тель-авивского зоопарка ответил не сразу. Он не совсем проснулся — в Израиле еще не наступил рассвет.

— Вы сунули нам в ладони горячую картошку, — проворчал он. — И сомневаюсь, чтоб вы подумали обо всех осложнениях. На воле все животные имеют врагов-хищников, а если б не имели, это обернулось бы для них катастрофой. Взгляните, например, на Африку, где в одной местности обитают львы и антилопы. Предположим, что вы перестреляете всех львов, — что из этого получится? Я скажу вам: антилопы размножатся настолько, что уничтожат весь растительный покров, им не хватит пищи и они перемрут с голоду. Что бы ни думали по этому поводу антилопы, львы для них очень полезны: не дают им перерасходовать запасы продовольствия и поддерживают поголовье на нормальном уровне, устраняя наиболее слабых. Так действует природа — жестоко, с нашей точки зрения, но эффективно.

— В данном случае подобную аналогию провести нельзя, — запротестовал профессор Казан. — Мы имеем дело не с дикими животными, а с разумными существами. Это не народ в человеческом понимании слова, но тем не менее народ. Поэтому, чтобы аналогия была правильной, этот народ следовало бы сравнить, скажем, с племенем мирных земледельцев, постоянно подвергающихся опустошительным набегам людоедов. Возьметесь ли вы утверждать, что людоеды полезны земледельцам, или попытаетесь перевоспитать их?

Гирш засмеялся.

— Сказано недурно, хотя я не представляю себе, как вы намерены перевоспитывать косаток.

— Постойте, — вмешался доктор Абдаллах. — Вы вторглись в область, лежащую за пределами моих знаний. Скажите, насколько сообразительны косатки? Если они не столь же умны, как дельфины, аналогия с людскими племенами повисает в воздухе, и никакой моральной проблемы тут существовать не может.

— О, они достаточно умны, — горестно ответил профессор Казан. — Те немногие исследования, которые я произвел, убедили, что, они разумны ничуть не меньше, чем другие дельфины.

— Вы слышали знаменитую историю о косатках, пытавшихся настичь полярников в Антарктике? — спросил доктор Гирш. И, так как остальные участники совещания сознались в своем полном неведении, принялс рассказывать.

Это случилось еще в начале прошлого столетия, во время одной из первых экспедиций к Южному полюсу, кажется, под командованием Скотта. Несколько исследователей стояли на краю ледяного поля и наблюдали за поведением косаток в воде. Им и в голову не приходила мысль об опасности. И вдруг лед под ними затрещал. Животные таранили его снизу, и, когда в конце концов он проломился, полярники едва успели перебежать на безопасное место. Кстати, толщина льда превышала семьдесят сантиметров.

— Так что, если дать им волю, они примутся жрать людей, — сказал кто-то. — Я голосую против них.

— Существует, видите ли, мнение, что они приняли одетых в меха исследователей за пингвинов, но мне не хотелось бы проверять эту теорию на себе. Во всяком случае, достоверно известно, что они несколько раз пожирали ныряльщиков.

Наступила короткая пауза, все обдумывали услышанное. Затем доктор Саха снова прервал молчание.

— Очевидно, чтобы принять какое-либо решение, нам нужно больше фактов. Придется поймать нескольких косаток и тщательно изучить их. Как ты думаешь, Николай, удастся вам установить с ними контакт, как с дельфинами?

— Вероятно, удастся, хотя на это могут уйти целые годы.

— Мы отклоняемся от темы, — нетерпеливо сказал доктор Гирш. — Нам все еще нужно решить, что делать и как поступить. Боюсь, что существует еще один чертовски важный аргумент в пользу косаток и против наших друзей-дельфинов.

— Я предвижу ваш аргумент, — заметил профессор Казан, — но продолжайте.

— Значительный процент нашей пищи мы получаем из моря — около ста миллионов тонн рыбы в год. Дельфины — наши непосредственные конкуренты; то, что они съедают, для нас потеряно. Вы говорите, что между косатками и дельфинами вдет война, но война идет также между рыбаками и дельфинами, которые рвут рыбачьи сети и воруют улов. В этой войне косатки наши союзники. Если бы они не ограничивали прирост дельфиньего населения, мы могли бы остаться без рыбы.

Как ни странно, это соображение, видимо, не обескуражило профессора. Наоборот, судя по его ответу, он был даже доволен.

— Спасибо, Мордехай, — ты сыграл мне на руку, напомнив о рыбаках. Коль так, то тебе должны быть известны и другие случаи, когда дельфины загоняли целые косяки рыб в невода рыбаков и те делились с ними уловом. Так бывало с аборигенами здесь, в Квинсленде, лет двести назад.

— Да, знаю, тебе хотелось бы возродить этот обычай?

— В числе прочих мер. Благодарю вас, господа; очень признателен. Как только мне удастся провести несколько опытов, все члены комитета получат от меня докладную записку и мы соберем пленарное заседание.

— Разбудив нас так рано, вы могли бы, по крайней мере, хоть как-нибудь намекнуть о своих планах.

— Только не сейчас — если вы не возражаете. Должно пройти некоторое время, пока я узнаю, какие из моих идей совершенно безумны, а какие просто неразумны. Дайте мне недели две и, если можете, наведите справки, нет ли где-нибудь косатки, которую мне согласятся одолжить. Хорошо бы такую, которая жрет не больше полутонны в день.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Джонни навсегда запомнил свою первую ночную прогулку по рифу. Прилив кончился, луны не было, и звезды ярко сверкали на безоблачном небе, когда он и Мик сошли с берега, вооруженные водонепроницаемыми фонарями, копьями, масками, перчатками и мешками, которые они рассчитывали наполнить лангустами. Многие обитатели рифа вылезали из своих убежищ только с наступлением темноты, а Мику хотелось найти несколько особенно редких и красивых раковин, каких, не сыщешь днем. Он неплохо подрабатывал, продавая их коллекционерам с материка; правда, торговля эта была недозволенной — фауна острова находилась под охраной закона штата Квинсленда о рыболовстве.

Обнажившиеся кораллы трещали у них под ногами, фонари выхватывали из мрака впереди лишь кусочек, очень маленький в сравнении с морем тьмы, окутывавшей риф.

Ночь была такой темной, что через сотню метров они уже совсем потеряли остров из виду. К счастью, красный предупредительный сигнал на одной из радиомачт служил им маяком. Без этого ориентира они бы безнадежно заблудились. Даже звезды не могли заменить его: путешествие до края рифа и обратно длилось так долго, что звезды успели проделать большой путь по небосклону.

Впрочем, Джонни и не очень глядел на звезды, на это не хватало времени: в ломком и прозрачном мире кораллов каждый шаг требовал напряженного внимания. Но когда он все-таки взглянул вверх, его глазам представилось нечто столь странное, что он застыл в изумлении.

В небо вздымалась огромная пирамида света, основание ее покоилось на западной стороне горизонта, вершина упиралась в точку, расположенную почти прямо над головой Джонни. Этот неяркий, но вполне отчетливый свет можно было принять за отблеск огней далекого города. Однако на расстоянии более ста миль в этом направлении не было никаких городов — перед ними лежало одно лишь море.

— Это еще что? — спросил наконец Джонни.

Мик, продолжавший шагать впереди, пока приятель глазел на небо, не сразу сообразил, о чем идет речь.

— О, — сказал он, поняв, в чем дело, — это можно наблюдать в любую ясную безлунную ночь. Кажется, что-то такое в космосе. А разве из твоей страны этого не видно?

— Никогда не замечал, но у нас не бывает таких ясных ночей, как здесь.

Ненадолго выключив фонари, ребята глядели на чудо, которое лишь немногие видели с тех пор, как свет и дым городов окутали землю, погасив великолепие небес. То был зодиакальный свет, над загадкой которого астрономы бились целые века, пока не узнали, что это — свечение огромного пылевого облака в околосолнечном пространстве.

Вскоре Мик поймал своего первого лангуста. Рак полз по дну неглубокого озерка, и свет электрического фонаря так ослепил бедное животное, что оно даже не пыталось спастись. Лангуст отправился на дно мешка Мика, и вскоре к нему присоединились другие. Джонни решил, что такой способ ловли не спортивен, но это соображение не помешало ему потом с удовольствием уплетать тех же лангустов.

По рифу бродили и другие охотники — лучи их фонариков то и дело выхватывали из темноты тысячи маленьких крабов.

Обычно при приближении Джонни и Мика те убегали, но иногда решали защищать свои владения и угрожающе размахивать клешнями, чтобы отпугнуть двух надвигавшихся на них чудовищ. Джонни подумал: что это, храбрость или просто глупость?

По кораллам то там, то здесь ползали причудливо раскрашенные каури и конусы. Было трудно представить себе, что для более мелких жителей рифа даже эти медлительные существа — страшные хищники.

Весь чудесный, обворожительный мир, лежавший под ногами Джонни, являлся полем битвы. Каждое мгновение в окружавшем друзей безмолвии происходили бесчисленные убийства и нападения из засады.

Джонни и Мик приблизились к краю рифа, где глубина воды достигала всего нескольких сантиметров; они шли, разбрызгивая ее во все стороны. Море светилось вовсю, так что при каждом шаге из-под ног у них вылетали звезды. Даже когда они стояли, от малейшего их движения искорки света проносились по поверхности воды. Но если они направляли лучи своих фонариков вниз, вода казалась совершенно безжизненной. Существа, испускавшие свет, были слишком малы или прозрачны, чтобы их можно было разглядеть.

Глубина постепенно увеличивалась, и из окружавшего их мрака до Джонни донесся гром: то был рев волн, бившихся о края рифа. Джонни продвигался медленно и осторожно. Хотя днем он бывал в этих местах раз десять, ночью, освещаемые только узкими лучами фонарей, они выглядели странными и незнакомыми. К тому же он знал, что в любой момент может свалиться в глубокое озерко или затопленную долину.

И все же то, чего он опасался, застигло его врасплох: коралловое дно вдруг ушло из-под ног, и он очутился на самом краю таинственного мрачного озера. Луч фонарика проникал туда только на несколько сантиметров — вода была прозрачной как хрусталь, но свет сразу терялся в глубине.

— Тут наверняка есть лангусты, — сказал Мик. Он погрузился в озерко почти без всплеска, оставив Джонни наверху, в гремящей тьме рифа, метрах в восьмистах от берега.

Следовать за Миком было необязательно, можно дождаться его на месте. К тому же озерко выглядело зловещим и неприветливым, и легко было представить, что в глубине его кишат всякие чудовища.

— Но это же смешно, — сказал себе Джонни, — Вероятно, он нырял уже в это самое озерко и встречался со всеми его обитателями. Они должны испугаться его гораздо больше, чем он их.

Джонни тщательно осмотрел свой фонарик и сунул его в воду, чтобы проверить, будет ли он светить и там. Затем поправил маску, сделал полдюжины быстрых и глубоких вдохов и последовал за Миком.

Теперь, когда и он сам, и фонарик находились по ту сторону границы между воздухом и водой, свет показался ему необыкновенно ярким. Однако фонарик делал видимым лишь небольшой участок кораллового или песчаного дна, на который падал его луч. За пределами этого узкого конуса все оставалось мраком, тайной, угрозой. Первые мгновения этого ночного путешествия вглубь Джонни был близок к панике. Ему непреодолимо хотелось оглянуться через плечо, чтобы проверить, не следует ли за ним по пятам какой-нибудь враг…

Однако через несколько минут он взял себя в руки. Луч фонарика Мика, мерцавший в подводной тьме метрах в пяти от него, напоминал, что он не один. Теперь ему доставляло удовольствие заглядывать в пещерку и под выступы и сталкиваться с напуганными рыбами. Один раз он увидел красиво окрашенную, похожую на угря мурену; та, сидя в своем убежище среди скал, сделала угрожающее движение к нему; ее змеиное тело изогнулось в воде. Джонни не хотелось знакомиться с острыми зубами, но он знал, что мурены никогда не атакуют первыми. А у самого Джонни вовсе не было намерений наживать себе врагов в этом подводном путешествии.

Озерко было полно странных шумов, так же как и странных существ. Вот Мик задел копьем за скалу — там, наверху, Джонни услышал бы легкий скрежет, а здесь, под водой, этот звук оглушительно отдавался в ушах. Он слышал, порой ощущал всем телом, как ударяют волны о край рифа, всего в нескольких метрах от него.

Вдруг до него донесся новый звук, похожий на стук мелких градин. Стук был слабым, но очень отчетливым и, казалось, раздавался где-то поблизости. В тот же миг луч фонарика уперся как бы в облако тумана.

Этот свет привлек миллионы крошечных, не больше песчинки, существ, и теперь они бились о стекло, как мотыльки, летящие к пламени свечи. Их становилось все больше и больше, и вскоре луч фонарика уже не мог пробиться сквозь эту завесу. Те, кому не хватало места под светом фонаря, бились об обнаженное тело Джонни, покалывая его кожу. Они двигались с такой быстротой, что Джонни не мог разглядеть их как следует, кажется, некоторые из них были похожи на креветок величиной с рисовое зернышко.

Он знал, что это самые крупные и активные представители планктона — основной пищи почти всех морских рыб. Ему пришлось выключить свет и ждать, когда они рассеются и он перестанет слышать и ощущать эти мириады движущихся тел. Пережидая, пока исчезнет живой туман, он размышлял над тем, не привлек ли свет более крупных животных, например акул. Джонни был бы готов встретиться с ними при дневном свете, но после захода солнца…

Он с радостью поспешил за Миком, когда тот наконец стал выбираться из озерка. Однако был доволен, что не отказался от этого ночного путешествия: он увидел еще одно лицо океана. Ночь преображала мир, скрытый под волнами, так же как преображала мир над ним. Тот, кто изучает море только при дневном свете, не имеет о нем никакого понятия. К тому же лишь незначительной толще воды доступен дневной свет. Большая часть моря — это царство вечного мрака, потому что солнечные лучи проникают лишь на глубину в несколько десятков метров, а затем полностью поглощаются. В безднах океана никогда не появлялся свет, если не считать холодного свечения словно рожденных кошмаром обитателей этого мира, лишенного солнца и смены времен года.

— Что ты поймал? — спросил Джонни у Мика, когда оба они выбрались из озерка.

— Шесть лангустов, двух тигровых каури, трех мурексов и еще, смотри, такой свиток мне ни разу не попадался. Неплохой улов, хот видел там еще здоровенного лангуста, но не смог до него добраться. Наружу были только щупальца, а сам он засел в пещере.

Они двинулись домой по большой банке из живых кораллов, и путеводным маяком им служил красный огонек радиомачты. В темноте казалось, что до этой яркой звезды еще много километров, — а между тем, пока они исследовали озерко, уровень воды, покрывавшей риф, сильно поднялся. Джонни стало не по себе — начинался прилив. Неприятно застрять здесь, так далеко от суши, когда море заливает банку.

Но эта опасность им не грозила: Мик точно рассчитал врем экскурсии. Он нарочно устроил ее, чтобы испытать своего нового друга, и Джонни вышел из этого испытания с развевающимися знаменами.

Бывают люди, которым нервы никогда не позволят уходить под воду ночью, когда видимость ограничена лишь маленьким овалом на конце луча фонарика, а в окружающем мраке может примерещиться все, что угодно.

Джонни, конечно, испытывал страх, как и всякий новичок, но сумел его побороть.

Пройдет немного времени, и он сможет безбоязненно покинуть безопасные, укрытые водоемы и, ныряя с края рифа, совершать путешестви в вечно пульсирующие, полные неожиданностей глубины открытого океана.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Недели через две жители острова увидели, как претворяются в жизнь первые идеи профессора. Всякие толки, разумеется, ходили и раньше. С тех самых пор, как стало известно, чего просят дельфины, у каждого появилось собственное мнение о том, как надлежит действовать.

Ученые с исследовательской станции держали, понятно, сторону дельфинов. Доктор Кейт выразил эти взгляды, заметив как-то:

— Даже если косатки окажутся умнее, я ставлю на дельфинов. Они куда симпатичнее, а друзей выбирают не за интеллект.

Джонни порядком удивился, услышав его слова; он все еще никак не мог привыкнуть к небрежно-снисходительному обращению доктора Кейта и про себя сравнивал его с холоднокровной рыбой, наделенной лишь немногими человеческими эмоциями. Впрочем, приходилось допустить, что у доктора Кейта были и какие-то хорошие качества, раз профессор Казан сделал его своим помощником. А все, что делал профессор, не подлежало, с точки зрения Джонни, критике.

Мнение рыбаков было противоречивым. Они неплохо относились к дельфинам, но не без оснований вынуждены были считать их конкурентами, ведь рыбаки на своей шкуре испытали то, о чем говорил доктор Гирш. Случалось, и не раз, что дельфины рвали сети, расхищали улов и тем самым давали повод отзываться о себе в таких выражениях, которые очень огорчили бы профессора Казана, если б он услышал, как поносят его друзей. Что ж, если косатки не дают дельфинам слишком расплодиться, им можно только пожелать удачи.

Джонни слушал эти споры с интересом, но у него уже давно сложилось собственное мнение и никакие факты не могли его поколебать. Если кто-то спас тебе жизнь, тут уж ничего не поделаешь! Что бы ни говорили, ты не пойдешь против него.

К этому времени Джонни стал искусным ныряльщиком, хотя понимал, что с Миком ему все равно не сравняться. Он уже прекрасно умел пользоваться ластами, маской и дыхательной трубкой; всего несколько недель назад он просто не поверил бы, если бы ему сказали, как долго он сможет продержаться под водой. И дело было не только в том, что от здоровой жизни на открытом воздухе он быстро рос и набирался сил. Раньше он попросту побаивался, а теперь привык, и чувствовал себя под водой так же уверенно, как на суше. Он научился двигаться в глубине плавно и без усилий, запаса воздуха в легких хватало на гораздо более долгий срок, чем вначале. При желании он мог без особого напряжения оставаться под водой целую минуту.

Его никто не принуждал, он учился всему ради интереса; право же, эти навыки сами по себе заслуживали того, чтобы их приобрести. Только потом, когда профессор как-то после полудня вызвал его к себе, Джонни понял, что его любимое занятие очень скоро найдет полезное применение.

Профессор выглядел усталым, но веселым, как человек, который день и ночь трудился над решением сложной задачи и был наконец близок к ее разгадке.

— Джонни, — сказал он, — у меня есть для тебя дело, думаю, оно тебе понравится. Погляди!

И он подвинул к нему стоявший на письменном столе аппарат, напоминающий миниатюрную счетную машину с двадцатью пятью клавишами, расположенными в пять рядов. Аппарат с вогнутым основанием из губчатой резины занимал площадь не более двадцати квадратных сантиметров. Кроме того, он был снабжен ремешками с пряжками, как будто его следовало носить на запястье, словно огромные ручные часы.

Лишь некоторые из клавиш оставались пустыми, на большинстве же крупными четкими буквами было выгравировано одно какое-нибудь слово. Приглядевшись к маленькой клавиатуре, Джонни понял назначение аппарата.

Он прочел слова: «нет», «да», «вниз», «вверх», «друг», «направо», «налево», «быстро», «медленно», «стоп», «пошел», «следуйте», «подойдите», «опасность!» и, наконец, «на помощь!»

Расположение слов на клавиатуре определялось ходом логического мышления. Так, «вверх» и «вниз» располагались соответственно вверху и внизу, «налево» и «направо» — слева, и справа. Слова с взаимно противоположным значением, такие, как «нет» и «да», «стоп» и «пошел», размещались сколько возможно дальше одно от другого, чтобы исключить ошибку при нажимают клавиш. Клавиши со словами «опасность!» и «на помощь!» были снабжены предохранителями, и, прежде чем нажать клавишу, предохранитель следовало отвести.

— Там, внутри, полно добротной полупроводниковой электроники, — объяснил профессор, — батарея рассчитана на пятьдесят часов. Человек, нажавший одну из этих кнопок, услышит лишь слабое гудение. Дельфин же должен услышать слово, обозначенное на клавише, только на своем языке — по крайней мере, мы надеемся, что так будет. Мы хотим знать, что произойдет после этого.

— Вероятно, тебе непонятно назначение пустых клавиш? Мы просто держим их про запас, пока не решим, какие еще слова нам понадобятся. Возьми эту штуковину — назовем ее «Коммуникатор, образец № 1» — и попрактикуйся. Ты должен плавать и нырять с ним, пока он не станет как бы частью тебя самого. Запомни, что к чему на клавиатуре, чтоб ты мог найти нужную клавишу с закрытыми глазами. Потом вернешься сюда, и мы приступим к нашему новому опыту.

Все это было необычайно увлекательно. Джонни просидел почти всю ночь, нажимая на клавиши, чтобы запомнить их расположение. Сразу после завтрака он уже был у профессора; ученый встретил его приветливо, но никакого удивления не выказал.

— Захвати свои ласты и маску — сойдемся у бассейна, — сказал он.

— Можно взять Мика? — спросил Джонни.

— Конечно, если только он будет вести себя тихо и не станет надоедать мне.

Коммуникатор очень заинтересовал Мика, его только не устраивало, что аппарат доверили Джонни, а не ему.

— Не понимаю, почему он поручил испытания тебе, — сказал он.

— Совершенно ясно, — самодовольно ответил Джонни. — Дельфины меня любят.

— Тогда они не так умны, как думает профессор, — возразил Мик.

При других обстоятельствах такое замечание непременно привело бы к ссоре, впрочем, до драки у них никогда не доходило, хотя бы по той простой причине, что Мик был вдвое тяжелее и вдвое сильнее Джонни.

По совпадению, которое нельзя назвать таким уж случайным, профессор Казан и доктор Кейт толковали, в сущности, о том же, пока шли к бассейну, нагруженные различной аппаратурой.

— Отношение Спутника к Джонни меня не удивляет, — сказал профессор.

— Во всех описанных в литературе случаях если уж дельфин вступал в дружбу с человеком, то почти неизменно выбирал ребенка.

— А Джонни для своих лет так мал! — добавил доктор Кейт. — Животные, вероятно, лучше чувствуют себя с детьми потому, что взрослые слишком велики и, может быть, таят угрозу. А дети, что человечьи, что дельфиньи, примерно одного роста.

— Совершенно верно, — сказал профессор. — И дельфины, вступающие в дружбу с маленькими купальщиками на морских курортах, — вероятно, самки, потерявшие детенышей. Ребенок, возможно, заменяет им потерю.

— Вот идет наш мальчик-дельфин, — сказал доктор Кейт. — вы только посмотрите, как он сияет.

— Чего не скажешь о Мике. Боюсь, что я обидел его. Что поделаешь! Спутник относится к нему недоверчиво. Однажды я пустил его в бассейн, и даже Сузи выражала недовольство. Займите его чем-нибудь — пусть помогает вам при киносъемке.

Тут ребята нагнали ученых, и профессор Казан дал им последние наставления.

— У бассейна надо сохранять полное молчание, — сказал он. — Всякие разговоры могут сорвать опыт. Доктор Кейт и Мик установят кинокамеру на восточной стороне, чтобы солнце оказалось сзади. Я стану напротив, а ты, Джонни, ныряй в бассейн и плыви до середины. Думаю, что Сузи и Спутник последуют за тобой. Как бы то ни было, оставайся там, пока я не покажу тебе рукой, в какую сторону плыть дальше. Понятно?

— Есть, сэр, — ответил Джонни, очень гордый собой. Профессор захватил пачку больших белых карточек, на которых были написаны те же слова, что на клавишах коммуникатора.

— Я буду поднимать эти карточки одну за другой, — сказал он. — А ты каждый раз нажимай нужную клавишу, да смотри не перепутай — именно ту. Если я подниму две карточки, то нажимай клавишу, соответствующую верхней карточке, а потом сразу же нижней. Ясно?

Джонни кивнул.

— В самом конце мы сделаем решительный ход. Ты дашь сигнал: «опасность!» и через несколько мгновений следующий: «на помощь!». При этом ты должен биться в воде, как утопающий, а потом медленно пойти ко дну. Повтори все это.

Джонни как раз успел повторить инструкцию профессора, когда они подошли к проволоке, огораживавшей бассейн. Тут всякие разговоры прекратились. Разговоры, но не шум, потому что Сузи и Спутник встретили их громким визгом и всплесками.

Профессор Казан, как обычно, угостил Сузи порцией лакомства, но Спутник держался в отдалении и не дал себя соблазнить. Тогда Джонни соскользнул в воду и медленно поплыл к центру бассейна. Оба дельфина следовали за ним, держась на расстоянии метров шести. Приподняв голову над водой, Джонни оглянулся и впервые смог оценить грацию, с которой изгибались их эластичные тела, посылаемые вперед движением плавников.

Он держался в середине бассейна, поглядывая то на дельфинов, то на профессора и ожидая его знака. Первой оказалась карточка со словом «друг».

Дельфины, без сомнения, услышали это слово — они взволновались. Гудение коммуникатора четко отдавалось в ушах Джонни, хотя он и знал, что может воспринимать только исходившие от аппарата звуки низкой частоты, а не ультразвуки, которые позволяли дельфинам слышать слова.

«Друг» — снова поднял вверх профессор, и Джонни опять нажал клавишу. На этот раз, к восторгу мальчика, оба дельфина двинулись к нему. Они подплыли ближе и остановились всего в полутора метрах, гляд на него своими темными умными глазами. Джонни решил, что они уже догадались, чего от них хотят, и ждут следующего сигнала. Таким сигналом оказалась команда «налево». Результат был неожиданный Сузи тотчас повернула налево, а Спутник — направо. Тут профессор Казан принялся ругать себя идиотом, на всех четырнадцати языках, которыми свободно владел. Только теперь он сообразил, что команда должна быть однозначной, чтобы не давать возможности иного толкования. Ясно — Спутник поплыл направо, потому что это было с левой руки Джонни, а более эгоцентричная Сузи решила, что речь идет о ней самой и ориентировалась на свой левый бок.

Следующее приказание — «вниз» — не допускало двух толкований. Сильно работая плавниками, дельфины опустились на дно бассейна. Они терпеливо ждали под водой, пока Джонни не подал команду «вверх». Джонни подумал: как долго оставались бы они на дне, если б он не нажал клавишу?

Сузи и Спутнику, по-видимому, очень нравилась эта новая и увлекательная игра. Ведь дельфины — самые шаловливые из всех животных; если их и не обучают играм, они придумывают себе забавы сами. А Сузи и Спутник, может быть, даже сообразили, что это не просто развлечение, а начало союза, который может пойти на пользу обоим видам живых существ.

Вот поднялась первая пара карточек «плыть» — «быстро». Джонни нажал клавиши одну за другой. Гудение коммуникатора после передачи второго слова еще не успело умолкнуть в его ушах, как Сузи и Спутник понеслись к краю бассейна. Не сбавляя скорости, они выполнили и команды: «направо» и «налево» (на сей раз правильно рассчитав поворот от себя), а затем, опять-таки повинуясь сигналам, замедлили движение и наконец остановились, услыхав «стоп».

Профессор просто обезумел от радости, даже у невозмутимого доктора Кейта, наблюдавшего эту сцену, лицо расплылось в улыбке. А Мик скакал по бортику бассейна, словно какой-нибудь из его предков при исполнении ритуальной пляски племени. И вдруг все они торжественно замерли: в воздух поднялась карточка со словом «опасность!».

— Что сделают теперь Сузи и Спутник? — подумал Джонни, нажима клавишу.

Но Сузи и Спутник только посмеялись над ним. Они прекрасно понимали, что это лишь игра, и не дали себя провести. Реакция у них была гораздо более быстрой, чем у него; дельфины знали каждый сантиметр своего бассейна и почуяли бы опасность задолго до того, как медленный человеческий разум смог бы их предупредить.

Тут профессор Казан совершил небольшую тактическую ошибку. Он велел Джонни отменить предыдущий сигнал, передав новый: «опасности нет».

Обоих дельфинов мгновенно охватило какое-то судорожное, бившее ключом возбуждение. Они носились по всему бассейну, выпрыгивали в воздух чуть ли не на два метра и мелькали мимо Джонни с такой скоростью, что он боялся, как бы они его не протаранили. Это представление продолжалось несколько минут, а потом Сузи высунула голову из воды и, судя по интонации, сказала профессору какую-то дерзость. Теперь наблюдатели поняли, что дельфины потешались над ними.

Оставалось испытать еще один сигнал. Отнесутся ли они к нему, как к шутке, или воспримут всерьез? Профессор Казан помахал карточкой со словами «на помощь!». Джонни нажал на клавишу и пошел ко дну, пуска пузыри для большего правдоподобия. Два серых метеора ринулись к нему. Он почувствовал сильный, но ласковый толчок, вынесший его на поверхность. Джонни не смог бы, даже если б старался, оставаться под водой: дельфины поддерживали его так, чтобы голова находилась на поверхности, — подобным же образом они помогают своим раненым товарищам. Поверили ли они, что сигнал «на помощь!» был настоящим, или не поверили, но рисковать не хотели.

Профессор жестом поманил Джонни, и тот поплыл к берегу. Но озорство дельфинов словно передалось ему. Он так развеселился, что без всякой надобности нырнул на дно, сделал там сальто и поплыл на спине. Он даже принялся подражать движениям дельфинов — свел вместе ноги в ластах, стараясь плавно, по-дельфиньи, двигаться в воде.

В какой-то степени это удалось ему, только скорость была не та, он плыл раз в десять медленней, чем могли плавать дельфины.

Сузи и Спутник неотступно следовали за мальчиком, иногда нежно касаясь его. Джонни чувствовал, что, по крайней мере, для этих двоих ему никогда не понадобится нажимать на клавишу «друг».

Когда он вылез из бассейна, профессор Казан обнял его так, как обнимают давно потерянного и вдруг обретенного сына; даже доктор Кейт, к ужасному смущению Джонни, попытался прижать его к себе костлявыми руками, и Джонни в последнее мгновение едва сумел увильнуть.

Покинув «зону молчания», оба ученых принялись болтать, как взволнованные школьники.

— Так хорошо, что просто не верится, — сказал доктор Кейт. — Они все время опережали нас!

— Я это отметил, — кивнул профессор, — Не знаю, соображают ли они лучше нас, но что быстрее — это точно.

— А можно мне в следующий раз испробовать эту штуку? — жалобно спросил Мик.

— Да, — тотчас же ответил профессор Казан. — Ясно, с Джонни-то они готовы общаться сколько угодно, а вот как они поведут себя с другими людьми — следует проверить. Я уже вижу, как отряды специально обученных дельфинов-водолазов ломают границы доступных нам сейчас глубин, с их помощью мы будем проводить исследования, поднимать затонувшие ценности и делать еще сотни дел.

Весь поглощенный своими замыслами, профессор вдруг резко остановился.

— Я только что вспомнил два слова, которых не хватает в коммуникаторе, их надо немедленно вставить.

— Какие же слова? — спросил доктор Кейт.

— «Пожалуйста» и «спасибо», — ответил профессор.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Более ста лет на Острове Дельфинов жило предание. Конечно, рано или поздно кто-нибудь рассказал бы его Джонни, но случилось так, что он наткнулся на это предание сам.

Однажды, чтобы сократить путь, он пошел напрямик через лес, покрывавший большую часть острова. Как обычно в таких случаях, путь вовсе не стал короче. Только-только свернул он с дорожки, как сразу же заблудился в густых зарослях пандануса и пизонии, а ноги его при каждом шаге проваливались по колено в почву, изрытую норами буревестников.

Странно было чувствовать себя «затерявшимся» в каких-нибудь двух сотнях метров от поселка, где было множество людей, где жили его друзья. Джонни легко мог вообразить, что путешествует в самом сердце бесконечных джунглей, в тысячах километров от цивилизованных мест, что он одинок в этих таинственных неосвоенных дебрях. Но опасность не грозила ему, достаточно было пяти минут ходьбы в любом направлении, чтобы выбраться из леска. Правда, он может выйти не туда, куда хотел, но на таком маленьком островке это не имеет значения.

Вдруг он заметил, что уголок джунглей, куда он забрел, выглядит довольно странно. Деревья были меньше, и весь лес не так густ, как в других местах. Осмотревшись, Джонни сообразил, что когда-то этот участок леса был расчищен. Но его, очевидно, давно забросили, и он успел зарасти. А еще через несколько лет он и совсем одичает.

«Интересно, кто мог жить здесь за много лет до того, как радио и авиация связали Большой барьерный риф с остальным миром? — подумал он. — Разбойники? Пираты?»

В голове его теснились всякие романтические предположения, и он принялся шарить у корней деревьев в чаянии какой-нибудь находки.

Потом ему надоели бесплодные поиски, и он решил, что все это только игра его воображения. И тут же наткнулся на закопченные камни, укрытые листьями, полузасыпанные землей. «Очаг!» — подумал он и принялся за раскопки с удвоенной силой. Вскоре он нашел несколько кусков ржавого железа, чашку без ручки и ломаную ложку.

И это все. Не ахти какое сокровище! Находки все же свидетельствовали, что когда-то давно здесь побывали люди, и не дикари, а люди из мира цивилизации. Не на пикник же приехали они сюда, на Остров Дельфинов, отстоящий так далеко от материка! Кто бы они ни были, их привела к этому месту какая-то важная причина.

Захватив на память ложку, Джонни покинул старую расчистку и через десять минут уже был на побережье. Теперь следовало найти Мика. Он обнаружил его в учебной комнате, где тот заканчивал второй раздел математической программы по ленте № 3. Как только Мик освободился, выключил обучающую машину и показал ей нос, Джонни протянул ему ложку и рассказал, где нашел ее.

К его удивлению, Мику вроде бы стало не по себе.

— Лучше бы ты ее не брал, — сказал он. — Снеси-ка назад.

— Почему? — с удивлением спросил Джонни. Замешательство Мика стало еще сильней. Он переступал своими большими босыми ногами по полу из блестящего пластика и явно уклонялся от прямого ответа.

— Конечно, — сказал он, — я по-настоящему не верю в привидения, но оказаться там темной ночью я бы не хотел.

Джонни бесился от нетерпения. Но ничего не поделаешь, придется ждать, пока Мик на свой лад поведает ему эту быль.

Мик начал с того, что потащил Джонни на узел связи, вызвал по телефону музей в Брисбене и сказал несколько слов помощнику заведующего отделом истории Квинсленда.

Через несколько секунд на телевизионном экране появилось изображение странного предмета, стоявшего в стеклянном шкафу. Это был не то железный бак, не то бадья площадью с квадратный метр и высотой сантиметров шестьдесят. Рядом лежали два грубо сколоченных весла.

— Как ты думаешь, что это такое? — спросил Мик.

— Какая-то, бадья, — сказал Джонни.

— Да, — сказал Мик, — но она послужила и лодкой. Сто тридцать лет назад в ней отплыли с этого острова трое людей.

— Три человека в такой вот штуке?

— Видишь ли, один из них был младенцем. А двое взрослых — это англичанка Мэри Уотсон и ее повар-китаец по имени А… — не помню, как дальше.

Слушая странную историю, Джонни старался перенестись в те времена, которые казались ему невообразимо далекими. Между тем дело происходило в 1881 году — менее полутора веков назад. Тогда уже существовали телефоны и паровые машины, уже родился Альберт Эйнштейн. Но каннибалы все еще плавали на своих боевых каноэ вдоль Большого барьерного рифа.

Презрев опасность, недавно женившийся капитан Уотсон поселился на Острове Дельфинов. Он занялся сбором и продажей морских огурцов, или beche-de-mer — безобразных, похожих на колбасы существ, неуклюже ползавших среди кораллов по дну каждого озерка. Китайцы хорошо платили за высушенную оболочку этих созданий, которую ценили как лекарственное снадобье.

Вскоре запасы beche-de-mer на острове истощились, и капитану пришлось уплывать все дальше и дальше от дома. Он, бывало, пропадал на своем суденышке по нескольку недель кряду, предоставляя заботиться о доме и новорожденном сыне своей жене, которой помогали двое слуг—китайцев.

Именно в отсутствие капитана на острове и высадились дикари. Они успели убить одного из слуг и тяжело ранить другого, прежде чем Мэри Уотсон заставила их отступить выстрелами из ружья и револьвера. Но она знала, что дикари на этом не успокоятся, а муж вернется не раньше чем через месяц.

Положение создалось отчаянное, но Мэри Уотсон была женщиной храброй и предприимчивой. Она решила бежать с острова вместе с младенцем и боем, приспособив вместо шлюпки железную бадью — для варки beche-de-mer. Мэри надеялась, что ее подберет одно из судов, курсировавших вдоль рифа.

Она погрузила в свое маленькое валкое суденышко запасы пищи и воды и принялась отгребать подальше от дома.

Тяжело раненный слуга почти не мог ей помогать, а четырехмесячный сын нуждался в постоянном уходе. Ей повезло только в одном — стоял полный штиль, иначе они не продержались бы на воде и десяти минут.

На следующий день они высадились на ближайшем рифе и провели там двое суток, высматривая судно. Однако ни один корабль не показался на горизонте. Им пришлось вновь пуститься в плавание. На этот раз они достигли островка, лежащего в сорока двух милях от места, где началось их путешествие.

Тут они увидели шедший мимо пароход, но никто на борту не заметил миссис Уотсон, отчаянно махавшую платком, которым она обычно кутала своего сына.

На острове не было воды, а взятый с собой запас кончился. Однако они прожили еще четыре дня, медленно умирая от жажды, тщетно надеясь на дожди, которые так и не хлынули, и на появление корабля, который так и не пришел.

Через три месяца, совершенно случайно, капитан проходившей мимо шхуны послал на остров нескольких матросов поискать чего-нибудь съедобного. Они нашли труп повара-китайца и железную бадью, укрытую в зарослях. Там, скорчившись, лежала Мэри Уотсон, все еще прижимавшая к груди своего сына. Рядом с ней обнаружили журнал восьмидневного путешествия, который она вела до самого конца.

— Я сам видел его в музее, — торжественно сказал Мик. — Он написан на дюжине листков, вырванных из блокнота. Многое еще можно прочесть, никогда не забуду последнюю запись. Она совсем короткая: «Воды нет, мы почти мертвы от жажды».

Мальчики долго молчали. Джонни взглянул на ломаную ложку, которую все еще держал в руке. Глупо, конечно, но он вернет ее назад, на место, откуда взял, из уважения к доблестной Мэри Уотсон. Он понял, почему Мик и другие так относятся к ее памяти. И еще подумал, что, верно, в лунные ночи островитянам, наделенным самым пылким воображением, часто мерещилось, будто они видят молодую женщину, уплывающую в море в железной бадье…

Но тут ему вдруг пришла в голову другая, еще больше взволновавша его мысль. Он повернулся к Мику, не решаясь спросить. Но это и не понадобилось — Мик сам дал ответ.

— Мне очень неприятна вся эта история, — сказал он, — хоть это и случилось так давно. Я, видишь ли, точно знаю, что дедушка моего дедушки участвовал в пиршестве, когда ели второго китайца.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Теперь Джонни и Мик ежедневно плавали в бассейне вместе с двум дельфинами, чтобы исследовать их способность и готовность сотрудничеству с людьми. Дельфины попривыкли к Мику, выполняли его требования, передававшиеся через коммуникатор, но полностью завоевать их расположение он так и не смог. Иногда они даже пытались напугать Мика, кидались на него, оскалив зубастую пасть, но в самый последний момент отворачивали. Они никогда не позволяли себе таких штучек с Джонни, хот частенько покусывали его ласты или осторожно терлись о него, ожидая, чтобы он погладил или пощекотал их.

Мик, конечно, огорчался, он не понимал, почему Сузи и Спутник отдают предпочтение такому, по его выражению, бледнокожему лилипуту, как Джонни. Но дельфины так же эмоциональны, как люди, а о вкусах не спорят. Успех пришел к Мику позднее и при таких обстоятельствах, каких никто ожидать не мог.

Несмотря на споры и распри, ребята стали настоящими друзьями, их редко можно было увидеть врозь. Мик оказался, в сущности, первым близким другом в жизни Джонни. На это были свои причины, хотя Джонни не очень-то об этом раздумывал. Он лишился родителей, когда был совсем мал, и инстинктивно боялся привязаться к кому-нибудь другому. Но теперь его прошлое ушло далеко и во многом потеряло свою власть над ним.

К тому же Мик вызывал всеобщее восхищение. Он был прекрасно развит физически, подобно большинству островитян: это досталось ему в дар от многих поколений предков, проводивших жизнь в борьбе с морем. Он был ловок, умен и набит сведениями о таких вещах, о которых Джонни никогда не слыхивал. Конечно, без недостатков не обойдешься, но не столь уж они велики: нетерпеливость, склонность к преувеличениям и любовь к грубым шуткам, которая, впрочем, часто приносила неприятности ему самому.

К Джонни он относился покровительственно — почти по-отцовски, как сильный мужчина к более слабому. А может быть, его доброе сердце островитянина, имевшего четырех братьев, трех сестер и считавшего теток, дядей, кузенов, кузин, племянников и племянниц десятками, чувствовало внутреннее одиночество этого сироты, бежавшего с другого конца света.

С тех пор как Джонни одолел азбуку водолазного искусства, он начал приставать к Мику с просьбами взять его с собой за риф, чтобы испытать силы на глубине, где водятся крупные рыбы, и проверить, чему же он научился. Но Мик не спешил. Нетерпеливый в малом, он умел быть осторожным в большом. Он-то знал, что одно дело — нырять в маленьком, безопасном водоеме или даже в море — у самой пристани и совсем другое — пускаться в подводное плавание на настоящих глубинах. Там случаетс всякое из-за сильных течений, внезапных штормов, из-за коварного нападения акул. Даже для опытного водолаза море полно неожиданностей. Оно не щадит тех, кто допустил ошибку, и редко дает возможность ее исправить.

И все-таки благоприятный случай представился Джонни, правда, совсем не так, как он мечтал. Помогли Сузи и Спутник. Профессор Казан решил, что пришло время предоставить им свободу и заставить их добывать пищу самим. Он никогда не держал у себя дельфинов дольше года, по его мнению, это было бы несправедливо. Дельфины — животные общественные и должны жить среди себе подобных. Почти все выпущенные на волю ученики профессора держались поблизости от острова, их всегда можно было позвать с помощью подводного громкоговорителя. Профессор не сомневался, что Сузи и Спутник поведут себя так же.

Но случилось неожиданное: Сузи и Спутник вообще отказались покинуть бассейн. Когда ворота перед ними распахнулись, дельфины немного проплыли по каналу, ведущему к морю, но потом ринулись обратно, словно испугались, что им отрежут путь назад.

— Это потому, — с негодованием сказал Мик, — что они привыкли получать готовое, им просто лень самим ловить рыбу.

Тут, возможно, была доля истины, но не вся истина. Как только по приказу профессора Казана Джонни поплыл по каналу к морю, оба дельфина последовали за ним, ему даже не пришлось нажимать ни на одну клавишу коммуникатора.

Теперь никто больше не плавал в опустевшем бассейне, для которого профессор Казан готовил другое применение, хотя никто не подозревал об этом.

Каждый день, сразу же после утренних уроков в школе, Мик и Джонни спешили к рифу, чтобы встретиться с обоими дельфинами. Обычно они брали с собой акваплан Мика, он служил им плавучей базой, куда удобно было складывать снаряжение и пойманную рыбу.

Мик рассказал ужасную историю о том, как однажды он сидел на этом самом акваплане, а вокруг него рыскала тигровая акула и пыталась откусить кусок от тридцатифунтовой барракуды, которую он убил копьем и сдуру оставил в воде на привязи.

— Если хочешь долго прожить на Большом барьерном рифе, — сказал он, — вытаскивай рыбу из моря сразу, как проткнешь ее. Австралийские акулы — самые подлые в мире, что ни год, они губят трех-четырех водолазов.

Чудесная перспектива! Джонни невольно стал подсчитывать, сколько времени понадобится акуле, чтобы прогрызть пять сантиметров пенистого фиброгласа, из которого сделан акваплан Мика, если она всерьез возьмется за дело…

Однако под эскортом Сузи и Спутника можно было не бояться акул. Джонни и Мику даже редко приходилось видеть их. То, что мальчиков неотступно сопровождали два дельфина, дарило чудесное ощущение безопасности. Такого никогда не мог испытать в открытом море ни один водолаз. Иногда к Сузи и Спутнику присоединялись Эйнар и Пегги, а как-то за ними увязалась целая стая — не меньше полусотни дельфинов. Не так уж это было удобно — толпа закрыла обзор, и Джонни с Миком почти ничего не видели вокруг. Джонни мог бы нажать на клавишу «уходите!», но боялся обидеть друзей.

Он достаточно поплавал в мелких водоемах на большой коралловой банке вокруг острова. Но спускаться в открытое море вдоль внешнего ската рифа было всякий раз страшновато. Иногда вода бывала такой прозрачной, что Джонни чудилось, будто он парит в воздухе, казалось, ничто не отделяет его от острозубых коралловых глыб, хотя до них оставалось не меньше десяти метров… Ему приходилось напоминать себе, что он не упадет — здесь это невозможно.

В некоторых местах большой риф, окаймлявший остров, уходил в глубину почти отвесной стеной кораллов. Необыкновенно увлекательно было скользить вдоль этого обрыва, спугивая великолепно окрашенных рыб, живущих в трещинах и углублениях. Джонни не раз пытался найти в справочниках института названия самых ярких из этих порхающих обитателей рифа, но натыкался чаще всего лишь на непроизносимую латинскую классификацию.

Кое-где со дна неожиданно вздымались, доходя почти до самой поверхности, остроконечные скалы. Мик называл их шестами. Иногда они напоминали Джонни зазубренные утесы Большого каньона у него на родине. Однако они не были созданием сил эрозии. Наоборот, они медленно росли на костяках бесчисленных, уже умерших кораллов. Живым был только тонкий слой, а под ним находилась известковая масса, достигавшая трех-шести метров в высоту и весившая много тонн. При плохой видимости — после шторма или ливня — вдруг, словно из тумана, возникали перед водолазом эти каменные чудовища.

Почти все они были изрыты пещерами, которые населяло множество обитателей. Не стоило соваться туда, если не знаешь, кто хозяин этого дома. Там могла сидеть угревидная мурена, непрерывно разевающая и захлопывающая свою отвратительную пасть. Или семейство дружелюбных, но отнюдь не безобидных рыб-скорпионов, иглы их топорщились, словно перья у рассерженного индюка, а наконечники игл были ядовиты.

В больших пещерах жила обычно американская треска или морской окунь. Некоторые из них были гораздо больше Джонни, но не могли нанести никакого вреда и сами испуганно шарахались в сторону при его приближении.

Вскоре Джонни научился различать породы рыб и узнал, где они водятся. Морские окуни никогда не уплывали далеко от своих отдельных квартир, и Джонни вскоре стал относиться к некоторым из них, как к близким друзьям. У одного покрытого шрамами ветерана в нижней губе торчал рыболовный крючок с обрывком лески. Несмотря на столь неудачный опыт общения с человечеством, эту рыбу нельзя было назвать недружелюбной — она позволяла Джонни подплыть к себе так близко, что он мог погладить ее.

С морскими окунями, муренами, рыбами-скорпионами и другими постоянными обитателями здешнего подводного мира Джонни свел короткое знакомство. Однако случалось, что в этот мир заплывали с больших глубин неожиданные гости, поднимавшие переполох. Но тем-то и был привлекателен риф, что никогда не угадаешь заранее, с кем тебе доведется встретиться на этот раз, даже в таком месте, которое ты знаешь как свои пять пальцев.

Чаще всего сюда заплывали, разумеется, акулы. Джонни навсегда запомнил свою первую встречу с акулой. Это случилось, когда однажды он и Мик ускользнули от своего эскорта, выплыв в море на час раньше обычного. Он совсем не заметил ее приближения. Акула появилась внезапно — торпеда идеально обтекаемой формы. Она приближалась к нему медленно, не шевел ни единым плавником, казалось, без всяких усилий, такая красивая и изящная, что мысль об опасности просто не могла прийти в голову. Только когда она оказалась метрах в шести, Джонни заволновался и поискал глазами Мика. Он увидел своего друга неподалеку, прямо, над собой, и облегченно вздохнул. Мик спокойно наблюдал, держа, однако, наготове ружье, заряженное копьем.

Как и большинство ее сородичей, акула была просто любопытна. Она разглядывала Джонни холодным, неподвижным взором, таким непохожим на умный дружелюбный взгляд дельфинов, и отвернула в сторону лишь в трех метрах от мальчика. Джонни успел рассмотреть рыбу-лоцмана, плывшую перед ее носом, и присосавшегося к ней спиной прилипалу — этого океанского безбилетника, который пользуется присоском, чтобы всю жизнь ездить зайцем.

С акулой ничего не поделаешь — аквалангисту остается только проявить выдержку, следить за ней, ничего не предпринимая, и надеяться, что она поведет себя так же. Если не растеряешься, она обычно уходит. Пловец, пытающийся спастись бегством от акулы, не заслуживает уважения — она свободно делает около 50 миль в час, а пловец-аквалангист примерно пять.

Страшнее любой акулы были барракуды, стаями плававшие вдоль края рифа. Впервые увидев, как вокруг него замелькали, словно серебристые пики, враждебно глядевшие существа с хищно выставленными вперед челюстями, Джонни от души обрадовался, что вверху покачивается на волнах его акваплан. Барракуды были не очень велики — не больше метра в длину, но в стае их насчитывались сотни; они образовали в воде живую стену, замкнутый круг, в центре которого оказался Джонни. Чтобы лучше рассмотреть его, барракуды описывали сужающиеся спирали и подступали все ближе и ближе. И вот уже Джонни ничего не видел, кроме их блестящих тел. Он размахивал руками и кричал в воду, но на барракуд это не производило никакого впечатления. Они неторопливо осмотрели его, потом без какой-либо видимой причины внезапно повернулись и исчезли в голубой дали.

Джонни выплыл на поверхность и, крепко вцепившись в акваплан, начал взволнованно советоваться с Миком. Время от времени он погружал голову в воду, чтобы проверить, не вернулась ли волчья стая.

— Они тебя не тронут, — успокоил его Мик. — «Куды» — трусы. Подстрелишь одну — все остальные бросаются наутек.

Джонни успокоился и при следующей встрече с барракудами уже не испугался. Все же он и потом не испытывал особого удовольствия, когда серебристые охотники окружали его, подобно флоту космических кораблей из чуждых миров. Ведь может случиться такое — одна из барракуд отважится пойти на риск, и тогда вся стая…

Исследовать риф оказалось не так-то просто — он был слишком велик. Большая часть его находилась далеко за пределами, доступными пловцу, а на горизонте виднелись участки, где вообще никто не бывал. Джонни часто хотелось попасть в такие необследованные места, но он не отваживался — на обратный путь наверняка не хватит сил. Решение трудной задачи озарило его однажды, как раз тогда, когда они с Миком усталые возвращались домой, толкая перед собой акваплан, нагруженный полусотней килограммов рыбы.

Мик отнесся к его идее скептически: великолепно, но вряд ли осуществимо.

— Непросто сделать упряжь для дельфинов, — сказал он. — Они такие скользкие, что никакая сбруя не удержится.

— Я хочу придумать что-нибудь вроде эластичной шлеи, перед самыми плавниками. Если ее сделать достаточно широкой и плотно прилегающей, она не будет соскальзывать. Но пока не стоит никому рассказывать, а то засмеют.

Это было благое, но невыполнимое намерение. Всем хотелось знать, зачем понадобились губчатая резина, эластичная ткань, нейлоновые веревки и куски пластика причудливой формы. Так что они вынуждены были во всем признаться. Провести первые опыты тайно тоже оказалось невозможньм.

Прилаживать упряжь на Сузи пришлось при таком стечении публики, что Джонни от смущения готов был сквозь землю провалиться.

Тем не менее он застегивал пряжки на полосках ткани, обмотанных вокруг тела дельфина, стараясь сохранять невозмутимость и пропуская мимо ушей бесчисленные шутки и советы. Сузи полностью доверилась Джонни и не выказывала никакого недовольства, словно решив раз навсегда, что он не причинит ей никакого вреда. Для нее это была удивительная новая игра, правилам которой она охотно подчинялась.

Упряжь охватывала переднюю часть веретенообразного тела дельфина, Джонни надеялся, что плавники — хвостовой и спинные — не дадут ей соскользнуть назад. Он позаботился о том, чтобы дыхало, расположенное в верхней части головы, оставалось свободным. Дельфины дышат через него, когда выплывают на поверхность, при погружении же отверстие автоматически закрывается.

Джонни привязал к упряжи нейлоновые поводья и сильно дернул. Вс сбруя держалась как будто прочно. Тогда он прикрепил другие два конца к акваплану Мика и взобрался на доску.

Едва Сузи потянула акваплан от берега, в толпе послышались насмешливые напутствия. Дельфину не понадобилось никаких приказаний; Сузи, как всегда, быстро разобралась в положении дел и прекрасно поняла замысел Джонни.

Джонни подождал, пока они удалятся от берега на несколько сот метров, и нажал клавишу коммуникатора со словом «налево». Сузи повиновалась немедленно. Он попробовал сигнал «направо», и она снова послушалась. Акваплан двигался уже гораздо быстрее, чем мог бы плыть Джонни, а Сузи не делала никаких видимых усилий.

Они направились прямо в море. Джонни пробормотал: «Ну, я им покажу!» и тут просигналил: «Быстро». Акваплан слегка подскочил и понесся по волнам: Сузи дала полный ход. Джонни чуть подвинулся назад, к краю акваплана, и теперь тот скользил по поверхности, не зарываясь носом в воду, Джонни был взволнован и горд собой. Интересно, с какой скоростью они идут! Вообще-то говоря, Сузи способна давать по крайней мере тридцать миль в час. Даже теперь, в упряжи и с тяжелым аквапланом позади, она, вероятно, делала миль пятнадцать — двадцать. А это здорово быстро, когда лежишь на уровне воды и брызги летят тебе в лицо.

Но тут произошла неожиданность — акваплан из-под Джонни рванулся в сторону, а сам он полетел в другую. Отфыркиваясь, он вынырнул на поверхность и увидел, что никакой аварии не произошло: просто Сузи выскочила из своей упряжи, как пробка из бутылки.

Что ж, технические трудности неизбежны в начале любых испытаний. Хотя до берега плыть не близко, а на берегу все еще стоит целая толпа, которой только и нужно, что позубоскалить, Джонни не был обескуражен. Все-таки он победил. Он открыл новый способ передвижения по морю и теперь, проникнув в тайны рифа, недоступные раньше, он изобрел новый вид спорта, который когда-нибудь станет приятным развлечением и для людей, и для дельфинов.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Услышав о выдумке Джонни, профессор Казан пришел в восторг: это как нельзя лучше отвечало его собственным планам. Замыслы его еще не приняли определенной формы, но уже начинали проясняться. Пожалуй, через две-три недели он сможет преподнести своему Консультативному комитету конкретные предложения. Он задаст его членам нелегкую работу.

Профессор был не из тех ученых, чаще всего математиков, которые искренне огорчаются, поняв, что их работа в области чистой теории, оказывается, представляет и практическую ценность. Сам Казан с радостью посвятил бы оставшиеся ему годы изучению языка дельфинов, нимало не заботясь о приложении своих знаний, но он понимал, что пришло времq использовать эти знания в жизни. Его принудили к этому сами дельфины.

Он все еще не знал, как можно, более того — как должно разрешить проблему, связанную с косатками. Он отчетливо понимал, что, если дельфины рассчитывают получить помощь от человеческого рода, они и сами должны проявить добрую волю, чтобы стать полезными людям.

Еще в шестидесятых годах XX века доктор Джон Лилли — первый ученый, попытавшийся войти в непосредственное общение с дельфинами, наметил пути их сотрудничества с человеком. Дельфины могут спасать потерпевших кораблекрушение — как это было с Джонни — и способствовать неизмеримому расширению наших знаний об океане. Им должны быть известны существа, никогда не виданные человеком, они могут даже решить все еще не решенную загадку Морского Змея. Если они будут систематически помогать рыбакам — а до сих пор это были лишь отдельные случаи, — им предстоит сыграть важную роль в насыщении шести миллиардов жителей Земли.

Всем этим безусловно стоило заняться. Кроме того, у профессора Казана имелись и собственные соображения. Дельфины могут разыскать и обследовать в Мировом океане любое затонувшее судно, разумеется, если оно лежит на глубине не свыше трехсот метров, поскольку это предел погружения дельфинов. Они найдут такое судно, даже если оно потерпело крушение сотни лет назад и погребено под илом или кораллами. Чрезвычайно тонкое обоняние или, точнее, необычайно развитое чувство вкуса позволяет им обнаруживать в воде едва заметные следы металла, нефти или дерева. Дельфины-разведчики, обнюхивая морское дно, подобно собакам-ищейкам, могут вызвать революцию в морской археологии. Профессор Казан даже задумывался над тем, нельзя ли выдрессировать их для поисков золота по запаху…

Профессору была необходима практическая проверка некоторых своих теорий. И вот однажды «Летучая рыба» взяла курс на север. На борту, в специально установленных резервуарах, находились Эйнар, Пегги, Сузи и Спутник. На судно погрузили также большое количество специального оборудования. Но, к величайшему огорчению Джонни, его-то самого не взяли. ОСКАР запретил это.

— Очень жаль, Джонни, — сказал профессор, мрачно разглядыва карточку с машинописным текстом, которую выкинуло счетно-решающее устройство. — У тебя пять по биологии, пять с минусом по химии, четыре с плюсом по физике и только четыре с минусом по английскому, математике и истории. Это, знаешь ли, не слишком хорошо. Сколько времени ты проводишь под водой?

— Вчера я совсем не выходил из дому, — уклончиво ответил Джонни.

— Ничего удивительного, — вчера ведь ни на минуту не прекращался дождь. Я имею в виду в среднем за день.

— О, часа два.

— Утром и днем — так это надо понимать. Ну, так вот, ОСКАР выработал для тебя новое расписание, с упором на те предметы, по которым ты недостаточно успеваешь. Боюсь, что ты еще больше отстанешь, если отправишься в плавание вместе с нами. Мы будем отсутствовать две недели, а тебе нельзя терять столько времени.

Ничего не поделаешь. Спорить было бесполезно, даже если бы он решился на это. Джонни понимал, что профессор прав. Коралловый остров и в самом деле не лучшее на свете место для занятий.

Прошли долгие две недели, прежде чем «Летучая рыба» вернулась после нескольких заходов в порты материка. Она добралась до самого Куктауна, где в 1770 году великий капитан Кук приставал к берегу, чтобы починить свой поврежденный «Индевр».

И хотя время от времени по радио передавали вести об экспедиции, подробности Джонни узнал только от Мика, когда вернулось судно. Отъезд Мика с экспедицией благотворно повлиял на занятия Джонни, ведь некому стало отвлекать его от учителей и обучающих машин. Поэтому успехи Джонни за эти две недели были просто замечательны, профессор остался доволен им.

Первое, что Мик показал Джонни по возвращении из плавания, был матово-белый камешек величиной с горошину, почти яйцевидной формы.

— Что это? — спросил Джонни, на которого камешек не произвел никакого впечатления.

— Неужели не знаешь? Жемчужина. И даже очень хорошая.

Это сообщение тоже не вызвало у Джонни восторга. Но ему не хотелось обидеть Мика, к тому же он боялся выказать собственное невежество.

— Где ты ее нашел? — спросил он.

— Это не я. Пегги нырнула за ней на глубину почти в полтораста метров. Во впадине Марлина. Люди там никогда не работали — это опасно, даже при современном снаряжении. Но однажды дядя Генри спустился на дно в мелком месте и показал дельфинам, как выглядят раковины с серебристыми створками. Тогда Пегги, Сузи и Эйнар натаскали на судно несколько центнеров раковин. Профессор говорит: «Хватит, чтобы покрыть все наши расходы».

— Хватит таких вот жемчужин?

— Да нет же, глупый, раковин. Самый лучший материал для пуговиц и рукояток ножей — перламутр жемчужниц, а устричные фермы не могут полностью обеспечить потребность в раковинах. Профессор считает, что с помощью нескольких сот прирученных дельфинов можно отлично наладить добычу жемчужниц в промышленном масштабе.

— А погибшие корабли попадались?

— Штук двадцать, но почти все они уже значились на картах адмиралтейства. Это не так интересно. Самый важный опыт мы провели с рыболовными траулерами из Гладстона. Нам удалось загнать две стаи тунцов прямо к ним в сети.

— Воображаю, как обрадовались рыбаки.

— Как бы не так! Они попросту не поверили, что это сделали дельфины, — уверяли, будто тут поработали их электрические поля и звуковые приманки. Но мы-то знаем лучше и докажем это, когда выдрессируем побольше дельфинов. Мы сможем загонять рыбу, куда захотим.

И вдруг Джонни вспомнил, как еще при первой их встрече профессор Казан сказал: «У дельфинов свободы больше, чем когда-либо будет у нас на суше. Они никому не принадлежат и, надо надеяться, никогда принадлежать не будут». И вот теперь… Неужели они потеряют свою свободу?! И виноватым окажется сам профессор, несмотря на все его благие намерения?

Это покажет будущее. А может быть, дельфины совсем не так свободны, как воображают люди. Джонни не мог забыть рассказ о косатке, в брюхе которой обнаружили останки по крайней мере двадцати дельфинов — детей мирного морского народа.

За свободу, как и за все на свете, приходится платить, — профессор Казан уже думал об этом, как и о многом другом. Быть может, дельфины захотят вступить в сделку с человечеством, променяв часть своей свободы на безопасность. На это пришлось пойти многим нациям, причем сделка не всегда оказывалась для них выгодной.

Впрочем, профессор Казан пока не очень тревожился. Он все еще ставил опыты и накапливал информацию. Решения были впереди; договор между человеком и дельфинами, о котором он уже подумывал, оставался делом далекого будущего. Возможно, что договор этот даже не будет подписан при жизни профессора, — если вообще можно ожидать, что дельфины смогут его подписать. Но почему бы и нет? Мышцы рта у них удивительно развиты — они доказали это, собирая и доставляя сотни жемчужных раковин с серебристыми створками. А в дальние планы профессора входило обучение дельфинов письму или, по крайней мере, рисованию.

Еще больше времени — быть может, целые века — потребуется дл осуществления другого его плана — составления Истории моря. Профессор Казан всегда подозревал — а теперь был уверен, — что у дельфинов чудесная память. До изобретения письма так было и с людьми, они хранили свое прошлое в голове. Древние сказители запоминали бесчисленные сочетания слов и передавали их из поколения в поколение. Песни, которые они пели, легенды о богах и героях, о битвах, происходивших в доисторические времена, являли собой причудливую смесь фактов и вымысла. Но факты были — следовало только добраться до них. Так, в девятнадцатом веке Шлиман добрался до Трои, покрытой толщей культурного слоя, который образовался за три тысячи лет, и доказал, что Гомер говорил правду.

У дельфинов тоже были свои менестрели и барды, хотя профессору пока еще не удалось установить контакт с кем-либо из них. Эйнар пересказывал содержание некоторых преданий, слышанных им в юности. Профессор перевел их с магнитофонной записи и убедился, что легенды дельфинов содержат богатейшую информацию, которую нельзя найти нигде больше. Легенды эти уходили в глубь времен, дальше, чем любые мифы или предания людей, ибо некоторые из них содержали прямые указания на ледниковые периоды, а от последней из этих эпох нас отделяет семнадцать тысяч лет.

Одно сказание было настолько необычным, что профессор Казан не поверил собственному толкованию. Он передал магнитофонную запись доктору Кейту и попросил перевести текст.

Кейту, который знал дельфиний язык далеко не так хорошо, как профессор, понадобился почти месяц, чтобы разобраться в записи. Но и после этого он излагал то, что перевел, столь неохотно, что Казану пришлось прямо вытаскивать клещами каждое слово.

— Очень старинное предание, — начал Кейт. — Эйнар повторил это несколько раз. То, о чем в нем рассказывается, видимо, произвело на дельфинов огромное впечатление. Эйнар утверждает, что ничего подобного не случалось ни раньше, ни позже. Насколько я понял, однажды стая дельфинов плыла ночью мимо большого острова. Вдруг стало светло, как днем, и «солнце спустилось с неба». Я совершенно уверен в этой фразе. «Солнце» село в воду и погасло; во всяком случае, стало снова темно. Но по морю плавал огромный предмет — длиной в 128 дельфинов. Я передаю правильно?

Профессор Казан кивнул.

Я согласен со всем, кроме цифры. По моей дешифровке, выходит 256, но важно не это. Без сомнения, предмет был велик.

Он знал, что дельфины пользовались двоичной системой счисления. Это было естественно, ибо они могли считать только на двух «пальцах» или плавниках. Их слова, означающие 1, 10, 1000, 10000, соответствовали 1, 2, 4, 8, 16 по десятичной системе, принятой у людей. Поэтому для них 128 и 256 были круглыми числами, удобными для выражения величин приблизительных, а не основанных на точных измерениях.

— Дельфины испугались и старались держаться подальше от предмета, — продолжал доктор Кейт. — Предмет продолжал плавать по воде, из него неслись странные звуки. Эйнар пробовал передать некоторые из них; они похожи на работу электрических моторов или компрессоров.

Профессор Казан кивнул в знак согласия, но не стал прерывать своего собеседника.

— Затем произошел чудовищный взрыв, море нагрелось и закипело. Все живое на расстоянии 1024 или даже 2048 длин от предмета погибло. Сам же предмет стал быстро тонуть, и по мере его погружения происходили новые взрывы.

— Даже те дельфины, которые уцелели при взрыве и, казалось, были невредимы, вскоре умерли от неведомой дотоле болезни. Многие годы никто не заплывал в те места. Но все было тихо, ничего больше не случалось, и тогда несколько любознательных дельфинов отправились туда. Там, на дне, они нашли нечто огромное со множеством «пещер» и принялись охотиться на рыбу в этих пещерах. А потом и они умерли от той же странной болезни. С тех пор никто и близко не подплывает к тому месту. Думаю, — добавил Кейт, — что основным назначением этого предания является предупреждение об опасности.

— Да, предупреждение, повторяемое на протяжении тысяч лет, — согласился профессор. — Но о какой опасности?

Доктор Кейт беспокойно повернулся на своем стуле.

— Просто невероятно, — сказал он. — Но если эта легенда основана, на фактах — а трудно предположить, чтобы дельфины могли ее целиком придумать, — некогда, тысячи лет назад, где-то в океане опустился космический корабль. Его атомные двигатели взорвались, и радиоактивность поразила все вокруг. Фантастическая гипотеза, но я не могу предложить иного объяснения.

— Почему фантастическая? — спросил профессор Казан. — Мы теперь точно знаем, что во Вселенной хватает разумной жизни. Естественно думать, что обитатели дальних миров умеют строить космические корабли. Собственно говоря, следовало бы удивляться другому: почему они не побывали до сих пор на Земле? Да, некоторые ученые считают, что в прошлом гости из космоса навещали нас, но так давно, что не осталось никаких доказательств. Что ж, теперь мы, пожалуй, кое-какие доказательства получим.

— Что вы думаете делать?

— Сейчас ничего. Я расспрашивал Эйнара, но он понятия не имеет о том, где все это произошло. Нужно разыскать одного из этих дельфиньих менестрелей и записать сагу полностью. Будем надеяться, что она содержит больше подробностей. Когда, же мы приблизительно определим район, нам, очевидно, удастся разыскать обломки с помощью гейгеровского счетчика — даже если прошло десять тысяч лет. Боюсь только одного.

— Чего же?

— Могло случиться, что косатки сожрали информацию вместе с ее носителем. И мы никогда не узнаем правды.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Ни одного гостя никогда еще не встречали на острове со столь смешанными чувствами. Все, кто не ушел в море, толпились вокруг бассейна, когда с юга показался грузовой вертолет, летевший с научно-исследовательской Тасманийской станции по изучению китов.

Вертолет повис над бассейном, и струи воздуха от его роторов вычерчивали на поверхности воды фантастические, беспрестанно менявшиеся рисунки. Затем в его брюхе раскрылся люк, и оттуда медленно стала опускаться большая петля с грузом. Едва она коснулась воды, произошло нечто вроде взрыва, в воздух поднялся фонтан брызг и пены. Над водой болталась пустая петля, а в бассейне кружило, обследуя его, самое большое и свирепое из всех существ, когда-либо побывавших на Острове Дельфинов.

Но Джонни, впервые увидевший косатку, был слегка разочарован. Она оказалась меньше, чем он ожидал, хоть и была значительно крупнее любого дельфина. Когда грузовой вертолет исчез вдали и уже можно было не кричать, а просто разговаривать, Джонни поделился своим разочарованием с Миком.

— Так это же самка, — ответил Мик. — Они вдвое меньше самцов. Поэтому их гораздо легче содержать в неволе. Этой, пожалуй, достаточно центнера рыбы в день.

Несмотря на понятное предубеждение, Джонни пришлось признать, что косатка красива. Пестрая расцветка — белая снизу, черная на спине, большое белое пятно за каждым глазом — она была просто неотразима. Из-за этих пятен она тут же получила прозвище «Снежинка».

Окончив осмотр бассейна, косатка принялась разглядывать окружающий мир. Она высунула массивную голову из воды, обвела умным, проницательным взором толпу и лениво разинула пасть.

При виде этих страшных, похожих на заостренные колья зубов среди зрителей пронесся почтительный шепот. Кажется, Снежинка правильно оценила произведенный ею эффект, потому что снова зевнула, еще шире раскрыв пасть и показав во всей красе ряды ужасающих зубов. У дельфинов зубы маленькие, похожие на булавки, они служат просто для того, чтобы схватить рыбу, перед тем как проглотить ее целиком. Но эти зубы… Они выполняли ту же работу, что и акульи. Могли перекусить пополам тюленя или дельфина, а то и человека.

Итак, на острове появилась своя косатка! Конечно, всем не терпелось увидеть, что будет с ней делать профессор. Первые три дня он оставлял ее в покое. Должна же она привыкнуть к новой обстановке и оправиться от потрясения, вызванного перевозкой. Однако косатка уже несколько месяцев прожила в неволе и вполне привыкла к людям. Она очень быстро успокоилась и пожирала с одинаковой жадностью всю рыбу, которую ей давали, — и живую, и снулую.

Обязанность кормить косатку возложили на семью Мика. Это делал обычно отец Мика, Джо Науру, или его дядя Стефен, шкипер «Летучей рыбы». Взялись-то они за этот труд, чтоб немножко подзаработать, однако вскоре прониклись симпатией к своей подопечной. Косатка оказалась не только умной — это никого не удивляло. Она была еще и добродушной, что уж совсем как будто не вязалось с ее репутацией убийцы. Особенно симпатизировал ей Мик, а она встречала его с явным удовольствием всякий раз, как он появлялся у бассейна, и выказывала разочарование, если он уходил, ничем ее не угостив.

Убедившись, что Снежинка успокоилась и обрела вкус к жизни, профессор приступил к первым опытам. Через подводный гидрофон он передал несколько фраз на языке дельфинов, записанных на пленку, и стал наблюдать ее реакцию.

Сначала эта реакция была весьма бурной. Косатка принялась носиться по бассейну во всех направлениях, разыскивая, откуда шел голос. Несомненно, она его узнала, он связывался у нее с представлением о пище, и она решила, что кушать подано.

Всего через несколько минут косатка поняла, что обманута — в бассейне нет никаких дельфинов. Она продолжала прислушиваться к звукам, несшимся из гидрофона, но гоняться за ними больше не собиралась. Профессор Казан был разочарован, он-то надеялся что, услышав дельфинью речь, косатка ответит на своем языке! Но она упорно молчала.

Профессор уже кое-что знал о языке «оркан» — языке косаток. Он изучил магнитофонные записи звуков, издаваемых косатками. А безошибочная электронная память ОСКАРА помогла выделить из всей массы записей слова, совпадавшие с дельфиньими. Таких слов оказалось немало. Например, названия некоторых рыб у косаток звучали почти так же, как у дельфинов. Вероятно, оба языка, подобно английскому и немецкому или французскому и итальянскому, происходили от некоего общего древнего корня. Профессор Казан считал, что такое родство поможет ему и упростит работу.

Однако нежелание Снежинки общаться с ним не обескуражило профессора. В сущности, он собирался использовать ее в других целях, которые не зависели от ее доброй воли.

Недели через две после водворения Снежинки на остров из Индии прибыла группа специалистов по медицинской аппаратуре. Они немедля принялись устанавливать вдоль бортика бассейна электронное оборудование. Как только они закончили эту работу, из бассейна спустили почти всю воду, и возмущенная косатка беспомощно забарахталась на мелководье.

Теперь за дело взялись десять мужчин. Они были вооружены толстыми канатами и массивной деревянной рамой, сконструированной так, чтобы косатка не могла шевельнуть головой.

Все это ей не слишком понравилось, впрочем, так же как и Мику, которому поручили окатывать Снежинку водой из шланга, чтобы ее кожа не высохла на солнце.

— Никто тебя не обидит, старушка, — успокаивал он косатку. — Потерпи немножко, скоро опять заплаваешь.

Но сейчас же сам Мик встревожился по-настоящему: один из техников подошел к Снежинке, держа в руках какой-то странный инструмент, не то шприц, не то электрическое сверло, не то помесь их обоих. Этот тип тщательно наметил участок на верхней стороне ее головы и приставил свою штуку к этому месту. Потом нажал кнопку. Послышалось негромкое, но пронзительное завывание мотора, и игла вошла глубоко в мозг Снежинки, проникнув сквозь толстые кости черепа с такой же легкостью, с какой нож режит масло.

Эта процедура расстроила Мика куда больше, чем саму Снежинку. Она ощутила… не больше чем булавочный укол и почти не обратила на него внимания. Это не могло удивить никого, хоть сколько-нибудь знающего физиологию, но Мик, как и большинство людей, ничего не слышал об одной любопытной особенности мозга: он лишен всякой чувствительности. Его можно резать или протыкать, не причиняя его обладателю боли.

В мозг Снежинки ввели десять датчиков. К ним присоединили провода, концы которых помещались в плоской обтекаемой коробке, укрепленной на затылке косатки. Вся операция продолжалась меньше часа. Потом бассейн снова заполнили водой, и Снежинка принялась лениво плавать взад и вперед, фыркая и отдуваясь. Эксперимент явно не причинил ей вреда, хотя Мику показалось, что Снежинка посмотрела на него с обидой, так, как может смотреть человек, брошенный в беде другом, на которого он рассчитывал.

На следующий день из Нью-Дели прибыл доктор Саха. Он был не только членом Консультативного комитета института и старым другом профессора Казана, но и всемирно известным ученым, специалистом по проблемам, связанным с самым сложным из всех органов человеческого тела — мозгом.

— В последний раз я использовал эту аппаратуру для работы со слоном, — сказал физиолог, глядя на Снежинку, плававшую в бассейне. — Эксперимент еще не был окончен, а я уже вертел его хоботом, как хотел, да так точно, что мог печатать им на пишущей машинке.

— Нам подобная виртуозность не нужна, — ответил профессор Казан. — Я должен уметь контролировать движения Снежинки и научить ее не жрать дельфинов.

— Если мои сотрудники вживили электроды туда, куда следовало, обещаю, что мы справимся. Не сразу, разумеется; сначала мне придется составить карту мозга.

Это оказалось весьма деликатным делом. Оно требовало большого терпения и сноровки и продвигалось медленно. Саха часами сидел за своей приборной доской, следя, как Снежинка ныряла, грелась на солнце, лениво описывала круги в бассейне или принимала рыбу от Мика. И все время мозг ее, как спутник со своей орбиты, передавал сигналы через присоединенную к нему радиоаппаратуру. Импульсы регистрировались датчиками и записывались на ленту, так что доктор Саха мог наблюдать картину электрического возбуждения, соответствующего каждому действию.

Наконец он счел подготовку достаточной и перешел в наступление. Вместо того чтобы фиксировать импульсы, исходящие из мозга Снежинки, он стал воздействовать на него электрическими токами.

Смотреть на результаты было увлекательно и жутко. Казалось, тут вступила в игру не наука, а магия. Нажимая на кнопку или вертя тумблер, доктор Саха заставлял это крупное животное плыть направо или налево, описывать круги или выделывать восьмерки, неподвижно лежать в центре бассейна — словом, командовал Снежинкой, как хотел. Опыты Джонни по управлению Спутником и Сузи с помощью коммуникатора, которые в свое время производили столь большое впечатление, теперь выглядели просто детской игрой.

Но Джонни не обижался. Сузи и Спутник были его друзьями, и он радовался, что у них оставалась свобода выбора. Если они подчас и не желали его слушаться — что ж, это было их право. Для Снежинки же не существовало двух решений; электрические токи, подведенные к мозгу, превратили ее в живого робота, лишенного собственной воли и повинующегося приказам доктора Сахи.

Чем больше думал об этом Джонни, тем неуютнее ему становилось. Неужели такую же систему контроля можно применить и к нему? Он принялся расспрашивать и узнал, что в лабораторных условиях нечто подобное производилось неоднократно. Наука получила новое оружие, не менее грозное, чем атомная энергия, если обратить его не ко благу, а во зло.

Профессор Казан несомненно хотел блага дельфинам, но Джонни все еще не понимал, как он этого добьется. Немногим больше Джонни понял и тогда, когда на остров доставили удивительнейшую штуку. Это была большая, в натуральную величину, механическая модель дельфина, приводимая в движение электрическими моторами. Эксперимент вступил в следующую стадию.

Модель изготовил лет двадцать назад ученый из Исследовательской лаборатории военно-морского флота, который пытался выяснить, почему дельфины могут плавать так быстро. По его расчетам, мускулатура дельфинов обеспечивала скорость не свыше десяти миль в час — они же без всякого труда крейсировали со скоростью по крайней мере в два раза большей.

Для этого он построил свою модель и с помощью приборов принялся изучать ее движение в воде. Из всей этой затеи ничего не вышло, но модель была так великолепна и действовала так безотказно, что ни у кого не поднялась рука отправить ее на слом, даже когда сам конструктор с отвращением отвернулся от своего детища. Время от времени ее демонстрировали публике, и лаборанты бережно стирали с нее пыль. После одной такой демонстрации профессор и услышал о ней. Слава ее была ограниченной, но громкой.

Модель могла бы обмануть кого угодно. Разумеется, если речь шла о человеке. Когда же при стечении десятков зачарованных зрителей ее запустили в бассейн к Снежинке, результат получился самый неожиданный. Один-единственный раз косатка бросила на механическую игрушку презрительный взгляд и потом попросту перестала ее замечать.

— Этого-то я и опасался, — сказал профессор почти без огорчения. Как истинный ученый, он давно знал, что опыты чаще всего кончаются неудачей и не боялся выглядеть посрамленным даже в присутствии других. (В конце концов, сам великий Дарвин отправился однажды в огород и несколько часов продудел там на трубе, чтобы установить, действует ли звук на рост растений.)

— Вероятно, косатка услыхала, как работает электромотор, и поняла, что ее дурачат. Что ж, теперь у нас нет другого выбора. Придется использовать как приманку настоящих дельфинов.

— Обратитесь с призывом к добровольцами — шутливо посоветовал доктор Саха.

Однако шутка не была принята. Профессор Казан немного подумал, потом кивнул в знак согласия.

— Именно это я и сделаю, — сказал он.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— Островитяне считают, что профессор спятил, решительно и окончательно, — сказал Мик.

— Ты же знаешь, что это чепуха, — возразил Джонни, бросаясь на защиту своего героя, — Чем он теперь не угодил?

— Придумал регулировать питание Снежинки этой игрушкой с мозговыми волнами. Велел мне давать ей рыбу какой-нибудь одной породы, а доктор Саха не позволяет ей есть эту рыбу. Она уж и сама не хочет после того, как ее несколько раз тряхнуло. Доктор Саха называет это «кондиционированием». Сейчас в бассейне плавают четыре или пять больших щук, но она на них и не смотрит. А всякую другую рыбу жрет по-прежнему.

— Так с чего ты взял, что проф спятил?

— Ясно ведь, что он задумал. Если он может помешать Снежинке есть щук, то сможет помешать ей есть и дельфинов. Но что это даст? Косаток в море тьма-тьмущая, не может же он кондиционировать каждую!

— Ну, что бы ни делал проф, — упрямо сказал Джонни, — на то, значит, есть веские причины. Поживешь — увидишь.

— А все-таки я бы хотел, чтоб они оставили Снежинку в покое. Боюсь, что у нее испортится характер.

Джонни удивился — странно, что так можно говорить о косатке.

— Подумаешь, важность какая! — сказал он.

Мик несколько смущенно усмехнулся и завозил ступней по земле.

— Обещаешь никому не говорить? — спросил он.

— Конечно.

— Ну, так вот, я не раз плавал с ней. Она куда занятнее твоих маленьких головастиков.

Джонни в изумлении уставился на Мика, он даже пропустил мимо ушей оскорбление в адрес Сузи и Спутника.

— И еще ты говорил, что спятил профессор! — воскликнул он, едва перевел дух. — А ты часом не треплешься, а? — подозрительно добавил он. К этому времени он научился уже распознавать шутки Мика, но на сей раз тот, видимо, говорил серьезно.

Мик пожал плечами:

— Не веришь-приходи к бассейну. Конечно, это может показаться безумием, но на самом деле никакой опасности нет. Все началось случайно: однажды, когда я кормил Снежинку, я неосторожно поскользнулся на бортике бассейна и плюхнулся в воду.

Джонни присвистнул.

— Бьюсь об заклад, ты решил, что тебе конец.

— Ясное дело, решил! Выплываю на поверхность — прямо передо мной пасть Снежинки. — Мик помолчал. — Знаешь, это ведь все врут, будто в такие мгновения вспоминается вся прежняя жизнь. Я ни о чем не мог думать, кроме как об этих зубах. Гадал, проглотит она меня целиком или, стерва, перекусит пополам.

— А дальше? — спросил Джонни, затаив дыхание.

— В общем, она не перекусила меня пополам. Только подтолкнула легонько носом, будто сказала: «Давай дружить». С тех пор мы и подружились. Если мы с ней не поплаваем хоть денек, она начинает нервничать. А я не всегда могу — если это заметят, скажут профу и тогда всему конец.

Мик засмеялся, уловив на лице Джонни тревогу и неодобрение.

— Так это же гораздо безопаснее, чем укрощение львов, а люди сколько времени их укрощают. Мне здорово нравится. Я, может, когда-нибудь доберусь до больших китов, вроде синих, тонн на сто пятьдесят.

— Что ж, они, по крайней мере, тебя не проглотят, — сказал Джонни. С тех пор как он попал на остров, он многое узнал о китах, — У них слишком узкие глотки, и они жрут креветок и всякую другую мелюзгу.

— Ладно, ладно! А что ты скажешь насчет кашалота, этакого Моби Дика[2]? Уж он-то может в один присест проглотить десятиметрового кальмара.

Мик горячился все больше, и Джонни вдруг понял, что им движет дух соперничества. Даже и теперь дельфины равнодушно сносили его присутствие и никогда не проявляли радости и симпатии, не то что при виде Джонни. В общем, хорошо, что Мик наконец обрел друга среди китообразных, но лучше бы этот друг был более миролюбивым.

Джонни так никогда и не — увидел Мика и Снежинку плавающими рядом: профессор Казан приступил к следующему опыту.

Много дней он провел, монтируя магнитофонные ленты и составл длинные фразы на дельфиньем языке; но и теперь у него не было уверенности в том, что он сумеет сказать дельфинам то, что намерен. Он надеялся, что там, где перевод не удался, быстрый ум дельфинов доскажет то, чего не хватает.

Часто он задумывался над тем, как они относятся к его речам, которые он складывал, словно мозаику, из слов, добытых из многих источников. Каждая фраза, переданная под водой, звучала, очевидно, так, как если бы дюжина или больше дельфинов поочередно произнесли несколько слов, каждый с присущим ему выговором. Слушателям все это должно показаться очень странным, потому что они вряд ли имеют представление о таких вещах, как магнитофонная запись и звукомонтаж. И если они вообще хоть что-нибудь понимают из производимого им шума, то это только доказывает, как они умны и терпеливы.

Когда «Летучая рыба» отчалила от пристани, профессор Казан заметно волновался, хотя обычно это не было ему свойственно.

— Знаете, как я себя чувствую? — сказал он доктору Кейту, стоявшему рядом с ним на баке. — Так, словно я пригласил в гости друзей, а потом напустил на них тигра-людоеда.

— Ну, ну, не так уж мрачно, — засмеялся Кейт. — Друзья честно предупреждены, а тигр находится под вашим контролем.

— Надеюсь, — сказал профессор.

Репродуктор на борту объявил: «Открываем ворота бассейна. Однако она что-то не спешит уходить».

Профессор Казан поднял к глазам бинокль и посмотрел назад, на остров.

— Не хотелось бы, чтобы Саха отдавал ей свои команды, пока это не понадобится, — сказал он. — А, вот и она.

Снежинка медленно плыла по каналу, соединявшему бассейн с морем. Когда канал кончился и Снежинка оказалась в открытых водах, она заметалась, завертелась, словно потеряв ориентировку; казалось, все ее удивляет. То была характерная реакция животного или человека, долгое время находившегося в заточении и выпущенного затем на волю.

— Вызовите ее, — сказал профессор. В воду передали сигнал «сюда!». Даже если на родном языке Снежинки это слово звучало иначе, оно было одним из тех слов, которые она понимала. Снежинка поплыла к «Летучей рыбе» и не отставала больше от судна. А «Летучая рыба» все удалялась от острова, держа курс в глубоководную часть моря за рифом.

— Мне нужно достаточно места для разворота, — сказал профессор Казан. — И я уверен, что Эйнар, Пегги и K° это оценят, если им придется спасаться бегством.

— Если они появятся. Быть может, у них хватит ума не показываться, — ответил доктор Кейт с сомнением в голосе.

— Что ж, через несколько минут узнаем. Сигнал призыва транслировался все утро, так что все дельфины в радиусе многих миль должны были его услышать.

— Глядите! — сказал вдруг Кейт, указывая на запад. В полумиле параллельно курсу судна плыла небольшая стая дельфинов. — Вот ваши добровольцы, но подойти поближе они, видно, не торопятся.

— Сейчас начнется потеха, — пробормотал профессор. — Пойдемте на мостик к Сахе.

Радиоаппаратура, которая посылала сигналы Снежинке через коробку, укрепленную у той на голове, и принимала в ответ импульсы ее мозга, была установлена близ штурвала. Из-за аппаратуры на маленьком мостике «Летучей рыбы» стало совсем тесно, но Стефен Науру и доктор Саха должны были находиться рядом. Оба точно знали, что надлежит им делать, и профессор Казан не собирался вмешиваться, если, конечно, не возникнут чрезвычайные обстоятельства.

— Снежинка почуяла их, — прошептал Кейт.

Сомнений не было, от растерянности, охватившей ее, когда ей предоставили свободу, не осталось и следа: она ринулась прямо на дельфинов, как быстроходный катер, вспенивая длинный след.

Дельфинья стая мгновенно рассеялась. Профессор с горьким чувством вины представил себе, что думают о нем сейчас дельфины, если они вообще способны в такой момент думать о чем-либо, кроме косатки.

Она разогналась к одному толстому дельфину, и их разделяло уже не больше десяти метров… И вдруг Снежинка взлетела в воздух, но сейчас же звонко плюхнулась, да так и осталась лежать неподвижно, мотая головой совершенно как человек.

— Два вольта, центральный участок наказания, — сообщил доктор Саха, снимая палец с кнопки. — Интересно, попробует ли она еще раз.

Дельфины, удивленные и даже потрясенные результатами опыта, снова собрались в стаю, но держались на расстоянии нескольких сот метров от этого места. Они тоже неподвижно лежали в воде, зорко следя за своим исконным врагом.

Снежинка не сразу опомнилась от полученной встряски. Она медленно поплыла в сторону от дельфинов. Наблюдатели не сразу разобрались в ее тактике.

Она описывала большие круги, в центре которых находились все еще неподвижные дельфины. Лишь внимательный взгляд мог уловить, что это не окружность, а постепенно сужающаяся спираль.

— Собирается надуть нас, не так ли? — с восхищением сказал профессор Казан. — Подплывет, насколько осмелится, делая вид, что не заинтересована, а потом ринется на них.

Именно так она и поступила. Если дельфины все еще оставались на месте, это доказывало их безграничное доверие к друзьям-людям и еще — поразительную быстроту, с которой они усваивали новые истины. Редко приходилось повторять дельфину одно и то же дважды.

Напряжение росло по мере того, как Снежинка приближалась по спирали к центру, подобно головке с мембраной на старомодных граммофонах, постепенно продвигающейся к шпинделю. Только какой-нибудь десяток метров отделял ее от ближайшего и самого отважного дельфина, когда она наконец решилась.

Косатка может ускорить движение с невероятной быстротой. Но доктор Саха был готов ко всему и держал палец в нескольких миллиметрах от кнопки. Шансов на успех у Снежинки не оставалось.

Она была разумным животным — не столь разумным, как намеченные ею жертвы, но обладала интеллектом примерно того же уровня. Снежинка поняла, что потерпела поражение. Оправившись от второго шока, повернулась спиной к дельфинам и поплыла прочь. Палец доктора Сахи опять ткнулся в приборную доску.

— Эй, что вы делаете? — спросил шкипер «Летучей рыбы», следивший за происходящим с явным неодобрением. Как и его племянник Мик, — он не желал, чтобы обижали Снежинку. — Она же вас послушалась!

— Я не наказываю, а вознаграждаю, — объяснил доктор Саха. — Пока нажимаю на эту кнопку, она чувствует себя удивительно хорошо, потому что я посылаю ток напряжением в несколько вольт в те центры ее мозга, которые ведают наслаждением.

— Думаю, на сегодня хватит, — сказал профессор Казан. — Пошлите ее назад в бассейн — она заслужила хорошее угощение.

— Завтра будет то же самое, профессор? — спросил шкипер, когда «Летучая рыба» повернула к дому.

— Да, Стив, то же самое будет повторяться каждый день. Но я здорово удивлюсь, если нам понадобится заниматься этим больше недели.

Через три дня стало уже ясно, что Снежинка усвоила урок. Наказывать ее больше не приходилось, достаточно было награды — нескольких мгновений электрического блаженства. Дельфины преодолели свой страх не менее быстро, к концу недели они и Снежинка совсем освоились друг с другом. Они дружно охотились вокруг рифа, иногда устраивая совместную облаву на стаю рыб, иногда действуя порознь. Молодые дельфины затевали вокруг Снежинки свои резвые игры, но, если им и случалось толкнуть ее, косатка не проявляла раздражения и даже не поддавалась неподвластному ей чувству голода.

На седьмой день косатку больше не отправили назад в бассейн после ее утренней прогулки с дельфинами.

— Мы сделали все, что могли, — сказал профессор. — Теперь я ее выпущу.

— А вы не считаете, что это рискованно? — возразил доктор Кейт.

— Считаю, но рано или поздно нам все равно придется пойти на такой риск: если мы не вернем ее в естественное состояние, мы никогда не узнаем, как долго сохранится эффект кондиционирования.

— А если она устроит себе закуску из парочки дельфинов? Что тогда?

— Другие сейчас же сообщат нам. Мы выйдем в море и поймаем ее. Это будет несложно, коробка с радиоустройством останется прикрепленной к ее голове.

Стефен Науру, который прислушивался к разговору, стоя за штурвалом «Летучей рыбы», оглянулся через плечо и задал вопрос, волновавший всех.

— Даже если вы обратили Снежинку, так сказать, в вегетарианство, как быть с остальными миллионами этих тварей?

— Мы должны набраться терпения, Стив, — ответил профессор. — Пока что я только собираю информацию, которая, возможно, не принесет никакой пользы ни людям, ни дельфинам. Но в одном я уверен — весь болтливый дельфиний мир уже знает об эксперименте и они поймут — мы делаем для них все, что можем. У ваших рыбаков теперь выгодная позиция, чтобы торговаться с дельфинами.

— Гм-м, я об этом не подумал.

— Во всяком случае, если со Снежинкой получится, мы сможем, пожалуй, ограничиться кондиционированием всего лишь нескольких косаток в каждом районе. Да и то самок — а уж те растолкуют самцам и детенышам, что за всякого съеденного дельфина они расплатятся сильнейшей головной болью.

Стива это не убедило. Может быть, если б он понял, как могущественна и необорима электрическая стимуляция мозга, слова профессора произвели бы на него больше впечатления.

— Все же мне сдается, что один вегетарианец не заставит целое плем людоедов отказаться от своих обычаев.

— Возможно, вы совершенно правы, — ответил профессор. — Как раз это я и хочу выяснить. Даже если задача и разрешима, затея может оказаться ничего не стоящей. А если и стоящей, то такой, что потребуются усили нескольких поколений. Но нужно быть оптимистом; припомните хотя бы историю двадцатого века.

— Какую ее часть? — спросил Стив. — Она такая длинная!

— Ту часть, которая имеет значение. Пятьдесят лет назад очень многие отказывались верить в то, что народы земли могут жить в мире. Сейчас-то мы знаем, что они ошибались. Если бы это было не так, нас с вами тут бы не было. Так что не смотрите на наш проект слишком мрачно.

Стив вдруг захохотал.

— Что я сказал смешного? — спросил профессор.

— Да нет, я просто подумал, — ответил Стив, — что вот уже тридцать лет, как не находилось повода для присуждения Нобелевской премии мира. Ну, а если этот план осуществится, настанет ваш черед.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Пока профессор Казан ставил опыты, мечтал, над Тихим океаном собирались силы, равнодушные к надеждам и страхам и людей, и дельфинов. Мик и Джонни одними из первых узрели их могущество. Это было на рифе в безлунную ночь.

Как всегда, они охотились за лангустами и редкими раковинами. На этот раз Мику помогало недавно появившееся у него новое орудие — водонепроницаемый фонарик размером несколько больше обычного; когда Мик зажигал его, появлялось очень слабое голубое свечение. Кроме того, фонарь испускал пучок сильных ультрафиолетовых лучей, невидимых человеческому глазу. Кораллы и раковины, на которые падали эти лучи, казались охваченными пламенем. Они сверкали в темноте синим, золотистым и зеленым цветом. Невидимый луч был подобен волшебной палочке, которая находит скрытые во мраке предметы, невидимые даже при обычном освещении. Если моллюск зарывался в песок, ультрафиолетовый луч делал видимой оставленную им бороздку, и Мик не проходил мимо очередной добычи.

Под водой эффект был поразительный: стоило мальчикам нырнуть в коралловое озерко близ края рифа, луч неяркого синего света устремлялся далеко вперед. Он заставлял светиться ветки кораллов на расстоянии доброй дюжины метров, и они мерцали, как звезды или туманности в глубинах космоса. Естественное свечение моря, каким бы прекрасным и удивительным оно ни было, ни в какое сравнение не шло с этим зрелищем.

Увлеченные новой чудесной игрушкой, Мик и Джонни задержались на рифе дольше, чем собирались. Когда же они наконец решили отправиться домой, то заметили, что погода изменилась.

Еще недавно она была тихой и безветренной, в ночи раздавалось только бормотание волн, лениво плескавшихся о риф. А теперь задул порывистый ветер и голос моря стал сердитым, в нем слышались решительные ноты.

Джонни первым заметил перемены, вынырнув на поверхность озерка. За рифом, непонятно, на каком расстоянии, по волнам медленно двигалось пятно слабого света. Сначала Джонни подумал, не корабль ли впереди, но тут же сообразил, что это не может быть судно — пятно лишено очертаний и форм и скорей напоминает светящийся туман.

— Мик — встревоженно прошептал он, — что это такое, там, в море?

Мик не ответил. Слегка присвистнув от удивления, он подошел поближе к Джонни, словно ища защиты.

Едва веря своим глазам, они следили за тем, как туман собирался в облако с острыми краями и это облако становилось все ярче и тянулось все выше по небосклону. Несколько минут спустя слабого света уже не было и в помине — по морю шествовал огненный столб.

Мальчиков охватил страх — суеверный ужас перед неизвестным, от которого никогда не избавится человек, ибо загадкам Вселенной нет конца. В умах их рождались дикие объяснения фантастические теории. Вдруг Мик радостно засмеялся. Но смех его прозвучал взволнованно.

— Я знаю, что это, — сказал он. — Всего лишь смерч. Я видал такое и раньше, только не ночью.

Разгадка этой тайны, как и многих других, оказалась простой — как только вы узнали ответ. Но чудо оставалось чудом, и мальчики глядели как завороженные на крутящийся столб воды, он засасывал и взметал к небу мириады светящихся обитателей моря. Смерч, очевидно, находился далеко, за много миль от них, потому что Джонни не слышал рева, который тот издает, несясь по волнам; вскоре смерч исчез, ушел в сторону материка.

Между тем начался прилив. Когда мальчики наконец опомнились, воды уже было им по колено.

— Пошли, а не то придется добираться вплавь, — сказал Мик.

Бредя по воде, он добавил задумчиво:

— Не нравится мне эта штука. Она предвещает непогоду, ставлю десять против одного, что у нас скоро здорово задует.

Уже на следующее утро стало понятно, что Мик прав, стоило только взглянуть на телевизионный экран. Даже для тех, кто ничего не понимал в метеорологии, изображение на экране было устрашающим. Огромный клуб туч, насчитывающий тысячи миль в поперечнике, охватил всю западную часть Тихого океана. Изображение, передаваемое на экран телекамерами метеорологических спутников, находившихся высоко в космосе, на первый взгляд казалось неподвижным. Но это объяснялось только огромным масштабом явления. Если же рассматривать изображение внимательно, через несколько минут можно было заметить, что спиралевидные полосы облаков быстро проносились над поверхностью земного шара. Ветры несли их со скоростью до двухсот пятидесяти километров в час. Это был сильнейший ураган из всех обрушивавшихся на побережье Квинсленда на памяти целого поколения.

Жители Острова Дельфинов не отходили от телевизионных экранов. Каждый час передавались сводки, в которых с помощью счетно-решающих устройств предсказывался ход циклона, но за день особых изменений не произошло. Метеорология теперь стала точной наукой; синоптики могли с уверенностью говорить о том, что произойдет, но влиять на происходящее почти не умели.

На Остров Дельфинов уже не раз обрушивались бури, и привычные жители, хоть и тревожились, были готовы побороться с циклоном и не впадали в панику. К счастью, максимальной силы ураган должен был достичь во время отлива, и жители не опасались, что волны покроют остров, как это иногда случалось здесь, в Тихом океане.

Весь день Джонни работал наравне с другими. Из предосторожности следовало надежно укрепить или укрыть все, что мог повредить или снести ураган. Окна зашивали досками, лодки вытягивали на берег как можно дальше. «Летучую рыбу» взяли на четыре тяжелых якоря, да еще на всякий случай привязали толстым корабельным канатом к стволам панданусов, росших на берегу. Впрочем, рыбаки не слишком беспокоились за свои лодки, так как гавань находилась на защищенной стороне острова: лес ослабит силу бури.

А пока стояла гнетущая жара. Ни дуновения ветерка. Не нужно было никаких сводок с востока, не к чему было рассматривать изображения на телевизионном экране — и без того ясно, что природа готовит одно из своих грандиозных представлений. К тому же, хоть небо было чистым и безоблачным, буря выслала вперед своих гонцов. Весь день огромные волны бились о внешний риф, так что остров содрогался от ударов.

Когда стемнело, небо все еще оставалось ясным и звезды казались небывало яркими. Джонни стоял у бетонно-алюминиевого бунгало семьи Науру и, прежде чем войти, разглядывал небо. И вдруг услышал звук, покрывший даже грохот волн. Никогда раньше он не слышал ничего подобного. Казалось, будто застонало от боли какое-то гигантское животное. Вечер был жаркий и душный, но Джонни почувствовал, что кровь стынет у него в жилах.

А потом он увидел на востоке нечто такое, отчего у него совсем подкосились ноги. Сплошная стена полного мрака поднялась к небу — и на глазах у него вздымалась все выше и выше. Так Джонни довелось услышать и увидеть начало урагана. Он не стал больше медлить.

— Я как раз собирался идти за тобой, — сказал Мик, когда Джонни с облегчением затворил за собой дверь. И это были последние слова, которые он услышал за много часов.

Несколько мгновений спустя дом сотрясся до основания. Затем раздался шум невероятной силы. И все же он показался Джонни странно знакомым. Невольно он вернулся памятью к началу своих приключений; он вспомнил гром дюз «Санта-Анны» всего в нескольких метрах под собой, когда карабкался на борт амфибии; между тем местом и островом лежало полмира и, как чувствовал Джонни, целая жизнь.

Человеческий голос уже давно нельзя было расслышать в реве урагана. И все-таки, как это ни невероятно, шум еще усилился — на дом низвергся такой потоп, какого Джонни и представить себе не мог. Вялое слово «дождь» ни в какой мере не передавало того, что творилось.

Судя по доносившимся звукам, человек, оказавшийся снаружи, тут же утонул бы в этих потоках воды, если бы они еще раньше не раздавили его.

Однако все семейство Мика сохраняло полное спокойствие. Младшие ребята собрались вокруг телевизора и следили за передачей, хотя ничего не могли слышать. Миссис Науру безмятежно вязала, это было редкостное искусство, которым она владела с детства. Джонни оно попросту завораживало, он никогда прежде не видел, чтобы кто-нибудь вязал. Но теперь он был слишком взволнован, чтобы следить за сложными движениями спиц и волшебным превращением шерсти в носок или свитер.

Он пытался определить по стоявшему вокруг грохоту, что же происходит за стенами. Ясно, что ураган выворачивает с корнями деревья, разбрасывает в стороны лодки, а может, и рушит дома! Но вой ветра и оглушительный бесконечный рев моря покрывал все другие звуки. Под дверью могли палить из орудий, и никто бы этого не расслышал.

Джонни с мольбой взглянул на Мика, ему было просто необходимо, чтобы кто-нибудь успокоил его, подал знак, что все идет как надо, скоро кончится и станет на свои места. Но Мик только пожал плечами и изобразил, как надевают маску и дышат кислородом из акваланга; сейчас вся эта пантомима не показалась Джонни смешной.

Он пытался представить себе, что происходит с остальными островитянами, но не мог. Получалось как-то так, что единственной реальностью оставались только эта комната и находившиеся рядом с ним люди. Казалось, что на свете только они и существуют, это на них обрушил ураган всю свою ярость. Вероятно, именно так чувствовал себя Ной со своим семейством; единственные уцелевшие среди живых в целом мире, они носились по волнам потопа, надеясь, что ковчег куда-нибудь прибьет.

Джонни никогда не думал, что буря на суше может быть так страшна. Ведь это всего лишь ветер и дождь! Однако злоба дьяволов, бесновавшихся вокруг непрочной крепости, в которой он укрывался, превосходила все, что могло быть доступно его опыту и воображению. Если бы ему сказали, что ураган сейчас опрокинет весь остров в море, он поверил бы и этому.

И тут, покрывая рев бури, песлышался ужасающий треск. Но определить, где он раздался — поблизости или вдалеке, было невозможно. И тотчас же погас свет.

Это мгновение полного мрака в разгаре бури было одним из самых страшных в жизни Джонни. Он чувствовал себя в сравнительной безопасности, пока видел, что друзья рядом, хоть и не мог говорить с ними. Теперь он ощущал себя одиноким в кричащей ночи, беспомощным, отданным силам природы, о существовании которых прежде не подозревал.

К счастью, темнота длилась только несколько секунд. Мистер Науру не ждал ничего хорошего и был наготове: он держал под рукой электрический фонарь, и, когда его луч рассеял мрак, Джонни увидел, что в комнате все осталось по-прежнему, и ему стало стыдно.

Жизнь продолжается даже во время урагана. Раз нельзя смотреть телевизор, младшие взялись за игрушки и книжки с картинками. Миссис Науру продолжала спокойно вязать, а муж ее принялся читать толстый том, изданный Всемирной продовольственной организацией; он углубился в отчет о состоянии рыболовства в Австралии, со множеством таблиц, статистических данных и карт. Мик расставил на доске шашки. Джонни не слишком хотелось сражаться с ним, но он понимал, что это единственный разумный выход.

Ночь тянулась долго. Иногда вой урагана чуть ослабевал и можно было бы расслышать человеческий голос, правда, для этого пришлось бы кричать. Но никто не делал такой попытки — о чем тут говорить?! Да и затишье длилось не подолгу, ураган скоро достигал прежней силы.

Около полуночи миссис Науру поднялась, скрылась в кухне и вернулась с кувшином горячего кофе, полудюжиной оловянных кружек и блюдом пирожков. Джонни подумал, что он ест, пожалуй, в последний раз. И все-таки пирожки ему понравились; поев, он опять принялся играть с Миком и проигрывал ему партию за партией.

Только к четырем утра, часа за два до восхода солнца, шторм стал утихать. Сила его медленно слабела, и он наконец перешел во все еще завывавший, но обыкновенный ветер. Ослабел и дождь, и затворникам больше не казалось, что на дом низвергается водопад. В пять утра дом еще время от времени сотрясался под ударами ветра, но сила их уже была не та, что раньше. Это умирающий ураган испускал последние вздохи. А когда над потерпевшим бедствие островом взошло солнце, уже можно было осмелиться выйти из дома.

Джонни предполагал, что его ждет невеселое зрелище, и не ошибся. Пока он и Мик перебирались через десятки упавших деревьев, загромождавших знакомые тропинки, им то и дело попадались навстречу жители острова. Островитяне бродили в растерянности, как бродят в смятении горожане по родному городу, разрушенному бомбежкой. Многие были ранены, у некоторых голова обмотана бинтами, у других рука висит на перевязи… И все же никто не пострадал серьезно — сказалась тщательная, хорошо спланированная подготовка.

Ураган нанес лишь материальный ущерб. Все линии электропередачи были порваны, но исправить их — дело несложное. Куда более печально, что из строя выведена электростанция. Ее разрушило дерево. Ураган выворотил его с корнями, оно, кувыркаясь, пронеслось по воздуху добрую сотню метров и наконец ударилось о здание станции, как гигантская дубинка. Катастрофа не пощадила и вспомогательную дизельную установку.

И все же худшее было еще впереди. Среди ночи, опровергая все прогнозы, ветер изменил направление. Он задул с востока и атаковал остров со стороны, которая считалась защищенной. Половина рыболовного флота погибла в море, остальные суда выбросило на берег и разнесло в щепы. «Летучая рыба», полузатопленная, лежала на боку. Судно еще можно было спасти, но для того, чтобы «Летучая рыба» смогла выйти в плавание, требовалось несколько недель труда.

Однако, несмотря на весь этот разгром и хаос, никто не выглядел подавленным. Сначала это поразило Джонни, но потом он понял, что ураганы — неотъемлемая часть жизни Большого барьерного рифа. Всякий, кто решился обосноваться там, должен быть готов уплатить за это цену, назначенную самой природой. А у тех, кого это не устраивало, оставался простой выход: они всегда могли переехать куда-либо в другое место.

Профессор Казан выразил ту же мысль другими словами, когда Мик и Джонни разыскали его у бассейна дельфинов, где он осматривал поваленную изгородь.

— Возможно, придется потерять с полгода, — сказал он. — Но мы свое наверстаем. Оборудование всегда можно заменить, незаменимы лишь люди и их знания. А мы сохранили и то, и другое.

— Что с ОСКАРОМ? — спросил Мик.

— Будет спать, пока мы снова не получим энергию и не разбудим его. Ячейки его памяти невредимы.

«Значит, какое-то время уроков не будет, — подумал Джонни. — Даже и этот злой ветер все-таки принес кое-что хорошее…»

Хорошее! Но он нанес и такой урон, который пока еще никто не мог оценить — никто, кроме сестры Тесси. Эта большая деловитая женщина как раз осматривала в полном отчаянии размокшие остатки медикаментов.

Еще кое-как она справлялась с простыми порезами, ушибами и даже переломами — этим она занималась с самого рассвета. Но все более серьезное находилось за пределами ее возможностей. У нее не осталось ни единой целой ампулы пенициллина, ни единой ампулы, которой можно было бы доверять.

А холод и другие невзгоды, принесенные штормом, заставляли ее подумывать о простудах, лихорадке и, может быть, даже о более страшных болезнях. Что ж, ей надо, не теряя времени, затребовать по радио свежий запас медикаментов.

Она быстро составила список лекарств, которые, как она знала по опыту, понадобятся ей в ближайшие несколько дней, и побежала на узел связи. Там ее ждал второй удар.

Два обескураженных техника-электронщика калили на примусе свои паяльники. Вокруг них валялись перепутанные провода и ломаные стеллажи для инструментов, изувеченные сучьями пандануса, пробившего крышу.

— Извини, пожалуйста, Тесс, — сказали они, — но если нам удастся установить связь с материком к концу недели, то и это будет чудом. А пока нам придется вернуться далеко назад — к дымовым сигналам.

Тесси призадумалась.

— Я не могу рисковать, — сказала она, — Необходимо отправить на материк судно.

Оба техника горько засмеялись.

— Слыхал, чего она хочет? — сказал один другому. — «Летучая рыба» лежит кверху килем, а все другие суда пришвартовались к деревьям посреди острова.

Выслушав эти сообщения, правда, немного — но совсем немного — преувеличенные, Тесси почувствовала себя более беспомощной, чем когда-либо с тех пор, как она, еще совсем неопытная практикантка, получила ужасный нагоняй от сестры-хозяйки. Бедной Тесси оставалось надеяться лишь на то, что никто не заболеет, пока не восстановится связь.

Но к вечеру на одной из многих поврежденных ног, которые ей пришлось врачевать, появились признаки гангрены. А вскоре к ней пришел профессор, бледный и дрожащий.

— Измерь-ка мне температуру, Тесси, — сказал он. — У меня, кажется, жар.

Еще не наступила полночь, а ей уже стало ясно, что профессор заболел воспалением легких.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Весть, о том, что профессор Казан серьезно болен и лечить его нечем, вызвала больше тревоги, чем все убытки, причиненные ураганом. Тяжелее всех переживал известие Джонни.

Ведь остров — хоть он и не очень над этим задумывался — стал для него родным домом, которого он никогда не знал, а профессор заменил ему отца, которого он почти не помнил. Именно здесь он обрел чувство уверенности, к которому так давно и сильно, правда, подсознательно, стремился. Теперь это чувство оказалось под ударом, потому что никто не мог послать радиограмму через каких-нибудь сто миль морского пространства — и такое в век, когда спутники и планеты переговаривались между собой!

Всего лишь сотня миль! А ведь прежде чем попасть на остров, он сам проплыл больше…

Вспомнив об этом, Джонни вдруг понял — совершенно отчетливо, без всяких сомнений и колебаний, — что именно он должен сделать. Дельфины доставили его к острову, пускай теперь проплывут с ним остаток пути до материка.

Он был уверен, что Сузи и Спутник смогут, поочередно ведя на буксире акваплан, преодолеть стомильное расстояние не больше чем за полсуток. Это подведет итог всем тем дням, которые они провели вместе, исследуя окраины рифа и охотясь. Рядом с друзьями-дельфинами он чувствовал себя на воде в полной безопасности. Они угадывали все его желания, даже без коммуникатора.

Джонни вспомнилась одна из их прогулок. Тогда с ними был и Мик. Сузи тащила тяжелый акваплан, на котором сидел Мик, а Спутник буксировал небольшой акваплан Джонни. Так они перебрались на соседний риф, окаймлявший остров Рек. До него было миль десять, и плыли они чуть подольше часа, причем дельфины не спешили.

А вдруг все, что он придумал, дурацкий самоубийственный бред? Посоветоваться можно только с Миком, он единственный, кто поймет. Любой другой островитянин, без сомнения, задержит его, если проведает о таком плане. Что ж, надо отправляться в плавание прежде, чем кто-нибудь узнает.

Мик отнесся к замыслу именно так, как и ждал Джонни. Совершенно серьезно, однако не обрадовавшись.

— Уверен, что это выйдет, — сказал он. — Но ты не должен плыть один.

Джонни покачал головой.

— Я уже думал, — ответил он. Действительно Джонни обдумал и это; в первый раз в жизни он порадовался тому, что так мал ростом. — Помнишь наши гонки? — сказал он Мику. — Много ли раз тебе удалось выиграть? Ты слишком большой и только задержишь нас.

Это была правда, которую Мик не мог отрицать. Даже более сильной Сузи не под силу тащить его с такой же скоростью, какую развивал Спутник с Джонни на буксире.

Потерпев поражение в одном пункте, Мик выдвинул новый аргумент.

— Прошло уже больше суток с тех пор как мы отрезаны от материка. Вот-вот кто-нибудь непременно прилетит посмотреть, что случилось, раз они не имеют от нас никаких известий. И ты будешь рисковать головой понапрасну.

— Это верно, — признался Джонни. — Но чья голова важнее — моя или профессора Казана? Если мы промедлим еще, может статься, что будет слишком поздно. А после такого урагана и на материке много дел. Чего доброго, минет целая неделя, прежде чем очередь дойдет до нас.

— Знаешь, что я тебе скажу, — заговорил Мик. — Давай готовиться, и если к тому времени, когда все закончим, помощь не явится, а профессору не станет лучше — обсудим окончательно.

— Ты никому не скажешь? — с тревогой спросил Джонни.

— Конечно, нет. Кстати, имеешь ли ты представление, где сейчас Сузи со Спутником? Ты уверен, что сумеешь разыскать их?

— Да, сегодня утром они подплывали к пристани, верно, искали нас. Они откликнутся быстро, стоит только нажать клавишу с сигналом «на помощь!».

Мик принялся перечислять по пальцам, что нужно захватить с собой.

— Тебе понадобится фляга с водой, ну, знаешь, плоская, пластмассовая, немного консервов, компас, обычное подводное снаряжение — больше ничего не приходит на ум. Ах да, еще фонарик! Ты не успеешь проделать все путешествие за день.

— Я собирался отплыть около полуночи. Тогда в первую половину пути мне будет светить луна, а берега я достигну днем.

— Ты, видно, хорошо все обдумал, — сказал Мик, неохотно выража свое восхищение. Он все еще надеялся, что план Джонни окажется ненужным — подвернется что-нибудь другое. Но если нет, что ж, он сделает все возможное, чтобы помочь товарищу.

Как все островитяне, мальчики должны были участвовать в аварийном ремонте и почти ничего не успели сделать днем. Да и когда стемнело, многие работы продолжались при неярком свете керосиновых ламп, поэтому Джонни с Миком смогли закончить свои приготовления только поздно вечером.

По счастью, никто не увидел, как они снесли меньший акваплан в гавань и спустили на воду среди перевернутых и разбитых судов. К акваплану было привязано снаряжение и упряжь. Теперь оставалось только вызвать дельфинов и, конечно, убедиться, необходим ли самый отъезд.

Джонни протянул Мику браслет с коммуникатором.

— Попробуй-ка вызвать их, — сказал он. — А я сбегаю в госпиталь. Вернусь минут через десять.

Мик взял браслет и зашел поглубже в воду. На маленькой клавиатуре ярко светились буквы, но Мик не нуждался в надписях, он, как и Джонни, мог бы пользоваться прибором с завязанными глазами.

Мик погрузился в теплую влажную темноту и лег на коралловый песок. Он снова начал колебаться: еще есть время помешать Джонни. Можно не трогать клавиши, пусть коммуникатор молчит… А потом сказать, что дельфины не откликнулись… Все равно они вряд ли приплывут.

Нет, он не обманет друга даже для его блага, даже для того, чтобы он не рисковал жизнью. Оставалась одна надежда: сейчас Джонни прибежит в госпиталь и ему скажут, что профессор вне опасности.

И страшась, что ему придется жалеть о своем поступке всю жизнь, Мик нажал клавишу «на помощь!». Во мраке раздалось слабое гудение. Мик выждал пятнадцать секунд, потом опять нажал клавишу — еще и еще.

А Джонни — тот ни в чем не сомневался. Следуя за лучом фонарика сначала по пляжу, а затем по тропинке к главному зданию, он сознавал, что, может быть, его ноги ступают по Острову Дельфинов в последний раз. Возможно, он не увидит следующего рассвета. Бремя такого решения редко ложится на плечи мальчика его возраста, но Джонни охотно принял его. Он отнюдь не мнил себя героем, просто выполнял то, что считал своим долгом. Он был счастлив здесь, на острове, здесь он жил той жизнью, о какой можно только мечтать. За нее, за эту жизнь, он должен теперь бороться, а если нужно, то и рискнуть собой.

В маленьком госпитале, где год тому назад очнулся он сам — жертва кораблекрушения, полусожженная солнцем, царила полная тишина. Окна плотно затянуты шторами, все, кроме одного. Оттуда струится желтый свет керосиновой лампы. Джонни не удержался и заглянул в освещенную комнату — это была дежурка. Сестра Тесси сидела за письменным столом и писала в большом журнале или дневнике. Вид у нее был вконец измученный. Вот она поднесла руки к глазам. Джонни обмер — сестра Тесси плакала. Если уж эта огромная стойкая женщина доведена до слез, значит, положение безнадежно. У Джонни сжалось сердце — вдруг он опоздал!

Нет, оказалось не так плохо, хоть и здорово плохо. Когда он, тихо постучав, вошел в дежурку, сестра Тесси тотчас же придала своему лицу профессионально бодрый вид. Скорее всего она просто вышвырнула бы за дверь любого, кто осмелился бы потревожить ее так поздно, но для Джонни в ее сердце всегда находился теплый уголок.

— Он очень болен, — сказала она шепотом. — Будь у меня нужные лекарства, я привела бы его в порядок за несколько часов. Но сейчас…

Она беспомощно пожала своими массивными плечами и добавила:

— У меня на руках не только профессор: двум другим больным непременно нужно ввести противостолбнячную сыворотку.

— Но они все-таки выкарабкаются? Даже если нам не придут на помощь? Как вы думаете? — прошептал Джонни.

Сестра Тесси не ответила, и молчание ее было красноречивее любых слов. Джонни не стал медлить, ждать больше нечего. Хорошо еще, что Тесси слишком устала и даже не обратила внимания, когда он вместо «спокойной ночи», брякнул: «Прощайте!»

Джонни вернулся на пляж и увидел, что Сузи запряжена, а Спутник терпеливо ждет рядом с нею.

— Они были здесь уже через пять минут, — сказал Мик. — Я даже испугался, когда они вынырнули из темноты — никак не думал, что приплывут так быстро.

Джонни погладил мокрые и блестящие тела, и дельфины нежно потерлись о него. Он подумал, где и как они укрывались во время шторма, невозможно представить, чтобы живое существо могло уцелеть в волнах, бушевавших вокруг острова. За спинным плавником Сузи виднелся порез, раньше его не было, но в остальном буря, видимо, не причинила обоим дельфинам никакого вреда.

Фляга с водой, компас, фонарь, герметический контейнер с пищей, ласты, маска, дыхательный автомат — Джонни все осмотрел и проверил. Потом сказал:

— Спасибо, Мик, я скоро вернусь.

— Мне все-таки хотелось бы отправиться с тобой, — хрипло ответил Мик.

— Тревожиться не о чем, — сказал Джонни уверенно, хотя сам чувствовал, что прежняя уверенность начала его покидать. — Спутник и Сузи обо мне позаботятся, не так ли?

О чем тут еще говорить! Джонни взобрался на акваплан, крикнул: «Пошли» — и помахал безутешному Мику, когда Сузи рванула акваплан вперед.

И это было как раз вовремя: Джонни увидел свет фонарей, двигавшихся по пляжу. Исчезая в ночи, он пожалел Мика, которому придется расхлебывать кашу.

Может, именно с этого пляжа полтора века назад отплыла злосчастная железная бадья, в которой тщетно пыталась спастись Мэри Уотсон с младенцем и умирающим слугой. Как странно, что в век космических кораблей, атомной энергии, в век освоения других планет ему приходится почти так же покидать тот же остров!

А ведь, пожалуй, ничего удивительного тут нет. Как бы он мог подражать Мэри Уотсон, если бы никогда и не слышал о ее истории?! И если он добьется успеха, значит, она умерла не понапрасну на том пустынном рифе, в сорока милях к северу.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Джонни предоставил дельфинам самим прокладывать курс, пока они не миновали риф. Их удивительная система звуковой локации, котора позволяла улавливать наполнявшие темное море отзвуки, недоступные слуху Джонни, точно указывала им, где они находятся. Она предупреждала дельфинов обо всех препятствиях, обо всех крупных рыбах в радиусе тридцати метров. За миллионы лет до того, как люди изобрели радиолокацию, у дельфинов — да и у летучих мышей — она уже была совершенной, разработанной во всех деталях. Правда, они пользовались не радиоволнами, а звуковыми колебаниями, но принцип был тот же.

Море покрывали барашки, но волнение было не очень сильным. Иногда до Джонни долетали брызги, и время от времени акваплан зарывался носом в волну; в общем мальчик продвигался вперед по поверхности моря, не испытывая неудобств. В темноте было трудно судить о скорости хода. А когда он зажигал фонарь, казалось, будто волны проносятся мимо него с огромной быстротой. Однако Джонни знал, что намного больше десяти миль в час они делать не могут.

Джонни посмотрел на часы. Прошло всего пятнадцать минут, но когда он оглянулся назад, никаких следов острова уже не было заметно. Он надеялся еще увидеть огни, но и огни исчезли. Целые мили отделяли его теперь от суши. Он несся сквозь мрак ночи к цели, которую сам поставил перед собой. А ведь всего год назад, скажи ему такое, он насмерть бы перепугался. Сейчас он не боится, во всяком случае, может подавить свой страх, потому что знает — рядом друзья, и они сумеют защитить его.

Пора ложиться на курс. Это не проблема! Если плыть на запад, хоть приблизительно на запад, раньше или позже наткнешься на австралийское побережье, растянувшееся на тысячи километров. Взглянув на компас, он с удивлением обнаружил, что нет никакой надобности менять курс. Сузи сама держала прямо на запад.

Могло ли быть более яркое и убедительное доказательство ее ума?! Одного только сигнала «на помощь!», поданного Миком, оказалось достаточно. Незачем было указывать ей то единственное направление, откуда можно ждать помощи; она уже знала этот путь, как знала, вероятно, каждый сантиметр береговой линии Квинсленда.

А вот плывет ли она со всей быстротой, на какую способна, — неизвестно. Джонни не мог решить: предоставить ли это на ее усмотрение или постараться объяснить ей срочность их путешествия? Поколебавшись, он сказал себе: «Пожалуй, имеет смысл нажать на клавишу „быстрее“».

Нажал и тотчас почувствовал плавный рывок акваплана. Он, разумеется, не знал, насколько возросла быстрота их движения. С него хватило и легкого ощущения ускорения. Теперь он обрел уверенность, что Сузи осознала, о чем он ее просил, и плывет с максимальной скоростью. Если он станет настаивать на большем, Сузи скоро устанет.

Ночь была очень темная. Луна еще не взошла, а низко нависшие облака — остатки бури — почти совсем закрывали звезды. Не было даже обычного фосфорического сияния моря: быть может, светящиеся обитатели глубин все еще не оправились после урагана — чтобы снова заблестеть, им нужно сначала успокоиться. А Джонни так хотелось опять увидеть это знакомое слабое свечение! Все-таки он испытывал какой-то трепет, мчась вот так, очертя голову, сквозь непроглядную ночь. Что, если им навстречу катится гигантский водяной вал или на их пути встал невидимый утес и они несутся прямо на него? А он, Джонни, ничем не защищен, и от его носа до поверхности воды всего каких-нибудь семь-восемь сантиметров! Как ни верил он в Сузи, а страхи временами одолевали его, и Джонни приходилось сражаться с ними.

Какое же облегчение испытал он, когда на востоке появились первые бледные отблески лунного света. Толща облаков скрывала луну, но отраженный блеск ее все же разлился в окружающем мраке. Этот блеск был еще так неярок, что различить что-нибудь кругом не удавалось. Но линия горизонта вырисовывалась вдали, и одно это уже успокаивало. Наконец Джонни увидел собственными глазами, что впереди нет ни утесов, ни рифов. Органы чувств Сузи были развиты куда лучше, чем зрение Джонни, как бы ни напрягал он свои глаза, зато теперь он хоть не чувствовал себя совершенно беспомощным.

Сейчас под ними была настоящая глубина, и неприятная зыбь, качавшая акваплан в начале путешествия, осталась позади. Они скользили навстречу медленно катящимся валам, незаметно взбираясь на гребни, расстояние между которыми составляло сотни метров. О высоте их судить было трудно. Из-за того, что Джонни лежал плашмя, они, конечно, казались гораздо выше, чем на самом деле.

Сузи долго поднималась по длинному пологому склону, затем акваплан на мгновение повисал на вершине движущегося водяного холма и наконец несся вниз, в распадок. И все начиналось сначала Джонни давно приспособился к этим подъемам и спускам, ритмично перемещая центр тяжести своего тела на акваплане. Делал он это бессознательно, как велосипедист на неровной местности.

Вдруг из-за туч вырвался полумесяц — луна была на ущербе. Впервые за все путешествие взгляд Джонни объял целые мили окружавшей его воды, мир огромных волн, медленно уходивших в ночь. В свете луны их гребни отливали серебром, и от этого провалы между ними казались совсем черными. Стремительные спуски акваплана в темные долины и медленные подъемы на пики движущихся гор напоминали чередование дня и ночи, ночи и дня.

Джонни посмотрел на часы, они плыли уже без малого четыре часа. Это означало, что они в лучшем случае прошли сорок миль и что уже близок рассвет. Расчеты помогли ему отогнать сон. До этого он дважды задремывал, падая с акваплана, и просыпался, барахтаясь в воде. А это не очень-то приятно — плавать в темноте и ждать, пока Сузи сделает разворот и подберет тебя.

Понемногу небо на востоке светлело. Джонни оглянулся — ему хотелось поймать первые лучи солнца — и вспомнил тот давний рассвет, который он видел с борта гибнущей «Санта-Анны». Каким беспомощным чувствовал он себя тогда и как нещадно жгло его потом солнце! Теперь он был спокоен и уверен в себе, хотя от того места, где он находился, до суши было пятьдесят миль в обе стороны. А солнце больше не могло повредить ему, оно уже давно сделало его кожу темной, смугло-золотистой.

Быстро наступивший рассвет прогнал ночь. Джонни почувствовал спиной тепло нового дня и нажал клавишу «стоп».

Пора было дать Сузи отдохнуть и позавтракать, пусть поохотится. Он соскользнул с акваплана, проплыл немного вперед, чтобы снять с нее упряжь, и Сузи, почувствовав себя свободной, радостно подпрыгнула в воздух и помчалась прочь. Спутника нигде не было видно, он, верно, где-то промышлял рыбу сам по себе. Но Джонни не сомневался — стоит его позвать, и он будет тут как тут.

Джонни сдвинул на лоб маску, в которой пробыл всю ночь, чтобы защитить глаза от брызг, и уселся на краю слегка покачивавшегося на волнах акваплана. Съев банан, два пирожка с мясом и глотнув апельсинового сока, он счел себя сытым. Остальная еда пригодится попозже. Даже если все пойдет хорошо, путешествие продлится не меньше пяти-шести часов.

Он дал дельфинам еще пятнадцатиминутный отдых, да и сам в это врем спокойно лежал на мирно колыхавшемся акваплане. Потом он нажал клавиши вызова и стал ждать.

Минут через пять он слегка встревожился. За время остановки дельфины могли сделать мили три. Но не уплыли же они так далеко! И тут же он успокоился, потому что увидел знакомые очертания спинного плавника, который разрезал волны, приближаясь к нему.

Но уже через мгновение Джонни поспешно поднялся и сел. Очертани плавника недаром показались ему знакомыми, но это было совсем не то, чего он ждал, — плавник принадлежал косатке.

Считанные секунды, пока Джонни глядел в лицо своей внезапной смерти, несшейся к нему со скоростью тридцати узлов, показались ему вечностью. Тут ему пришла в голову мысль, несколько успокоившая его и позволившая забрезжить надежде. Косатка приплыла на его сигнал: неужели это…

Так оно и было. Когда огромная голова вынырнула метрах в пяти от него, Джонни увидел обтекаемую коробку контрольного устройства, все еще крепко державшуюся на массивном затылке.

— Здорово же ты меня напугала, Снежинка, — сказал он, переведя дух. — Пожалуйста, не делай так больше.

Даже и сейчас он не был твердо уверен в безопасности. По последним сведениям, Снежинка по-прежнему соблюдала строго рыбную диету — никаких жалоб от дельфинов не поступало. Но ведь он-то не дельфин! И не Мик!

Акваплан сильно закачался, едва Снежинка потерлась об него, и Джонни чуть не полетел в воду. Но это было ласковое прикосновение, самое ласковое из всех, на какие была способна пятиметровая разбойница, и, когда она повернулась, чтобы повторить тот же маневр с другой стороны, Джонни почувствовал себя гораздо лучше. Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что косатка настроена дружелюбно, и Джонни про себя горячо поблагодарил Мика.

Все еще немного встревоженный, он протянул руку и похлопал по спине Снежинку, которая тихо проплыла мимо, казалось, не делая никаких усилий. Кожа у нее была эластичная, словно резиновая, — такая же, как у дельфинов, что, разумеется, вполне естественно. Но разве поверишь, что эта гроза морей — тот же дельфин, только побольше!

Ей, видно, понравилось немножко нервное прикосновение руки Джонни, потому что она вернулась, чтобы он снова ее погладил.

— Верно, тебе скучно в одиночестве? — сочувственно сказал Джонни. И тут же застыл, охваченный ужасом.

Снежинка совсем не томилась одиночеством, ей не приходилось скучать. К ним, не торопясь, приближался ее приятель, метров этак десяти длиной.

Только самцу косатки и мог принадлежать этот огромный спинной плавник, высотой с рослого мужчину. Огромный черный треугольник, напоминавший парус, неторопливо двигался к акваплану, на котором сидел оцепеневший Джонни. Одна мысль мелькала в его голове: «Тебя-то не кондиционировали, ты не резвился в бассейне рядом с Миком!»

Самец был, несомненно, самым крупным из всех виденных Джонни косаток — чуть ли не с судно величиной! Снежинка рядом с ним казалась просто обыкновенным дельфином. Но хозяйкой положения была все же она. Пока ее огромный супруг медленно патрулировал вокруг акваплана, она кружила по внутренней орбите, все время держась между ним и Джонни.

Вот он остановился, выставил голову чуть ли не на два метра над водой и через спину Снежинки посмотрел прямо на Джонни. В этих глазах светились голод, ум и жестокость — так, по крайней мере, представилось взволнованному Джонни — и уж, во всяком случае, в них не было и намека на дружелюбие. Кроме того, самец неотвратимо приближался по пологой спирали к акваплану; через несколько минут он прижмет к нему Снежинку.

Однако Снежинка мало считалась с его замыслами. Когда он оказался уже в трех метрах от Джонни, заслонив собой весь мир, она вдруг бросилась на него и резко толкнула в бок. Джонни хорошо расслышал звук, отдавшийся под водой. Таким ударом свободно можно проломить борт лодки!

Приятель Снежинки понял легкий намек и, к неописуемому облегчению Джонни, отплыл подальше. Метрах в пятнадцати от акваплана между этой парочкой снова возникли разногласия, в результате которых последовала новая затрещина. Тем дело и кончилось. Через несколько минут Снежинка и ее поклонник, держа курс прямо на север, исчезли из виду. Провожая их взглядом, Джонни подумал, что вот сейчас, на его глазах, свирепое чудовище стало покорным мужем, находящимся, как говорится, под башмаком у жены. Она попросту запретила ему закусить немножко между завтраком и обедом. «Закуска», о которой шла речь, почувствовала горячую благодарность к Снежинке.

Долго еще Джонни неподвижно сидел на акваплане, пытаясь унять нервный озноб. Он был испуган, как никогда в своей жизни. И даже не стыдился этого — было чего испугаться! Наконец, он перестал то и дело оглядываться через плечо, ожидая опасности сзади, он снова обрел способность здраво рассуждать. И первым вопросом было: «Где Сузи и Спутник?»

Не видать и следа. Впрочем, это не удивляло Джонни. Дельфины, без сомнения, обнаружили косаток и разумно держались в стороне. Даже если они доверяли Снежинке, у них хватило сообразительности не приближаться к ее другу.

Неужели страх заставил их совсем уплыть или — какая ужасная мысль! — их проглотили косатки? Если они не вернутся, Джонни конец! Ведь до берега Австралии уж никак не меньше сорока миль.

Он боялся снова нажать клавишу вызова. Могли вернуться косатки, а Джонни ни за что не хотелось опять пережить все сначала, даже при условии счастливого конца. Оставалось сидеть и ждать, не покажется ли где вдали спинной плавник нормальных размеров — не больше тридцати сантиметров высотой.

Протекли еще пятнадцать бесконечных минут. И вот с юга показались Спутник и Сузи. Они, верно, пережидали, пока минет гроза. Встреча с дельфинами принесла Джонни больше радости, чем свидание с любым из людей. Соскользнув с упряжью в воду, он похлопывал их по спинам, осыпал всяческими ласками, которые они так любили, и без конца говорил с ними, как будто они могли его понять. Впрочем, дельфины и вправду понимали его. Хоть они знали всего несколько английских слов, зато прекрасно чувствовали интонации голоса Джонни. Они всегда различали, доволен он или рассержен, а сейчас, без сомнения, полностью разделяли с ним радость миновавшей угрозы.

Джонни застегнул пряжки на сбруе Спутника, проверил, свободны ли дыхало и плавники, потом взобрался на акваплан. Как только он поудобнее улегся на животе и установил равновесие. Спутник тронулся с места.

Но двинулся он не к западу — в сторону Австралии, а направился к югу.

— Эй! — воскликнул Джонни. — Ты куда?

И тут же, вспомнив о косатках, сообразил, что в конечном счете это неплохая идея. Он не станет мешать Спутнику делать по-своему. Посмотрим, что из этого выйдет.

Они неслись быстро, быстрее чем когда-нибудь доводилось Джонни на акваплане. Трудно, конечно, определить скорость, находясь так низко над водой, но Джонни не удивился бы, узнав, что они делают пятнадцать узлов. Спутник выдерживал такую скорость минут двадцать. Потом, как и предполагал Джонни, они повернули на запад, оправдав его надежды. Теперь не понадобится особого везения, чтобы беспрепятственно достигнуть Австралии.

Время от времени Джонни все же оглядывался, чтобы проверить, не преследуют ли их, но монотонной пустоты оставшегося за ними пространства ни разу не взбороздил высокий спинной плавник.

Только однажды в нескольких сотнях метров от них из воды вдруг выскочил большой скат — морской дьявол. Он повис на мгновение в воздухе, как гигантская летучая мышь, а потом плюхнулся обратно с таким шумом, что его, вероятно, можно было бы услышать за несколько миль. И во всю вторую половину пути это было единственное проявление жизни, которой был полон океан.

Ближе к полудню Спутник замедлил ход, но продолжал добросовестно тянуть акваплан. Джонни не хотел делать больше остановок, пока не покажется берег; тогда он снова запряжет Сузи — к этому времени она хорошо отдохнет. Если его расчеты верны, до берега Австралии остается не более десяти миль и он вот-вот покажется.

Джонни вспомнил, как впервые увидел Остров Дельфинов, тогда все было похоже на сегодняшний день и в то же время совсем не похоже. Остров напоминал маленькое облачко у горизонта, трепетавшее в мареве. Теперь Джонни приближался не к острову, а к обширному материку, береговая линия которого протянулась на тысячи километров. Даже самый плохой штурман едва ли миновал бы такую цель, а у Джонни их было два, и притом великолепных. Тревожиться нечего, но его начинало одолевать нетерпение.

Берег открылся перед ним, когда необычайно высокая волна приподняла акваплан. Акваплан на миг замер на гребне, и Джонни, невольно посмотрев вдаль, увидел белую линию, доходившую до самого горизонта.

У него захватило дыхание, кровь прилила к щекам. Всего час или два пути отделяют его от берега, где он найдет безопасность для себя и помощь для профессора. Его долгое путешествие по океану с дельфинами в упряжке подходило к концу.

Минут тридцать спустя большая волна дала ему возможность лучше разглядеть берег, лежавший впереди. И тут он понял, что море еще не кончило играть с ним; самое тяжелое испытание было впереди.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ураган отбушевал два дня назад, но море все еще помнило его. По мере приближения к берегу Джонни стал различать отдельные деревья, дома и бледно-синие вершины холмов в глубине материка. Но он увидел также и огромные волны впереди. Не только увидел, а и услышал. Воздух был наполнен их громом; вдоль всего побережья, с севера на юг к суше неслись целые горы с белыми шапками пены. В трех сотнях метров от суши они ударялись о подводный уступ. Подобно человеку, который спотыкается и чуть не падает, они набирали скорость, опрокидывались на берег и, набежав на него, оставляли за собой клубящиеся облака пены. Джонни тщетно искал какой-нибудь проход в этих живых гремящих стенах воды. Но насколько он мог судить — привстав на акваплане, он охватывал взглядом несколько километров побережья, — полоса прибоя повсюду была одинаковой. Можно, конечно, попробовать поискать какую-нибудь защищенную бухту или речное устье, где высадиться будет безопаснее. Нет, лучше идти напролом да побыстрее, пока его не покинула решимость.

Джонни знал об одном виде спорта — катании на волнах, серфинге. Но никогда до сих пор он не пробовал этим заниматься. На Острове Дельфинов плоское коралловое плато близко подходило к берегу, там не было пологого дна, по которому разгоняются волны, набегая на берег. Там кататься было негде. Но Мик часто с энтузиазмом объяснял ему технику серфинга, или, как он говорил, «ловли волны». Как будто не такое уж это сложное дело. Нужно продержаться какое-то время в том месте, где волны начинают загибать гребни перед тем как рассыпаться, выбрать волну повыше и грести словно бешеному. А потом, несясь на гребне, надо только держаться за доску покрепче и молиться, чтоб тебя не сбросило. Остальное сделает волна.

Вроде бы совсем просто, но сумеет ли он? Джонни вспомнил глупую шутку: «Умеешь играть на скрипке? — Не знаю, никогда не пробовал». Здесь-то неудача может быть куда серьезнее, чем несколько фальшивых нот.

В полумиле от суши он подал Сузи сигнал остановиться и отстегнул ее упряжь. Затем с сожалением обрезал постромки, прикрепленные к акваплану; ни к чему им путаться вокруг, когда он станет штурмовать полосу прибоя. Упряжь стоила ему немалых трудов, и ужасно не хотелось ее выбрасывать. Но он помнил слова профессора Казана: «Оборудование всегда можно заменить». Упряжь таит опасность, и ею придется пожертвовать.

Оба дельфина продолжали плыть рядом, пока он двигался к берегу, подталкивая акваплан ногами в ластах, но теперь они уже не могли ему помочь. Джонни подумал, что даже эти замечательные пловцы едва ли уцелеют в кипящем водовороте, который ждал его впереди. Море часто выбрасывало дельфинов на такие вот берега, и он не хотел подвергать Сузи и Спутника опасности.

Участок, к которому он приближался, показался Джонни приемлемым дл высадки. Здесь буруны пенились почти параллельно берегу, не было и отраженных волн, вызывающих завихрения. К тому же на берегу маячили люди, следившие за полосой прибоя с верхушек невысоких песчаных дюн. Может, эти люди уже заметили его; в случае чего они помогут ему выбраться на берег.

Он поднялся и замахал руками, хотя на такой зыбкой опоре, как акваплан, это была делом нелегким. Да, они заметили! Маленькие фигурки вдруг пришли в движение, вытянули руки, указывая друг другу на него.

Но тут Джонни разглядел кое-что, не доставившее ему удовольствия. Там, на берегу, было по крайней мере дюжина досок для серфинга. Некоторые из них покоятся на автоприцепах, другие воткнуты в песок. Столько штук на суше и ни одной в море! Мик достаточно часто говорил ему, и Джонни это запомнил, что австралийцы — лучшие в мире пловцы, безразлично — с плавательными досками или без них. Вон они стоят и терпеливо ждут доброго часа, приготовив снаряжение. Но ближе не идут, понимают, что при таком волнении лучше не соваться. Подобное зрелище отнюдь не вдохновляло человека, собирающегося впервые преодолеть полосу прибоя.

Он медленно греб, все отчетливее слыша нарастающий рев впереди. До сих пор волны, обгонявшие его, чередовались равномерно, их верхушки были сглажены, но вот их гребни побелели. Всего лишь в сотне метров впереди водяные валы начинали загибаться и с громом обрушивались на берег. Но здесь, на ничейной земле, между бурунами и открытым морем, он находился еще в безопасности. Где-то в двух или четырех метрах под ним волны, беспрепятственно прошедшие по океану тысячи миль, вдруг чувствовали, как их притягивает, тащит к себе суша. Еще несколько секунд они жили, а потом прощались с жизнью, с шумом разбиваясь о берег.

Некоторое время Джонни поднимался и опускался у внешнего края белой пенной полосы, пристально следя за волнами, запоминая места, где они начинали разбиваться, ощущая их мощь, но не поддаваясь ей. Раз или два он чуть не ринулся вперед, но инстинкт или осторожность удержали его. Он знал — глаза и уши прямо говорили ему об этом, — что рискнуть можно только один раз.

Люди на берегу тревожились все больше. Они махали ему руками, показывая на море. Куда это они его посылают? Обратно, в океан? Джонни нашел этот совет глупым. Но тут же сообразил, что они хотят помочь ему — предостерегают от волн, которые ловить не следует. А раз, когда он уже собрался грести, далекие наблюдатели призывно замахали, чтоб он шел вперед, но в последний миг мужество покинуло Джонни. Проследив, как упущенная им волна ровно накатила свою пену на берег, он понял, что нужно было следовать их совету. Они знатоки, прекрасно изучили свой берег. В следующий раз он поступит, как они велят.

Он направил акваплан точно на берег, а сам, оглядываясь через плечо, следил за бегущими волнами. Одна волна, едва поднявшись из моря, начала свертывать свой гребень, и белая пена закипела на нем.

Джонни бросил беглый взгляд на берег — танцующие фигурки отчаянно жестикулировали, приказывая грести вперед. Настал его час.

И он стал грести изо всех сил, думая лишь о том, как выжать из акваплана всю скорость, на какую тот способен. Но акваплан повиновался неохотно, и Джонни казалось, что он едва ползет. Оглянуться Джонни не решался, но знал, что вздымающаяся волна нагоняет его, — слышал, как с каждой секундой нарастал, приближаясь, ее рев.

Наконец волна подхватила акваплан, и его отчаянные попытки грести оказались жалкими и совершенно ненужными. Он находился во власти неодолимой силы, такой мощной, что его ничтожные усилия не могли ни помочь, ни помешать ей. Оставалось только подчиниться этой силе.

Джонни охватило вдруг чувство удивительного покоя; акваплан сделался устойчивым, как будто катился по рельсам. И хотя это несомненно было иллюзией, ему даже показалось, что наступила тишина, а шум и грохот остались позади. Единственной реальностью, воспринимаемой им, была пена, шипевшая вокруг него, накрывавшая его с головой, слепившая ему глаза.

Джонни был как всадник, которого несет без седла и узды пойманный им конь, а грива хлещет ему в лицо, и он ничего не видит перед собой.

Акваплан оказался построенным на славу, а чувство равновесия у Джонни всегда было отличным, и он все время удерживался на гребне волны. Он инстинктивно отклонялся назад и вперед на какой-нибудь сантиметр, а то и меньше, регулируя центр тяжести и сохраняя вместе с аквапланом горизонтальное положение. Вскоре он снова начал видеть — пена покрывала его теперь только до пояса; голова и плечи освободились от свистящих летучих брызг, и лишь ветер дул ему в лицо.

Это было неудивительно, ведь он несся со скоростью не меньше тридцати-сорока миль в час. Даже Сузи или Спутник, даже сама Снежинка не могли бы развить такую скорость. Он балансировал на гребне волны столь огромной, что не поверил бы прежде, что такие бывают; когда он взглядывал вниз, в изножье волны, у него кружилась голова.

До берега оставалась какая-нибудь сотня метров, и волна начала переворачиваться, перед тем как разбиться вдребезги. Джонни знал, что это самый опасный момент. Если волна накроет его сейчас, она грохнет его о дно.

Он почувствовал, что акваплан под ним начинает качаться и зарываться носом. Сейчас он ринется вниз с этой головокружительной высоты, и с Джонни будет покончено. Волна, которую он оседлал, была более могучей и опасной, чем любое морское чудовище. Если не удастся замедлить бег акваплана, он слетит под обрыв водяной скалы, а нависающая толща волны будет расти и расти, пока наконец вся не обрушится на него.

Очень осторожно он переместил тяжесть своего тела назад. Нос акваплана медленно поднялся. Но Джонни не осмеливался отодвинуться еще дальше, он знал, что может соскользнуть с плеч этой волны и тогда следующая сотрет его в порошок. Ему нужно было поддерживать полное, хот и шаткое равновесие на самой вершине этой горы пены и ярости.

И вот гора под ним начала опускаться, и он опускался вместе с ней, по-прежнему балансируя на акваплане. Волна становилась более пологой, превратилась сначала в холм, а потом в холмик движущейся пены: противодействие берега лишило ее силы. Акваплан еще продолжал стремиться вперед сквозь теперь уже бесцельное кипение.

Он летел к берегу, как стрела, увлекаемый силой собственной инерции. Внезапный толчок, медленное змеиное скольжение — и Джонни увидел перед собой уже не зыбкую воду, а неподвижный песок.

Сильные руки сейчас же подхватили его и поставили на ноги. Кругом раздавались голоса, но он все еще был оглушен ревом моря и улавливал только отдельные фразы: «Сумасшедший молодой дурак!», «Повезло, что жив остался!», «Это не из наших ребят!»

— Со мной все в порядке, — пробормотал Джонни.

Освободившись от поддерживавших его рук, он повернулся к морю, чтобы посмотреть, не видно ли где-нибудь за чертой бурунов Спутника и Сузи. Но сейчас же забыл о них, потому что то, что он увидел, потрясло его.

Глядя на громады волн, которые, бурля и дымясь, неслись к нему, он осознал, через что прошел. Никто не мог бы пройти через такое дважды! Ему выпала большая удача. Он уцелел.

Нервы сдали. Ноги у Джонни подкосились, и он возблагодарил судьбу за то, что мог сесть и уцепиться двумя руками за твердую гостеприимную австралийскую землю.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

— Можете войти, — сказала сестра Тесси, — но помните, только на пять минут. Он еще не окреп и не успел отдохнуть от предыдущего посетителя.

Джонни знал все это. Два дня назад на остров высадилась миссис Казан. «Вроде отряда казаков», — сказал кто-то. И право, это было лишь небольшим преувеличением. Она предприняла энергичные попытки утащить профессора в Москву для лечения, и потребовались вся решимость Тесси и все коварство профессора, чтобы противостоять ей. Однако угроза поражения по-прежнему висела над ними. Одержать победу помог врач, ежедневно прилетавший с материка. Он строго-настрого запретил перевозить больного, по крайней мере еще неделю. Поэтому миссис Казан отбыла в Сидней. Ей хотелось поглядеть, что может предложить Австралия по части культуры, а теперь это было очень многое. Она уехала, обещав вернуться ровно через неделю.

Джонни на цыпочках вошел в палату. Он с трудом разглядел профессора Казана, который лежал в постели, зарывшись в книги, и даже не заметил, что к нему пришли. Пожалуй, только через минуту профессор обратил внимание на посетителя. Он поспешно положил книгу, которую читал, и протянул ему руку.

— Я так рад видеть тебя, Джонни, спасибо за все. Ты сильно рисковал.

Джонни не отнекивался. Риск был куда большим, чем он предполагал, покидая Остров Дельфинов неделю тому назад. Если бы он знал, то, может быть… Но он это сделал, а все остальное не имело значения.

— Я рад, что поехал, — ответил он просто.

— И я тоже, — сказал профессор. — Сестра говорит, что вертолет Красного Креста чуть не опоздал.

Наступило долгое неловкое молчание. Затем профессор Казан снова заговорил, уже не так серьезно.

— Как тебе понравились квинслендцы?

— Чудесные люди! Они долго не хотели верить, что я приплыл с Острова Дельфинов.

— Меня это не удивляет, — сказал профессор, — Чем ты там занимался?

— Не помню уж, в скольких радио — и телепередачах мне пришлось выступать — все это мне порядком надоело. Самое лучшее было носиться по бурунам. Когда море успокоилось, они взяли меня с собой и обучили всем своим штукам. Теперь, — добавил он с гордостью, — я являюсь пожизненным почетным членом квинслендского клуба любителей серфинга.

— Прекрасно, — несколько рассеянно ответил профессор.

Джонни понял — он что-то задумал. Так оно и было.

— Вот что, Джонни, — сказал профессор, — все эти дни, пока я лежал здесь, у меня было достаточно времени на размышления. И я принял целый ряд решений.

Это звучало довольно зловеще, и Джонни с беспокойством подумал о том, что его ждет.

— В особенности, — продолжал профессор, — тревожит меня твое будущее. Тебе уже семнадцать, и пора посмотреть вперед.

— Вы же знаете, профессор, что я хочу жить здесь, — сказал, сразу расстроившись, Джонни. — Все мои друзья на острове.

— Знаю. Но остается нерешенной важная проблема — твое образование. ОСКАР может помочь тебе пройти лишь часть пути. Если хочешь приносить пользу, тебе придется избрать специальность и развивать все способности, которые тебе отпущены. Ты со мной не согласен?

— Должно быть, вы правы, — ответил Джонни без энтузиазма. «Куда это профессор гнет?» — подумал он.

— Я предлагаю, — сказал профессор, — чтобы со следующего семестра ты поступил в Квинслендский университет. Не расстраивайся, это же не другой конец света. Брисбен всего лишь в часе пути отсюда, и ты можешь прилетать каждую субботу. Нельзя же провести всю свою жизнь, занимаясь легководолазным спортом в окрестностях рифа!

Джонни подумал, что он не прочь жить именно так, но в глубине души понимал, что профессор прав.

— У тебя уже есть некоторые навыки и тяга к нашему делу. А это нам очень нужно, — сказал профессор Казан. — Но тебе все еще не хватает дисциплины и знаний — то и другое ты приобретешь в университете. Тогда ты сможешь по-настоящему помочь в осуществлении моих планов на будущее.

— Каких планов? — спросил Джонни, уже не так горестно, как только что.

— Да ведь ты знаешь о них. Все они сводятся к одному: сотрудничество людей и дельфинов к выгоде обеих сторон. За последние месяцы мы установили, что многое можем делать сообща, но это только самое начало. Рыболовство, добыча жемчуга, спасательные операции, патрулирование побережья, осмотр потерпевших крушение судов, водный спорт — о, есть сотни дел, в которых дельфины могут нам помочь! А существуют еще вещи куда более значительные…

Профессор Казан чуть не проговорился о космическом корабле, затонувшем в доисторические времена. Но удержался, они с Кейтом решили никому не говорить об этом, пока не получат более достоверных сведений. Это была козырная карта, и сыграть ею следовало только в подходящий момент. Когда он почувствует нехватку средств, он ознакомит Управление космических исследований с этим образцом дельфиньей мифологии и будет ждать притока долларов…

Голос Джонни вернул его к действительности.

— А что будет с косатками, профессор?

— Это проблема будущего. Так просто ответить на твой вопрос сейчас нельзя. Воспитание электричеством — только одно из орудий, к которым нам придется прибегнуть, когда мы разработаем наилучшую линию поведения по отношению к косаткам. Но мне кажется, что я уже знаю окончательное решение.

Он указал на низенький столик у противоположной стены палаты.

— Принеси этот глобус, Джонни.

Джонни принес большой земной глобус, и профессор стал вертеть его вокруг оси.

— Смотри сюда, — сказал он. Я подумываю о заповедниках: «Только для дельфинов, косаткам вход воспрещен». Очевидно, начинать надо со Средиземного и Красного морей. Понадобится только стомильна перегородка, чтобы отделить эти моря от океанов и сделать безопасными для дельфинов.

— Перегородка? — недоверчиво спросил Джонни.

Профессор довольно усмехнулся. Несмотря на предупреждение сестры, он был способен проговорить несколько часов подряд.

— О, я имею в виду не проволочную сетку или какой-нибудь прочный барьер. Но когда мы достаточно изучим язык косаток, оркан, мы сможем использовать подводные звукоизлучатели. Пусть себе пасутся, не суясь куда не надо! Несколько излучателей в Гибралтарском проливе, несколько других в Аденском заливе — и в обоих морях дельфины будут жить припеваючи. А позднее нам, может быть, удастся отгородить Тихий океан от Атлантического, отдав один из них дельфинам, а другой косаткам. Видишь, от мыса Горн недалеко до Антарктики, управиться с Беринговым проливом легко. Трудно перегородить только пространство к югу от Австралии. Китобои давно уже о таком мечтают, и рано или поздно придется приступить к делу.

Профессор улыбнулся, заметив изумление на лице Джонни, и как бы вернулся на землю.

— Если тебе показалось, что половина моих идей безумна, ты не ошибся. Но неизвестно, какая половина, именно это и предстоит выяснить. Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты шел в университет? Я действую столько же из собственных эгоистических соображений, сколько ради твоей пользы.

Джонни кивнул в ответ, но не успел ничего сказать, так как дверь открылась.

— Я предупреждала — пять минут, а вы разговариваете уже больше десяти, — заворчала сестра Тесси. — Уходи сейчас же. А вам я принесла молоко.

Профессор Казан произнес несколько слов по-русски; тон их не оставлял сомнений, что молоко ему явно не по вкусу.

И все же он начал его пить, а Джонни в глубокой задумчивости вышел из палаты.

Он спустился к берегу по узкой тропе, вившейся среди леса. Сваленные ветром деревья убрали, и ураган казался страшным сном, которого не было и не могло быть наяву.

Начался прилив, вода поднялась над рифом на шестьдесят-девяносто сантиметров. Дул легкий бриз и причудливо играл с поверхностью воды. Местами она оставалась неподвижной, маслянистой, спокойной, как зеркало. Местами ее испещряли миллиарды непрерывно менявших очертания маленьких трещин, блестевших и сверкавших как бриллианты под солнечными лучами.

В это утро риф был чарующе красивым и мирным, последний год он заменял Джонни весь свет. Но теперь юношу влек иной, широкий мир неоглядным горизонтом.

Предстоящие ему годы учения больше не казались тягостными. Его ждет нелегкий труд, но зато и много радости. Ему надо столько узнать о море.

И о морском народе, с которым он подружился.

Примечания

1

Система обучения английскому языку, основанная на искусственном ограничении его словарного состава (до 850 слов). — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Моби Дик — гигантский кит из одноименного романа классика американской литературы Г. Мелвилла.

Content

МИРЫ
АРТУРА
КЛАРКА
Пески Марса

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

ПЕСКИ МАРСА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ОСТРОВ ДЕЛЬФИНОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Примечания