Зарубежный детектив

Постоянство традиции

Зачем мы открываем еще одно издание детектива в дни, когда предложение на детективную и приключенческую литературу стало обгонять спрос? Зачем нужны нам незнакомые авторы, когда еще не прочитаны книги нашумевших? Этими вопросами задался составитель, предлагая читателю очередной «Зарубежный детектив» издательства «Молодая гвардия».

На этот раз в сборник вошли романы, принадлежащие перу венгра, бельгийца и француза. Хотя это далеко не первое издание многонационального детектива в период перехода к плюралистическому мышлению, можно с уверенностью сказать: «моно-чувство» — любить детектив — получит разноплановое и глубокое удовлетворение. Три варианта игры для взрослых найдут своих верных поклонников, способных по достоинству оценить новую экономическую политику и старые буржуазные отношения, изощренность преступников и находчивость следователей. Очень верится, что в эпоху массовых телевизионных забав и «препирательств» один на один с компьютером не утратился интерес к искусно оформленной в слове литературной игре: веками же хранится и прогрессирует вкус к шахматам. Кроме того, как наблюдая за игрой в шахматы, мы менее всего воображаем себя пешкой или даже слоном, а видим в роли игрока или его подсказчика, так и в литературной игре мы стремимся проникнуть в душу автора и ухватить его замысел или слиться с героем книги, лучше сыщиком, человеком рисковым и вполне героическим. Это возвышает нас в собственных глазах, даже если автор «мошенничает». Ведь он так ловко подтасовывает факты, отражающие действительность, что мы часто принимаем только его логику, отклоняясь от всякой другой. Правда, это ненадолго, всего лишь на короткие часы приятного чтения. Читатель обычно снисходителен к автору детектива, отдавая ему должное лишь в тот момент, когда между строем его собственного мышления и рассуждениями писателя намечается значительный разрыв. Поэтому автор детектива образной логикой своего повествования должен обгонять фантазийные и интуиционные способности читателя. Случится ли такое при чтении данного сборника? Безусловно, да. Разнонаправленность представленных в данной книге романов, их стилистическая индивидуальность обеспечат ей немалую аудиторию.

Венгерское вино, как и многое другое из импорта бывших соцстран, исчезло с наших прилавков, но миллионы жителей России, способные ценить его вкус, помнят тончайшие оттенки ароматов — от токайского «самородни» до кроваво-красного эгерского. Первая история нашего сборника — из жизни венгерских виноделов. Не ставя своей задачей ни алкогольное, ни экономическое просветительство, она пояснит нам проблемы социалистического рынка, точнее, его изъяны, приведшие в конце концов к развалу. Не волнуйтесь, пенсионерки и домохозяйки, Дьердь Сита, автор «Частного расследования», не станет изводить вас лишней коммерческой информацией. Дьердь Сита прежде всего беллетрист, автор, известный у себя на родине добротными романами из жизни уголовного мира. Он родился в 1947 году в небольшом западнодунайском городке Тапольце. Его настоящее имя Петер Дери. В 1958 году он вместе с родителями переехал в Будапешт, где с тех пор и проживает. По окончании гимназии Дьердь Сита учился на венгеро-французском отделении университета, затем работал библиотекарем, редактором издательства, занимался разведением грибов, служил экспертом по оценке картин. Основным занятием для него все же был литературный труд, переводы, уроки иностранного языка.

С юности Дьердь Сита проявлял интерес к детективу, он перечитал всю классику жанра и даже специально изучил английский, чтобы прочитать в подлиннике Чандлера. Первую книгу он написал в возрасте двенадцати лет, это была подделка под Агату Кристи, а недавно закончил докторскую диссертацию, посвященную историческому и структурному анализу детективного романа.

Герой его собственных детективов Денеш Тоот — капитан полиции, зачастую прибегающий к частному расследованию и с успехом находящий выход из самых запутанных ситуаций. «Частное расследование» не роман из жизни уголовного мира и профессиональных убийц, это книга из жизни людей, в глазах обывателя всегда считавшихся респектабельными — людей системы венгерского агропрома и внешней торговли. Отнюдь не спеша с очернительством, автор рассказывает о махинациях в сфере виноделия, об искусственном взвинчивании цен, о солидных взятках, даваемых кооперативами госсектору… Впрочем, пусть читатель не думает, что в романе Д. Сита его ожидают лишь «агропромовско-внешнеторговые» коллизии. Отнюдь нет! В «Частном расследовании» есть и таинственное исчезновение, и коварные нападения, и убийства, и другие острые моменты детективной интриги.

Время гласности многому нас научило, на многое раскрыло глаза, и мы по-новому стали видеть человека в сфере его непосредственной деятельности. Спала с глаз пелена. И вот уже мы отлично понимаем, что партийно-государственная бюрократия стала силой, осуществляющей функции так называемого «всеобщего капиталиста». Что это значит? Это значит, что партаппарат старого типа, используя недостаточную развитость общества в социально-экономическом отношении, подчинил функционирование формально-обобществленного производства своим корыстным целям. Деятельный человек, внутри этой системы преуспевающий или желающий преуспеть, должен хитрить с самим собой, изворачиваться, иначе же он превратится в робота, точнее, в «гайку-винтик» бездушного социального механизма.

В конце 1989 года волна перемен накрыла европейские бастионы командно-административной системы. Она мгновенно выкинула из кресел тех, кто пытался продлить существование «застойных» режимов в Румынии, Чехословакии, Польше и ГДР. Под напором народной энергии резко ускорились темпы перемен и в Венгрии. Год с небольшим понадобился для проведения там радикальных экономических и политических реформ. «Частное расследование» Дьердя Сита — книга, обращающая внимание на один из скрытых факторов этого ускорения — сложившуюся и действующую теневую экономику. Писатель, правда, не сосредоточивается на обобщениях. Судьба одного делового человека из провинции не означает механического повторения судеб других людей той же социальной категории, но сама возможность такого неожиданного поворота жизни человека предприимчивого и влиятельного свидетельствует о неблагополучии общества, совсем недавно еще лицемерно считавшего себя благонадежным и процветающим.

А. Платонов сказал однажды, что «бюрократия — это заместитель пролетариата», имея в виду распределение благ в том виде, в каком они декларировались при казарменном социализме. То, что предназначалось пролетариату, получала обычно бюрократия, лимитирующая жизнь своих сограждан, людей в большинстве своем с двойной психикой, деформированной страхом и ложью. Есть многое от этого закономерно появившегося общественного типа людей и в персонаже романа Дьердя Сита. Его не поймали работники полиции, но человек, отнесшийся к делу неформально, сумел найти его след и верно нащупать социальные причины его поступков. Впрочем, автора занимает больше внутренняя сторона поведения современного ловкача, его узкий, но «щелястый» мир, его быт и времяпрепровождение, его способность любить и поддерживать дружеские отношения.

В наш сборник вошли также два франкоязычных романа — бельгийский и французский. «Бельгизм» первого романа читатель ощутит вряд ли, но в принадлежности второго французскому автору сомнений не будет. Книги различаются временем создания и временем действия — тридцатые и восьмидесятые годы. Различаются они и формальным детективным приемом — способом вести расследование преступления. Сближает их часто встречающееся сочетание — работа официального следователя и самостоятельные попытки одного из героев «вести дело».

Если посмотреть на мир из полицейского участка, картина жизни не покажется восхитительной. «Мы живем в мире, где едва ли не целыми городами правят гангстеры, — писал известный американский автор детективных романов Реймонд Чандлер, — где гостиницы, многоэтажные дома и известные рестораны принадлежат людям, обогатившимся на публичных заведениях, где кинозвезда может быть наводчицей воровской шайки, а симпатичный сосед по площадке оказаться заправилой подпольной лотереи; в мире, где судья, у которого, несмотря на сухой закон, погреб набит спиртным, может посадить в тюрьму человека, у которого в кармане пол-литра, где мэр города посмотрит сквозь пальцы на убийство, если оно позволит нажиться, где ни один человек не может появиться спокойно на улице, потому что мы много говорим о законе и порядке, но отнюдь не стараемся их соблюдать; в мире, где вы можете оказаться свидетелем грабежа средь бела дня, но не побежите в полицию, чтобы сообщить приметы грабителя, а, наоборот, поспешите затеряться в толпе; ведь у грабителей могут быть дружки, которые достанут вас из-под земли, или полиции не придутся по вкусу ваши показания, и в любом случае крючкотвор-защитник сможет поносить вас и порочить на глазах у публики перед отборными олухами присяжными, а судья, представитель государства, если и будет их одергивать, то не слишком строго».

Это высказывание, звучащее так актуально, было написано в то время, когда разворачивается действие детектива «Последний из шестерки». Корни расцветших сегодня явлений были заложены в начале века, тем очевидней значительная роль честного полицейского.

Автору «Последнего из шестерки» Станисласу-Андре Стееману (1908–1970) удалось во множестве своих романов (их у него-более тридцати) создать образ симпатичного следователя Воробейчика — господина Вэнса. Этот педант с простоватыми манерами, вечной простудой и непобедимой усталостью явно напоминает знаменитого инспектора Мегрэ. В данном романе курьезный Воробейчик вполне здоров, у него обостренное чувство собственного достоинства и, что немаловажно, некоторый материальный достаток. «Вам известно, что у меня есть собственное состояние, — гордо заявляет он, — это дает мне некоторую независимость. Я нисколько не стремлюсь к повышению в звании». Именно это обстоятельство, как отмечает автор, заставляло его непосредственного начальника месье Воглера «особо ценить услуги, которые оказывал ему инспектор». Автор стремится подчеркнуть не столько способность сыщика к дедукции (Воробейчик отнюдь не Шерлок Холмс и не месье Эркюль Пуаро), сколько чутье человека из другой социальной среды. Г-н Вэнс не только охраняет мир богатых, но и прекрасно разбирается в людях. Читатель не знает ничего о его социальных взглядах, но чувства зависти к богатству у него нет.

Детективный роман был импортирован в Бельгию из Англии в период рождения и становления феномена Агаты Кристи, то есть в двадцатые-тридцатые годы. В это же время начинает писать и Жорж Сименон, который родом из того же Льежа, что и Станислас-Андре Стееман. Но если последний принялся сразу за авантюрный роман, то путь первого к детективу лежал через создание романов социально-психологических, семейных саг о льежских династиях. Сходство между этими авторами критика замечает в том, что оба они «пишут» в своих произведениях атмосферу родного города. Напомним, что Льеж по значению второй город Бельгии после Брюсселя, древнейшая столица княжества, потом значительный культурный центр. Льежские банки финансируют промышленников всего мира. Город музыкантов, художников, писателей, Льеж традиционно более тяготеет к Парижу, чем к Брюсселю. Уроженцы Льежа значительно приветливей, чем столичные жители. Так гласит молва, объясняющая это германофобией валлонцев, нежеланием быть «холодными как немцы», их страстностью и эмоциональностью, тонкой музыкальной культурой. Перерезанный притоками Мааса Льеж напоминает северную Венецию. В городе преобладает влажная и холодная погода, но в погребах местных жителей припасено немало бургундского. Одним словом, Льеж был и остается источником вдохновения писателей и художников.

В романе Станисласа-Андре Стеемана город — место преступления, на которое ни автор, ни читатель не посмотрят восхищенным взглядом, но неуловимые флюиды, воссоздающие ретроспективу (современный Льеж, конечно, другой город), возымеют свое воздействие. Безусловно, достоинством книги «Последний из шестерки» следует считать и то, что это подлинник далеких тридцатых годов, настоящее свидетельство ушедших в прошлое дней. Для своего десятилетия и страны этот роман был шедевром, получившим Гран-при 1931 года за лучший детективный роман.

Книга Мориса Периссе «Свидание у карусели» тоже получила премию за лучший детективный роман — премию 1983 года Кэ-де-Орфевр (что равносильно награде Петровки, 38). Кто-то из критиков по выходе романа написал: «Это хороший детектив, но в полицейском романе он не событие», Морис Периссе и сам не переоценивал свою книгу, но она помогла ему утвердиться как писателю. Два его последующих романа «Хозяйки игры» и «Катафалк для звезды» тоже получили премии, соответственно города Реймса и за «Лучший французский детектив». В настоящее время Морис Периссе один из признанных авторов полицейского романа, автор и составитель библиографического издания «Французский детектив», где собраны сведения о многих, хотя и не всех, пишущих сегодня в этом жанре писателях. Исчерпывающего справочника, по признанию автора, все равно было невозможно создать. Подвизающихся на поприще детективного романа слишком много, так же как много издательств, за деятельностью которых трудно уследить.

Морис Периссе родился в городе Дроме, известном своим лакомством — жареным на меду миндалем. Подолгу и часто в детстве он жил в деревне, где из-за вынужденного одиночества читал все подряд: книги классиков, русскую литературу. «В двенадцать лет, — пишет он, — я прочел „Неточку Незванову“ Достоевского и был восхищен. Однако занятия мои по литературе в школе шли неважно. Учитель словесности был мной недоволен. Одним словом, как-то само собой вышло, что я стал поверять свои мысли бумаге». В шестнадцать лет Морис Периссе опубликовал первую книжку стихов, потом были другие книги, тоже поэтические сборники. Это позволило ему войти в круг поэтов Лазурного берега. Но стихами невозможно прокормиться, и молодой поэт начал работать в книжной лавке, где ему был доверен также отдел пластинок. Поэзия, музыка, кино — это то, что сформировало его как художника. Увлеченный творчеством Жерара Филиппа, он создал фотоальбом-биографию замечательного актера. Он и сегодня считается наиболее авторитетным изданием о мастере французского кино. Затем последовало эссе о Мэрилин Монро. Завораживали Периссе и другие звезды кино. Пишущий торговец книгами привлекает внимание устроителей кинофестивалей Лазурного берега, и в 1965 году его включили в жюри Международного средиземноморского фестиваля молодого кино, который впервые открыл имена Клода Лелюша, Андре Дельво, Вернера Шретера, Маргарэт фон Тротта. Успех фестиваля обеспечил ему должность помощника мэра по делам культуры средиземноморских островов (Поркероль, Пор-Кро и других). И вот тогда-то Морис Периссе взялся за полицейские романы. Первые его книги проваливаются или остаются незамеченными («В предвкушении смерти», «Праздник волчиц»), но после публикации «Свидания у карусели» их с успехом издают те, кто прежде по нескольку раз отказывал автору. Морис Периссе стал литературным консультантом известного издательства «Файяр». Он выпускает одну за другой более десяти книг детективного жанра. «Среди них, — говорит он, — нет ни одной проблемной. У меня нет романов в обычном смысле слова. Однако мне кажется я близок к традиционному роману, потому что мои произведения не игра в „Сыщик, держи вора!“, мои книги стремятся раскрыть психологию преступления».

В романе «Свидание у карусели» изображен энергичный, заинтересованный в успехе дела следователь. В литературном отношении эта книга легко и красиво написана и вскрывает характерное для страны, часто встречающееся преступление. Впрочем, аналогичные преступления раскрывали вместе со своими героями и Конан Дойл, и Агата Кристи, и даже родоначальник детектива Эдгар Аллан По. Последний, сочетая «страшное и необычайное» и особые «правила игры», сходные, по выражению одного из наших современников, с правилами игры в бридж, написал замечательную историю «Падение дома Ашеров». Особенная, можно сказать, утонченная мистика этого произведения поведала внимающим, что ни одно совершенное преступление не остается безнаказанным. Если виновника вовремя не настигло правосудие, будут наказаны его дети, его род, его семья. Эдгар По рассказал об этом как ясновидящий романтик. Вслед за ним о вырождении дворянских и буржуазных семей читателю поведали десятки писателей, используя для этого разные жанры: семейную сагу, исторический роман, но также и детектив. Последний позволяет буквально составить обвинительный акт против тех, кто привык себя ощущать безнаказанным.

Давно уже рухнула французская колониальная империя, в 1962 году Алжир стал независимым государством. Расставание с просторными угодьями в мягкой полосе средиземноморского климата стран Магриба нелегко далось их бывшим хозяевам. Прощание европейских поселенцев с Алжиром сопровождалось выступлениями «ультра» и оасовцев (членов секретной вооруженной организации), которые со временем были обезврежены, но не сразу и не повсеместно. Их движение было кому содержать. Объединившиеся тайно богатые землевладельцы — большая сила! Впрочем, эти землевладельцы и во Франции не оказались беднее. Они получили не просто земельные наделы, а большие поместья, которые с помощью все тех же денег сумели расширить. Своеобразный характер алжирских «бандейрантов» — первопроходцев крупного землевладения сохранился у них и в метрополии.

Дядя несчастной Анжелины Дансель из романа «Свидание у карусели» родом именно из этого сословия. «Перед вами человек, — говорится в романе, — который избрал себе роль могущественного вельможи и в конце концов стал таковым. И чувствуется, что он готов на все, чтобы сохранить свою империю». Понятно, что беспринципный Делакур не испытывает никаких теплых чувств к преданному ему как собака телохранителю алжирцу Лакдару. Преданность раба своему хозяину столь естественна для него, сколь естествен шантаж со стороны Жюльена Комбрэ, помогавшего когда-то смуглокожим рабочим на плантациях. Делакур жесток, и семейный грех, получив огласку, не встречает в глазах окружающих ни сочувствия, ни снисхождения. Делакур «обставил» его бесчеловечными преступлениями, продиктованными отнюдь не родственными чувствами. «Все тайное становится явным» — эти слова, имеющие силу пословицы, подтверждает плавно разворачивающийся сюжет книги Периссе. Действие происходит на юге Франции в сезон отпусков, но не в мире курортников, а в мире жителей этих мест, для которых ярмарка в день праздника 14 июля с аттракционами и каруселями — большое событие местного значения.

Мир быстро меняется, меняется характер преступлений, социальные условия, их порождающие, но как в прошлом, так и сегодня для нас важна честность человека, раскрывающего преступление, его умение, предприимчивость и светлая голова. Приступая к очередному детективу, мы не просто ощущаем себя любителями этого жанра, увлеченными «традиционной игрой», но и простыми смертными, для которых архиважно само раскрытие преступления, финальный аккорд, непременное торжество истины. Искусство детектива оптимистично, наверное, поэтому не счесть его искренних поклонников.

О. Тимашева.

Дьердь Сита

Частное расследование

Szita György

Magánnyomozás

1

Неподалеку от столицы Венгрии, в четырех-пяти часах езды на машине, притулилась самая маленькая из ее областей, как бы зажатая между соседними крупными областями. Она была образована из двух приличных кусков, отхваченных от соседей-великанов. Искать ее на картах — напрасный труд.

Новая область поделена на три уезда. Один из них — сплошной лесной массив, второй — болота; в обоих — небольшое число жителей, и в экономическом отношении они малоперспективны. Зато Верешхедьский уезд восполняет ущербность двух своих собратьев. Посередине его пролегает гора Верешхедь; она растянулась почти на пятнадцать километров, однако и в самой своей высокой точке едва достигает ста пятидесяти метров. Южный склон горы почти полностью покрыт виноградниками, а на самой вершине и по всему северному склону — лес и густой кустарник.

Под горой тянется уже сильно заболоченный Мертвый рукав, отделяющий гору от Грязного луга, по которому на многие километры раскинулись луга и пастбища. У северного подножья горы начинаются холмы Беркеч, поросшие старым, уже вырождающимся виноградником; однако местные жители готовы поклясться, что вино с него получают вполне приличное, хотя и не столь известное, как с горы Верешхедь. Оно, конечно, не такое золотистое, как с южного склона — с туманно-зеленоватым оттенком и кисловатое. Зато молва утверждает, что беркечское вино способствует деторождению (правда, статистика свидетельствует, к сожалению, об обратном: хотя потребление вина на душу населения здесь и выше, чем, скажем, в будапештской корчме где-нибудь в Ференцвароше,[1] количество населения за последние пятнадцать лет сократилось почти наполовину). Лес с каждым годом все более и более оттесняет виноградники, старые виноградники вымирают, а молодые на смену не приходят. В противоположность горе Верешхедь с ее покатыми склонами беркечские холмы достаточно круты, и уход за виноградниками не осилил бы здесь и олимпийский чемпион. Впрочем, местные хозяева ни за свой труд, ни за свое вино и не рассчитывают получить медали.

В одно из восхитительных воскресений начала октября, когда над желтыми и багряно-медными листьями проглядывает чистейшая синева неба, на бетонном шоссе, тянущемся вдоль полинявшего склона горы Верешхедь, остановилась белая «Лада».

Ее водитель, невысокого роста, коренастый человек с костистым лицом, вышел из машины в одной заправленной в брюки рубашке, поежился от холода и, достав из машины пиджак, надел его, потом осмотрелся. Дорога, на которой он остановился, отделяла заболоченный участок Мертвого рукава от подножья горы; по ее склону громоздились освобожденные от тяжести плодов виноградные лозы с побуревшей листвой, а между ними — винные погреба и давильни с обшарпанными оштукатуренными стенами и покрашенными в зеленый цвет дверьми. Кое-где виднелись и жилые дома, но их было немного. Виноград повсюду уже убрали — это подтверждала и царившая над склоном тишина: не слышно было ни гулкого звучания бочек, ни веселого позвякивания ведер, ни оживленных восклицаний. Виноградники словно вымерли; только неумолчно чирикали облепившие их скворцы.

Мужчина в нерешительности постоял немного, потом двинулся по направлению к приземистому домику из красного камня. Он вошел в ворота и уверенно стал подниматься по выщербленной каменной лестнице. Прежде чем позвонить, остановился перед входной дверью и прислушался. Гудела стиральная машина, визжали дети, мяукала кошка. На его звонок открыла женщина лет тридцати пяти — сорока с заплетенными в косу и собранными в пучок густыми светлыми волосами и бледно-голубыми глазами. Губы капризно надуты. Такое выражение бывает у обиженных детей или у не состоявшихся кинозвезд. Правильные черты лица позволяли думать, что когда-то женщина отличалась красотой; теперь же было заметно, что она сильно похудела, из-за чего стали глубже морщины, да и сама она выглядела какой-то поблекшей, как рождественская елка в январе.

Посетитель тщательно обтер ноги о половичок, лежащий на желтой каменной плите, но женщина не распахнула дверь, а только слегка приоткрыв ее, спросила бесцветным голосом:

— Вам кого?

— Думаю, что вы мне и нужны. Вы ведь Варга Шандорне?[2]

— Да. А вы кто?

— Я капитан полиции Денеш Тоот.

— Словом, вы пришли в связи с этим?..

Мужчина кивнул. Женщина в нерешительности отступила на шаг и сделала приглашающий жест.

— Входите.

Они вошли в просторную кухню, размеры которой говорили о том, что архитектор, планировавший ее, считал это помещение самым важным в доме. Все четыре стены были обшиты сосновой доской; на застекленных полках выстроились хрустальные вазы, фарфоровая посуда. За большим дубовым столом, стоявшим в углу, могло уместиться за трапезой, по крайней мере, десять человек, хотя вокруг стола стояло только шесть стульев.

— Не сердитесь, что я пригласила вас в кухню, но в доме повсюду беспорядок — я как раз только что занялась уборкой. Уже что-нибудь удалось выяснить?

— Предварительное следствие закончилось, определенные результаты имеются.

На лице женщины впервые промелькнула слабая улыбка.

— Иначе говоря, это означает, что ничего не выяснено?

Капитан полиции покачал головой.

— Что случилось с вашим мужем, мы действительно не знаем, но у нас есть кое-какие соображения, которые могут послужить основой для дальнейшего расследования.

— Это мало что дает моим детям и мне. Детям нужен отец, а мне — муж.

— Я и пришел, чтобы помочь вам, — капитан вдруг покраснел, словно спохватившись. — Словом… мы попытаемся все выяснить, но для этого необходима и ваша помощь.

Варгане с неудовольствием спросила:

— И чего же вы хотите? В свое время я все рассказала вашим коллегам.

— Меня интересует не то, что вы тогда рассказали — я прочел это в протоколах. Все-таки вот уже два месяца, как человек бесследно исчез… Такое ведь нечасто случается.

— Что бы вы хотели еще узнать?

— Меня интересует, что за человек был ваш муж.

Красиво очерченные губы сложились в горькую мину.

— Вы хотите знать о его коммерческих делах или о том, сколько раз на неделе он принимал ванну? А может быть, вам полезнее будет узнать, из скольких яиц я готовила ему яичницу?.. Зачем это все нужно?

Тоот смахнул со стола муравья.

— Я хочу выяснить причину его исчезновения. Поэтому мне важно знать, где он обычно бывал, каков круг его знакомых.

— Тогда вам лучше всего обратиться к Беле Надю.

— Кто это? Хотя погодите, кажется, в протоколах фигурировала эта фамилия. Он что, друг вашего мужа?

— Да, друг детства… Видите ли, может быть, это вам покажется странным, но я знала Шани только таким, каким он был дома. А дом занимал у него весьма малую часть времени. Поэтому я действительно не знаю, какой он был коммерсант, не знаю, насколько преуспел в политике, и даже не имею представления, как он вел себя в компании.

Тоот взглянул на нее.

— Вы давно женаты?

— Мне было двадцать четыре года, когда я вышла за него замуж. Двенадцать лет назад.

— Вы хотите сказать, что за это время не успели узнать его?

— А вы женаты?

— Развелся после восьми лет брака.

— И вы можете сказать, что хорошо узнали свою жену?

— Пожалуй… под конец, — не сразу ответил Тоот.

Варгане рассмеялась.

— Когда дело доходит до развода, это легко утверждать. Но пока связь не оборвалась, все гораздо сложнее. А когда брак распадается, все качества и все поступки другой стороны представляются в неблагоприятном свете.

— А ваше супружество каким было?

Варгане подняла на него взгляд, и Тоот с удивлением заметил, что в глубине ее светлых глаз, озаряющих печальное лицо, искрится юмор.

— Тут уже ваше расследование непосредственно переходит на меня, не так ли? Скажите откровенно, на каком основании вы чего-то доискиваетесь здесь, коль скоро следствие уже закончено? Это мне не нравится.

Тоот потер подбородок и задумчиво посмотрел на женщину.

— Если сказать правду, я здесь в качестве частного лица. Мне показалось, что это дело заслуживает внимания, и я решил разобраться в нем.

— У вас что, нет более интересного времяпрепровождения? Как видно, ваша жизнь не очень-то упорядочена.

Капитан постарался уйти от этой темы.

— Оставим в стороне мою персону.

— Тогда вы спрашивайте.

— Каким Варга был в семье?

— Этаким «воскресным папой». Когда он бывал дома, то охотно занимался с детьми, но это случалось нечасто. Разумеется, с известной точки зрения понять его можно. Он был занят на руководящей работе в Верешхедьском виноградарском и винодельческом товариществе, а в последнее время окунулся и в политику, и она полностью съедала остатки его свободного времени. Не говоря уже о виноградниках, которые стали доставлять нам все больше забот. Да и строительство мы только-только закончили. В последние месяцы он буквально разрывался.

— Вам очень его сейчас недостает?

Женщина закусила губу.

— А вы подумайте — ведь все, о чем заботился муж, свалилось теперь на меня. Мне пришлось бегать в поисках мастеров, налаживать сбор винограда, работать да еще возиться с детьми. Когда поздно вечером я ложусь спать, у меня нет даже сил подумать о том, что случилось, — я засыпаю как убитая.

— Вам не хватает мужа только как рабочей силы?

Варгане слегка побледнела.

— Вот вы куда клоните. Вы ловко спрашиваете, а я, признаться, при моем нынешнем директоре отвыкла от деликатных вопросов. Спустя две недели после исчезновения мужа, когда стало более чем вероятно, что Шани уже не объявится, он вызвал меня к себе и осведомился, не хотела бы я стать его любовницей… Что же касается вашего вопроса, то скажу, что мне не хватает Шани и как мужчины, но, кажется, я уже смирилась с этим.

— Кто вы по специальности? Секретарша?

— Я? Почему вы так решили?

— Вы упомянули «вашего директора».

— Я преподаю в уездной средней школе.

Тоот помолчал немного, потом осмотрелся в уютной, со вкусом обставленной финской мебелью кухне; оглядел дубовый обеденный стол, итальянскую плитку — на белом фоне серые цветы, — которой был выложен пол. Нечасто увидишь на кухне такую обстановку.

— Сможете ли вы поддерживать привычный образ жизни?

Ответом была тихая легкая улыбка.

— Видите ли, у нас все есть, а вот деньги мы не копили. Шани всегда вкладывал их во что-нибудь, если у нас и появлялись лишние деньги, они тут же уплывали то на одно, то на другое. На хозяйство я всегда брала лишь необходимое. С долгами мы расплатились. Теперь будем жить на доход с виноградника плюс моя зарплата, как-нибудь проживем.

— Нелегко вам будет.

— Знаю. Но что ж поделаешь?

— А вам не приходило в голову, что у вашего мужа отложена где-то приличная сумма?

— Ради которой я могла бы лишить его жизни?

— Я не это имел в виду.

— Мне ничего не известно о каких-либо его сбережениях.

— Если бы вас попросили в нескольких словах охарактеризовать мужа, что бы вы сказали?

Варгане задумалась.

— Добросердечный, открытый, немного вспыльчивый, типичный сангвиник, который и понятия не имел, что такое депрессия. Любимой его поговоркой было: «Будь веселой, а если не получается, — будь довольной». Ему удавалось и то и другое.

— А как бы вы охарактеризовали себя?

— Никак. Знаете, мне что-то начинают надоедать ваши вопросы. Особенно те, которые вы задаете из чистого любопытства. Скажите, разве сыщик обязательно должен быть «прилипалой»?

Тоот улыбнулся.

— Разве только в той степени, в какой пожарник должен страдать пироманией, психолог — сам быть душевнобольным, а педагог — так и не повзрослевшим ребенком.

— Последнее — в мой адрес?

— Я не знаю вас, а вы не желаете мне помочь в этом.

— У вас есть еще вопросы, касающиеся мужа?

В голосе хозяйки дома прозвучали нотки, которые давали понять капитану полиции, что разговор вот-вот прекратится.

— Непосредственно перед исчезновением не замечали вы чего-то необычного в поведении мужа?

— Пожалуй, нет. Он сильно уставал, но это было характерно для него все последние годы. Впрочем, усталость к утру всегда проходила.

— У него не возникало мыслей о самоубийстве?

— У него?! Однажды он сказал, что если бы даже ослеп, то и тогда не впал бы в отчаяние. Он умел радоваться жизни. Я хотела бы обладать хоть десятой долей его жизнелюбия.

Тоот рассеянно барабанил пальцами по столу. Он помолчал и лишь после долгой паузы спросил:

— А что вы сами думаете об этом исчезновении?

— Я?

— Должны же у вас быть какие-то предположения! Чем вы можете объяснить все это? С чего бы ему исчезнуть?

Женщина впервые удостоила посетителя уважительным взглядом.

— Над этим я и вправду много задумывалась. Но если бы я догадалась, по какой причине он исчез, то догадалась бы, и где он может находиться.

— Вы думаете, что, если бы удалось узнать, что побудило его исчезнуть, это дало бы разгадку дела?

— Да. Только беда в том, что я и представить себе не могу, что явилось побудительным мотивом.

Тоот согласно кивнул головой.

— Приблизительно к такому же выводу пришли и мои коллеги. Возникли, правда, кое-какие версии, но — никаких доказательств…

— Тогда почему не закрывают дело?

— А вы хотели бы этого?

— Только по одной причине: чтобы освободиться наконец от всего. Я не принадлежу к тем людям, которые любят оглядываться назад. Я устала копаться в прошлом.

— Какие-нибудь деловые бумаги, письма остались после мужа?

Варгане молча поднялась, вышла из кухни и вскоре вернулась, держа в руках темно-коричневую деревянную шкатулку. Поставив ее на стол, сказала:

— Если хотите, можете взять это с собой.

— Нет, благодарю. Если позволите, я просмотрю содержимое шкатулки сейчас. Это не займет много времени.

— Ну, час-то это у вас займет. А я пока покончу со стиркой.

Просмотр документов действительно занял не меньше часа. Завершив эту работу, капитан закрыл шкатулку и стал ждать. Примерно еще через четверть часа Варгане вернулась в кухню.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Ничего особенного. Попалась, правда, одна фотография. Кто здесь изображен?

— Фотография? — Варгане подошла поближе и стала за спиной Тоота. — Но ведь фотографии мы храним в другой шкатулке.

Снимок был слегка размыт. На крутом склоне горы стоят три молодых человека и девушка. Тоот сразу обратил внимание, что фигуры юношей — в тени, а девушка освещена ярким лучом солнца, проникающим сквозь листву. Отрешенное выражение ее красивого улыбающегося лица говорило о том, что этот луч солнца составлял для нее единственный источник радости. Судя по унылым лицам ее спутников, так оно и было на самом деле.

— Кто эта девушка?

Варгане склонила голову.

— Это… это я, — произнесла она тихо, а потом с некоторым раздражением добавила: — Я даже и не знала об этой фотографии. Наверняка Шани переснял и увеличил ее. По-моему, снимок сделан двенадцать лет назад, во время поездки в горы Бюкк.

— А кто эти молодые люди?

— Вот этот, слева, — муж. Рядом — его старый друг, через которого я познакомилась с Шани и с Белой. Имени и фамилии я уже не помню, он как-то быстро исчез с нашего горизонта. Справа стоит Бела Надь, я уже упоминала его… В ту пору мы часто совершали такие поездки.

— В одной и той же компании?

— У меня никогда не было подруг. Я не переносила женскую дружбу — это всегда сплетни, истерики и отвратительные для меня интимные признания.

— Конечно, с тремя обожателями интереснее и приятнее. Но рано или поздно приходится делать выбор. Не так ли?

— Да, и кого ни избери, жизнь все равно станет беднее. Выбор одновременно означает и отказ, самоограничение. В жизни каждого человека бывает наилучший период. Для меня он наступил в пятнадцать лет, когда я заметила, что ко мне льнут парни, а закончился в двадцать четыре года, когда вышла замуж и у меня родился первый ребенок. Но не подумайте, что отрицательную роль сыграл Шани. Мне вообще не следовало выходить замуж. У меня не только была заметная внешность, но и умом меня бог не обидел. Я вполне могла бы добиться чего угодно своими собственными силами…

— Не исключено, что сейчас вам как раз представляется такая возможность.

— Вы смеетесь? Сейчас я уже — раба своих детей, раба вещей, которые мы приобрели и которые я должна содержать в порядке. К тому же я постарела и похоронила себя в своем педагогическом коллективе, среди коллег-учителей. А если не находишь сферу приложения своему уму, то он увядает, пропадает.

Тоот напряженно слушал. У него было ощущение, что эта обвинительная речь родилась не вдруг.

— Где я могу найти Белу Надя?

— На субботу и воскресенье он обычно приезжает к себе на дачу. Тут, на другом склоне холма. Большой белый каменный дом с желтой верандой. Если пойдете до конца по этой дорожке, то и выйдете прямо к дому.

— Что он за человек?

— Холостяк.

— А как бы вы его охарактеризовали?

— Невнимательный, эгоистичный, капризный.

— Вы не любите его?

— Почему же? Он наш лучший друг.

Тоот принял это к сведению и, попросив прощения за беспокойство, направился к выходу.

2

Дорожка огибала невысокий холм и исчезала в красных воротах большого каменного дома. Отсюда открывался хороший вид на Мертвый рукав. Ряды виноградников спускались до самого берега. Утренний туман уже поднялся над водой, и в ее серовато-беловатом зеркале зеленели пятна буйных водорослей. У края зарослей блекло-желтого тростника и осоки на легкой ряби едва колышемой южным ветром воды плавно покачивались лысухи. На миндальном дереве, росшем у дороги, трещала белогрудая сорока, но, как только Тоот приблизился, она взмахнула своими сине-белыми крыльями и улетела. Где-то прокукарекал запоздалый петух, со стороны шоссе послышалось шуршание автомобильных шин. И снова воцарилась тишина.

Ворота были заперты. Поколебавшись немного, Тоот собрался уже повернуть назад, когда заметил тонкую струйку дыма над крышей дома. Звонка не было, поэтому капитан изо всей силы потряс железную решетку и крикнул. Подождав несколько минут, он перемахнул через калитку и оказался на аккуратно подстриженном газоне. Небольшой двор окаймляла живая зеленая изгородь из кустарника. Тоот подошел к входной двери и постучал, потом нажал дверную ручку, но дверь тоже была заперта. Постояв немного, он решил обойти дом вокруг. В задней части здания, там, где начинался виноградник, Тоот увидел черную железную дверь. Толкнув дверь плечом, он открыл ее. Изнутри послышались шум опрокинутого стула и ругательство. Тоот устремился вперед. Из-под упавшей табуретки выбрался разъяренный мужчина. Рядом на горящей газовой плите стояла пятнадцатилитровая медная посудина, из которой была отведена трубка в белое эмалированное ведро. В котле кипела какая-то жидкость, издававшая характерный запах самогона. Мужчина с воинственным видом подошел к Тооту.

— Какого черта вам здесь надо? Или вы не видели, что ворота закрыты?! И как вы сюда попали?

Это был человек лет тридцати пяти — тридцати восьми, с усталым лицом и неуверенным взглядом. По-видимому, он принадлежал к тому типу мужчин, у которых вся энергия уходит на стремление казаться моложе своего возраста. Одна прическа, наверное, занимала по утрам, по крайней мере, четверть часа: нужно было ухитриться прикрыть реденькими волосами все более увеличивающиеся пролысины.

— Меня зовут Денеш Тоот. Я — капитан полиции.

У мужчины перекосилось лицо.

— Черт бы их побрал! Значит, донесли… А эта проклятая железная дверь закрывается только снаружи. Я знал, что она меня подведет.

Наступило минутное молчание.

— Скажите, — осторожно начал мужчина, — а может, мы с вами договоримся?

— Как прикажете вас понимать?

— Ну, может быть, мы могли бы в чем-то сотрудничать?

— Пожалуй, смогли бы. Но, прежде чем вы предложите мне бутыль палинки,[3] которую я вынужден был бы расценивать как подкуп, я скажу вам, что веду расследование по делу об исчезновении Шандора Варги и упомянутое вами сотрудничество готов принять в виде информации, которой вы снабдили бы меня по этому вопросу.

— Так бы с этого и начинали! — Самогонщик ухмыльнулся. — Конечно, я помогу вам. И вовсе не потому, что я обделался со страха. У меня неплохие связи, и все же было бы скверно, если бы начали капать на меня. Тем более с учетом моего служебного положения…

— А кто вы по должности?

— Начальник отдела министерства.

— И тем не менее нуждаетесь в этом? — Тоот кивнул на самогонный аппарат.

— Вообще-то говоря, нет. Но я же варю не для продажи. Мне приятно поставить на стол, когда сижу с друзьями, палинку своего производства. Видите ли, я как-то не очень доверяю теперь нашей химической промышленности.

Тоот сел на табуретку.

— Вы давно знакомы с Шандором Варгой?

— Тридцать шесть лет.

— Сколько?!

Бела Надь удовлетворенно осклабился.

— Значит, вы не поверили бы, глядя на меня, что мне тридцать девять лет? Я выгляжу максимум на тридцать два. А знаете, в чем секрет? Нельзя больше недели проводить время с одной и той же женщиной. За короткий срок не испытываешь душевных разочарований и огорчений, которые рано или поздно накладывают отпечаток на твое лицо. Вы ведь женаты?

— Что за человек Варга?

Бела Надь заглянул в ведро, в которое стекали последние капли палинки.

— Первое, что мне приходит на ум, — интересная личность. Очень интересная.

— Что это означает в вашем понимании?

— Ну, такой человек, который не стремится преодолеть свои противоречия, как это делаю я, а весело и мирно сосуществует с ними, даже подчас над ними потешается.

— Что-то я не совсем понимаю.

— Скажем, живет, замкнувшись в своем небольшом мирке, внешне абсолютно так же, как и соседи. А потом выясняется, что делает такие вещи, которые соседу и в голову не придут.

— Все еще не ясно.

— Он человек, в котором противоположные качества хорошо уживаются друг с другом. Похож на машину, в которой не хватает определенных деталей, или наоборот: все есть, но смонтированы неправильно. Однако машина, несмотря на это, отлично работает.

— Например?

— Трудно привести какой-то пример. Хотя, впрочем, один подойдет. Вы знаете Маргит, жену Шандора? А Клаудию?

— Это кто?

— Это его большая любовь два года тому назад. Я был здесь, когда он ради нее оставил семью. Шани собрал чемодан и сказал жене, что, мол, едет в Будапешт, на недельные курсы повышения квалификации. Поскольку он очень боялся Маргит, то решил, что через неделю напишет ей письмо и сообщит, что больше не вернется домой, так как нашел новое счастье. Меня он попросил проводить его на станцию. И, когда в поезд стал садиться, говорит мне: «Наверное, я никогда уже больше не увижу эти места…» Однако через три дня Шани вернулся, сказав домочадцам, что очень соскучился и раньше срока уехал с курсов.

— А не считаете ли вы вероятным, что и сейчас он «исчез», просто переехав к кому-нибудь?

— Это исключено. Семью он, может быть, еще и бросил бы, но свою работу и свои коммерческие дела — никогда.

— Ну а помимо того, что вы рассказали, что бы вы еще могли сообщить о нем… как о человеке?

Бела Надь встал с табуретки, подошел к полке и, сняв с нее лафитный стаканчик, зачерпнул палинки и пригубил. Тотчас же физиономия у него покраснела, даже приобрела какой-то лиловатый оттенок. Он довольно крякнул.

— По крайней мере, пятьдесят пять градусов… Словом, его отличали две, пожалуй, наиболее характерные для него черты: добросердечность и страсть к фантазированию, в чем иногда он доходил до крайностей. Он никогда не жалел ни ценностей, ни денег, все готов был отдать друзьям, если те в чем-то нуждались.

— Но, может быть, это было показное?

— Отчасти возможно. Но по большому счету — нет. Он часто говорил, что людей можно поделить по принципу: завистливы они или добросердечны. Он всегда был широким человеком.

— А что касается страсти к фантазиям?

— Еще будучи маленьким мальчиком, он рассказывал истории прямо как сказочник Андерсен. Одно время я верил всему, что он говорил. А спустя несколько лет подумал, что по некоторым признакам игры я уже могу судить, где у него правда, а где выдумка. А вот совсем недавно я пришел к выводу, что заблуждался: этот человек непредсказуемый, его нельзя «вычислить» — ведь он и самого себя обманывает. У меня достаточно хорошая память, и я помню, как однажды лет пять тому назад он рассказал историю, героем которой был один из его друзей, а в этом году он сам уже стал ее героем. Я никак не среагировал на это. На протяжении нескольких лет я выслушивал его истории, по меньшей мере, в десятках вариантов. Какой-нибудь забавный случай излагался им всякий раз по-разному в зависимости от состава компании и от настроения; свои рассказы он перекраивал и перекрашивал, но всегда очень удачно. По сути дела, ему бы нужно быть писателем. Раньше между нами было этакое детское соревнование: каждый из нас хотел казаться старше, солиднее другого. И тогда, во время прогулок в горы или игры в пинг-понг, мы часто ссорились и старались больно ужалить друг друга, хорошо зная слабые места каждого. Но позднее мы пришли к мысли, что в жизни нам и так порядком достается — на работе, в семье, в армии, бюрократических учреждениях, чтобы еще отравлять нашу дружбу. А вообще-то дружба, завязавшаяся с детских лет, разрушается отнюдь не из-за женитьбы, как многие думают, а из-за того, что один не замечает, что другому становится все тяжелее поддерживать былые отношения, былое настроение. Какое-то время и мы вылавливали промахи друг друга, а потом как-то одновременно пришли к тому, что так дальше не пойдет. Надо уступать друг другу, проявлять терпение. И мы оба объявили табу на некоторые темы; более того: хвалили один другого, даже если про себя думали: «Ну и дурак!» Мы сумели вернуть взаимоотношения детских лет, и это благотворно сказалось на нашей дружбе…

Тоот поскреб подбородок. И тут же поймал себя на мысли, что не без удовольствия подумал о находящейся в ведре палинке.

— По вашему мнению, куда мог исчезнуть Варга?

Бела Надь снова пригубил палинки.

— Неужели придется переваривать? Что-то першит от нее в горле… Куда исчез? Понятия не имею.

— А почему, из-за чего?

— Даже представить себе не могу.

— Но вы же хорошо его знали. Верно?

— Верно. Но о некоторых вещах, связанных с ним, я и не слышал и слышать не хотел. Что же касается его «женских дел», то я, разумеется, был в полном курсе — каждую субботу он излагал мне свои истории, в значительной степени, по-моему, выдуманные. Но, стоило ему начать рассказывать мне о своих коммерческих делах, я тотчас же затыкал уши.

— Почему?

— А вы не догадываетесь?

— Совершенно не догадываюсь.

— А потому, что вопреки поверьям и поговорке знание — не всегда сила.

— Но вы хоть знаете, кто были его знакомые, друзья?

Бела Надь махнул рукой.

— А что это вам даст? У вас ведь есть протокол, который полтора месяца назад составили ваши коллеги. Думаю, что они беседовали не только со мной?

— Правильно. Но я хотел бы переговорить с теми, с кем они не беседовали. С теми, кто, по вашему мнению, хорошо знал Шандора Варгу и мог бы рассказать мне о нем что-то новое.

— Кое-кого я знаю. Но если бы вы захотели найти всех, то вам для этого пришлось бы мобилизовать всю полицию. Шани — такой человек, у которого еженедельно появлялась дюжина новых друзей и знакомых.

Тоот передернул плечами. Через полуоткрытую дверь внутреннего погреба он увидел несколько бочек, даже еще не закупоренных, а лишь прикрытых виноградными листьями.

— Полагаю, Варга помогал вам в реализации вина.

Надь ответил на это недобрым смешком.

— А что прикажете делать? Государство скупает вино по четырнадцать форинтов за литр, его разбавляют водой, отчего мое вино становится только хуже, потом продают по пятьдесят пять. Аж зло берет. Лучше уж продавать сам виноград. Шани же — председатель местного виноградарского и винодельческого товарищества, а это означает, что мне платят за литр на несколько форинтов больше, оценивая вино по первому классу. Вообще-то оно того и стоит, только без знакомства ничего не докажешь. Шани помогал мне, я помогаю ему. Скажу вам прямо, что с устройством его детей-школьников не будет никаких проблем, пока я работаю в министерстве. Думаю, что теперь-то они особенно нуждаются в моей помощи.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я думаю, Шани уже не объявится.

— На чем вы это основываете?

Надь постучал себя пальцем по лбу:

— Вот на этом. С ним, наверное, случилось что-то дурное.

— А кому, по вашему мнению, выгодно его исчезновение?

— Не знаю.

— И все же. Может быть, его жене?

— Тогда бы она очень прогадала в своих материальных интересах.

— Есть люди, для которых это не самое главное.

— Вы к ним относитесь?

— Не думаю, чтобы это касалось нашей темы.

Надь пожал плечами.

— Не знаю, смогу ли я сообщить вам что-то новое.

— Какого вы мнения о жене Варги?

Надь на минуту задумался, словно подбирая слова.

— Интересная женщина, исключительная натура. Крепка, как стальная пружина. Ее не сломать, какая бы тяжесть ни легла ей на плечи. В крайнем случае согнется немного. А потом сбросит груз и снова выпрямится. Пожалуй, Шани был слишком легковесен для нее. Такой живой, подвижный, но стоило получить ему удар… Я имею в виду душевный… Да и боялся он жены как огня…

— Боялся?

— Ну, разумеется, в переносном смысле. Дома он никогда не рисковал быть таким, каким был на самом деле. А эта женщина, если ей что не нравилось, буквально замораживала все вокруг себя — это она умела! Говорят, и преподаватели, ее коллеги, трясутся со страху перед ней, даже сам директор немеет в ее присутствии. Наверное, потому, что она строит жизнь по своим принципам…

— В каком смысле?

— И вы и я, думаю, воспринимаем жизнь такою, какая она есть. Если наше представление не совпадает с тем, что есть на самом деле, то мы отказываемся от него. Маргит же вырабатывает свою теорию, согласно которой те или иные человеческие отношения должны быть именно такими, как-того требует логика, ее логика. Я даже не знаю, что это за тип людей. Они хотят преобразить мир в соответствии со своими представлениями, а не наоборот… Боже мой, как только подумаю, что она ведь и меня могла выбрать! Мороз по коже пробегает.

— А вы женились бы на ней?

— Тогда? Мы все были без ума от нее. Если бы вы видели, как она выглядела десять лет назад! Как настоящая кинозвезда! Только была еще и умна.

Тоот кивнул головой.

— Как вы считаете, что сделает такая женщина, если пожелает освободиться от своего мужа?

— Куда вы гнете?

— Никуда. Любопытно узнать ваше мнение.

— Выразительно посмотрит на дверь, и муж так и вылетит прочь и больше никогда не посмеет вернуться.

Тоот неудовлетворенно покачал головой.

— Сколько денег могло быть у Варги и где он их держал?

— Понятия никакого не имею.

— Был ли у него такой враг, который был бы способен…

— Нет. Да вы и сами знаете, что это не имело смысла. С Шандором либо произошел несчастный случай, либо ему устроили исчезновение.

— И кто бы мог это «устроить»?

— А это уже вам нужно расследовать.

— Хорошо. А сейчас я хотел бы услышать о его друзьях, знакомых, компаньонах по коммерческим сделкам. Имена, адреса, а также кое-какие подробности.

Надь запустил пятерню в волосы и был явно огорчен, заметив между пальцами несколько волосков.

— Чем вы пользуетесь против полысения?

— Ничем. У меня не падают волосы.

— Значит, у вас не все в порядке по мужской линии. Настоящий мужчина, активно вырабатывая гормоны, одновременно лысеет.

— Ну так вернемся к Шандору Варге.

— А знаете, все же я не люблю его…

3

Дорога заняла не больше пятнадцати минут. Машину сильно потряхивало на растрескавшемся бетонном шоссе, вьющемся у подножья северного склона горы. Туман уже полностью рассеялся, и синеющие холмы Беркеч казались в прозрачном воздухе настолько близкими, что у Тоота было ощущение — стоит ему открыть окошко и протянуть руку, он чуть ли не коснется их. Ветер становился сильнее, кружил желтые, коричневые и красные листья, осыпающиеся с придорожных деревьев, теперь он дул к востоку, в сторону отливающих холодным синим цветом холмов. Ослепительно светило солнце.

При въезде в городок Надькенде Тоот сразу заметил башенный кран. Ему не пришлось добираться долго, через пять минут после того, как Тоот позвонил Элеку Фенешу, он уже переступил порог конторки строительства. Фенеш был высокий, крупный мужчина лет тридцати пяти — сорока, с небритым загорелым лицом. Странный контраст с доброжелательной улыбкой составляло резкое очертание верхней губы, из-под которой выглядывали два острых резца. Казалось, Фенешу давно уже не доставляли удовольствия чьи-либо визиты.

— Добрый день, дорогой господин. С кем имею честь?

Тоот представился. Улыбка на мгновение перекосилась, но потом все-таки удержалась на лице.

— Очень приятно. Чем могу служить?

— Мне хотелось бы получить от вас кое-какую информацию.

Фенеш оглянулся на вахтера, сидевшего у конторки.

— Пойдемте, пожалуй, прогуляемся.

Они вышли и прошагали до границы города, где громоздились наполовину готовые дома нового микрорайона. Хотя был воскресный день, на стройке несколько человек работали, правда, с явной прохладцей.

— Итак, о чем бы вы хотели поговорить со мной?

Фенеш остановился совсем близко от Тоота, так что капитан слышал его прерывистое, тяжелое, как у большинства тучных людей, дыхание. Он был одет в серебристо-серую рубашку в талию, такого же цвета облегающие брюки и серые полуботинки с узкими носами. «Где-то я уже видел этого человека», — мелькнуло в голове у Тоота. Но потом он быстро сообразил, что не сам Фенеш ему знаком, а подобный тип мужчин.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов о вашем друге Шандоре Варге.

Напряженная улыбка Фенеша окончательно растаяла.

— Так уже больше месяца назад меня расспрашивали о нем сотрудники полиции. Наверное, и вы в связи с его исчезновением…

— Да и в связи с этим. Что вам об этом известно?

— То же, что и тогда, иначе говоря, ничего.

— Ничего?

— Как-то вечером он подскочил сюда. Мы разговорились. Если мне память не изменяет, это было в среду — нам только что привезли бетонные балки. Мы условились, что в пятницу я подъеду к ним. И в пятницу в четыре часа пополудни я уже был у них. Маргит выглядела явно обеспокоенной: накануне, в четверг, Шани, вернувшись с работы, сказал, что ему, мол, надо еще кое-куда сходить, но к ужину, не позже, будет дома. И с тех пор его никто не видел. Я остался у них, чтобы успокоить Маргит.

— По вашему мнению, куда и почему исчез Варга?

— Может быть, за границу сбежал.

— Чего ради он бы это сделал? У него тут было все.

— А может, ему все надоело — наверное, и с вами так бывало хоть раз? — назидательно проговорил Фенеш.

Тоот посмотрел в сторону, и взгляд его остановился на равномерно двигающемся башенном кране. В вышине кружила стая ворон, над головой раздался резкий крик, и тут же он почувствовал, как что-то теплое растеклось по руке, просочившись через рукав рубашки — птицы по-своему «одарили» его. Тоот взглянул на Фенеша и заметил злорадную ухмылку, которая, правда, тотчас же сменилась раскатистым смехом. Тоот вытер рубашку носовым платком.

— Вам весело? — спросил он.

Фенеш постарался подавить смех.

— Простите, но мне на память пришел веселый анекдот. Приходит карлик к доктору…

— Ваши личные связи с Варгой какой носили характер?

— Что вы имеете в виду?

— Вы имели с ним контакты либо по коммерческой линии, либо, простите, по… сексуальной, как партнер?

Мужчина сильно вздрогнул, потом втянул голову в плечи и опасливо огляделся.

— Тише! Вы что, с ума сошли? — забормотал он, положив руку на плечо капитану. — Не забывайте — мы же находимся в провинции. А чтобы вы знали — я предпочитаю в этих делах гетерогенность.

— Это что такое?

— Как бы вам сказать? Когда — так, а когда сяк.

— А Варга?

— Да никак. У меня с ним исключительно товарищеские отношения. Мы вместе ходили в гимназию в Дебрецене, а потом, спустя несколько лет, снова встретились.

— На какой почве?

— Как старые друзья.

Тоот доброжелательно кивнул.

— Ну ясно, за бутылочкой вина поговорили о старых добрых временах. О товарищах по гимназии, о девушках, о педагогах. И так затем каждую свободную субботу?

— А почему бы нет? У нас много общих тем для разговоров.

— Верю. Но вы не из тех людей, которые проповедуют совершенно бескорыстную дружбу.

Фенеш снова улыбнулся.

— Дружба основывается на взаимной выгоде. Может быть, у вас другое мнение?

Тоот сделал нетерпеливый жест.

— Вряд ли сейчас интересно мое мнение. Лучше скажите, что означала для вас эта «взаимная выгода»?

— У меня была бесплатная летняя дача. Я мог иногда приехать туда и с другом, и с подругой.

— А Варге какая с этого была выгода?

— Ему всегда не хватало общества, компании. А обо мне многие говорят, что я приятный, компанейский человек.

Тоот на секунду задумался.

— Вы — инженер-строитель. Я думаю, вы имели возможность оказать Варге ту или иную услугу, связанную со строительством. Равно как и ваши знакомые — его знакомым. И в проектировании, и с материалами…

Фенеш с удивлением взглянул на капитана.

— А разве мы не для того живем, чтобы помогать друг другу? А?

— Странное у вас представление о дружеских симпатиях. Оно ограничивается десятью, а исключает сто человек.

Инженер осуждающе покачал головой.

— Я не понимаю вас. Эта сотня тоже постоянно имеет свои возможности. Если вы, например, сделаете мне любезность, то можете рассчитывать на мою благодарность. Это в человеческой натуре. Вы же не хотите сделать мне неприятность?

— А вы думаете, я мог бы?

— Разумеется. Хотя ничего предосудительного обо мне вы сказать не смогли бы, но своими подозрениями репутацию мою попортили бы. А начальство любит и уважает меня.

— Ну и подчиненные, наверное, вас уважают?

Фенеш бросил на Тоота настороженный взгляд. Потом почесал затылок.

— Вы, вижу, думаете, что я коррумпирован?

— А что, разве нет?

— По вашей шкале ценностей — да. Но вы ведь знаете, как у нас: если ты не отрастил себе морду или не подкармливаешься от государственной монополии, ты даже и презренья-то не достоин. И наоборот: ловких людей уважают. Понятиями прошлого века меряет, пожалуй, лишь учительница гимназии, и то потому, что ей красть нечего.

Но уже и она непорядочна в том смысле, что имеет возможность накляузничать директору на своих коллег, ради того, чтобы получить прибавку к зарплате.

— А Варга, по вашему выражению, «отрастил себе морду»?

— Нет, не сказал бы. Он был динамичной личностью.

— Это что означает?

Фенеш сверкнул своими круглыми, как у ребенка, глазами.

— Знаете, в чем была разница между нами двумя? — Левой рукой он похлопал мускулы на своей правой. — Казалось бы, мы с ним были оба вот такими крепкими, оба одной породы, ну, как две рыбы. Но дело-то в том, что я щука, которая больше метра не бывает, а Шани — акула, которая достигает и пяти метров.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что мне заранее определено судьбой быть маленьким. Я, конечно, использую свои связи, свожу людей, которые до этого не знали друг друга, а затем, глядишь, и мне оттуда, отсюда что-то перепадает. А Шандору этого было мало. На ближайшие годы у него были такие планы, от которых у меня, что называется, волосы дыбом вставали: он хотел приобрести бензоколонку и открыть самостоятельную топливно-торговую базу; даже нашел уже для этого нужные связи.

— Вы не завидовали ему?

— У него было два преимущества по сравнению со мной. Первое — его характер. Он повсюду хорошо себя чувствовал; он как-то сказал даже, что и в тюрьме ему было бы хорошо. Это не голая фраза; он и в армии в ус не дул. Знаете, тот, кто не боится тюрьмы, может браться и за дела покрупнее. Я боюсь. А он брался и за политические дела. В последние годы успешно пошел по этой линии. И чем выше поднимался, тем становился самоувереннее. Как-то сказал мне: «Старина, это тебе не в башне. Там, чем выше поднимаешься, тем больше голова кружится. А тут — наоборот».

— Вам обоим не мешало, что вы знали о делах друг друга?

— Без взаимного доверия далеко не уедешь.

— Однако вы только сейчас так открыто говорите обо всем.

— Бедняга ушел в иной мир. Теперь ему все равно.

— Откуда вы взяли, что Варга мертв?

— Ребенок я, что ли! Шани достиг уже такого положения, что не мог отложить свои дела ни на неделю. Конкуренция не дает прохлаждаться.

— Давно он стал работать такими темпами?

— Да лет десять-двенадцать. По крайней мере, я так считаю.

— Из каких источников он черпал деньги?

— На этот вопрос я затрудняюсь ответить.

— Меня, собственно говоря, интересуют два вопроса: откуда поступали и куда уходили его деньги?

— А вы что — фининспектор, что ли?

— Нет. Но практика показывает, что причиной многих преступлений являются деньги.

— Видите ли, могу поделиться только своими предположениями. Он имел доход от различных гешефтов, он посредничал или оказывал какие-то любезности в перепродаже антиквариата, вина. А в продаже он выступал как самостоятельный предприниматель.

— А за ваши любезности он чем расплачивался?

— Любезностями.

— Какими?

Фенеш осклабился.

— Не думаю, что это могло бы вас касаться.

Капитан внимательно посмотрел на собеседника, но тот выдержал его взгляд.

— Ладно. В общем-то, вы меня не интересуете.

Фенеш удовлетворенно кивнул, как бы обозначая свое согласие с этим заявлением, а потом несколько натянуто, словно сопротивляясь самому себе, сказал:

— Пожалуй, я сделаю вам пода… или, скажем так: я готов помочь вам кое в чем.

— Что ж, попробуйте.

— Если хотите, сегодня вечером я сведу вас с одним человеком, который был знаком с определенной частью деловых операций Варги.

— Кто это?

— Одна женщина. Работает продавщицей в валютном магазине. Если вы ловкий человек, то сможете многое из нее выжать. Конечно, не в роли полицейского, иначе дверь захлопнется перед самым вашим носом. Я скажу, что вы мой друг. Она тоже захватит с собой подругу, и мы поедем ко мне на квартиру. Напоим их, если удастся — побалуемся. А вы осторожно выспросите что вам нужно. Так и совместим приятное с полезным. Идет?

— Очень хорошо. Чем я обязан такому расположению?

— Мне нужны друзья. Повсюду.

— Ну, что ж, одного вы завоевали. Спиртное брать?

— Да, и не какое-нибудь. Это ведь, простите, престижные курвы. Я возьму бутылку английского джина, а вы — бутылочку «Хенесси».

— Это еще что такое?

— Коньяк, французский. Правда, дорогой.

— А где его можно купить?

— Знаете что? Мне все равно надо заехать в областное управление. Я по дороге куплю. Давайте шестьсот форинтов.

— Сколько?

— Все зависит от того, стоит ли этого информация, которую вы надеетесь получить. А задаром сейчас и поцелуя не получишь.

Фенеш небрежно засунул в карман рубашки деньги, которые без особого энтузиазма вручил ему Тоот.

— И еще одно. Поскольку мы друзья, то нам следовало бы обращаться друг к другу на «ты». Могу я называть тебя Дени?

— Я буду только рад.

Физиономия Фенеша расплылась в широченной улыбке. Он неожиданно сунул руку в карман и извлек какую-то купюру.

— А сейчас мы с тобой зайдем в «Конзум» и обсудим наше рандеву с девочками. Знаешь, что это? Пятидолларовая бумажка. Я приглашаю тебя на хорошее пиво.

Тоот провел рукой по небритому подбородку.

— А скажи, Элек, у Варги здесь, в окрестностях, не было давильни?

Фенеш с удивлением спросил:

— Откуда ты догадался? Он действительно пять лет тому назад купил участок и построил на нем домик с погребом и давильней. Приблизительно в пятнадцати километрах отсюда. С восточной стороны холмов Беркеч.

— Я бы заглянул туда сейчас. Легко найти?

— У тебя есть карта?

Тоот кивнул.

— Тогда нет ничего проще. Ты поедешь до Пагоняйского развилка, у леса Дегкути повернешь налево и дальше увидишь небольшой конусообразный холм, его называют Колпаком. Вот, вижу, ты уже нашел это место на карте. На этом холме — несколько, совсем немного, погребков. Тот, который принадлежит Шандору, легко узнать: единственный красный каменный домик. Шани строил его из верешхедьского камня, а остальные построены из беркечского известняка.

Тоот протянул Фенешу руку.

— К десяти буду у тебя. Напиши мне адрес. А сейчас еще один, последний вопрос. Какого ты мнения о жене Варги?

— О Маргит? Она ведь даже не взяла фамилию мужа. Знаешь, это не в ее характере, она ведь дорожит своей самостоятельностью.

4

Когда лес Дегкути остался позади, Тоот проехал еще с километр и остановился у края дороги. Действительно, дом Варги нельзя было спутать с другими строениями, хотя до него оставался еще, по крайней мере, километр. Его сводчатый фасад ярко выделялся своим красным цветом на фоне зеленого леса. Тоот взглянул на часы: тридцать пять четвертого. Солнце уже клонилось к западу и сейчас стояло над серо-синими холмами. Небо было безоблачным. Капитан окинул взглядом долину, края которой поднимались амфитеатром, но не заметил ни души. Местность использовалась под пастбища, в которые то там, то здесь вклинивались полоски пахотной земли, а дальше — кочковатая, поросшая ситником, запустелая земля. Оставив машину на обочине, Тоот зашагал прямо по жухлой траве. Минут через пятнадцать он достиг цели. Земля вокруг давно не обрабатывалась; там, где когда-то, по-видимому, росла кукуруза, теперь был пустырь, покрытый метровым сорняком; виноградные лозы распростерлись по земле, и птицы клевали остатки опавших с кустов несобранных гроздьев, в которых уже бойко сновали муравьи.

Но дом был новым, и видно было, что выложен он руками мастера. Тоот обошел здание вокруг и вышел на небольшой дворик. Там над тазом, поставленным на ящик, мылся голый по пояс мужчина. Это был уже пожилой человек с высохшей кожей. Из-за этого татуировка, украшавшая тело мужчины, искажалась: умелец, наносивший ее когда-то, явно имел в своем распоряжении большую площадь. На звук шагов мужчина тотчас же вскинул голову. На небритом морщинистом лице подозрительно поблескивали бесцветные глаза, испещренные кровяными прожилками. Он сделал неуверенный жест правой рукой и ухватился за край старого эмалированного таза. Хотел что-то сказать, но в результате лишь пошамкал своим беззубым ртом и облизнул уголки губ.

— Добрый день, — поздоровался Тоот, доброжелательно улыбаясь.

— Добрый день, — тихо отозвался старик. Тон его был настороженным, как у человека, обращающегося к незнакомой собаке и неуверенного, не укусит ли она.

— Меня зовут Денеш Тоот, я — друг Шандора Варги. А вы, дядюшка, кто будете?

— Ференц Матолчи. Вот пытаюсь навести здесь хоть какой-то порядок. Я работаю на Шани, только давно сюда не заходил — лежал в больнице.

— А после выписки виделись с ним?

— Да нет, я давненько не видел его, но думаю, он вот-вот появится, чтобы рассчитаться со мной.

— Где вы, дядюшка Фери, столь шикарно украсили свое драгоценное тело? — спросил Тоот.

Старик хвастливо улыбнулся.

— За колючей проволокой, прошу покорно. Лет двадцать тому назад.

— А как вы туда попали?

— Я, видите ли, неудачник. Застал свою жену с мужчиной, ну и малость поколол обоих. Ничего страшного с ними не случилось, правда, мужик стал инвалидом, но он только выиграл на этом: ему стали платить процентную надбавку. Он вовсе мог не работать, а деньги все равно получал. Ну а меня упрятали. А когда вышел, стал пробавляться тем, что подрабатывал то тут, то там.

Внезапно он умолк, видимо, удивившись, чего это он все рассказывает незнакомцу. Настороженно спросил:

— Вы ищете Шани?

— Нет. Я просто думал, может быть, мне удастся купить здесь, где-нибудь поблизости, участок. Вот и хотел осмотреться.

Старик закончил процедуру мытья и натянул на свое разукрашенное татуировкой тело потрепанную голубую рубашку.

— Ну, что ж, если есть время, осматривайтесь.

— Красивое место, сюда, конечно, приятно было бы приезжать. Шани ведь часто приезжал сюда?

Матолчи рассмеялся. Смех был каким-то лающим, прерывался кашлем.

— Часто, конечно. Большой он проказник! Тут с ним не раз и женщина бывала. А когда и две сразу.

— Ну, наверно, и вы тогда приходили ему на подмогу, дядюшка Фери?

Старик захихикал, видимо, польщенный.

— Ну, хватили! Стар я уже для этого.

Тоот прикинул, что ему, наверное, лет шестьдесят пять — шестьдесят семь, и тут же сказал:

— Да вы едва выглядите на пятьдесят.

— В этом году мне стукнуло сорок девять…

— А с кем обычно приезжал сюда Шани?

— Сначала он довольно часто появлялся здесь с друзьями. Варили в котелке и пили. Потом друзей стал водить реже. Говорил, что, мол, бессмысленная трата времени, дескать, не… рентабельно. Последние годы привозил сюда только иностранцев. Я так думаю, что иностранцев, потому что ничего не понимал из их разговора. А потом стал часто заявляться один. И даже сказал мне как-то: «Это мой необитаемый остров, дядя Фери. Как мне только все осточертеет, сразу сматываюсь сюда. Здесь меня никто не отыщет».

Старик высморкался и стал прощаться.

— Ну, я, пожалуй, отправлюсь восвояси. Доброго вечера.

— Еще один вопрос, дядюшка. Не видели ли вы или не слышали за последние, скажем, полгода чего-нибудь особенного, необычного?

Старик с удивлением посмотрел на Тоота.

— Особенного, необычного? Да не сказал бы. Раз, правда, была тут компания — два мужчины и две женщины. Мужчины были черномазыми, как цыгане, хотя точно, что не цыгане, потому как были очень хорошо одеты, и Шани говорил с ними не по-венгерски. Ужинали у костра, а потом, по-видимому, дамы не захотели с ними переспать, и мужчины разозлились, надавали им пощечин, а те визжали как безумные. Ну, потом, видно, уступили, потому что все стихло.

— Шани тоже принимал в этом участие?

— Нет! Он зашел ко мне домой — я живу примерно в полутора километрах отсюда, в Ласлодомбе. Я спросил его, чего он бросил компанию? А он в ответ: «Не люблю я такие штуки, дядя Фери, но это — важные люди, и они нужны мне».

— Да… места здесь, видимо, тихие. До свидания, дядюшка Фери, я еще немного погуляю.

Тоот подождал, пока Матолчи скрылся за одним из холмов, потом подошел к темно-коричневой двери, сунул руку в карман и достал перочинный ножик, намереваясь с его помощью открыть дверной замок. Но, к его величайшему удивлению, стоило ему нажать на ручку, как дверь, скрипнув, открылась. Тоот вошел. Это была кухня, судя по всему, весьма заботливо обставленная, хотя сейчас об этом можно было лишь догадываться. С полки из-под тарелок была вытащена бумага и, скомканная, брошена на пол, кастрюли раскиданы, стеклянную и фарфоровую посуду чья-то нетерпеливая рука по злобе или из мести разбила о стену; ковер, изображавший воркующую парочку сельских влюбленных, был с одного угла сорван и жалко обвисал. Тоот перешагнул через черепки и обломки и направился к двери, ведущей в комнату. Здесь картина разгрома была еще более впечатляющей. Мебель опрокинута, кровать и кресла исполосованы ножом, по полу разбросаны пучки волоса из матраца, а поток воздуха, ворвавшийся в открытую дверь, взметнул к потолку вихрь перьев, высыпавшихся из раскромсанных подушек.

Тоот в раздумье уставился на эту картину. Пока он не мог еще понять, устроили ли здесь преднамеренный разгром или искали что-то. Случайно посмотрев в окно, он увидел, что около его «Лады», на стеклах которой играли блики заходящего солнца, появилась красная автомашина. Тоот сел в одно из покореженных кресел и стал ждать.

Приблизительно через четверть часа он услышал, как кто-то пытается открыть дверь ключом.

— Что за дьявольщина?! — раздался удивленный мужской голос, и тут же распахнулась дверь в комнату, и на пороге появился низкорослый худощавый мужчина. Увидев Тоота, он попятился.

— Вы… вы кто?

— Полиция. А вы кто?

— Я Шебештен Селеш, директор рыбоводческого хозяйства.

— И в качестве такового вы и заявились сюда?

— Д-Да.

— А здесь нет даже ни одного аквариума.

— Я, собственно говоря, хотел сказать, что пришел сюда как друг Шандора Варги.

— У вас есть и ключ от дома?

— Шани дал мне один, чтобы я мог приходить когда захочу.

— А сейчас что вам здесь нужно?

Низенький человек взглянул на капитана своими водянистыми рыбьими глазами, затем с холодным спокойствием ответил:

— Ничего. Я пришел посмотреть, все ли здесь в порядке. Завтра я собирался приехать сюда с женщиной. Но при таком…

— Почему вы устроили здесь такой разгром?

— Я?! Вы с ума сошли! Ломать и портить то, что наполовину принадлежит мне? К тому же я покупаю и вторую половину дома.

— У кого вы собираетесь ее купить?

— У вдовы.

— У кого?

— У Маргит.

— Насколько мне известно, Варга еще не числится среди умерших.

— И все же, если кто-то исчезает на два месяца, по вашему мнению, что иное может с ним случиться?

— Мало ли что.

Селеш пожал плечами.

— Вы только что сказали, — снова задал вопрос Тоот, — что половина этого дома принадлежит вам. С каких пор? Мне лично было известно, что это собственность Варги.

— За две недели до его исчезновения я купил у него половину дома.

— За какую сумму?

— Мне кажется, вас это вряд ли должно интересовать. А вообще-то наша сделка заключена на дружеской основе.

— А какого характера были отношения между вами?

— Дружеские.

— Постепенно я начинаю усваивать, что это означает в ваших краях.

— Как вас понимать?

Не ответив, Тоот спросил:

— Строитесь, значит?

— Начал еще в прошлом году.

— Тогда вы, наверное, знаете Элека Фенеша?

— Думаю, что раза два видел его.

— А где находится ваше рыбоводческое хозяйство?

Селеш наморщил лоб, как шахматист, который после простого хода своего партнера задумывается в ожидании ловушки.

— В восьми-десяти километрах отсюда.

— Надо полагать, Варга организовывал рыболовные экскурсии для западных туристов. Иногда, наверное, и для целой дюжины. А рыбный маэстро варил для них уху с паприкой.

Селеш слегка улыбнулся.

— Это россказни. Может быть, вам довелось слышать, что и своих сотрудниц я поставляю им в роли гейш?

— Ну, это, пожалуй, слишком.

— Что вам от меня угодно? Хотите подсидеть меня? Я настолько незначительная персона, что, право, это бессмысленный труд. Ну, вы повесите мне на шею несколько мелких нарушений, и что дальше? Кто сегодня безгрешен? Если вы даже это сделаете, особого скандала это не вызовет, а мой двоюродный брат — он в обкоме работает — поддержит меня.

— Не сомневаюсь. И все же, думаю, вы не захотите подвергнуть испытанию надежность своего положения?

— Что бы вы хотели знать?

— Меня интересует только исчезновение Варги. Расскажите мне о нем кое-какие подробности. Что он за человек?

— Порядочный. Корректный.

— В каком смысле?

— На него можно рассчитывать. Он любит деньги, и это всегда обеспечивает ему новую цель в жизни. У людей, наверное, главная беда состоит в том, что они даже деньги не любят настолько, чтобы встряхнуться от спячки. Таких трудно заставить работать.

— Почему же он исчез?

— Это как раз то, чего я не могу понять. Все у него здесь было. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Он даже не хотел переезжать в город, обычно приговаривая, что, мол, город — не для настоящего человека. Я уверен, что он исчез не по доброй воле.

— Может быть, вы думаете, что его похитили. Это у нас-то?

Селеш издал негромкий смешок.

— Кто заплатил бы за исчезновение руководителя средней руки? Его жена? Предприятие? Или, может быть, профсоюз? Было бы весьма забавно, если бы вдруг подтвердилась одна из этих версий. Думаю, ни одна не подходит.

— К жене тоже не подходит?

— У нее никогда не было наличных денег.

— Куда же тогда Варга девал деньги, которые зарабатывал?

— Думаю, это известно ему одному.

— Для вас ведь плохо, что он исчез, не так ли?

— Да. Мы всегда могли помочь друг другу. Шандор с умом организовывал все дела и был чертовски работоспособен.

— Что же теперь будет с иностранными любителями рыбной ловли?

Селеш отмахнулся от этого вопроса, как от мухи, пришибить которую уже нельзя, но можно хоть отогнать подальше.

— Да это было всего пару раз.

— Они расплачивались валютой?

— Не шутите. Мы организовывали им рыбалку чисто из дружеских чувств.

— И вы хотите, чтобы я поверил в это?

— Докажите обратное. При сем присутствовали только я и Шандор.

— А иностранцы уже уехали к себе домой?

Тонкие губы Селеша приоткрылись в улыбке, похожей на разрез ножа.

— Именно так.

Он встал.

— Если не возражаете, я пойду. Если я вам еще зачем-нибудь понадоблюсь, вы сможете найти меня на работе.

Тоот рассеянно кивнул. Он дождался, когда Селеш уйдет, и решил еще раз осмотреть дом. Он ни минуты не надеялся, что хоть что-нибудь найдет — ведь полиция, когда Варга исчез, обыскала все и вся, да и неизвестный погромщик вряд ли проделал здесь полработы. Почему именно теперь, спустя два месяца после исчезновения Варги, он все перевернул в этом доме?

Солнце давно уже зашло, и в комнате быстро начало темнеть. Тоот поискал глазами выключатель, но потом даже рассмеялся, вспомнив, что при входе заметил керосиновую лампу, висевшую на стене. Ближайшая электролиния, по крайней мере, в километре отсюда. Тоот подошел к стене, снял керосиновую лампу, приподнял колпак, отвернул немного фитиль и поднес спичку. Маленький язычок пламени загорелся под колпаком. Тоот решил осмотреть два помещения: кладовку для продуктов и чердак, хотя его охватило вдруг какое-то неуютное чувство. Какая-то слабость, вялость овладели им; он был подавлен, чувствовал, что все, что он делает, не имеет смысла. Капитан попытался стряхнуть с себя эту подавленность, но понял, что это удастся только тогда, когда он покинет дом. Перед ним была дверь в кладовку, поколебавшись, он нажал ручку и, подняв лампу, распахнул дверь. Все, что произошло в последующие секунды, осталось в его памяти, как в тумане. В кладовке кто-то заворочался. Тоот отпрянул назад, но недостаточно быстро, — удар пришелся ему в подбородок. Керосиновая лампа, описав дугу, упала на пол, а сам он рухнул на спину, успев только подумать: «Как бы не разбить голову».

5

Прежде чем Тоот окончательно пришел в себя, он ощутил что-то странное, мучившее его больше, чем боль в голове. Он лежал ничком, словно вдавленный в пол какой-то тяжестью, наверное, втрое превышающей вес его собственного тела. В следующее мгновение он понял, что дело отнюдь не в законе притяжения, — просто кто-то сидел у него на спине. Едва Тоот приподнял голову, как незнакомец тотчас же безжалостно вцепился ему в волосы и ударил лицом об пол. Капитан вскрикнул от боли.

— Лежи спокойно! Будешь трепыхаться, сверну тебе шею, — прошипел незнакомец. Тоот не смог уловить, говорил ли человек специально шепотом, чтобы его нельзя было опознать по голосу, или такой у него тембр.

— Кто вы такой? Что вам от меня нужно? — простонал Тоот.

— Здесь не ты спрашиваешь, а я. Что ты здесь делал, что искал? Я знаю, кто ты, посмотрел твои документы.

Тоот ничего не ответил.

— Слушай, ты! — И незнакомец неприлично выругался, после чего последовала короткая пауза, потом послышался металлический звук, и Тоот ощутил прикосновение к шее холодного острого предмета. — Если ты в течение минуты ничего не скажешь, я перережу тебе горло.

Незнакомец слегка пошевелил ножом, порезав кожу, и Тоот сразу же почувствовал, как что-то теплое заструилось по шее.

— Я провожу расследование по делу исчезновения Шандора Варги.

— Тут нечего расследовать. Кончай вынюхивать, иначе сам отдашь концы. В следующий раз не отделаешься так дешево. Понял?

— Понял.

— А теперь хорошенько слушай. Я сейчас мотаю отсюда, а ты лежи тут еще десять минут. Потом можешь встать и уйти. Если попытаешься следовать за мной, воткну в тебя нож. Понял?

— Понял.

Поднимаясь, незнакомец больно уперся в спину коленом, но Тоот, в котором ярость от сознания своей беспомощности достигла апогея, не шевельнулся. Мужчина встал и вдруг сильно пнул Тоота ногой в бок; острая боль обожгла ребра. «Гнусный фараон!» — снова прошипел незнакомец; потом послышались удаляющиеся шаги, и дверь захлопнулась.

Некоторое время Тоот не двигался. И даже не потому, что выполнял приказ напавшего на него незнакомца — лежать десять минут. Просто ему нужно было прийти в себя. Тупая боль в голове несколько ослабла, и он сообразил, что потерял сознание не от удара в подбородок, хотя это место и очень болело, а от того, что, падая, ударился затылком об угол кухонного шкафчика. Тоот почувствовал, что его мутит, и все же встал, достал носовой платок и прижал его к шее. Тотчас же он снова ощутил острую боль между ребер, которая стремительно распространилась по всему телу и тяжелым свинцом подкатила к затылку.

Несколько мгновений он простоял, прислонившись к стене. Приступ тошноты неожиданно прошел. Шатаясь, как боксер после нокаута, Тоот направился к выходу; осколки колпака керосиновой лампы заскрипели у него под ногами. И тут дурное ощущение бессмысленности и беспомощности стало проходить: наконец-то произошло нечто такое, что подтверждало его предположение, что тут есть, что искать. Захлопнув за собой дверь, Тоот, путаясь в сорняках, побрел к своей машине. В темноте дорога показалась ему очень долгой; нещадно ругаясь, он шел медленно, боясь оступиться, споткнуться о кочку, так как понимал, что если упадет и, не дай бог, подвернет ногу, то у него уже не будет сил добраться до машины. Наконец, пройдя несколько сот метров, он увидел белеющую неподалеку «Ладу». Тоот облегченно вздохнул, так как боялся, что незнакомец «увел» его машину.

Внезапно на темно-сером фоне в пяти-шести метрах от него зачернела фигура человека. Хотя умом Тоот понимал, что ничего общего с его обидчиком эта фигура иметь не может, капитану все же стало не по себе.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросил он резким, срывающимся на истеричные ноты, тоном.

— Добрый вечер, — ответил ему спокойный глубокий голос, окрашенный легким местным диалектом. — Я Янош Мачаи, живу здесь, на Тёрёкварском холме. — Человек подошел ближе и протянул руку.

— Господи! Да у вас рубашка вся в крови. Что случилось?

— Кто-то напал на меня в том доме, — сказал Тоот, показав большим пальцем назад, в направлении дома. — И в порядке шутки слегка порезал мне ножом шею.

— В каком доме?

— В доме Шандора Варги. Знаете?

— И дом знаю, и хозяина. Я живу в двух километрах отсюда, но в наших краях мы считаемся соседями. Пойдемте ко мне. Там вы сможете обмыть кровь и выпить стаканчик палинки, чтобы освободиться от страха.

Тоот хотел было возразить, что, мол, он не испытывает страха, но отказался от этого намерения.

— А мы сможем доехать до вас на машине? А то меня сейчас не очень привлекает путешествие пешком.

— Конечно, сможем. А там, от края виноградников, пройти всего метров сто пятьдесят.

Они сели в машину, Тоот включил мотор, и машина тронулась. Когда проехали с километр, Мачаи сказал:

— Сейчас, скоро, будет съезд на проселочную дорогу, там свернем и проедем еще немножко.

Проселочная дорога была вымощена камнем, и машину затрясло, как, наверное, обычно трясло здесь конные повозки. Тоот начал было уже жалеть, что послушался Мачаи, но тут дорога неожиданно кончилась, и в свете фар Тоот увидел покрытый кустарниками и поросший травой холм.

— Вот мы и приехали.

Они вышли из машины. Выглянувшая луна озарила бледным светом окрестность, и Тоота охватило ощущение, какое испытываешь, когда вечером, в темноте, впервые оказываешься в незнакомой местности. Обычно эти впечатления резко врезаются в память.

Он шел следом за Мачаи. Ему с трудом еще давался подъем — порой его пошатывало. Но вот они добрались до вершины холма. Отсюда прямо к белому с тростниковой крышей дому ровными дорожками сбегали ряды виноградника. За ним темнел усеченный конус горы, поросшей лесом.

— Вот он, Тёрёкварский[4] холм, — не без гордости сказал Мачаи. — Его вполне можно было бы называть и горой. Мой дом — как раз на полдороге.

— А где же крепость?

— Крепости нет. На вершине горы лежит заросшая травой и кустарником груда камней. Ее и называют Тёрёквар.

Они подошли к простому крестьянскому домику с маленькими окошками. Дверь даже не была заперта, Мачаи толкнул ее, они вошли и оказались в кухне с низким потолком и утрамбованным земляным полом. Хозяин дома зажег керосиновую лампу, и ее желтоватый мерцающий свет осветил бедную обстановку: кухонный шкаф с побитыми стеклами, две шаткие табуретки и стол, покрытый клеенкой с синими узорами. Мачаи полез в шкаф и извлек зеленую литровую бутылку. Вынув пробку, он глотнул прямо из горлышка, потом протянул было бутылку Тооту, но рука его замерла в воздухе, он снова полез в шкаф и, достав стаканчик, наполнил его.

— Ваше здоровье. Живу тут бобылем, совсем забыл о приличиях.

Тоот, хотя и знал, что ему предстоит еще вести машину, одним махом осушил стаканчик — он ощущал в этом явную необходимость, как и желание поскорее присесть.

— Так вы сказали, что знали Шандора Варгу. А вам известно, что он исчез?

Мачаи тоже присел к столу. Тоот только сейчас смог по-настоящему рассмотреть его. Высокий, сухощавый, темноволосый человек. Узкое заостренное лицо заметно контрастировало с широкими плечами. Говорил он медленно.

— Я знаю, что он исчез. Кажется, кто-то из соседей сказал мне об этом.

— Вы встречались с ним в последнее время?

Мачаи задумался.

— В последний раз, пожалуй, в начале лета. Он обычно заезжал сюда раз в два-три месяца.

— Вы дружны были с ним?

— Ну, так сказать было бы слишком. Знакомы. Он интересовался, как я живу. Однажды он даже сказал, что если бы не был Шандором Варгой, то хотел бы быть Яношем Мачаи.

— Подобную фразу я где-то слышал, — проговорил себе под нос Тоот.

— Так сказал Александр Македонский философу Диогену.

Тоот удивленно вскинул голову.

— Кто вы такой?

— Самостоятельный виноградарь.

— Вы из здешних мест?

— Я родился в этих краях. В тридцати километрах отсюда.

— Но, думаю, виноградарство — не ваша основная профессия?

Хозяин дома помолчал немного.

— Нет. Ею я занимаюсь шесть лет. А до этого был инженером.

После небольшой паузы Тоот спросил:

— И почему же вы оставили эту специальность?

Мачаи не ответил; он встал, подошел к шкафу, порылся в нем, достал кусок сыра и краюху хлеба, положил на большую тарелку, снова сел за стол и, нарезав сыр толстыми ломтями, стал аппетитно уплетать его с хлебом. Тоот, который с самого утра ничего не ел, проглотил слюну.

— Не хотите ли кусочек? — спросил Мачаи.

— Нет, спасибо, — ответил Тоот.

— Ну, что ж, тогда не обессудьте. А у меня как раз почти не осталось еды, а за покупками пойду только послезавтра.

— Почему именно послезавтра? Это ведь уже вторник.

— Я раз в неделю хожу в магазин. По вторникам. Так уж как-то сложилось. Я во всем люблю систему и порядок. Правда, те, которые я сам для себя устанавливаю. То же, что на тебя навешивают учреждение, семья, друзья, мне это не нравится. Поэтому я и живу здесь.

— Но чем же вы живете?

— А мне мало нужно. У меня девять соток виноградника, я их обрабатываю. Вино продаю — виноторговому тресту, чтобы не ломать себе голову. Продаю пятнадцать-шестнадцать гектолитров — это приносит мне кое-какие деньги. В месяц трачу приблизительно две тысячи форинтов.[5]

— Это совсем немного.

— Ну, во-первых, я практически вегетарианец. Ем картошку, хлеб, яйца, зелень и овощи. На выпивку вообще ничего не трачу.

— Вы не пьете?

— Почему же? Пью. В день выпиваю два литра вина, значит, в год — восемь гектолитров. Летом пью больше, потому что работать приходится на солнце… — Мачаи сделал небольшую паузу, — а зимой — потому, что очень долгие вечера.

— И как вы выдерживаете одиночество?

— Сейчас расскажу. Только сначала помойтесь, а то вид у вас довольно-таки страшный — рубашка вся в крови… Там — таз и кувшин.

Пока Тоот умывался, хозяин дома ушел в комнату и вскоре вернулся с чистой голубой рубашкой.

— Вот, наденьте. Можете взять с собой. Но потом прошу вернуть — я привык ездить в ней в Будапешт…

— В первую неделю каждого третьего месяца.

Мачаи улыбнулся.

— Почти угадали. Словом, раз в три месяца.

Тоот поблагодарил за рубашку.

— Вы ведь полицейский, не так ли?

Теперь Тооту пришел черед удивляться.

— С чего вы взяли?

— Много расспрашиваете. О таких вещах, которые обыкновенных людей не интересуют. Скажем, такого, как я.

— Так как вы здесь выдерживаете?

— Хорошо. Знаете, в свое время, когда я работал в Будапеште, я насочинял много всяких теорий (разумеется, в рабочее время) и пришел к тому, что самыми удачливыми и счастливыми бывают верующие люди. Тут я имею в виду не только религию, а всю систему мышления. Такого человека вера питает, помогает преодолевать всевозможные трудности и дает ему постоянную цель. На второе место я ставлю людей, которые охвачены какой-то сильной страстью. Она может быть самой различной: строительство моста, воспитание детей, жажда власти. Эти люди, по сути дела, живут во имя одной своей страсти и цепляются за счастье обеими руками. Но большинство людей — и не верующие, и не одержимые страстью поначалу чувствуют себя хорошо в тепле, потом им это надоедает и хочется немного прохлады. После холода им вновь необходимо тепло, после сладкого — соленое, а после соленого — сладкое. Так и проходит вся их жизнь без настоящего интереса… Наконец, есть еще один тип: полусчастливые; они вполне выдерживают одиночество… К таким я и отношусь.

Он замолчал, словно смущенный своей пространной речью.

— И почему же вы бросили работу?

— Надоело сидеть на одном месте. У меня начала болеть поясница, на нервной почве испортился желудок. Не хватало движения. Вы знаете, если кто-то становится интеллектуалом, то он перестает быть биологическим существом. Раз и навсегда. Вглядитесь как-нибудь в лицо пятидесятилетнего служащего и в лицо крестьянина того же возраста. У крестьянина лицо еще сохраняет все человеческие признаки, а у чиновника на лице написано, сколько раз за тридцать лет ему приходилось молча проглатывать то одно, то другое. Но только, видите ли, у нас, если кто получил образование, уже не хочет заниматься физическим трудом, это означает, что он уже поднялся на нижнюю ступеньку иерархической лестницы. А я ушел от всякой иерархии. Работаю сам на себя.

Мачаи отер рукой рот и сложил свой перочинный ножик. Тоот поежился, почувствовав, как холодно в доме.

— Какая здесь зима?

Мачаи улыбнулся и ответил:

— Долгая. Но тогда я по большей части сплю. Ложусь в семь часов вечера и сплю до восьми-девяти часов следующего дня. И зимой сплю все больше и больше. Однажды я решил, что буду жить по-медвежьи. В последний месяц, скажем, с начала ноября, я обычно ем вдвое больше, а потом, в начале декабря, закладываюсь и до середины марта практически только сплю.

— Это вы серьезно?

— Вполне!

Мачаи встал и достал из кухонного шкафа большую бутыль вина с защелкивающейся пробкой.

— Вина выпьете?

Тоот отрицательно покачал головой и спросил:

— А как у вас с женщинами? Мне кажется, они вас не обходят стороной, о чем свидетельствуют многочисленные окурки со следами губной помады, — и Тоот показал на консервную банку, выполнявшую роль пепельницы.

Мачаи покраснел, но сразу же ответил:

— Куда там! Это из винозакупочного треста была одна особа по официальному делу. Когда же у меня появляется потребность в женщине — а это бывает теперь довольно-таки редко, — я не бегаю за местными бабенками, а выбираюсь в Будапешт и там «арендую» себе подходящую. Но, пожалуй, вскоре я покончу и с этой практикой — цены очень возросли.

— Каково ваше мнение о Шандоре Варге?

Мачаи сжал губы.

— Почему вы сейчас спрашиваете меня об этом?

— Потому что я веду расследование по делу о его исчезновении.

— Видите ли, у меня нет о нем никакого мнения. По той же причине, по какой нет у меня никакого мнения и о вас. Вы живете в другом мире, не как я. Варга тоже приезжал сюда, но наш разговор был весьма односторонним, потому что он рассказывал мне всякую всячину, которая меня не интересовала. А я так и вообще не знал, что ему сказать.

— А тогда чего ради он приходил к вам?

— Может быть, именно поэтому. Он понимал, что может рассказать мне все — никого из тех, о ком идет речь, я не знаю и никогда не встречусь с ними, а значит, и не передам дальше то, что услышал.

— И что же он рассказывал?

Мачаи пожал плечами.

— Вряд ли я сумею повторить. Ругал какого-то своего начальника, да и своих подчиненных тоже — так делает большинство людей. Жаловался на семью, — мол, сколько энергии они у него высасывают, хотя и жить без них он не может. В общем, нес всякую чепуху. Я даже сказал ему, что если ему что-то не по нутру, зачем-тогда он делает. А он мне в ответ: потому что больше любит пиво «Хейникен», чем «Кёбаняи». Я ему на это сказал: «Тогда вы идиот». И что же? В следующий раз он привез несколько банок «Хейникен». Мы распили их. Пиво было действительно хорошее. «И все же, — сказал я ему, — ради этого я и одного шага не сделаю». Он в ответ зло заметил: «От серости, от посредственности можно уйти только в двух направлениях: я стараюсь вверх, а ты — вниз. Твой путь, дружище, можешь мне поверить, легче. Даже если он и кажется более тяжелым. Погляди на себя. Ты живешь на таком уровне, как батрак в прошлом веке. Твою жизнь даже нельзя назвать жизнью».

— Ну и что же вы ему на это ответили?

— Я сказал ему, что плюю на его жизненный уровень. Я не собираюсь идти к нему и его не зову сюда. Какого черта он приходит? Он приутих и сказал: «Ты прав. Если бы я не был таким общительным человеком, я бы вел себя по-другому». Потом через несколько недель он снова пришел. Даже предложил мне выгоднее продать мое вино. Но я не принял его предложение. Зачем мне деньги? Они только бы внесли разлад в мой устоявшийся образ жизни.

— А если в том или ином году случается плохой урожай винограда?

— Меньше ем. А вернее, не меньше, а более дешевую пищу. Когда же бывает избыток вина, я что-то сохраняю про запас. Я ведь могу прожить и на тысячу двести…

Они помолчали несколько минут. Наверное, усилился ветер, потому что стало слышно, как шумит лес. Шуршали листья, трещали схлестывающиеся ветки. Затрещало что-то и на чердаке.

— Мрачное это место.

— Человек ко всему привыкает. — Мачаи зевнул.

Тоот встал.

— Спасибо за рубашку. Как-нибудь, когда снова буду в этих краях, верну вам ее. Но скажите только: неужели вас не интересует, что же случилось со мною в доме Варги?

— Да не очень.

Мачаи проводил Тоота до двери.

— Найдете дорогу к машине?

Тоот утвердительно кивнул. Когда он выбрался из виноградника, оглянулся. Мачаи все еще стоял в дверях. Широко расставив ноги и упираясь разведенными руками в притолоку двери, он напоминал старого паука, которому даже лень плести паутину.

6

Было уже около десяти часов вечера, когда Тоот добрался до Надькенде. Ветер безжалостно трепал поредевшую листву деревьев. Городок казался вымершим, как декорационное оформление какого-нибудь кинофильма спустя несколько педель после съемок. В окнах одноэтажных домов, по правую руку от него, то там, то здесь вспыхивали голубые огоньки телевизоров. Тоот довольно легко нашел указанный Фенешем адрес: инженер снимал квартиру в одном из домов микрорайона, расположенного на единственном холме в этой местности; это была вилла, построенная согласно вкусам, бытовавшим в начале века; квартира Фенеша находилась на втором этаже.

На звонок Тоота Фенеш так быстро открыл дверь, что у капитана даже закралось подозрение, не караулил ли он его. На Фенеше была малиновая рубашка с широкими рукавами, черные брюки и малинового же цвета полуботинки.

— Заходи, заходи, Денике, — весело обратился к Тооту Фенеш. — Скоро подгребут и девицы. Они сами — из Черкафюрде, работают там в гостинице. Ну, что ты мнешься?

— Надеюсь, имена этих девиц — не Иштван и не Янош?!

Элек захихикал.

— Ты все целишь в одну точку.

Они прошли в комнату; в расцветке ковров и обивке кресел преобладали коричневатые тона.

— Боже мой! Что с твоей шеей?! — воскликнул вдруг Фенеш.

Тоот рассказал ему, что произошло с ним в доме-давильне Варги.

— Как ты думаешь, что там искал этот человек?

— Понятия не имею. А ты помнишь ли хоть его?

— Нет.

— И не опознал бы, если бы вы встретились?

— Я и лица-то его не видел.

Фенеш сочувственно закивал головой.

— А этот Селеш — порядочный фрукт. Знаешь ли, сколько он зашибает в год? Я могу только предполагать.

— Зачем он приходил? Как ты думаешь?

— Зачем? Может, просто хотел посмотреть.

— А тот, другой, который ударил меня? Ведь не пришел же он туда полюбопытствовать, сколько Варга заготовил себе на зиму картошки?

Толстяк сокрушенно покачал головой и стал ногтем счищать еле заметное пятнышко со своей безупречно чистой рубашки.

— Трудные это вопросы, Денике. Тут, как мне кажется, моего мыслительного аппарата недостаточно… Кто знает, может, они искали там то же самое, что и ты.

Тоот на секунду бросил на него подозрительный взгляд, но уже в следующее мгновение заулыбался.

— Ты думаешь, что Варгу искали даже в шкафах и ящиках столов? Вряд ли его могли расчленить на такие куски. Хотя, может быть, так и есть?

— Мне об этом ничего не известно. Однако мне кажется, что с таким рвением ищут лишь две вещи…

— Ну, давай, давай, выкладывай!

— Либо очень важный документ, либо деньги.

Тоот кивнул головой. В этот момент позвонили. Фенеш вышел и почти тотчас же широким жестом пригласил в комнату двух хихикающих женщин.

— Мои милые дамы, разрешите представить вам моего друга, предпринимателя с одной достаточно известной стройки.

Одна из женщин, Кати, была высокой и очень худой, вторая — низкорослой, с большим бюстом, тонкой талией, широкими бедрами и неопределенного цвета волосами. Первая пыталась восполнить свою непомерную худобу жирным слоем краски на лице. В отличие от подруги, обладавшей хитрым взглядом, у нее были большие круглые подведенные глаза; они навевали мечты. Когда женщины сели, выяснилось, что Тооту предназначалась низкорослая, которую звали Ирмой; ему показалось, что она была уже слегка подшофе, потому что не произносила ни слова, только бросала на него долгие взгляды.

— В чем дело? — спросил Тоот, с трудом преодолевая раздражение.

— Я хотела бы заглянуть в твою душу, — певуче ответила Ирма. — Хочу знать, с кем имею дело.

Фенеш подошел к шкафу и достал из бара бутылку коньяка.

— «Хенесси»! — в один голос воскликнули женщины, потянувшись к бутылке.

— Это Дени принес коньяк, — сказал Фенеш. — У него на приемах за один вечер выпивается несколько таких бутылок.

Тоот вяло запротестовал, но почувствовал, что его авторитет в глазах обеих женщин сразу возрос.

Не прошло и получаса, как он с грустью вынужден был констатировать, что его почти недельный заработок стремительно исчезает в ненасытных утробах их дам.

Примерно через час настроение явно поднялось. Тоот попробовал «подкатиться» к Ирме, но напоролся на сопротивление. Нить разговора плели женщины, и чем дальше компания продвигалась в выпивке, тем более развязывались их языки. Разговор перешел на интимные подробности, касающиеся их сослуживцев. Фенеш слушал с доброжелательной улыбкой, иногда заполняя паузы сальным анекдотом, вызывавшим необузданный смех Кати и Ирмы. Женщины уже успели разок «поцапаться» по вопросу о курсе иностранной валюты в Венгрии; они не стеснялись в выражениях по отношению друг к дружке; дважды пускались в слезы — один раз от злости, второй — растрогавшись после примирения, в знак чего даже поцеловались. Тут же в один голос они начали ругать одну из своих подруг, которая, естественно, отсутствовала и которую они обе только что называли лучшей подругой.

К полуночи дорогого коньяка осталось уже совсем немного. Тоот почувствовал усталость. День стал казаться ему долгим и тяжелым. Он понимал, что если не направит разговор в нужное ему русло, то либо заснет, либо опьянеет. К счастью, беседа вдруг повернулась именно туда, куда ему было желательно.

— Слушай, эта Жужа, эта гусыня… — воинственно начала было Ирма.

— Которая? — вмешался в разговор Фенеш. — Та лупоглазая?

— Да нет, та пухляшка, к которой безнадежно клеился Шани. Я еще сказала тогда ему, что Жужа — ненасытная, — пропищала в ответ Кати.

— А что с Шани? Хоть что-нибудь известно о нем? — спросила Ирма плачущим голосом.

Фенеш выразительно взглянул на Тоота.

— Насколько я знаю, ничего.

Последние капли коньяка подействовали так, будто в них-то и был весь алкоголь. Оживленность женщин как-то увяла, речь замедлилась, стала более бессвязной. Пары разделились. Тоот краем глаза заметил, что Фенеш, казалось, без всякого интереса, а скорее потому, что «так положено», мял ногу Кати выше колена. Тоот чокнулся с Ирмой, и они допили оставшийся в рюмках коньяк. Маленькая блондинка уставилась на него осоловелым взглядом и молча улыбалась.

— А ты кем работаешь? — спросил Тоот. — Неплохо зарабатываешь?

Ирма сжала свои бескровные губки и заговорщически подмигнула.

— Наверно, ты не поверишь тому, что я скажу… только пусть это останется между нами… но я имею ежемесячно полторы тысячи западногерманских марок… Разумеется, сверх зарплаты.

— Ну и что ты делаешь с деньгами?

— Ишь ты, какой любопытный! Но почему бы мне и не сказать тебе — ведь мы хорошие приятели, не правда ли? Я их продаю, а какую-то часть оставляю себе. Может, пригодится на то или на другое.

— И как же ты зарабатываешь эти марки?

— Хи-хи-хи… у нас есть для этого свои маленькие трюки. Видишь ли, в нашем магазине ситуация такова, что клиент, если он венгр, человек второго сорта. Он официально может покупать только на сумму, не превышающую десяти долларов. Ну и конечно, если мы закрываем на что-то глаза, то и он не «возникает», если получит сдачу меньше, чем следовало бы. Наоборот, старается поскорее убраться восвояси. А бывает так, что клиент, к примеру, покупает на пять долларов шестьдесят центов и дает мне десятку. А я ему говорю, что сдачу могу дать только в швейцарских франках, а он ведь не знает точного обменного курса… Понимаешь?

— Не совсем.

— Ну и туповат же ты! Я делаю ему пересчет так, чтобы это было выгодно мне.

— Что же, это совсем неплохая идея.

— Ты еще сомневаешься! Не говоря уже о том, что небольшую сдачу я часто даю жевательными резинками или конфетами, которые покупаю за форинты рядом в табачной лавке. Впрочем, это все мелочи. Более серьезные деньги я зарабатываю тем, что помогаю людям…

— И как ты это делаешь?

— Видишь ли, я работаю в лечебных ваннах, единственных в области. Поэтому работа у меня круглогодичная, а не сезонная. К нам приезжает много одиноких стареющих иностранцев. Почти все они жаждут общества, человеческого тепла… А я очень контактна. Словом, все они страшно довольны, когда находятся в компании молодой женщины. Они могут посидеть с ней в баре или поужинать, поговорить… и заодно высказать все, что у них на душе. Только не думай, пожалуйста, что все это кончается определенным образом!..

— О тебе я не могу подумать так. Но готов держать пари, что среди вас есть и такие, которые не ограничиваются разговорами.

Ирма с какой-то особенной улыбкой взглянула в другой угол комнаты, где между Кати и Фенешем разыгрывалась любовная прелюдия, в которой Фенеш почему-то играл далеко не ведущую роль.

— Вот возьмем, к примеру, эту дрянь. Просто ужасно, как Кати липнет к клиентам. Она не знает границ приличия. Но не вздумай поверить, что иностранцы в ней так нуждаются, как она сама об этом болтает. Она-то готова лечь с каждым встречным и поперечным. Но кому она нужна?! Неужели ты лег бы в постель с телеграфным столбом? Самая настоящая курва!

Тоот удивленно покачал головой.

— Но мне все-таки непонятно, откуда же берутся деньги, если ты просто посидишь с этими… жаждущими только тепла иностранными старцами?

— А очень просто. Им настолько хорошо со мною, что они стремятся как-то выразить свою благодарность. Подарками. А я обычно прошу то, что у нас не очень-то купишь. Они и дают на такие подарки деньги, чтобы я могла купить их в Будапеште. Так подчас и набирается тридцать-сорок долларов.

— Что ж, хорошая у тебя работа.

— И мне она нравится. Занимаюсь с людьми, помогаю им. В этом есть смысл. Я, например, не смогла бы сидеть в какой-нибудь канцелярии и для того, чтобы получить жалкую прибавку к жалованию в двести форинтов, укладывать к себе в постель своего начальника. А так я живу с поднятой головой. Не говоря уже о том, что эта моя работа дает мне возможность приобретать отличные заграничные шмотки.

Тоот одобрительно погладил ее по плечу, и Ирма придвинулась ближе.

— Скажи, ты хорошо знаешь Шани Варгу? — спросил он.

— Конечно. Шани — мой близкий друг.

— Да-а?! Смотри, как бы я не стал ревновать.

Ирма громко расхохоталась.

— Шани такой, такой порядочный. Стоит ему взглянуть на тебя, и ты сразу же знаешь, что ты для него — все. Это не может быть наигранным. Он даже сказал мне как-то: «Ирма, ради твоей любви я готов все отправить к черту. Не будь у меня троих детей, я давно оставил бы свою жену.

Понимаешь?» Ну не лапочка ли?! И он сказал это совершенно серьезно. Он обожает своих детишек. Значит, у него большое чувство ответственности. Но поверь, это ему нелегко давалось — постоянная борьба чувства и долга. То есть он все время как бы между двумя жерновами. И хорошо, что он, бедняга, не знал, что я и за него не пошла бы замуж, потому что люблю самостоятельность. Конечно, я не могла сказать ему это открыто в лицо — это было бы слишком безжалостно. Я разбила бы ему сердце. Хотя я действительно отношусь к тому типу людей, которые выше всего ценят самостоятельность, а брак считают глупым пережитком прошлого. Ты женат?

— Нет.

— А почему ты не женился?

— Потому что не нашел ту, с которой мог бы жить в согласии и любви всю жизнь. Ведь такая девушка, как ты, Ирма, редкость.

Оживление, охватившее Ирму минут десять назад, достигло высшей точки.

— Слушай! У меня есть симпатичная небольшая квартирка в Будапеште, она сейчас миллиона два стоит. И здесь тоже сколотила от магазина. Думаю, что и у тебя подходящее пристанище? Ты чем занимаешься?

Тоот судорожно напряг память, стараясь вспомнить, что же говорил девицам о нем Фенеш. Но действие алкоголя оказалось сильнее, чем ему хотелось бы.

— Я работаю на ответственной должности на одном из предприятий мясной промышленности, — осторожно ответил он.

— И сколько у тебя «навара»?

— Оклад — десять тысяч.

— Не так уж и много.

— Но к этому добавляется прогрессивка. Примерно еще две штуки в месяц.

— Ну, это уже кое-что. А приработок есть?

— Тоже есть.

— И как ты это делаешь? Люблю слушать о всяких ловких трюках. Можно определить, тертый ли ты калач.

— Ладно, но… только пообещай, что это останется между нами, а то я могу с твоей помощью и погореть.

Ирма сжала ему руку.

— Мне ты можешь довериться. Как родной сестре. Кстати, есть у тебя сестра или брат? Я всегда мечтала о том, чтобы у меня был старший брат. Но мои бедные родители, помимо меня, сумели произвести на свет только двух младших сестренок.

Тоот попытался вернуть разговор к интересующей его теме, но у него это уже плохо получалось.

— Я каждый день выношу пять кило говядины, разумеется, не почки и не требуху. Вот и подсчитай: двадцать четыре рабочих дня. За кило — восемьдесят форинтов.

В голове у Ирмы, казалось, была спрятана счетная машина, которая мгновенно выдавала результаты.

— Слушай, так это же… девять тысяч… шестьсот форинтов. Это совсем неплохо! А как тебе удается выносить?

— А! Это самое простое. Я разрубаю мясо на куски и бечевкой привязываю к ногам, под брюками.

— И охранники не замечают?!

— Наоборот! Даже жалеют меня: с каким трудом я хожу — думают, переутомился на работе.

— А твой шеф?

— Хороший парень! Он поверх мяса накручивает бумагу, чтобы не попортить брюки. Исключительно корректный мужик.

У Ирмы заблестели глаза.

— А тебе не кажется, что вдвоем мы могли бы достичь многого?

— Есть смысл попробовать, — тотчас же отозвался Тоот. — Но ведь ты не хочешь выходить замуж.

— Почему, можно рискнуть. А вообще-то мы можем начать с того, с чего обычно начинают… — И она кивнула головой в сторону другой комнаты. — Что-то я чувствую усталость. Полежим немного?

— Пойдем. Но, Ирма… — и тут голос Тоота посерьезнел, — может быть, я покажусь тебе старомодным, но сейчас, когда мы подходим к такому решению, я думаю… я думаю, что имею право узнать о тебе поподробнее… Например, в каких ты была отношениях с этим Шандором Варгой? Надеюсь, не…

— О, глупыш! Ты думаешь, мне интересен этот неотесанный мужик. Просто я продавала ему валюту, которую он мог покупать хоть килограммами.

Она встала. Взяла Тоота за руку и потянула за собой в другую комнату. Он в отчаянии огляделся, но, поскольку выход из создавшегося положения не представился, послушно последовал за ней. Уже в дверях он оглянулся и заметил, как Кати, роясь в бессильной ярости в расстегнутых брюках Фенеша, безуспешно пыталась пробудить в нем мужчину. А здоровенный Фенеш только и мог что виновато улыбаться…

7

Во рту стояла горечь, болела голова. Самым же неприятным было то, что чья-то рука жестко и безжалостно, словно змея, обвивала его шею. Рядом, уткнув лицо в подушку, тяжело посапывала Ирма. Тоот осторожно высвободился и встал. Переступая на цыпочках, изо всех сил стараясь не шуметь — не столько из боязни кого-либо разбудить, сколько из нежелания вступать с кем бы то ни было в разговоры, он направился к двери. Ему повезло: пока он совершал утренний туалет, никто не издал ни звука. Уже спустя полчаса после того, как проснулся, Тоот, даже не взглянув на спящих, благополучно покинул «останки» ночной пирушки и быстро выскочил из дома. Солнце уже взошло, но было еще сыро и холодно; придорожная трава серебрилась от инея. В машине Тоот достал записную книжку и посмотрел, кто же следующий объект «интервьюирования».

Не спеша «Лада» тронулась с места. Взглянув в зеркало, Тоот увидел мужчину с помятым лицом и мутными глазами, для которого минувший день явно был далеко не из самых лучших в жизни. И тем не менее, несмотря на адскую головную боль, он чувствовал себя хорошо: сознание, что он освободился от женщины, желавшей опутать его, наполнило его такой же радостью, какую он испытывал только в двадцатилетнем возрасте.

Чтобы попасть в областной центр, нужно было ехать в южном направлении. Тоот обогнул гору Верешхедь и выехал на рассекавшее грязный луг шоссе. Теперь дорога до города шла по равнинной местности. Раньше Д. был сонным сельским городишкой, а когда стал областным центром, начал неслыханно быстро развиваться. Шли настойчивые разговоры о том, что в тридцати-сорока километрах от города обнаружены огромные залежи нефти. Если эти разговоры оправдаются, во что местные жители свято верят, Верешхедь сразу потеряет свое значение.

Наконец Тоот въехал в город. В первом же бистро он выпил чашку горячего чая и позавтракал. Потом некоторое время посидел в машине и в девять часов двинулся к цели своего маршрута. Большое белое здание напоминало океанский пароход со стороны кормы. Внизу, в привратницкой, ему сказали, что тот, кто ему нужен, находится в 27-й комнате на втором этаже. Помедлив перед дверью, Тоот постучал и вошел в комнату. За пишущей машинкой сидела молодая миловидная женщина с огненно-рыжими волосами. Увидев Тоота, она вежливо улыбнулась и спросила:

— Вы записаны на прием?

Тоот представился и сказал, по какому делу он здесь. Секретарша встала и, покачивая бедрами, скрылась за обитой кожей дверью кабинета. Вскоре она вернулась и с той же официальной улыбкой сообщила:

— Будьте любезны подождать немного. Товарищ Цетеньи примет вас.

Тоот опустился в одно из вращающихся пурпурных кресел. Примерно через полчаса дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился гладколицый лысеющий человек лет так около сорока. Он поспешил Тооту навстречу с протянутой для рукопожатия рукой.

— Заходите, пожалуйста, товарищ Тоот!

Кабинет был большим и просторным. Выходящую на улицу стену составляло, по существу, одно огромное окно. В углу стояла традиционная пальма с веерообразными листьями, а посередине — массивный письменный стол, вокруг которого — уже знакомые Тооту красные вращающиеся кресла.

— Я хотел бы задать вам два-три вопроса, связанные с Шандором Варгой. Разумеется, накоротке — не хочу отнимать у вас, товарищ Цетеньи, дорогое время.

— Пожалуйста. Хотя не думаю, чтобы я был чем-то полезен следствию. На всякий случай, товарищ Тоот, вы не могли бы показать мне ваше удостоверение? Не посчитайте это за недоверие, но, коль скоро я должен давать о ком-то информацию, хотел бы знать, попадет ли она куда следует.

Тоот улыбнулся и с готовностью протянул свое служебное удостоверение.

— Итак, товарищ Тоот, вы прибыли из Верешхедьского уезда. А знаете, как там называют наш город?

Тоот отрицательно покачал головой.

— Город-самозванец. Те потомки крестьян-хозяев, которые там обретаются, не могут простить нам, что приоритет перекочевал в наш город. Стоит вам выглянуть из окна, вы увидите, что самозванец скоро превратится в настоящий областной центр. Но полагаю, вас это не интересует. Итак, что бы вы хотели узнать?

— По вашему мнению, что за человек Шандор Варга?

— С определенной точки зрения — активный работник. Блестящие способности к установлению связей.

— Как вы считаете, способен ли он был к политическим шагам?

Цетеньи, улыбаясь, покачал головой.

— Нет, не думаю. Способностью к приспособлению, если можно так выразиться, он обладал; без этого в мирное время солдат у нас не может продвинуться. Однако с другим важным качеством у него было далеко не все в порядке. Ему не хватало собственной концепции. Он, несомненно, толковый человек, но… к примеру, подхватит где-нибудь какую-то идею и тут же начинает ее исповедовать. А вообще-то это человек, который верит только тому, что видит своими глазами или щупает собственными руками. Эту особенность в себе он называл «реалистическим мышлением», и просто волосы вставали дыбом, когда он отождествлял ее с диалектическим материализмом.

— А хорошо выполнял он свою работу?

— Он прекрасно умел общаться с людьми, а такому качеству, знаете ли, не научишь. Его все любили. Он моментально замечал, если кто-то в плохом настроении или неважно себя чувствует; в таких случаях всегда находил доброе слово для того человека… Беда только в том, что основные свои функции он считал как бы второстепенными.

— И в чем это проявлялось?

— Видите ли, многие думают, что наша профессия — лишь перекладывание бумаг с места на место. Но это одна видимость. Тот же, кто хочет подняться у нас по служебной лестнице, тот должен работать по двенадцать-четырнадцать часов в день. А на это способны только те, у которых работа — хобби, и, кроме нее, их ничто уже больше не интересует. В отношении товарища Варги видно было, что он не из таких. Он, по сути дела, интересовался сотней вещей. Часто бывало, что звонишь ему в его виноградарское и винодельческое товарищество попросить приехать, а трубку снимает его заместитель и, еще не зная, что говорит со мной, отвечает, что, мол, к сожалению, не может пригласить к телефону товарища Варгу, так как-тот находится в области (стало быть, у нас). Вряд ли нужно говорить, что весь день мы его так и не видели. Часто у меня бывало такое чувство, что главное для него — поскорее попасть в охотничье общество.

— Ну, и удалось ему это?

— Да.

Тоот, поколебавшись немного, задал еще вопрос:

— По вашему мнению, он был коррумпирован?

Его собеседник улыбнулся.

— Коррупция… Неприятное слово. У вас, полицейских, весьма странные понятия об этом. По вашим представлениям, каждый, кто действует не в соответствии со строгой буквой закона, уже коррумпирован. А по моему мнению, человек, который продвигает общественно-социальное развитие, но одновременно не забывает и о своей выгоде, вовсе не коррумпированный элемент, а полезный член общества.

— Мне это немного напоминает теорию свободной конкуренции. То, что хорошо для индивида, хорошо и для общества. Работай на себя, тем самым ты работаешь и на общество.

Цетеньи рассмеялся, и по его смеху Тоот неожиданно понял, что этот мужчина значительно моложе, чем он думал вначале.

— Это только поверхностное сходство. Мы говорим обратное: работай на общество, тем самым ты работаешь на себя. Есть разница, не правда ли?

— Да. Вы в этом лучше разбираетесь… Меня больше интересует, как строил и организовывал Варга свои связи?

— Об этом я немного знаю. Предполагаю, что в высшей марксистской школе он заимел множество друзей со всех концов страны. И не забывайте, что он ведь живет в винодельческом районе Венгрии и, следовательно, в качестве частного винодела-предпринимателя имеет возможность расплачиваться вином за любезность и услуги. Это нехорошо, но такова уж человеческая натура, товарищ Тоот. Если ты за любезность или услугу захочешь дать кому-нибудь тысячу форинтов, то совершишь этим большую ошибку. И твой знакомый, даже если и примет их, сохранит в душе неприятный осадок. Может быть, я скажу на первый взгляд странную вещь, но число твоих врагов возрастет еще на одного. Но если ты вместо денег дашь своему знакомому двадцать литров качественного красного вина, то он будет считать тебя широкой натурой и добрым приятелем. А если ты дашь ему вина, что называется, «за так», то вскоре он почувствует необходимость отблагодарить тебя за это, причем как можно скорее. Вином многого можно достигнуть, хотя и не всего. Именно поэтому Шандор Варга никогда бы не вырвался из круга руководителей среднего уровня.

— Это мне не совсем ясно.

Цетеньи засмеялся.

— Тут нечему удивляться. Я здесь недавно, примерно полгода, но и для меня только сейчас начинают проясняться здешние особенности. Места здесь нелегкие. Трудно распознать, имеешь ли дело с жуликом, прохвостом или с человеком, который трудится в силу унаследованной от отца, деда и еще целого поколения предков привычки. Я не настолько еще знаю Шандора Варгу, чтобы сказать, к какой категории он принадлежит. Разумеется, это относится к нему лишь как к человеку. Что же касается того, какой он на самом деле работник, то тут мне все ясно: плохой.

— Почему?

— Потому что всякие сделки его интересовали больше, чем работа. Он принадлежал к типу менеджеров, а не служащих учреждений. Вот вы могли бы представить себе руководителя областного уровня, главная забота которого — сколотить как можно больше денег путем все более и более широкого частного предпринимательства?

— В определенных случаях мог бы.

Собеседник Тоота покачал головой.

— А я начал бы с того, что это прежде всего абсолютно безнравственно. Можно сказать, не этично для нашей профессии. Какое моральное право имел бы такой человек разговаривать с людьми, если каждому известно, что он из всего старается извлечь выгоду в первую очередь для себя.

— Ну а если все же кто-то попытается совместить и то и другое?

— Он будет недолговечен на этой стезе. Зарплата в областных учреждениях невысокая, с нее не разбогатеешь. А работа не только поглощает всего человека, но требует такого вложения энергии, какого впору ждать, как минимум, от двоих, а то и от троих.

Цетеньи снова рассмеялся.

— Дело выглядит так, словно я рекламирую самого себя, хотя я и в мыслях этого не имел. Могу лишь добавить, что хорошо исполнять нашу работу может только фанатик нашего дела.

— Или карьеры?

— И такое может быть, — ответил Цетеньи после короткого раздумья. — Но редко и ненадолго. Может быть, я немного наивен, но мне думается, что на длинной дистанции карьерист отстанет. По той простой причине, что он не в состоянии будет состязаться с тем, кто делает свое дело от души, с энтузиазмом.

— А Варга? — спросил капитан.

— Главной его бедой я считаю то, что он не обладал этим самым фанатизмом. Он интересовался всем, но по-настоящему — ничем.

Тооту показался этот ответ убедительным, а хозяин кабинета провел рукой по лицу и добавил:

— И было еще кое-что. Это мне, пожалуй, трудно сформулировать, потому что, возможно, ведь я и ошибаюсь. Но у меня в связи с ним было такое ощущение, что Варга — это человек, который, где бы он ни был, по существу, все равно отсутствует, потому что думает уже о другом месте. Стремится, стремится, преодолевая все и вся… Но куда и зачем?

— Спасибо, товарищ Цетеньи. Вы мне помогли во многом разобраться.

— Пустяки! Рад был хоть чем-то помочь.

Цетеньи встал и хотел было проводить капитана до двери, но в этот момент на столе у него зазвонил телефон. Цетеньи с сожалением развел руками, вновь опустился в свое вращающееся кресло и, одной рукой прощально помахав гостю, другой снял с аппарата телефонную трубку. Тоот вышел и снова оказался в приемной наедине с секретаршей, и тогда ему в голову пришла неожиданная идея, которую после краткого раздумья он решил осуществить. Подойдя поближе, он спросил секретаршу:

— Как у вас сегодня вечером со временем? Может, мы встретились бы?

Молодая женщина ответила ему довольно-таки беззастенчивым взглядом, потом, помолчав несколько мгновений, сказала:

— А почему бы… в конечном итоге и нет? Но только не здесь, поблизости. Вы знаете, где находится эспрессо[6] «Голубой цветок»?

— Я сумею найти.

— Тогда там, около восьми часов.

Раздался щелчок параллельного телефона — это Цетеньи положил трубку. Секретарша сделала знак Тооту, чтобы он исчез, и капитан тотчас же последовал ее совету.

8

Разливочный центр виноградарского и винодельческого товарищества находился в кубообразном здании, расположенном на восточном склоне горы Верешхедь, на небольшой площадке между двумя холмами. Огромная площадь виноградников принадлежала, по меньшей мере, трем хозяйствам. В одном из них работал Шандор Варга. Судя по величине территории, оно было вторым по значению. У закрытого шлагбаума Тоот остановил машину, вышел и сказал дежурившему в конторке седому морщинистому человечку:

— Я хотел бы поговорить с Деме Ласлоне. Она ведь у вас работает?

— Первый этаж, вторая дверь направо, — проскрипел пожилой дежурный.

Тоот прошел через весь двор, где между бочками с вином и большими ящиками с зелеными бутылками сновали одетые в синюю униформу мужчины. Он чуть не растянулся, зацепившись за оранжевый резиновый шланг, и еле увернулся от мчавшейся на него тележки. Войдя в главное здание, он уже через минуту стоял перед указанной ему дверью.

— Войдите, — отозвался на его стук резкий женский голос.

Тоот вошел. Канцелярия располагалась в небольшой, выбеленной известью комнате. Единственным украшением служила надпись на стене, сделанная красными витиеватыми буквами: «In vino veritas».[7] За письменным столом сидела полноватая женщина с черными локонами. Приятные черты ее загорелого лица свидетельствовали о ее принадлежности к характерному для этой местности типу женщин, о которых говорят: в пятнадцать лет — прелестная, в двадцать — миловидная, а после тридцати — дурнушка. Сидевшей за столом женщине было около двадцати пяти лет. Ее выразительные черные глаза мгновенным испытующим взглядом окинули посетителя. Тоот почувствовал, что должен представиться.

— Вы ведь из полиции? — спросила она.

— А что, по мне так это заметно?

— Немножко да. Думаю, вы по делу товарища Варги?

Демене жестом пригласила капитана сесть.

— Да, — ответил он.

— Боюсь, я не так много смогу вам сказать.

— О том, куда он исчез, возможно, и ничего. Но меня интересует, что за человек… ваш бывший начальник.

— Ужасно говорить о нем в прошедшем времени. Я до сих пор не верю, что с ним случилось что-нибудь плохое. Знаете, он был таким жизнелюбом, что трудно представить…

— Вы ведь были его непосредственной подчиненной?

— Да.

— И хорошо его знали?

— Ну, в тех пределах, в каких вообще можно кого-то хорошо знать. Шандора… я имею в виду товарища Варгу, с первого взгляда легко понять, потому что он был открыт другим. И все же не так просто. Всегда находилось такое, чем он мог удивить.

— Например?

— Сейчас это, пожалуй, трудно восстановить в памяти, хотя, впрочем… Однажды мы стояли с ним во дворе, проверяли погрузку. Он задумчиво так наблюдал за работой и вдруг сказал: «А знаешь, Ильдике, только здесь, в разливочной, у меня занято на работе девяносто человек. Если бы это хозяйство с завтрашнего дня принадлежало мне, то первым делом я сократил бы человек сорок. А через год наше предприятие с пятью десятками работников стало бы давать вдвое больше денег».

— Ну и почему он удивил вас этим?

— Наверное, потому, что здесь, в кабинете, он был очень «правильным». Иногда казалось, что его устами говорит учебник политэкономии.

— А какие у него были отношения с работниками предприятия?

— Хорошие. Он никогда без причины не бывал груб с подчиненными, что редко для начальника.

— Могли ли быть у него здесь враги или недоброжелатели? Такие, которые…

— А у какого руководителя их нет? И все же рабочий, которого, скажем, лишат премии, не станет за это убивать.

Тоот что-то пробурчал себе под нос, потом спросил:

— Насколько я мог заметить, большинство здесь составляют женщины.

— Да, больше половины. Но они, разумеется, заняты наверху, в погребах — только мужчины.

— И какими были у Варги отношения со здешними женщинами?

— Вы имеете в виду, как с работницами или как с женщинами?

— Как с женщинами.

— Он никогда не злоупотреблял своей властью. Во всяком случае, напрямую — нет, что было бы отвратительно.

— Что значит «напрямую»?

Демене снисходительно улыбнулась.

— «Напрямую» — это когда начальник вызывает подчиненную и сообщает ей, что хотел бы лечь с ней в постель. Если она ответит положительно, ее ждут льготы, если же отрицательно, то тем самым она осложняет свое положение.

— А Варга как поступал?

— С чувством такта… если можно так выразиться. Когда ему кто-то нравился, он подходил, заговаривал, ведя речь о невинных, но двусмысленных вещах, о каких обычно говорят в таких случаях мужчины. Если он видел, что его слова принимаются благоприятно, то позволял дать рукам волю. Однако стоило ему заметить, что наталкивается на открытое неприятие, как он сразу делал вид, будто ничего не происходит.

— Не сердитесь на мой вопрос, но вы так об этом говорите, словно основываетесь на личном опыте.

Женщина слегка покраснела.

— Со мною тем не менее до этого не дошло. Хотя, если правду сказать, было бы у меня желание продвинуться… Шандор — по-настоящему симпатичный человек. Его отношение к женщинам чуть-чуть смахивает на прошлый век. Он принадлежит к тому типу мужчин, которые легко уступают в мелочах, так что у случайного наблюдателя может сложиться впечатление, что он — раб женщины. Однако в серьезных вещах он требует неукоснительного подчинения. Такие мужчины отпускают женщине комплименты, носят ее на руках, не скупятся на деньги, на лесть, на ласку, но ни в коем случае не позволят нарушить привычный им образ жизни. Не знаю, сумела ли я выразить то, что думала…

— Мне кажется, сумели.

— Правда, в отношениях с женой у него было по-другому. Думается, он даже чувствовал себя немного несчастным из-за этого. Разумеется, я могу только предполагать. Впрочем, он с лихвой мог возместить все это, если бы хотел. Здесь, в провинции, нравятся манерничание и слащавость.

— Вы знакомы с его женой?

— Раза два или три, по-моему, перекинулась с нею несколькими словами. На наших праздничных мероприятиях.

— Ну, и каково ваше мнение о ней?

— В первый раз она показалась мне страшно спесивой и вызвала антипатию. Это было три года назад. Потом я решила, что она просто необщительна или же это окружение — не для нее. Сейчас мне трудно дать ей какуюто оценку. Одно точно: у нее очень твердый характер. А Шандору нужен зайчишка, который с восхищением глядел бы на него.

— А как вы думаете… если бы, скажем, вы захотели стать заместителем Варги, вам нужно было бы обязательно… переспать с ним?

Приятный загар на лице Демене сменился алой краской.

— Боюсь, что без этого ничего не получилось бы. Основанието у меня было — мое образование… в подобном вопросе это важно. Но он не из тех, кто прямо скажет: за это — то. У него была какая-то страсть господствовать, которая, впрочем, характерна для большинства мужчин. Все происходило бы по такой схеме: я-де не в силах противостоять его обаянию и отнюдь не преследую при этом свои личные интересы. И в то же время я уверена, что если бы пошла на это, то он, следуя своему кодексу чести, посчитал бы обязательным наградить меня — то есть, естественно, я продвинулась бы по службе.

Тоот задумался на мгновение, а потом вдруг неожиданно рассмеялся. Это был веселый добродушный смех, от которого, казалось, даже стало светлее в комнате.

— Чем больше я рассуждаю об этом, — продолжала Демене, — тем более сложным мне все это кажется. Конечно, что-то есть в этом от петуха, который сидит на куче зерна и подпускает к ней только курочку посговорчивей…

— Понятно.

— Вот и подобного сорта начальники, как бы это получше выразить… самоутверждаются таким же способом.

— У вас острый ум.

— И я хотела бы, чтобы он не пропал втуне. Может быть, это мне и удастся. Видите, здесь я все-таки заняла приличную должность без традиционной и отнюдь не привлекающей меня процедуры.

Тоот постучал пальцем по лежавшему на столе миниатюрному ливеру.[8]

— Сказать откровенно, я до сих пор неясно представляю себе ваше Верешхедьское виноградарское и винодельческое товарищество. Что это за предприятие?

Демене улыбнулась открытой, располагающей улыбкой.

— А вы и не удивляйтесь. Я сама сплошь да рядом нечетко представляю себе, что же мы на самом деле за фирма. Несомненно одно: она имеет смешанный характер. Это как бы сельскохозяйственный кооператив, товарищество, то есть — объединение местных хозяев, в противоположность, скажем, государственному хозяйству. Члены нашего товарищества — виноградари сдают свое вино нам, а не государству. За это они с одного литра получают пятнадцать форинтов, и им не приходится платить налог.

— А еще какое-нибудь преимущество они имеют?

— Конечно! Они ежегодно принимают долевое участие в прибылях, разумеется, пропорционально сданному вину.

— А не слишком ли мало платите вы им за литр?

Тооту показалось, что его вопрос несколько смутил собеседницу.

— Пожалуй, да. Но те деньги, которые они недополучали, шли в конечном итоге на развитие фирмы. А это повышает прибыль. Таким образом, в перспективе это — в интересах членов товарищества… Шандор, то есть товарищ Варга, говорил, что до тех пор, пока мы заметно не продвинемся в реализации программы развития, не может быть и речи о повышении закупочной цены на вино. При этом он интересно выразился: «Не будем приносить в жертву перспективные цели ради целей сиюминутных. Эту ошибку оставим для политиков».

— И сейчас вы много тратите на развитие?

— Страшно много. Мы купили новые погреба, построили завод для разлива только марочных вин.

— Думаю, что для таких капиталовложений необходима и поддержка государства?

— Да что вы! Все это мы покрываем за счет наших прибылей. Не забывайте: мы на самом деле не являемся государственной фирмой. Таким образом, мы пользуемся всеми вытекающими из этого преимуществами, но без убытков. Это самое привлекательное.

Тоот задумался на секунду, потом спросил:

— Если продолжить эту мысль, то, по сути дела, вырисовывается такая картина, что и система финансовых расчетов у вас весьма гибкая, не так ли?

Демене с похвалой отозвалась о способностях своего посетителя:

— Вы хорошо уловили суть. Однако не думайте, что товарищ Варга злоупотреблял этим… если только… Впрочем, я никак не могу назвать это злоупотреблениями. Я имею в виду представительские расходы. По его предложению товарищество построило себе специальный зал для представительских целей, что, конечно, немного смешно и странно для кооператива. Разумеется, это психологически весьма положительно влияет на будущих партнеров…

— Положительно и в том смысле, что этим путем ваш шеф завоевывал себе влиятельных друзей.

Женщина задумалась.

— Да, в этом отношении вы правы. Но хорошему руководителю это можно простить. Я бы не рискнула сказать, что если бы я была руководителем…

— Ну, в этом случае вы прежде всего должны были бы порадоваться исчезновению Варги.

Большие черные глаза, не моргнув, выдержали взгляд Тоота.

— Я хотела бы проявить себя, но отнюдь не любой ценой. Понимаете, я не из тех, что желают смерти своей тетушки, если у нее имеется великолепный шкаф орехового дерева. Неужели вы думаете, что ради возможной выгоды я…

— Нет, не думаю. Ваш муж тоже здесь работает?

— Да. Он сейчас замещает товарища Варгу. Но только временно. По-видимому, сверху пришлют кого-нибудь, кого члены товарищества изберут затем своим председателем. Но не исключено — я слышала и такую версию, — что на эту должность выдвинут меня. Не знаю только, как отнесся бы к этому мой муж. Впрочем, это маловероятно — в лучшем случае меня могут назначить директором виноразливочного завода. Вряд ли члены товарищества согласились бы иметь председателем женщину.

— А как вы оцениваете мужа в роли руководителя?

Демене состроила чудную гримасу и вздохнула.

— Как чересчур хорошего. Он принадлежит к тому типу людей, которые в пятьдесят лет ради одного предприятия зарабатывают два инфаркта. Слишком добросовестный. Настолько, что, по-моему, это уже сказывается отрицательно на его возможностях. В качестве руководителя разливочного предприятия он еще годится, но председателем товарищества — нет. А здесь, по существу, нужно выполнять обе эти функции.

— А как, по-вашему, Варга был добросовестным?

— Пожалуй, я бы не сказала этого. Но главное в том, что все было ему не по душе… Впрочем, это не совсем точно. Я ни разу не видела его грубым, раздраженным, хотя проблем здесь возникает сколько угодно. Если же он и выглядел раздраженным, то ясно было, что это тактика, что он ведет себя так потому, что это ему выгодно в данный момент либо этого от него ждут. Я всегда чувствовала, что он как бы потешается над всеми. С начальством он прекрасно ладил; только не думайте, что он подхалимничал. Я была свидетельницей, когда он заместителю министра смело высказал свое мнение по какому-то спорному вопросу; в конце концов, правда, дело решилось так, как хотел тот, и Шандор признал его правоту. Когда гости сели в машину и укатили, он громко расхохотался. «Ильдике, это похоже на шахматную игру, — сказал он. — Если ты играешь с начальством, тебе нельзя выигрывать. Но дурак тот, кто проигрывает легко: такие партнеры не нужны. Нужно проигрывать в упорной, острой борьбе, и тогда ты станешь любимым партнером начальника».

— И это получалось у него с любым начальником?

— Конечно. Он ведь организовывал посещения винных погребов, приглашал на горшочек гуляша к себе в дом. Правда, в последнее время делал это все реже и реже. Жаловался: «Не буду часто приглашать к себе эту публику. Завистники. Взять хотя бы этого Пецели. Зарабатывает семь тысяч, холостяк, снимает только часть квартиры, все деньги тратит на костюмы и на женщин, а когда был у меня, даже пожелтел от зависти — хорошо, мол, живешь, мужик! Да, этот будапештский полулюмпен не знает, что такое настоящая работа. Не говоря уже о „дополнительной“».

— А не знаете, у Варги есть какое-нибудь «подпольное» предприятие?

— Нет. Во всяком случае, здесь, в рамках нашей фирмы, точно нет.

— Вы уверены?

Женщина улыбнулась.

— Может ли руководитель предприятия на своем же предприятии создать что-то такое, о чем не узнал бы другой руководитель?

Прежде чем задать следующий вопрос, Тоот немного выждал, словно прикидывая, стоит ли вести разговоры в этом направлении.

— Видите ли, я очень высокого мнения о ваших оценках и наблюдениях. Чувствуется, что у вас есть свой взгляд на вещи. Так что же могло случиться с вашим шефом? Почему он вдруг исчез?

По лицу Демене пробежала удовлетворенная улыбка.

— Я, например, сразу подумала о его жене. Что он больше не мог выдержать и поэтому исчез.

— Но не проще ли было развестись? В этом случае и имущество досталось бы не только ей.

— А вы уверены в том, что он исчез по доброй воле?

— Нет. Именно этого я и боюсь, что не по доброй воле. В этом случае дело значительно сложнее. Видите ли, если кто-нибудь, все заранее продумав, преднамеренно хочет исчезнуть из общества или вообще из жизни, то обычно заблаговременно пару раз бросит какой-то туманный намек, который лишь впоследствии становится ясным. Вы понимаете, что я имею в виду?

Демене утвердительно кивнула головой.

— Вроде того, что, мол, «скоро здесь все пойдет по-другому».

— Приблизительно так. Или, например: «Не знаю, что будет с вами, когда меня не будет здесь». Подобного он не говорил? Это, конечно, может показаться глупостью, однако может иметь кое-какое значение.

— Нет, ничего подобного не говорил. Впрочем, это и неудивительно.

— Почему?

— Подобные вещи говорят или люди с расшатанной нервной системой, или слабохарактерные, те, которые так или иначе хотят вызвать к себе сочувствие. Товарищ Варга — не из таких. Он всегда был человеком, который, несмотря на всю свою доброжелательность и открытость, чертовски все рассчитывал. Конечно, это глупое противоречие, но это так.

Дверь неожиданно открылась, и в комнату вошел человек в белом халате.

— Ильди! Пошли скорее — приехали зарубежные гости. — Заметив Тоота, он с холодной вежливостью объяснил посетителю: — Прошу прощения, но моя жена должна срочно уйти — она хорошо говорит по-немецки.

— Товарищ — из полиции, — сказала Демене, вставая. — Он ведет расследование по делу исчезновения нашего шефа.

Тоот заметил, что при слове «шеф» на лице ее мужа, сравнительно еще молодого человека, появилось горькое выражение. Он осекся.

— Тогда ты иди, а я отвечу на вопросы товарища.

Как только Демене вышла, Тоот тоже встал.

— У меня, по существу, почти и не осталось вопросов. Часто к вам приезжают иностранцы?

— Достаточно часто.

— Какого рода связи поддерживал с ними Шандор Варга?

— Официальные.

— Полагаю. А кроме того?

— Он со всеми обращался так, словно они были его лучшими друзьями или родственниками. Принимал с распростертыми объятиями.

— На каком языке он с ними общался?

— Видите ли, сюда, как правило, приезжают западные немцы. Варга изъяснялся по-немецки, прямо скажем, неважно. Но это его отнюдь не смущало. У меня, например, более основательные знания языка, и то я почти не отваживаюсь говорить. А он изъясняется и жестами, и улыбками, строит такие фразы, что волосы дыбом встают и стыдно становится. Не за него — за нашу фирму. Но, несмотря на это, проходит десять минут — и он уже лучший друг иностранных гостей. Поднимаемся, к примеру, все вместе на гору, и из подворотни выбегает дворняжка. Варга тут же комментирует: «Оригиналь хунгарише Хунд»,[9] после чего пытается перевести дурно пахнущие венгерские анекдоты на немецкий язык. Никто ничего не понимает, но все весело смеются. Причем не над ним, а вместе с ним. Вам это понятно?

Тоот утвердительно кивнул.

— Думаю, что да.

— Ну тогда вам повезло. Мне кажется, я никогда не смогу понять этого. Что же, получается, что люди — идиоты?

— Нет, — отозвался Тоот, — просто им нравятся мелочи, которые свидетельствуют о том, что их окружают вниманием, что они — важные персоны. Не располагая такими качествами, нельзя быть хорошим руководителем.

Ласло Деме напыжился, как изготовившийся к бою петух.

— Вы на меня намекаете?! Слушайте, если вы думаете, что…

— Я не ревизор из центра, и у меня к вам нет никаких претензий, — перебил его Тоот. — Но у меня к вам еще один вопрос: вы ведь не любили Варгу?

— А за что мне было его любить? За его панибратскую манеру, которую вы, по-видимому, одобряете? Или за то, что он постоянно вертелся вокруг моей жены?

Деме замолчал, потом неожиданно улыбнулся. Тоот с удивлением посмотрел на него: улыбка, вероятно, была редкой гостьей на пасмурном лице этого человека. А Деме добавил:

— Да, пожалуй, я его не любил. Но сейчас я совершенно по-другому отношусь к нему. И знаете, почему?

— Знаю. Потому что он исчез.

9

Не было и часа дня, когда Тоот выехал со двора виноградарского и винодельческого товарищества. Тех, с кем нужно поговорить, конечно, еще не было дома. Впрочем, нашлось исключение: когда через десять минут он припарковался у красного каменного дома Шандора Варги и вышел из машины, то увидел, что Варгане, помахивая сумкой, поднимается по лестнице. На глухой звук захлопнувшейся дверцы машины она обернулась и с удивлением посмотрела на Тоота.

— Как вы узнали, что я дома? По понедельникам я обычно до трех бываю в школе, но сегодня не состоялось заседание кружка.

Тоот поднялся вслед за нею.

— Я поехал наудачу.

Лицо, которое он сейчас видел перед собой, было, наверное, лет на десять моложе, чем то, которое он видел вчера. Распущенные волосы спускались на плечи, глаза сверкали, на щеках проступил румянец. Сияющая улыбка выпрямила привыкшие к горестному изгибу губы. Все это, несомненно, шло ей. Тоот недоуменно спрашивал себя, что могло вновь разжечь этот угасший костер.

— Заходите, — сказала Варгане и протянула Тооту руку.

Твердым и решительным было пожатие ее маленькой горячей руки.

Комната, куда они прошли, поразила Тоота. Мебели в ней почти не было, если не считать столика на низких ножках, стоящего на желто-красно-коричневом ковре, да большого книжного шкафа вдоль одной из стен. На другой стене висели домотканые салфетки в тон ковру.

— Это моя комната. Присаживайтесь.

Тоот смущенно огляделся.

— А стульев вы не держите?

Хозяйка рассмеялась.

— Зачем? Гораздо полезнее сидеть на ковре. Я даже ученические работы здесь проверяю, на этом маленьком столике. Будь моя воля, я вообще держала бы в доме лишь самую необходимую мебель. Я люблю свободное пространство.

На Варгане были слегка потрепанные синие джинсы и пуловер с аппликацией. Она выглядела скорее студенткой, чем матерью троих детей. Тоот поймал себя на том, что не может отвести от нее взгляда.

На ковер усесться все-таки пришлось.

Непривычная поза сковывала Тоота, он даже не знал, как начать разговор… Сначала говорили о каких-то пустяках. Потом капитан стал рассказывать о результатах своего расследования; правда, ровно столько, сколько посчитал возможным. Маргит — Варгане попросила, чтобы он называл ее так, — внимательно слушала. Тоот говорил и говорил, потом словно одумался.

— Не знаю, что со мною происходит. Вместо того чтобы спрашивать вас, я вам выкладываю все и вся.

В голубовато-серых глазах его собеседницы заискрился смех.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Прежде всего, что произошло с вами? Со вчерашнего дня вас просто не узнать. Словно вы вчерашняя и вы сегодняшняя — две совсем разные женщины.

— Ничего особенного. Так, мелочи, но приятные. Так бывает, когда внезапно почувствуешь, что направление ветра меняется и заканчивается долгая полоса невезений. Вчера после вашего ухода ко мне заявился Шебештен Селеш и сказал, что окончательно решил купить беркечский дом. И даже деньги принес. Вы и представить себе не можете, как я обрадовалась. Этот дом тяжелым бременем висел на моей шее. Я уже начала думать, что никогда и никому не смогу продать его даже по минимальной цене. Эта сделка полностью поправит наши материальные дела.

— Вы говорите «наши»? Вы все еще рассчитываете на возвращение мужа?

— Я думала о детях. А вообще-то я не делала тайны из того, что собиралась развестись с Шандором, да вот случилось такое…

Тоот хотел сказать, что, значит, Шандор Варга пропал очень вовремя, но воздержался.

— И этих денег было достаточно, чтобы так воодушевить вас?

— Нет. Но произошло еще кое-что… С моим знакомым… мне кажется, он наконец решился ради меня… впрочем, об этом, пожалуй, не будем говорить. Это касается лично меня и… не имеет никакого отношения к вашему расследованию.

— Понятно, — отозвался Тоот и с удивлением отметил, что голос его прозвучал как-то хрипловато.

— Не выпьете ли чашечку кофе?

— Нет, спасибо. И еще я хотел бы попросить вас: покажите мне, пожалуйста, комнату вашего мужа. Надеюсь, там в основном все осталось так, как было до его исчезновения?

— Да. Хотя не думаю, чтобы вы что-нибудь там нашли. Ваши коллеги в свое время тщательно обыскали ее.

— Я не это имел в виду. Каждая комната о чем, о чем, но о привычках и характере своего хозяина может сказать многое.

— Что вам говорит моя комната?

— То, что вы любите свободу и терпеть не можете условностей. И еще кое-что…

— Что именно?

— Лучше я промолчу. Это касается лично меня…

Варгане улыбнулась. Она встала и предложила руку Тооту.

— Вы правы. Пойдемте, я покажу вам комнату Шандора.

Комната Варги практически ничего не говорила о своем хозяине, и Тоот почувствовал некоторое разочарование, потому что подтвердилось то, чего он боялся: здесь жил человек, который мало времени проводил дома, а посему у него не было ни времени, ни желания создавать тут уют. Такая комната вполне могла бы принадлежать закоренелому холостяку или студенту, снимающему жилье у хозяйки. Стол, стул, кровать. Четыре сосновых доски на прикрепленных к стене металлических кронштейнах служили книжной полкой, на которой стояли книги в цветных переплетах. Тоот подошел поближе и снял одну из книг. Она была на иностранном языке.

— Это английские книги мужа, — пояснила Маргит. — Почти все без исключения — детективы. Когда Шандор начал заниматься английским, то сказал, что хотел бы научиться разговорному языку. Мне, правда, хотелось, чтобы он читал серьезные вещи… Но и это мое пожелание в отношении Шандора окончилось так же, как и все другие. Его как-то больше интересовал легкий жанр. Во всем.

Тоот улыбнулся.

— И давно он начал заниматься английским?

— Примерно пять лет. Когда он только начал заниматься, я попробовала уговорить его изучать немецкий, так как его он смог бы использовать на работе, но он не послушал меня. Сказал, что в той степени, в какой немецкий может понадобиться ему на работе, он его знает.

— А ради чего он стал изучать английский?

— Видите ли, Шандор принадлежит к тому типу людей, которые ни к чему не испытывают подлинной страсти. Случаются лишь какие-то привязанности, которые на более или менее долгий срок овладевают ими. Сначала у него возникло непреодолимое желание лазать по горам, заниматься туризмом, потом пришли шахматы. На смену им пришла охота. А этим летом, когда мы вместе были по путевке на Балатоне, он решил заняться парусным спортом. Даже купил пособие…

Тоот оглядел стены. Они были пусты. Только в одном углу выделялось на обоях светлое пятно.

— А что за картина тут висела?

Варгане закусила губу.

— Это не картина, а плакат. Любимый плакат моего мужа. Я сняла его, потому что мне он не нравился.

— Мог бы я взглянуть на него?

Женщина вышла и через минуту вернулась с бумажным рулоном. Тоот расправил его. Это был снимок с воздуха: зеленые холмы с пальмами, ослепительно сверкающие под лучами солнца белые дома, а вдали — синий, как чернила, океан. И короткая надпись: Малибу.

— Это где-то в Калифорнии. Когда у мужа было плохое настроение, он всегда смотрел на этот плакат. Он мог развлечь его гораздо лучше, чем я или дети. — Маргит снова улыбнулась. — Странно, что прочно стоящий на родной земле человек испытывал ностальгию по чужбине.

— Думаете, он душой стремился туда?

— Он любил солнце. Говорил даже, что летом живет вдвойне. Но не думаю, чтобы он туда стремился. Зачем бы ему тогда исчезать? У него есть заграничный паспорт, и он в любой момент мог уехать в Австрию, а оттуда — куда только захочешь.

— Да, это действительно странно. — Поколебавшись немного, Тоот спросил: — А скажите, Маргит, почему вы не выбросили этот плакат?

На лице Варгане появилось насмешливое выражение.

— Потому что, если мой муж все же объявится, это будет ему неприятно. А потом, если бы я выбросила этот плакат, это означало бы, что я з н а ю, что он не вернется. Не правда ли?

— Но тот факт, что вы сохранили его, может быть и свидетельством вашей хитрости. Как вы смотрите на такой оборот дела?

— Ну а вы что думаете обо мне?

Тоот рассмеялся.

— Ничего. И могу еще сказать, что я пока ничего не знаю. — Капитан направился к выходу. — Благодарю вас за терпение.

Маргит снова протянула ему руку.

— Я не задерживаю вас, потому что скоро пойду за детьми. Надеюсь, мы еще встретимся.

— Вполне возможно. Во всяком случае, если вам что-то придет в голову, оставьте мне записочку в мереслекской гостинице. Я там живу.

— Договорились. Моя школа буквально метрах в двухстах от нее.

Тоот стал спускаться по лестнице, когда Варгане вдогонку спросила:

— А вы не хотите заглянуть к Беле Надю? Сегодня он еще здесь. Я встретила его утром.

Поколебавшись немного, Тоот решил последовать ее совету.

Ворота были открыты, капитан вошел во двор и постучал в дверь дома. Она была не заперта, Тоот толкнул ее и оказался в маленькой передней, из которой вели две двери. Он наугад вошел в одну из них — она привела в кухню с выбеленными стенами и каменным полом. Кухня была пуста, на столе лежала груда вымытой посуды. Из кухни дверь вела в комнату. Тоот вошел и увидел, что перед телевизором, на экране которого подобно резиновым мячикам прыгали две маленькие фигурки, отчаянно колотя друг друга, сидели двое мужчин. Оба сразу повернулись в сторону вошедшего. Одним из них был Бела Надь. Второго Тоот никогда не видел.

— Приветствую вас, — поздоровался Надь. — Присаживайтесь. — Потом показал рукой на второго мужчину, проговорил: — А это… — он запнулся, как бы подыскивая слова, — это… мой друг Ласло фон Сабо.

Тоот чуть было не расхохотался, но, взглянув на обладателя такой странной фамилии, постарался подавить смех.

— Честь имею представиться — Ласло фон Сабо, — произнес незнакомец, вставая и протягивая руку.

Он был чуть выше среднего роста, но обладал фигурой с явно избыточным весом: весил он, наверное, около девяноста кило. Толстые конечности, широкие плечи, а протянутая ладонь, казалось, была вырублена из дерева. Коротко остриженные густые темные волосы плотно прикрывали его круглый череп, лицо его было каким-то угловатым: крупный квадратный подбородок, широкий короткий нос, цепкие, далеко посаженные друг от друга светло-карие глаза, отливающие холодным блеском, несмотря на то, что узкогубый рот растянулся в улыбке. Тоот также представился.

— Вы не венгерский гражданин? — спросил он.

— Я австриец. Венгр по происхождению. Но поскольку по профессии я — шофер на зарубежных перевозках, то часто бываю здесь.

— Тогда вы, конечно, знакомы с Шандором Варгой?

Мужчина равнодушно кивнул.

— Да. Я обычно привозил ему любимое им виски и косметику, думаю, его жене.

Он говорил однотонным голосом, как-то бесцветно; его иностранный акцент, если специально не вслушиваться, вполне можно было и не заметить. Тоот несколько удивился, что фон Сабо, хотя и понимал, что имеет дело с сотрудником полиции, видимо, совершенно не придавал этому значения.

— Вы хорошо знали Шандора Варгу?

— Не сказал бы. Я езжу в этом направлении только последние два года, и то транзитом. Так что встречался я с ним раз в полтора-два месяца.

— Что вам известно о нем?

— Ничего.

Это слово прозвучало в устах фон Сабо столь решительно, что у Тоота отпало желание спрашивать дальше. Он вдруг почувствовал себя очень усталым: на длившуюся в течение полутора суток безостановочную «гонку по следу» ушел весь резерв его сил.

Фон Сабо уже не стал садиться, а повернувшись к Беле Надю, сказал:

— Так я справлюсь насчет этих вещей.

Бела Надь согласно кивнул, потом спросил:

— А ты не хочешь посмотреть схватки полутяжеловесов?

Гость пренебрежительно покачал головой.

— Этот петушиный бой меня не интересует. Если бы мне пришлось сейчас надеть перчатки, я бы любого из этих молодчиков уложил еще в третьем раунде. Слабаки!

— Вы были боксером? — спросил Тоот с пробудившимся интересом.

— Да. Профессионалом. Боксировал по десять-пятнадцать раундов.

— И как, успешно?

— У меня на счету семнадцать матчей. Четырнадцать я выиграл нокаутом и три — по очкам. Потом я оставил бокс, хотя как раз стали поговаривать, что я мог бы выступить на первенстве Европы.

— И почему же вы бросили бокс?

— На одном глазу было сорвано веко. Пришлось подшивать. Я решил, что лучше буду иметь меньше денег, но зато буду зрячим.

— И теперь вы мало зарабатываете?

Фон Сабо хмыкнул:

— Для вас это было бы много, а для меня маловато. Ну, до свидания, — бросил он, кивнув головой, и направился к двери. Надь последовал за ним.

Тоот в течение нескольких минут посидел перед телевизором и не заметил, как заснул. Очнулся он от того, что Бела Надь тряс его за плечо.

— Что с вами?

Тоот протер глаза.

— Ничего, просто устал. С момента нашей вчерашней встречи случилась парочка событий.

И он вкратце рассказал о случившемся с ним за эти полтора дня.

— Одно, во всяком случае, совершенно ясно: что-то очень искали в домике-давильне Варги, и кому-то очень не нравится, что розыск Шандора продолжается. Каково ваше мнение обо всем этом?

— Не знаю, — ответил Надь, покачав головой. — Но боюсь, тут готовятся весьма неприятные вещи. Не нравится мне этот тип с ножом. Исчезновение Шани — это вроде бы в порядке вещей, и все должно бы утихнуть. Но почему-то вдруг всё разбудоражилось? Может быть, из-за вас?

— Возможно. А скажите, вам знаком некий Янош Мачаи? Он живет один на Тёрёкварском холме.

Бела Надь удивился.

— Конечно, знаю. Он в детстве был моим хорошим приятелем. И не только моим, но и Шандора. Видите ли, мы все трое — уроженцы одной местности, и, когда были совсем еще огольцами, нас водой нельзя было разлить. Как это обычно бывает. Но я давно уже его не видел. С тех пор, как он спятил, только один раз.

— Спятил?!

— А как еще вы назовете то, как он себя ведет? Два месяца тому назад я встретился с ним в Мереслеке в универмаге…

— Во вторник.

— Откуда вы знаете? — Бела Надь был заметно удивлен.

— Я много чего знаю.

— Я его радостно поприветствовал, а он стоит как истукан. Пытался поговорить с ним, но это не очень получилось. На прощание я сказал ему, что как-нибудь загляну. Мачаи мне в ответ, мол, он не претендует на это. Ну, и черт с ним! Тоже мне — цивилизованные люди, долго не видевшие друг друга, на прощание обмениваются такими любезностями?!

— Этот фон Сабо привозил Варге только такие мелочи, о которых говорил?

— Не думаю. Полагаю, что там было все — от электрической бритвы до мотора к автомобилю. Но доказать это никто никогда не сможет.

— А я и не собираюсь. Сами по себе партнеры Варги по коммерческим сделкам меня не интересуют.

Бела Надь поднялся с кресла и выключил телевизор.

— Не сердитесь, но я должен собираться: мой поезд уходит через полтора часа.

Тоот понял намек и тоже встал.

10

В начале четвертого Тоот мчался в сторону Мереслека по шоссе между горой Верешхедь и холмами Беркеч. Стояла отличная для осени погода, и Тоота охватило какое-то особое настроение — уверенность, что зимы в этом году вовсе не будет. Через несколько километров дорога сузилась и побежала между горой Верешхедь и самым южным из холмов, образующих гряду Беркеч, которая по мере приближения автомобиля меняла окраску: из бледно-голубой превратилась в желто-красноватую. Первым шел Солдатский холм со старой шахтой, обозначенной темной стеной отработанной породы, чуть дальше Свиной хрящ с щетинистым темным леском, далее располагалась Малая игла, также поросшая лесом и густым кустарником, она имела пирамидальную форму, следом — Ястребиное гнездо с лысой вершиной. За ними множество других холмов, перечислить которые, как считают местные жители, не хватило бы нескольких десятков лет.

В город он въехал по юсогскому шоссе. Добрался до центра, расспросил дорогу, потом повернул обратно. В Мереслеке, как и в других небольших венгерских городах, старое и новое перемешивалось весьма неожиданно. Старые здания обветшали, а новые, монстры из стекла и бетона в провинциальном стиле, не вписывались ни в архитектурный облик города, ни в окружающую природу. Улица, которую искал Тоот, шла перпендикулярно главному проспекту. Тротуар ее был выложен плитами, а проезжую часть, мощенную булыжником и давно не мытую дождем, покрывал серый слой пыли. Тоот решил не испытывать прочности рессор своей машины, вылез и пошел пешком. Одноэтажные домики были выкрашены в желтый, белый, зеленый и даже лиловый цвета. На фасаде одного из них виднелась вывеска ремесленника, перед фамилией проступило закрашенное после 1945 года слово «витязь».[10] Проходя мимо одного из домов, Тоот заглянул в открытое окно. В комнате на земляном полу клевали зерно куры и петух. Заметив Тоота, птицы в ужасе закудахтали и разлетелись в разные стороны. Нужный ему дом был в лучшем по сравнению с другими состоянии: стены только что побелены, на окнах красные кружевные занавески, на подоконниках — цветочные горшки, на крыше новая черепица. Тоот заглянул за штакетник. Темноволосая коренастая женщина на дворе выбивала одежду. «Видно, ему нравился такой тип», — подумал Тоот и окликнул хозяйку.

— Добрый день. Я хотел бы поговорить с Фекете Ласлоне.

— Это я, — произнесла женщина, повернувшись к Тооту, и приветливо улыбнулась. — Наконец-то вовремя появились. Ну, входите же. Чего ждете?!

Тоот открыл калитку.

— А где инструменты?

— Я из полиции. Мы с собой инструменты не носим.

По круглому широкому лицу женщины быстро пробежало облачко испуга. Но вскоре лицо ее вновь прояснилось.

— Ну, что же. Я, правда, слесаря ждала. Садитесь, я вас сейчас чем-нибудь угощу.

Тоот уселся за гладко обструганный деревянный стол, расположенный под кустом орешника. Женщина вышла из дома с зеленой бутылкой и двумя рюмками. По их размерам капитан понял: ему предложат вино. Однако в бутылке оказалась палинка. Женщина наполнила рюмки на три четверти и чокнулась, едва дотронувшись краешком своей рюмки до рюмки гостя.

— Ваше здоровье. Это надо залпом пить.

— И до дна, — пробормотал Тоот, поднося ко рту рюмку сомнительной чистоты.

Женщина привычным движением опрокинула рюмку, выпив содержимое одним глотком, и лишь потом заметила, что гость едва пригубил зелье. Поначалу она было разозлилась, но тут же успокоилась и глупо ухмыльнулась.

— Черт вас подери! Здорово вы меня облапошили.

— Я за рулем.

— Меня всегда мужики за нос водят. Не знаю, почему?

— Вероятно, потому, что вы им слишком доверяете.

— Муж меня тоже обманул. Перед женитьбой хвастал, что первый ходок в округе… А я поверила, из-за этого за него и пошла.

Женщина придвинулась к Тооту, ее черные большие глаза слегка косили. Она захихикала.

— Трактор у него все хозяйство отшиб. По крайней мере, он так утверждает. Вообще-то он — дубина порядочная. А я как-никак гимназию закончила.

Тут она с подозрением взглянула на Тоота.

— Ну, а что вам от меня надо? Если вы думаете, что со мной…

— Ни в коем случае. Когда в последний раз вы видели Шандора Варгу?

— Летом.

— В каких вы были с ним отношениях?

Тоот видел: женщина изо всех сил старается не поддаться действию алкоголя, видимо, эта рюмка была не первой за день. Она глуповато улыбнулась.

— В хороших… отношениях.

— У вас была связь с ним?

— Ну, да…

— Итак, он был вашим любовником?

Глаза женщины заблестели.

— Он утверждал, что я очень чувственна.

Тоот непроизвольно проглотил слюну.

— Муж знает?

— Нет. Муж ни о чем не догадывается. После работы он торопится прямиком в кабак, домой возвращается пьяный, сразу спать заваливается. А мной пренебрегает.

— А каковы были планы Варги в отношении вас?

— Собирался на мне жениться. Он все повторял…

— Не будь у него детишек, которых он обожает, он бы давным-давно развелся и женился?

— Ага. Он, наверное, и вам рассказывал? Упоминал обо мне?

На глазах у Фекетене навернулись слезы. Она несколько раз всхлипнула, потом тыльной стороной ладони вытерла нос.

— Разумеется. Но вы слышали, что он исчез?

— Конечно. Я его пыталась по телефону разыскать, звонила на работу, а там сказали, что он не появляется несколько недель, и никто не знает, где он.

— Деньги он у вас держал?

Женщина склонила голову набок и стала вдруг похожа на удивленную черную ворону на свежевспаханном поле.

— Какие деньги?

Тоот повысил голос.

— Не стройте дурочку. Это вам дорого может обойтись! Вы работаете в бюро путешествий. Думаете, почему такой тертый калач, как Варга, терся около сорокалетней… — Тоот хотел сказать «развалины», но воздержался, — женщины? Я могу ответить. Из-за валюты, которую с вашей помощью можно получить. Сколько ему требовалось каждый месяц?

Фекетене плотно сжала свои мясистые губы. Стало слышно ее тяжелое, хриплое дыхание.

— Что вы себе позволяете?!

Тоот тихо продолжил:

— Послушайте, Фекетене! Давайте договоримся. Я — один, протокол не веду. Следовательно, ваши слова нигде не фиксируются. Судя по всему, дело, которое я расследую, связано с убийством, деньги меня интересуют лишь как мотив преступления. Сколько вы ему достали?

— Если скажу, оставите меня в покое?

— Да.

— Доказать все равно ничего не сможете. Попробуете меня привлечь, я от своих слов откажусь. Учтите!

— Учту. Но привлекать вас не собираюсь. Никто никогда ничего не узнает.

— В месяц я ему доставала по сто пятьдесят — двести долларов. Обычно около ста пятидесяти.

— Сколько лет вы поддерживали с ним связь?

— Шесть.

— Денежки немалые.

— Помните, следов вам не найти.

— Поймите, меня это не волнует. Вы не знаете, для чего Варге требовались такие деньги? Куда он мог деться?

— Меня деньги не интересовали, только любовь. Но и Шани деньги не очень-то трогали. Можете мне поверить. Для него они… были чем-то… второстепенным… не верите?

— Почему же, верю.

— Шани много раз говорил: «Любовь моя, главное в жизни — это чувства. Деньги нужны только для того, чтобы создать необходимые материальные условия для счастья. Как только я соберу необходимую сумму, чтобы купить семье хорошую квартиру в Пеште, где они не так сильно будут во мне нуждаться, мы займемся устройством нашего гнездышка».

— Понятно, поэтому вы ему и помогали. Но что он делал с деньгами? Вероятно, у него были какие-то темные делишки?

— Я уже сказала, меня это совершенно не интересовало.

— А я вам вполне серьезно заявляю, что у меня есть желание покопаться в вашем саду. Готов биться об заклад, что кое-что обнаружится.

Лицо женщины стало серо-зеленым.

— В с-саду?.. А что соседи скажут?

Тоот небрежно махнул рукой.

— Ерунда. Валюту вы, вероятно, покупали за большие деньги. А знаете ли вы, откуда Варга брал эти форинты? Ведь его зарплаты на покупку долларов явно не хватило бы.

— Он очень усердно работал. Вкалывал. Не щадил себя. Между прочим, и в любви — тоже!

— Ясно. И теперь вы поэтому пьете?

— Моя жизнь теперь ничего не значит! С идиотом-мужем?! Вы считаете, что жизнь может иметь для меня какой-нибудь смысл?

— Варга никогда бы не женился на вас, он просто обманывал вас, используя в своих интересах.

Женщина протянула было дрожащую руку к бутылке, но, бросив взгляд на рюмку гостя, быстро схватила ее и опрокинула.

— И вы это точно знаете, именно вы! Вы что, свечку держали, когда он мне об этом говорил?! Вы думаете, что мужчина способен несколько лет жить с женщиной, к которой он не испытывает физического влечения? Никакие деньги не помогут, даже такие, как у Рокфеллера.

Тоот поднялся.

— Благодарю за помощь. Последний вопрос. Как вы думаете, кто был основным компаньоном Варги в его, так сказать, неофициальных делах? Я у вас спрашиваю, потому что его жена не знает. Но теперь я уверен, что перед вами он был склонен… э-э… в большей степени открывать душу.

Эта грубая лесть привела к нужному результату. Фекетене впервые за весь разговор расплылась в улыбке.

— Ну, один — это Шебештен Селеш, он работает в рыбхозяйстве. Но самый главный — его подчиненный Йошка Флейшман.

— А где он живет?

— В лесопарке на горе Верешхедь. Напротив холма Шювегеш. Знаете, где давильня Шани. Мы там провели столько счастливых часов…

— Еще раз спасибо. Вы можете рассчитывать на меня. Я умею молчать.

Женщина строптиво вскинула голову.

— Мне от вас ничего не надо. Главное, чтобы вы язык держали за зубами. Никому ни о чем ни слова, я все буду отрицать, учтите.

Тут голос у нее неожиданно сорвался.

— Вы считаете, что он погиб?

Тоот покачал головой.

— Точно не знаю. Но вряд ли можно рассчитывать на благополучный конец этой истории.

Женщина уронила голову на стол и зарыдала. Тоот бросил на нее задумчивый взгляд и двинулся к выходу. Он уже вышел за калитку, когда услышал визгливый крик:

— Пропадите вы все пропадом, подлые легавые! Ходите тут и вынюхиваете!

Тоот улыбнулся и, даже не оглянувшись, двинулся дальше. Не успел он пройти и десяти шагов, как танкоподобный верзила загородил ему дорогу. Это был плотного сложения мужчина с длинным носом и маленькими свиными глазками, в которых отражалась подозрительность и ревность, свойственные таким вот пьянчугам. Тоот попытался обойти его, но мужчина упорно не желал его пропускать.

— Зачем вы заходили к моей жене?

— Я — слесарь.

Мужчина некоторое время колебался.

— Я сам все сделаю, — нерешительно выговорил наконец громила и положил руку на плечо Тооту. — Отремонтировали?

— Нет… я пока только причину установил.

— Ну, и что же теперь будет?

— Из конторы кого-нибудь пришлют, он все исправит.

— Исправит или отремонтирует по-настоящему?

Тоот чувствовал себя все более неуютно в своем «маскарадном костюме».

— Отремонтирует как следует.

Уже сидя в машине, Тоот задумчиво потер лоб, потом достал записную книжку и отыскал адрес Селеша. Директор рыбхозяйства, как и следовало ожидать, жил в Парк-городе. Это был квартал особняков и вилл, расположенный на двух холмах и в долине между ними. Небольшие одноэтажные дома с отличными садами стояли близко друг от друга. Хотя комфортабельная квартира в современном большом микрорайоне удобнее, чем эти дома, построенные в тридцатые годы для тогдашних чиновников, однако жить в Парк-городе Мереслека всегда считалось престижным.

Шебештену Селешу принадлежал единственный новый дом на всей улице. Его строительство приближалось к концу, хотя во дворе еще царил безнадежный хаос: леса, бочки с раствором, ведра с известью и отработавшая свое бетономешалка. Входная дверь была нараспашку, и Тоот, войдя в дом, вздрогнул… Он увидел такой же разгром, с каким ему уже пришлось встретиться в доме Шандора Варги в Беркече: опрокинутый стол, перевернутые стулья, распахнутый шкаф, одежда, разбросанная по всему полу. Капитан почувствовал, как напряглись все его мышцы, он до боли прикусил губу.

Резким движением Тоот распахнул дверь в соседнюю комнату.

Там не было никого, кто мог бы на него напасть. Во всяком случае, сам Шебештен Селеш этого сделать никак не мог. Он лежал на боку в большом кресле, тупо уставившись на капитана. Вокруг глубокой раны на шее запеклась кровь, и на белоснежной рубашке покойного образовался причудливый, созданный каким-то безумным модельером, пурпурный галстук. Тоот попятился и тотчас же выбежал из дома, поспешно миновал двор и сел в машину.

Обескураженный увиденным, он погрузился в раздумья, что теперь предпринять, хотя знал, что обязан сообщить о случившемся в полицию. Однако ему не очень хотелось делать это, ведь потом он уже не сможет действовать неофициально. В конце концов дилемму эту помог ему решить почтальон. Размахивая телеграммой, он уверенным шагом направился прямо в дом и спустя минуту, дико вопя, выскочил наружу. Тоот завел мотор, машина тронулась, улица быстро наполнялась людьми, на Тоота никто не обратил ни малейшего внимания.

Когда он вернулся в центр города, то почувствовал странную боль в желудке. Он никак не мог решить, голод ли это или реакция организма на то, что он увидел несколько минут назад. На стеклянной витрине ресторанчика большими белыми буквами было выведено: «Хот Догз».[11] Еще через несколько минут Тоот уже сосредоточенно пережевывал холодную сосиску, спрятанную внутри промасленного и довольно черствого рогалика.

11

Кафе «Голубой цветок» относилось к числу таких развлекательных заведений, где темный пол и вычурные обои претендуют на некую аристократичность, а продымленный полумрак создает атмосферу интимности. Как обычно в подобных второразрядных заведениях, публика была самой разной: молодые влюбленные с увлечением следили за графологической экспертизой, которую проводил за двадцать форинтов странствующий «специалист по почерку», обнаруживая все новые и новые подробности их прошлого и будущего. На небольшом диванчике, рассчитанном на двух человек, ютилась недавно сошедшаяся пара уже немолодых людей; будучи весьма крупного телосложения, они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и нерешительно и неловко обнимались.

Трое молодых людей нагнулись над столиком, уставленным пустыми пивными бутылками — они не позволяли убирать их, чтобы каждый вошедший видел, на что они способны. Был здесь и неизбежный одинокий пьяница, он сидел с глупой ухмылкой и через определенные интервалы начинал что-то бормотать, разговаривая сам с собой.

Тоот уселся за угловой столик и заказал лимонад. Его дама опоздала на десять минут. Она выглядела элегантнее и привлекательнее по сравнению с тем, какой была у себя в конторе, но, может быть, и полумрак, царивший в кафе, создавал эту иллюзию. На ней была голубовато-серая юбка и черный жакет мужского покроя, Тоот никак не мог запомнить, как он называется. Под жакетом виднелась белоснежная блузка, на воротничке которой лежали густые рыжие локоны.

— Вам уже говорили, что вы прекрасны? — начал Тоот довольно игриво.

Ответом послужил такой напевный смех, словно его спутница читала ноты. Она грациозно скользнула на диванчик напротив капитана, не заметив того, что Тоот подвинулся, освободив для нее место рядом с собой.

— Разумеется, говорили. После таких слов, как правило, сразу начинают предъявлять определенные требования.

— Но я совершенно серьезно.

— Очень мило. Но на вашем месте я бы не касалась этой темы. У нас с вами не свидание, а деловая встреча и серьезный разговор.

— А вам он для чего?

— Я наконец-то смогу выговориться.

— Вам надоела ваша работа?

— Я уже заявление подала, в конце месяца ухожу. Собираюсь замуж за врача из Будапешта. И уезжаю отсюда.

— Меня прежде всего интересует Шандор Варга. Вы были с ним знакомы?

Рыжеволосая спутница Тоота улыбнулась.

— С Шани? Ну, конечно.

— Ваше мнение о нем?

— Самый приятный мужчина из всех, кого я знаю. Когда он входил ко мне, то смотрел на меня своими карими собачьими глазами, словно преданный пес на хозяйку. Казалось, вот-вот хвостом завиляет.

— Почему вы так думаете?

— Он был влюблен в меня, женщина всегда это чувствует. Но меня не очень волнуют мужчины ростом в сто шестьдесят пять сантиметров, с головой-дыней и с кривыми ногами. И даже тогда, когда я испытываю к ним симпатию. Мне в нем импонировало то, что он понимал, что у него никаких шансов нет, и тем не менее был очень вежлив, мил, все время говорил комплименты. Ведь большинство мужчин, почувствовав, что им не светит, тут же начинают относиться с пренебрежением, какая бы красавица ни была.

Тоот слушал хмуро, плотно сжав губы.

— Почему бы вам не пойти преподавать в мужскую гимназию? У вас сразу же появилось бы три десятка воздыхателей.

— Не забывайте, теперь классы смешанные. К тому же одной любовью не проживешь.

— Во всяком случае, платонической — это уж точно.

Собеседница перестала улыбаться и с подозрением уставилась на Тоота, который тут же заметил, как посуровел ее взгляд, в нем теперь появились льдинки отчуждения.

— Таким образом со мной не следует говорить. Так мы далеко не продвинемся.

— Простите, я пошутил.

— Шутка неудачная.

— Знаете анекдот: приходит карлик к врачу и…

— Не будьте пошляком.

Тоот развел руками.

— Я пытался выступить в роли рубахи-парня.

— Вам это не удалось. Давайте начистоту, что вы от меня хотите?

— Каково было положение Варги?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду расстановку сил.

— Ему наступал конец.

— Как так?

— Как вы слышали. Потерпела фиаско вся группа, в которой он занимал довольно видное место. Она когда-то стояла ближе к руководству. Разве вы не обратили внимания, как открыто говорил о наших внутренних проблемах товарищ Цетеньи?

— Обратил. Новая метла чисто метет.

— Конечно. Но видели бы вы его предшественника! Мягко говоря, он был прямой противоположностью нынешнего босса. Ну а яблоки, как известно, от яблони далеко не падают. Поэтому стоило появиться новому шефу, как дружки прежнего полетели один за другим.

— Ну, тогда и вы…

— Вы хотите услышать, что и мое положение пошатнулось? Это так, более того, если бы я не выходила замуж, то на следующей неделе меня просто-напросто уволили бы. Мне все равно не удастся доказать, что я в свое время была не согласна с методами, которыми действовал товарищ Д.; нового шефа это совершенно не интересует, и он, вообще-то, прав. Подчиненных всегда отождествляют с их руководителями. Ну, и когда с пирамиды падает верхушка, постепенно рушится все — до самого мелкого чиновника, до шофера персоналки. Здорово, не правда ли?

— Я бы скорее назвал это естественным. Из физики известно, что только тела с большой массой способны увлекать за собой другие. Судя по всему, с людьми — точно так же. Если человек не обладает общественным весом, его падение никто не замечает.

— Наверное, вы правы. Как вы до этого додумались?

— Да уж, во всяком случае, не из книг знаю.

— Я сразу так и подумала.

— У меня к вам еще один вопрос. Кто лучшие друзья Шандора Варги?

— Понятия не имею.

— То есть как? Я считал, что вы знаете обо всем, что происходило здесь в последнее время.

— Вы намеренно льстите мне? В расчете на мое тщеславие?

Тоот улыбнулся.

— Вообще-то да. Но ведь должны же существовать люди, с которыми он был в добрых отношениях?

— Именно в этом и собака зарыта. Таких людей было слишком много. Он дружил со всеми.

Тоот на мгновение задумался.

— Теперь понимаю. Дружил со всеми, следовательно, ни с кем.

— Именно так.

— Ну, а кто же все-таки погорел и на чем?

— Второй человек в области, товарищ Д. Вот уже полгода, как в обком прибыл новый первый секретарь, полный… э-э… новых принципиальных идей, мыслей. Вы сами видели. А эти несчастные решили, что все пойдет по-прежнему. Под началом товарища Д. работало человек восемь-десять таких, как Шандор Варга. И каждый месяц от них прибывал грузовик, полный даров. Не думайте, что товарищ Д. отсылал эти презенты обратно. Если привозили несколько ящиков вина, то ни одна бутылка не возвращалась.

— Что же он делал с этими подарками?

В это мгновение около их столика остановилась официантка.

— Что будем пить? — прервал сам себя Тоот.

— Рюмку коньяка. Что он делал с подарками? Часть шофер к нему домой отвозил, остальное продавал. У него были знакомые директора магазинов, которые с удовольствием подобный товар принимали, платили ему неплохие деньги.

— Варга тоже делал подношения?

— Разумеется. Но в последнее время положение товарища Д. заметно пошатнулось. Однажды, дело было в начале лета, он вызвал к себе Шани. Меня, правда, в комнате не было, но дело в том, что, хотя дверь и обита, мне все равно слышно почти каждое слово. Не то, чтобы я специально…

— Конечно, конечно. И что же тогда произошло?

— Он предложил Шани возглавить один большой кооператив. Тот ответил, что ему надо подумать, с женой посоветоваться. Но это прозвучало как отказ. Шеф тогда странно распалился. «Я думал, ты умный мужик!» — Он прямо-таки орал.

— Почему он так настаивал?

— Вероятно, хотел и на этом месте иметь своего человека. Он просто тогда еще не осознал, что все уже пустой номер, что скоро приедет новый шеф.

— Таким образом, отказ Варги принять новое назначение товарищ Д. воспринял как личную обиду?

— Ну, я бы не сказала. Скорее это его поразило. Товарищ Д. относился к людям в зависимости от того, насколько они полезны ему. А Шани уже перестал быть выгодным, поэтому товарищ Д. и охладел к нему. Но трагедия в том, что для нового босса Шани все равно остался человеком, связанным с прежним руководством, которое себя скомпрометировало.

— Выходит, он при всех обстоятельствах проигрывал?

— Да.

Они немного помолчали. А когда официантка поставила перед ними рюмки с коньяком, секретарша своими длинными красивыми пальцами, изящным жестом сразу же взяла одну из них.

— Насколько я знаю, Варга состоял в обществе охотников?

— Верно. Дело в том, что это было полезно для карьеры.

— То есть как?

Собеседница Тоота улыбнулась. У нее были чудесные белые зубы, правильной формы, за исключением двух верхних передних, слегка, но очень мило искривленных.

— Неудивительно, что вы не поняли. Для этого надо знать всю ситуацию в целом. По крайней мере, какой она была еще несколько месяцев тому назад. Наш бывший был симпатичным маленьким человечком, но состарился, сильно сдал, и второй делал с ним все, что хотел. Все бразды держал в своих руках. Второй был страстным охотником. Ну, и на охоту приглашал только тех, к кому хорошо относился и кого ценил.

— Значит, каждая охота показывала расстановку сил, то есть была своего рода барометром отношений?

— Совершенно верно.

— Хорошо бы кое с кем из этих людей поговорить о Варге.

— И не надейтесь. Они все сейчас страшно испуганы.

Тоот почесал в затылке.

— А вы знаете, когда исчез Варга? — спросила его собеседница.

— В первой половине августа. В это время происходило что-нибудь экстраординарное?

— Тогда все время происходили необычные вещи. Начиная с того времени, как наш первый ушел на пенсию и прибыл новый. С того самого дня все стало по-другому. Каждый день приносил что-то повое. Мне даже кажется, что так и дальше будет.

— Вы жалеете о старых добрых временах?

— Мне все равно. Посмотрим, как долго новая метла будет чисто мести. Хотя я, собственно говоря, этого уже и не узнаю.

— Меня интересует это общество охотников, потому что во время охоты мог ведь произойти и несчастный случай. Предположим, кто-то спьяну вместо кабана подстрелил своего приятеля, разумеется, по ошибке… Потом все перепугались, никому не хотелось расхлебывать, и они спрятали труп. Ведь можно же представить подобную историю?

— Нет, эти погоревшие совсем на другом деятели сейчас бы не рискнули на такое пойти. Они бы попытались все объяснить простым несчастным случаем, чтобы никому не навредить. Дескать, никто ни в чем не виноват.

— Наверное, вы правы. Но одну важную вещь я все-таки у вас узнал: положение Варги в высших сферах было совсем не таким уж прочным, как полагали многие его приятели. Его позиции и здесь, и дома в последнее время заметно пошатнулись… Видимо, и на работе тоже; рано или поздно та женщина, Демене, подставила бы его. Странно, но все эти дела указывают на одно и то же…

— Я не понимаю.

— Это не так важно. Вы просто не читаете детективных романов.

— А вот и нет. Как раз сейчас один прочитала. Об одном частном сыщике в Америке. Там рассказывается о множестве бюрократических рогаток, с которыми ему приходится сталкиваться в работе. Я подумала, возможно ли у нас такое, смог бы герой того романа чего-нибудь добиться в Венгрии?

— А сами вы как думаете?

— Мне кажется, он немногого бы добился. Даже начальник среднего калибра, у которого рыльце в пушку, имеет возможность такую крепостную стену возвести из друзей, приятелей, людей, ему чемлибо обязанных, что до него и не доберешься. Даже полиция и та будет вынуждена ходить вокруг да около и не связываться с ним. Его можно убрать только по указанию сверху, как было у нас. Причем я вовсе об этом не жалею, честно вам могу сказать. Я по горло сыта всем, что здесь творилось.

Тоот усмехнулся.

— А вы часом не анархистка немного?

Тут настала очередь смеяться секретарше.

— У меня был один поклонник… очень порядочный, умный парень. Он утверждал, что если у тебя рыжие волосы и ты — левша, то явно склонен к анархизму. Но хотя я обладаю и тем и другим признаками, мне все же кажется: он ошибался. Если речь заходит о чем-то серьезном, я — за порядок и безопасность, и за хорошие материальные условия жизни… Даже если…

Они проговорили еще несколько минут. Тоот предложил подвезти свою даму до дома, но оказалось, что у нее тоже машина. Когда они вышли из кафе, накрапывал дождь, в воздухе висел туман. Попрощавшись, они разошлись по машинам и разъехались в разные стороны.

12

Было уже почти одиннадцать часов, когда Тоот вернулся «домой», в гостиницу в Мереслеке. Открыв дверь, он заметил на полу листок бумаги. Тоот тут же поднял его и принялся читать: «Заходил к тебе в половине девятого. Кое-что произошло, и потому счел необходимым поговорить с тобой. Могу сообщить что-то весьма важное. Вечером меня не будет дома, но завтра днем на работе или вечером — на квартире ты меня застанешь. Элек». Тоот немного постоял на пороге номера, прикидывая, может, попытаться еще сегодня разыскать Фенеша. Но усталость взяла верх; он решил принять ванну, хотя чувствовал, что нет сил даже на это.

Утром погода улучшилась. Осенний туман уже поднялся из низин, и Тооту не приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть дорогу. Он уже был далеко за границей области, когда поднялось солнце, и разноцветные вершины высоких гор яркими мазками проступили на фоне голубого неба. Городок оказался симпатичным. Довольно крутые улицы сбегали с холмов, большинство зданий было построено в стиле модерн начала века, городок был похож на средиземноморские поселки, которые Тоот видел на открытках еще ребенком, не хватало только порта с лесом мачт, ну, конечно, и моря. Над городком нависали огромные массивы гор, на их склонах виднелись красивые белокаменные виллы, которые свидетельствовали о благополучии их владельцев.

Тоот вынул карту и прикинул, что минут через двадцать он должен быть у цели, но благодаря узким улочкам со множеством поворотов ему пришлось затратить вдвое больше времени. В деревне ему не пришлось никого расспрашивать, колокольня издалека указывала ему путь. Здание прихода было выстроено в стиле крестьянского барокко, оно располагалось чуть в стороне от церкви, хотя обычно здания эти бывают соединены. Между церковью и приходом был двор с дикими каштанами. Тоот постучал в дверь, потом нажал на грубую металлическую ручку. У плиты хлопотала полная женщина с добродушным лицом.

— Вам кого?

— Господина священника.

— Проходите вон туда, он у себя в комнате.

Тоот пересек кухню, прошел через другую дверь и по длинному коридору со сводчатым потолком двинулся дальше. Здесь было прохладно, как бывает летом в подвале. Шаги капитана гулко отдавались, когда он ступал по рыжеватым каменным плитам пола. Дверь в противоположном конце коридора внезапно распахнулась, и оттуда появился слегка прихрамывающий человек.

— Господин священник… — начал было Тоот.

Человек приблизился.

— Я всего лишь ризничий.

Он был среднего телосложения, коротко остриженный, с аккуратной бородкой, с гладким лицом, в его темно-карих глазах светились ум и доброта. На первый взгляд Тоот дал ему двадцать пять — двадцать шесть лет, но потом он прикинул, что ризничему все-таки скорее около тридцати. Он производил впечатление человека, который не переживал серьезных потрясений, однако взгляд его свидетельствовал о противоположном — это были глаза человека, обладающего большим житейским опытом.

— А где мне найти господина священника? — спросил Тоот.

Ризничий молча показал на дверь.

— Он здесь, готовится к духовному упражнению.

Тоот едва-едва сдержался, чтобы не расхохотаться; «духовное упражнение» почему-то вызвало у него ассоциацию со сложным гимнастическим трюком.

— Заходите, не стесняйтесь. Вы, вероятно, от господина епископа?

Тоот несколько секунд размышлял и решил сказать правду.

— Нет. Я из полиции. Мне надо поговорить с господином священником по поводу исчезновения его двоюродного брата. Я веду расследование этого дела и надеюсь получить у господина священника кое-какую информацию. Кстати, вы сами случайно не были знакомы с Шандором Варгой?

Ризничий с сожалением отрицательно покачал головой.

— Я не так давно здесь работаю, всего-навсего несколько недель. А родственник господина священника, по его словам, исчез месяца два тому назад, — и он с сожалением развел руками.

Тоот решительно шагнул к массивной деревянной двери. Постучал и тут же открыл ее. Он увидел круглоголового седого человека в черной сутане, который смотрел на капитана с удивлением, оторвавшись от чтения книги, в серых добрых глазах священника был немой вопрос, он внимательно изучал посетителя.

— Добрый день, господин священник, — произнес Тоот и тут же объяснил цель своего визита.

— Да, двоюродный брат. Но ведь он…

— Я знаю, что вы не можете слишком много знать об обстоятельствах его исчезновения. Но все же я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста. Садитесь. Что вас интересует?

Тоот внимательно изучал лицо говорившего. Оно было спокойным, ясным, в нем таилось что-то такое, что часто замечаешь в лицах церковнослужителей, но что так трудно передать словами; сказать можно только одно: это было типичное лицо священника. Что придавало ему подобное выражение? Округлость, даже некоторая одутловатость, доброжелательный взгляд, но в то же время и своеобразная уверенность очень странно сочетались в этом лице, озаренном особым блеском глаз, свидетельствующим о высоких духовных устремлениях.

Тоот оглядел комнату со сводчатым потолком, с белыми свежеоштукатуренными стенами. На кровати лежали книги и бумаги, они валялись всюду — на стульях, на полу, на книжных полках; этот очевидный беспорядок свидетельствовал о холостяцком образе жизни владельца.

— Собственно говоря, я хотел бы получить от вас небольшую характеристику Шандора Варги. Что он представляет собой как человек?

Священник улыбнулся, провел рукой по голове, приглаживая волосы, седые, но еще густые, словно у совсем молодого человека.

— Этот вопрос я сам себе неоднократно задавал, но дать определенный ответ так и не смог. Вы знаете, что у Шандора трое детей. Богу было угодно, чтобы двое из них родились на свет нервными, раздражительными, слабенькими. На них природа сэкономила то, чем щедро наделила Шандора. Он — человек практического склада ума, неунывающий оптимист. Но именно поэтому его внутренний мир закрыт для окружающих…

— Как это понимать?

— Вы умеете ходить под парусом?

Тоот в изумлении уставился на собеседника.

— Ну… пару раз приходилось…

— Не думайте, что я сошел с ума. Просто Шандор относится к числу устойчивых «кораблей», которым не страшны бури. Мачта его судна невысока, ну, скажем, шесть-семь метров. Если ветер дует на высоте десяти метров над уровнем моря, то этот корабль не шелохнется, все будут полагать, что на море — штиль.

— Это относится и к степени его религиозности?

— Не только. Это просто общее рассуждение. Подобным людям лучше всего живется на свете… Знаете, в прошлом году на Пасху брат приезжал ко мне на три дня, он вообще любил бывать здесь. В это время заболел один мой помощник, прислуживавший в алтаре, и Шандор попросил разрешения подменить его. Когда служба закончилась, брат подошел ко мне, глаза у него горели, и он заявил: «Карой, знаешь, меня поразил этот мистицизм!» Мистицизм!

— Он был верующим?

— Что вы. Теории, принципы, вера — все это совершенно чуждо таким людям. Я ему говорил: Шандор, тебе повезло, что у тебя такой благодушный нрав, ты стал бы агрессивным чудовищем, если бы был сангвиником. Он расхохотался: «У меня трезвый взгляд на мир, дорогой Карой, ты этого просто-напросто не можешь понять!» Шандору в религии больше всего нравились богато украшенные одеяния, серебряные подсвечники и посуда, старинные книги, латинский текст проповеди, который он знал наизусть, но смысла совершенно не понимал. Ему нравилось все, что блестело и выглядело необычным.

— Вам приходилось спорить с ним?

— Спорить можно лишь с тем, кто осознает разницу между добром и злом и в той или иной степени придерживается либо того, либо другого. А для Шандора злом было то, что было дискомфортно для его естества, а добром — то, что приятно. Можно вести спор с таким человеком? Для него идея или принцип были своего рода красивыми декорациями, которые можно было менять по его вкусу; причем делал он это не из расчета, как обычно поступают мошенники, просто для него они не имели ни малейшего значения.

Тоот выдержал небольшую паузу.

— Если говорить о добром и злом начале в Шандоре, что перевешивает?

— Странный вопрос. Никогда бы не поверил, что его задаст сотрудник полиции, что его может подобное интересовать.

— Мне хотелось бы распознать этого человека, чтобы понять, что могло с ним приключиться.

— Ни рыба ни мясо. Ни белый, ни черный. И все же он был скорее хороший, чем плохой. Вот мое представление о Шандоре. Но удачного будущего я для него не предвижу, если у него вообще существует какая-то перспектива, у бедняги. Я в том смысле, если он еще жив.

— Отчего же ваш прогноз столь мрачен?

— Я знавал подобных людей. Поначалу они щедро одаряют своих друзей, приятелей, окружение — это в молодые годы. А затем дают ровно столько, сколько те должны получить. Ну а следующий шаг — дать как можно меньше, получить как можно больше…

Он развел руками.

— Разумеется, это все лишь слова, на деле никогда невозможно угадать, что из кого получится.

Тоот пытался переварить услышанное. Образ Шандора Варги, который поначалу ему представлялся расплывчатым и туманным, теперь становился все более определенным, отчетливым.

— Господин священник, вероятно, вы не в курсе его дел. Я имею в виду бизнес.

Священник медленно покачал головой.

— Об этом я не знаю ничего. Сюда он приезжал не для того, чтобы говорить об этом, мы никогда ни о каких делах даже не упоминали. Вы понимаете, что меня прежде всего интересуют духовные ценности, а не материальные. Вчера на проповеди я своим прихожанам так и заявил: у вас лучший скот во всей области, а вот о душах своих вы заботитесь мало.

— Души, вероятно, не требуют столько труда и забот?

— В этом вы глубоко заблуждаетесь.

— Господин священник, как вы считаете, ваш двоюродный брат исчез по своей воле? Куда он мог направиться? И почему так поступил?

— Понятия не имею. Хотя я много размышлял по этому поводу.

— Ваш брат чувствовал себя дискомфортно в создавшейся в те дни обстановке?

— Вовсе нет. К тому же он почти в любых условиях чувствовал себя превосходно, но это не означает, что он не мог исчезнуть! Действия подобного человека трудно поддаются вычислению, анализу. Долгие месяцы, годы он самоотверженно вкалывал, работал с бешеной энергией. «Это в тебе немецкая кровь сказывается», — обычно говорил я. И вот в один прекрасный момент он почувствовал, что выдохся, и перестал заниматься и собой, и своим хозяйством. «А теперь во мне польская кровь заговорила», — объяснил он мне. У нас бабушка была полькой. Вообще-то, он хорошо знал людей и в себе отлично разбирался…

Тут святой отец смущенно улыбнулся.

— Может, это уже лишнее… возможно, вам глупостью покажется то, что я скажу, но неплохо, когда у человека по отношению к самому себе сохраняются хотя бы небольшие иллюзии…

Тоот бросил быстрый взгляд на часы. Он подумал, что на сегодня у него намечено еще множество дел.

— А вам не отдавал ваш двоюродный брат на хранение какое-нибудь письмо, бумаги, сверток?

— Нет, ничего.

Тоот поднялся.

— Что ж, я весьма признателен вам, святой отец!

— Не могли бы вы немного задержаться. Вы ведь, вероятно, убежденный марксист?

— Видите ли… — удивленно начал Тоот.

— Мне было бы очень любопытно обсудить с вами несколько абстрактных вопросов. Меня всегда интересовало мнение марксиста, скажем, о любви. Ведь это весьма сложная проблема. Что такое любовь?

— Я — человек дела, практик. Выполняю свою работу, теорией не занимаюсь. Мне надо идти, извините. И путь неблизкий, да и дел у меня масса.

Священник тоже поднялся со своего места, и тут Тоот с удивлением обнаружил, что он очень невысокого роста.

— Увы. Мне было бы интересно узнать ваше мнение. Вы умный, интеллигентный человек. Вы тоже слегка задерганы, неспокойны, ищете то, что, быть может, искать бессмысленно…

— Я просто зарабатываю себе на жизнь…

— Это так, но человек живет не только ради денег. Я понимаю, что на первый взгляд расспрашивать вас о любви было бы бесполезно, поскольку по роду своей деятельности вы сталкиваетесь скорее со злом. Но поверьте, что и в вашей сфере любовь тоже должна как-то проявляться.

— Вы слишком многого ждете от людей, святой отец.

— Если человек не способен на любовь, тогда ради чего ему жить?

Тоот услышал этот вопрос уже в дверях.

— Вы рассуждаете слишком отвлеченно. С чего вы взяли, что это соотношение имеет важное значение?

— Видите, Шандор обычно нечто подобное говорил.

— Мы невольно все время к нему возвращаемся. Кстати, скажите, где бы я мог поговорить с отцом Шандора Варги?

— Боюсь, что это нелегко. Дядюшка Геза уже как лет двадцать эмигрировал на Запад, сейчас он живет где-то в Калифорнии.

— За это время он бывал на родине?

— Конечно. Лет пять-шесть тому назад. Вероятно, на следующий год опять нас навестит. Он объяснял, что чаще не может, некого вместо себя оставить.

— Следовательно, он там удачно устроился?

В ответ Тоот заметил смиренную улыбку.

— Он так считает. У него хозяйство в двести гектаров. Но когда я смотрю ему в глаза, то я в этом далеко не уверен. Но в конечном итоге он выбрал путь, к которому стремился, и, возможно, на его лице я замечал лишь то, что свойственно всем стареющим энергичным людям, которые уже проиграли битву со старостью.

— На вашем лице я ничего подобного не замечаю.

Глаза священника подобрели, он улыбнулся.

— Ко мне время относится по-доброму. Я просто следую за ним, не пытаясь ему противостоять.

13

Окна каменного строения, расположенного на лысой вершине Тёрёкварского холма, ярко вспыхнули, когда их осветили лучи прорвавшегося в просвет между облаками солнца. У подножья холма, где позавчера Тоот беседовал с Мачаи, стоял коричневый «вартбург». Это было такси. Тоот начал размышлять, кто бы это мог приехать в гости к «горному человеку», когда увидел мужчину, который как раз спускался по узкой, труднопроходимой тропинке вниз с холма. Он был хорошо сложен и, несмотря на некоторую полноту, двигался легко и пластично. Когда он подошел поближе, Тоот узнал его, это был Ласло фон Сабо.

— Мы, видно, вращаемся в одном дружеском кругу? — вместо приветствия начал Тоот.

Ласло фон Сабо ухмыльнулся, его зубы были невероятно белыми и правильной формы. Тоот не решился спросить, не искусственные ли они.

— Все мечетесь, разнюхиваете, как ищейка? Такая работенка всего за пять-шесть тысяч форинтов в месяц? Да еще не ровно восемь часов, а гораздо больше…

— Я свою работу люблю. Много путешествую, встречаюсь с интересными людьми. Например, с вами удалось познакомиться.

Мышцы на лице Ласло фон Сабо напряглись; несколько секунд он размышлял, расценивать слова полицейского как насмешку или как комплимент.

— Все паясничаете, — бросил он и направился к автомобилю.

Тоот задумчиво посмотрел ему вслед. Есть люди, от которых можно чего-то добиться любезностью, но существуют и такие, которые реагируют лишь на грубость. Шофер автофургона оказался не восприимчивым ни к первому, ни ко второму.

— По вашему мнению, куда мог деться Шандор Варга?

Ласло фон Сабо повернулся и рассмеялся.

— Вы хотите, чтобы я помогал вам в вашей работе?

— Нет. Просто я подумал, что вы действительно могли бы мне помочь. Вы часто приезжаете сюда, привозите знакомым то-се, а вдруг в один прекрасный день попадете в неприятную историю? И тогда я вам пригожусь.

Было заметно, что Ласло фон Сабо основательно переваривает эту мысль.

— Что бы вам хотелось узнать?

— Не говорил ли Варга о чем-то таком, что могло бы сейчас пролить свет на его исчезновение?

— Нет… хотя, быть может, один раз. Он еще весной спрашивал: возьмусь ли я, если потребуется, вывезти кого-нибудь из Венгрии в своем фургоне?

У Тоота участилось дыхание.

— Он себя имел в виду?

— Нет. Одного приятеля. Но знаете, как это бывает в подобных случаях?

— Как?

— Как у врача… Дескать, господин доктор, у меня есть друг, он уже несколько лет импотент. Что ему делать? А потом выясняется, что этот друг он сам и есть.

— Вы думаете, Варга сам хотел выехать?

— Все может быть.

— Что же вы тогда ответили?

— Что ни за что не возьмусь. Я не такой дурак.

— Он не пытался настаивать, заставить вас?

— Со мной люди ведут себя смирно, не пытаются заставлять.

— Спасибо за помощь, вы дали мне интересные сведения.

Тооту просто повезло, по сути дела, это был первый след, улика, которую оставил Варга. Если только Сабо не выдумал всю эту историю.

При дневном освещении дом Мачаи оказался больше, чем представлял себе Тоот. Во дворе никого не было, но за домом слышался звук пилы. Обойдя строение, Тоот увидел у козел хозяина дома. На нем были одни брюки, на коричневой, сухощавой спине так и играли мускулы. Перед козлами высилась целая гора сухих чурбаков.

— К зиме готовитесь?

Мачаи обернулся и вытер потный лоб тыльной стороной ладони.

— Верно. Придется на это несколько деньков положить. Потом вдоволь колуном поработаю, а потом сложу на просушку. За зиму все до единого полена уйдет.

— А не проще было бы просто повернуть вентиль в газовой плите?

— Ага. Пустить газ. С собой покончить. В городской квартире это рано или поздно с человеком и происходит.

Он нагнулся за бутылкой, приложился к ней, потом вопросительно уставился на капитана.

— Вы, надеюсь, не станете пить?! Вы ведь за рулем!

— Стакан воды выпил бы с удовольствием.

Мачаи отложил пилу, махнул Тооту, чтобы он шел за ним. Они снова обогнули дом и вошли в кухню. Там было приятно и тепло. Над настоящим очагом был укреплен огромный, литров на двадцать, чан, в котором кипела вода.

— Собираетесь принимать ванну?

В темных глазах хозяина зажглись насмешливые огоньки.

— Моюсь я по субботам.

Тоот бросил взгляд на дверь комнаты.

— Я могу посмотреть ваш дом?

Мачаи отрицательно покачал головой.

— Не надо ходить туда, у меня женщина.

— Она очень стеснительна?

— Можно сказать и так.

Он наполнил стакан водой из банки с мерными делениями.

— Как вы сюда добрались? Машину не вижу.

— Меня довезли сюда, если вас это так волнует.

— Кто? Сабо?

Тоот еще раз бросил взгляд на дверь.

— Скажите, вы знакомы с женой Шандора Варги?

Мачаи вздрогнул и в волнении несколько раз провел ладонью по волосам.

— С Маргит? Несколько раз видел. А почему вас это интересует?

— Просто кое-что на ум пришло. Как давно вы с ней знакомы?

— Мы вместе учились в университете. Она была на первом курсе, когда я заканчивал. Потом перешла из политехнического на факультет естественных наук. Я ее с будущим мужем и познакомил. Точнее говоря, с моей помощью Варга познакомился с ней.

— Случалось ей в последние годы наносить вам визиты?

— Очень редко. Иногда заглядывала на автомобиле. Надеюсь, в этом нет ничего предосудительного?

— Конечно, нет. А можно узнать, зачем она к вам наезжала?

— Вспоминали старые добрые времена. У нас много общих воспоминаний, потом мне тоже приятно иной раз с кем-нибудь словом перемолвиться. — Он скривил губы, а потом, глядя Тооту прямо в глаза, продолжил: — Правда, не всегда…

— Вы были в нее влюблены?

— Наверное. В студенческие годы.

— А теперь?

Мачаи засмеялся.

— Вы как ребенок.

Он встал и решительно направился к двери.

— Выходит, для вас исчезновение Варги было на руку?

Мачаи с отвращением посмотрел на Тоота.

— Когда вы мне рубашку вернете?

— Быть может, завтра. У меня не было времени ее выстирать.

— Как следует ее постирайте. Вы ведь ее носили.

— Я вовсе не хочу доставить вам неприятность.

— А что вы хотите? Стать моим другом? У меня нет такого желания.

— Мне только необходимо получить сведения — что вы знаете о Шандоре Варге?

— Я все, что знал, уже рассказал вам.

— Не слышали ли вы, что Варга хотел сбежать за границу?

— Нет. Откуда?

— Фон Сабо сказал, что однажды Варга спросил у него, возьмется ли он его вывезти в Австрию.

— И что же он ответил?

— Отказался.

— И вы ему поверили? Этой глупости?

— Почему же глупости?

— Зачем ему было тайком вывозить Шандора, когда тот преспокойно в любой момент мог выехать официально, с паспортом в руках.

— А вдруг у него возникли какие-то проблемы с властями, о которых вы не знаете? А вдруг он хотел вывезти что-то очень ценное? Мы ведь не знаем, что у него на уме было, а также, какие дела он обделывал. Мне кажется, вы гораздо больше знаете обо всем этом, чем рассказываете.

— А почему вы доверяете этому фон Сабо?

— Мне показалось правдоподобным то, о чем он мне сказал.

— А если он сообщил то, что вы просто хотели услышать?

— То есть как?

— Бы ему что-то пообещали за эти сведения.

Догадливость Мачаи удивила Тоота. Он задумался.

Они вернулись на задний двор, к пиле и козлам. Мачаи снова взял в руки инструмент и приступил к работе. Потом он засунул руку в карман, и оттуда что-то выпало прямо на опилки. Тоот нагнулся и поднял упавший предмет. Это был костяной с длинным лезвием нож. Но самое интересное, что на нем была выжжена монограмма: «В. Ш.», которая никак не совпадала с именем и фамилией его нынешнего владельца. Мачаи посмотрел на Тоота и заметил, что он рассматривает находку.

— Как к вам это попало?

— Из вашего кармана выпало, а я просто-напросто поднял. Но и я хочу задать вам аналогичный вопрос!

— Подарок друга.

— Кто же этот друг?

— Шандор Варга, если это имеет значение.

— На Рождество?

— Нет. Еще весной. Он заметил, что мой перочинный нож — старый и ржавый, и сказал, что дарит мне свой, а сам потом купит новый. Настоящий хороший перочинный складной нож в наши дни можно купить только в большом городе, а я туда почти не езжу.

Тоот молча выслушал Мачаи.

— Скажите, где здесь поблизости деревня?

Мачаи бросил на него подозрительный взгляд.

— Зачем это вам?

— Не бойтесь, я вовсе не собираюсь на вас доносить, просто проголодался.

— Мне пугаться нечего. Отсюда в трех километрах — Ирга, там есть ресторанчик и магазин.

— Благодарю вас. Объясните мне, пожалуйста, дорогу туда.

Мачаи пустился в объяснения. Тоот еще раз поблагодарил, потом, пообещав заглянуть снова и отдать рубашку, попрощался и двинулся восвояси.

В деревушке он быстро обнаружил лавчонку. Это было заведение, в котором продавались и сахар, и нижнее белье, и керосин, и гвозди для подков. В таких лавчонках, как во времена детства Тоота, обслуживание четырех-пяти покупателей занимало не менее полутора часов. Тооту просто повезло, в магазине был один-единственный покупатель. Тоот терпеливо дождался, пока женщина, которую продавец называл тетушкой Биро, зачитала список необходимых ей товаров, нацарапанный на грязной коричневой оберточной бумаге. Наконец минут через двадцать Тоот остался с глазу на глаз с низеньким продавцом. Он купил упаковку сметаны, три рогалика, потом подошел к стойке и принялся за еду.

— Прекрасная погодка, — приступил к разговору продавец.

— Ага, — ответил Тоот неохотно.

— Я имею в виду — для октября.

— Верно.

Продавец, видимо, чтобы развязать язык посетителю, вышел из-за прилавка и подошел к Тооту, надеясь на более откровенный разговор.

— Приятного аппетита. Вы ведь не здешний?

— Нет. Я ищу старого друга, он где-то здесь поблизости живет.

Глаза у продавца так и загорелись.

— Ну, тогда я наверняка его знаю.

— Его зовут Яношем Мачаи.

— Ну, конечно, я с ним знаком. Он живет на Тёрёкварском холме, по вторникам приезжает ко мне за покупками. Сегодня утром здесь побывал, купил, как обычно, продукты и кое-какие безделицы.

— Что же именно?

— Четыре батона хлеба, пять кило картошки, полкило сыра, масло. Он всегда эти продукты покупает. Ну, иногда еще муку, сахар, соль.

— А мясо?

— Никогда. Говорит, что он — вегетарианец в квадрате. Мясо он не покупает и из-за цены. Для масла делает исключение. Мне кажется, он немного того… — Тут продавец выразительно постучал пальцем по лбу. — Он даже на праздники мяса не ест. Поэтому я однажды страшно удивился, когда Мачаи вдруг накупил колбасы, сала, ветчины и много всего. Я тогда еще у него спросил, что, дескать, случилось? Но помню, он так ничего и не ответил. Знаете, он не такой, как все. Странный. Себе на уме. Ведь человек…

— Когда он сделал эти невероятные закупки?

Продавец задумался.

— Думаю, месяц-два назад. Да, вероятно, в первой половине августа, тогда еще жарища страшная стояла. Градусов под тридцать пять. Я еще ему, помню, сказал, что он взопреет, пока в гору домой дотопает.

— И больше мяса не покупал?

— Нет, совсем. Я ему еще раз предложил, но он наотрез отказался — мол, только обычные продукты. Заявил, что один раз попробовал мяса и с него теперь довольно.

Тут продавец пожал плечами.

— Разве поймешь такого человека?

Тоот еще несколько минут пробыл в магазине, съел рогалики и выслушал объяснения продавца, как добраться до Тёрёкварского холма, хотя Тооту этот маршрут был, разумеется, хорошо известен.

14

Северная часть горы Верешхедь поросла густым лесом, и лишь на опушках и просеках виднелись редкие домишки. Едва Тоот вылез из автомобиля, как попал под сильный порыв ветра. Ему объяснили, в какую сторону надо идти. И Тоот направился к ближайшему строению. Минут десять он шел по дороге, к счастью, не слишком крутой, пока не добрался до нужного ему дома. Вероятно, это была единственная постройка в округе, вокруг которой был разбит виноградник. Огромное здание было старым, заброшенным, в нескольких местах большие куски желтой штукатурки отвалились, оттуда виднелись ржавого цвета кирпичи. Фасадом здание смотрело на Беркеч. Внизу виднелся вход в подвал, сверху — выцветшая терраса с зелеными деревянными перилами. У высокого орехового дерева перед домом стоял «трабант», рядом с ним копался человек, он был занят ремонтом. Тоот двинулся к нему. Внезапно какой-то шипящий звук привлек его внимание. Из-за куста на него внимательно уставился мальчик трех-четырех лет.

— Ты дурак, — проговорил он, весьма рассудительно обращаясь к Тооту, — дурак и засранец.

Это было весьма агрессивное существо, настоящее маленькое чудовище, со злым взглядом. Стоило Тооту приблизиться, как он повернулся и со всех ног кинулся к «трабанту».

— Папа, папа! — заорал он.

Мужчина посмотрел на Тоота. Довольно крупный, загорелый, темноволосый, он явно относился к тому типу венгров, о которых говорят: «Ну, это настоящий венгерский молодец!» Ребенок доверчиво взял руку отца, укрылся за ним и оттуда, теперь уже улыбаясь, без всякого страха произнес:

— Ты дурак.

Отец его гордо усмехнулся и погладил ребенка по голове.

— Я же просила тебя, Йошка, чтобы ты мне помог! Оглох, что ли, не слышишь? — раздался визгливый голос, шедший откуда-то изнутри дома. Мужчина ответил:

— Обожди. Ко мне пришел человек.

— Скажи, чтоб катился отсюда, вина мы ему все равно не дадим! — продолжал голос, и его обладательница появилась на крыльце. Толстая, большегрудая, в огромном чепце женщина с довольно заурядным, но достаточно симпатичным лицом, искаженным, однако, в эту минуту гневом.

— Вы Йошеф Флейшман? — спросил Тоот, не обращая ни малейшего внимания на появившуюся фурию.

— А ты сам-то кто такой? — прошипела женщина сверху. — Ничего ему не говори!

— А вас никто не спрашивает! — повысил голос Тоот, но, заметив, что мужчина с потемневшим от злобы лицом двинулся к нему, поспешно добавил: — Я из полиции.

Флейшман невольно отступил назад, от его загорелого лица отлила кровь.

— Э… в… чем дело? Что… вам… надо? — заикаясь, пробормотал он.

В это мгновение Тоот почувствовал острую боль в бедре. Во время разговора ребенок подкрался к нему и швырнул в капитана булыжник.

— Черт тебя подери! — невольно вырвалось у Тоота.

Флейшман кинулся к мальчугану и своей огромной ладонью-лопатой отвесил ему два увесистых подзатыльника. Ребенок тут же отчаянно заревел.

— Как ты посмел?! — завизжала женщина. — Ты не человек, а подонок! Тварь! Прав был мой отец, когда не советовал выходить за тебя!

Она умчалась с террасы в дом, а через несколько секунд выбежала во двор через другую дверь, бросилась к ребенку, приласкала его, потом, подняв руки, кинулась на мужа, тот поймал ее за руку и ударил раз, другой.

— Катись отсюда к чертовой бабушке! Не видишь, кто здесь?

Женщина попятилась, в ее полных слез глазах отражались все чувства матери, для которой все в этом мире — ничто, кроме ее собственного детеныша.

— Ну, обожди у меня, ты… ты!..

И она унеслась. Мужчина снова повернулся к Тооту, страх так и не исчез из его глаз.

— Что вам угодно?

— Не догадываетесь?

— Н… нет…

— Тогда я вам скажу. По моим сведениям, вы принимали самое активное участие в различных делишках Шандора Варги, были компаньоном и помощником. Не хотели ли вы более подробно поведать мне об этом не совсем законном бизнесе?

Громила вскинул голову.

— Я не совершал ничего противозаконного.

Тоот улыбнулся.

— Я в этом уверен. Однако делишки ваши были все же достаточно темными, и, если они станут достоянием гласности, вы себя будете чувствовать очень и очень неважно, мягко говоря. Не так ли?

— Это как поглядеть, — осторожно заметил хозяин дома. — Что вам от меня нужно?

— Кто вы по профессии?

— Я мастер на ВВВТ.

— Где?

— Вы не знаете, что это такое? Верешхедьское виноградарское и винодельческое товарищество.

— Красиво звучит.

Флейшман удовлетворенно хмыкнул.

— Местные хозяева нас так всегда называют, говорят, кто нам продает вино, тот денег домой не приносит. В ближайшей округе за вино меньше всех платим. Вот они и ворчат. Но что за пойло они нам сдают, за него и десять-то форинтов за литр не хочется платить.

— А вы за сколько продаете дальше?

— За четырнадцать-пятнадцать.

— А сами они за сколько бы могли сбывать?

— Это невозможно. Мы храним, разливаем, ухаживаем за вином, и нам принадлежит исключительное право сбывать его в будапештскую торговую сеть.

— Ну а там по какой цене идет отличное верешхедьское винцо?

— Если не ошибаюсь, за шестьдесят форинтов.

— Выходит, ваше товарищество на каждом хозяине получает по четыреста процентов прибыли?

Флейшман неохотно покачал головой.

— Нет, вы не понимаете. Между прочим, в любом государственном хозяйстве так же, в лучшем случае, на пару форинтов больше платят производителям. К сожалению, нам приходится платить дороже, уж очень они возмущаются. Но, пока шефом был товарищ Варга, этого не бывало. Он всегда говорил: дороже будем платить только за хорошее вино.

— А такого не случалось здесь никогда, не так ли? Я имею в виду хорошего вина?

— У этих мужиков? Не думайте, если кто-то копать или мотыжить умеет, он уже и в вине разбирается. Но вот языки у них длинные, будьте спокойны! Ну, не имеет значения. Говорите побыстрее, что вам надо. И не думайте, что с помощью только что полученной информации вы сможете как-то навредить мне!

— И в мыслях не было. И что касается других ваших делишек, я тоже не могу вас прижать — все надежно прикрыто законом.

— Что? О чем это вы говорите?

— Видите ли, Флейшман, я ведь только расследую дело об исчезновении Шандора Варги. Расскажите мне все, связанное с Варгой, и я обещаю более не докучать вам и ничего не расскажу о ваших махинациях.

— Как это понимать — все?

— Собственно говоря, меня интересует только одна вещь. Как добывал Варга деньги? Что служило основным источником его доходов, помимо зарплаты?

Заведующий винным подвалом некоторое время молчал, внимательно изучая свои ногти с траурными полосками грязи.

— Ладно. Поскольку товарищ Варга все равно не объявится, это теперь не имеет никакого значения. Все очень просто, все заложено в этой разнице между пятнадцатью и шестьюдесятью форинтами.

— А именно?

На губах загорелого молодца появилась гордая улыбка.

— Такое один товарищ Варга мог придумать. Все очень просто. Товарищество покупает вино у хозяев по пятнадцать форинтов, и мы после обработки продаем это вино в наших кабачках за шестьдесят. Но ведь у товарища Варги есть свое собственное винцо. Понимаете?

— Не очень.

— Не шутите! Товарищ Варга не продает свое вино за пятнадцать форинтов, как остальные члены объединения, а везет прямо в Будапешт и там сбывает по шестьдесят.

— Я еще нигде не встречал такую интерпретацию знаменитой формулы: «Государство — это я».

Флейшман довольно тупо взирал на капитана.

— О чем это вы?

— Просто процитировал одного давнего короля. Не обращайте внимания.

— Между прочим, не думайте, что вся прибыль шла товарищу Варге в карман. Учитывая обработку, ему оставалось форинтов тридцать.

— И сколько же своего вина вот так… мог в год сбывать товарищ Варга?

— В год триста пятьдесят гектолитров приблизительно.

Тоот начал про себя подсчитывать, это было нелегко, он отвык от подобных операций.

— Даже исходя из прибыли в тридцать форинтов с литра, это в год около девятисот тысяч форинтов чистыми. А кто обрабатывал его вино, выполнял работу подвального?

— Конечно, я. Его вино я в своем подвале и держал.

— Словом, вы были дважды его подчиненным и в товариществе, и неофициально, как частное лицо.

— Да… если хотите.

— И деньги получали?

— Я не жаловался.

— И кто еще знал об этом вашем бизнесе?

— Ну, в Пеште, в ресторанах, магазинах, торговой сети. Куда мы вино привозили, начальники все знали, но и они все имели. Ну, еще главный бухгалтер. Он, бедняга, не выдержал напряжения и умер от инфаркта или что-то вроде этого. А новый пока еще ни о чем не подозревает.

— А Варга не боялся неприятностей?

Флейшман отогнал от лица комара.

— Не очень. Года два назад он мне сказал: «Йошка, я теперь руководитель областного масштаба, номенклатура, но скоро стану начальником государственного уровня. Я многим большим начальникам устраивал весьма приятные уик-энды, и они меня не забудут. И никогда не бойся, что мы попадемся. Один телефонный звонок — и полный ажур».

Тоот молча обдумывал услышанное.

— Мог бы я заглянуть в ваш погребок?

— Пойдемте.

Они прошли через обитую железом, раскрытую настежь дверь. Подвал был огромных размеров. Сводчатый потолок, цементный пол, по обе стороны вдоль стен стояли на специальных деревянных подставках большие, укрепленные обручами бочки, выкрашенные в красный цвет. Стены подвала были усеяны миллионами маленьких пятнышек — следами от мошкары.

— У вас прекрасный подвал!

Когда хозяин заговорил, в его голосе зазвучала определенная гордость, такая гордость бывает присуща отцу, у которого забрали сына-хулигана, успевшего напоследок избить всех, в том числе и полицейского.

— Подвал самый большой в округе. Наверное, даже во всем уезде.

— Тогда вы действительно вдвойне подходили Варге.

— Так оно и было.

— У меня к вам еще один вопрос. Ваше мнение о Шандоре Варге?

Флейшман изумленно воззрился на капитана.

— Мое мнение? Зачем вам это?

— Как жили супруги Варга?

Флейшман молчал.

— Э-э… точно не могу сказать. Но однажды Шандор был очень огорчен и говорил странные вещи. Мы стояли здесь в подвале, он казался усталым, разбитым, сразу же выпил не меньше литра вина, чего обычно не делал. Потом начал жаловаться, что жена, дескать, превратила его жизнь в ад, хотя бы тем, что с ним не разговаривает, а только смотрит, просто смотрит на него. Мне это показалось странным, честно говоря: для меня ад кромешный, если баба меня пилить начинает. Он мне в ответ заявил, мол, мне этого не понять. Когда Маргит была молоденькой девочкой, за ней многие ухаживали, а вот Шандору удалось взять ее в жены. Он сказал: тогда я еще не понимал, что первый приз брать нельзя, слишком велика цена, которую впоследствии платишь… И детей против меня настраивает. Потом как заорет:

«Я долго не выдержу!» Случилось это, наверное, года два назад.

Тоот принял к сведению и эту информацию.

— А что же теперь с вашим бизнесом? Будете продолжать?

Мужчина повесил голову.

— Да, бизнес… Я ничего не выиграл. В этом году все свои деньги в ремонт вложил. На это Варга мне не дал ни филлера. Утверждал, что у него денег под рукой нет свободных, дескать, я сам за свой счет отремонтирую, зато потом и заработаю вдвое больше.

— Значит, все-таки будете продолжать?

— Один не смогу. Продам в этом году бочки, и все! Точку поставлю. У меня язва желудка открылась. А еще о семье думать надо. Без связей Шандора Варги мне успеха не видать.

— А как давно вы этим занимаетесь?

— Насколько я помню, лет шесть назад начали.

— Как вы думаете, что делал Варга с деньгами?

— Строил.

— А потом?

— У него баб было много. Тратил на них.

— Все? Он слишком много зарабатывал.

Ответ Тоот предвидел, но ему было любопытно, что об этом знает бывший подчиненный Варги? Уж очень он был недалек на вид. Флейшман нетерпеливо топтался на месте.

— Честно говоря, точно не знаю. Ведь я даже не был его другом. Толком его приятелей-то не знал.

— А куда, по-вашему, он исчез? Или почему?

— Тоже не знаю. Вроде особых причин у него не было. Дела шли отлично, лучше, чем раньше.

— А не оставлял ли Варга вам какие-нибудь бумаги? Или деньги?

Флейшман возмущенно затряс головой.

— Как вы могли подумать! Я бы сказал. Ничего он не оставлял. Я же вам объяснил, что мы всего лишь компаньоны, дружбы между нами не было, даже взаимной симпатии. По крайней мере, я его не любил. Мы просто были нужны друг другу.

Тоот положил руку на плечо верзилы.

— А что вы скажете, если я буду утверждать, что вы во время последнего расчета пришили его, а деньжата прибрали к рукам?

Флейшман брезгливо сбросил руку капитана, словно это было прикосновение трупа.

— Что вы обо мне вообразили?! Вы думаете, что, когда мы рассчитывались, Варга сюда приезжал в конце года со своими девятью сотнями «кусков», и сотню мне отстегивал?! «Навар» я получал от него понемногу. Мне не то что убийство, а даже недостача на нервы ужасно действует.

— И все же, если Варга исчез по собственной воле, почему он так поступил?

Голос Флейшмана внезапно повысился на целую октаву и стал похож на голос испуганного подростка.

— Откуда я знаю?!

— Вы не заметили в последнее время чего-то необычного? Может, он собирался свернуть бизнес?

— Нет. Наоборот, все время приговаривал, что надо поднажать и скоро деньги к нам рекой потекут. Дескать, скоро я смогу по двести «кусков» у него зарабатывать.

Тоот двинулся к выходу из подвала.

— Выходит, плакали ваши денежки?

— Верно. Думаю, раз и навсегда. Выяснилось, сам я зарабатывать не умею.

— Ну, на пропитание как-нибудь хватит. Ведь так?

Хозяин подвала молча посмотрел на капитана.

15

В конторе Верешхедьского товарищества Тооту пришлось прождать около часа, пока машина, на которой работал бывший шофер Шандора Варги — Санисло Киш, прибыла в гараж. Водителю было около сорока пяти. Жирный и краснолицый, он принадлежал к тому сорту людей, которые, едва пообедав, начинают думать об ужине.

— Вы меня ждете? — спросил он, широко улыбнувшись, едва выбрался из машины.

— Да, — бросил Тоот, окидывая взглядом мощную фигуру нового знакомого.

— Я хотел бы поговорить с вами о Шандоре Варге.

Шофер бросил на капитана удивленный взгляд.

— У меня очень мало времени. А кто вы такой, собственно говоря?

— Полиция. В ваших же интересах найти время для беседы со мной.

На мгновение красное лицо водителя как-то выцвело, но потом кровь прилила к нему, и оно стало темно-красным, почти багровым.

— Мне бояться нечего, но и сказать ничего особенного я не могу.

— Нет. Как раз наоборот. Вы с головы до ног — в делишках Варги. Вы возили вино хозяина в магазины и кабачки вместе с вином товарищества. Если бы захотел, я бы вас быстро прижал. Но я расследую историю исчезновения Шандора Варги, остальное меня не интересует. Будете мне помогать, я вас не трону!

Санисло расплылся в улыбке.

— Почему вы сразу не сказали? Что вас интересует? Давайте сядем в машину.

Они уселись в «Ладу».

— Что за человек был Варга?

— У нас больше никогда не будет такого отличного шефа, — проговорил шофер с грустной миной и с сожалением покачал головой.

— Думаю, вам хуже всех. Он вам хорошо доплачивал?

— А, дело не в этом. Он был образованным, умным человеком, но никогда не подчеркивал своего превосходства, даже будучи руководителем. Я с ним чувствовал себя как с другом. Сколько раз катались мы в Пешт по делам, потом проводили там пару дней. Селились в какой-нибудь хорошей гостинице с девочками. Себя он записывал директором, а меня — юрисконсультом; меня даже официант называл «господин доктор».

— И Варга мог на вас положиться?

— Знаете, совесть в мире есть! Недаром существует пословица: «И собака помнит, кто ее кормит».

— И много было у вас совместных путешествий?

— Конечно. По делам товарищества мы по всей области носились. У товарища Варги полно друзей повсюду, надо со всеми поддерживать хорошие отношения.

— Удавалось.

— Да. Как водится.

— А как у вас водится?

— Где вы живете?! Разве в Будапеште иначе дела делаются? Ну, ладно, не имеет значения. Когда мы в город приезжали, всегда навещали друзей. Дома запасались несколькими плетеными бутылями, а карманы у товарища Варги полны были разными ценными вещицами.

— Чем?

— Вы же понимаете, не дурак, дорогой товарищ! Друзьям деньги не сунешь, они обидятся. А знаете, как любят председатели кооперативов получать хорошее вино, а директора магазинов? А бабы с ума сходят из-за драгоценностей. Товарищ Варга любил приговаривать: «Каждому — свое!»

— Это высказывание я, кажется, где-то уже слышал.

— Неудивительно. Да, товарищ Варга сильно отличался от бумажных червей, которые в разных министерствах и ведомствах зады себе полируют. Он принципы на практике осуществлял. До чего башковитый мужик был! Знаете, стоило нам с кем-нибудь познакомиться, он тут же начинал думать. Я однажды даже спросил его, над чем он размышляет в такие моменты? «Санисло, я прикидываю, как можно использовать этого человека». И рано или поздно он всегда такие знакомства обращал себе на пользу. Люди ему доверяли. Однажды его друг — Бела Надь привез в погребное хозяйство своего доброго приятеля. Товарищ Варга поговорил с этим человеком. А когда тот вышел по нужде, Бела спрашивает у товарища Варги: «Черт бы тебя побрал! Как только тебе это удается?! Я уже четыре года знаком с этим типом, а он ни разу не говорил со мной о семейных проблемах».

— Варга был обязательным, корректным в деловых отношениях?

— Разумеется. Но у него, несчастного, бывало столько дел, что он довольно часто опаздывал. Но ни о ком и ни о чем не забывал. К тому же товарищ Варга был настоящим джентльменом. Из старого доброго времени, о котором мне рассказывал дед. Если он был в хорошем расположении, мог цыгану пятьсот форинтов дать.

— И деньги всегда имелись?

— Даже если их не было. В крайнем случае, мог у меня в долг попросить. Он говорил обычно: это наш национальный дефект… нет, не дефект, как-то иначе, но похоже… Дескать, мы не умеем, как на Западе, вкалывать по-умному, там ведь много поколений этому училось. Мы достичь такого уровня не можем, а надо к этому стремиться.

— Умные мысли. И перед каждым путешествием вы вроде капитана Кука набивали багажник автомобиля подарками, вином, жемчугом…

— Видите ли, и другие так делают. Только мы честные, у нас бусы и на самом деле были из жемчуга, а не из стекла.

— Скажите, какой еще бизнес был у вашего шефа?

— Обо всем я не знаю. Меня он привлекал только по своим «винным» делам, ну, еще во время небольших приятных путешествий, о которых я уже рассказывал.

Шофер махнул рукой, на лице его было неподдельное горе.

— Эх, да что там говорить, мы ведь на «ты» с ним были. Разве у нас еще когда-нибудь будет такой председатель?!

— Что он делал со своими деньгами?

Санисло явно удивил этот вопрос.

— То есть как что делал? Тратил.

— Столько? Он ведь много зарабатывал.

— Верно. Но ведь товарищ Варга, хотя любил хорошо выпить и вкусно поесть, на еду денег много не расходовал. Не думайте, что мы из наших поездок возвращались с пустыми руками. Частенько автомобиль на обратном пути был нагружен гораздо тяжелее. Окорока, обычно половина бараньей туши, жирные гуси, пара ящиков различных прохладительных напитков, карпы, судаки, прекрасные овощи. Мне тоже хватало.

— А случалось, что кто-нибудь отказывался от подарка?

Водитель громко захохотал.

— Нет, вот уж нет. К тому же у людей, которые подарков не принимают, это на лицах написано. Издалека заметно. С такими лучше дел не иметь. Если вы видите по бабе, что она мужиками не интересуется, проходите дальше, даже и улыбнуться ей не пытайтесь.

— Знаете ли вы о его врагах?

— Что вы! Его все обожали, в крайнем случае, завидовали. Скажем, этот бледнолицый крысеныш, новый начальник разливочного завода. Под его руководством мы еще обанкротимся, помяните мое слово, — он брезгливо смахнул с ветрового стекла жужжащую муху, — это не начальник, а абсолютный ноль без палочки.

— С ним трудно общаться?

— Его только производство волнует, но и тут он товарищу Варге сильно уступает.

— Выходит, кончились старые добрые времена?

Санисло тяжело вздохнул, потом с шумом выпустил воздух сквозь плотно сжатые губы. Его круглое красное лицо как-то сразу сморщилось, словно бракованный воздушный шарик, который кто-то безуспешно попытался надуть.

— Это точно, вы верно заметили. Знаете, человек хочет продвинуться, сделать карьеру, планирует, вкалывает, дела вроде идут неплохо, а потом вдруг его ударит: и к чему все это, ради чего… И ничего-то ему больше не нужно. Или вдруг неудача какая… И начинай все сначала. Такова жизнь.

Теперь в глазах шофера Тоот увидел упрямую решимость, желание вновь подняться и встать на ноги.

— Мне кажется, самое время вам выяснить, где новый шеф.

Водитель озабоченно крякнул.

— Если у вас больше нет вопросов, тогда я поехал бы…

— Вероятно, последний. По вашему мнению, у Варги была причина сбегать отсюда? Может, какие-то неприятности?

— Не думаю. Разве из-за жены. Эта женщина не для товарища Варги. Ему требовалась веселая, домашняя, для которой муж — все. А эта смотрит на человека, словно насквозь его хочет просветить, как рентгеном. Я даже не любил к ним заходить, когда она дома бывала, не мог с ней общий язык найти. Между прочим, мне потом передавали, что она обо мне отозвалась, как о «типичном примитивном мужике». А ведь это означает: «нормальный» человек, тот, который считает, что в семье главный — все-таки мужик, а не баба. Так испокон веков заведено. С такой бабой трудно жить, колошматить ее смысла не имеет, она от этого мужа больше уважать не будет, наоборот, совсем скурвится или уйдет, разведется. А я, между прочим, пару раз видел, как она…

— Что вы видели?

— Как жена Варги на своей «шкоде» ездила на Тёрёкварский холм.

— Где Мачаи живет?

— Да. Я и товарищу Варге об этом говорил, но он только посмеивался. Он свою жену любил и не ревновал. Ему и в голову не могло прийти, что ему изменяют. Но теперь все это не имеет значения.

Тоот попрощался с водителем, пересел в свою машину и отправился в Надькенде. На стройке ему сообщили, что Элек Фенеш сегодня не появлялся на работе, и никто не представляет, что могло с ним случиться. Тут у капитана на мгновение перехватило дыхание, он сильно пожалел, что вчера вечером, получив письмо от инженера, не навестил его. Нельзя было распускаться, подумаешь — устал. Надо было сразу же — в машину. Очень может быть, он тогда легко получил бы тот самый ответ, который постепенно уже вырисовывался у него в голове. Ответ на вопрос: куда же мог исчезнуть Шандор Варга, который пропал в один прекрасный летний вечер, в один прекрасный момент, и вот уже два месяца о нем ни слуху ни духу. Согласно протоколу он ничего с собой не взял: ни одежды, ни ценных вещей, даже смены белья и то не взял. Но точный ответ, вероятно, знает один Элек Фенеш. Тоот мчался на бешеной скорости, ему потребовалось меньше пяти минут, чтобы влететь на холм, где жил инженер. Дверь никто не открывал, хотя Тоот принимался трезвонить много раз. Тоот махнул рукой, достал перочинный нож и занялся замком. На его счастье, из соседних квартир никто не появился, да и работа не заняла много времени. Через пару минут дверь распахнулась. Увиденное не особенно удивило капитана, он начал привыкать к подобным зрелищам. Какой-то анонимный вандал всюду опережал его. Разгром был полный, как и в двух других жилищах; Тооту, правда, показалось, что убийца Шебештена Селеша — в этом не было сомнений — теперь получал какуюто особую радость от разрушения. Что можно было располосовать ножом, все было изрезано в клочья, мебель, сдвинутая к стене, была изрядно изрублена и исколота, во многих местах отбита штукатурка, на изрезанных обоях красной краской были выведены неровные кривые буквы: «Гомик. Гомик. Гомик». Тоот насчитал пятнадцать таких надписей. Капитан обошел всю квартиру, но Элека Фенеша, к глубокому облегчению, не нашел. Разумеется, это еще ничего не значило, но Тоот надеялся, что Элеку все же удалось спастись.

16

Начинало темнеть, когда Тоот добрался до Пешта. И хотя его просили зайти после семи часов, его машина уже в половине седьмого стояла на узенькой будапештской улице, у входа в дом № 27. У Тоота было время осмотреться. В темноте он разглядел, что машина стоит перед виллой крупного буржуа, построенной где-то на рубеже XIX–XX веков, когда еще не экономили ни на строительном материале, ни на земле. Квартира находилась на втором этаже, на медной дощечке коричневой двери было выгравировано: «Клаудия Деши». Едва он нажал на кнопку звонка, раздалась мелодия, похожая на марш Радецкого. Из глубины квартиры донесся женский голос: «Секундочку». Минуты через две дверь распахнулась, на пороге появилась Клаудия в небесно-голубом халате. Она приветливо улыбалась. Лицо ее было довольно смазливо; Клаудия относилась к тому редкому типу женщин, которые, если дела идут хорошо, способны затмить всех окружающих. Нос у нее был чуточку шире, если исходить из классических образцов, красивые губы, может быть, чуть-чуть полноваты, скулы слишком резко обозначены. Взгляд достаточно тверд, чтобы быть приветливым. Волосы, хотя и натуральные, были настолько белокуры, что казались выкрашенными перекисью.

— Извините за беспокойство, — пробормотал Тоот смущенно.

— Проходите, — голос у женщины был хрипловатым, но достаточно приятным.

Комфортабельная квартира в две комнаты, одна — совсем маленькая. Тоот все так себе и представлял. В гостиной все было выдержано в зеленых тонах, от чехлов на мебели до обоев. Книжные полки из красного дерева, на нижней — специальная подставка для пластинок, книги расставлены тщательно, по размеру и цвету. Под книжными полками была прикреплена картонная табличка с текстом, по-видимому, на английском языке. И хотя Тооту очень хотелось узнать, что означает надпись, он не решился спросить об этом хозяйку.

— Я уже два месяца вас жду, готовлюсь, что вы мной займетесь, — смеясь, проговорила женщина, — да вы, видно, не хотите. Смотрите, мне надоест помнить, и я все забуду. Итак, вас интересует Сандро?

— Сандро?

— Да, — женщина опять рассмеялась, — я его так называла, потому что он напоминал маленького итальяшку. Нет, не внешне, а своим характером. Он поклонялся женщинам, готов был молиться на любую, но воспламенялся всего на несколько дней, потом быстро исчезал.

— Исчезал?

— Несколько лет тому назад он, надо сказать, у меня поселился, но прожил всего лишь неделю. Потом, правда, время от времени заезжал ко мне, вплоть до самого последнего визита, вскоре после которого он и исчез. Он был такой, каким казался. Сандро считал себя смельчаком, но на самом деле был трусишкой, который только мечтает покорять женщин. И все-таки он был приятным, симпатичным парнем.

Мы ходили с ним по ресторанам, он обожал красивую жизнь, но вкуса у него не было, увы.

Тоот внимательно слушал. Достал сигареты, но, спохватившись, спросил:

— У вас можно курить?

— Пожалуйста.

Он протянул пачку женщине, но та отрицательно махнула рукой.

— Благодарю вас. Я курю только «Сент-Мориц».

— Продолжайте, прошу вас.

— Вкуса у него не было, он не умел одеваться, не разбирался в еде, напитках. Здесь он многому научился у меня. Ну, и кое-чему другому…

Тут она бросила взгляд на Тоота и томно улыбнулась. Тоот старался подавить возникшую антипатию: он никогда не любил слишком деловых и разбитных женщин, его буквально тошнило от женщин, выступающих в роли наставниц в области секса. Это могло интересовать только мальчиков-подростков.

— Но он, вероятно, был опытным мужчиной?

— Да, это верно. Хотите выпить? Немного коньяка?

— Спасибо, но совсем немного, я за рулем.

Хозяйка достала из бара большую пузатую бутылку.

— Это «Мартель». Подойдет?

— Не знаю. Надо попробовать.

Напиток оказался прекрасным, крепким, ароматным, приятно обжигал нёбо.

— Это ведь дорогое удовольствие, не так ли?

— Шестьсот форинтов бутылка.

— Вам хватает на это?

— Видите ли, на Западе принято расспрашивать о политических взглядах, там вам любой сообщит о своей партийной принадлежности. А вот задавать вопрос о доходах даже среди близких друзей считается неприличным. Я бы даже сказала: это табу. У нас же все наоборот: о своих политических взглядах люди говорят только в узком кругу друзей, о деньгах же — пожалуйста. Разве это дело? Мне больше нравится то отношение к этим вопросам, которое существует на Западе.

— Чем вы занимаетесь?

— Я специалист по внешней торговле. Моя работа вас тоже интересует?

— Нет, я немного отвлекся. Что за человек был Варга?

— Импульсивный, сдерживаться не умел, открытый, рассказывал о самых сокровенных своих желаниях.

— Ах, вот как. Ну, и что же за сокровенные желания были у него?

— Он мечтал о богемной жизни. Разумеется, решиться на это он не мог. Все время повторял: если бы не семья, не его сложное положение, если бы не все эти мелочи, он употреблял именно это отвратительное слово — «мелочи», он бы с удовольствием жил только сегодняшним днем. Жить, ни о чем не заботясь, не быть ни с кем связанным, сорить деньгами, ведь деньги только для этого и нужны; если хорошее настроение, так все спустить, что есть. Я пыталась уговорить его осуществить то, о чем он мечтает, но что-то его удерживало. Он был труслив.

— Вы так считаете?

— Иначе он бы сделал то, что хотел.

— А вдруг на самом деле он вовсе и не хотел?

Женщина хрустнула пальцами. Тоот полюбовался ее длинными пальцами с покрашенными ярким красным лаком ногтями.

— И все же вам пришелся по сердцу этот маленький трусливый человек?

— Поначалу он мне больше нравился. Мне казалось, он поддается дрессировке. Потом кое-что случилось… точнее говоря, не случилось, просто он проговорился, и из его слов я поняла, что он гораздо опытнее и хитрее, чем старается себя показать. Знаете, мы много ссорились, особенно когда проводили вместе по нескольку дней. Но это были не серьезные конфликты, такие размолвки даже придавали нашим отношениям некоторую пикантность, мне нравилось задирать его. Однажды вечером, когда я особенно разошлась, он, улыбаясь, долго молча смотрел на меня и не отвечал. «Что это с тобой? — спросила я у него, — ни слова в ответ?» — «А я заранее все просчитываю, — сказал он, — если я сейчас тебе отвечу, тогда через пять минут мы разругаемся. Ты смертельно обидишься, я долго не вытерплю твоей постной физиономии, надо будет делать шаг к примирению, а значит, в постель ложиться. Но по вечерам у меня уже ни сил, ни желания нет, поэтому я с тобой и не спорю». Собственно говоря, пожалуй, с того момента я и охладела к нему и стала меньше помогать…

— В чем?

— Ни в чем конкретно. Вообще — перестала.

Помолчав немного, Клаудия тряхнула головой и улыбнулась.

— Вам все равно не удастся меня в это дело втянуть.

— У меня и в мыслях этого нет, меня интересует только Варга и его дела. Поэтому вам совсем нет необходимости мне говорить, что у вас есть высокопоставленные покровители, которые всегда поспешат к вам на помощь.

Клаудия искренне рассмеялась.

— Не надо обо мне.

Она попыталась налить коньяку Тооту, но он решительным движением отодвинул рюмку, Клаудия выпила одна. После второй рюмки лицо у нее покраснело, глаза заблестели.

— На этом вы и расстались?

— Нет, еще один раз он заглянул. За две недели до исчезновения. Но это было деловое посещение. Я его выставила, чуть с лестницы не спустила.

— Что же он хотел?

— Обменять кучу мелких денежных знаков разных западных стран на крупные купюры. Я ему предложила обратиться к его бабе из «Ибуса», но он сказал, что она на бюллетене, а он ждать не может. Он буквально умолял меня, говорил, что очень срочно нужно. Вспоминал наши счастливые дни. Я высмеяла его и выгнала. Наверное, не надо было этого делать. Если бы я знала тогда, чем все это закончится…

Тоот задумчиво постукивал ногтем по краю рюмки, наконец он задал вопрос.

— Как вы думаете, что могло с ним случиться?

— Не знаю.

— Он не говорил, что ждет каких-то событий?

— Нет. Мы обычно говорили только о любви.

— Вас материальная сфера мало интересует, только чувства?

— Деньги для меня играют второстепенную роль.

— Сколько вы получали от Варги?

— За кого вы меня принимаете?!

— Я имею в виду общий бизнес.

— Можете не верить, можете смеяться, но у нас не было никаких общих дел.

Тоот понял, что большего ему не добиться.

— Может, Варга что-нибудь поручал вам незадолго до исчезновения? Может, что-то вам оставил. Покажите, вдруг мы с вами поладим.

— Он мне ничего не оставил, кроме идиотской фотокарточки с надписью, чтобы я сохранила память о наших счастливых днях. Очень трогательно, правда?

Тоот поднялся. Клаудия взяла его за руку.

— Может, останетесь? Задержитесь?

— Нет, мне надо идти, — проговорил он, покачав головой.

17

Было уже около десяти, когда Тоот приехал на темную пештскую улицу. Вышел из машины. Впереди, опираясь на стену, ковылял домой какой-то пьяница, бормоча со слезами на глазах: «Со мной нельзя так…» «Еще как можно!» — подумал Тоот. Из ближайшего подъезда послышался приглушенный шепот, вслед хихиканье, учащенное дыхание, стоны, смешки, потом вдруг грохот железа о мостовую — это слетела крышка с мусорного бака. Кто-то выругался. Двое подростков пронеслись мимо Тоота, у одного из них по лицу струилась кровь, вслед им из подъезда неслись вопли, ругательства и угрозы. Район был малоприятным, имел дурную славу.

Но район знавал и лучшие времена. Когда-то местные одноэтажные домики с палисадниками соперничали с виллами Буды, но потом, как потерявший всякую надежду выбраться из нищеты бедный родственник, полностью отказались от безнадежной борьбы за место под солнцем. И деньги покинули округу. Из каждых десяти зданий восемь имели плачевный вид: крыши прохудились, штукатурка обвалилась, новые здания, словно стесняясь своей новизны, старались как можно быстрее сравняться с остальными. Стены их были исписаны мелом, исцарапаны гвоздями.

Тооту показалось странным, что Бела Надь живет в таком районе, но потом он подумал, что Надь, видимо, из тех холостяков, для которых квартира имеет второстепенное значение, главное — женщины и развлечения. Тоот сам с собой заключил пари; застанет ли он дома хозяина?

Тоот позвонил в дверь первого этажа небольшого трехэтажного дома. Некоторое время за дверью не было слышно никакого движения, потом послышались осторожные шаги и чье-то тихое ворчание. Ключ несколько раз ткнулся рядом с замочной скважиной, наконец, попав на место, повернулся, но дверь не распахнулась, вместо этого прозвучал сердитый голос: «Кто там?»

— Добрый вечер, я — друг Белы Надя, хотел бы с ним повидаться.

Консьержка оказалась крохотной старушкой. На ней был синий халат; седые волосы, схожие со старыми грязными мочалками, уложены в бесформенный пучок на маленькой птичьей головке.

— Бела дома?

Старуха бросила на Тоота взгляд, полный подозрения, потом проговорила:

— Если вы его друг, то должны знать, где он сегодня находится.

— А в чем дело? Где он?

— Где обычно. На встрече в ресторане «Винный погребок». Кто вы такой?

У Тоота вдруг появилась идея. Он сунул руку в карман, достал служебное удостоверение и поднес его к самому носу консьержки.

— Я его приятель, у меня для него важные новости. Вы в квартиру меня можете пустить?

— Лучше идите в ресторан.

— Я бы подождал его дома, если позволите.

Старушка немного поколебалась, но человек по-прежнему держал перед ней удостоверение, которое буквально гипнотизировало ее.

— Ладно. Ключ он оставил у меня, вдруг Марчи приедет. Пойдемте, я вас провожу.

Квартира оказалась небольшой, не больше тридцати квадратных метров, но удачная планировка компенсировала этот недостаток. Подсобные помещения, величиной с кельи, были удачно расположены, комната была просторной, по крайней мере двадцать квадратных метров. В углу печка, выложенная светло-коричневым кафелем, широченная тахта, застеленная покрывалом, коричневый журнальный столик с двумя коричневыми креслами. В комнате царили идеальный порядок и чистота, буквально резавшие глаза Тооту. Мебель блестела, нигде ни пылинки, ни газеты, ни забытого листка бумаги, ни грязной тарелки. На полу — огромный красновато-коричневый ковер с аккуратно расчесанной бахромой. Тоот открыл створки встроенного шкафа — по крайней мере с десяток пар ботинок, бесчисленное количество рубашек и галстуков.

За каких-нибудь полчаса Тоот обыскал всю квартиру, но не обнаружил ничего интересного. Бела Надь, судя по всему, не хранил фотографий, старых писем и счетов, а если и держал, то в другом месте. Везде были только самые необходимые вещи, а их равнодушный порядок очень скоро просто-напросто утомил капитана. Около десяти он уже вышел из квартиры Надя, закрыл дверь и отдал ключ консьержке. От нее он узнал адрес ресторанчика и отправился в путь.

Заведение это находилось через две улицы, надо было лишь пройти вниз буквально несколько сот метров. «Винный погребок» располагался на углу; неоновая вывеска, часть букв которой не горела, напоминала подгулявшую компанию выпивох, выходящих из любимого заведения в час закрытия, поддерживая друг друга. Ресторанчик располагался в подвале, там было сильно накурено и пахло затхлостью. В первом, довольно просторном зале были устроены боксы, отделенные друг от друга перегородками из узорчатого розоватого стекла — дешевой стилизации под витражи; боксы едва освещались тусклым светом слабых лампочек. Ресторанчик был набит битком, свободных мест почти не оставалось. Тоот внимательно огляделся по сторонам и направился к кабинету, отделенному от общего зала бархатным занавесом. Официант вежливо, но весьма решительно остановил его.

— Прошу прощения, господин, там спецобслуживание.

— Я просто хотел узнать, мой приятель Бела Надь там или уже ушел?

— Так вы друг Белы Надя? Тогда проходите, пожалуйста, я сейчас принесу стул.

— Не надо, я лучше в этом зале его подожду. Когда вы закрываете?

— В одиннадцать. Чем могу служить? Что вам подать?

Тоот заказал «пепси-колу» и залез в крайний, у самого занавеса, небольшой бокс, расположившись рядом с тремя молодыми людьми. Невольно он прислушивался к их довольно пошлому разговору, который своим монотонным звучанием нагонял на капитана сон. Усилием воли он отвлекся от их беседы и сосредоточился на звуках, доносящихся из кабинета. Вначале он слышал лишь гул обычного разговора, раскаты внезапного хохота, выкрики, тупые удары массивных пивных кружек, звон винных бокалов, потом постепенно начал различать и отдельные фразы.

— А сейчас — гвоздь программы нашего вечера. Слушаем стихи!

На секунду установилась тишина, потом отодвинули стул.

— Увы, сегодня мне нечем вас удивить.

— Начинай! Просим!

— Дамы и господа, — продолжил тот же голос, — позвольте мне прочитать последнее стихотворение. Я назвал его «Если я состарюсь». На самом деле этого никогда не случится, но именно это и придает ему пикантность.

Тоот узнал голос Белы Надя.

Бела Надь начал декламировать. Голос его то поднимался, то внезапно падал, переходя в шепот, то плакал, то смеялся — как-того требовал текст. Тоот был изумлен. Рифмы были правильными и даже красивыми, а отнюдь не вымученными. Затем Бела Надь прочитал два стихотворения какого-то поэта, Тоот слышал их однажды. Он встал, осторожно приблизился к занавесу и заглянул внутрь кабинета. В комнате сидели человек пятнадцать. Женщин было только четверо, остальные — подвыпившие, но весьма импозантные мужчины в возрасте от тридцати до сорока. Бела Надь закончил свое «выступление», поклонился и медленно сел под громкие аплодисменты присутствующих. Пожалуй, только он один выделялся из всех внешним видом. На нем были грязные джинсы и мятый свитер какого-то неопределенного цвета; волосы, которые Тоот привык видеть вымытыми и тщательно уложенными, были дико взлохмачены и вид имели крайне неопрятный. Если бы Тоот сейчас встретил Белу Надя на улице, он просто не узнал бы его и прошел мимо. Тоот опустил занавес и вернулся на место. Приблизительно через четверть часа компания начала расходиться по домам. Бела Надь вышел одним из последних. Когда он проходил мимо, Тоот потянул его за рукав плаща. Надь удивленно воззрился на капитана.

— Вы… вы что здесь делаете?

— Мне надо с вами поговорить.

Надь бросил тревожный взгляд в сторону своих приятелей.

— Хорошо, но только не здесь.

Тоот расплатился с официантом и вместе со всеми вышел из ресторанчика. На лице Белы Надя застыла неестественная улыбка; подняв руку, он приветливо попрощался со своими почитателями, словно уставший актер с поклонниками после премьеры прекрасно сыгранного спектакля. Потом он так быстро понесся вперед, что Тоот едва поспевал за ним.

— Как вы меня здесь отыскали?

— Консьержка помогла.

Надь довольно грязно выругался себе под нос.

— Что означает весь этот фокус-покус в таком хлеву?

Вместо ответа последовал презрительный взгляд.

— Это общество моих старых друзей. Мы собираемся регулярно, раз в две недели. Уже лет пятнадцать.

— Вы поэт?

— Года два назад увлекся стихами. Почувствовал в себе талант. В этой компании в основном простые ребята, друзья детства, мы вместе когда-то гоняли мяч, потом ухаживали за соседскими девчонками.

— Компания довольно разношерстная.

— Нас связывает общий интерес.

— Что же именно?

— Пиво.

— И все?

— Человеку необходим какой-то коллектив. Если я осознаю, что я кому-то нужен, для кого-то интересен, у меня появляется цель.

— А работа?

— Меня в любой момент может заменить другой бюрократ. А в этом обществе я незаменим. Ведь именно я заговорил о стихах, о поэзии, до этого ребята рассуждали о всяком свинстве.

— Что вы под этим подразумеваете?

— Футбол, секс, жратва.

С этими словами он скромно улыбнулся.

— Я принес им культуру.

— И как они относятся к стихам?

— Неплохо. Правда, бывает, у меня нет вдохновения. Тогда я читаю Арпада Леви, я его наизусть знаю. Но думаю, вас-то не поэзия интересует. Или вы хотите написать монографию о моем творчестве?

— Любопытно было бы. И о вашей психологии тоже.

Бела Надь внезапно остановился и довольно грубо схватил Тоота за руку.

— Что вы сказали?!

Тоот резко сбросил руку собеседника.

— Что слышали! О высокопоставленном чиновнике из министерства, точном, претенциозном, элегантно одевающемся холостяке, чья жизнь подчинена строгому распорядку. В душе же этого человека живет другой, которому не нравится серенькое существование, и он ищет возможность реализовать себя. Так рождается в нем странная двойственность. Существует даже длинное иностранное слово, обозначающее эту болезнь. Кажется, латинское.

— На вашем месте я бы не стал произносить его.

— Как хотите. Да и к чему, вы же его и так знаете.

— Чего вы добиваетесь?

В этот момент они вошли в дом; «поэт» залез в карман и стал торопливо в нем рыться.

— Я просто подумал, вдруг у этого человека возможность проявить себя осуществляется не только через поэзию, вдруг существует еще кратер для выхода бурлящей внутри лавы?

— Понимаю, на что вы намекаете.

— Да, я имею в виду исчезновение Шандора Варги. Наверняка ему помогли исчезнуть, и кто-то тщательно замел следы.

— Неужели вы полагаете, что я замешан в этом? Шандор был моим лучшим другом.

— Миллионы людей устраивали более чем странные вещи со своими лучшими друзьями. Человек попадает в неприятную историю, материальные затруднения, неудачная любовь…

— Вы считаете, нечто подобное произошло и со мной? Это просто смехотворно. Что вы обо мне знаете? Практически ничего.

— Точнее говоря, узнаю все больше и больше. Как и о Шандоре Варге. Я уже выяснил: посредством разного рода незаконных операций Шандор Варга зарабатывал очень кругленькую сумму, которую, судя по всему, обменивал на валюту. Как вы думаете, для чего?

— Наверное, собирался продать дороже, чем купил.

— Логичное объяснение. Но есть еще несколько версий. Самое же интересное в том, что стоило мне начать расследование этого почти забытого дела, как кто-то тут же приступил к действиям. И этот человек весьма неразборчив в средствах. Вы слышали, что стряслось с Шебештеном Селешем?

— Нет.

— Позавчера ему перерезали глотку.

Тоот даже при тусклом свете уличного фонаря отчетливо увидел, как от лица Белы Надя отлила кровь.

— Нет, неправда…

Если он сыграл, то сделал это мастерски.

Капитан подробно рассказал обо всем, что обнаружил.

— И еще: другой его хороший знакомый — Элек Фенеш пропал. Так же, как Шандор Варга. И вполне возможно, его не найдут никогда. Как думаете, не пришло ли время поведать обо всем, что вам известно?

Бела Надь повесил голову.

— Я ничего не знаю.

Тоот кивнул.

— Я вовсе не собираюсь принуждать вас. Хватит. Но дам вам добрый совет: будьте предельно осторожны!

Неожиданно в Наде проснулась храбрость, он расплылся в улыбке и небрежно обронил:

— Я не нуждаюсь в ваших советах. С чего это я должен осторожничать?!

Тоот махнул ему на прощание.

— Вам конец. Что бы вы ни предпринимали — конец! Лицо Белы Надя было усталым, напряженным и очень бледным…

18

Проснулся Тоот часов в десять. Несколько секунд его взгляд бессмысленно блуждал по пустой комнате. С трудом Тоот сообразил, что ночевал дома. К одиннадцати капитан был уже одет, вышел из квартиры и спустился к автомобилю. Он собирался нанести последний визит в область Т.

В начале четвертого появились беркечские холмы. Вся местность была как на ладони, словно макет для тактических занятий в офицерском училище — отчетливо были видны долины, реки, низменности; на фоне голубого неба, по которому, словно айсберги, плыли белоснежные, подсвеченные солнцем облака, возвышались горы. Было ясно и холодно.

На Тёрёкварском холме зеленой травы становилось все меньше, а та, которая совсем недавно только пожелтела, теперь окрасилась в рыжевато-коричневые тона. Глубокая осень наступала на луга, кустарники и леса, покрывавшие склоны холмов и гор. Тоот остановил машину, достал пальто, небольшой сверток, захлопнул дверцу и двинулся вверх.

Дверь дома оказалась запертой. Тоот решил подождать. Он уселся на колоду, неподалеку от козел с пилой и начал прикидывать, сколько сухих листьев поместится на небольшом, в несколько квадратных метров, участке двора, лишенном всякой растительности. Приблизительно часа через полтора, когда солнце уже клонилось к закату, он увидел длинную тень Мачаи, которая, опередив хозяина, появилась во дворе.

— Я привез вашу рубашку.

Хозяин молча взял сверток.

— И вы только ради этого тащились в такую даль?

— Нет. У меня есть несколько вопросов; кроме того, я сам хочу кое-что вам рассказать.

Мачаи кивнул и равнодушно предложил:

— Пошли в дом.

Он открыл входную дверь, пропустил Тоота вперед, но тут же придержал его за плечо, когда он направился в сторону большой комнаты.

— Не туда. Давайте на кухне поговорим.

— Что же такое вы там прячете?

— У меня там женщина.

Тоот решительно шагнул к двери.

— Очень хорошо. Мне и с ней следует поговорить.

Мачаи протянул руку, пытаясь помешать, но потом передумал и отступил с кривой усмешкой на губах.

— Хорошо. Но постарайтесь быть поделикатнее, она очень чувствительна.

Тоот распахнул дверь. Комната напоминала горницу крестьянского дома: утрамбованный земляной пол, простая, грубоватая мебель, среди которой бросалось в глаза огромное, с высокой спинкой желтое кожаное кресло. В нем сидела женщина. Она была в чем мать родила, длинные волосы спускались на плечи. Женщина весело улыбалась, глядя на посетителя. Тоот в смущении попятился.

— Прошу прощения, — пробормотал он, — я не думал…

И вдруг глаза его едва не вылезли из орбит. Он решительно шагнул к креслу.

— Это же кукла! Пластиковая кукла.

— Я назвал ее Глорией, — проговорил у него за спиной Мачаи.

— Зачем она вам?

— А вдруг пригодится?

— Может, лучше поговорим о супруге Шандора Варги?

— Итак, вы знаете и об этом. Все равно. В прошлый раз она допекала меня до тех пор, пока я не согласился узаконить наши отношения. Чтобы она оставила меня в покое. Но у меня и в мыслях не было возвращаться к людям. Когда она приедет в следующий раз, я предложу ей порвать нашу связь. — Он выдержал небольшую паузу, а потом кивнул в сторону куклы.

— И с этой у меня отношения наладятся. Для всего надо время.

— Вы не совсем нормальны?

— Разумеется, не совсем. Был бы нормальным человеком, так с восьми утра до пяти вечера маршировал бы под команды своего начальника, а оставшееся время мною бы жена распоряжалась.

Тоот неудовлетворенно покачал головой.

— Нет смысла убеждать друг друга. Я хочу рассказать вам то, что узнал о Шандоре Варге.

— Мне? Какое мне до этого дело? Сделайте отчет своим начальникам.

— Сделаю в свое время. Я вам хочу рассказать кое-что, чтобы вы дополнили мои предположения.

— Не знаю, смогу ли. Но давайте попробуем.

— Шандор Варга лет пять-шесть тому назад решил сбежать на Запад. По каким причинам, остается лишь догадываться. Вероятно, из-за жены он ощущал дома определенную дискомфортность. А может, ему казалось, что в нашей небольшой стране он не сможет в полной мере реализовать свои амбиции? Это теперь не имеет значения. Деньги, нажитые с помощью всевозможных махинаций, он вложил в покупку валюты. В течение шести лет копил деньги для того, чтобы за рубежом было с чего начать. По моим подсчетам, у него набралось сорок-пятьдесят тысяч долларов.

— Перед этими цифрами вы вполне можете поставить единицу.

— Сто сорок — сто пятьдесят тысяч?!

— Меня Варга считал заслуживающим доверия и уважения дураком, которому деньги не нужны, потому что он не знает, что с ними делать. Мне кажется, я был единственным человеком, которому он по-настоящему доверял.

— Поэтому он и приехал к вам на последние три дня перед исчезновением?

— Откуда вам известно об этом?

— Продавец сельского магазинчика рассказал мне, что вы, вопреки своим привычкам, месяца два назад накупили множество мясных продуктов. Уверен, что вы не сами их ели.

— Верно. Я покупал их для Варги. Но пробыл он у меня не три дня, а целую неделю.

— Выходит, первую неделю после исчезновения он провел у вас? Почему?

— Он договорился, что Сабо — шофер фургона, — приедет сюда двадцать второго и заберет его с собой. Но нервы у Шани сдали, он чувствовал, что полиция напала на его след и его вот-вот могут арестовать. Поэтому он спрятался в надежном месте, где никто его не смог бы отыскать.

— И исчез на неделю раньше намеченного срока?

— Совершенно верно. И все время находился здесь. Самое трудное оказалось не пускать сюда его жену. Мне пришлось соврать Маргит, что я уезжаю в Будапешт.

— Думаю, Сабо не бесплатно взялся перевезти его через границу?

— За пять тысяч долларов. Но Шани был мужик башковитый. Он сказал Сабо, что все его деньги уже переведены на Запад и что он расплатится с ним в Австрии. Он шел ва-банк. Разумеется, деньги были при нем, в старом портфеле, среди белья, в жестяной банке. Но Варга не хотел искушать Сабо.

— А почему он не выехал официально, с обыкновенным заграничным паспортом? Это было бы гораздо проще.

— Он опасался тащить с собой такую кучу денег из-за таможни, боялся расстаться со своими деньжищами. Такую сумму он не мог доверить никому. Он и мне говорил: либо уедет за границу с деньгами, либо все пойдёт прахом. Пан или пропал. Мне он казался таким жалким, когда сидел, прижимая к себе портфель со своим состоянием. Но ведь я, как вы изволили выразиться, не совсем нормальный.

Тоот покачал головой.

— Что-то не нравится мне во всей этой истории. Все было так здорово организовано, но вполне возможно… все пошло не по заранее продуманному сценарию.

Мачаи бросил удивленный взгляд на капитана.

— Почему же? В условленный момент появился Сабо на машине Шебештена Селеша. Я проводил их к подножью холма, мы попрощались, Шани уселся рядом с Сабо, и они умчались. А потом Сабо перевез Шани на своем фургоне в Австрию. Сейчас он живет себе припеваючи на Западе, кстати, даже слово свое сдержал.

— Какое слово?

— Когда он торчал у меня последнюю неделю, то все время выпытывал, чем сможет меня отблагодарить. — Тут Мачаи вдруг расплылся в улыбке. — Знаете, у Шани был железный принцип: ты — мне, я — тебе. Я все повторял, мне ничего не нужно, но он все допытывался. И тогда я попросил у него куклу. Ну, для близких отношений, понимаете? Он пообещал купить самую лучшую и дорогую. И вот, пожалуйста… После первой попытки у нее на боку трещина появилась, а как починить, ума не приложу.

Тоот от неожиданности прикусил язык, однако быстро справился с растерянностью и продолжил свою мысль:

— Возможно, возникли какие-то трудности, которые никто учесть не мог. Поначалу я считал: суматоха вызвана моим появлением, но теперь я в этом не уверен. Скажите, кто, кроме вас, знал о желании Варги исчезнуть?

— Наверняка могу назвать трех человек. Шебештен Селеш, Элек Фенеш и Бела Надь. Им Шани продавал по дешевке все, что можно было сбыть с рук. Перед ними он не считал нужным скрывать свои намерения.

— Они могли знать о ста пятидесяти тысячах?

Мачаи задумался.

— Нет. По крайней мере, ни один из них точно сумму не знал. Шани мне говорил, они догадываются, но о деталях понятия не имеют.

— Во время той самой последней недели кто-нибудь из них заглядывал сюда?

— Все трое.

— Вместе?

— Нет, конечно, поодиночке. Бела Надь заехал последним. Думаю, они свои делишки подчищали.

— Вы не слышали их разговор?

— Меня это не интересовало. Когда они начинали шушукаться, я шел пилить дрова.

Внезапно Тоота озарило. И он очертя голову кинулся в атаку, сжигая за собой все мосты.

— Есть во всем этом какая-то странная вещь, которую до конца я не могу понять. О подлинном исчезновении Шандора Варги знали четыре человека, вместе с шофером фургона — пятеро. Одного из них, Шебештена Селеша, убили, Элека Фенеша заставили исчезнуть…

— Что?!.

Тоот рассказал обо всем, что случилось в последние дни. Мачаи слушал с непроницаемым выражением лица; невозможно было разгадать ход его мыслей. И тогда Тоот подытожил:

— Бела Надь, последний из этой троицы, безумно боится, что и с ним может что-то произойти. Я хочу спросить у вас, что ждет людей, которые знали все о Шандоре Варге?

Мачаи так и вскинулся.

— Не понимаю вопроса?!

— Вы не подозреваете, кого всем вам или им следует опасаться?

— Знал бы — сказал. Поймите, во всем этом деле у меня нет никаких интересов.

— Согласен. Вопрос в другом, поверят ли вам остальные?

Мачаи пожал плечами.

— Мне так мало надо в жизни.

— А сама жизнь?

— Не очень-то я ею дорожу. Но тот, кто попытается отнять ее у меня, встретит хороший отпор.

Тоот попытался изменить тактику.

— Но вам же явно придется не по вкусу, если полицейские будут постоянно шнырять здесь.

Впервые в голосе «горного человека» появились нотки беспокойства.

— У меня могут быть неприятности? Придется ходить на допросы, в суд? Меня арестуют за то, что Варга провел неделю в моем доме перед тем, как исчез?

— Если вы будете вести себя разумно, ничего с вами не случится. В конце концов, вам вовсе не обязательно знать обо всем. Ваши поступки уголовным кодексом ненаказуемы. Если вы только не совершили еще что-нибудь.

— Что вы имеете в виду?

— Я ищу человека, который стоит за всем этим делом.

— Кто же это?

— У меня есть кое-какие предположения на этот счет. И очень скоро выяснится, верны ли они.

19

Когда Тоот проезжал мимо дома Шандора Варги, в окнах уже горел свет, и у Тоота на мгновение появилось робкое желание зайти в гости и побеседовать с Маргит, причем вовсе не о расследовании, а просто так, по душам. Однако он раздумал, и машина промчалась мимо. Поскольку в округе теперь уже многие знали его автомобиль, капитан решил поставить его как можно дальше от дачи Белы Надя. Он въехал на невысокий холм, выключил мотор, и машина прокатилась еще метров двести-триста вниз по склону.

Дом был погружен в темноту. Вероятнее всего, в это время он был пуст, что как нельзя более устраивало Тоота. Он огляделся по сторонам, потом так же, как несколько дней назад, пролез через железные ворота. Замок на входной двери оказался непростым, но Тоот когда-то занимался малолетними преступниками и научился от них нескольким трюкам. Света он зажигать не стал, боясь привлечь внимание соседей, фонарик вполне подходил для осмотра, который капитан собирался учинить. Дом был длинный и узкий, весьма странной планировки, входная дверь вела в прихожую, за ней подряд одна за другой были расположены три комнаты. Ванная и кухня находились справа и слева от прихожей. Их осмотр не занял много времени. Потом Тоот принялся за комнаты. По мере продвижения работы надежды его таяли; становилось все очевиднее — владелец большого участка вряд ли устроит тайник в самом доме, который легко можно перевернуть вверх дном. Но профессия за долгие годы приучила капитана, что люди крайне редко выбирают логические и разумные решения, поэтому он терпеливо продолжал свое занятие, исследуя буквально каждый квадратный сантиметр. Порядок здесь тоже был удивительный, но на даче было гораздо больше вещей и всевозможной утвари, чем в городской квартире хозяина. Вероятно, Бела Надь настоящим своим домом считал именно дачу. Здесь в старых коробках хранилось великое множество фотографий и писем; на пожелтевших карточках виднелись лица людей, связь с которыми могла быть давным-давно утеряна, но память сохранилась на долгие годы. Эти сентиментальные замашки хозяина ничего нового не сообщили Тооту, они подтверждали лишь неоспоримую истину: время неумолимо. Бела Надь хранил все полученные когда-то письма, сберег даже направление на рентген легких и все призывы-открытки из библиотеки с просьбами вернуть книги, с каждым разом все более угрожающими и обещающими «оштрафовать товарища Белу Надя». Вскоре Тоот отложил коробки с этим барахлом, понимая — они ему ничем не помогут. Он вошел в третью комнату и закрыл за собой дверь. К этому времени Тоот уже был уверен, что его поиски окажутся безрезультатными. Теперь он обследовал комнату без особого энтузиазма, постоянно вспоминая разговор с Мачаи, состоявшийся несколько часов назад. И вдруг его осенило. В первый момент он растерялся и даже вспотел от волнения. Он совершенно отчетливо представил себе ситуацию, для него стали очевидными роли всех участников этой истории и что Шандор Варга на самом деле…

Вдруг он услышал какие-то звуки. Вероятнее всего, это был звук открываемой двери, он ведь снова запер ее. Источник шума находился от него через две комнаты. Человек, открывающий замок, естественно, не заботился о том, чтобы производить меньше шума, напротив, он в явном раздражении хлопнул дверью. Тоот моментально выключил фонарик. Он боялся, что новый посетитель заметил свет, но, бросив взгляд на окно, убедился: жалюзи плотно закрыты, тусклый свет фонарика вряд ли был заметен с улицы. Но спокойствие его продолжалось до тех пор, пока он не услышал треск. Правда, шум был по-прежнему далеко, неизвестный находился в первой комнате. Минут через десять дверь второй комнаты распахнулась с грохотом, напоминающим пушечный выстрел. Теперь человек был совсем близко. Тоот отчетливо слышал, как трещала обивка мебели, которую полосовали бритвой или скорее — ножом, слышал, как незнакомец отбрасывает в стороны разные предметы и как они ударяются о стену. Но страшнее всего было нервное тяжелое дыхание, которым сопровождался разгром жилища. Тоот почувствовал, как напряглись его мышцы. Он приготовился использовать единственную свою возможность. Оружия у него не было, и он уже ругал себя, что не захватил пистолет. С голыми руками противостоять вандалу, вооруженному ножом, почти невозможно. На его стороне было одно-единственное преимущество — внезапность. Собственно говоря, у него имелось два варианта. Подождать, пока незнакомец войдет, и нанести ему неожиданный удар, который тот никак не рассчитывает получить. Или выскочить из-засады и напасть самому. В первом варианте было больше неожиданности, но, с другой стороны, в этом случае в руках незнакомца оставался нож, правда, он мог отложить его, занятый переворачиванием изуродованной мебели. Тоот прикидывал и впервые за долгое время никак не мог принять определенное решение. А речь шла о жизни и смерти. Отчетливо слышимое дыхание вдруг перешло в громкое пыхтение, послышался скрип. «Пытается сдвинуть шкаф», — промелькнуло в мозгу Тоота. Он шагнул к двери и осторожно приоткрыл ее. Человек стоял к нему спиной, всего в четырех шагах; он действительно возился с тяжеленным шкафом. Нож валялся на кровати. Под тяжестью капитана скрипнула половица. Человек мгновенно повернулся, но все равно опоздал. Кулак Тоота обрушился на него со всей силой, на какую только был способен капитан. Однако случилось невероятное: Ласло фон Сабо увернулся, своей огромной, похожей на лопату ручищей исхитрился ухватить капитана за руку и быстро шагнул назад. Тоот по инерции пролетел мимо него, но Сабо успел второй рукой нанести ему удар в солнечное сплетение, от которого капитан тут же потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что крепко-накрепко прикручен бельевой веревкой к единственному уцелевшему после разгрома креслу. Сабо натянул веревку так, что она глубоко врезалась в кожу. Желудок капитана разламывался от боли, он чувствовал головокружение, его сильно подташнивало. Сабо в этот момент был занят тем, что вспарывал последнюю подушку. Работал он медленно и тщательно. Заметив, что Тоот очнулся, прервал работу, однако нож из рук не выпустил.

— Ну, что, легавый, очухался? Я же тебя предупредил в воскресенье: перестань ходить и вынюхивать! Сам во всем виноват.

— В чем виноват: в том, что уже случилось, или в том, что еще впереди?

Сабо расхохотался.

— Во всем! Если будешь вести себя по-умному, ответишь на несколько вопросов, я тебя отпущу. Клянусь, и пальцем больше не трону.

— Чего нельзя сказать о Шандоре Варге, не так ли?

Лицо Сабо помрачнело.

— О чем это ты?

— О человеке, который далеко отсюда не уехал. Я уверен, что он где-то поблизости, закопан в землю. В радиусе примерно десяти километров. Туристическая поездка с вами ему очень дорого обошлась.

Фон Сабо от нечего делать кончиком ножа чистил ногти.

— Зачем мне его убивать?

— Из-за денег. Сто пятьдесят тысяч долларов не шутка.

— У него не было никаких денег, он перевел их за границу.

— Вы прекрасно знаете, что он врал.

— Да, действительно знаю. Одна птичка мне об этом начирикала.

— А зачем вы прикончили Селеша и Элека Фенеша?

— Гомика? Его я не поймал. Стоило мне позвонить ему, чтобы договориться о встрече, как он тут же смылся. Я попытался его отыскать, но у него множество мальчиков, у которых можно надежно спрятаться. Но это не имеет значения. Он меня не интересует. Сегодня вечером все благополучно закончится.

— А вы не боитесь оставлять отпечатки своих пальцев повсюду?

— Нет. Я этой ночью исчезну из Венгрии и больше здесь никогда не появлюсь. В этом больше нет необходимости.

— Почему вы убили Селеша?

— Ты, сволочь, меня еще допрашивать будешь, будто мы в полицейском управлении. Захочу — так и ты помрешь, ничего не узнав.

Сабо вышел из комнаты и вернулся с большой белой тряпкой. Грубо запихал ее в рот капитану.

— Я тебе скажу кое-что. Сейчас без четверти шесть. Через десять минут будет поезд, приедет человек, который пока и не подозревает, что я хочу с ним потолковать. Через полчаса он будет здесь. Я его впущу, «приласкаю», и он заснет. Потом перетащу его к тебе, разолью по дому керосин. Когда этот тип придет в себя, он расскажет все, что я хочу знать. Еще будет умолять выслушать его. Понял? Потом я уйду, но не забуду бросить на пол зажженную спичку. Ну, что ты на это скажешь?

Тоот промолчал бы, даже если бы Сабо вытащил у него изо рта кляп. Теперь он знал все, но его знание теперь было абсолютно никому не нужно.

Вскоре послышался далекий шум прибывшего поезда. «У меня еще есть минут двадцать», — подумал капитан. Он попытался как-то ослабить веревку, но это оказалось совершенно невозможным. Фон Сабо никогда не халтурил. Тело Тоота затекло, время как будто остановилось.

Наконец снаружи послышались шаги, со скрипом открылась железная калитка. Захлопнулась.

Сабо поднялся, немного помешкал, бросил взгляд на нож, отвернулся. Тоот понял, что он решил действовать руками, это было правильно, он и сам поступил бы так же. Шофер закрыл за собой дверь, через секунду послышался его радостный голос:

— Дружище, дорогой, ты здесь?!

Вновь прибывший что-то тихо ответил. Вдруг раздался страшный рев, тяжело ударилось об пол тело, послышались стоны и снова крик — уже тише.

Дверь в комнату медленно приоткрылась. Тоот напрягся. В комнате появился белый как смерть Бела Надь, на его руке, сжимавшей бок, виднелась кровь. Он подошел к Тооту и вытащил кляп.

— Нож вон там… на кровати. Перережьте веревку.

Надь смотрел на капитана остановившимися глазами.

— Быстрее. Я вызову врача.

Впоследствии, вспоминая этот эпизод, Тоот не раз думал, что в жизни так не боялся, как тогда, когда прочел в глазах сочинителя высокопарных стишков нерешительность: перерезать веревку или горло полицейскому. Слава Богу, Надь перерезал веревку.

— Сабо?

— Там… у порога… Я открыл дверь и сразу же ударил его ножом в живот. Но он слишком здоров, успел вырвать финку и ткнуть меня в бок.

Надь зашатался, Тоот с трудом поддержал его.

— Где труп Варги? Где…

Тоот не договорил. Взгляд Белы Надя остекленел, и капитан понял, что он мертв.

20

Через три недели ударили первые холода. В лужах вдоль шоссе виднелись вмерзшие в лед желтые листья. В небе с громким карканьем кружили стаи ворон. Окрестности горы Верешхедь затянуло осенним туманом. Тоот остановил машину и спустя несколько минут уже шел по скользким от инея ступеням, направляясь к дому Шандора Варги.

На звонок открыла девочка лет десяти. Прелестное создание с блестящими голубыми глазами и красивым личиком. Все говорило о том, что лет через пять-шесть мужчины ради нее будут охотно заглядывать в этот дом.

— Мама! — крикнула девчушка. — Тебя спрашивают!

Она вошла в комнату, и оттуда донесся ее тоненький приглушенный голосок: «Он похож на учителя физкультуры». Тоот прикинул, должен ли он расценивать предположение ребенка как комплимент или же, напротив, это скорее разжалование. Он так и не успел что-либо решить, как на пороге появилась Маргит.

Она заметно изменилась к лучшему, похорошела, прибавила те несколько килограммов, которых ей раньше недоставало, платье облегало ее стройную фигуру, а на лице играла улыбка уверенной в себе женщины.

— Рада вас видеть, — проговорила Маргит, протягивая капитану руку.

Они прошли в комнату и, как в прошлый раз, уселись прямо на ковер.

— В последнее время я столько наслушалась об этой истории, но мне хотелось бы узнать подробности от вас. Собственно говоря, все прояснилось, или я ошибаюсь?

— Можно сказать и так и этак.

— Но совершенно очевидно, что Шандор… погиб?

— Да. Это единственное, что удалось установить со всей определенностью. Погиб… Точнее — его нет в живых.

— Ужасно. Невозможно привыкнуть к этой мысли… Но, насколько я понимаю, пока труп не обнаружен, не может быть и полной определенности, ведь Шандора даже нельзя объявить умершим.

— Ошибаетесь. Бывало, убийц казнили, так и не обнаружив останков их жертв. Приговор выносится на основании косвенных доказательств и улик.

— Я этого не знала.

— Очевидно, что убил Шандора Ласло фон Сабо. А труп где-то закопал. Возможно, здесь, в округе, но вполне может быть, что отвез километров за пятьдесят отсюда и оставил в песчаном карьере. Как бы там ни было, но у нас нет почти никаких шансов отыскать Варгу. Вот на этом и заканчивается вся определенность. Ведь Бела Надь зарезал убийцу, сам он тоже умер. Полиция может доказать, что и убийство Шебештена Селеша также совершил Сабо. А вот почему этот человек с такой жестокостью преследовал друзей Шандора Варги, можно только гадать.

— Может, он был сумасшедший? Взбесился?

— Бешеный, это верно. А знаете почему? Если вам интересно, расскажу. Потому что он убил человека из-за ста пятидесяти тысяч долларов, а денег найти не мог.

— Что вы говорите?!

— Это только предположение, вероятнее всего, мне никогда этого не удастся доказать, но я голову готов отдать на отсечение — это правда. Иначе просто и не может быть. Последнюю неделю перед исчезновением Шандор Варга скрывался у Мачаи. Деньги он держал в коробке. Каждый из его приятелей догадывался: у него скопилась очень приличная сумма, с которой он собирается сбежать на Запад, но только один из них решил украсть деньги. А это можно было сделать лишь так, чтобы потерпевший сразу не заметил. И вот у этого человека созрел довольно гнусный план. Не догадываетесь?

Маргит улыбнулась.

— Вряд ли я смогу за несколько минут разгадать то, над чем вы ломали голову в течение нескольких недель.

— Тут просто надо было на минуту остаться одному в том месте, где Варга держал деньги. Каждый из его дружков догадывался, что находится в коробке, но только один совершил подлый поступок. Он заменил банкноты на десяти- и двадцатифоринтовые бумажки, оставив сверху доллары. У него появился шанс, что пропажа обнаружится только через некоторое время. А бывший счастливый обладатель стодолларовых и пятисотфранковых бумажек считал, что все они спокойно лежат на своем месте.

— Весьма интересно.

— Шандору Варге и не привелось расхлебывать эту ситуацию. Бедняга думал, если у него оставалось на это время, что умирает богачом. Сабо, убив его и спрятав труп, забрал коробку. Можете себе представить выражение его лица, когда он решил подсчитать доставшиеся ему деньги. Он увидел, что произошло, и понял, что деньги могли похитить практически только четыре человека: Элек Фенеш, Селеш, Мачаи и Бела Надь. Разумеется, любой хоть сколько-нибудь разбирающийся в психологии человек сразу же отверг бы кандидатуру Мачаи. Фон Сабо так и поступил. Он даже привез Мачаи обещанную вашим мужем куклу, чтобы тот ничего не заподозрил. К оставшимся троим он был беспощаден, во что бы то ни стало решив вернуть деньги, ради которых уже совершил одно убийство. Знаете, что доказывает кражу денег Белой Надем? Когда Сабо пригрозил ему, он не обратился в полицию, несмотря на огромный риск. Почему?

Маргит на мгновение задумалась и проговорила:

— Хотел сохранить деньги.

Тоот бросил на нее одобрительный взгляд.

— Правильно. Поэтому он взялся за дело, которое стоило ему жизни. Странно, Сабо рассматривал Надя как безропотную жертву, однако Бела принял решение убить шофера, собирающегося отнять у него украденные деньги.

— Если бы Сабо не успел его смертельно ранить?

Тоот прикинул в уме этот вариант и почувствовал нервный озноб.

— Тогда мы многого не узнали бы. Бела Надь был способен на все. Он бы убил еще кое-кого. А все свалил бы на Сабо, спрятав его труп. Это было очень легко сделать. Между прочим, Бела Надь был очень загадочный человек. Обокрасть лучшего друга даже среди итальянских мафиози считается отвратительным преступлением. На что он рассчитывал? Вероятно, думал, что деньги Шандора Варги помогут ему обрести жизнестойкость, уверенность в себе, дадут возможность творить? На самом деле вместе с этими тысячами он все равно остался бы пессимистом, мятущимся полуманьяком.

Маргит задумчиво смотрела прямо перед собой.

— Люди вообще не понимают, что деньги не приносят счастья. Но это еще не самое страшное. Извините, что я так туманно выразилась. Просто подумала, большинство людей живет в заблуждении. До полного счастья им не хватает двух миллионов форинтов наличными. Но ведь богатство не может решить большинство проблем.

Тоот лукаво улыбнулся.

— Но все-таки помогает их решать. Скажем, когда после развода жене остается квартира, мужу помогает залечить душевные раны то обстоятельство, что ему не надо снимать комнату, он имеет деньги на новое жилище.

— Звучит немного цинично.

— Не думаю. Я просто анализирую факты. Между прочим, это непростое дело.

Маргит прищурилась.

— Надеюсь, вы не обидитесь, если я у вас кое-что спрошу. А не может быть…

— Нет. Совершенно точно — нет.

— Вы знаете, что я имела в виду?

— Думаю — да. Вы хотели спросить, почему я начал это странное частное расследование по делу об исчезновении Шандора Варги? Не хотел ли я прибрать к рукам его деньги? Не так ли?

— Да.

— Ведь я мог не сообщать полиции, что деньги у Белы Надя. Об этом после его смерти знал один только я.

— А вы все рассказали?

— Конечно. Полиция перекопала участок и обнаружила в коробке всю сумму, не хватало только двух-трех тысяч.

На губах Маргит появилась странная улыбка.

— Тогда… выходит… напрасной была вся эта возня… вокруг меня… все эти обманы, травля, кражи, надувательства и убийства…

Тоот грустно улыбнулся.

— В жизни часто случается так, что энергия тратится не только на добрые, но и на дурные дела, словом, пропадает даром.

Женщина бросила на капитана быстрый испытующий взгляд, в глазах ее мелькнула какая-то совершенно не свойственная ей нерешительность.

— Я хочу еще кое-что спросить у вас.

— Пожалуйста.

— У Яноша… словом, у Мачаи… не будет неприятностей из-за этой истории?

Тоот отрицательно покачал головой.

— Нет. Один раз его допрашивали, но на этом для него все закончилось. Он ни о чем не ведал, он совершенно не от мира сего.

Капитан откашлялся.

— Вы спокойно можете выйти за него замуж.

Маргит улыбнулась.

— Нет, ничего у нас уже не получится. Но мне кажется, мы оба не так уж много потеряли. Когда я была у него в последний раз, он показал мне мою соперницу. Я решила уступить ей без боя. Пусть они будут счастливы друг с другом. Кстати, он просил передать вам, чтобы вы заглянули к нему, если поблизости окажетесь. Видимо, что-то собирается вам рассказать.

— Непременно к нему заеду.

Некоторое время они сидели молча.

— Честно говоря, во всей этой отвратительной истории я меньше всего могу понять Белу. Как он мог так поступить?

Тоот сосредоточенно рассматривал сонную осеннюю муху, которая с отважным упорством стремилась залететь в угол комнаты, где паук сплел паутину; муха словно искала самое подходящее для самоубийства место.

— Нам неизвестны мотивы его поведения. В любом преступлении, каким бы странным оно ни казалось, причины могут быть самыми нелогичными и непонятными. Часто бывает, что и сам преступник до конца не осознает, что побудило его к действию. Или подчас не понимает, что второстепенная или даже третьестепенная причина, как он думает, и оказалась основным мотивом его поступка. Бела Надь вроде бы преступил закон из-за денег, но вполне возможно, что он просто-напросто завидовал другу. Эта зависть жила в нем долгие годы, потом прорвалась наружу. Быть может, он сам себе хотел доказать: я тоже кое на что способен. Но возможна и любая другая причина, о которой мы даже не подозреваем.

— И такое может случиться?

— Разумеется. Есть в этом деле один момент, который я никак не могу объяснить.

— О чем это вы?

— Одна небольшая деталь. Когда Шандор Варга организовал свое исчезновение, он все продумал до мелочей. Он понимал, что троих своих друзей может не опасаться, поскольку они замешаны в его делишках. Подлость Белы Надя он просто не мог принимать в расчет, поскольку не подозревал в друге такое. Но он прекрасно понимал, что никак не может полагаться на Сабо, ибо этот человек становится опасным, когда ощущает запах денег. Поэтому-то он постарался убедить шофера, что деньги он при себе не держит, дескать, он все уже перевел на Запад…

— Но Сабо ему не поверил?

— Почему не поверил? Вполне логично, что человек не рискнет везти с собой кучу долларов, если у него есть возможность отправить их легальным путем. Вот здесь и случилось нечто. Кто-то предупредил Сабо, что Варга держит деньги при себе, возможно, ему даже назвали точную сумму. А знаете, что представляла собой подобная информация? Открытый призыв к убийству. Тот, кто это сделал, неплохо разбирается в человеческой психологии. При этом он ничуть не заблуждался в отношении фон Сабо. Тому достаточно было услышать одну-единственную фразу: «В сумке Шандора Варги ровно сто пятьдесят тысяч долларов». Вот это все и погубило человека.

Тоот сделал небольшую паузу.

— А руки подстрекателя остались чистыми.

Маргит нахмурила брови.

— Это кто-то из друзей Варги?

— Об этом и речь. Мотивы того, что добивался человек, выдавший Шандора, отсутствуют. Смысл появляется в единственном случае: если, предположим, вы подозревали о планах супруга. Ведь в случае его бегства недвижимость остается вам. Если вы действительно поведали Сабо о деньгах, то это проявление бессмысленной жестокости и лютой ненависти.

Маргит сильно побледнела, но смотрела на Тоота с улыбкой.

— Я думала, мы станем добрыми друзьями. Теперь вижу, что заблуждалась.

— Я тоже когда-то так думал. Но теперь уже привык, что наживаю себе только врагов.

Маргит вскинула голову.

— Вы полагаете, что для того, чтобы… нужна только злоба сама по себе… Не имеет значения, рано или поздно мне все равно нужно было бы поговорить об этом с кем-нибудь по душам. Конечно, я раньше других узнала о том, для чего Шандор собирает деньги и к чему готовится. Даже раньше его поняла, уверяю вас. А когда окончательно в этом убедилась, у меня появилось ощущение, что я схожу с ума. Он навязал мне такой образ жизни, при котором я влачила самое жалкое существование, на моих руках были дети, бесчисленные проблемы и заботы, а сам он жил так, как хотел. Ну, впрочем, хватит об этом, с этим я постепенно смирилась, начала жить для детей, и только для них. Но, когда я узнала, что он преспокойно, безо всяких угрызений совести хочет смыться… я сделала то, о чем вы догадались. Я стала за ним подглядывать, подслушивать. Узнала, что именно фон Сабо взялся вывезти его за кордон. Удерживать его я не собиралась, но я не могла смириться с тем, что он будет посмеиваться надо мной где-нибудь в Калифорнии. Я напечатала на машинке небольшую записку и сунула ее в карман Сабо… Возможно, я когда-нибудь пожалею об этом, но сейчас — нет. Что вы теперь сделаете со мной? Передадите в руки полиции?

Тоот поднялся.

— Ну, что вы. За недоказанное подстрекательство к недоказанному убийству? Вас оправдали бы даже в том случае, если бы вы сами пришли с повинной.

Капитан встал и направился к двери.

— Бог с вами.

Маргит шагнула к нему.

— Заходите… может, мы… когда-нибудь…

Тоот отрицательно покачал головой.

— Не думаю. Нельзя сказать, что я отношусь к вам с отвращением. Отнюдь. Но то, что я вас боюсь, это совершенно точно.

Маргит молча проводила его до дверей. Они разочарованно посмотрели друг на друга…

21

Поднимаясь вверх по склону, Тоот почти был уверен, что в последний раз посещает Мачаи. Небольшой двор был усыпан опавшими листьями. С приближением холодов хозяин явно сокращал свою трудовую деятельность.

Капитан постучал в дверь дома, не услышав ответа, он шагнул в кухню.

— Кто там? — послышался из гостиной голос хозяина.

— Денеш Тоот.

— Заходите.

Тоот вошел в комнату. Мачаи лежал на кровати, натянув до самого подбородка перину, из-под нее виднелись две ступни сорок пятого размера весьма сомнительной чистоты.

— Болеете?

«Горный человек» приподнялся и сел на кровати.

— Нет, готовлюсь к зимней спячке.

— Удачно?

— Нормально. Я и утром, и после обеда сплю по полтора часа. А по ночам сплю до десяти часов как убитый.

— Поздравляю.

— Думаю, все дело в том, что в прохладном помещении следует очень тепло укрываться. Есть надо один раз в день, немного, потом, когда сон будет становиться все продолжительнее, — раз в два, потом — в три дня. Жажду утолять вином, — и он показал на стоящую рядом с постелью большую бутыль. — Я в день два литра выпиваю. Это не алкоголизм, — добавил он не очень решительно.

— А Глория?

— В чулане. До весны она мне не нужна.

И он спокойно и радостно улыбнулся, странно, но Тоот почувствовал зависть, внимательно посмотрев на него.

— Маргит передала мою просьбу?

— Да.

— Замечательная женщина Маргит. Настоящая личность.

— Согласен.

— Но хорошо, что я в конце концов избавился от нее.

— Вы приглашали меня к себе, чтобы сообщить это?

Мачаи встал с кровати, тщательно поправил перину и принялся одеваться. Заговорил он только тогда, когда начал зашнуровывать ботинки.

— Нет, конечно. Я кое-что обнаружил и хочу вам продемонстрировать.

— Что такое?

— Сейчас увидите. Вы на машине? Тогда мы быстро туда доберемся.

Когда они спускались по склону холма, Мачаи начал рассказывать.

— После того как все эти дела закончились, три недели назад, я пораскинул мозгами. И понял, что вы правы в том, что фон Сабо убил Шани и где-то зарыл. Я был уверен, что поблизости. Ведь согласитесь, опасно тащить труп…

У Тоота перехватило дыхание.

— Вы нашли Варгу?

— Подождите. И вот все эти недели, а времени у меня было предостаточно, я посвятил поискам. Облазал все вокруг, искал, где можно спрятать тело. Исходил из того, что он закопал несчастного Шандора где-нибудь у шоссе…

— И вы его обнаружили?!

— Я покажу вам…

Они сели в машину. Мачаи очень скоро велел повернуть направо, где между Солдатским холмом и горой Пагонья тянулась узенькая бетонка, разбитая, местами со вспученным покрытием; дорога эта напоминала деревенскую площадку для игры в кегли. Они проехали около километра, когда Мачаи положил руку на локоть капитана.

— Остановитесь.

Бетонка как раз поднималась по заросшему густым ельником небольшому холму, который рассекала на две части. Они вылезли из машины, капитан двинулся следом за Мачаи. Пройдя приблизительно метров пятьдесят, они достигли кустарника, который рос среди сосен, пожелтевшие листья его выделялись на фоне темной зелени. Внезапно прямо перед ними выросла обвалившаяся стена какого-то строения.

— Это старая давильня, — пробормотал Мачаи мрачно.

Давно заброшенному подвалу было лет сто, не меньше. Дверной косяк давным-давно истлел, уцелела только одна стена, частично уже обвалившаяся; остальные три время разрушило до основания. Тоот хотел войти внутрь, но Мачаи удержал его.

— Не туда.

Он показал направо, где тянулась длинная траншея, остатки каменного карьера. Углубление было заполнено прутьями, ветками, полусгнившими листьями, мусором, какими-то обломками и камнями.

— Мне показались странными вот эти большие камни, — заметил Мачаи.

Тоот, не обращая внимания на его слова, прыгнул в яму и принялся раскидывать камни и мусор.

— Бросьте! — произнес Мачаи. — Вон там надо.

Он прошел метра два и принялся разгребать мусор. Тоот стоял у него за спиной. Вдруг среди мусора показался лоскут какой-то материи. Мачаи осторожно снял с него камень и протянул полицейскому полуистлевшую тряпку.

— Вот она. Это я обнаружил.

Это была рубашка, простая рубашка в разноцветную клетку, вся в больших пятнах крови. На спине виднелся разрез в несколько сантиметров.

— Что это такое?

— Рубашка Шандора, она на нем была, когда я его видел в последний раз. Он так и поехал с фон Сабо.

— Вы что-нибудь еще обнаружили?

— Нет, я решил подождать вас.

Тоот почесал в затылке.

— Нам бы лопату и кирку. Ну, ладно, попробуем обойтись. Поможете?

Мачаи состроил кислую мину.

— Я себе дал зарок не работать больше в этом году. Только вино приготовлю. Но тут дело особое, я готов.

Яма была метров пять в длину и очень плотно забита всяким мусором и хламом. Они работали часа два, пока основательно не очистили ее. Потные, грязные, они раздраженно смотрели друг на друга. В яме ничего не оказалось.

— Вы на рубашку здесь наткнулись? Точно? И на то же место засунули?

Мачаи громко высморкался, а потом сплюнул прямо под ноги Тооту.

— Вы меня дураком считаете?!

Тоот понизил голос и примирительно заметил.

— Ладно, извините. Все в порядке. Но поймите и меня. Где же труп и остальная одежда Варги?

— Откуда я знаю? Вы мне благодарны должны быть, что рубашку вам нашел.

Тоот кивнул.

— Вы правы. Спасибо. Что еще было на Шандоре Варге, когда он садился в машину к Сабо?

Мачаи задумался.

— Насколько я помню, темно-коричневая куртка и джинсы из вельвета. Но куртку он держал в руке. Потому что тогда было очень жарко.

— Не понимаю, почему мы не нашли ни одежду, ни труп?!

— А может, Сабо рубашкой просто вытер нож и руки. А труп повез дальше?

— Не думаю, что он для того, чтобы привести себя в порядок, стал бы стаскивать с трупа рубашку. Во всяком случае, надо тщательно прочесать все поблизости, труп должен быть где-то неподалеку.

В течение нескольких часов они тщательнейшим образом осматривали местность, делая все большие круги около старой давильни. Оба здорово устали, почти совсем выдохлись. Каждый из них в душе винил другого в неудаче этого становящегося все более бесполезным и бессмысленным занятия. Деревья и кустарник становились все гуще, и вскоре они очутились перед непроходимыми зарослями, сквозь которые трудно было бы прорваться даже кабану.

— А что там? — спросил Тоот, указывая куда-то впереди себя, левой рукой он при этом осторожно вынимал из своей шевелюры небольшие веточки и сосновые иголки.

Мачаи с досадой осматривал свои старые, основательно испачканные, разорванные в нескольких местах рабочие брюки и при этом все время тихо ругался.

— Что, что? Не видите?! Лес!

Тоот раздраженно махнул рукой.

— Я другое имею в виду. Сабо убил Шандора Варгу где-то здесь, рубашка прямо доказывает это, значит, труп обязательно должен оказаться поблизости. Убийца наверняка не хотел, чтобы мертвеца быстро нашли, поэтому постарался спрятать труп как можно тщательнее. Лопаты у него скорее всего не было, вряд ли он был настолько предусмотрителен, а кустарник отнюдь не лучшее место для того, чтобы прятать мертвое тело. Поэтому я подумал, может, поблизости есть еще какое-нибудь заброшенное строение?

Мачаи насмешливо посмотрел на капитана, явно подвергая сомнению его умственные способности.

— Выходит, он здесь спрятал рубаху, а метров через триста — труп? А в третьем месте — носки и брюки Варги?

Тоот кисло усмехнулся, как всегда, когда прав оказывался его собеседник — он не мог сразу признать свое поражение.

— Вы рассуждаете логично, но в жизни редко так случается. Где здесь еще какое-нибудь строение?

Мачаи с нескрываемым раздражением показал на кустарник.

— Здесь где-то полуразвалившаяся церковь и больше ничего. Но я с вами туда не полезу.

— Испугались?

— Вот еще. Мне одежду жалко. Извазюкался, брюки разорвал. Они могли еще как минимум годика два исправно мне послужить.

— Если мы обнаружим труп, я сам лично вам два костюма куплю.

Мачаи махнул рукой и с убитым выражением, молча двинулся вперед. Продираться сквозь кустарник оказалось еще труднее, чем они представляли, местами им приходилось ползти на четвереньках, сучья и колючки раздирали их одежду в клочья, оставляя на коже бесчисленные царапины и ссадины. Тоот почувствовал, что за десять минут этого пути он устал больше, чем от многочасовых блужданий по лесу. Наконец они выбрались на опушку, на которой высились развалины церкви.

— Совершенно исключено, что он мог его сюда дотащить сквозь эту чащобу, — зло бросил Мачаи.

— А вдруг он лучше нас с вами знал эту местность, — проговорил Тоот, показывая на узкую тропинку, которая метрах в двадцати от них тянулась сквозь кустарник, — по ней он бы за пару минут дошел сюда.

Мачаи промолчал.

Обвалившиеся стены древней церквушки держались на честном слове. Внутренних перегородок не было и в помине. Осмотр Тоот проводил в одиночку, Мачаи, глубоко задумавшись, рассматривал пробившиеся сквозь щели в камнях растения и пожелтевшую траву. Через полчаса капитан отказался от напрасной «борьбы», и еще более грязный, уставший и раздраженный подошел к «горному человеку».

— А вы что, интересно, нашли?

Мачаи пожал плечами.

— Детство вспомнил, как мы в эту церковь ходили. Припоминал, как здесь все было тогда… Здесь вот алтарь, там — исповедальня, правее — неф, дальше — ризница… во время первого причастия я впервые в жизни попробовал какао, очень оно мне тогда понравилось… помню… странно, человек тоже постепенно разрушается… как эта церквушка…

Тоот нервно зевнул, у него было отвратительное настроение, он опять не продвинулся ни на шаг. В его уставшем мозгу глухим эхом отдавались слова Мачаи. Тоот их не воспринимал, они казались ему бессмысленными, бессвязными: неф, алтарь, ризница, первое причастие, какао… И внезапно одно-единственное слово словно взорвало мозг, он вспомнил то, что хранилось в каком-то дальнем закоулке кладовой его памяти.

— Ну, какой же я болван… нет, это вовсе не так уж и очевидно… — пробормотал он, словно размышляя вслух.

Мачаи отвлекся от своих воспоминаний.

— О чем это вы? Что-то вспомнили? Придумали? Или дальше будем искать? Может, позовем помочь нам?

Тоот бросил на него уверенный взгляд.

— Нет, искать больше не станем. Здесь мы все равно ничего не отыщем. И в той яме, где была спрятана рубашка, больше ничего нет.

Мачаи был явно озадачен.

— Откуда вы знаете? Уж не это ли святое место подсказало вам разгадку тайны? Если это так, вам надо будет у начальства получить разрешение на посещение богослужений.

Тоот не обратил никакого внимания на этот слабенький выпад, он продолжал лихорадочно размышлять. По тропинке они двинулись в обратный путь, и только тогда он заговорил:

— Рубашка ничего не значит. Она не имеет никакого значения.

Мачаи бросил на него изумленный взгляд, но потом в его глазах возникло осмысленное выражение, и Тоот понял, что его спутника тоже осенила догадка…

— Так вы думаете?..

— Вполне возможно. Надо только посмотреть, и я знаю где.

— Я был бы рад, если бы так случилось.

— Я тоже. Пошли отсюда.

Они уселись в автомобиль. У Тёрёкварского холма Мачаи начал собираться.

— Если вы узнаете что-то, сообщите мне через Маргит.

— Я напишу вам.

— Еще лучше. Но только тогда, когда окончательно все выяснится.

— Хорошо.

«Горный житель» вылез из машины.

— Вы не переборщите с этой своей зимней спячкой, — вслед ему сказал Тоот.

Мачаи в ответ только махнул рукой, потом медленно, ленивой походкой, словно пародируя собственный образ жизни, направился вверх по склону.

Тоот повернул обратно к дому Шандора Варги. Ему не очень хотелось снова встречаться с Маргит, но он понимал, что этого не избежать. Капитан позвонил. Ему открыла та же самая девочка. Увидев Тоота, она заулыбалась.

— Вы учитель физкультуры, правда?

— Почти. Тренер по баскетболу.

— Странно, вы невысокого роста. А мамы дома нет.

Тоот невольно облегченно вздохнул, все-таки ему удалось избежать нежелательной встречи. Однако предстояло самое трудное: убедить ребенка впустить его и отдать то, что он ищет.

Но все оказалось проще, чем он думал. Девочка с радостью провела его в дом, и через пять минут Тоот уже открывал темно-коричневую деревянную шкатулку. На поиски не потребовалось много времени, он быстро обнаружил то, что искал. Но для последнего действия драмы сегодняшний день казался ему и без того слишком тяжелым, поэтому капитан решил отправиться в гостиницу в Мереслек и как следует выспаться.

22

В начале восьмого Тоот вышел из отеля. Отдохнувший за ночь, он с новыми силами двинулся в путь. Ночью резко потеплело. Дул легкий южный ветерок, порывистый и приятный. Погода напоминала минувшее лето, но неожиданное тепло могло в любой момент смениться холодом.

Тоот снял левую руку с руля и нащупал в кармане пиджака официальное письмо, адресованное адвокату Денеша Тоота и пролежавшее добрых две недели непрочитанным. Он решил, что сейчас самое время уничтожить эту устаревшую, но все еще опасную бумагу. Следовало разорвать конверт, однако одной рукой это сделать было практически невозможно, поэтому капитан удовлетворился тем, что скомкал конверт и сжал его в маленький комок.

В доме священника все было точно так же, как и месяц назад. Экономка возилась на кухне, она едва удостоила Тоота взглядом, показав в сторону комнаты священника, и тут же вернулась к своим кастрюлям, над которыми вился пар. Тоот прошел по гулкому коридору и, никого не встретив, постучал в знакомую дверь. Ему ответил спокойный, тихий голос: «Войдите». Священник сидел в большом кресле, увидев посетителя, он тут же отложил в сторону книгу. Они поздоровались, и оба на несколько секунд замолчали. Старик священник улыбнулся и спросил:

— Вы приехали ко мне?..

Тоот опустился на стул, устроился поудобнее и взглянул прямо в ясные глаза священника.

— Собственно говоря, мне хотелось бы побеседовать и с вашим ризничим.

Лицо священника было непроницаемым, оно не выразило ни малейшего удивления, взгляд был по-прежнему веселым, в нем появилось какое-то детское лукавство.

— Я сожалею, что в прошлый раз мне пришлось вас немного… э-э… обмануть, но иначе я тогда поступить не мог. Бывают случаи, когда правда может нанести наибольший вред… поэтому я часто говорю родителям, весьма уважаемым людям, которые хотят приучить своих детей говорить только правду…

— Его, разумеется, здесь уже нет?

— Нет. Уже давно. Когда вы догадались?

— Слишком поздно. Только вчера вечером. А можно было бы гораздо раньше. Я ведь видел Шандора Варгу на фотографиях, правда, у вас он отпустил бороду, похудел килограмм на десять да еще и хромает. А когда человек видит хромого, ему и в голову не приходит, что еще несколько месяцев назад он ходил, как все нормальные здоровые люди. Я мимо него прошел по коридору, даже перебросился несколькими словами, но как следует не рассмотрел. Судя по всему, я — человек медлительный и к тому же тугодум.

Священник рассмеялся.

— Это вы-то? Только вы уехали, как Шандор в тревоге прибежал ко мне и заявил, что вы непременно обо всем догадаетесь. Это он, дескать, по вашим глазам понял. Поэтому-то он постарался как можно скорее исчезнуть.

Тоот разочарованно покачал головой.

— Увы, я о себе правду сказал. Сколько времени я потерял на разгадку. У него острый, быстрый ум, отличное знание человеческой психологии и хорошая реакция. А у меня только жалкие зародыши этих качеств.

Священник встал, подошел к книжным полкам и, к неописуемому изумлению Тоота, достал из-за книг пузатую бутылку.

— Я хочу угостить вас рюмочкой. Вы вполне можете выпить, напиток вовсе не контрабандный.

Священник наполнил рюмки, они осушили их.

— Знаете, — продолжал святой отец, — есть разные мельницы. В одной жернова очень быстро работают, мелют с большой скоростью, но ничего не остается. Есть и люди с похожим складом ума. Но я лично больше ценю тех, кто мыслит медленно, но вдумчиво. И считаю, что вы должны быть довольны, что принадлежите к числу последних…

Тооту этот «комплимент» показался довольно сомнительным.

— Шандор Варга стал хромать после нападения фон Сабо?

Священник утвердительно кивнул.

— Этот ужасный человек ножом ударил его в спину. Когда брат потерял сознание, он дотащил его до какой-то ямы и завалил камнями. Видимо, у Шандора была сломана нога, неправильно срослась, и он охромел. К счастью, лезвие ножа скользнуло по ребру, и рана оказалась не такой уж страшной. Он весь был в ссадинах, ушибах, по-моему, был даже контужен, а ногу должен был, конечно, лечить специалист.

— Но как он к вам попал в таком состоянии?

— Он рассказывал, что пришел в себя через несколько часов, с большим трудом выбрался из ямы, вытер кровь и грязь рубашкой, потом с трудом доковылял до шоссе. Ему посчастливилось остановить машину. Шоферу за то, чтобы он отвез его к другу, Шандор пообещал большие деньги.

— К другу которому?

— К Беле Надю. Его туда довезли. Бела оказался у себя на даче, когда шофер привез Шандора. Надь решил, что Шани вдрызг напился. К этому времени брат снова потерял сознание. Его пришлось вытаскивать из автомобиля. Разумеется, потом Надь понял, в чем дело. Он расплатился с водителем, отослал его и привел Шандора в чувство. Бела тут же хотел отвезти его к врачу, но брат не позволил, заявил, что он больше не хочет объявляться. Исчез — и все. Тогда Бела привез его ко мне, и он пробыл у меня до тех пор, пока практически не выздоровел. Он сильно поплатился за свою гордыню, амбиции и страстишки. Денег он лишился, а сам превратился в инвалида.

— Это его надломило?

Священник тихо рассмеялся.

— Шандора? Он заявил, что жизнь — прекрасна, и самое замечательное, что он остался в живых. У него даже мысль возникла посвятить себя религии, но потом он от нее отказался. «Нет, Карой, не идет, как я ни стараюсь, не получается. Не могу представить, что есть бог, действительность меня убеждает в обратном». Перед тем как он ушел от меня, мы с ним долго беседовали.

Тоот невольно бросил взгляд на муху, которая настойчиво билась об оконное стекло.

— Я только одного в толк не возьму. Этот Ласло фон Сабо казался человеком весьма обстоятельным. Неужели он не убедился, умер ли на самом деле Шандор Варга или просто тяжело ранен?

— Я почти дословно задал тот же вопрос брату. Он мне объяснил, что Сабо в конечном итоге было все равно, жив он или мертв, ведь он его обокрал и через два часа после этого уже был в Австрии. При этом ему и в голову не приходило возвращаться сюда. Было бы человечнее, если он просто оглушил бы Шандора, забрал деньги и уехал. Он прекрасно понимал, что Шандор никогда не обратится за помощью в полицию.

— И все же Ласло фон Сабо вернулся. Однако это было действительно в последний раз.

— То есть?

Тоот кратко поведал святому отцу все, что произошло, не упоминая лишь о роли Маргит во всей этой истории. Священник внимательно слушал.

— Выходит, вы решили эту трудную задачу.

Пришел черед рассмеяться Тооту.

— Нет. Я искал исчезнувшего, а в конце концов узнал только, что он снова куда-то пропал. Я вложил свое время, деньги, силы в предприятие, которое не принесло мне ничего. Вы можете представить, как за все это мне влетело от начальства! Кроме того, я до сих пор не могу понять. Да, в последние несколько лет у Шандора Варги накопилось множество проблем: в семье, на работе, в его собственных сомнительных делишках и всякого рода махинациях, петля затягивалась все туже и туже, но разве это повод все бросить и отправиться в полную неизвестность? Тут должна существовать еще одна весьма важная причина. И вот ее-то я не смог разгадать.

Священник кивнул в знак согласия.

— Вы правильно почувствовали. Но понять Шандора способен лишь человек, знающий его с детства, в нем всегда жила эта страсть к соперничеству. «Дорогой Карой, — все время повторял он, — в этой стране я добился практически всего. В последнее время мне все опротивело. Я — волк, а воевать мне приходится с овцами. Я хочу сразиться с настоящим зверьем. Урвать свой кусок добычи. Мне кажется, у меня есть для этого все возможности и способности. Я обязательно добьюсь успеха».

Тоот с сомнением покачал головой.

— Не забывайте, как ни прикидывай, речь теперь идет о хромом волке. И не очень-то молодом. Да и денег для того, чтобы начать, у него теперь нет.

— Он рассчитывал на помощь отца.

— В сорок лет рассчитывать на отца унизительно для самостоятельного мужчины. Но не имеет значения, это его проблема. Возвращаться он не собирался?

— Нет. Сказал, что за ним все ворота уже закрыты. Он думал, что за попыткой убить его стоит или жена, или кто-то из близких друзей, он никого из них не хотел больше видеть. И я не смог его убедить. Я хорошо знаю Маргит, она не способна на такое.

Тоот промолчал.

— Он не верил ни одному из друзей. «Они на все способны из-за денег. Будешь тонуть, они, может быть, тебя и спасут, но уж денежки из карманов непременно вытащат». Он не печалился, наоборот, подсмеивался над ними и над самим собой.

— А как он сумел организовать свое последнее исчезновение?

— Я точно не могу сказать. Как только вы здесь побывали, он стал надолго уходить из дома. Случалось, утром скрывался куда-то и только вечером объявлялся. Очевидно, что-то предпринимал. Вы и сами, наверное, убедились, что он был отменным организатором.

— Это точно.

Взгляд священника вдруг стал серьезным.

— Я могу кое-что спросить у вас?

Тоот быстро взглянул на него, но ответил любезно.

— Разумеется.

— Я мог бы предположить, что это странное частное расследование вы вели по двум причинам. Вам хотелось разгадать загадку исчезновения Шандора, но вас и привлекала возможность завладеть его богатством?

Тоот усмехнулся.

— Интересно, что за очень короткий промежуток времени мне уже второй раз задают этот вопрос.

— Вы можете не отвечать.

Священник отвернулся и сделал вид, что рассматривает старинную латинскую книгу в черном позолоченном переплете.

— Нет, я отвечу, — начал Тоот. — Не люблю громких слов «профессиональная этика» — для меня это звучит слишком торжественно, но все-таки понятие это существует. Я стараюсь ему следовать, потому что люблю свою работу и не хочу с ней расставаться. Хотите — верьте, хотите — нет, ваше дело.

— Отчего же не верить. Я сам очень серьезно отношусь к этическим проблемам. Поэтому рад, что ничего не знал о махинациях Шандора и помогал всего лишь разорившемуся инвалиду, а не преуспевающему мошеннику, покрывая его сомнительные делишки.

— Собственно говоря, я очень доволен, что он остался в живых, — проговорил Тоот.

— Я тоже. И вовсе не из-за родственных или религиозных чувств. Сан, так сказать, обязывает — нет, вовсе нет. Просто я считаю Шандора человеком, творившим не только зло, но и добро, и в конечном итоге такие люди нужны. Он приносил немалую пользу людям, а это зачеркивает многие его минусы.

— Мой приговор Шандору Варге суровее, — произнес Тоот, — но, вероятно, это влияние моей профессии.

Оба замолчали, невольно прислушиваясь к монотонному жужжанию мухи.

— Надеюсь, вы отобедаете со мной, — нарушил молчание священник.

— Спасибо, с удовольствием. А пока — у меня есть идея. Когда мы в прошлый раз встретились, вы предложили обсудить несколько… вопросов теории. В прошлый приезд это было трудно из-за недостатка времени. Давайте займемся этим сейчас… Что вы на это скажете?

Станислас-Андре Стееман

Последний из шестерки

Stanislas-André Steeman

Le Dernier des six

Глава I

«Мир принадлежит нам!»

Сантер обнял Перлонжура и повел в комнату.

— Садись, старик! — сказал он, подвигая самое удобное кресло. И еще раз с волнением повторил: — Старик!

Перлонжур сел, бросив на стол шляпу с плащом. Сантер буквально пожирал его глазами.

— Ну как? — не выдержал он наконец.

Но Перлонжур не отвечал.

За пять лет бурных скитаний он ничуть не постарел. Все те же светлые, непокорные волосы, все тот же упрямый лоб, все тот же холодный взгляд голубых глаз и этот обиженный, насупленный вид, способный обескуражить кого угодно.

Сантеру так хотелось прижать к груди вновь обретенного друга! Но что-то удерживало его, мешало подойти к Жану, снова обнять его. Он никак не мог решиться на это. В глазах Перлонжура Сантер видел настойчивый вопрос, и от этого взгляда ему стало не по себе, он томился, поправлял манжеты, пытаясь отыскать нужные слова или хотя бы принять достойный вид. Подумать только, пять лет!..

— Старик, дорогой, как же я рад тебя видеть! — молвил он без особого энтузиазма.

— Я тоже рад, — вежливо ответил Перлонжур.

— Ты нисколько не изменился… Лицо немного вытянулось, и глаза посветлели… В плечах, мне кажется, стал пошире… Вот и все.

— Да, — сказал Перлонжур. — Это все!

Он встал и, сунув руки в карманы, прошелся по комнате. Чувствовалось, что ему не сидится на месте.

— Ты давно здесь?

— Да дней восемь… Нет, девять, — сказал Сантер.

Перлонжур остановился у окна и стал выстукивать на запотевших стеклах какой-то марш. Потом, не оборачиваясь, спросил:

— Достиг всего, чего хотел?

Жоржу Сантеру показалось, что голос его прозвучал как-то неуверенно, приглушенно.

— Да, я… Теперь я богат, Жан!

— Очень богат?

— Да, очень.

Перлонжур повернулся наконец, горькая складка притаилась возле его губ.

— Поздравляю! — сказал он.

И, помолчав, добавил:

— Тебе всегда везло…

Сантер в замешательстве, чуть ли не с упреком взглянул на него. Эта встреча рисовалась ему совсем иной. Его огорчало, что он не может дать волю своей радости, отпраздновать вместе с другом величие предпринятого дела, а главное, воздать должное собственному успеху.

— А ты?.. — спохватился он вдруг.

С невозмутимым видом Перлонжур вытащил из кармана одну-единственную сигарету и закурил ее, воспользовавшись самой обычной металлической зажигалкой.

— Я?

Он выпустил в потолок кольцо дыма.

— Пфф!.. Гол как сокол.

И не дав Сантеру опомниться, продолжал:

— Ты удивлен? А между тем этого следовало ожидать. Разумеется, у меня были взлеты и падения. Зато теперь…

Он пожал плечами.

— Прекрасно, — заявил Сантер. — Я заработал достаточно, так что хватит на двоих, на троих и даже на шестерых!

Перлонжур тряхнул головой.

— Нет! Узнаю тебя, Жорж, но отказываюсь. Через неделю снова уйду в море. Не хотелось пропускать назначенную встречу, только видишь ли…

Сантер ударил кулаком по столу.

— А ну, хватит! — крикнул он. — Ты что, забыл наш уговор?.. Не могли же мы все разбогатеть… Если сложить нас с тобой, получится нечто среднее… И это по чести, уверяю тебя!

Он схватил руку Жана и крепко сжал ее.

— В счастье и несчастье, помнишь?.. Наш девиз!.. Давай рассказывай, Жан.

Перлонжур покачал головой.

— Да нечего, Жорж, рассказывать. Нечего. Я проиграл, вот и все! И хочу…

Голос его стал резким.

— Я хочу один расплачиваться за это. Что же касается остальных… Если среди них найдутся такие, кому повезло не больше, чем мне, надеюсь, они поступят точно так же и не станут ничего требовать, хотя бы из чувства собственного достоинства. Будет чертовски несправедливо, если тем, кто добился успеха, придется взваливать на себя заботу о других. Ты славный парень, но настаивать совершенно бесполезно.

— Идиот, — проворчал Сантер.

Он был вспыльчив, и отказ Перлонжура вывел его из себя.

— Согласно уговору, уговору, который ты поклялся выполнять…

Однако друг не дал ему договорить и, взяв за руку, устало сказал:

— Оставь! У нас еще целая неделя для споров. Может, к тому времени и другие подоспеют… Ну а сегодня я, конечно, счастлив видеть тебя…

Он произнес эти слова с привычным для него выражением лица: замкнутым, холодным, немного обиженным, и Сантер сразу же забыл обо всем на свете, даже о причине своего внезапного гнева. Прежде из всех пятерых его товарищей Перлонжур вызывал у него наименьшую симпатию, но в эту минуту он воспылал к нему поистине братской любовью, смутившей его самого, к тому же он не знал, как ее выразить.

Часы пробили восемь, и это вывело его из затруднения.

— Ты прав, — заметил он. — Давай хоть сегодня порадуемся нашей встрече. Восемь часов… Приглашаю тебя на ужин в «Бореаль».

Перлонжур нахмурил брови.

— «Бореаль»? Это что такое?

— Шикарный ресторан, старина… Наверно, ты давненько не заглядывал в такого рода заведения, а ведь раньше-то был, помнится, завсегдатаем.

— Да, давненько… — в задумчивости проговорил Перлонжур, беря в руки плащ со шляпой. — Пошли!

Через пять минут они уже были на улице. Погода стояла теплая, в темноте вспыхивали огни реклам.

Приятели шагали бок о бок, с упоением вдыхая свежий воздух. Походка у них была мягкой, упругой. Шли они молча. Стоило ли разменивать на слова переполнявшую их радость: да, им вновь довелось встретиться в славном старинном городе доброй старушки Европы, оба выглядят отлично, и нет у них других забот, кроме как провести вечер в ярко освещенном ресторане, рассеянно внимая ритмам джаза.

Едва переступив порог «Бореаля», Перлонжур оттаял. Их появление привлекло всеобщее внимание, две или три молодые женщины, разнаряженные, словно жертвы, приготовленные для заклания, повернули слегка головы, чтобы получше разглядеть этих широкоплечих, загорелых парней, с глазами, отражавшими блеск неведомых небес: казалось, они явились прямо из Гонолулу или с Мадагаскара.

За неделю Сантер уже успел освоиться с городской жизнью. Перлонжур же испытывал необычайное удовольствие, выбирая меню, советуясь с метрдотелем, расспрашивая о марках лучших вин. В конце концов он не устоял и попросил Сантера, сидевшего спиной к стене, поменяться с ним местами, чтобы иметь возможность рассматривать зал и наслаждаться изысканностью модниц.

— Ну и платья, — смущенно заметил он, — небеса Китая меркнут в сравнении с ними!

Его намерение уехать тут же обратно, снова уйти в море подвергалось — он сознавал это — тяжкому испытанию. А уж после омара по-американски даже ему, бунтарю, жизнь показалась не только сносной, но и вполне приятной, о чем он, не удержавшись, тут же поведал Сантеру, взиравшему на друга растроганным взглядом.

— Газету! — потребовал Перлонжур.

Он наскоро, с видом человека рассеянного или слишком занятого просмотрел по диагонали первую страницу. Потом сложил газету и сунул в карман пиджака.

— Недурное винцо!.. Не то, что там…

— Где? — осторожно спросил Сантер.

— Да во Франциско! — сдался наконец Перлонжур.

И он выложил все.

Сантер слушал его с восторгом. Время от времени то или иное имя, вырвавшееся, словно снаряд, вызывало у него приятную дрожь. Он тоже предался воспоминаниям, вновь переживая минувшие пять лет: где он только не побывал в погоне за богатством!

Теперь он его получил, добился. Пожалуй, он был богаче любого азиатского принца. Да, он возвратился, скоро, должно быть, вернутся и остальные четверо. Удалось ли им преуспеть? Или они, подобно Перлонжуру?..

Мимо прошла женщина в наброшенном на плечи манто из лис, в воздухе остался аромат ее духов.

— Духи Асунсьон, — машинально отметил Сантер.

Перед глазами его возник образ женщины, сидевшей не так давно в том самом кресле, куда два часа назад он усадил Перлонжура; Сантер снова видел ее, видел ее серое муаровое платье с оборками, нитку розового жемчуга на золотистой шее… Асунсьон… Неужели он ее любит? Увы, эта женщина не для него и, вероятно, никогда не будет принадлежать ему.

— Вот и все! — сказал в заключение своей исповеди Перлонжур.

— Старик! Дорогой! — расчувствовался Сантер.

Его рука схватила лежавшую на столе руку Жана, крепко сжала ее.

— Гарсон! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, в нетерпении добавил: — Метрдотель!

Отодвинув стул, он бросил на скатерть банкноту, приковавшую очарованный взор Перлонжура, в глазах которого вспыхнул и тут же погас огонек.

— Вот, возьмите.

Когда они вышли, стояла глубокая ночь, но было еще тепло.

— Пройдемся немного, — предложил Сантер. — Потом возьмем такси, и я провожу тебя… Ты остановился в гостинице?

— Да.

— Завтра же переедешь жить ко мне! Да-да, старина! Мне скучно одному. Будем вместе дожидаться других. Не дальше, чем через неделю, все они будут здесь… И если хоть один из них привезет столько, сколько я, тогда…

Ему вспомнился боевой клич, вырвавшийся из шести глоток пять лет назад. Его захлестнул энтузиазм, свойственный ему от природы, и снова он забыл обо всем на свете.

— Тогда мир будет принадлежать нам! — воскликнул он, сжимая в объятиях Перлонжура.

Они остановились в верхнем конце улицы под расплывчатым светом фонаря. Сантер глядел то на круглую луну, то на крыши домов, убегавшие вниз и растворявшиеся во тьме, окутавшей нижнюю часть города. Его переполняла радость, и он повторил, уверенный в своем могуществе, могуществе всех шестерых.

— Да, мир принадлежит нам!

Перлонжур прислонился к фонарю. Этот изысканный ужин, старые, выдержанные вина, тепличная атмосфера, в которую он вновь погружался, точно в ванну с благовониями, опьянили его, наполнили радостью и приятным утомлением.

— Ну как? — спросил Сантер.

— О, я остаюсь! — ответил Перлонжур. — Клянусь тебе, я остаюсь! Я весь выпотрошен…

Он вытащил из кармана газету и стал обмахиваться ею, держа листок обеими руками. И вдруг, в тот самый момент, когда он поднес его к лицу, взгляд его сосредоточился. В глазах, обращенных к Сантеру, застыло горестное изумление.

— Боже! — едва слышно произнес он, пальцем показав своему другу заметку, помещенную в рубрике последних происшествий:

ПРИБЫТИЕ В МАРСЕЛЬ «АКВИТАНИИ»

Сантер выхватил у него газету и прочел подзаголовок:

Несчастный случай во время плавания.

— Что? Что такое? — забеспокоился он, весь во власти мрачного предчувствия.

Глаза его так и впились в хмурое лицо Перлонжура.

— Один из наших?.. Да?..

Перлонжур опустил голову.

— Намот… Читай.

Пропустив первые два абзаца, Сантер прочел:

Ночью спустя час после того, как «Аквитания» покинула Порт-Саид, с верхней палубы раздался крик: «Человек за бортом!» Спасательная лодка тотчас была спущена на воду. Увы! Несмотря на длительные и тщательные поиски, отыскать пассажира, упавшего с парохода, так и не удалось, надежды на его спасение не осталось. Потерпевшим оказался М. А. Намот, возвращавшийся из Пекина. Причина несчастного случая, сильно омрачившего конец плавания, не установлена.

Страшно побледнев, Сантер молча смотрел на Перлонжура, потом с усилием прошептал:

— Анри… Бедняга Анри!

Повисло тягостное, тревожное молчание. Первым заговорил Перлонжур.

— Они назвали это несчастным случаем, — молвил он.

Глава II

Шестеро жизнерадостных парней

В ту ночь Жорж Сантер почти не спал.

Пока он раздевался и ложился, образ Анри неотступно стоял у него перед глазами. И сколько ни старался он, как послушный ребенок, закрывать глаза, заснуть ему так и не пришлось: напрасно ворочался он с боку на бок, вытягивался на спине или свертывался калачиком.

Глубокая печаль и уныние пришли на смену переполнявшей его весь вечер радости. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Нервы его были напряжены до предела. Даже величавый образ Асунсьон не мог прогнать из его памяти Анри. Мысленно Сантер снова и снова обращался к Анри, вспоминал его манеру брать сигарету, когда он с небрежным изяществом садился в кресло, рассеянно проводя рукой по волосам… Анри… Он так любил его!.. И вот теперь…

Неужели он и в самом деле погиб, став жертвой какой-то глупой случайности? Неужели Намот не вернется, никогда не вернется?..

Именно ему, самому старшему из них, пришла в голову эта идея, когда однажды ночью он проиграл в покер последние деньги… Жоржу Сантеру вспомнился красный салон, утопавший в дыму восточных сигарет, окна которого выходили в Парк принцев, все они — четверо еще не вернувшихся, Перлонжур и сам он — собрались там в тот вечер. Осушив последний стакан и слегка покачиваясь после столь обильных возлияний, Намот встал, распахнул окно, выключил проигрыватель и, повернувшись всем корпусом, спросил своим звучным голосом:

— А вы что об этом думаете? Сколько же можно еще терпеть, до каких пор мы будем так жить?

И не нашлось никого, кто бы, выдержав его ясный взгляд, сказал, что собирается и дальше «так жить».

Тогда Намот посвятил их в свои замыслы. Все шестеро разлетятся по белу свету. Завтра, послезавтра, через неделю, через две или через три, а может, и через месяц. Наймутся бортпроводниками, кочегарами, механиками, радистами, станут эмигрантами, да кем угодно. Главное — уехать. Порвать всякую связь со Старым Светом, отречься от этого идиотского существования, от этих дурацких ночных бдений, бежать, скрыться от самих себя. Каждый будет работать, не покладая рук, в течение пяти лет. Все шестеро были молоды: самому старшему, Намоту, минуло тридцать два, а самому младшему, Перлонжуру, — двадцать четыре. Что значили для них тогда эти пять лет? Зато открывалась возможность увидеть прекрасные страны, женщин, о которых можно только мечтать, истоки великих рек, растения, ни на что не похожие, словом, обогатиться воспоминаниями, которые будут согревать их, когда придет старость. А кроме всего прочего, открывалась возможность — и это самое главное — составить себе состояние… «Составить состояние» — волшебные слова…

К утру они обо всем договорились. И поклялись. Поклялись — что бы ни случилось с ними — хранить верность уговору, связавшему их в ту ночь, главное условие которого заключалось в том, что через пять лет все добытое каждым из них станет достоянием всех шестерых. Кроме того, они постановили встретиться в определенное время в условленном месте… То были незабываемые минуты! В который уже раз за эти пять лет Жорж с волнением вспоминал мужественные лица своих друзей, шестерых жизнерадостных парней, которые с пустыми карманами, с открытыми сердцами и песней на устах отправились навстречу неизвестности. Сколько надежд породила эта бессонная ночь! Опьяненные мечтами, они обменялись рукопожатиями и клятвами и расстались, не ведая, что их ждет впереди, но уповая на будущее.

Одного за другим их заглатывали вокзалы, порты, дороги, и они исчезали, без особой печали порывая со своим прошлым. Да и о чем было печалиться? Никто из них не испытывал ни малейших сожалений, кроме Грибба и Перлонжура. И тот, и другой покидали в далекой деревушке старую мать, предусмотрительно скрыв от нее возможный срок своего отсутствия. Обе они, эти старые мамы, жившие в старых, обветшалых домах, так и не свыклись с мыслью о разлуке и ждали, ждали наперекор всему и всем, питая упрямую надежду снова увидеть в недалеком будущем «своего мальчика». Сосредоточив все свои силы и помыслы на ожидании, подчинив этому ожиданию всю жизнь, обе они, хрупкие и неустрашимые, ждали до сих пор, каждая в своем домике, разодетые, как на праздник, и, заслышав у порога чьи-то шаги, всякий раз вздрагивали…

Сантер подумал, что одна из них очень скоро будет вознаграждена за свое долготерпение, и с непонятной тревогой спрашивал себя, перепадет ли и на долю другой, матери Грибба, такое же счастье… Где сейчас Грибб? А Тиньоль? А Жернико?..

Что, если кто-то из них, вроде Перлонжура, возвратится побежденным, неужели этот неудачник тоже восстанет, откажется воспользоваться победой остальных, добытой упорным трудом? Ох, уж этот Перлонжур!.. Конечно, от предложения Сантера он отказался из деликатности, из дружеских чувств. Но уговор остается уговором и клятва — клятвой. Все за одного, один за всех! Разве не поклялись они, не поклялись перед Всевышним разделить поровну плоды пятилетнего труда?.. Ведь в конце-то концов именно это заставило их решиться, они были уверены, что неудача не станет преследовать всех шестерых, что по крайней мере двое из них вернутся не только с грузом надежд, но и с туго набитым кошельком, добившись, вроде Ротшильда или Форда, настоящего богатства. Словом, «на коне», как говорил Намот… А Перлонжур, видно, забыл все это, забыл торжественные клятвы, которыми они обменивались, как в бреду, забыл их своего рода священный союз… Но ничего, Сантер сумеет убедить его, Сантер да и все остальные — трое оставшихся: Грибб, Тиньоль, Жернико, — которые будут здесь через неделю-другую, а может, даже и завтра?

Пробило три часа, и Сантер снова повернулся на другой бок.

Удивительная все-таки штука — жизнь, полная приключений!.. Пять лет назад кто из них, не считая его, Сантера, мог с уверенностью сказать, что будет сыт через несколько дней? Перлонжур, Грибб и Тиньоль всю свою молодость перебивались, как могли, работая где придется и тратя заработанное за день в ночных кабаре. Намот и Жернико, сыновья почтенных родителей, очень скоро, как говаривал все тот же Намот, «пустили по ветру свое состояние», положив тем самым конец великодушию и щедрости папаш, которые и знать их больше не желали.

Сантер в ту пору был единственным, кто не считал эти пять лет изгнания последним шансом на спасение. Он был страстным любителем скачек и почти все время проводил на ипподроме, а в минуты передышки сочинял стихи; ему даже удалось собрать некоторые из них в тонкую книжицу, которая бойко разошлась, к величайшему возмущению Намота. Его на эту авантюру толкнули жажда приключений и то необъяснимое волнение, какое еще мальчишкой он испытывал в порту на рассвете, когда в тумане раздавался тревожный зов сирены и звучали последние слова прощания…

Сантер приподнялся на постели и включил свет. В дверь кто-то позвонил.

Молодой человек жил в одной из квартир огромного дома с двумя выходами… Кто бы это мог быть, консьерж или?..

Звонок прозвенел во второй раз, нарушив безмолвие квартиры.

— Кто же это все-таки? — задавался вопросом Сантер. — Болван Жозеф и не подумает, конечно, побеспокоиться!

Жозеф был его слугой…

Молодой человек встал, сунул ноги в домашние туфли, накинул халат и пошел открывать.

— Вам телеграмма, месье.

— Телеграмма?

Тот, кто принес телеграмму, тут же исчез, быстро сбежав по лестнице.

Сантер запер дверь и, прислонившись к ней, прочитал телеграмму.

БЫЛ С НАМОТОМ НА АКВИТАНИИ ТЧК ПРИЕДУ ЗАВТРА ЕСЛИ СМОГУ ТЧК ЖЕРНИКО

Глава III

Вечер на Бермудских островах

Отпустив слугу на весь вечер, Сантер сам пошел открывать дверь. В знак приветствия Асунсьон слегка наклонила голову и что-то сказала своим мелодичным грудным голосом. Затем, уверенно прошествовав мимо хозяина — причем на первый взгляд могло показаться, что уверенность эта обусловлена привычкой, — направилась прямо в гостиную и села в тени, поспешно подняв вуалетку.

— Итак, я снова его увижу… — задумчиво произнесла она.

Голос ее звучал мягко, ровно, пожалуй, даже немного монотонно. Она, конечно, была взволнована, но вида не подавала.

— Вот что он написал мне, — сказал Сантер, протягивая ей телеграмму Жернико, ту самую телеграмму, содержание которой он уже сообщил ей час назад по телефону.

Затем он встал и, заложив руки за спину, принялся шагать по комнате, не поднимая глаз, чтобы не видеть Асунсьон…

И в самом деле, зачем на нее смотреть, восхищаться ею, с благоговением взирать на нее — чтобы полнее воссоздать ее образ, когда она уйдет? Бессмысленная пытка. Эта женщина не для него, он это знал. Если бы еще со временем… Но к чему тешить себя обманчивой надеждой…

Получив прошлой ночью телеграмму Жернико, Сантер не ложился больше, а, налив себе виски, стал дожидаться утра. Но мысли его приняли уже иное направление, и беспокоился он теперь совсем о другом, он думал об Асунсьон. Еще неделю назад он был с ней незнаком. А на этой неделе виделся с ней всего два раза, однако ему казалось, что он любит ее. И в самом деле, она нанесла ему два коротких визита, но после этого он буквально лишился рассудка, продемонстрировав прискорбное отсутствие здравого смысла.

— Странная телеграмма! — тихо сказала Асунсьон. — Вы не находите, месье Сантер?

— Странная? — повторил молодой человек, прервав свою нескончаемую прогулку вокруг стола. — Странная?..

Он едва осмелился взглянуть своей собеседнице в лицо.

— Нет, не могу этого сказать, мне она не показалась странной.

Молодая женщина покачала головой.

— А почему он написал: «Приеду завтра, если смогу»? Вы полагаете, что-то может его задержать, пускай хоть на час, и он не поспешит к вам… ко мне?

— Признаюсь, это и в самом деле не очень понятно, — согласился Сантер.

— Телеграмма странная, — твердо повторила Асунсьон. — И он… он даже не предупредил меня!

— Откуда ему знать, что вы здесь?

— О, мне кажется, он должен слышать зов сердца.

Молодая женщина подняла на Сантера большие, бархатные глаза.

— Вы его друг, — сказала она, — его лучший друг, мне думается. О вас он рассказывал мне больше всего…

Сантер судорожно сжал руки. Какой злой дух вселился в него вдруг? Он сделал шаг в сторону своей гостьи и прошептал дрожащим голосом:

— Дружба порой давит тяжким грузом…

— Что вы хотите этим сказать? — молвила Асунсьон, открывая сумочку и доставая крохотный портсигар золотисто-зеленого цвета.

Что он хотел сказать?.. Сантер плотно сжал губы: для ответа ему хватило бы и трех слов, а на ее родном языке всего двух. Но он не имел права… Жернико был его другом. Эта женщина принадлежала Жернико. И ее нельзя было поделить, словно добычу, привезенную из Маньчжурии или Хайнаня!

Сантер жестоко осуждал себя. Неясная надежда, в которой он едва решался себе признаться, родившаяся в ту самую минуту, как эта женщина вошла в его жизнь, ожидание непредвиденного вмешательства Провидения, не скрывалось ли за всем этим тайное желание, заключавшееся в том, чтобы Жернико не вернулся?

Да, Сантер дошел уже до этого! Он, верный друг, надежный товарищ, прекрасный брат, он в самом деле так думал, он говорил себе, что, быть может, Жернико не вернется и что-тогда ничто уже, ничто на свете не помешает ему признаться в своей любви Асунсьон.

— Что вы хотите этим сказать? — еще раз тихонько повторила она.

— Я… Я уже не знаю! — пробормотал Сантер, рухнув в кресло.

Он обхватил руками голову… Почему эта женщина обратилась к нему? Почему у нее недостало мужества подождать еще несколько дней? Зачем она дважды приходила и садилась здесь, скрестив ноги, улыбаясь ему своими алыми губами и ласково обволакивая его теплым взглядом? А ведь он с первого раза заверил ее, что не получал от Жернико никаких известий, что ничего не знает о нем, точно так же, как она, и понятия не имеет, где он провел эти пять лет. Кроме того, он обещал предупредить ее, как только получит весточку о его возвращении. Но нет, она не захотела ждать! Через три дня, то есть позавчера, она снова пришла и заявила ему своим безмятежным голосом, что беспокоится, страшно беспокоится, что вот уже два года, как она не видела Марселя, что с тех пор не получила от него ни единой строчки, поэтому с ним наверняка что-нибудь стряслось…

— Простите, — возразил Сантер. — Вы же сами сказали мне, что не оставили ему адреса!

Но вскоре он понял всю бесполезность разговоров на эту тему… Доказывать Асунсьон свою правоту было глупо, оставалось признать ее правоту.

— Девять часов, — сказала молодая женщина. — Как вы думаете, долго еще ждать?

Сантер ничего не ответил, во всяком случае, ответил не сразу. В доме царила тишина, в гостиной было очень душно. Надвигалась гроза. А тут еще это ожидание, ожидание, длившееся годы, которому, казалось, конца не будет…

Внезапно вскочив, он открыл маленький шкафчик и достал оттуда четыре стакана, сосуд для приготовления коктейлей и пузатые бутылки.

— Видите, я нисколько не сомневаюсь, что он придет! Сейчас приготовлю коктейли…

— Почему четыре? — спросила молодая женщина.

— Вы, он, Перлонжур и я… Получается четыре.

— Но вашего друга Перлонжура еще нет?

— Он поехал навестить свою старую матушку. Должен скоро быть.

«Чинзано», «Джильбейс», кусочки льда, лимонный сок — Жорж смешал все это.

— Боже! — вздохнул он. — До чего же жарко… Ночью обязательно будет гроза…

— Вы думаете?

Асунсьон погасила в пепельнице сигарету, и это дало возможность Сантеру еще раз полюбоваться прелестным изгибом ее обнаженной руки.

— Мне вспомнился тот вечер, когда я познакомилась с Марселем на Бермудских островах, — медленно произнесла она.

На мгновение она умолкла в задумчивости.

— Madre [12]! Это был безумный вечер.

Сантер затаил дыхание. Он понимал, что молодая женщина, измученная изнурительным ожиданием, хочет поведать что-то о себе, о них.

Но, оказалось, она вовсе не собиралась исповедоваться. Вот что она рассказала.

— Мы смотрели на море, оно было похоже на голубой бархат. Он говорил мне милые глупости, например: «Мне хотелось бы сшить вам такое платье…» Потом заявил: «Вы прекрасны, и я люблю вас. Если пожелаете, я сделаю вас принцессой, королевой, вам все будут завидовать». Я спросила его: «А что вы потребуете взамен?» Он долго смотрел на меня, потом ответил: «Ничего». И я тут же решила отдать ему все… На другой день вечером он уезжал в Чарлстон.

У Сантера перехватило дыхание.

— И поверив этим словам, вы храните ему верность, дожидаясь его два года? — спросил он хриплым голосом.

— Конечно.

— Боже мой! — простонал Сантер.

Возможно ли, чтобы ему довелось встретить такую женщину и тут же потерять ее? Он почувствовал острую боль в груди. Его желание поскорее увидеть Жернико улетучилось! Он потерял всякий интерес к нему, хотя совсем недавно сгорал от нетерпения, надеясь не только увидеть его, но и услышать из его уст подробности о гибели Намота. Какое это теперь имело значение! Для него не существовало ничего и никого, кроме этой женщины, которую он любил, и собственных невыносимых страданий.

Он снова устремил на нее горящий взор. Быть может, ему в последний раз суждено смотреть на нее так. Он с восхищением глядел на ее тяжелые, иссиня-черные волосы, ее бездонные зеленые глаза, стройную фигуру, белые обнаженные руки. В тот вечер на ней было неяркое голубое платье, и единственным украшением был маленький золотой крестик на цепочке, пять раз обвивавшей ее тело.

Послышался бой часов, и это вывело Асунсьон из глубокой задумчивости.

— Десять часов, — молвила она. — Почему его до сих пор нет? Почему он не может позвонить, если что-то его вдруг задержало?

— Он не смог бы дозвониться. Мой телефон неисправен…

— Однако вы мне звонили?

— Да, но не отсюда.

Гроза приближалась.

— Мне страшно, месье Сантер, — сказала вдруг Асунсьон, хотя в голосе ее не ощущалось волнения.

Стараясь утешить ее, Сантер силился изобразить на своем лице улыбку.

— Страшно!.. Чего же вы боитесь?

Вместо ответа последовал еще один вопрос:

— Как вы думаете, что может послужить причиной падения человека в море?

Тут позади них раздался легкий шорох и послышался голос:

— Причиной может быть, например, преступное нападение.

Глава IV

Страх перед грозой

— Дорогая! — прошептал Жернико, заключив Асунсьон в объятия.

Поцеловав молодую женщину в губы, он, легонько оттолкнув ее, двинулся к Сантеру и молча обнял его. Затем отступил на несколько шагов, и тут только Жорж смог хорошенько разглядеть его, заметив, как он изменился.

Жернико, всегда такой спокойный, уверенный в себе, вернулся похудевшим, с заросшим бородой лицом, с растерянными глазами, глядевшими в одну точку. Волосы взлохмачены, галстук повязан кое-как. Вцепившаяся в пуговицу пиджака левая рука дрожала…

Эту глубокую перемену Асунсьон, должно быть, заметила точно так же, как и Сантер. Она застыла на месте от удивления, когда Марсель оттолкнул ее, чтобы схватить в объятия друга. Какое-то время она, видимо, ждала, что Жернико после братских излияний вернется к ней. Но этого не случилось. Он остался стоять посреди гостиной, сгорбившись и глядя прямо перед собой.

Тогда она сама подошла к нему и, положив руки ему на плечи, приподнялась на мысочках, подняв к нему свое прекрасное, взволнованное лицо. Но он, казалось, не видел ее, его хмурый взгляд по-прежнему был устремлен в одну точку.

— Как ты вошел, черт возьми? — вмешался Сантер.

— Через дверь, — не поворачивая головы, ответил Жернико. И добавил: — Ты плохо закрываешь двери.

— Но консьерж обязан…

— Его там не было.

— Ты пришел пешком?

— Я приехал на такси.

— А почему мы ничего не слышали?

— Потому что я остановил машину на углу улицы.

И во второй раз осторожно, но решительно высвободившись из объятий Асунсьон, Жернико упал в кресло.

— Боюсь, скоро разразится гроза… — пробормотал он и добавил как бы про себя: — Я не выношу грозы.

Асунсьон взглянула на Сантера. На лице ее была написана растерянность. Она не узнавала этого человека, сидевшего перед ней с удрученным видом, с землистого цвета лицом, объятого непонятным страхом. Неужели это он говорил ей тогда: «Я сделаю вас королевой…»?

Вдалеке прогремел глухой раскат грома. Жернико вздрогнул.

— Гроза! — прошептал он. — Гроза!..

В голосе его слышался неподдельный ужас.

И Сантер вспомнил… Еще пять лет назад Жернико, который в ту пору, казалось, не боялся ни Бога, ни черта, приходил в неописуемое волнение при виде молнии и, пока бушевала гроза, пребывал в состоянии полной прострации. Тем не менее только этим нельзя было объяснить охватившую его теперь тревогу.

Сантеру неловко было расспрашивать Жернико, но страдальческое молчание Асунсьон вынудило его пойти на это.

— Марсель! — начал он.

Жернико поднял на него глаза.

— Как погиб Намот?

— Его, должно быть, выбросили за борт, — ответил Жернико.

Сантер содрогнулся.

— Марсель! Давай начистоту. Уж не хочешь ли ты сказать, что Намота убили?

Жернико понуро опустил голову.

— Да, — молвил он, — именно, это я и хочу сказать.

Сантер придвинул к нему свое кресло и взял его за руку.

— Что с тобой? — с тревогой спросил он. — Ты болен?.. Да говори же ради всего святого!

— Я боюсь грозы, — едва слышно повторил Жернико.

Сантер возмущенно пожал плечами.

— Безумие! Не станешь же ты утверждать, что только это довело тебя до такого состояния! Ты погляди на себя, старик! У тебя вид испуганного, затравленного человека… Да, затравленного!

— Замолчи! — глухо произнес Жернико. — Откуда тебе знать…

— Вот я и хочу узнать. Выкладывай.

— Так вот…

Жернико умолк в нерешительности, бросил на Асунсьон отчаянный взгляд и наконец сказал:

— …Я приговорен.

— Что? — воскликнул Сантер. — Приговорен! К чему приговорен?

— К смерти, — прозвучал едва внятный ответ.

Сантер вскочил на ноги.

— Ты пьян или сошел с ума! — закричал он. — Что все это значит? А-а! Клянусь, либо ты объяснишься, причем немедленно, либо…

Оглушительный удар грома не дал ему договорить, по стеклу забарабанил дождь.

— Гроза! — простонал Жернико. — Боже, как мне тяжко!..

И он заломил руки.

Взгляды Асунсьон и Сантера снова встретились. Возвращение Жернико, казалось, скорее сблизило их, нежели отдалило друг от друга. Обоих постигло жестокое разочарование. Асунсьон заподозрила, что два года жизни потратила впустую, теша себя иллюзией, а Сантер горевал о том, что потерял друга.

Он первый опомнился… Этот жалкий на вид человек был когда-то открытым и крепким парнем, верным товарищем и в радости и в горе. Ему во что бы то ни стало надо помочь.

— Послушай, старина, — начал Сантер, стараясь переубедить его, — я не знаю, что с тобой сталось за эти два года. Сегодня ты выглядишь больным. Поверь, рядом с нами тебе нечего бояться. Почему ты не хочешь довериться мне? Ты сказал, что Намота выбросили за борт… А кто выбросил?

Жернико с беспокойством огляделся вокруг.

— Я не могу сказать тебе кто. Но возможно… Дверь хорошо заперта? Тебе бы следовало проверить…

Сантер безропотно повиновался. Он и сам ощущал теперь какую-то нервозность, испытывал легкое беспокойство. Однако настроенный весьма решительно, он наполнил стаканы коктейлем и выпил свой залпом.

Жернико к стакану не притронулся, он поднес руки к вороту и резким движением расстегнул его. Лицо его блестело от пота.

— Да… да… Я скажу тебе… Но как быть?.. Мне самому мало что известно. Я скорее догадываюсь, понимаю… Да, я понимаю, и это главное!..

Удары грома следовали теперь один за другим. Вцепившись в подлокотники кресла, Жернико продолжал:

— Сантер, ты веришь в предчувствия?.. Тебе доводилось когда-нибудь переживать наяву самый настоящий кошмар?.. Со мной это случилось… Первое предупреждение я, думается, получил еще в Пекине, уже тогда я в какой-то мере предвидел драму на «Аквитании». Накануне я встретил Намота. Он сказал мне, что разбогател, стал, как и я, богат. Но и он тоже, как мне показалось, опасался какой-то неведомой беды. «Хочу поскорее уехать из Пекина, — признался он мне. — Здесь трудно не нажить себе врагов, к тому же многие теперь, конечно, знают, что денег у нас пропасть. Мне это не нравится!» Мне тоже это не нравилось, я испытывал такое же точно беспокойство, а после разговора с ним встревожился еще больше. Однако, по мере того как мы удалялись от берегов Азии, Намот приходил в себя, повеселел. Он с энтузиазмом рассказывал мне о своих приключениях, без конца вспоминая тебя и остальных наших друзей. Да и сам я стал гораздо спокойнее и готов уже был во всем винить тамошний климат, сыгравший, видимо, с нами шутку на свой лад, как вдруг произошла эта драма. Бесполезно расспрашивать меня об этом. Я знаю не больше того, что рассказали газеты… Но…

— Но? — переспросил Сантер.

— Я первым очутился на верхней палубе, понимаешь? И…

— И?

— Я заметил убегавшего человека…

— Ты в этом уверен?

Жернико покачал головой.

— Нет, ни в чем я не уверен. Видишь ли, ночные тени… Если бы я был уверен!.. Но нет, я не могу ничего утверждать, и это самое ужасное…

Воцарилось молчание. Гроза, видимо, стихала. Дождь продолжал стучать в стекла. Часы пробили половину.

— Бедняга! — молвил Сантер. — Неужели ты не понимаешь, что твои страхи — плод воображения, их породили предчувствия или просто злая лихорадка! Ведь доказательств нет никаких, вполне возможно, что Намот по чистой случайности упал в море. И уж совсем я не могу взять в толк, почему ты считаешь себя приговоренным…

Прежде чем ответить, Жернико несколько раз вытер платком пот со лба.

— Я не собираюсь убеждать тебя. Но берегись! Приговорен не я один. Другие тоже, в том числе и ты.

— Вот как! — воскликнул Сантер. — Ты что, смеешься над нами?

— Ты осужден, — сказал Жернико. — Тебе следует знать это.

— Послушай, а не курил ли ты, случаем, в Пекине опиум?

— Конечно, курил! Только не думай, что это помутило мой разум. Напротив! Совсем напротив, благодаря этому снадобью я так быстро все понял.

Сантер только руками развел.

— Марсель, ради нашей дружбы с тобой, ради… ради любви Асунсьон, завтра же ты начнешь курс лечения.

— Да никакой я не наркоман! — в ярости воскликнул Жернико. — Ты не веришь моей проницательности. Ты упрекаешь меня в том, что я полагаюсь на предчувствия. Но…

Голос его дрогнул.

— …вспомни, каким я был пять лет назад. Разве я похож был на труса? А вы… — в смущении обратился он к Асунсьон, — разве два года назад я не был достоин вашего доверия? Ведь вы обещали ждать меня, поверив нескольким словам, которыми мы обменялись где-то меж небом и морем…

Сантера охватило волнение.

— Марсель, я готов тебе поверить. Если тебе угрожает опасность, тебе или всем нам, что ж, будем бороться с ней вместе, бок о бок… и мы победим! Но для этого ты должен сказать мне все… Не может быть, чтобы ты рассказал мне все, что знаешь.

Жернико долго смотрел на друга, потом прошептал:

— Мне кажется, наш враг носит темные очки и у него рыжая борода…

В этот момент на улице послышался свист.

Словно кто-то подавал сигнал.

Глава V

Темные очки, рыжая борода

— Вы слышали? — спросила Асунсьон.

— Должно быть, швейцар из гостиницы хочет остановить такси, — заметил Сантер.

— Кстати, моя машина все еще ждет на углу улицы, — спохватился Жернико. — Я оставил там вещи Намота и собственный багаж.

— Что за идея — остановить такси так далеко!.. Значит, ты боялся, что за тобой следят?

Жернико кивнул головой и знаком призвал друга к молчанию. А сам тем временем, казалось, прислушивался к доносившимся с улицы шумам. Сантер подумал было, что Марсель надеется опять услышать свист или что-то в этом роде, но вскоре понял свою ошибку.

— Гроза уходит? — спросил Жернико. Потом, немного помолчав, добавил: — Думаю, что на сегодня все…

— Конечно! — обрадовался Сантер. — Теперь ты можешь вздохнуть спокойно!

Он подвинул к Жернико коктейль, приготовленный незадолго до его прихода.

— Выпей. Это сразу ставит человека на ноги.

Жернико последовал его совету, и легкий румянец не замедлил появиться на его щеках.

— Мне уже лучше! — с удовлетворением отметил он. — Гораздо лучше! Наверное, я произвел на вас странное впечатление… тягостное впечатление? Но гроза — ты-то это знаешь, Сантер, — страшно действует мне на нервы, отнимает все силы. Если во время грозы загорится дом, я пальцем не смогу пошевелить, чтобы погасить пожар… Будь любезен, Жорж, сделай мне еще коктейль.

— С удовольствием, — отозвался Сантер.

Не пройдет и двух минут, как с Жернико можно будет поговорить всерьез. Он искренне радовался этому, хотя и не мог избавиться от назойливого чувства беспокойства.

Что же касается Асунсьон, то она, не поднимая глаз, теребила в руках свой золотой крестик. Лицо ее снова стало непроницаемым, и Жернико избегал смотреть на нее.

К величайшему удивлению Сантера, он первым нарушил молчание.

— Этого человека я встретил как-то вечером на одной из улиц Пекина, — рассказывал Жернико. — Глаза его скрывали темные очки, но я готов поклясться, что они смотрели на меня. Когда же на «Аквитании» я оказался на верхней палубе всего через несколько секунд после смертельного падения Намота, мне почудилось, будто я видел убегающего человека, помнишь, я говорил тебе об этом. Мне почудилось также, что у человека этого была борода; осанка и весь его облик напомнили мне того… Хотя, конечно, я мог и ошибиться, ведь стоит однажды увидеть чье-то лицо и запомнить его, как оно будет потом всюду мерещиться… Беда в том, что эти темные очки и эту яркую бороду мне довелось увидеть еще раз!.. Случилось это в тот момент, когда такси, на котором я к тебе приехал, отъезжало от вокзала. Незнакомец неподвижно стоял на краю тротуара, причем нисколько не таясь, и в ту же минуту меня пронзила уверенность, что он следовал за нами от самого Пекина, что это он бросил Намота в море — возможно, сначала оглушив его, — и что завтра, если не раньше, он возьмется за меня, за всех нас…

— Но почему? — изумился Сантер.

— Почему?.. Мне пришла в голову одна мысль, — ответил Жернико. — Конечно, это всего лишь предположение, которое, однако, все объясняет. Представь себе на минуту, что этот человек — либо кто-то другой — узнал, что мы с Намотом разбогатели, узнал и о том, какой договор мы заключили пять лет назад, договор, который связывает нас всех шестерых…

— Ну и что?

— А то, что этот человек, убив Намота, убьет потом и меня, убьет тебя, убьет нас всех, одного за другим!

— Это совершенно немыслимо! — возразил Сантер.

— Отчего же? Послушай… Мы должны поделить нашу… нашу добычу. Не знаю, добились ли чего остальные, но…

— Перлонжуру не повезло.

— Неважно! Тиньоль и Грибб тоже могут вернуться ни с чем, бедными, как Иов. Но в результате дележки они станут богатыми. И вот что получается… Нам шестерым — шестерым минус один уже! — причитается определенная доля богатства, которое исчисляется миллионами. Каждый раз, как один из нас исчезает, доля тех, кто остается, соответственно увеличивается. Если дьявольская сила, которая, как я чувствую, нацелена именно на это, обрушится на нас, возможно, очень скоро в живых останется лишь кто-то один из наших. В руках его сосредоточится значительное состояние… И тогда тот нанесет свой последний удар!

— Воображение у тебя сказочное, — усмехнулся Сантер. — То, что ты рассказываешь тут, намного увлекательнее любого американского фильма. Только не выдерживает никакой критики.

— Это почему же?

— Жизнь далеко не роман с продолжением. Тебя послушать, так человеку этому пришлось бы дожидаться целых пять лет, причем без всякой уверенности в нашем успехе: мы все могли вернуться с пустыми карманами!

— Необязательно, он мог узнать об этом много времени спустя после нашего отъезда, например, два года назад или год, а может, и всего-то полгода.

— Но как? От кого?

— Одному Богу известно.

Несмотря на все свое желание со вниманием выслушать невероятную историю, изложенную другом, Сантер не мог согласиться с доводами Жернико. Тот почитал мельком увиденного незнакомца поистине злым духом, наделяя его нечеловеческими возможностями, и на основании чего?.. Какогото кошмара, неясных предчувствий. Рыжий человек, которого он встретил час назад?.. Да в мире столько рыжих людей!

— К тому же твоему предполагаемому убийце пришлось бы уничтожить не шесть, а восемь человек, может, даже и больше! — продолжал Сантер. — Вспомни, о чем мы договаривались: если Перлонжур и Грибб умрут, их старые матери должны получить причитающуюся им долю. Ты, Намот, Тиньоль и я не сочли нужным указывать наследников, однако Тиньоль может вернуться женатым…

— Гм, в глазах человека с рыжей бородой, если он действительно таков, каким мне представляется, человеческая жизнь ничего не стоит… Одной больше, одной меньше!..

Сантер покачал головой.

— Нет, старик, нет! Тебе меня не убедить. Намот, должно быть, попросту упал в воду.

— Каким образом? Остается предположить, что в ту ночь он был пьян. Но это неправда. Я расстался с ним за четверть часа до несчастного случая, оставил его веселым, жизнерадостным. Надеюсь, ты не думаешь, что у него закружилась голова или что он шагнул за борт под воздействием злого недуга? Это еще более невероятно, чем все мои домыслы и предположения.

— Но полиция тем не менее согласилась с версией несчастного случая.

— Естественно, это так удобно…

Помолчав немного, Жернико заговорил вновь:

— Возможно, это не спасет меня от уготованной мне участи, но все утро и отчасти вторую половину дня я занимался тем, что прятал в надежное место все, что привез оттуда. В этом отношении я теперь спокоен, никто, кроме меня, не знает места, где вам следует искать мою долю, если… если я стану жертвой несчастного случая, который произошел с беднягой Намотом. У меня не было времени открыть его чемоданы, но мы пошлем за ними и, если ты не против, проверим вместе их содержимое. Я почти уверен, что у него ничего не могли украсть…

— Ты поступил крайне неосмотрительно, оставив их в такси, ведь шофера ты наверняка не знаешь!

— О! Я записал номер машины… и было бы еще неосмотрительней остановиться возле твоего дома.

Сантер был иного мнения. Жернико оказался во власти навязчивой идеи. Он придумал себе преступного демона, но нисколько не опасался самых обычных воров. Поэтому Жорж немедленно позвонил по внутреннему телефону консьержу, попросил его расплатиться с водителем такси и доставить вещи Намота и Жернико в вестибюль, куда он собирался прийти за ними вместе со своим другом.

— Ты останешься здесь, вместе со мной и Перлонжуром, — решил он. — Будешь спать в моей постели. Выглядишь ты усталым и больше нас нуждаешься в отдыхе. Перлонжура положим на диван, меня — в кресло. А завтра видно будет. Может, получим весточку от Тиньоля и Грибба.

Он умолк, с изумлением глядя на Жернико. Тот расстегнул жилет и распахнул рубашку.

— Вот, посмотрите!

Сантер и Асунсьон подошли поближе.

На груди Жернико они увидели татуировку, расположенную таким образом:

— Что это? — спросила Асунсьон свойственным ей бесстрастным тоном. — Мне кажется…

— С помощью этого можно отыскать место, где я спрятал то, что… привез! — прервал ее Жернико. — На борту «Аквитании» находился матрос, слывший мастером в искусстве татуировки. Я давно уже принял решение сбить с толку нашего неведомого врага, замести следы, прибегнув к излюбленному пиратскому способу, кроме того, в тот момент я уже знал, где спрячу свою долю, и потому обратился за помощью к этому матросу. Завтра…

Он умолк в нерешительности, потом продолжал:

— Завтра, Сантер, ты получишь ключ к этой шифровке…

И тут в первый раз после своего возвращения он засмеялся:

— …потому что этой ночью в твоем обществе да еще в присутствии Перлонжура, я думаю, мне нечего бояться!

— Madre! — с живостью отозвалась Асунсьон. — Не следует говорить таких вещей, дорогой, не стоит искушать судьбу.

Сантер оторвал наконец взгляд от груди Жернико. Встретившись глазами с Асунсьон, он невольно опустил их, почувствовав, как к щекам подступает румянец. Ибо под татуировкой Жернико, расположенной слева, он успел различить другую, сделанную несомненно раньше, молодой женщине лучше было бы не видеть ее.

А та, взяв Жернико за руку, молвила с ласковым укором в голосе:

— Я надеялась побыть с вами какое-то время наедине, но теперь, мне думается, лучше отложить это на завтра, не так ли?

— Я могу оставить вас… — начал было Сантер, но тут же умолк: на улице снова раздался свист.

Жернико взглянул на него.

— Здесь поблизости есть гостиница?

— Да, напротив.

— Ну что ж, вполне возможно, что неутомимый швейцар опять ищет такси, но мне хотелось бы внести в это дело ясность!

Жернико подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался свежий воздух.

Сантер тоже приблизился к окну и в одном из окон гостиницы на противоположной стороне пустынной улицы увидел свет.

Затем на фоне освещенного окна появился чей-то силуэт. То был высокий, широкоплечий человек. Казалось, он стоял неподвижно, однако, приглядевшись повнимательнее, Сантер заметил не только бороду с очками, но увидел, что тот медленно поднимает правую руку.

— Боже милостивый! — воскликнул он в ужасе. — Марсель, пригнись!..

— Поч… — только и успел сказать Жернико.

Раздался выстрел.

Безуспешно попытавшись уцепиться за шторы, Жернико рухнул на пол.

Глава VI

Нападение

Сантер опустился на колени.

— Марсель! — простонал он. — Бедный мой Марсель!

Смертельная бледность разлилась по лицу Асунсьон, откинувшейся на спинку кресла. Губы ее дрожали, руки сомкнулись на маленьком золотом крестике.

— Неужели?.. — прошептала она.

Но закончить фразу так и не смогла.

Осторожно приподняв Жернико, Сантер положил его голову себе на колено. Его охватило жестокое отчаяние, яростное, безмолвное отчаяние. Машинально гладил он мокрые от пота виски своего друга.

— Прости, старина… — шептал он. — Это из-за меня… Моя вина… Я не хотел тебе верить… Прости!..

Жернико открыл глаза и разжал губы. Лицо его исказилось от боли. И все-таки он нашел в себе силы изобразить некое подобие жалкой улыбки.

— Он… Он все-таки доконал меня! — удалось ему наконец сказать.

После этого Жернико снова закрыл глаза, и Сантер почувствовал, как дрожь пробежала по его могучему телу.

— Отнеси… Отнеси меня на кровать!

Сантер подхватил его на руки, точно перышко. Распрямившись у самого окна, он отметил, что фасад гостиницы на противоположной стороне улицы закрыл свой светящийся глаз, все вокруг дышало спокойствием. Стало быть, никто не слышал выстрела, никто не подал сигнала тревоги?

Сантер с Жернико на руках повернулся к Асунсьон, застывшей, словно статуя.

— Скорее! Сообщите в полицию!.. Нельзя терять ни минуты!

Преодолев в несколько шагов расстояние, отделявшее его от двери, ведущей в спальню, он толкнул ее ногой. Затем осторожно положил Жернико на кровать.

Что делать? Бежать в гостиницу напротив, перетрясти ее сверху донизу и убить как собаку первого попавшегося человека с рыжей бородой и в темных очках? А может, лучше, не теряя ни секунды, поднять на ноги ближайший полицейский участок или вызвать врача? Хотя прежде всего следует, наверное, самому оказать помощь раненому…

Сантер безотчетно последовал этому последнему решению. С мокрым полотенцем в руках он вернулся к Жернико, но тот энергично затряс головой.

— Нет-нет! — задыхаясь, прошептал он. — Не… не стоит труда… Я… Я свое получил…

У Сантера сжало горло. Понадобилось время, чтобы он пришел в себя и смог ответить, схватив Жернико за руки и пытаясь оторвать их от раны:

— Не валяй дурака!.. Я все сейчас сделаю…

— Нет, Жорж, — упорствовал Жернико, явно терявший последние силы. — Я… Прошу тебя!.. Беги скорее в гостиницу… надо…

— О! Клянусь, я отомщу за тебя!.. Но сначала…

— Оставьте его! — послышался голос.

Сантер обернулся: перед ним стояла Асунсьон.

— Оставьте его, я буду за ним ухаживать, а вы бегите за врачом.

Сантер отбросил всякие сомнения.

— Вы правы. Оставляю его на ваше попечение. Мужайся, старик! Мы тебя вытащим…

Дверь спальни с другой стороны выходила на лестничную площадку. На пороге Жоржа Сантера вновь одолели сомнения. Разумно ли бросать сейчас друга? Однако над ним уже склонилась Асунсьон, лицо ее озарилось нежностью. Разве можно найти более преданную сиделку, столь же заинтересованную в спасении Жернико?

Сантер буквально скатился по лестнице и наткнулся в вестибюле на консьержа, который согласно полученным указаниям вносил последние чемоданы Жернико.

— Что вы здесь делаете? — воскликнул Жернико.

— Но… — начал было тот.

— Неужели вы ничего не видели, ничего не слышали?

Консьерж отрицательно покачал головой.

В нескольких словах Сантер ввел его в курс событий. Затем велел ему мигом бежать за помощью в полицейский участок, расположенный на углу улицы.

Сам же он кинулся в противоположную сторону. Сантер знал, где живет доктор Тьено, это было совсем недалеко, и счел более разумным положиться на проворство собственных ног, нежели дожидаться такси или частной машины, чтобы вступать потом в переговоры с ее водителем.

Несмотря на частые, настойчивые звонки, Сантеру пришлось ждать добрых пять минут — целую вечность! — прежде чем отворилась дверь. Затем еще пришлось объяснять ситуацию доктору, помогать ему натягивать пиджак, искать его чемоданчик…

На улице оба припустились бегом. Однако доктор Тьено был несколько тучен, и это затрудняло их быстрое продвижение. И сколько бы Сантер, сгорая от нетерпения, снедаемый беспокойством, ни торопил его, пытаясь увлечь за собой, долго бежать толстяк все равно не мог.

Но вот наконец они у цели. Оба ринулись в вестибюль, Сантер открыл дверцы лифта, расположенного в глубине, возле двери черного хода, от которой его отделяло несколько ступенек.

— Входите скорее!

Доктор повиновался, однако, захлопнув дверцы и нажав на кнопку, молодой человек обнаружил, что лифт и не думает трогаться с места.

— Черт возьми! — выругался он.

Пришлось снова открывать дверцы, возвращаться назад и бежать вверх по лестнице.

Тут они услыхали чьи-то шаги.

— Кто там? — крикнул Сантер.

— Перлонжур, — раздался спокойный голос. — Это ты, Жорж?

Сантер с доктором догнали Перлонжура на площадке второго этажа. Нескольких слов оказалось достаточно, чтобы рассказать ему о случившемся.

На третьем этаже дверь, ведущая в спальню, оставалась полуоткрытой. Сантер толкнул ее и в изумлении остановился на пороге…

Жернико на кровати не было, простыни валялись на ковре.

Молодой человек с криком бросился в соседнюю комнату и снова замер.

Возле застекленной двери, соединявшей спальню с гостиной, раскинув руки, лежала на спине Асунсьон, голова ее была закутана плотной серой кисеей, крепко стянутой на шее тонким шелковым шнурком.

Глава VII

Господа из прокуратуры

Месье Эрбер Воглер, судебный следователь, занял место возле окна гостиной, за маленьким столиком, на который он, очевидно, с целью доказать свое превосходство, водрузил набитый бумагами кожаный портфель. У того же стола расположился судейский секретарь, а месье Даниель Вуссюр, заместитель королевского прокурора, стоял в глубине комнаты, прислонясь спиной к камину и держа руки в карманах.

Представитель судебной власти месье Воглер отличался острым умом. Не было, пожалуй, такой области, в которой он не был бы сведущ, проявляя во всех сферах исключительную компетентность. В свое время он заинтересовался вопросом наводнений и изложил в весьма спорном труде перечень предупредительных мер, которые надлежало принимать, дабы избежать повторения подобных бедствий. Вскоре после этого он написал серию статей, в которых с редкостным авторитетом восставал против вырубки лесов. Он задавался вопросом, следовало ли — или, наоборот, не следовало — возобновлять велогонку под эгидой общественной благотворительности, и самолично подготовил эскиз новой полицейской формы. Евгеника[13] и хиромантия нашли в нем ревностного защитника, обо всем, вплоть до оккультных наук, он говорил со знанием дела. Многие псевдонаучные журналы публиковали его «вещи». Однако все его триумфы не выходили за рамки популярной грамматики и трактата по современной истории, употребляемых ныне как в официальных школах, так и в немалом числе независимых школ. Он постоянно носился в поисках научных и литературных новинок, всегда был полон энергии, и еще каких-нибудь пять лет назад о нем говорили как о страстном любителе полемики. Единственно, к чему он относился с полнейшим равнодушием, это преступление во всех разнообразных его проявлениях. Однако это обстоятельство нисколько не вредило его карьере, ибо он умел окружать себя знающими дело сотрудниками, и в конечном счете имя Воглера всегда произносилось с уважением, и к наградам в первую очередь всегда представляли именно его. Причем никто ни разу не заметил, что этот человек, о котором, можно сказать, ходили легенды, один похоронил не расследованных до конца дел больше, нежели шестеро его предшественников, вместе взятых.

— Согласитесь, это была странная идея, — заявил месье Воглер, — такая идея могла родиться только… как бы это получше выразиться?.. в воспаленных умах. Удача никогда не спешит, гласит мудрость наших отцов. Впрочем, оставим это! Я полагаю, было бы неплохо послушать сейчас мадемуазель Асунсьон. Хотя лично я предпочел бы произносить ее имя на французский лад — Асансьон.[14] Вы свободны, месье Сантер. То есть я хотел сказать, что вам не следует покидать нас надолго. Вы можете понадобиться мне.

— Хорошо, — сказал Сантер.

И он вышел, не добавив больше ни слова.

Велико было его разочарование. Первый день расследования не дал никаких результатов. Допросы консьержа и водителя такси, на котором Жернико приехал с вокзала, тоже ничего не прибавили. Следы крови — группа «0», пациент здоров, свидетельствовали результаты анализа, — вели из спальни к лифту и там исчезали. Кроме того, судебный следователь дал понять, что возобновление расследования, проводившегося на борту «Аквитании» после гибели Намота, не имело практически никакого смысла. Мало того, инспектор, которому поручено было проверить гостиницу «У двух церквей», откуда стреляли, вернулся ни с чем. Гостиница эта оказалась третьеразрядным заведением, где не имели обыкновения записывать в регистрационную книгу приезжих, если они проживали там менее двух-трех дней. Хотя в общем-то особого значения это не имело, так как неизвестный в любом случае непременно записался бы под вымышленным именем. Зато привлекало внимание другое обстоятельство: ни управляющий, ни швейцар, да и вообще никто из персонала гостиницы не заметил человека с рыжей бородой и в темных очках. Комнату, расположенную напротив квартиры Сантера, занимал высокий, широкоплечий мужчина с загорелым лицом, он заявил о своем намерении прожить там две недели, причем багаж его, видимо, остался на вокзале. Он даже отдал швейцару квитанцию, поручив ему вызволить этот багаж. Однако среди ночи неизвестный тайком покинул свою комнату, не оставив за собой никаких следов. Инспектор изучил квитанцию, которая оказалась давным-давно просроченной, и произвел обыск в спальне, тоже оказавшийся безрезультатным.

Выходя из гостиной, Сантер столкнулся с Асунсьон, лицо ее, несмотря на краску, показалось ему бледным, осунувшимся.

— Итак, мадемуазель, — начал месье Воглер, — стало быть, это вы, после того как месье Сантер ушел за доктором, оставались наедине с пострадавшим?

Асунсьон кивнула головой в знак согласия.

— Вы в состоянии рассказать нам о том, что произошло с момента ухода месье Сантера до его возвращения? Он уже поведал нам обо всем, однако нам хотелось бы услышать это из ваших собственных уст… Записывайте, Крупле.

Асунсьон села на стул, галантно подвинутый ей помощником прокурора.

— Не думаю, что смогу сообщить вам нечто важное… Месье Жернико умолял своего друга оставить его и бежать в гостиницу напротив, откуда стреляли…

— Вам не удалось разглядеть внешность убийцы?

— Нет. Тогда я предложила месье Сантеру уступить настоятельным просьбам друга, оставить нас и пойти за доктором. Затем я села в изголовье раненого. Глаза его были закрыты, он едва дышал, судорожно прижав руки к груди… Когда я склонилась над ним, он спросил чуть слышно, ушел ли его друг. Я сказала, что он ушел, и умоляла его позволить мне промыть рану и хоть как-то перевязать ее до прихода доктора. Он покачал головой и стал что-то быстро говорить совсем тихо. Я ничего не понимала и решила, что он бредит. Я хотела заставить его выпить немного воды, но не смогла разжать ему зубы…

Асунсьон умолкла на мгновение, пытаясь, видимо, собраться с мыслями, затем продолжала:

— Когда я ставила стакан на ночной столик, Марсель сумел повернуться в мою сторону и сделал мне знак наклониться к нему поближе. Я повиновалась. Он попросил меня принести ему выпить чего-нибудь покрепче. Я сказала, что это безумие — пить спиртное в его состоянии. Но он настаивал, затем, видя, что я никак не могу решиться выполнить его желание, попробовал даже встать ценой немыслимых усилий. Тут уж мне пришлось уступить. По крайней мере, внешне… Вечером месье Сантер делал коктейли, и я знала, что мой стакан и стакан друга, которого он ждал, месье Перлонжура, остались нетронутыми. Я вышла из спальни в комнату, где мы сейчас находимся, и взяла стакан с этого стола…

Кивком головы молодая женщина указала на стол, за которым расположились судебный следователь и судейский секретарь.

— Дать спиртное Марселю в его состоянии — это значило наверняка погубить его… Я вылила содержимое стакана, который держала в руке, в тот, который недавно выпил месье Сантер, и наполнила его водой из сифона, тоже стоявшего на этом столе. Может, мне удастся обмануть раненого? — думала я. Попробовать, во всяком случае, стоило. Повернувшись спиной к столу, я пересекла гостиную. Но на пороге спальни остановилась. Кровать была пуста, простыни в беспорядке волочились по полу. В общем, все было в том виде, в каком застали это месье Сантер и доктор.

Рассказчица тихонько вздохнула, прежде чем закончить:

— Madre! Я обезумела от страха. Два раза я громко звала Марселя, потом бросилась к кровати, мне подумалось, что месье Жернико, возможно, захотел встать и упал с другой стороны… Тут-то мне и набросили на голову кисею. Кто? Этого я не знаю. Я пыталась сопротивляться, но кисея душила меня, а шею стягивала веревка или шнурок. Видеть я ничего не могла, потому что кисея была сложена втрое или даже вчетверо, и вскоре я потеряла сознание… Очнулась я на руках у месье Сантера.

Асунсьон взглянула на следователя, потом опустила голову и умолкла. Воцарилась долгое молчание, нарушаемое лишь поскрипыванием пера судейского секретаря.

Затем месье Воглер повернулся к месье Вуссюру.

— Целый роман, можно сказать, фантастика… Что вы об этом думаете, господин помощник прокурора?

— Я полностью разделяю ваше мнение, дорогой друг, — ответствовал месье Вуссюр. — История довольно странная и запутанная. Этот пакт шестерых молодых людей и полная приключений жизнь, которую они вели в течение пяти лет, несчастный случай на «Аквитании» — если речь и в самом деле идет о несчастном случае, — рыжий мужчина, похищение пострадавшего, да, все это крайне запутано!

Он вздохнул.

Месье Воглер подал знак полицейскому, стоявшему возле двери, ведущей в спальню:

— Пригласите, пожалуйста, месье Сантера.

И когда тот снова появился в комнате, сказал:

— Я полагаю, месье Сантер, вам не терпится арестовать убийцу вашего друга, это в ваших интересах… Поэтому спрашиваю вас лишь для очистки совести: не опустили ли вы в своих показаниях какую-нибудь деталь, которая могла бы оказать существенную помощь правосудию?

Задумавшись на минуту, Сантер ответил:

— Мне кажется, я все сказал.

— А вы, мадемуазель? Месье Жернико был вашим женихом, не так ли?

Ответ удивил большинство присутствующих:

— Я в самом деле обязана отвечать на этот вопрос?

— Но… — начал месье Воглер.

— Нет, мадемуазель, — сказал месье Вуссюр, — ничто вас к этому не обязывает…

Наступило неловкое молчание. Асунсьон безмолвствовала.

— Подобно месье Сантеру, — опять заговорил месье Воглер, — вы не припоминаете, конечно, ничего такого, никакой, пускай даже самой незначительной, детали, которая?..

Молодая женщина покачала головой.

— Нет.

— Крупле, вы все записали?.. В таком случае, я думаю, нам нечего здесь больше делать. Как вы полагаете, господин помощник прокурора?

— Да, нечего, — с сожалением ответил месье Вуссюр, глядя на Асунсьон.

Месье Воглер встал. Надев с помощью своего секретаря — который тут же поспешил к помощнику прокурора — демисезонное пальто, он взял портфель, трость и шляпу. Затем обратился к Сантеру и Асунсьон:

— Прошу вас в ближайшее время не уезжать из города. Вы можете нам понадобиться в любой момент, чтобы прояснить какой-нибудь вопрос в этом темном деле, или для очной ставки…

— Очной ставки? — воскликнул Сантер. — Значит, вы надеетесь отыскать в скором времени виновного?

Месье Воглер снисходительно пожал плечами.

— Для начала неплохо было бы отыскать пострадавшего! — возразил он, торжественно шествуя к выходу в сопровождении месье Вуссюра и месье Крупле.

Однако минуту спустя он снова открыл дверь.

— Воробейчик, вы идете?

Тут из самого темного угла гостиной послышался приятный голос:

— С вашего позволения, месье Воглер, я предпочел бы задержаться здесь ненадолго.

Глава VIII

Коктейль в обществе месье Венса

Тогда — и только тогда — Сантер и Асунсьон вспомнили о присутствии третьего лица, сопровождавшего судебного следователя, которому удалось, укрывшись в тени, остаться незамеченным в силу своей скромности и в какой-то мере христианского смирения. Ни Сантер, ни Асунсьон ни разу не взглянули на этого человека, сидевшего в дальнем углу комнаты, лица которого почти не было видно, казалось, все его помыслы сосредоточены только на одном: он то и дело разглаживал складку брюк и поправлял галстук, украшенный восхитительной розовой жемчужиной. Вполне естественно, подумал Сантер, что остальные о нем забыли, удивительно, что каким-то чудом они уже на лестничной площадке заметили его отсутствие.

Итак, незнакомец, изъявив желание остаться, встал с низенького стула, на котором сидел в своем углу, и вышел на свет. И тут уж Сантер и молодая женщина по достоинству смогли оценить элегантность его костюма, а главное, неподражаемый красновато-коричневый тон его поблескивающих ботинок, ясно было, что владелец проявляет о них совершенно особую заботу. Что касается возраста, то ему было явно за тридцать; роста он был высокого, наметившаяся лысина увеличивала его и без того большой лоб; о волосах незнакомец проявлял по меньшей мере такую же заботу, как о ботинках.

— Прошу великодушно простить меня за то, что вынудил вас еще какое-то время терпеть мое присутствие, — молвил он все тем же приятным голосом, каким разговаривал с судебным следователем. — А главное, прошу великодушно простить меня за то, что не спросил предварительно, не обременит ли вас мое присутствие. Только что вам назвали мое имя, но, возможно, вы его успели забыть? Просто диву даешься, с какой легкостью забывают обычно мое имя! Должно быть, из-за его иностранного звучания. Позвольте представиться: Венцеслас Воробейчик, или более скромно: Венс.

Сантер смерил этого человека взглядом с головы до ног и тут же почувствовал к нему неприязнь.

— И кто вы?.. — спросил он.

— Начинающий детектив, — ответствовал тот без тени улыбки.

Сантер тотчас понял, что следует незамедлительно делать выбор: человек этот может стать другом, а может стать и недругом. Он казался вкрадчивым, словно кошка, которая, продолжая тихо мурлыкать, способна была и когти выпустить. Однако Сантер, хоть и понимал, что такое поведение идет вразрез с его собственными интересами, никак не мог решиться на капитуляцию и проявить любезность по отношению к «врагу».

— Я полагаю, вы официально уполномочены вести расследование в связи со смертью моего друга Жернико?

— Скажем лучше «в связи с его исчезновением», так будет точнее.

С той минуты, как Воробейчик выплыл из тьмы на свет, Асунсьон не отрывала от него глаз. В противоположность Сантеру она чувствовала симпатию к этому человеку, такова была особенность месье Венса: отталкивать мужчин и привлекать женщин. Он внушал им доверие и без всяких усилий вызывал на откровенность. Они испытывали расположение к нему.

— Думаю, нам будет легче найти общий язык с вами, чем с обладающим воистину энциклопедическими познаниями месье Воглером… — сказала Асунсьон с обворожительной улыбкой. — Я предчувствую в вас друга, или я ошибаюсь?

То был самый настоящий ультиматум, цель которого сводилась к тому, чтобы вынудить собеседника открыться и обнаружить свои намерения. Однако месье Венс уклонился от прямого ответа, причем с такою же точно улыбкой, как у Асунсьон, в ответных его словах тоже прозвучал ультиматум, сформулированный по всем правилам:

— Я остался здесь после ухода судебного следователя с единственным желанием, мадам, поближе познакомиться с вами и попробовать заслужить, если возможно, ваше уважение… Увы! Это зависит не только от меня!

При этом он пристально смотрел на Сантера.

Асунсьон тоже обратила к нему свой взор, и перед этой немой мольбой он не смог устоять.

— Прошу, в свою очередь, прощения за то, что погорячился. Смерть моего друга — вернее, двух моих друзей — причинила мне глубокое горе, а сегодняшние допросы вконец расстроили меня. Мне казалось, что с этим покончено, а тут как рак появились вы…

Он протянул руку инспектору.

— Позвольте пожать вашу руку, месье Воробейчик!

— О! Можете называть меня месье Венс, — с улыбкой сказал полицейский. — Воробейчик — это, пожалуй, уж слишком!

Асунсьон присоединилась к их рукопожатию. Она угадывала в Воробейчике силу и испугалась, как бы Сантер не оттолкнул его, лишив их неоценимой поддержки.

— Стало быть, — задумчиво молвил детектив, — вы устали от допросов? Признаюсь, я тоже, и если бы я не опасался…

Он умолк в нерешительности.

— Говорите же! — настаивал Сантер.

— Если бы я не опасался пробудить воспоминания, тем более тягостные, что они связаны с недавними событиями, я бы не стал скрывать от вас желания отведать один из ваших коктейлей…

Асунсьон сочла своим долгом вмешаться:

— Мне тоже случалось готовить мудреные смеси. Не рискнете ли попробовать одну такую — моего… изобретения?

— С превеликим удовольствием, — заверил ее месье Венс, снова улыбнувшись.

Впрочем, судя по выражению его лица и всему поведению, говорил он вполне искренне.

«Странный тип, — подумал Сантер. — Что ему здесь нужно?»

А «странный тип» достал тем временем из кармана серебряный портсигар со своими тесно переплетенными инициалами «В. В.», открыл его и протянул сначала Асунсьон, затем Сантеру.

— Между нами говоря, что вы думаете об этом рыжем человеке?

— Но… — начал Сантер.

— Вы, конечно, как и я, считаете, что это миф, чистейшей воды обман?

— Видите ли…

— Ну что ж, вы, думается, недалеки от истины… Так оно и есть! Обман грубый, но рассчитанный на определенный эффект.

Сантер с изумлением воззрился на него.

— Вот он, ваш рыжий человек!

С этими словами месье Венс вытащил из кармана пиджака очки с темными стеклами.

— Или, по крайней мере, хоть часть его.

— Где вы их нашли?

— В номере гостиницы «У двух церквей».

Сантер удивился еще больше.

— Полицейский ведь уже обыскивал эту комнату и ничего не нашел!

— Н-да, но я побывал там до него! Предпочитаю все видеть своими глазами. Доверяй, но проверяй! Заметьте, что такой находки вполне достаточно, чтобы начисто уничтожить этот персонаж.

— Почему же?

— Можно ли вообразить себе убийцу, разгуливающего с рыжей бородой да еще в темных очках?.. Его опознают на первом же углу. Стало быть, и борода и очки служат для отвода глаз. И вот вам доказательство. Человек, который по необходимости носит очки, чтобы лучше видеть, не станет забывать их в гостинице, в особенности при известных вам обстоятельствах. Я близорук, хотя и не настолько, чтобы постоянно носить очки. Тем не менее они всегда при мне…

Месье Венс извлек из внешнего кармана своего жилета очки в роговой оправе.

— …Я ни за что не расстанусь с ними. Какой же из этого следует вывод? Человек, которого мы ищем, не нуждается в очках и, вполне возможно, не носит бороды. Честному человеку борода не помеха, но если в одно прекрасное утро он решит заняться преступной деятельностью, первое, что он сделает, — побреется, особенно если борода у него рыжая.

— К чему тогда весь этот маскарад? — спросил Сантер. — Чтобы скорее угодить в руки полиции?

— Видимо, он хочет привлечь к себе внимание! — заметил месье Венс.

И, повернувшись к Сантеру спиной, направился в спальню.

— Вы находились здесь, мадам, когда на вас напали?

Поставив сосуд для сбивания коктейлей, Асунсьон присоединилась к месье Венсу.

— Да, здесь.

— Дверь, которая ведет на лестницу, была открыта?

— Мне кажется, полуоткрыта. Я в точности не помню…

— Стало быть, тот, кто напал на вас, мог прятаться только в этом месте?

Инспектор показал на угол, который образовывали застекленная створка двери, ведущей из спальни в гостиную, и дверь, выходившая на лестничную площадку.

— Возможно…

— Иначе и быть не может! — заявил месье Венс.

Он в задумчивости воззрился на кровать.

— Я полагаю, для этой старинной вещи требуется парчовое покрывало, шитое шелком, или что-то в этом роде? — спросил он, наконец повернувшись к Сантеру.

Тот пришел в замешательство. Он посмотрел на Асунсьон, затем на кровать и только потом решился ответить:

— Разумеется… Но… Я не знаю, куда оно делось, это покрывало…

— Вы хотите сказать, что не знаете, куда его дели? На нем должны были остаться пятна крови. Думаю, что судебный следователь…

— Судебный следователь ничего не говорил мне об этом. А у меня это совершенно выпало из головы. И если бы вы не напомнили…

— Вероятно, человек, который унес тело вашего друга, взял покрывало, чтобы завернуть его…

Пока Асунсьон готовила коктейли, месье Венс решил поговорить с Сантером.

— Когда вы вернулись с доктором, вы, конечно, воспользовались лифтом, чтобы быстрее добраться?

— Мы хотели им воспользоваться. Но он не работал, и нам пришлось подниматься по лестнице.

— Лифт не работал весь день или вы обнаружили это лишь в тот момент, когда вернулись?

— Я заметил это только, когда вернулся. Но не исключено, что лифт не работал весь день. Вы можете спросить у консьержа, он, верно, знает.

— И то правда, — согласился месье Венс.

Взяв коктейль, он подошел к окну.

— Этот человек с бородой оказался ловким стрелком… Действовал он ловко, но рискованно. Не могли бы вы дать мне образчик вашего почерка, месье Сантер, вашего и ваших друзей? А у вас, мадам, не найдется нескольких написанных вами слов?

Не задавая лишних вопросов, Асунсьон протянула ему визитную карточку, на которой она нацарапала слова благодарности, да так и не отправила, но Сантер не выдержал и, роясь в ящиках маленького секретера, спросил все-таки:

— Вы коллекционируете автографы, месье Венс?

— Да, у меня уже набралось их с полдюжины, и все причем от знаменитых преступников, — не остался в долгу инспектор. — А это вещи месье Намота и месье Жернико?

— Только Намота. Вещи Жернико велел унести месье Воглер. Как будто бы «для изучения».

— Если вы не возражаете, завтра мне хотелось бы составить вместе с вами опись багажа месье Намота.

— Пожалуйста. Только скажите, в какое время. На день или на два я покидаю эту квартиру. Собираюсь поселиться в гостинице «Титаник».

— Вот как! — рассеянно произнес Воробейчик, думая уже о чем-то другом.

И в самом деле, немного помолчав, он спросил:

— Полагаю, связаться с вашими друзьями Тиньолем и Гриббом нет никакой возможности?

— Разумеется. Я ничего о них не знаю вот уже… Да, уже целых пять лет! Понятия не имею, где они сейчас находятся и когда вернутся.

Месье Венс бросил сигарету.

— И в этом вся загвоздка! Они не смогут постоять за себя…

Не собираясь, видимо, давать каких-либо разъяснений на этот счет, он кивнул на прощанье своим собеседникам и вышел, закрыв за собой дверь.

— Madre! — воскликнула Асунсьон. — Он не притронулся к коктейлю.

Это показалось ей дурным предзнаменованием.

Глава IX

Одна женщина, двое мужчин

Озерная гладь раскинулась у их ног. Они сидели на террасе за маленьким столиком, накрытым скатертью в голубую и белую клетку. Посредине в узкой хрустальной вазе доживала свои последние часы пронзительно красная гвоздика. Метрдотель, желая дать им насладиться последними прелестями уходящего лета, удалился, устранив предварительно помехи в радиоприемнике, служившем связующей нитью между этой террасой и внешним миром. На парке лежала печать особого великолепия, лебеди один за другим скользили по озеру к своему убежищу, оставляя за собой длинные борозды, отливающие изумрудом и слоновой костью.

— Сегодня первый воскресный день сентября, — молвил Сантер.

И, взяв двумя пальцами вазу с гвоздикой, осторожно поставил ее на соседний стол, чтобы без малейших помех любоваться Асунсьон.

На молодой женщине было темно-фиолетовое платье с мягкими линиями, которое украшало пышное кружевное жабо. На груди с левой стороны сверкала бриллиантовая булавка. На безымянном пальце красовался миндалевидный оникс в тонкой платиновой оправе. И такой гармонией дышали тяжелая масса ее черных волос, видневшихся из-под огромной белой шляпы, ее чуть ли не по-монашески строгое платье, золотистого цвета лицо, тонкое кружевное жабо и драгоценности, что, глядя на нее, а вовсе не на озеро, над которым поднимался легкий туман, и не на парк в его изысканном наряде пастельных тонов, Сантер сказал:

— Сегодня первый воскресный день сентября…

Что за странное существо эта женщина, думал он, эта уроженка Сеговии с бесстрастным, немного усталым голосом, вера которой ничуть не уступала по силе суеверию, два года дожидалась она человека, проведя с ним всего каких-нибудь два часа, а после его трагического исчезновения не пролила ни единой слезинки! Какие мысли скрывал этот прекрасный, чуть низковатый и гладкий, словно стальной щит, лоб, придававший ее лицу выражение решимости и силы? На какой шаг могла толкнуть эту женщину отвага, таившаяся в строгой линии ее бровей и уголках губ? До чего могла довести ее любовь — или ненависть?

«Я люблю ее! Я люблю ее!» — в сотый раз повторял про себя Сантер. Он все готов был отдать ради того, чтобы сказать ей об этом, но ее загадочный взгляд вселял в него чувство неуверенности, лишал самообладания. Довольно было какого-нибудь вопроса или конкретного признания, чтобы — если Асунсьон не ожидала их — уничтожить столь драгоценные минуты близости, часы, проведенные ими наедине, чаще всего в полном молчании, когда Сантер мог думать, что сердце молодой женщины бьется в унисон с его собственным, когда он мог убаюкивать себя столь ласковой и столь жгучей надеждой. Поэтому всякий раз, как он собирался заговорить, его охватывало сомнение, и в конце концов он отказывался от своего намерения.

И вот теперь, после того, как он сказал «это первый воскресный день сентября» и Асунсьон подняла на него свои прекрасные глаза и озарила его доверчивой улыбкой, словно вернувшись к действительности из далекой мечты, которую он не потревожил, а, напротив, приблизил к реальной жизни, Сантер вдруг осмелел и, протянув над столом руку, коснулся руки молодой женщины.

— Ну как, — начал он, показывая на парк, погружавшийся в мирную ночную дрему, — неужели здесь хуже, чем на Бермудских островах?

Асунсьон опустила голову, и он подумал, что она, быть может, не хочет, чтобы ее глаза со всей откровенностью поведали ему о его победе. Крепко сжав руку молодой женщины, с пересохшим горлом, он мучительно стал подыскивать жалкие слова, которым надлежало найти верный путь к ее сердцу.

Но она сама заговорила:

— Как ужасно оставаться в неведении и не знать, жив Марсель или умер?

Помолчав немного, Сантер заметил ворчливым тоном:

— Этот Воробейчик не внушает мне никакого доверия. Он так ничего и не обнаружил…

— Почем вы знаете? Не такой он человек, чтобы кричать о своих находках на всех перекрестках.

— Он до сих пор не знает, каким образом удалось похитить Марселя. Консьерж ничего не видел и…

— Жорж, вы же сами послали его в полицейский участок!

— …и лифт не работал. Вы можете себе представить, чтобы рыжий человек тащил Марселя на своих плечах по лестнице? А на улице? Как могли его не заметить на улице? Кто это может себе позволить свободно разгуливать по улице, пускай даже в полночь, с окровавленным телом на руках!

— Но, — молвила Асунсьон, — у подъезда или за домом его могла дожидаться машина!

Ногти ее судорожно впились в скатерть. Она взглянула Сантеру прямо в лицо, и он увидел в ее глазах отчаянную мольбу.

— Жорж, скажите мне, вы верите… вы думаете, что Марсель еще жив или?..

Сантер покачал головой.

— Никто не сможет ответить на этот вопрос, дорогая. Это такая запутанная история: выстрел, похищение Марселя, нападение, жертвой которого вы стали, и эта татуировка…

— Татуировка… — задумчиво повторила Асунсьон. — Я все думаю, а может, Марселя похитили из-за этой татуировки?

— Не понимаю…

— Вспомните, что он нам говорил… только с помощью этой татуировки можно отыскать место, где он спрятал то, что привез из Пекина. А может быть, Марселя похитили, чтобы заставить его раскрыть тайну татуировки?

— Нет-нет! — заверил ее Сантер.

Он говорил «нет» из принципа, потому что устал спорить и чувствовал, что молодая женщина опять ускользает от него, даже отсутствующий, а может, и мертвый Марсель по-прежнему стоял между ними, разделял их. Однако в глубине души он не мог не признавать разумность рассуждений молодой женщины. Сам он об этой татуировке не подумал… А Воробейчик, интересно, подумал? Казалось, он не придал особого значения этой детали. Правда, Воробейчик, похоже, ничему не придавал значения.

Сантер наполнил бокал Асунсьон. Вся во власти своих мыслей, она выпила прозрачное вино маленькими глотками и поставила на стол пустой бокал. Сантер незаметно снова наполнил его, показав молодой женщине какую-то точку на озере, чтобы отвлечь ее внимание.

Спустилась ночь. Во тьме слышался неясный гул сливавшихся воедино голосов — и приглушенных, и звучных. Метрдотель включил лампу с розовым абажуром и принес новую бутылку. За тысячи километров, в Лондоне, савойский оркестр заиграл знаменитый вальс «Pagan Love Song».[15]

Наклонившись вперед, Сантер заметил, как изменилось вдруг лицо Асунсьон.

— Madre! — тихо сказала она хриплым, но, как всегда, мелодичным голосом. — Сколько воспоминаний!..

В присутствии молодой женщины Сантер не в состоянии был владеть собой. Но стоило ей воскликнуть «Madre!», да еще таким тоном и с таким выражением лица, как он окончательно терял голову.

— Дорогая, — сказал он, — позвольте пригласить вас на танец… Быть может, я помогу вам воссоздать иллюзию?..

Асунсьон, видимо, колебалась, потом все-таки встала и подняла руки. Рискуя развеять обещанную иллюзию, Сантер пылко обнял ее и увлек далеко от лампы с розовым абажуром, на край террасы, откуда лучше всего было видно усыпанное звездами небо.

И вдруг, когда они оказались возле одной из дверей, ведущих с террасы в зал ресторана, раздался чей-то голос:

— Добрый вечер.

Чары были нарушены. Танцующая пара остановилась. Сантер отпустил свою партнершу и шагнул вперед, вглядываясь во тьму.

Голос уныло продолжал:

— Надеюсь, что не помешаю вам веселиться…

— Это ты! — сказал Сантер, узнав наконец Перлонжура.

В тоне его прозвучал невольный упрек, хотя он вовсе не хотел этого.

— Мне было скучно, — молвил Перлонжур, — вот я и…

— …и явился докучать нам? Ну что ж, и на том спасибо.

Асунсьон взяла Сантера за руку.

— Мне хотелось бы уйти…

— Как вам будет угодно, дорогая. Пойду схожу за вашим манто. Вы оставили его на стуле?

— Вот оно, — сказал Перлонжур.

Да, чары были нарушены! Сантер ничего не ответил, но рассердился не на шутку. Что означало это непрошеное появление друга? Он не говорил ему, что собирается ужинать с Асунсьон и тем более здесь… Значит, Перлонжур следил за ним?

Отстав, чтобы воздать должное метрдотелю за его усердие и добрые услуги, Сантер вышел из дверей, успев заметить, как в пяти метрах от него Перлонжур поспешно отстранился от Асунсьон.

Нахмурившись, Жорж торопливо спустился по лестнице, не глядя, прошел мимо друга и молодой женщины, открыл дверцу роскошной машины, купленной им накануне, и сказал:

— Садитесь вместе на заднее сиденье!

А сам сел за руль, сгорая от яростного желания разбить что-нибудь.

Глава X

Срочно и конфиденциально

Мужчина достал с верхней полки чемодан и поставил его на сиденье. Затем, в который уже раз, высунулся из окна купе.

Он был среднего роста, коренастый. Узловатые руки, румяное лицо, очень светлые волосы, очень голубые глаза, маленькие, порыжевшие от никотина усики. На висках проступали вены. На нем был синий костюм хорошего покроя и пальто реглан бежевого цвета; в руках он держал мягкую фетровую шляпу, галстук украшала булавка с бриллиантом. Словом, на всем лежала печать не столь давней, по вполне солидной элегантности вечно куда-то спешащих деловых мужчин и путешественников, обновляющих свой гардероб за двадцать четыре часа в первом попавшемся порту.

Путник втянул голову обратно в купе и закурил сигару, ловко откусив зубами ее кончик. Он с наслаждением сделал несколько затяжек, затем надел перчатки, которые ему наверняка доводилось носить не больше двух раз в жизни. Его буквально распирало от удовольствия, что одет он с головы до ног во все новое, что держит во рту отборную сигару и собирается выйти на перрон из купе первого класса.

Поезд подошел к большому задымленному вокзалу, окутанному уже вечерним сумраком. Открыв дверцу, путешественник крикнул носильщика и двинулся впереди него по перрону с видом человека, которого ничто не заставит свернуть с избранного им пути. Он то и дело оглядывался по сторонам, глаза его светились восторженным интересом, который никак не могла оправдать окружающая обстановка.

Выйдя с вокзала, путешественник позвал такси, но, прежде чем сесть в машину, долго стоял на тротуаре, бросая вокруг все те же восторженные взгляды. И уже садясь в такси, пробормотал какие-то непонятные слова, что-то вроде:

— Пять лет… Боже мой, как все переменилось!..

Спустя некоторое время он изумился, заметив, что машина не трогается с места, и сделал шоферу замечание. Тот весьма нелюбезным тоном ответил, что он терпеливо ждет, когда ему соизволят назвать адрес, по которому следует ехать.

Путешественник улыбнулся, обнаружив, что, несмотря на неоспоримый и очевидный прогресс, коснувшийся его родного города, нрав водителей такси не претерпел никаких изменений. Он бросил шоферу название одной из лучших гостиниц столицы, затем, вытянув ноги и удобно расположившись на кожаных подушках машины, погрузился в размышления, сравнивая свое сегодняшнее победоносное возвращение с плачевным отъездом пятилетней давности.

Проезжая по улицам, он как бы заново открывал для себя их названия; но вот такси остановилось возле гостиницы, на несколько секунд опередив другое, которое тоже сразу же застыло у тротуара. Уверенно шагнул он в просторный, светлый холл и не подумав обернуться: человек в его положении не станет оглядываться по сторонам, входя в роскошный отель.

Он потребовал лучший номер. Управляющий, которого профессиональное чутье никогда не обманывало, умел разбираться в людях и потому немедленно выполнил его желание, раскрыв перед ним регистрационную книгу гостиницы.

Распахнув пальто, неизвестный достал из внутреннего кармана пиджака ручку с золотым пером. Затем старательно вывел: Нестор Грибб.

Перед графой «Откуда прибыл» перо его на секунду замерло в нерешительности, затем начертало жирными, приплюснутыми буквами: из Виннипега.

Тем временем шофер такси, который его привез, обменялся несколькими словами с водителем другой машины, тоже остановившейся возле гостиницы, из нее вышел высокий мужчина с черной бородой и в пенсне с золотой оправой.

— Ты что, ехал за мной?

— Да. Так велел тип, который сел ко мне. Чокнутый какой-то, а может, из полиции… «Следуйте за этой машиной, — сказал он мне, — за твоей, старик, — и постарайтесь не отставать. За хорошие чаевые, конечно…»

Расписавшись в регистрационной книге, Нестор Грибб узнал у посыльного, где находится телефон. Затем, набрав номер, долго вслушивался в гудки, так и не получив никакого ответа. Вторая попытка тоже оказалась безуспешной.

— Ничего не поделаешь! — громко сказал мужчина, которого пустынные просторы научили разговаривать с самим собой вслух. — Может, мне следовало написать?.. Ладно, теперь уже ничего не поделаешь!

Выйдя из кабины, он наткнулся на человека, лица которого не успел разглядеть. Он сделал несколько шагов, потом обернулся. У человека была черная борода и пенсне в золотой оправе.

«Черт возьми, — подумал Грибб, — где же я видел этого типа?»

Вопрос этот не давал ему покоя и в зале ресторана гостиницы, где он ужинал час спустя. Потом в мюзик-холле, где он провел весь вечер после того, как снова и опять безуспешно пытался дозвониться все по тому же номеру. Раздумывал он над этим вопросом и возвращаясь пешком в гостиницу, и раздеваясь перед роскошным зеркалом в своей шикарной спальне.

Вызвав дежурного по этажу, Нестор Грибб велел принести ему бутылку минеральной воды и выпил ее целиком, прежде чем лечь в постель. Он был несколько раздосадован тем, что не смог дозвониться до своего друга Сантера, и даже засомневался, уж не первым ли из шести возвратился, явившись на свидание, о дате и месте которого они условились пять лет назад. Потом в конце концов заснул, ему снилось, будто он снова сражается с этим беспутным Линкольном, с которым они воевали два года, оспаривая право на открытие торговых меховых фирм…

Проснулся он рано, как «там», и был поражен окружавшей его непроницаемой тишиной. Растянувшись на кровати и наслаждаясь теплом, он закурил, не открывая глаз… Как все теперь будет легко и чудесно!.. Завтра он обнимет свою старую маму. Он привез ей шелковое платье, шаль с красной бахромой и коралловые четки с золотым крестиком… Как она будет счастлива!..

В восемь часов он встал, выкурив целую пачку сигарет. Намыливая перед зеркалом подбородок, он принялся напевать:

Молвит старый Обадьях молодому Обадьяху:

— Без гроша я, Обадьях, без гроша.

Молодой же Обадьях молвит старому в ответ:

— У меня же, Обадьях, ни шиша, ни шиша.

Но он давно отвык бриться: там он отпустил бороду, великолепную золотистую бороду в жестких завитках. А на борту его брили парикмахеры… Нет, в самом деле отвык, совсем разучился, и никакие квасцы не помогали остановить кровь, сочившуюся из порезов.

Облачившись наконец в свой синий костюм, он позвонил дежурному и потребовал завтрак. На подносе, который ему принесли, лежал большой серый конверт на его имя без почтового штемпеля, но с такой вот надписью: «Срочно и конфиденциально».

— Письмо… — счел своим долгом пояснить дежурный при виде изумленного взгляда Нестора Грибба.

Тот разорвал конверт и извлек из него сложенный пополам лист бумаги в клеточку. Он отпустил дежурного и только потом развернул листок, на котором незнакомой рукой было начертано большими печатными буквами:

Нестор Грибб никогда не читал газет. И посему ничего не знал ни о гибели Намота, ни о странном исчезновении Жернико. Он не понял.

Глава XI

Третья жертва

— Месье Воробейчик, можете вы ответить мне откровенно? — спросил Сантер.

Явившись час назад в гостиницу «Титаник», детектив вытащил его из постели и попросил открыть квартиру, чтобы он еще раз мог обследовать место действия. Сантер, которому так и не удалось побороть своей антипатии к детективу, нехотя согласился на его просьбу.

Взглянув на Сантера, месье Венс сказал с насмешливой улыбкой:

— Вы в самом деле думаете, что я могу откровенно ответить на ваш вопрос?

Сантер в этом сомневался, но поспешил заверить его:

— Разумеется. Скажите…

— Да, — машинально подхватил месье Венс.

— Как вы думаете, Жернико еще жив?

Воробейчик прошелся по комнате.

— Не знаю! — неожиданно признался он. — Вы сказали мне, что месье Жернико как будто бы получил серьезную рану и потерял много крови, что его рубашка и покрывало были в крови…. Если у него достало силы пережить транспортировку из этого дома, не думаю, чтобы «рыжий человек» — будем по-прежнему называть его так — пощадил его… Это противоречило бы его плану… Я скорее склонен думать — извините, но вы просили меня ответить вам откровенно, — что тело вашего друга в ближайшие дни выловят в канале…

Сантер невольно вздрогнул.

— А вам не кажется, что Марселя могли похитить из-за татуировки на груди? Быть может, в данный момент он находится в заточении и у него силой пытаются вырвать секрет его тайника? Ужасно так думать и не иметь никакой возможности броситься к нему на помощь, ведь это наш друг…

Месье Венс пожал плечами.

— Женская выдумка! — только и сказал он.

— Вы так считаете?

Сантер покраснел и чувствовал, как краснеет.

— Однако я не вижу другой причины для похищения Марселя… Вы же сами…

— О, что касается меня, то я вообще не вижу никакой причины! — признался месье Венс и задумчиво добавил: — Хотя причина, разумеется, должна быть…

— Конечно! — согласился с ним Сантер. — Видимо, вы так и не узнали, каким образом могло осуществиться это похищение?

— Нет, — заявил месье Венс, — так и не узнал.

— А рыжий человек разгуливает тем временем на свободе. Я поклялся Жернико отомстить за него. И вот уже сколько дней…

— Ровно пять.

— Вот уже пять дней, как он исчез, как мы с его невестой в тревоге спрашиваем себя, жив он или мертв. Если он жив, ему надо помочь. А если мертв…

— …его невесте следовало бы сообщить об этом.

Сантер подозрительно взглянул на месье Венса. Что имеет в виду детектив, на что он намекает?

— Извольте объясниться, — сухо сказал он.

— А что ж тут объяснять, дорогой месье Сантер! Если месье Жернико умер, об этом все должны знать и в первую очередь — мадемуазель Асунсьон. Хранить верность живому — дело вполне естественное. Но мертвому!.. По меньшей мере глупо, не так ли? Благородно, но глупо.

С этими словами месье Венс направился в спальню.

Сантер, онемев от ярости, услыхал вскоре, как он шарит там всюду. Инспектор открыл дверь, ведущую на лестничную площадку, вышел, потом вернулся; через полуприкрытую дверь, соединявшую гостиную со спальней, Сантер видел, как он опустился на колени возле кровати и стал внимательно разглядывать ковер… Что же надеялся отыскать полицейский? Чьи-то следы, пепел от сигарет, какую-нибудь ничтожную мелочь? Или хотел прочитать на гранатовом ковре историю похищения Жернико?

Жалкое ребячество… Сантер пожал плечами и, чтобы убить время, принялся один за другим открывать чемоданы и сумки Намота, сваленные в углу гостиной.

Изучая вещи своего бедного друга, Сантер предавался размышлениям. А поводов для глубоких и грустных раздумий хватало. Чудесное приключение, как называл он их начинание еще несколько дней назад, кончалось из рук вон плохо. Сначала первая таинственная смерть, потом исчезновение Жернико и этот неведомый преступник, который с неумолимой беспощадностью собирался сразить их всех шестерых, одного за другим… И еще — нет, главное, — Асунсьон, эта загадочная женщина, и странное поведение Перлонжура вчера вечером…

— Послушайте, — сказал Сантер довольно громко, чтобы Воробейчик мог услыхать его в другой комнате, — человек не может ведь улетучиться просто так! Вернее даже, два человека, причем один — умирающий… Неужели за пять дней вы так ничего и не нашли?

Ответ последовал не сразу.

— Нашел, однако находки эти ничего не объясняют и все осложняют… По крайней мере, в данный момент.

— Никаких свидетельских показаний?

— Никаких.

— Но…

Сантер в нерешительности умолк, потом все-таки продолжил:

— …вы говорили о смертельной опасности, нависшей над всеми нами… Неужели вы ничего не можете сделать, чтобы защитить нас?

Раздался звонок внутреннего телефона.

— Должно быть, это консьерж, — сказал Сантер.

Он не торопясь снял трубку.

— Алло… Да?.. Что? Как вы говорите?.. Кто? Ну конечно!..

— В чем дело? — крикнул месье Венс из спальни.

— Это Грибб! Нестор Грибб! — закричал Сантер. — Это Грибб! Старина Грибб!

Сантер бросился к входной двери и широко распахнул ее.

— Он едет! Я слышу, как поднимается лифт!

И Сантер выбежал на лестничную площадку.

Месье Венс поднялся с колен и отряхнул брюки. Ему любопытно было взглянуть на Грибба. «Уцелел все-таки!» — невольно подумалось ему. Он не спеша прошел в гостиную, чтобы не мешать излияниям двух друзей.

Раздавшийся внезапно пронзительный, отчаянный крик заставил его выскочить на лестницу.

Он увидел Сантера, стоявшего возле лифта и державшего на руках какого-то мужчину. Голова и руки этого мужчины бессильно поникли, а в спине торчал кинжал.

Глава XII

Мертвец в лифте

По меньшей мере странные обстоятельства убийства Нестора Грибба предоставили месье Венсу возможность впервые показать себя во всем блеске в том таинственном деле, которое ему поручено было расследовать.

— Скорее! — приказал он Сантеру. — Позвоните консьержу и скажите, чтобы он явился сюда с двумя полицейскими.

— Но…

— Не теряйте ни секунды! Телом займусь я…

Он и в самом деле положил убитого на лестничной площадке лицом вниз, разглядывая, не прикасаясь к нему, кинжал, послуживший причиной смерти «третьего из шестерки». Его серебряная рукоятка была отделана мастерски, когда-то, видимо, ее украшали драгоценные каменья, которые затем были выбиты из своих ячеек. Сделав такое открытие, инспектор едва заметно улыбнулся.

Он встал и в задумчивости воззрился на стоявшую перед ним кабину лифта.

— Ну что? — послышался сзади дрожащий голос. — Он умер?

— После такого удара?.. Конечно!

Месье Венс долго глядел на Сантера, который только что снова вышел из квартиры, лицо его отражало множество обуревавших его чувств, в том числе печаль и ужас.

— Это… Это неслыханная вещь! — пробормотал Сантер, руки его тряслись. — Ка… Как он добрался сюда?

— Очень просто, на лифте!

— На лифте? — воскликнул Сантер. — С каких же это пор мертвецы управляют лифтом?

В эту минуту на площадке показались консьерж и два полицейских. Все трое отпрянули, заметив труп Нестора Грибба, однако прежде чем они успели что-либо сказать, месье Венс отвел полицейских в сторону.

Он наскоро рассказал им о том, что произошло, и наказал незаметно следить за входом в дом, пропуская в квартиры только его жильцов. Кроме того, он попросил одного из них сходить за третьим полицейским, с тем чтобы тот присоединился к месье Венсу на площадке третьего этажа и подежурил там.

Оба полицейских собрались уже уходить, когда на лестнице послышались чьи-то шаги. Не прошло и минуты, как на площадке появился Жан Перлонжур.

— Боже! — воскликнул он. — Что это?

— Это, это тело вашего друга Нестора Грибба, которого убили десять минут назад, — сказал месье Венс. — Зачем вы сами сюда пожаловали?

Тон, каким был задан этот вопрос, заставил молодого человека вздрогнуть.

— Мне надо было поговорить с Сантером, — ответил он хриплым голосом. — Сначала я зашел к нему в гостиницу. Там мне сказали, что я найду его здесь…

— Могу я проявить нескромность и спросить вас, что вы собирались сказать вашему другу?

— Это сугубо личный вопрос.

Месье Венс заколебался было, потом отвернулся.

— Ступайте, время не ждет, — обратился он к полицейским. — А вы подойдите сюда.

«Вы» — это был консьерж. Весь дрожа, тот в испуге приблизился. За одну неделю два преступления в доме… Третьего он наверняка не вынесет.

— Не бойтесь ничего, — сказал месье Венс. — И скажите мне, каким образом этот человек вошел сюда?

Консьерж помолчал с минуту, собираясь с мыслями, потом ответил дрожащим голосом:

— Я находился у себя, когда он вошел в подъезд. Он сказал, что пришел к месье Сантеру. Я знаю друзей месье Сантера — вчера еще он снова назвал мне имена тех, кого ждет, — и когда этот… Этот господин заявил, что его зовут Грибб, я проводил его прямо к лифту. Затем вернулся к себе, чтобы предупредить месье Сантера… Вот и все.

— Если я правильно понял, вы самолично посадили его в кабину?

— Да, я… Я объяснил ему, как пользоваться лифтом, и я… Я сам закрыл за ним наружную дверцу.

— Вы видели, как поднимался лифт?

— Нет, месье. Он еще не тронулся с первого этажа, когда я вернулся к себе, чтобы позвонить месье Сантеру.

— Хотел бы я знать, почему.

— Этот… Пострадавший закуривал сигару, когда я уходил.

— Вы ничего больше не слышали?

— Нет. То есть… Я слышал, как закрылась внутренняя дверца.

— Если не ошибаюсь, в доме два выхода, и тот, что сзади, остается без присмотра?

— Да, он предназначен для поставщиков.

— Для поставщиков и, видимо, для убийц. Как работает лифт? Может лицо, которое находится внутри, открыть, если пожелает, внутреннюю дверцу и остановиться между этажами?

— Да, месье. Но…

— Если лифт закрыт, могу ли я снаружи дотянуться до кнопок управления, просунув руку сквозь решетку клетки лифта, и послать его таким образом на верхние этажи?

— Нет, месье. Если дверцы закрыты, до кнопок дотянуться нельзя.

Сантер, который, воспользовавшись этим разговором, отлучился, чтобы позвонить в прокуратуру, снова появился с листком бумаги в руках.

— Вот план первого этажа дома. Если это вам поможет…

— Спасибо, — сказал месье Венс, взяв план.[16]

То, что убийца Нестора Грибба проник в подъезд через дверь черного хода и спрятался в этой части вестибюля, сомнений не было. Но дальше-то что?..

— Вы сказали, что слышали, как закрывалась внутренняя дверца, когда входили к себе в комнату… Но если открыть наружную дверь, звук будет точно такой же?

Консьерж почесал в затылке.

— Пожалуй, что такой же, месье, ну или почти такой же…

— Ладно, — сказал месье Венс.

Он достал сигарету и закурил, погрузившись в раздумья. Сантер, Перлонжур и консьерж неподвижно стояли рядом, стараясь не мешать ему. На лестнице снова послышались шаги, на этот раз торопливые, и вскоре появился полицейский; не проронив ни слова, он застыл на краю площадки.

— Убийца, безусловно, прекрасно знаком с расположением здешних мест, возможно, он изучил дом во время убийства вашего друга Жернико, — снова заговорил месье Венс. — Я думаю, он проник в подъезд через дверь черного хода и спрятался в вестибюле, дожидаясь, пока Грибб войдет в кабину. Затем он присоединился к нему под каким-либо предлогом, а может, и просто так, совершенно открыто. Кинжал он, должно быть, прятал в рукаве. Отвлечь на какую-то долю секунды внимание своей жертвы и нанести сокрушительный удар — это для него сущие пустяки…

— Вы думаете? — возразил Сантер. — Какой же смелостью должен обладать этот человек, чтобы…

— Все говорит за то, что он человек смелый. К тому же особой смелости тут и не требовалось. Если бы консьерж заметил его до убийства, он бы назвался кем угодно, заявил бы, что вошел через дверь черного хода, и сообщил бы о своем намерении нанести визит одному из жильцов верхних этажей.

— Ну а потом? Потом? — настаивал Сантер. — Грибба я увидел сидящим на сиденье в глубине лифта, голова его упиралась в стенку, а шляпа сползла на глаза… Стало быть, он не мог…

— Ну, конечно, не мог! — воскликнул месье Венс. — Один вопрос, месье Сантер: когда вы открыли дверь лифта, кабина уже поравнялась с лестничной площадкой?

— Теперь, когда вы обратили на это мое внимание… Пожалуй, что нет! Я так торопился обнять Грибба, да и поведение его меня несколько озадачило, поэтому я открыл наружную дверь раньше, чем кабина лифта остановилась.

— В том-то все и дело! — с явным удовлетворением заявил детектив. — Это вы остановили кабину! Она не сама остановилась!

— Какая разница?

— Разница огромная!

Сантер едва заметно пожал плечами.

— Возможно, я и остановил кабину. Но ведь не я же привел ее в движение, как вы думаете? А теперь объясните нам, каким образом она поднялась.

— Охотно, — сказал месье Венс. — Если, конечно, вы согласитесь помочь мне восстановить ход событий… Вы, — обратился он к полицейскому, — вы останетесь возле трупа. И что бы вы ни увидели в ближайшие пять минут, не трогайтесь с места. А вы… — Он повернулся к консьержу. — Вы спуститесь вместе со мной и этим господином, который будет исполнять роль жертвы…

Он указал на Перлонжура.

— И наконец вы, — сказал он, обращаясь к Сантеру, — вы пойдете в гостиную и будете ждать там телефонного звонка консьержа… А затем, когда кабина поднимется сюда, освободите месье Перлонжура… Вы не слишком торопились снять трубку… Вот и сейчас тоже не следует торопиться.

Месье Венс закрыл дверцы лифта. Вместе с Перлонжуром и консьержем он спустился на первый этаж, велев первому войти в кабину, а второго отправив в свою комнату.

— Вот вы и убиты, мой дорогой! — сказал он Перлонжуру. — Живы, но убиты… Потерпите немного… скоро вы оторветесь от земли…

Примерно в это же время Сантер услыхал телефонный звонок и пересек комнату, чтобы снять трубку. Затем, выйдя на площадку, он, как и в первый раз, услышал шум поднимающегося лифта. А затем и увидел его, увидел и Перлонжура на том самом месте, где видел Грибба, и, кинувшись к двери клетки лифта, открыл ее, как только кабина поравнялась с ним.

— Ничего не понимаю! — сказал Перлонжур. — Месье Венс помахал мне из-за сетки рукой, потом исчез. Я не прикасался к кнопкам. Кабина поднялась сама собой.

— Где Венс? — спросил, ничего не ответив на это, Сантер.

— Здесь! — послышался голос.

Сантер в изумлении обернулся: инспектор спокойно спускался по лестнице.

— Теперь понимаете? — сказал он, ступив на площадку. — Убийца не отправлял лифт с первого этажа. Он вызвал его с четвертого…

— Боже милостивый! — молвил Сантер, вспомнив пророческие слова Жернико: «Дьявольская сила…»

Месье Венс окутал себя облаком дыма.

— Подведем итоги! Преступник, как я уже говорил вам, должен был спрятаться в вестибюле. Сделав свое дело, он выходит из лифта и закрывает за собой дверцы. Лифт в любую минуту готов тронуться. Консьерж тем временем снимает у себя в комнате телефонную трубку, чтобы предупредить месье Сантера… Тогда этот человек бежит вверх по лестнице и попадает, возможно, на эту самую площадку, когда вы, Сантер, вешаете трубку. С такою же быстротою он поднимается на четвертый этаж или — кто знает? — на пятый, и уже оттуда вызывает лифт, в котором находится труп Грибба. Но кабина не дойдет до четвертого этажа — или до пятого, — так как вы остановите ее по дороге…

— Ловко, но рискованно, — замечает Сантер, повторяя, не отдавая себе в этом отчета, слова своего собеседника.

— Это только так кажется. Вы же сами убедились, что на практике все выглядит иначе, результаты, я бы сказал, превосходят всякие ожидания…

— Почему бы убийце не скрыться через дверь черного хода, это ведь самое простое, — возразил Перлонжур.

— Кто его знает! Быть может, он и пытался это сделать, но увидел вас. Вы же пришли сюда сразу после того, как свершилось преступление, не будем забывать об этом. А может, он опасался, как бы консьерж не вышел снова после телефонного звонка, в таком случае он мог бы заметить его, подойти к лифту и поднять тревогу… Не исключено, что он действовал так из любви к острым ощущениям или пристрастия к чисто сделанной работе. Прошу прощения за такие слова, но эта доставка на дом — дело рук своего рода артиста… А теперь, извините, я вынужден покинуть вас на несколько минут: мне надо попытаться отыскать наверху путь, которым воспользовался убийца, спасаясь бегством.

Сантер и Перлонжур увидели, как детектив сунул правую руку в карман пиджака и двинулся вверх по лестнице.

Долгое время они стояли неподвижно, затем Перлонжур осторожно приблизился к телу Нестора Грибба, ревностно охраняемому полицейским.

С минуту он молча смотрел на него, потом прошептал:

— Бедняга!

— Жан! — заговорил, в свою очередь, Сантер. И голос его дрогнул.

Перлонжур повернулся к нему.

— Что?

— Надо… Нам надо защищаться! Жернико был прав. Придет и наш черед… Нам надо защищаться, Жан.

Тут как раз снова появился месье Венс.

— Я так и думал, — молвил он, сделав рукой неопределенный жест. — Крыша…

Казалось, он сам был удручен.

— Мне с трудом верится, что все происходило именно так, как вы нам объяснили, — не выдержал вдруг Сантер. — Неужели и в самом деле нет другого объяснения?

Месье Венс пристально посмотрел на него.

— Есть, — неожиданно сказал он. — Есть и другое… Но оно настолько ужасно, что я отказываюсь принимать его…

Бросив сигарету, которую он все это время не выпускал изо рта, месье Венс машинально раздавил ее каблуком и закончил свою мысль:

— По крайней мере, в настоящий момент.

Глава XIII

Фрида на всю жизнь

— Молока?

— Нет, спасибо.

— Лимон?

— Да, пожалуйста.

Сказав это, Сантер наклонился, со страстным любопытством вглядываясь в Асунсьон… Стало быть, ее очарование всегда будет предметом его неустанного восхищения?

Молодая женщина подошла к нему с чашкой в руках. Пять лет скитаний в условиях чаще всего омерзительных не помешали Сантеру, оказавшись в большом городе, быстро обрести свои привычки и снова стать безукоризненно светским человеком. Он взял из рук Асунсьон чашку и поставил ее на маленький круглый столик красного дерева, ловко придвинув его носком ботинка к своему креслу, и, прежде чем молодая женщина успела угадать его жест, привлек ее за руки к себе.

Не говоря ни слова, Сантер с восторгом смотрел на нее. На Асунсьон была узкая бордовая юбка и шелковая белая блузка. Колье из черного жемчуга резко выделялось на фоне ее матовой кожи. Она, как обычно, выглядела серьезной и вполне спокойной, уравновешенной, что совсем сбивало с толку молодого человека. В сотый раз он невольно задавался вопросом: испытывает ли эта женщина печаль из-за исчезновения своего жениха, а возможно, и его гибели? Вот уже час, как они вместе, и она ни разу не произнесла имени Марселя… Думает ли она еще о Марселе?

Ах! Как бы ему хотелось обнять ее, крепко прижать к себе и высказать наконец ей свою любовь!

Сантер неустанно думал об этом, воображению его рисовалась такая картина, но сам он оставался сидеть. Какая-то сила удерживала его. «Наверное, — с досадой думал он, — это потому, что я не знаю, жив Жернико или умер…»

Он отпустил руки Асунсьон, и она преспокойно села напротив него, по другую сторону стола. А что, если эта женщина, так же как и он сам, стала жертвой неизвестности, пленницей безысходной ситуации?

«Она наверняка не любит больше Марселя, — думал Сантер. — Я чувствую, что она его больше не любит». Да и его ли она любила, ведь она так мало его видела и так многого о нем не знала! Скорее всего она любила образ, который сама себе выдумала и который его бесславное возвращение, должно быть, начисто уничтожило!..

Он старался вспомнить все свои встречи с невестой друга, начиная с того первого визита, когда она приходила к нему на квартиру, и вплоть до свидания, которое она подарила ему в первый воскресный день сентября и которое так некстати прервал Перлонжур. Он обдумывал малейшие ее жесты, сказанные ею слова, лихорадочно пытаясь отыскать в них некий тайный смысл, отвечающий его желаниям, чтобы иметь возможность считать их если и не признанием, то хотя бы поощрением. Однако Сантер был искренен не только с другими, но и с самим собой и потому вынужден был признать, что Асунсьон никогда не выражала по отношению к нему ничего, кроме дружеских чувств, причем косвенных, ибо причину этого дружеского расположения следовало искать в ее любви к Марселю… Но Марселя она, видимо, уже не любила, так что…

Надо было бы поговорить с ней. Сантер понимал это, однако ему не хватало мужества или, лучше сказать, смелости. Надо было поговорить с ней без обиняков, высказать ей все как есть и, отбросив всякие расчеты, вручить ей свою судьбу. Но Сантер не мог на это решиться…

— Прошу прощения, — сказала вдруг Асунсьон, услыхав звонок в дверь. — Боюсь, что Мария ушла…

Сантер хотел предложить свои услуги и пойти открыть дверь, но молодая женщина уже вышла из комнаты. Он слышал, как она обменялась с гостем несколькими словами, затем дверь отворилась. Он опасался увидеть Воробейчика. Но вместо него появился Перлонжур и без тени смущения протянул Сантеру руку: о том, что он здесь, его, верно, предупредила Асунсьон.

— Это ты! — удивился Сантер и, пожимая ему руку, добавил: — Что ты здесь делаешь?

— Наверное, то же, что и ты, — отозвался Перлонжур, бестрепетно созерцая свою попавшую в плен руку. — Изучаю испанский.

Сантер ушам своим не поверил. Но выразить своего негодования не успел, так как снова появилась Асунсьон и направилась к настойчиво звонившему телефону.

— Это вас, — сказала она Сантеру, протягивая ему трубку.

— Меня? — изумился Сантер, нехотя взяв трубку. — Алло! — сказал он сердитым тоном.

Закончив разговор и повесив трубку, он взглянул на Асунсьон, стоявшую к нему спиной, затем на Перлонжура, игравшего шкатулкой для сигарет. Смеются они, что ли, над ним? Может, этот телефонный звонок только для того и нужен, чтобы удалить его из этого дома, из этой комнаты, благоухающей тонкими, пьянящими духами? Неужели и в самом деле придется оставить Жана и Асунсьон наедине?.. Видимо, придется, Воробейчик был настроен весьма решительно.

— Не беспокойтесь, — сказал Сантер молодой женщине, собравшейся было проводить его до прихожей. — Я и так был чересчур назойлив! — добавил он с горечью и явным намерением нарушить покой тех, кого оставлял здесь.

Воробейчика он увидел на террасе ближайшего кафе, тот в нетерпении курил одну сигарету за другой, дожидаясь, когда он придет.

— Прошу прощения, месье Сантер, но мне была крайне необходима ваша помощь, а ваш слуга сказал, где можно вас найти…

Сантер тотчас решил, что слугу следует выставить вон.

— Что там еще случилось? — спросил он не слишком любезно.

— Из канала только что вытащили тело, — сказал месье Венс, останавливая такси. — Тело совершенно голого мужчины, голова его разбита винтом буксира. На груди мертвеца обнаружена странная татуировка… Я подумал, что вы, возможно, могли бы опознать его.

Сантер ничего не ответил. Эта новость вызвала у него разноречивые чувства. Он испытывал отвращение, жалость, неясную тревогу, но и тайное удовлетворение тоже. Получив неоспоримое доказательство смерти Жернико, Асунсьон обретет свободу. А Сантер знал, что, кроме него, такого доказательства никто дать не может…

Впервые в жизни он очутился в морге. Он избегал смотреть по сторонам, где вытянулись неподвижно застывшие формы, покрытые белыми простынями сомнительной чистоты.

Мужчина, шедший впереди инспектора и его спутника, внезапно остановился.

— Вот этот, — сказал он и приподнял простыню.

— Весьма сожалею, — начал было месье Венс.

Но Сантер отстранил его и с жадным вниманием склонился над обнаженным трупом. Он увидел вздувшийся живот и страшно изуродованную голову, представлявшую собой бесформенное месиво переломанных костей и искромсанного мяса.

— Ужасно! — невольно вырвалось у него.

На груди мертвеца видна была зашифрованная татуировка, которую Жернико показывал ему с Асунсьон в роковой день своего возвращения:

— Ну что? — молвил месье Венс. — Я не ошибся?

— Подождите… — сказал Сантер.

Оставалась еще одна деталь, та самая, которую он один в целом мире мог подтвердить…

Ему вспомнилось, как Жернико на глазах у своей невесты и его самого распахнул на груди рубашку. Вспомнилось, как он старался не смотреть на Асунсьон из-за второй татуировки, ползущей, словно змея, к левой подмышке.

Склонившись над трупом, он сразу же обнаружил ее, сине-фиолетовую на мертвенно-бледном теле:

— Это он, Жернико! — заявил Сантер.

Глава XIV

Посмертное обвинение

Если, подобно стилю Людовика XV, стилю Ренессанса или эпохи Директории, существует «безликий стиль», кабинет, который занимал месье Венс в полицейском ведомстве, являл собой ярчайший его образец. Полки с картотекой на голых стенах, два огромных окна без штор, маленький столик, на котором стояла пишущая машинка, два стула для посетителей, ничем не примечательный письменный стол и самое обычное кресло — вот и вся обстановка. Портативная лампа с зеленым абажуром — как все портативные лампы, — до глубокой ночи освещавшая бювар детектива, корзинка для мусора, похожая на прочие корзинки для мусора, словом, все самое что ни на есть обыкновенное.

Месье Венс пребывал в глубоком раздумье, когда в дверь постучал полицейский и вручил ему визитную карточку Жоржа Сантера.

Он как раз обдумывал порученное ему дело, которое с мертвой точки так и не сдвинулось. Таинственные и трагические события последних двух недель давали, конечно, возможность строить самые разные предположения, причем кое-какие из них подкреплялись вполне солидными доказательствами. В процессе расследования он отметил множество интересных деталей, обнаружил кое-какие факты, о которых пока умалчивал, но все это, как сам он устало сообщил Сантеру, лишь запутывало дело. Он не сомневался, что в один прекрасный день находки эти помогут установить истину, однако его удручало то, что жизнь нескольких людей все еще находится в опасности, и бывали минуты, когда его охватывало глубокое уныние оттого, что он не в силах защитить и спасти их. Ни сомнения, ни подозрения тут не помогали. В нужный момент таинственный убийца все равно нанесет удар, и арестовать его, видимо, можно будет лишь тогда, когда он захочет пожать плоды своего кровавого труда и тем самым разоблачит себя…

А пока что полиции не удавалось взять нужный след. Для проформы решено было пересмотреть дело, открытое после драмы на «Аквитании», но результата это, разумеется, не дало, да и наивно было бы на что-то надеяться. Полное отсутствие свидетельских показаний и вещественных доказательств не позволяло сколько-нибудь прояснить и вопрос о похищении Жернико; тело его теперь было найдено, но проследить путь похитителя не было ни малейшей возможности; правда, на основании степени разложения трупа судебно-медицинский эксперт смог установить, что в воду его бросили вскоре после похищения из квартиры Сантера, возможно, даже на другой день. Что же касается убийства Нестора Грибба — убийства, на котором лежала печать преступного мастерства, — то Воробейчик дотошно проделал весь путь, который избрал убийца, спасаясь бегством. То есть он поднимался на крыши, изучал соседние здания, открывал слуховые окна, исследовал все отверстия, лазил по чердакам, расспрашивал соседей. И все напрасно…

— Пусть войдет, — сказал он.

Минуту спустя явился Сантер, шагал он уверенно и торопливо, как и подобает человеку, намеревающемуся сообщить важные новости.

— Мы одни? Нас никто не может услышать? — спросил он на одном дыхании.

— Да, — сказал месье Венс, отвечая на первый вопрос. — Нет, — сказал он в ответ на второй. — Можете говорить без опаски.

Сантер сунул руку в карман.

— Сегодня после обеда я осматривал вещи Намота… и нашел там… вот это!

И он выложил на письменный стол инспектора конверт, содержавший несколько листков бумаги.

— Знаете, что это такое? — допытывался он, не отнимая руки от своей находки.

— Откуда мне знать?..

— Это своего рода обвинение, посмертное обвинение.

— Вот как?

— Читайте… Вот здесь… «Вскрыть Жоржу Сантеру, если я умру, не повидавшись с ним».

— Странно! — только и сказал месье Венс. — Не могли бы вы мне это оставить? Я прочитаю сразу же, как только смогу.

— А вы не можете прочитать сейчас? Мне кажется…

Детектив открыл конверт и насчитал шесть страниц убористого текста.

— Не могу. Времени сейчас нет. Но не беспокойтесь, я обязательно прочту это до вечера.

Сантер не в силах был скрыть своей досады. Он один располагал новыми сведениями, причем сведениями первостепенной важности; ему очень хотелось обсудить все это с инспектором, а тот не проявил ни малейшего желания изучить его находку.

Сантер встал.

— Очень жаль, что вы настолько заняты и не можете оторваться даже на десять минут, чтобы прочитать эти странички. Остается пожалеть моих друзей, да и меня самого, ведь мы беззащитны перед лицом этого презренного негодяя! — сказал он, раздраженно схватив шляпу и хлопнув на прощанье дверью.

Месье Венс улыбнулся. Он всегда был склонен симпатизировать людям, которые его не любили. Истина заключалась в том, что он хотел ознакомиться с «обвинением» Намота без свидетеля.

И по мере того, как он читал это обвинение, улыбка на его лице проступала все явственней. Средь нагромождения напыщенных фраз, всевозможных оговорок, целых строчек многоточий и восклицательных знаков, делавших письмо Намота похожим на приключенческий роман дурного толка, месье Венс обнаружил такую фразу, тут же перечитав ее еще раз:

Этот Смит зол теперь на меня до смерти, и я нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день он меня прикончит.

Пожав плечами, инспектор продолжал чтение, из которого явствовало, что Анри Намот навлек на себя ненависть некоего Джона Смита. Намот считал этого прохвоста способным на все:

Он знает, что я богат и что наши друзья тоже богаты. Думаю, опасность грозит не только мне…

«Естественно!» — прошептал месье Венс.

Намот, который дописывал свое послание уже на борту «Аквитании», утверждал, что встречался со Смитом в Пекине дважды. Ему даже почудилось, будто он видел его на судне среди пассажиров третьего класса, однако фраза заканчивалась такими словами:

…может, это ошибка.

«Болван! — невольно подумалось месье Венсу. — Это письмо погубит тебя…»

Открыв один из ящиков письменного стола, он достал оттуда три образчика почерков — два мужских и один женский — и, положив рядом, долго сравнивал с почерком того, кто писал письмо. Затем сложил все вместе в конверт, запечатал его и написал адрес:

Месье Омеру Маржо,

графологу,

улица Сет Тур, 8.

— Доставить срочно. Для исследования, — сказал он дежурному, прибежавшему на его вызов.

Затем снял телефонную трубку и набрал номер.

— Маржо?.. Говорит Венс… Отлично, мой дорогой. А вы?.. Я послал вам документы… Да, что-то вроде исповеди, наверняка подложной, и три образчика почерков… Да… Но я все-таки сомневаюсь: буквы уж очень разные… Да, конечно… Могу я на вас рассчитывать?.. Спасибо. До свидания.

Даже не положив трубку, он набрал кончиком карандаша другой номер.

— Месье Сантер?.. Да, прочитал… Очень интересно… Несколько неожиданно, но интересно… Этот Смит?.. О, в мире наверняка существует множество Джонов Смитов, и тысячи их — прохвосты… Не слишком оригинальное имя… Конечно, конечно… Вы нашли письмо в сумке?.. Нет? В чемодане?.. В одном из бумажников, лежавших сбоку?.. С левой стороны?.. Кстати, вы помните, я просил у вас образчик почерка всех ваших друзей?.. Вы дали мне только два… Вы обещали мне остальные, я хотел бы иметь их… Почему?.. Ни Намота, ни Жернико?.. А Перлонжура?.. Самому спросить у него?.. Договорились… Алло, еще один вопрос!.. Это обвинение в самом деле написано рукой Намота?.. О, для очистки совести… Вы хорошо знаете его почерк?.. Ладно… До свидания.

Месье Венс закурил сигарету и глубоко затянулся. Несмотря на всю свою ловкость, опасную ловкость, убийца на этот раз несомненно выдал себя.

Глава XV

Победитель Атлантики

Выйдя из дому, Сантер сразу заметил Перлонжура, неподвижно стоявшего на другой стороне улицы. Он и вида не подал, что заметил его, однако встречи избежать не удалось: Перлонжур уже переходил улицу, направляясь к нему…

Жан и в самом деле намеревался поговорить с Сантером, чтобы рассеять возникшее между ними недоразумение. Он подстерегал друга, решив во что бы то ни стало затащить его в ближайшее кафе, где они спокойно, без помех, смогут все обсудить. Перлонжур не без резона думал, что лучше встретиться с Сантером на нейтральной территории, чем идти к нему домой.

Молодой человек осыпал себя в последние дни горькими упреками. Почему он торчит в этом городе, куда вернулся лишь затем, чтобы повидаться с Сантером и заключить его в свои объятия? Старая мать успела поглядеть на него перед смертью; с возвращением сына жизнь подарила ей последнюю радость, на которую она уповала, так что делать ему здесь больше нечего. Да и бумажник его день ото дня становится все более тощим, а бесчисленные корабли устремляются в открытое море, и необъятный мир снова зовет его…

— Чего тебе? — спросил Сантер.

— Я хотел бы поговорить с тобой.

— Нам не о чем с тобой разговаривать.

Сантеру пришлось остановиться, ибо Перлонжур преградил ему путь, но на лице его застыло жесткое, суровое выражение. Глядя, как они стоят друг против друга, никто бы не подумал, что этих двух мужчин связывала когда-то крепкая дружба.

— Я очень спешу, — сказал Сантер. — До свидания.

— Ты не можешь отказать мне, ведь всего несколько минут…

— Почему не могу?.. Повторяю, я очень спешу.

— Что я тебе сделал?

Этот вопрос несколько охладил Сантера. Он задумался. И в самом деле, что ему сделал друг? Пришлось признаться самому себе, что, по совести говоря, ничего плохого он ему не сделал.

— Ты думаешь, и правда надо?.. — начал он.

— Совершенно необходимо.

Сантер уступил столь решительному натиску, и через десять минут оба друга уже сидели за столиком тихого маленького кафе, где в этот час, кроме них, никого не было.

— Ну что? — спросил Сантер.

— Видишь ли…

Перлонжур умолк. Он никак не ожидал, что будет настолько трудно выговорить коротенькую фразу, которая должна была послужить началом беседы: «Видишь ли, речь идет об Асунсьон!»

Одного упоминания этого имени было довольно, чтобы повергнуть себя в смятение, и он с грустью подумал, что Сантер, должно быть, испытывает то же самое. И хотя до сих пор они ни словом не обмолвились о своей любви, каждый из них с уверенностью — печальной уверенностью — мог сказать, что оба любят одну и ту же женщину, что оба они готовы умереть ради одной-единственной ее улыбки.

— …речь идет о Жернико, — закончил свою фразу Перлонжур.

— А-а! — молвил Сантер, слегка удивившись.

— Ты уверен, что это его тело?

— Само собой.

— И само собой ты собираешься сообщить об этом Асун… его невесте?

— Да, — глухо произнес Сантер.

— А ты не боишься, что, поступив таким образом, заставишь ее… страдать?..

— Кого ее?

— Асунсьон.

— Нет.

Наступило молчание. Оба, казалось, собирались с силами для предстоящей борьбы.

— Ты не прав… — осторожно начал Перлонжур. — Она еще успеет узнать об этом…

— Чем раньше, тем лучше. Я как раз шел к ней, когда встретил тебя. Асунсьон должна знать, что она свободна…

— О! Если она любила Марселя, думаю, она не скоро станет свободной…

— Мертвых не любят.

— Ошибаешься. Некоторых мертвых можно любить больше, чем живых.

Щеки Сантера вспыхнули.

— Это ты обо мне?

— Я не понимаю…

— Да не валяй дурака! Мы здесь для того, чтобы говорить о ней и ни о ком другом. Таково было твое намерение, когда ты сегодня шел ко мне. Что, мужества не хватило? Или чистосердечия?.. Ладно, давай я скажу вместо тебя. Я не боюсь слов. Ты любишь Асунсьон.

— Да, — выдохнул Перлонжур.

— Я тоже, тоже ее люблю! Я люблю ее — надо ли говорить об этом? — больше жизни… О! Гораздо больше жизни!..

— Естественно, Жорж, иначе ты не любил бы ее.

— Я полюбил ее с первого дня, с первого раза, как она пришла ко мне, чтобы узнать, есть ли новости от Марселя…

— А я, — сказал, в свою очередь, Перлонжур, — я полюбил ее в тот вечер, когда исчез Жернико, когда я вошел вслед за тобой в квартиру, где она лежала без сознания… Понимаешь, я полюбил ее до того еще, как увидел ее лицо.

— Я полюбил ее раньше тебя! — воскликнул Сантер.

— Я люблю ее, — молвил в ответ Перлонжур, — с тех пор, как вообще стал думать о женщинах.

Воцарилось недоброе молчание. Только что произнесенные ими слова, подтвердившие все опасения и неясные страхи, заставили их призадуматься. Что станется теперь с их прекрасной, с их братской дружбой?

— Мы не виноваты… — тихо произнес Сантер.

— Она тоже! — сказал Перлонжур.

— А ты… Ты часто с ней виделся?

— Реже, чем ты.

Такой ответ наполнил сердце Сантера радостью. Его терзала жгучая ревность. И он невольно видел в своем друге самозванца, бесчестного соперника. Ему мнилось, что у него самого почему-то больше прав на эту женщину. До того, как вернулся Жернико, надежд у него не было никаких, он молча страдал, не предполагая, что судьба в один прекрасный день может оказаться на его стороне. Но теперь он не желал ни с чем мириться. Перлонжур… Что ж, пришла его очередь молча страдать!..

— Мне жаль тебя, — сказал он.

— Жаль меня?.. Почему? — спросил Перлонжур.

Ему вспомнились редкие минуты, которые он провел наедине с Асунсьон. Вспомнились их разговоры о разных вещах, их тихие, дрожащие голоса — так говорят только в церкви. Но больше всего ему запомнился смех, прекрасный жемчужный смех Асунсьон, она так смеялась, когда он в шутку спел ей, встав на одно колено и положив руку на сердце, мальгашскую песенку:

Не люби меня, подружка,

Как ты любишь пресный рис,

Полюби меня, как краба,

Он и вкусен, и красив.

Он наклонился к Сантеру.

— А она когда-нибудь смеялась с тобой?

— Нет, — признался Сантер.

И сразу почувствовал себя глубоко несчастным, потому что с ним она никогда не смеялась. Зато Перлонжур…

— Думаешь, она любит тебя? — спросил он дрожащим голосом.

— Я не смею на это надеяться.

Такой ответ окончательно вывел Сантера из себя. Если бы Перлонжур задал ему этот вопрос, он наверняка ответил бы: «Не знаю!» Так почему же Жан отвечает иначе?

— И правильно! — воскликнул он. — И не надейся. Она никогда не полюбит нас — ни тебя, ни меня.

— Во всяком случае…

Перлонжур помолчал немного, потом все-таки сказал:

— Выбирать, естественно, ей.

Сантер с ужасом посмотрел на друга. Стало быть, он настолько уверен в себе, что не боится этого выбора?

— Ты беден! — не выдержал он.

— Увы, я слишком хорошо это знаю! А ты богат…

Сантер прикусил язык: получил по заслугам, так и надо.

— Успокойся, — продолжал Перлонжур, — я вовсе не собираюсь отказываться от своих слов и помню, что сказал тебе в первый день, когда вернулся. Мне не нужны твои деньги и деньги других тоже… Я буду работать… Да, работать!.. Ты же знаешь, до сих пор мне ни в чем не везло… Но что касается Асунсьон, я все-таки хочу попытать счастья… Прости меня, старик…

Сантер вдруг растрогался.

— Тебе не за что просить у меня прощения! Было бы несправедливо, если бы кто-то из нас добровольно пожертвовал собой, в особенности ты… Но я тоже хочу попытать счастья…

Перлонжур кивнул головой. Он страдал оттого, что впервые в жизни не мог уступить врожденному чувству благородства. А ведь раньше он с радостью готов был пожертвовать собой ради друзей! Он принадлежал к числу тех, для кого счастье одаривать других не шло ни в какое сравнение с радостной возможностью самому что-то получить. Но сегодня…

— Я вел себя глупо, — заметил Сантер. — Я был зол на тебя, старик. Я тебя ненавидел, понимаешь? Я говорил себе…

Он заколебался на какое-то мгновение, не решаясь высказать до конца свою мысль, потом продолжал:

— …Может, это тебя — тебя, старина! — сразит первым после Жернико неведомый убийца… Я ревновал, я и сейчас ревную… Но ты должен понять…

— Да, — сказал Перлонжур. — Я тоже не представляю себе теперь, как дальше жить без этой женщины… Каким пустым кажется мир, если рядом нет любимого существа.

Оба чувствовали себя усталыми, измученными, словно после долгой изнурительной ходьбы. Несмотря на откровенность состоявшегося разговора, они избегали смотреть друг на друга. Поставив на стол пустой стакан и закурив сигарету, Сантер вопреки своему желанию не решался покинуть друга тотчас после взаимных откровений, это было бы, на его взгляд, неэлегантно и даже подло. А Перлонжур тем временем машинально вытащил из кармана свежую газету, которую купил, дожидаясь Сантера.

Всю первую страницу занимала статья, украшенная множеством фотографий.

ЮБЕР АРДСОН

ПЕРЕСЕК АТЛАНТИКУ

Его ожидают сегодня на аэродроме Э…

Едва успев взглянуть на фотографии, Перлонжур вскочил с криком:

— Тиньоль!.. Жорж, это же Тиньоль!..

— Что ты говоришь?..

Сантер вырвал газету из рук Перлонжура. Тот все твердил: «Тиньоль! Старик, это Тиньоль!», а у Сантера буквы плясали перед глазами:

Аэроплан Ардсона взлетел после второй попытки. После первой попытки он скользил на протяжении пятисот футов…

— Посмотри на фотографии! — воскликнул Перлонжур.

На одной из них авиатор стоял возле своего аэроплана, на другой он был изображен до пояса.

— Да, — молвил Сантер, — сомнений нет, это Тиньоль.

— Он взял другое имя… Наверное, чтобы сделать нам сюрприз…

— Чтобы ошарашить нас! О, это на него похоже!.. Но… Жан, может, он уже прилетел.

— Нет-нет! Давай возьмем такси… Нам надо встретить его на аэродроме, устроить ему праздник.

И тут Перлонжур с Сантером переглянулись. Им пришла в голову одна и та же мысль, одни и те же образы возникли перед глазами: Намот, упавший в море с палубы «Аквитании», Жернико, сраженный пулей, Грибб, пронзенный кинжалом.

— Жан, надо предупредить Воробейчика… Кто знает, а что, если…

— Ты прав. Поезжай. А я ему позвоню.

— Давай скорее. Я тебя подожду.

— Нет, старик. Хватай первое попавшееся такси. Зачем нам обоим опаздывать… Тиньоль наверняка очень огорчится, если не увидит никого из своих друзей… Без десяти четыре. А он должен прилететь в четыре. Тебе нельзя терять ни минуты…

— Венсу тоже! — крикнул Сантер, пускаясь в путь.

— Венсу тоже… Я его потороплю.

Глава XVI

С неумолимой беспощадностью

Месье Венс взглянул на часы.

— Четыре часа, — сказал он своим спутникам. — На аэродроме мы будем в четверть.

Дворец правосудия остался позади. Автобус устремился к летному полю, непрерывно подавая сигналы. Он походил на мчащуюся с лаем собаку.

Перлонжуру не пришлось долго убеждать месье Венса, что его присутствие там необходимо. Жернико и Грибб были убиты через несколько часов после возвращения… а Намот во время своего возвращения. За Тиньолем следовало установить неусыпнее наблюдение, чтобы не пополнять зловещий список.

Воробейчик внезапно поднял голову. И все двенадцать сопровождавших его инспекторов и полицейских, все, как один, сделали то же самое…

С каждой минутой рев мотора становился все громче.

— Это он! — воскликнул месье Венс.

И тут как раз в небе появилась огромная птица. Она летела довольно низко, и на белом стрингере полицейские смогли прочитать выведенное узкими и длинными синими буквами название: «The Pilgrim».[17]

Месье Венс наклонился к шоферу.

— Скорее! Он будет там раньше нас.

Тем временем «Пилигрим» очутился над летным полем и под неистовые приветственные крики толпы, сбежавшейся со всех концов города и с трудом сдерживаемой полицейским кордоном, стремительно приближался к земле…

Едва прорезиненные колеса опустились на бетонированную площадку, как публика, прорвав заграждения, устремилась, размахивая шляпами и тростями, к аэроплану, который все еще никак не мог остановиться.

В этот самый момент автобус с Воробейчиком и его людьми подкатил к входу на аэродром, и сразу вслед за ним — такси, из которого вышел Сантер.

— Садитесь к нам! — крикнул ему месье Венс.

Однако дежурный получил строгое предписание: не пропускать на летное поле никаких машин без официального пропуска. Воробейчик в отчаянии наклонился к шоферу:

— Жмите!

И автобус, рванув с места, ринулся на поле, чуть не раздавив дежурного.

Как только авиатор Юбер Ардсон, он же Юбер Тиньоль, и его спутник Теодор Бат спустились с аэроплана, на котором они во второй раз после Линдберга[18] преодолели Атлантику, их подхватила обезумевшая толпа, и оба очутились верхом на чьих-то могучих плечах: началось их триумфальное шествие.

Юбер Тиньоль был худым и высоким. Лицо костлявое, острые скулы, выпуклый лоб, волосы редкие. Устало улыбаясь в ответ на восторженный гул бушевавшей толпы, он порылся в карманах комбинезона и, вытащив смятую пачку сигарет и коробку спичек, с жадностью закурил, делая торопливые, короткие затяжки. Затем огляделся вокруг, в нетерпении пытаясь отыскать средь колышущегося моря голов лица своих друзей.

Но на пути Сантера и месье Венса в эту минуту встали новые затруднения. Им пришлось выйти из зажатой толпой машины, энергично работая локтями, они старались пробиться сквозь ряды зевак. Воробейчик приказал своим людям не спускать с авиатора глаз и всеми способами попробовать приблизиться к нему. Взглядом он искал Сантера, минуту назад находившегося рядом с ним, а теперь вдруг исчезнувшего.

Юбер Тиньоль — его недавний подвиг снова подтвердил это — не привык бездействовать. Ему надоело с триумфом восседать на чужих плечах, хотя любой другой на его месте только-только вошел бы во вкус. Наклонившись к мужчине, который нес его, он весьма любезно попросил того опустить его на землю. Мужчина расхохотался и еще крепче сжал ноги героя. Тогда тот без долгих разговоров начал бесноваться, как сущий дьявол, противясь всеми силами принуждению, и через пять минут на радость своим обожателям добился своего, вырвавшись на волю.

Очутившись на земле, Тиньоль, он же Ардсон, почувствовал легкое головокружение и вынужден был прислониться к подставленному кем-то плечу. Затем, сделав несколько прыжков, чтобы размять ноги, он, прежде чем кто-либо успел разгадать его намерения, врезался головой в самую гущу своих поклонников и помчался к безлюдной части летного поля.

Огорчившись тем, что не увидел друзей, он почувствовал неодолимое желание обрести свободу движений и без промедления бежать к ним. Он сам виноват в том, что они не пришли встречать его. Напрасно он, желая поразить их, взял псевдоним. Никто из них, верно, не видел его фотографии, не узнал в Ардсоне Тиньоля.

Побег авиатора заметили многие, и если поклонники отказались от мысли преследовать его, то совсем иначе настроены были месье Венс, инспектора, которым надлежало охранять Ардсона, и некий персонаж высокого роста в черной фетровой шляпе с широкими полями, державшийся несколько поодаль и торопливо бросившийся к запасному выходу, куда направлялся Тиньоль.

— Так и есть! — решил месье Венс, припускаясь бегом. — Он сбежит от нас!

И принялся громко кричать:

— Ардсон!.. Тиньоль!..

Однако расстояние помешало авиатору услыхать свое имя. За спиной он улавливал лишь неясный гул — новый взрыв приветствий, подумалось ему, или ропот толпы, выражавшей недовольство тем, что жертва ускользает… Но это только подстегнуло его.

Через несколько минут он уже добрался до запасного выхода с летного поля. Ступив на узенькую разбитую дорожку, которая после двух-трех внезапных поворотов соединялась с шоссе, Тиньоль издал радостный клич. Он увидел автомобиль, который медленно приближался, подскакивая на ухабах.

Авиатор бросился ему навстречу и сделал знак остановиться. Высокий, бородатый шофер в надвинутой на глаза фуражке тут же повиновался.

Тиньоль назвал ему адрес Сантера и обещал щедрые чаевые, если тот, не теряя ни секунды, согласится отвезти его.

Водитель молча кивнул, и Тиньоль прыгнул в машину.

Пока она разворачивалась торопливо, насколько, правда, позволяло состояние маленькой разбитой дорожки, Тиньоль с раскаянием вспомнил о «Пилигриме». «Ничего! — успокаивал он себя. — Бат позаботится о нем…» И тут его осенила другая мысль.

«Где, черт возьми, я видел этого типа?» — подумал он.

Под типом он разумел водителя машины.

Когда месье Венс и его люди выбрались на маленькую разбитую дорожку, прошло уже пять минут с того момента, как машина скрылась за первым поворотом. Теперь уже она выезжала на шоссе.

Детектив с досадой поморщился. Он потерпел жестокое поражение. Самое лучшее, что можно сделать, решил он, это вернуться поскорее в город и установить наблюдение за квартирой Сантера, куда наверняка поспешил Тиньоль.

Увы! Через несколько часов вечерние газеты сообщали на первых страницах о сенсационном событии: исчезновении Юбера Ардсона, победителя Атлантики.

Глава XVII

Месье Венс высказывает предположение

— Как только месье Венс придет, попросите его зайти ко мне в кабинет, — сказал месье Воглер.

И когда полицейский вышел, снова погрузился в чтение труда А. Пьерона «Роль мускульных ощущений в ориентировке муравьев».

Воробейчик не заставил себя ждать, но вид его не мог не вызвать удивления. Небритый, с мятым платком, торчавшим из верхнего кармана пиджака, он выглядел так, будто и не прилег за ночь.

— Добрый день, Венс, — сказал судебный следователь, пожимая ему руку. — Садитесь… Вы читали утренние газеты?

Он подвинул целую кипу газет своему сотруднику.

— Кое-какие читал.

— «Экспресс»? «Об»?

Месье Венс кивнул головой.

— Дают жару! — только и сказал он.

Месье Воглер закрыл «Роль мускульных ощущений в ориентировке муравьев», аккуратно положил книгу рядом с бюваром и заметил:

— Они правы… Намот на борту «Аквитании»… Жернико у Сантера… Грибб, тоже у Сантера… Вчера Юбер Тиньоль — или Ардсон, как вам угодно, — о котором нам до сих пор ничего не известно… Когда намечается пятая жертва?

— Очевидно, в самом ближайшем будущем.

— Это «очевидно» говорит о многом в плане ваших дедуктивных способностей, хотелось бы, однако, услышать и о возможностях защиты.

— Это порицание?

— Не будем горячиться, друг мой. Но, насколько мне известно, кое-кто из ваших товарищей горит желанием заняться этим делом. От вас зависит не давать повода для нареканий. Должен признаться вам, что я и сам подумывал, а не привлечь ли нам инспектора Малеза…

— Инспектор Малез настоящий ас… И, в общем-то, второй человек будет не лишним в борьбе с убийцей Намота и его друзей.

И в заключение месье Венс счел нужным добавить:

— Вам известно, что у меня есть собственное состояние, это дает мне некоторую независимость. Я нисколько не стремлюсь к повышению в звании.

Месье Воглер отлично знал это, и, пожалуй, именно это обстоятельство заставляло его особенно ценить услуги, которые оказывал ему инспектор.

А тот между тем продолжал:

— Я бы даже сказал, что мне это вовсе не нужно… Так что не бойтесь задеть мое самолюбие. Дело, которое вы мне поручили, не совсем обычное и… Если хотите знать мое мнение, тут кроется что-то мерзкое.

— Мерзкое?..

— На мой взгляд, это самое подходящее слово. Более точного определения для действий убийцы и не подберешь, они в самом деле омерзительны.

Помолчав, месье Венс добавил:

— Словом, это пропащая душа.

Месье Воглер знал, что его собеседник человек глубоко верующий. Знал также и излюбленные выражения месье Венса, благодаря которым людям поверхностным после получасовой беседы с ним казалось, будто они постигли его целиком, хотя на деле это было далеко не так, но им-то он представлялся обезоруженным.

— Я не сомневаюсь, что вы сделали немало интереснейших открытий, которые позволяют вам видеть это дело совсем в ином, непостижимом для меня свете, — сказал судебный следователь. — Вопрос не в этом. Убийце, я уверен, от вас не уйти… Но неужели вы и дальше позволите ему совершать преступления? Вот за что вас осуждают…

Постучав указательным пальцем по стопке газет, он продолжал:

— Еще две жертвы, и убийца добьется своего. Неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти их?

Месье Венс покачал головой.

— Не две, а три жертвы… Хотя, может, и две, да только не те, о ком вы думаете…

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что Сантер и Перлонжур действительно подвергаются смертельной опасности, но не оба вместе… Либо Перлонжур, но тогда уж и его мать, которая, не забывайте, наследует его долю… Либо Сантер и мать Грибба, которая подвергается опасности и в том, и в другом случае…

И он повторил еще раз:

— Нет, не думаю, чтобы Сантер и Перлонжур вместе подвергались опасности.

— А почему, позвольте вас спросить?

— Да потому, что у меня есть все основания предполагать, что один из них и есть тот самый человек, которого мы ищем, — невозмутимо ответил месье Венс.

— Уж не хотите ли вы сказать, что один из них — убийца?

— Именно так.

Месье Воглер откинулся на спинку кресла, воцарилось молчание.

Воробейчик первым нарушил его:

— Вы только что спрашивали меня, нельзя ли их спасти… Можно… Если незамедлительно арестовать.

— Обоих?

— Обоих… Месье Сантер сообщил мне, о чем говорил его друг Жернико в злосчастный день своего возвращения. За полчаса до того, как его ранили, Жернико высказал предположение, что некий неизвестный, узнав о договоре, связавшем пять лет назад шестерых друзей, решил будто бы уничтожить их всех одного за другим, чтобы в конечном счете завладеть добытым ими богатством. Я не очень хорошо себе представляю, каким образом этот человек сможет осуществить свой замысел, не имея на это, в сущности, никаких прав. Богатство Сантера и его друзей заключается не в мешках золота, как в добрые старые времена. Скорее уж, думается, оно должно находиться в разных местах и вложено в земли, в какие-то фирмы и предприятия, разбросанные повсюду, согласитесь, украсть это практически невозможно. То есть, иными словами, вывезти.

— Разумеется, — подтвердил месье Воглер.

— Беда в том, что Жернико не продумал до конца выдвинутую им версию, — продолжал месье Венс. — Если и в самом деле допустить, что убийца вовсе не является неким неизвестным лицом, что это действительно кто-то из шестерых друзей…

Судебный следователь попытался было возразить, но его собеседник твердо повторил еще раз:

— …действительно кто-то из шестерых друзей. Как все в таком случае становится просто! Прежде всего он в курсе всех действий шестерки. Ибо нельзя не удивляться тому, что, начиная с момента гибели Намота, убийца всегда оказывался в нужное время в определенном месте, чтобы поразить очередную жертву сразу же после ее возвращения.

— Вы говорите о Намоте, но…

— Я предвижу ваше возражение. Сантер и Перлонжур находились здесь, когда их друг — случайно или нет — упал с палубы «Аквитании». Что ж, могу вам на это ответить следующее. Во-первых… Почему гибель Намота не могла быть случайной? Ведь в таком случае его смерть послужила бы толчком для убийцы, подала бы ему в какой-то мере мысль убить остальных своих друзей, а если бы его заподозрили, он вполне мог ответить: «Позвольте, как же так! Не было у меня возможности убить Намота…» Только на основании двух очевидных убийств — Жернико и Грибба — и одного исчезновения мы не имеем права утверждать, что и Намота, следовательно, тоже убили.

— Но Жернико уверял…

— Жернико вернулся больным и к тому же ничего определенного не утверждал. Вы можете также, чтобы опровергнуть мое предположение о несчастном случае, сослаться на пресловутое посмертное обвинение Намота… Однако у меня есть все основания думать, что обвинение это написано не Намотом: я сейчас вернусь к этому вопросу. Во-вторых… Убийца может иметь сообщника, который находился на борту «Аквитании». Я склонен верить, что у убийцы действительно есть сообщник. Это объяснило бы множество разных вещей и, главное, бросило бы тень на третье лицо. Правда, в отношении этого лица мои подозрения не имеют под собой достаточно твердой почвы… Однако я продолжаю. Итак, убийца — один из шестерых друзей. В таком случае нетрудно распознать интерес, который толкает его на убийство, ибо он один останется в живых и…

— …и станет, следовательно, единственным наследником их общего состояния? А вы подумали о том, что тем самым он разоблачит себя?

— Необязательно. Этот человек воистину злой дух. Он, должно быть, предусмотрел все. Либо его безнаказанность обеспечит неопровержимое алиби, либо он отыскал что-то другое… Наверняка, мне кажется, отыскал что-то другое… Хотя подозрение, разумеется, рассеять не так-то просто.

— А… если они погибнут все шестеро? Вернее, все восемь, ибо следует считать мать Перлонжура и мать Грибба?

— Что ж, тогда остается только третье лицо, то самое, о котором я сейчас упоминал… Однако я что-то плохо себе представляю, каким образом этому лицу удастся завладеть богатством шестерых друзей, сделать это ему будет еще труднее, чем Сантеру или Перлонжуру…

— Кто же это лицо? — спросил месье Воглер. — Я имею право знать.

— Зато у меня нет права сказать вам это.

Судебный следователь заерзал в кресле.

— Безумная история! Невероятная! Самая смехотворная история за всю мою карьеру! А что вы думаете об этом Джоне Смите, который?..

— Наивная мистификация.

— Мистификация! — воскликнул месье Воглер в ужасе. — Неужели вы думаете, что у Намота перед смертью не было других забот, как разыгрывать своих друзей?

— Разве я не говорил вам, что посмертное обвинение Намота написано не им?

— А кем же, черт возьми, оно, по-вашему, написано?

— Убийцей.

— Кем?

— Вещи Намота были сложены в квартире его друга Сантера. В тот самый день, когда вы занялись расследованием обстоятельств исчезновения Жернико, я попросил у Сантера разрешения осмотреть этот багаж вместе с ним. Он ответил, что нам придется назначить встречу на завтра, так как он собирается провести два или три дня в гостинице. Я тотчас принял решение проникнуть к нему на квартиру ночью и осмотреть вещи в его отсутствие… Что я и сделал.

— Не слишком законная мера, — заметил месье Воглер.

Пренебрежительно пожав плечами, месье Венс продолжал:

— Ничего особенного среди вещей Намота я не обнаружил. Уверяю вас, я перевернул и проверил все и в том числе, естественно, пресловутый бумажник в чемодане, где, как уверяет Сантер, он нашел письмо Намота… В тот момент его там не было…

— Но…

— Стало быть, кто-то положил его туда в последующие дни… Вопрос зачем? А затем, чтобы направить подозрение полиции по ложному пути, дабы она сломя голову бросилась на поиски предполагаемого Джона Смита… Само имя своей банальностью должно бы вызвать у вас подозрение относительно подлинности так называемого обвинения Намота… А что в этом обвинении конкретного?.. Ничего, ровным счетом ничего… Слова, слова… Повторяю, мистификация…

Месье Венс умолк на мгновение, затем продолжал:

— Я многого ждал от этого письма. Я надеялся, что и вы поймете ошибку, допущенную этим чересчур ловким убийцей… Ибо письмо его было ошибкой. Однако и это никуда нас не продвинуло. Я отдал сравнить почерк Сантера, Тиньоля и… и еще одного лица с почерком того, кто писал письмо. У Маржо, графолога, нет ни малейших сомнений. Никто из этих троих письма не писал. Но мне не удалось пока раздобыть и дать ему для сравнения образец настоящего почерка Намота, а также Перлонжура, который старательно избегает меня. Впрочем, это ничего еще не доказывает. Убийца, должно быть, не сам писал письмо, он, верно, дал его написать своему сообщнику или кому-то, кто знает толк в фальшивках. A-а! Это крайне осторожный человек… и допущенная им ошибка, должен признать, совсем не так серьезна, как мне показалось вначале.

Месье Воглер вытянул под столом ноги и скрестил руки.

— Что вы собираетесь делать?

— Ситуация, как вы, наверное, догадываетесь, весьма деликатная. Я уже задавал несколько вопросов — правда, довольно беглых — Сантеру и его другу. А теперь… Как вы отнесетесь к хорошенькому аресту, самому что ни на есть противозаконному? Мы посадили бы под замок одного виновного, а другого невиновного — и это не просто предположение, а, в общем-то, почти что уверенность… Но тогда мы могли бы совершенно спокойно искать тому доказательства, и уж, по крайней мере, одну-то жертву удалось бы вырвать из рук убийцы. Если же вам не нравится это — а я вижу, что вам это не нравится, — я могу срочно вызвать этих господ и подвергнуть их самому настоящему допросу по всем правилам… Алиби ну и все остальное…

Мне это больше по душе! — признался месье Воглер.

Опустив руки, он забарабанил пальцами по бювару.

— К тому же у нас нет доказательств, что Тиньоль в настоящий момент умер… Речь, возможно, идет всего лишь о бегстве?..

— Не смею на это надеяться.

— А исследование татуировки на груди Жернико ничего не дало?

К удивлению своему, судебный следователь увидел, как омрачилось лицо его собеседника. Казалось, тот почему-то внезапно перешел к обороне:

— Нет. Ничего сколько-нибудь полезного. Должен сказать, странная вещь эта татуировка, вернее, татуировки… Не менее странная, чем обнаруженная на теле Жернико рана…

Воглер изумленно поднял брови.

— Какая рана?

— Рана на запястье. У Жернико не было ее в тот вечер, когда он вернулся. По всей видимости, ему нанесли ее уже после похищения… Конечно, это детали. Тем не менее может случиться так, что благодаря им в ближайшие дни я сумею пролить свет…

— Постарайтесь поскорее превратить этот свет в победный фейерверк! — воспользовавшись случаем, подхватил судебный следователь, которому все это порядком наскучило, ему не терпелось вернуться к своим муравьям.

Он встал.

— Извините, что я придал некоторое значение упрекам, адресованным нам прессой, — сказал он в заключение. — Не сомневаюсь, что вы распутаете это дело в самое ближайшее время.

— А если погибнет еще один человек?

Судебный следователь развел руками, мол, от судьбы не уйдешь, и месье Венс, не вдаваясь больше ни в какие подробности, вернулся к себе в кабинет.

Лицо его было сурово. Глаза блестели. Всем своим видом он словно хотел показать, что намерен, согласно излюбленному выражению полицейских с того берега Ла-Манша, «пощипать перья».

Глава XVIII

Тайна Асунсьон

— Садитесь, мадам, — сказал месье Венс.

Третье лицо, чье имя он час назад отказался назвать судебному следователю, находилось перед ним.

— Прошу прощения, что пришлось вызвать вас сюда… Но сегодня мне предстоит допрашивать других людей, и я просто не смог бы выбрать время, чтобы заехать к вам…

Выкладывая все это, он разглядывал свою посетительницу и, хотя, в общем-то, был настроен против женщин, особенно против красивых — товарищи считали его женоненавистником, — не мог устоять перед соблазном и втайне восхищался этой женщиной.

Ее черный туалет был просто чудом, верхом совершенства, его можно было бы принять за траур, если бы не огромная хризантема цвета ржавчины, украшавшая корсаж. Месье Венс не без досады вынужден был признать, что она выглядит на удивление спокойной, словно пришла в гости к одной из лучших своих подруг. Он понимал, что придется действовать с величайшей осмотрительностью, что труднее всего ему будет добиться успеха, допрашивая эту женщину.

Первой в наступление с обворожительной улыбкой пошла Асунсьон.

— Не стесняйтесь, месье Венс, допрашивать меня по всем правилам, — сказала она немного нараспев — этот тон был одним из вернейших способов в ее арсенале, когда она хотела обольстить собеседника. — Я была несколько удивлена, что полиция не трогает меня, полагаю, что исчезновение Юбера Тиньоля, победителя Атлантики, толкнуло вас на крайние меры…

— Что вы имеете в виду, мадам?

— А вот что: меня ничуть не удивит, если я, в свою очередь, вызову подозрения у правосудия. Удел невиновных быть под подозрением, тогда как прохвосты спокойно разгуливают на свободе. Поэтому вы видите перед собой женщину, расположенную со всей искренностью отвечать на ваши даже самые нескромные вопросы. Знайте также, что вам не следует особо щадить меня в отношении исчезновения Марселя… то есть моего жениха… Месье Сантер рассказал мне, что с ним сталось…

Месье Венс почувствовал смущение. Он ощущал превосходство этой женщины, всегда относившейся к нему с явной симпатией. Достоинство, с каким она держалась, и очевидное стремление не уклоняться от вопросов детектива лишало того возможности действовать с нарочитой резкостью, хотя его первоначальное намерение было именно таково.

Ну как решиться сказать посетительнице, что он подозревает ее наравне с Сантером и Перлонжуром, как решиться расспрашивать ее о личной жизни, когда убийство жениха причинило ей, видимо, острую боль, повергло в глубокое горе, хотя внешне она всеми силами старалась не показывать этого?..

Месье Венс еще раз взглянул на Асунсьон, его поразило, с каким тщанием отнеслась она к своему туалету. Ему казалось, что горе лишь придает ей еще больше очарования; Асунсьон не поддалась обрушившемуся на нее несчастью и не махнула на себя рукой, а, напротив, являла постороннему взору редкую гармонию тканей и красок. «Есть такие, — думал инспектор, — кто никогда не открывает свою душу, и если уж гибнет, то гибнет молча…» И все-таки этого аргумента казалось ему недостаточно, в глубине души он даже сердился на эту женщину, испытывавшую горькие чувства, но не дававшую ни малейшего повода для жалости.

— Итак, месье Венс, что вы желаете обо мне знать? — тихонько продолжала Асунсьон. — Возможно, вы захотите узнать, где я была и чем занималась, когда убивали Намота и Грибба? Ибо, что касается моего жениха, то, как вам известно, я была рядом, когда его ранили из револьвера…

Месье Венс поднял руки в знак протеста. Он чувствовал себя смешным и ничтожным. Ему вдруг открылась беспочвенность его подозрений. Как эта хрупкая женщина могла быть причастна согласно собственным ее словам к убийству Намота и Жернико? Он подумал о сообщнике, существование которого не оставляло у него никаких сомнений, и задался вопросом, не могла ли Асунсьон знать об исчезновении своего жениха гораздо больше, чем говорила. Настолько было фантастично похищение Жернико, не говоря уже о том положении, в каком была найдена молодая женщина — голова закутана серой кисеей, вокруг шеи — шелковый шнурок! А этот обморок — ведь она так мужественно вынесла все последующие испытания — нельзя ли было разыграть его? И, наконец, вспоминая убийство Грибба, месье Венс невольно убеждал себя с некоторой долей наивности: «Уроженка Сеговии вполне способна всадить кинжал…»

Но, поглядев на изящные, тонкие руки молодой женщины, он снова устыдился самого себя, своих мыслей. Какой интерес могла извлечь испанка из гибели жениха и его друзей?.. Чего бы ему это ни стоило, инспектор решил выяснить по крайней мере это обстоятельство.

— Вы видите, сколь велико мое смущение, — любезно начал он. — Я бы все отдал, мадам, чтобы избавить вас от нового испытания. Однако общественность вполне резонно возмущается гибелью стольких людей, и мы обязаны использовать любое средство, чтобы пролить свет на это дело. Ваше приглашение задавать вам любые, даже самые нескромные вопросы заставило меня отбросить последние сомнения….

И месье Венс продолжал, стараясь не глядеть на посетительницу:

— Я не мог не заметить, каким вниманием окружают вас в последнее время месье Сантер и месье Перлонжур. Из этого можно сделать определенный вывод, возможно, ошибочный, я сразу готов признать это… Тем не менее я вынужден спросить вас, не собираетесь ли вы в скором времени стать женой одного из них?..

Вопрос рискованный! Однако реакция Асунсьон — Сантер и Перлонжур не раз уже имели возможность убедиться в этом — чаще всего обманывала всякие ожидания.

— Нет, пока еще нет! — просто сказала она своим теплым, мелодичным голосом. — Кстати, меня мучают сомнения… Возможно, я не совсем верно понимала необходимость говорить правосудию всю правду до конца…

Инспектор с любопытством посмотрел на посетительницу.

— Уж не хотите ли вы сказать, что скрыли какое-то обстоятельство, способное?..

— Судите сами. Я заявила судебному следователю, что Марсель Жернико был моим женихом. Это неправда…

Помолчав немного, она закончила свою мысль:

— Он был моим мужем.

Месье Венс откинулся на спинку кресла. Это запоздалое признание открывало перед ним неожиданные горизонты.

— Вы, верно, знаете, что я встретила Марселя на Бермудских островах, — продолжала молодая женщина. — С первой же нашей встречи он объявил, что любит меня.

На другой день он отплывал в Чарлстон. На борту корабля находился миссионер, и Марсель умолял меня немедленно соединить наши судьбы. О том, чтобы я разделила с ним скитания, и речи не было, но он надеялся таким образом крепче привязать меня к себе; этот брак вселял в него уверенность, что я буду преданно ждать его, придавал ему в какой-то мере мужества и силы, чтобы преуспеть в ближайшем будущем. Ему нетрудно было убедить меня, и мы соединили свои судьбы за несколько минут до его отплытия…

«Итак, — думал месье Венс, слушая рассказ Асунсьон, — она тоже имеет право на часть состояния шестерых друзей, она тоже может быть заинтересована в их смерти…»

— Вот почему, — сказала в заключение молодая женщина, — я не смогу выйти замуж в скором времени… Это будет второй брак…

Множество самых разных мыслей одолевало Воробейчика. Всего несколько минут назад в возможности стать женой Сантера или Перлонжура он видел для молодой женщины способ предъявить в один прекрасный день свои права. Но так как она была супругой одного из погибших и уже обладала такими правами, никакого особого интереса в новом браке у нее не могло быть. Следовало ли в таком случае думать — а легкость, с какой Асунсьон сообщила об этом, лишь подкрепляла такую версию, — что предполагаемое замужество должно было отвести подозрения полиции?

Раздался стук в дверь, и вошел дежурный: Жорж Сантер просил его принять.

Воробейчик, который горел желанием учинить ему допрос без промедления, встал, думая про себя: «От меня, моя крошка, тебе так легко не отделаться…»

Однако внешне никак не проявил своих чувств и проводил посетительницу с преувеличенной любезностью, всячески стараясь выразить ей свою симпатию. Он и в самом деле не мог избавиться от мысли, что если молодая женщина невиновна, то ей грозит неминуемая гибель.

В том-то и заключалась странность этого дела: невиновный рано или поздно становился жертвой…

Глава XIX

Сантер негодует

«Но почему же сразу было не признаться в этом? — недоумевал месье Венс, вернувшись к себе в кабинет. — Почему сразу не сказать, что Жернико был ее мужем?.. Что это — стыдливость, желание оградить свою частную жизнь?.. Или, может…»

Прервав свои размышления, месье Венс поднял голову: в кабинет вошел Жорж Сантер.

— Что все это значит? — разразился он с ходу, не обращая внимания на протянутую руку инспектора.

— В чем дело? — изумился месье Венс.

— С каких это пор вы, желая встретиться с кем-то из нас, посылаете за нами полицейского? Пускай в штатском, по все-таки полицейского…

Воробейчик развел руками, как бы извиняясь.

— Очевидно, мои указания неверно истолковали… Я всего-навсего распорядился, чтобы вас поставили в известность о том, что мне необходимо срочно поговорить с вами.

— Срочно?.. Да что вы… И поэтому меня тащат сюда как… как преступника?..

— Садитесь, прошу вас, — сказал месье Венс и сам снова сел за письменный стол. — Положение более чем серьезно, надеюсь, вы извините неуместное рвение одного из моих подчиненных.

Сантер ничего не ответил и остался стоять, опираясь на трость, с перчатками в руках.

— Вы сами поведали мне о предположении, высказанном незадолго до смерти вашим другом Жернико, — продолжал месье Венс. — Он утверждал — вероятно, вы помните это? — что какой-то неизвестный проведал тем или иным образом о пакте, связавшем вас и ваших друзей пять лет назад. Он еще добавил, вызвав у вас недоверие, что человек этот намеревается завладеть добытым вами богатством, неумолимо уничтожив вас одного за другим…

— К чему вы клоните? — сухо прервал его Сантер.

— Так случилось, что я вернулся к версии вашего друга Жернико и досконально изучил ее. На то были серьезные причины, окажите милость поверить мне на слово. И в результате я пришел к такому заключению: убийца не может быть неизвестным чужаком, ибо у него практически нет возможности завладеть состоянием всех шестерых, вернее, следовало бы сказать, девятерых…

Не обратив внимания на цифру «девять», Сантер подхватил насмешливым тоном:

— Естественно! Предположение было смехотворным! Я сразу сказал об этом Жернико, и не требуется большого ума…

— Ну не так уж оно смехотворно! — продолжал месье Венс, словно и не заметив оскорбительных интонаций своего собеседника. — Только требовалось, как я уже сказал, изучить это предположение досконально. Взяв его за отправную точку, я пришел к выводу, что убийцу следует искать в самом окружении жертв… и что один из вас шестерых и есть убийца! — закончил он громовым голосом.

Сантер сделал шаг вперед.

— Что вы сказали?

Он буквально задыхался от негодования, но месье Венс и глазом не моргнул. Не спеша поведал он своему собеседнику о разговоре, который состоялся у него утром с судебным следователем, по крайней мере, о части этого разговора, касавшейся избранной им системы рассуждений, которые и привели его к заключению, что убийцу следует искать среди шестерых друзей.

Сантер слушал его с нескрываемым интересом, и лицо его мало-помалу покрывалось смертельной бледностью.

— Великолепно! — сказал он наконец. — А вы подумали о том, что трое из нас уже мертвы, а может, даже и четверо?

— Да, я об этом подумал.

— В таком случае вы, верно, решили, что…

Голос Сантера дрогнул.

— …что убийцей должен быть кто-то из оставшихся в живых?..

— Разумеется, и потому мне тотчас пришла в голову мысль вызвать вас сюда, чтобы спросить, чем вы занимались в тот день, когда…

Месье Венс умолк. Лицо Сантера исказилось от гнева, и он двинулся на него. Очутившись возле стола инспектора, Сантер поднял кулак и обрушил его на бювар.

— Несчастный! Уж не хотите ли вы сказать, что я мог, — я! — покуситься на жизнь дорогих мне друзей?

— Весьма сожалею, — спокойно ответил месье Венс, — но обстоятельства вынуждают меня рассмотреть все возможные варианты…

— Вы оскорбили меня! — крикнул, потеряв над собой всякую власть, Сантер. — Ничтожный глупец, да вы понятия не имеете о величии нашей дружбы!.. Вы оскорбили меня и ответите за это!..

Месье Венс встал.

— Но прежде вы ответите на мои вопросы, месье Сантер.

Он позвонил.

— Попросите, пожалуйста, месье Крупле немедленно прийти сюда, — сказал он явившемуся на звонок дежурному. — Нужно будет записать показания.

Дежурный исчез, а Сантер вплотную подошел к месье Венсу.

— Я всегда испытывал к вам антипатию, вы мне ненавистны! Ядовитая гадина! Но мы еще встретимся и тогда…

Отстранив Сантера, инспектор занял свое место за письменным столом.

— Сожалею, — молвил он с полнейшим равнодушием. — Сожалею, но поступить иначе не могу. Я полагал, что вы имеете более точные представления о требованиях, порою тягостных, обусловленных нашим ремеслом. Предупреждаю, что обязан спросить вас, чем вы занимались в то время, когда совершалось убийство ваших друзей, причем ваши показания будут записываться… Если такой порядок вас не устраивает, скажите. У меня есть другие возможности, судебный следователь с превеликим удовольствием тут же подпишет ордер на ваш арест…

Он обернулся.

— Входите, месье Крупле. Нужно запротоколировать ответы этого господина… Располагайтесь за маленьким столиком, там вам будет удобно…

Лицо Сантера попрежнему было мертвенно-бледным, он никак не мог прийти в себя.

— Оставим на данный момент смерть вашего друга Намота, — сказал месье Венс, закуривая сигарету. — Если позволите, до того, как будет доказано обратное, я буду называть их вашими друзьями… Оставим также смерть и похищение Жернико…

— Черт возьми! Вы можете сколько угодно обвинять меня, изображая из себя великого инквизитора… Но раз другого выхода нет, мне, видимо, придется, чего бы это ни стоило, говорить на вашем языке. Так вот, каким образом, по-вашему, я мог совершить эти два преступления?..

— Намот мог погибнуть в результате несчастного случая, а Жернико мог убить ваш сообщник…

Сантер невольно сжал кулаки.

— Сообщник? Вот как… И у вас, конечно, имеются кое-какие соображения насчет личности этого сообщника?.. Надеюсь, вы не думаете, что это некий бесплотный дух?..

— Нет, я так не думаю. Однако вы, насколько я понимаю, хотите поменяться со мной ролями, месье Сантер. Сожалею, но вынужден вам напомнить, что вопросы задавать надлежит мне. Вероятно… вы помните, что я отказался сообщить вам свои соображения по поводу убийства Нестора Грибба… Сама возможность такого ужасного предположения вызывала у меня глубокое отвращение… Однако сегодня я вынужден сказать вам об этом… Я уже объяснял вам в самый день преступления, каким образом убили Грибба… Но это могло произойти совсем иначе, причем гораздо проще…

— И убить его, конечно, мог я?

— Вот именно, вы. Вспомните, что я вышел на площадку только после того, как услышал ваш крик… И в самом деле, куда как просто было всадить кинжал в спину вашего друга, когда вы сжимали его в своих объятиях… а уж потом позвать меня. Что вы можете на это сказать?

Сантер сел. В полном изнеможении он схватился руками за голову.

— Я… Мне нечего сказать… Как опровергнуть клевету…

Месье Венс покачал головой.

— Дело в том, что сказать вам по поводу этого предположения действительно нечего. Одному Богу известно, что произошло тогда на лестнице. Но мне хотелось бы помочь вам, месье Сантер… Можете ли вы поклясться перед Богом, что не убивали вашего друга Нестора Грибба?.. Предупреждаю вас, что в глазах правосудия это ничего не меняет, но лично мне всегда отвратительно думать, что можно принести ложную клятву и, быть может…

Сантер встал.

— Клянусь перед Богом, — тихо, но твердо произнес он, — что я неповинен в убийстве моего друга Нестора Грибба, а также…

— Не стоит продолжать… Вы, конечно, понимаете, что никто в мире не может сказать, убили вы Грибба или нет, ведь на площадке, кроме вас, никого не было. Естественно, если бы я смог доказать, что вы совершили другие преступления, вывод напрашивался бы сам собой… Быть может, следует задать вам и такой вопрос: вы, разумеется, отрицаете, что кинжал принадлежит вам, и вы его, конечно, не видели до того дня, когда было совершенно преступление?.. Можете записать ответ, месье Крупле…

— Я это отрицаю, — сказал Сантер.

И с сожалением добавил:

— …раз уж вы поставили меня в такое положение, что приходится что-то отрицать.

Месье Венс погасил в пепельнице сигарету.

— Я готов признать всю незаконность данного допроса, однако полагаю, что вы, так же как и я, не стали бы придерживаться формальностей, ибо истина дороже всего, и чем скорее мы ее установим, тем лучше… Кто знает?.. Если вы невиновны, ваша жизнь, возможно, зависит от того, как быстро мы проясним это дело… Но вернемся к исчезновению Юбера Тиньоля… На разбитой дороге, которая идет от запасного выхода с аэродрома, мы обнаружили следы колес автомобиля… Я не стал бы придавать этому обстоятельству большого значения, если бы похищение Тиньоля на автомобиле не объясняло его внезапного исчезновения… Наверняка таким образом его заманили в какую-то ловушку… В определенный момент мы находились вместе на летном поле… Потом я потерял вас из виду… Где вы были?

— Среди толпы.

— Я вас не заметил.

— В этом нет ничего удивительного…

— О возвращении Тиньоля вы узнали, находясь в обществе вашего друга Перлонжура, почему вы с ним расстались?

— Перлонжур остался в кафе, чтобы позвонить вам, а я схватил такси…

— Что вы сделали, когда Юбер Тиньоль бросился бежать к запасному выходу с аэродрома?

— Я не видел, что он убежал. Повторяю, меня зажало в толпе. Я решил как можно скорее вернуться домой, думая, что Тиньоль, как только выберется с аэродрома, приедет ко мне.

— Как вы добрались до дому?

— На такси.

— Не могли бы вы сообщить мне номер машины?

— Конечно, нет.

— Консьерж, разумеется, видел, когда вы вернулись домой?

— Нет, я вошел через дверь черного хода.

— К прискорбию своему, вынужден заметить следующее, месье Сантер: пока не будет доказано обратное, у меня есть все основания думать, что вы, по меньшей мере, имели возможность участвовать в похищении Юбера Тиньоля.

И в заключение месье Венс добавил:

— Однако успокойтесь. Этих фактов недостаточно, чтобы оправдать ваш арест. О чем я весьма сожалею, ибо я предпочел бы держать вас у себя независимо от того, виновны вы или нет. Тогда, по крайней мере, я спас бы хоть одну человеческую жизнь — вашу, если вы невиновны… С другой стороны, если вы виновны, я спас бы жизнь четырех людей… Ладно!.. А теперь я попросил бы вас еще раз рассказать мне во всех подробностях о возвращении вашего друга Жернико…

Десять минут спустя Сантер покинул кабинет инспектора. Его шатало, и ему пришлось возвращаться домой на такси. Прощаясь с ним, месье Венс просил его никуда не уезжать, так как правосудию он мог понадобиться в любую минуту. От его недавнего гнева не осталось и следа, на смену ему пришло глубокое, безысходное уныние.

«Теперь возьмемся за следующего!» — проворчал Воробейчик после того, как ушел Сантер.

Однако рассчитывать на то, что допрос Перлонжура даст больше, нежели допрос его друга, не приходилось. Он еще раз убедился, что дело слишком сложно, чтобы при помощи одних вопросов, как бы ловко их ни ставить, можно было разоблачить убийцу.

— Пригласите месье Перлонжура. Нет, подождите минуточку…

И он снял телефонную трубку.

— Да, Венс слушает… Обнаружен?.. Как? Что вы говорите?..

Он внимательно слушал, и лицо его все больше мрачнело.

Наконец он повесил трубку и повторил более жестким тоном:

— Пригласите месье Перлонжура.

Глава XX

Перлонжур скрывается

Перлонжур вошел в кабинет и, последовав приглашению детектива, сел. Выглядел он как обычно, то есть был похож на обиженного ребенка, но уверенности в себе ему явно не хватало, не то что Сантеру.

Он украдкой взглянул на месье Венса, затем на секретаря.

— Я как раз собирался зайти к вам, месье Венс, когда один из ваших людей явился ко мне в гостиницу и сказал, что вы хотите срочно меня видеть. Он счел даже нужным проводить меня сюда, хотя, между нами говоря, беседа с ним не представляет особого интереса.

— Вы собирались зайти ко мне? Зачем?

— Я… Я хотел предложить вам свои услуги.

— Чего ради?

— Ради того, чтобы найти убийцу моих друзей.

— Слишком поздно! — сурово сказал месье Венс. — У меня уже нет возможности принять ваши услуги, по крайней мере, в том смысле, как вы это понимаете.

И точно так же, как Сантеру, он коротко, в довольно резких выражениях изложил положение дел своему собеседнику.

Тот слушал его не перебивая.

— Я ожидал этого, — сказал он детективу, когда тот умолк.

Однако месье Венсу показалось, что голос выдавал его, ибо звучал не так твердо, как хотелось бы Перлонжуру.

— Чего вы ожидали? — настаивал инспектор нарочито агрессивно.

— Всех этих подозрений… Быть может, следовало бы даже сказать: «этого обвинения»?.. В какой-то мере оно было неизбежно… Те из нас, кого еще не настиг убийца, попадают под удары правосудия… Ваши выводы — соблазнительные, ничего не скажешь, — не оставляют нам никакого выбора, делать нечего, придется, видно, дать убить себя, чтобы доказать свою невиновность!

Это замечание было чересчур справедливым, чтобы оставить месье Венса равнодушным.

— Увы, да, месье Перлонжур! Такова ситуация. Радоваться, я с вами абсолютно согласен, тут нечему, и, надеюсь, вы понимаете, что для вас жизненно важный интерес состоит в том, чтобы дело это разрешилось в самое короткое время. Ваш друг Сантер выразил глубокое возмущение, когда мне пришлось допрашивать его. От всей души надеюсь, что вы проявите больше благоразумия. Я говорил это месье Сантеру и повторяю вам: в данный момент мне не хотелось бы касаться гибели Намота… Но хотелось бы от вас услышать, где вы находились в тот день, когда стреляли в Жернико?

— Я ездил повидаться со своей старой матерью, которая живет в деревне В…

— Если не ошибаюсь, вы должны были встретиться с Сантером в тот же вечер у него на квартире?

— Да, это так. Но я опоздал на поезд и приехал позже, чем предполагал.

— Месье Сантер утверждает, что встретил вас на лестнице, когда возвращался домой вместе с доктором Тьено.

— Верно, я дошел как раз до площадки второго этажа, когда появились они…

— Полагаю, вы прямо с вокзала направились к другу?

— Нет, я задержался, встретив на перроне старого товарища по учебе, который уезжал за границу.

— Каким образом вы вошли в дом Сантера? Видимо, через дверь черного хода?

— Да, я привык ходить там, чтобы не отвечать каждый раз на вопросы консьержа.

Месье Венс записал в блокнот часы следования поездов, на которых ехал Перлонжур, собираясь тщательно проверить его слова.

— А теперь, с вашего позволения, вернемся к убийству Нестора Грибба. Согласитесь, случай довольно странный, но почему-то всякий раз, как совершается преступление, вы появляетесь там буквально через несколько минут… В тот момент я спрашивал вас об этом, однако вы отказались сказать мне, что привело вас к вашему другу. Вы заявили, что собирались поговорить с ним по личному делу. Вы и теперь не хотите отвечать на этот вопрос?

Перлонжур вздохнул.

— Мы с Сантером чуть не поссорились тогда из-за… из-за одной женщины. И в тот день я решил добиться окончательного объяснения с ним, что, впрочем, я и сделал двумя или тремя днями позже. Добавлю…

Казалось, он колебался.

— …что я не без труда решился на этот шаг. И в тот момент, когда я уже собирался войти в дверь черного хода, страх произнести непоправимые слова удержал меня, я прислонился к стене, чтобы еще раз обдумать положение, и… несколько минут, вероятно, провел так.

— А-а! — молвил месье Венс.

Молодой человек мог, конечно, провести эти десять минут совсем иначе, не так, как говорил. С другой стороны, ничто не вынуждало его к такому признанию, и, быть может, именно это обстоятельство послужило причиной того, что убийца Грибба — если он действовал соответственно выводам месье Венса, сделанным им в день убийства, — вынужден был бежать по крышам, не решившись из страха быть узнанным выйти через дверь черного хода и пройти таким образом мимо Перлонжура.

— Вы сообщили мне по телефону о возвращении Юбера Тиньоля, — снова заговорил детектив. — Что вы делали после того, как позвонили мне?

— Я остановил такси и попросил отвезти меня на аэродром.

— Я не заметил вас на летном поле.

— Ничего удивительного. Такси по дороге сломалось, и я потерял драгоценное время, пока искал другое. Когда я приехал на аэродром, толпа начала уже расходиться…

— А-а! — снова молвил месье Венс.

Не исключено, что молодой человек говорил правду, но отсутствие возможности найти свидетелей, которые подтвердили бы его слова, открывало широкое поле для всяческих подозрений.

— И вы, конечно, не запомнили номеров такси, на которых ехали к аэродрому?

— Конечно, нет.

— Что вы сделали, когда поняли, что приехали слишком поздно на встречу с вашим другом?

— Я вернулся к себе.

— На чем?

— На трамвае… Я… Я не очень богат, месье Венс.

— Это как сказать. Когда-нибудь вы станете очень богаты… если Богу угодно будет сохранить вам жизнь.

— Нет. С первой моей встречи с Сантером я выразил намерение отказаться от состояния моих друзей.

— Вас обязывает принять его пакт, который вы заключили пять лет назад.

— Ошибаетесь. Никто на свете не сможет обязать меня к этому.

— Такое бескорыстие производит, прямо скажем, приятное впечатление… Кто-нибудь видел вас, когда вы возвращались к себе в гостиницу в тот вечер? Вообще мог бы кто-нибудь подтвердить ваши сегодняшние показания?

После долгого раздумья Перлонжур сказал:

— Нет, не думаю. Ведь обычно не заботишься о свидетелях, если не знаешь, что над тобой тяготеет подозрение…

— Стало быть, мне приходится верить вам на слово, а моя… профессиональная совесть решительно восстает против этого! Мне думается, я буду вынужден задержать вас в прокуратуре.

Перлонжур страшно побледнел.

— Вы хотите сказать, что… что собираетесь арестовать меня?

Месье Венс молча кивнул головой.

«Ничего не поделаешь! — думал он. — Конечно, вина его доказана ничуть не больше, чем вина Сантера, но мне совершенно необходимо держать одного из них под замком. Вот тогда и посмотрим, как поведет себя преступник, будет ли он и дальше убивать. В настоящее время никаким иным действенным средством, способным пролить хоть какой-то свет на это дело, я не располагаю. Месье Воглер, наверное, будет не слишком доволен… Но ничего не поделаешь!»

— Я настаиваю на своей невиновности, месье Венс! — сказал Перлонжур дрожащим голосом.

Инспектор наклонился к молодому человеку.

— Хотелось бы вам верить. Но увы! Вы слишком скомпрометированы в убийстве Жернико и Тиньоля, чтобы…

— Но Тиньоль, может, еще жив!

— Он мертв. Мне только что сообщили, что труп его найден в канаве возле дороги, ведущей к деревне С…, расположенной в восьми километрах от аэродрома. Вашего друга увезли, видимо, на автомобиле, его похититель — возможно, шофер, — вместо того чтобы доставить его в город, свернул к деревне… Какая-нибудь поломка послужила ему, верно, предлогом, чтобы высадить Тиньоля из машины, и ваш друг был, очевидно, убит на месте. Его убили двумя выстрелами из револьвера.

— Ужасно, — пробормотал Перлонжур.

Выглядел он при этом подавленным.

— Итак, — продолжал месье Венс, — я, стало быть, сообщил вам, что вы чересчур скомпрометированы в случаях этих двух убийств, поэтому я не могу оставить вас на свободе. Я уж не говорю об убийстве Грибба…

Тон его несколько смягчился.

— И все-таки не волнуйтесь: у меня есть все основания думать, что если вы невиновны, то ваше заключение продлится недолго…

Перлонжур, казалось, внезапно смирился со своею участью.

— Хорошо! — сказал он. — Есть, правда, одна вещь, в которой вы не можете мне отказать, месье Венс: мне надо заехать в гостиницу, чтобы взять там кое-какие необходимые вещи и позвонить одному человеку, который… который мне очень дорог.

— Можете позвонить из моего кабинета. А за вашими вещами я пошлю полицейского, только напишите ему список, что вам требуется.

— Нет, — продолжал настаивать молодой человек. — Вы не можете отказать мне в этом!.. Если хотите, поедемте со мной. Я подумал, что, может быть, швейцар заметил, как я возвращался вчера вечером, и что если я сам спрошу его…

— Ну хорошо, едем! — решил вдруг месье Венс.

Машина прокуратуры быстро доставила их по назначению. Молодой человек собрал на глазах у месье Венса кое-что из своих вещей, затем они обратились с вопросом к швейцару.

Но тот ничего определенного сказать не мог.

— Столько народу входит и выходит, так что сами понимаете…

Однако эта неудача, казалось, не так сильно огорчила Перлонжура, как следовало ожидать.

— Я совсем забыл о телефонном звонке! — сказал он вдруг, открывая с левой стороны застекленную дверь.

— Только скорее! — машинально напутствовал его месье Венс.

Перлонжур в точности выполнил его указание. Застекленная дверь вела в узкий коридор, который, в свою очередь, вел во двор гостиницы. Когда месье Венс, спохватившись, отправился на его поиски, выяснилось, что Перлонжур скрылся.

Глава XXI

Пятая жертва

Открыв ключом дверь своей квартиры, ту самую, которая вела прямо в гостиную, Сантер вошел в комнату и включил свет.

После визита к месье Венсу, визита, который произвел на него самое тягостное впечатление, он отправился ужинать в один из ресторанов в центре города. Собравшись было закончить вечер в мюзик-холле, он тут же передумал и решил пойти домой.

«Вопросы этой проклятой полицейской ищейки совсем сбили меня с толку, — думал он. — Лучше пораньше лечь спать…» Бросив на стул шляпу и трость, он подошел к столу, стоявшему посреди комнаты. Там на видном месте лежал большой серый конверт на его имя с надписью: «Срочно и конфиденциально».

Сантер упал в кресло и разорвал конверт. Внутри находился сложенный вдвое листок, на котором значилось:

«Итак, пришел мой черед!» — прошептал он, с горечью вспомнив обвинение, выдвинутое месье Венсом.

Он, Сантер, убийца своих друзей! Теперь довольно было показать эту бумагу инспектору, чтобы убедить его в своей невиновности. Но вот вопрос, успеет ли он показать ее? Уж не собирается ли неведомый убийца нанести ему визит этой ночью?

Сантер задумчиво воззрился на телефонный аппарат. Все зависело от него самого, он может предупредить месье Венса, и тот сразу устроит западню.

Да… Но, кроме того, что Сантеру неприятно было обращаться за помощью к инспектору, вполне возможно, что убийца бродит уже где-то поблизости и, заметив полицейских, откажется от своего пагубного намерения. Зато какое торжество для Сантера, если он сам, без посторонней помощи, сможет обезвредить и разоблачить загадочного убийцу!

Решение его было тотчас принято. Он не станет звонить месье Венсу, никого не позовет на помощь и не убежит из своей квартиры… Напротив, удобно устроившись в кресле, он будет дожидаться их общего неумолимого врага.

Как только Сантер почувствовал в себе решимость драться, им овладело величайшее спокойствие. Без волнения подумал он об Асунсьон, представив себе ее лицо, затем, обладая в достаточной мере и мужеством и чувством юмора, встал и достал с книжной полки «Надгробное слово» Боссюэ.[19]

Потом придвинул кресло к столу, положил книгу рядом с собой и вытащил из кармана брюк браунинг. Тщательно проверив его, он сунул оружие в правый карман пиджака и сел в кресло.

«Прекрасно!» — подумал он.

В самом деле, лучше и быть не могло. Сидя возле телефона спиной к стене, он держал под контролем обе двери, ведущие в гостиную: ту, что выходила на лестничную площадку, и ту, что отделяла от гостиной спальню.

Он открыл «Надгробное слово», но не мог заставить себя сосредоточиться и погрузиться в чтение. Тогда воображению его стало рисоваться внезапное появление убийцы в том или другом углу комнаты.

«Он, верно, чувствует свою силу, если не устоял перед соблазном предупредить меня…»

В памяти всплыли слова месье Венса, твердо заявившего: «Убийцу следует искать в самом окружении жертв… Один из вас шестерых и есть убийца!» Один из вас шестерых, теперь это сводилось к одному из вас двоих.

«У меня есть все основания думать, что это не я, — рассуждал Сантер, — и не менее веские основания думать, что это не Перлонжур!»

Впрочем, разве он не сказал инспектору: «Вы понятия не имеете о величии нашей дружбы?..»

Часы пробили половину. Сантер закрыл глаза. В этот час с улицы почти не доносилось никаких звуков, а в доме царила полнейшая тишина.

«Ты осужден…»

Ему вдруг вспомнилась пророческая фраза Жернико, но он тотчас прогнал ее… Стоило ли пять лет скитаться и вести жизнь, полную приключений, чтобы позволить одолеть себя страху в наглухо закрытой квартире в центре огромного города!

Нет-нет, он не боялся. Он полностью владел собой. Разве что чуть-чуть нервничал…

Закурив сигарету, он снова попытался вызвать в памяти волнующий образ Асунсьон. После последней своей встречи с Перлонжуром он не решался даже спрашивать себя, любит ли его эта женщина и будет ли когда-нибудь принадлежать ему.

Раздался бой часов, Сантер сосчитал удары. Десять. Придет ли этот человек сегодня ночью? Решится ли на такую неслыханную дерзость? Или скорее станет дожидаться, как делал это до сих пор, удобного случая?

Сантер внезапно выпрямился и, хотя не утратил власти над собой, не мог все-таки удержать охватившую его дрожь. Но вскоре взял себя в руки, повторяя, словно заклинание: «Ну ладно… Ладно…»

Комната неожиданно погрузилась во тьму.

Сантер заставил себя подождать с минуту, не двигаясь. Он чувствовал, как по щеке катилась капля пота.

Затем вцепился в подлокотники кресла, подумав: «Пробка выскочила… Наверняка пробка выскочила, а может, и авария какая… надо проверить…» Он встал и ощупью направился к окну, более светлый прямоугольник которого вырисовывался на ковре.

Увидев свет в окнах гостиницы напротив, Сантер подумал: «Ну, конечно… пробка выскочила…»

И в этот самый момент раздался звонок в дверь.

Сантер стиснул зубы. Он не дрогнет. Ведь не тряпка же он. Пять лет жизни, полной приключений… Сейчас увидим!

Сунув руку в правый карман пиджака, он твердым шагом подошел к двери и резко распахнул ее настежь.

В тусклом свете, сочившемся сквозь окно лестничной клетки и слабо освещавшем площадку, застыла чья-то высокая черная фигура.

— Кто вы? — молвил Сантер.

Мужчина, черты лица которого трудно было различить в полумраке, снял шляпу и голосом, показавшимся Сантеру почему-то знакомым, спросил:

— Я имею честь видеть месье Сантера?

— Да. Что вам угодно?

— Инспектор полиции Фредерик. Месье Воробейчик поручил мне охранять вас.

— Я не ребенок. И сам могу с этим справиться.

— Весьма сожалею, месье Сантер. Мне дали задание, я обязан его выполнить…

— Ладно… Входите.

Сантер отошел, пропуская инспектора. Где он слышал этот голос? Наверное, во Дворце правосудия… И кого все-таки напоминал ему инспектор Фредерик?

— Черт, ничего тут у вас не видно! — проворчал тот, наткнувшись на пуфик.

— Пробка только что выскочила, — сказал Сантер. — Щиток находится в шкафу на лестничной площадке. Если вы поможете мне, я улажу это…

Он направился к маленькому секретеру, на котором, знал, должен стоять подсвечник, чиркнул спичкой и зажег свечу.

Наполовину повернувшись спиной к своему гостю, он затылком чувствовал на себе его взгляд и вдруг отчетливо понял, что сам впустил врага, убийцу своих друзей. Его словно озарило. Никакой это не инспектор полиции. И наверняка это он выключил электричество.

С хрупким светильником в руках Сантер медленно направился к выходу на площадку и открыл щиток.

— Месье Фредерик!

Из тьмы появился мужчина.

— Да, месье Сантер?

— Не могли бы вы помочь мне? Подойдите поближе…

Мужчина сделал два шага вперед, и Сантер, подняв подсвечник, заметил, что на нем были очки в роговой оправе, а нижнюю часть лица скрывал шарф. С этой минуты последние его сомнения, если таковые еще имелись, рассеялись…

— Инспектор полиции… — задумчиво произнес он. — Прекрасное, должно быть, ремесло. Богатое всякими неожиданностями, волнениями, верно?.. Например, когда вы преследуете убийцу, гнусное существо, которое наносит удар исподтишка, когда вы настигаете его, чувствуете его, можно сказать, рядом с собой… Должно быть, это прекрасный момент?.. Будьте любезны, подойдите поближе, месье… Фредерик, не так ли? Представьте себе, я никак не мог вспомнить ваше имя!

Оба мужчины стояли теперь рядом перед щитком. Сантер еще немного поднял свечу и с трудом удержал дрожь: в очках так называемого инспектора не было стекол.

«Итак, он здесь… Это он… Он у меня в руках!» — думал Сантер.

В то же время он мучительно пытался вспомнить, где ему все-таки довелось видеть глаза этого человека. Ибо он их уже когда-то видел. Взгляд этот Сантеру был знаком, хорошо знаком!

«Теперь самое время», — подумал он.

— Я попрошу вас подержать подсвечник и посветить мне, пока я проверю щиток…

— Давайте, — сказал мужчина, ничего, казалось, не подозревая.

Сантер отдал ему свой светильник и сунул руку в карман пиджака.

— Ни с места… или я буду стрелять! — приказал он, с живостью вытаскивая браунинг.

Воспользовавшись тем, что мужчину обременял подсвечник, он левой рукой сорвал с него шарф и сбил очки.

Но едва он сделал это, как тут же отступил, в ужасе прислонясь к стене.

— Ты! — пробормотал он, и в голосе его прозвучало неистребимое недоверие.

Больше он ничего не успел сказать. Неизвестный выстрелил в упор сквозь карман своего пиджака.

Глава XXII

«Мадам похитили!»

— Жаль! — сказал месье Венс. — Жаль, месье Воглер, что вы не разрешили мне арестовать их! Сантер был бы сейчас жив, а Перлонжур — в наших руках…

— Что делать? — простонал судебный следователь. — Что делать, Венс? Моей карьере теперь конец! Вашей, конечно, тоже, но вам-то это ведь все равно.

— Ошибаетесь… Мне это далеко не безразлично, все вокруг будут говорить, что по моей вине погибло пять человек.

— Но тут нет вашей вины! Я-то знаю, что вы ни в чем не виноваты! Что вы могли еще сделать?.. А мне, вы правы, мне следовало сразу же, как только вы об этом сказали, подписать два ордера на арест, один — на имя Сантера, другой — на имя Перлонжура… А теперь…

Энциклопедический месье Воглер, как именовала его Асунсьон, уныло опустил голову.

— Вы, конечно, понятия не имеете, где скрывается Перлонжур? — спросил он спустя некоторое время.

— Понятия не имею… Но его поисками занимаются Анри, Вальтер и Кардо.

— Нет ни одной газеты, где бы не говорилось, что он убийца… Что будем делать?

— Я только что телеграфировал капитану «Аквитании», — сказал месье Венс бесстрастным тоном. — От его ответа многое зависит.

Он подчеркнул слово «многое».

— Но ему ведь придется всерьез заняться вашим вопросом. На это уйдет еще какое-то время.

Вернувшись к себе в кабинет, месье Венс рухнул в кресло и, закурив сигарету, попытался уточнить свою мысль. Мысль, на первый взгляд абсурдную… Ему вспомнилось, как совсем недавно он говорил Сантеру, что обнаружил множество интересных деталей, но что все они, казалось, еще больше запутывали дело. Он тогда добавил, что тем не менее нисколько не сомневается, что в конечном счете они в один прекрасный день помогут установить истину. И теперь этот день настал, тот самый день, когда, собрав все детали воедино, инспектору предстояло докопаться до сути.

«Боже милостивый, только бы пришел наконец ответ от капитана „Аквитании“!»

Пробило три часа, затем четыре. Месье Венс не шелохнулся. Он положил руки на стол, а голову — на руки. Казалось, он спал. Но вот он очнулся, придвинул к себе лист бумаги и сделал торопливый набросок. Потом долго размышлял над этим наброском и в конце концов, скомкав бумагу, сделал из нее шарик и бросил в корзинку.

В дверь постучали, и в кабинет вошел дежурный.

— Там женщина, она очень просит принять ее…

— Женщина? А имя свое она вам назвала?

— Нет. Сказала только, что служит у дамы, которую господин инспектор хорошо знает, и что ей необходимо сейчас же поговорить с господином инспектором… Она, похоже, совсем не в себе.

— Приведите ее.

Минуту спустя в кабинет вошла женщина средних лет. Месье Венс тотчас узнал ее: то была горничная Асунсьон. Сразу было видно, что она очень взволнована, и первое, что она сказала, это: «Мадам похитили!»

— Неужели! — молвил месье Венс с нарочитым сомнением в голосе, что обычно толкало бесхитростных людей на скорые и откровенные признания.

— Да, месье! — воскликнула посетительница, упав на стул, жалобно скрипнувший под ее тяжестью. — Я сказала все, как есть… Мадам похитили… Бедняжка, она вышла вчера вечером сразу после ужина… «Пойду прогуляюсь немного, Мария», — сказала она мне… А потом, вижу, возвращается примерно в половине одиннадцатого с каким-то господином… И такая бледная, просто как мертвец…

— А господин, как он выглядел?

— Этого я не могу вам сказать… О, сами понимаете, не потому, что не глядела на него… Он был высокий, это точно, в шляпе и в очках… И еще шарф… Но вот сказать, какой он, красивый или безобразный, я бы не смогла… Он почти все время поворачивался ко мне спиной, я так думаю, пожалуй, что и нарочно… Ну а я все стояла и смотрела, тут мадам и говорит: «Оставьте нас, Мария…» Она была так расстроена, сама не своя, я даже спросила, не надо ли ей чего… «Ничего не надо, — сказала она мне, — оставьте нас…» Тут я пошла к себе на кухню, а дверь-то, само собой, оставила открытой… И все время слышала, как они спорили, у мужчины голос суровый, жесткий, а бедная мадам вроде как жаловалась или даже умоляла… У меня сердце все переворачивалось, только не могла же я оставаться там всю ночь… Я пошла спать, но, само собой, не могла сомкнуть глаз… Нечасто мадам принимает мужчин, а ведь такая красивая, и первое-то время я очень удивлялась… А этого я ни разу не видела, он мне показался противным типом… Мужчина, который прячет лицо, дарованное ему самим Господом Богом, чего уж тут хорошего… И вот, пока я там изводилась, места себе не находила, слышу, дверь закрывается, а потом — голоса на лестнице, и снова дверь хлопает… «Входная, на улицу», — подумала я… Тут я встаю, открываю окно и высовываюсь… И что же я вижу?.. Мадам и этот мужчина переходят улицу… Он ее за руку держит, как будто тащит… Потом, вижу, в такси садятся… Я уж не знала, что и подумать… Мадам ушла посреди ночи, можно сказать, с неизвестным… Всю ночь я не могла заснуть, так-то вот…

Месье Венс изо всех сил сдерживал себя, остерегаясь прервать рассказ доброй женщины. Он по опыту знал, что призывать таких людей не распространяться попусту и говорить короче — только время терять.

— Сегодня утром я, как обычно, поднимаюсь в комнату мадам с завтраком… Стучу: никакого ответа… Снова стучу: опять никакого ответа… Делать нечего, я вошла… Мадам в комнате не было, и кровать была не разобрана… Вы, конечно, понимаете, мне совсем не понравилось, что она, как бы вам сказать, ну, в общем, не ночевала дома: мадам такая хорошая, порядочная… Ничего, думаю, придет и наверняка все объяснит мне…

— А она так и не пришла?

— Нет, месье!.. Вот я и решила, что ее похитили!.. Она такая красивая, а люди такие злые!.. Я пришла к вам, потому что мадам часто говорила о вас… И я подумала…

В этот момент зазвонил телефон.

— Одну минуточку, мадам, — сказал месье Венс и снял трубку.

Он слушал, что ему говорили, и лицо его постепенно прояснялось.

— Прекрасно, Вальтер. Не отставайте от него ни на шаг. Держите связь с месье Воглером… Что?.. Арестовать его?.. Нет, нет… Ни в коем случае, слышите?.. Следите за ним, но не трогайте… До свидания.

Повесив трубку, он повернулся к посетительнице.

— В котором часу ваша хозяйка ушла вчера из дому?

— Должно быть, около полуночи.

— Вы говорите, она села в машину? А поблизости есть стоянка такси?

— О, совсем рядом, на площади…

— Вы проводите меня…

Воробейчик схватил шляпу и трость.

В этот момент в дверь снова постучали, в кабинет вошел дежурный и молча протянул инспектору голубой листок.

Тот торопливо развернул его, и горячая волна залила его щеки румянцем: значит, такая вещь была возможна!

Минуту спустя он покинул кабинет вместе с горничной Асунсьон, не перестававшей жалобно причитать.

На письменном столе, посреди бювара, остался лежать голубой листок, выскользнувший из рук Воробейчика.

Вот что там можно было прочитать:

МАТРОС ОТВЕЧАЮЩИЙ ПРИМЕТАМ СУДНО НЕ ВЕРНУЛСЯ ТЧК ИМЯ РАФАЭЛЬ ЭРМАНС ТЧК БЕЛЬГИЕЦ ТЧК СОМНИТЕЛЬНОЕ ПРОШЛОЕ ТЧК КАПИТАН ЛЕСЛИ

Глава XXIII

Последний из шестерки

Мужчина шел быстро, втянув голову в плечи. Он поднял воротник не слишком теплого демисезонного пальто и инстинктивно выбирал наименее людные улицы; Время от времени он оборачивался и бросал вокруг подозрительные взгляды. Видимо, опасался слежки.

За ним и правда следили.

Такси, медленно катившее вдоль тротуара, приноравливало свой ход к ритму шагов мужчины, а пассажир в машине сидел, уткнувшись носом в стекло дверцы.

— Вот черт! — прошептал вдруг пассажир. — Да он идет к Сантеру!..

И он не ошибся.

Жан Перлонжур, сбежав накануне от месье Венса, провел ночь в сомнительной гостинице, потом долго блуждал, как потерянный, и наконец решил укрыться в квартире Сантера. Из утренних газет он узнал о том, что его друга убили, и не строил особых иллюзий на свой собственный счет. Если он ускользнет от убийцы, его все равно арестуют, и он не сможет доказать свою невиновность. Так что не лучше ли самому отыскать убийцу, пойти ему навстречу…

Проникнув в дом через черный ход, Перлонжур добрался вскоре до третьего этажа. Так, стало быть, здесь, на этом самом месте, Сантер вчера… Горло его сжалось, и на мгновение он почувствовал себя самым несчастным человеком, ведь у него убили всех его друзей.

Затем он подошел к двери квартиры и обнаружил, что она опечатана. Ну и что, в его-то положении… Сорвав печати, он вставил в замочную скважину ключ, который Сантер дал ему после его возвращения, пригласив пожить у него. В ту пору Перлонжуру и в голову не могло прийти, что ему, хоть и с опозданием, придется воспользоваться этим приглашением да еще при таких обстоятельствах…

Он вошел в гостиную, закрыл за собой дверь и чуть приоткрыл ставни. Затем в полном изнеможении упал в кресло.

Накануне он был, конечно, не прав, поддавшись порыву и скрывшись. И теперь не было такого человека, который не считал бы его убийцей. А если бы он, напротив, позволил взять себя под стражу, испытание его продлилось бы всего несколько часов, и к настоящему времени решительно все убедились бы в его невиновности.

Увы! Он не сумел устоять, испугавшись тюрьмы. «Когда Асунсьон узнает…» — подумал он, и этого оказалось достаточно, чтобы он решился не расставаться со свободой. К тому же… К тому же было тут и другое… Ему хотелось самому отыскать убийцу, помериться с ним силами, отомстить за своих лучших друзей. Но он не подумал о том, что у него практически нет никаких средств для осуществления этого плана; он просто-напросто сказал себе, что, если его возьмут под стражу, ему придется расстаться со своей мечтой, предоставить другим заботу наказать виновного и… защитить Асунсьон. Ибо он знал — молодая женщина поведала ему о своем замужестве — жизнь Асунсьон тоже в опасности.

Но как заставить полицейских поверить своим чувствам? В его бегстве они не увидят да и не могут увидеть ничего другого, кроме признания своей виновности.

Быть может, уже сейчас известно, где он находится? И может, сегодня же вечером его арестуют? Он совершил непростительную ошибку, когда кружил возле дома Асунсьон. За домом наверняка установлена слежка, и вполне возможно, что какой-то инспектор увидел его и пошел за ним. По дороге сюда он много раз оборачивался и не заметил ни одного подозрительного человека, но это еще не причина…

Мало-помалу густой сумрак проник в гостиную. Молодой человек подошел к окну и взглянул на небо. Темные тучи и сильный ветер предвещали близкую грозу.

Перлонжур сел в кресло, и где-то в самой глубине его существа родилось неодолимое желание, которое он выразил вслух такими словами:

— Пускай убийца узнает, что я здесь… Пускай он решит сразить меня сегодня, как вчера он сразил Сантера!..

В этот самый момент большой серый конверт выскользнул из-под двери, и он понял, что желание его исполнилось.

Он вскочил, подбежал к двери и открыл ее. По лестнице убегал мальчишка. Перлонжур поймал его.

— Это ты, шалопай, сунул мне под дверь письмо?

— Да, месье! — захныкал мальчик. — Вы не сделаете мне ничего плохого?

— Скажи мне, кто тебя послал…

— Какой-то господин, я его не знаю… Он позвал меня, когда я проходил мимо террасы кафе напротив, и сказал: «Вот тебе сто су. А это сунь под дверь квартиры третьего этажа вот этого дома…» Больше я ничего не знаю, месье, клянусь вам!

— Пошли со мной, — сказал Перлонжур.

Не отпуская мальчишку, Перлонжур вернулся в квартиру, подошел к окну и, показав на террасу кафе, где сидели всего два клиента, спросил:

— Кто из них твой господин?

— Никто, — ответил парнишка. — Он уже собирался уходить, когда подозвал меня.

— Как он выглядел?

— Высокий, в черной шляпе и в очках. Лица его было почти не видно…

— Хорошо, — сказал Перлонжур. — Держи, это тебе… А теперь ступай.

Мальчишка не заставил просить себя дважды и только чудом не сломал себе шею на лестнице.

Перлонжур снова запер дверь и вскрыл конверт. Как он и ожидал, в нем находилось роковое предупреждение:

Ставни яростно стучали о стену, и Перлонжур, обернувшись, подумал: «Великий Боже! Да это настоящая буря!»

Он запер ставни, затем открыл маленький шкафчик с ликерами и приготовил себе коктейль.

Как и Сантер накануне, он был спокоен, уверен в себе. Как Сантер, он был преисполнен решимости убить или быть убитым.

Только у него-то не было оружия.

Глава XXIV

Конец кошмару

— Подождите здесь, — сказал месье Венс безутешной горничной Асунсьон.

Он выскочил из автомобиля еще до того, как тот остановился, и направился к группе таксистов, что-то горячо обсуждавших возле своих машин.

Увидев его, мужчины разом смолкли, подозрительно поглядывая на него. Инспектор, не задумываясь, вытащил свое официальное удостоверение.

— Не отвозил ли кто из вас минувшей ночью мужчину и женщину; мужчина высокий, в черной фетровой шляпе, с шарфом и в очках, женщина среднего роста, очень красивая.

Таксисты о чем-то пошептались, подталкивая друг друга локтями. Затем один из них вышел вперед и сказал весьма нелюбезным тоном:

— Ну, я.

— Нельзя ли узнать, куда вы их отвезли?

Шофер как будто бы заколебался, потом все-таки ответил:

— Они остановили меня на улице Амеркёр.

— Почему вы говорите: «Они остановили меня»?

— Да потому, что они там вышли!

— А может, потому, что им нужна была не улица Амеркёр, а что-то другое?

Водитель с удивлением уставился на инспектора.

— Какой адрес они вам дали? — настаивал месье Венс.

— Мужчина сказал мне: «Остановитесь в конце улицы Амеркёр».

— Дальше они пошли пешком?

— Вполне возможно.

— Предупреждаю! — сказал месье Венс. — Мужчина этот — убийца, и не просто убийца — на его совести пять человек. Он мог убить и молодую женщину, которая была с ним… Мне нужны точные сведения. Это вопрос жизни и смерти, к тому же за оказание помощи вы получите награду… Я полагаю, вас заинтриговал вид ваших пассажиров и, высадив их там, где они попросили, вы все-таки последовали за ними… Так ведь?

— Воистину так! — согласился шофер. — Скажите, а этот мужчина… не он ли убил пятерых друзей? Я как раз говорил приятелям…

— Это он! — поспешно прервал его месье Венс. — Вы не видели, куда он вошел? Нельзя терять ни минуты.

— Ну, конечно, я следил за ними! Я не знаю названия улицы, где находится дом, куда они вошли, но мог бы найти ее… Это узенькая улочка, возможно, тупик, а дом — третий слева…

— Проводите меня туда…

Пока шофер садился за руль своей машины, Воробейчик вернулся к автомобилю, на котором приехал, и объяснил в двух словах горничной Асунсьон, что они едут на поиски ее хозяйки.

— Я сяду в такси, — сказал он своему водителю. — А вы поедете за мной…

Минуту спустя обе машины торопливо двинулись в путь одна за другой.

Вопреки тому, что он сказал шоферу, надеясь тронуть его, инспектор не думал, что Асунсьон грозит смертельная опасность. Что-то непредвиденное могло случиться ночью, наверняка произошла какая-то неожиданность, но теперь, когда, получив ответ капитана Лесли, он кое-что узнал относительно убийцы, месье Венс уже не опасался за жизнь молодой женщины. Его больше тревожила судьба Перлонжура.

Вид третьего дома слева на узенькой улочке, которую нашел-таки шофер, был малопривлекателен.

Наказав горничной оставаться в машине, инспектор вошел в сумрачный вестибюль, где стоял отвратительный запах горелого сала.

Из маленькой, низенькой дверцы выскочила какая-то мегера.

— В чем дело? — злобно спросила она. — Чего вам надо?

С дерзким видом разглядывала она троих мужчин, стоявших перед ней.

— Это вполне приличный дом и…

— Хватит болтать, — сказал месье Венс. — Этот приличный дом служит убежищем убийце.

— Что вы такое говорите? — завопила старуха. — И не стыдно вам…

— Я же сказал вам: хватит болтать, а не то упрячу за решетку, ясно? Мужчина и женщина вошли сюда минувшей ночью. Мужчина — высокий, в очках, вчера на нем был шарф и черная фетровая шляпа… Где его комната?

— Если вы имеете в виду месье Раймона, то он проживает на третьем этаже, комната 21.

— Месье Раймон похож на описанного мной человека?

— Да.

— Как давно он здесь поселился?

— Не могу вам точно сказать… Думаю, недели три.

— Этой ночью он вернулся с дамой?

— Ну, знаете, мой господин!.. Я не слежу за своими жильцами…

— Он вернулся этой ночью с дамой?

— Ну… Мне кажется, да.

— Вы видели, как кто-нибудь из них выходил?

— Я видела, как вышел мужчина.

— Когда?

— Сразу после полудня.

— Он не возвращался?

— Нет.

— Пошли! — сказал месье Венс.

Дверь комнаты № 21 была заперта на ключ. Инспектор постучал, причем не один раз, но ответа так и не добился. Тогда он приналег на нее хорошенько и выбил плечом. Дверь с грохотом упала внутрь комнаты.

Там стояла кромешная тьма. Месье Венс достал из кармана фонарик и направил его луч на окно. Ставни были закрыты, а занавески из облезлого плюша задернуты.

Месье Венс скользил фонариком то вправо, то влево и вдруг вскрикнул от неожиданности. В углу комнаты он заметил распростертую человеческую фигуру, прикрытую испачканным кровью покрывалом.

Вручив фонарик одному из своих спутников, он бросился туда и, приподняв покрывало, обнаружил лежавшую на спине Асунсьон. Она была крепко связана простыней, разрезанной на узкие полоски, глубоко в рот был засунут кляп. Асунсьон была без сознания.

Через минуту инспектор освободил ее и с помощью своих спутников отнес на лестничную площадку. Одного из них он послал за успокаивающим лекарством, а заодно велел пригласить горничную испанки.

Понадобилось немало усилий, чтобы привести Асунсьон в чувство. Наконец она открыла глаза, медленно провела рукой по лбу, поглядела на склонившегося над ней инспектора, на горничную, сочувственно качавшую головой, на двух шоферов.

Тут память внезапно вернулась к ней.

— Madre! — воскликнула она. — Жан!..

Она лихорадочно схватила руки месье Венса.

— Спасите его! Прошу вас, спасите!.. Он пошел убивать его!..

— Он так и сказал вам?

— Да-да… Который… Который теперь час?

— Около шести.

— Вот уже четыре часа, как он ушел отсюда… О, Боже! Вы не дадите совершить ему это последнее преступление!..

По глазам месье Венса она поняла, что он все уже знает.

— Найдите телефон, — приказал детектив одному из шоферов. — Позвоните во Дворец правосудия… месье Воглеру, судебному следователю… Спросите его от моего имени, есть ли известия от Вальтера, инспектора Вальтера… Знает ли он, где находится месье Перлонжур… Скорее, не теряйте ни секунды!

Затем, вернувшись к Асунсьон, спросил:

— Где вы его встретили, как он затащил вас сюда?

— Вчера вечером я хотела поговорить с месье Сантером… Да, я должна была дать ему ответ… Но когда я вошла в вестибюль, мне встретился мужчина, мужчина, которого я узнала… Я уже готова была закричать от удивления, но он схватил меня за руку и потащил, приказав молчать… Я сразу все поняла, месье Венс, но он грозил, если я заговорю, убить Жана… Он проводил меня домой и осмелился посвятить меня в свои планы… Я должна была стать его соучастницей!.. Я хотела прогнать его, но он был сильнее меня… Он вынудил меня пойти с ним, снова угрожая, если я сейчас же не подчинюсь ему, погубить еще одного человека… Он уверял, что знает, где найти Жана… Что я могла против него? Я пошла с ним. Он привел меня сюда. Весь остаток ночи он терроризировал меня, пытаясь сломить мою волю… Я сопротивлялась, как могла… Наконец он сказал мне, что идет убивать Жана, а меня связал по рукам и ногам, так что я не могла шевельнуться, да вы сами видели…

Рыдания душили молодую женщину.

— Месье Венс! Месье Венс!.. Вы ведь спасете его, не правда ли?..

Инспектор встал.

— Обещаю вам, по крайней мере, попытаться… Поручаю вас заботам горничной… Нет-нет, оставайтесь здесь… Вы ничем не в силах мне помочь…

В этот момент появился шофер месье Венса, которого он посылал звонить.

— Инспектор Вальтер сообщил судебному следователю, что месье Перлонжур находится сейчас в квартире месье Сантера.

Воробейчик бросился к выходу.

«Великий Боже, — думал он, — сделай так, чтобы я успел вовремя!»

Когда он вышел на улицу, гроза бушевала вовсю.

* * *

Допив коктейль, Перлонжур подошел к окну. Дождь заливал стекла. Жалобный вой ветра с каждой минутой становился все пронзительней.

Молодой человек улыбнулся: теперь, дожидаясь появления убийцы, он понял, что привело его в квартиру Сантера: то было неосознанное желание встретиться с чудовищем.

Он прислушался: ему вдруг почудились шаги на лестнице.

На цыпочках пошел он к двери, однако ему оставалось сделать еще шагов пять-шесть, когда она внезапно распахнулась.

— Не беспокойтесь, — послышался голос. — Это я, Венс.

Инспектор закрыл дверь и подошел к Перлонжуру. С него ручьями текла вода.

— Простите, что я несправедливо подозревал вас! — сказал он, протягивая молодому человеку руку. — Теперь я знаю, кто убийца… Будем ждать его вместе…

Множество противоречивых чувств одолевало Перлонжура.

— Бесполезно, — сказал он после некоторого молчания. — Он уже не придет…

В голосе его звучало горькое сожаление.

— Почему вы решили, что он не придет?

— Он, верно, видел, как вы вошли…

— Не думаю, потому что я выбрал путь, которым он сам воспользовался после убийства Нестора Грибба. Я вошел в соседний дом и пробрался по крышам… Поэтому я и вымок.

Перлонжур прислушался.

— Гроза, кажется, кончилась…

— Это она вас спасла. Теперь уж он скоро придет… У вас есть оружие?

— Нет.

— Тогда я встану у двери…

Мужчины смолкли. Глубокая тишина воцарилась после грозы.

Чтобы нарушить тревожное ожидание, Перлонжур спросил, хоть и опасался рассердить инспектора:

— А вы не хотите сказать мне, кто… кто… кто это?

— Не стоит. Вы все равно не поверите. Впрочем, вы сами его скоро увидите…

— Но откуда вы узнали?..

— Из ответа капитана «Аквитании»… А теперь молчите.

«„Аквитания“… При чем тут „Аквитания“?» — думал Перлонжур.

И вдруг в голове его зародилась безумная мысль: «И то правда, тела Намота так и не нашли, ведь до сих пор неизвестно в точности, как он погиб… А что, если он не погиб?.. Если это он?..»

Перлонжур тряхнул головой.

«Бред какой-то, с ума я, что ли, сошел…»

И в этот момент дрожь пробежала по его спине.

За дверью послышался шорох… Злодей был тут.

Перлонжур прислонился к спинке кресла. Колени у него подгибались от волнения, от страха. Никогда бы он не подумал, что чье-то близкое присутствие может вызывать такой ужас…

Во мраке он заметил, как рука инспектора осторожно поднялась и легла на ручку двери.

Повернувшись к нему, месье Венс шепнул едва слышно:

— Возьмите мой фонарик… Здесь, в левом кармане пиджака… Как только дверь откроется, направьте луч света прямо перед собой, на него…

И, помолчав, добавил:

— Вы готовы?

— Да.

Инспектор рванул дверь к себе, луч карманного фонарика выхватил из тьмы лицо.

— Ни с места… буду стрелять!

Но в ответ раздался громкий хохот, и лицо, на мгновение появившееся в луче света, снова погрузилось во мрак. Почти тотчас на лестнице раздались торопливые шаги.

Месье Венс тут же выскочил на площадку и повернул выключатель. Свесившись через перила, он поднял браунинг и всадил пулю в спину спускавшегося человека, тот упал…

Инспектор повернулся к Перлонжуру, лицо которого выражало неописуемый ужас: он узнал того, другого.

— RIP![20] — молвил месье Венс. — Надеюсь, на этот раз он в самом деле мертв!..

Глава XXV

Слово месье Венсу

Воробейчик был доволен: это чувствовалось по безупречной складке его брюк.

— Вообще-то мне сразу показалось подозрительным исчезновение покрывала, к тому же вся эта фантастика с похищением… Но, разумеется, тогда еще я был далек от мысли заподозрить Жернико.

Он налил себе в стакан с виски воды из сифона, закурил сигарету и продолжал:

— До сих пор не могу понять, как это меня раньше не насторожило такое несусветное нагромождение всего и это картинное представление… Ну а потом нашли тело — во всяком случае, то, что мы сочли его телом, — и я не сразу догадался тщательно исследовать обе татуировки…

— Но всетаки они заставили вас телеграфировать капитану Лесли?

— Да. Я попросил его проверить, не было ли среди его экипажа во время последнего плавания матроса, грудь которого украшали татуировки наподобие тех, что обнаружили на груди Жернико. Вы помните, он ответил мне, что моряк, приметы которого были схожи с переданными мной, на судно не вернулся; звали его Рафаэль Эрманс, и прошлое его было весьма сомнительно… Тогда-то я и уверовал в свою правоту.

— Но как вам пришла мысль, что тело, выловленное в канале, могло оказаться не телом Жернико?

— Из-за обычной фразы, сказанной самим Жернико в день возвращения и переданной мне затем нашим другом Сантером… А фраза такая: «Был на борту „Аквитании“ один матрос, слывший мастером в искусстве татуировки, к нему-то я и обратился». Следовательно, татуировки должны были быть недавними, по крайней мере, одна из них… А специалист, которому я поручил исследовать татуировки на выловленном трупе, заявил, что они сделаны лет шесть-семь назад. Зато рана на запястье, та самая рана, которой не было у Жернико, когда он вернулся, оказалась совсем свежей. Я велел сделать анализ крови утопленника. Кровь группы «О», пациент здоров. Как ни странно, но именно эта деталь, которая должна была бы окончательно убедить меня, что передо мной — труп Жернико, напротив, насторожила меня. В самом деле, откуда эта свежая и неглубокая рана? Ей нельзя было найти объяснения, если Жернико покинул дом Сантера мертвым. Нельзя было объяснить ее и в том случае, если он покинул его умирающим. Можно было предположить, что ее нанес ему похититель. Но зачем?.. Она походила на быстро зарубцевавшийся надрез, который человек сделал, решив, например, перерезать себе вены или, что ближе к истине, добыть какое-то количество собственной крови. Я не понимал также, зачем понадобилось убийце Жернико выставлять себя на всеобщее обозрение, демонстрируя темные очки и рыжую бороду. А эти свистки, которые слышали Сантер и вы, мадам, чертовски напоминавшие какие-то сигналы? Ну и, наконец, почти полная невозможность похитить умирающего, унести его на плечах… Вспомните, ведь лифт в тот день не работал.

Осушив свой стакан, месье Венс продолжал:

— И зачем эта татуировка: Фрида на всю жизнь? Такой человек, как Жернико, не станет клясться в вечной любви никаким Фридам, в особенности если он женат на женщине, которую любит и встреча с которой в конечном счете погубит его. С другой стороны, спрятанные сокровища — это чересчур уж старый трюк, вот я и пытался найти иное объяснение татуировкам, тем более что судебно-медицинский эксперт вовсе не был убежден, что голова выловленного трупа была изуродована винтом буксира… Это мог сделать убийца перед тем, как бросить труп в воду. На основании этих и кое-каких других данных я стал рассматривать дело в ином свете и даже могу дать вам сегодня все возможные разъяснения относительно поведения убийцы в тот или иной момент…

Прежде чем продолжить, инспектор закурил новую сигарету.

— Кто из всех вас имел возможность убить Намота? Жернико, так как он находился на корабле вместе с ним. Думается, смертоносный замысел родился у него еще в тот день, когда он встретил вас, мадам, на Бермудских островах. Уже тогда он решил изобразить из себя мертвеца и использовать вас, чтобы добиться своей цели… О, мне кажется, он любил вас, если, конечно, такое существо вообще способно любить! Да, если вдуматься хорошенько, он наверняка вас любил — его поведение в последний день яснее ясного доказывает это, — но поначалу он видел в вас только средство, при помощи которого хотел осуществить свои замыслы, присвоить состояние своих друзей… Он рассчитывал — вы сами мне об этом сказали, — что вы станете наследницей, будучи его вдовой и обладая такими же точно правами, как жертвы, чьим богатством он хотел завладеть. Через какое-то время он тем или иным способом выманил бы вас за границу. И уж тогда держал бы вас в своих когтях, и вас, и миллионы, принадлежавшие его друзьям… Но судьба распорядилась иначе, вы встретились с ним после того, как он убил Сантера, он потерял голову и решил идти ва-банк…

— Мне хотелось бы услышать, что вы думаете о его возвращении, — сказал Перлонжур.

— Сейчас дойдем и до этого. Итак, стало быть, на борту «Аквитании» находился матрос, набивший руку в искусстве татуировки и сам носивший на груди украшения, которые показывал вам Жернико. Жернико завел дружбу с Эрмансом, наверняка пообещав ему часть богатства, которым рассчитывал завладеть, и без особого труда сделал его своим сообщником. Он до мельчайших подробностей продумал свой план, уже тогда решив убить и сообщника, чтобы заставить таким образом поверить в собственную смерть. Поэтому он сделал себе такую же точно татуировку, как у Эрманса, и явился к Сантеру, не сомневаясь в своем успехе. В тот вечер он собирался привести в исполнение задуманное, это была серьезная партия. Он предусмотрел все ходы, нужные эффекты. Все меры — вплоть до выключения телефона Сантера — были приняты. Эрманс поселился в одном из номеров гостиницы «У двух церквей» и там, укрывшись от посторонних глаз, надел очки с темными стеклами и приспособил накладную бороду, чтобы полностью соответствовать приметам, о которых Жернико поведал Сантеру. Эрманс должен был дожидаться, пока его сообщник сам откроет окно напротив и встанет в его проеме. Затем он должен был выстрелить в него, позаботившись сначала, чтобы его увидели. Стрелять он, конечно, должен был холостыми патронами, а затем ему следовало скрыться… Что же касается Жернико, то ему надлежало заронить страх в душу Сантера, подготовив в каком-то смысле к собственной гибели… Но тут возникло непредвиденное обстоятельство — разразилась гроза.

Месье Венс умолк, и Асунсьон, наклонившись к нему, спросила:

— Немного виски?

— Спасибо, с удовольствием! Ах, сколько хлопот доставила мне эта гроза! Я не понимал. Не мог понять по той простой причине, что, несмотря на всю свою ложь, Жернико был искренен, когда утверждал, что больше всего на свете боится грозы… У этого демона зла была слабость: молнии, раскаты грома лишали его сил… Так вот, Жернико рухнул в кресло, не имея возможности привести в исполнение свой план, пока не кончится гроза. Тогда его сообщник, потеряв терпение, свистит, как было условлено, чтобы привлечь его внимание. Жернико, пытаясь преодолеть слабость, выкладывает свою историю, показывает татуировки, благодаря которым надеется оправдать свое похищение… Между тем Эрманс свистит во второй раз, и, так как гроза наконец стихает, Жернико идет к окну, распахивает его и встает на самом виду. Эрманс стреляет. Жернико падает, прижав руки к груди. Причем в одной руке он держит пузырь, наполненный кровью, принадлежащей Эрмансу, который, поддавшись на какую-то хитрую уловку, согласился дать ее ему незадолго до этого, порезав себе запястье. Жернико сжимает пузырь, он лопается. Льется кровь. Разве могли вы тогда заподозрить хоть что-нибудь? Он просит отнести его на кровать, но не хочет отнимать рук от раны… по той простой причине, что никакой раны нет. Затем с поразительной ловкостью — при вашем невольном пособничестве, мадам, — он удаляет своего друга Сантера. Получив от вас ответ на свой вопрос и удостоверившись, что вы с ним остались одни, он требует спиртного. Почему именно спиртного? Да потому, что вам пришлось бы пойти в таком случае в гостиную и на минутку отлучиться из спальни. Как только вы поворачиваетесь к нему спиной, он соскакивает с постели и прячется за дверью, ведущей из спальни в гостиную. Когда же вы возвращаетесь в спальню, он набрасывается на вас сзади, и вот вы уже не можете пошевелиться. И наконец, последняя предосторожность: он уносит покрывало, чтобы подумали, будто похититель завернул в него тело… Итак, дело сделано. В ту же ночь или на другой день доходит очередь и до его сообщника Эрманса. Он убивает его выстрелом в грудь и уродует до неузнаваемости лицо, а потом бросает труп в канал. Теперь он спокоен: кто может додуматься, что он жив? И он продолжает свое страшное дело. Убивает Грибба, — каким образом, я уже объяснял вам в самый день убийства. Стараясь обезопасить себя, он переусердствовал и совершил ошибку, проникнув к Сантеру и сунув в багаж Намота так называемое обвинение против некоего Джона Смита. Он не сам писал это письмо — потом у меня был случай сравнить его почерк, — наверняка поручив написать его какому-нибудь мастеру по фальшивкам, и это, безусловно, пошло бы ему на пользу, если бы я уже не осмотрел вещи Намота в ночь после убийства Жернико. Когда Тиньоль приземлился на аэродроме Э…, убийца поспешил туда и стал подстерегать его, как подстерегал после возвращения Грибба. Ждал удобного случая. И случай этот не замедлил представиться, когда авиатор сбежал с летного поля. Оказавшись раньше его у запасного выхода, Жернико заманивает его в машину, едет в сторону деревни С…, изображает поломку, чтобы заставить Тиньоля выйти из автомобиля, убивает его двумя выстрелами и бросает тело в канаву. Уверенный в своей безнаказанности, он проявляет неслыханную дерзость. Верх рисовки преступного маньяка: он предупреждает Сантера, что настал его черед. А Сантер, вместо того чтобы позвать меня, решает один на один бороться с убийцей, и вполне возможно, что ему в конечном счете удалось бы одержать верх, если бы не лицо убийцы. Увидев его, он был так поражен, что не сумел выстрелить первым… Затем Жернико убегает и тут как раз встречает вас, мадам. Он теряет голову…

Месье Венс улыбнулся одними глазами.

— Мне кажется, месье Перлонжур первым готов подтвердить, что тут действительно можно по меньшей мере потерять голову. Эта неожиданная встреча разрушила план убийцы. Он решает принять срочные меры, тащит вас в свое гнусное жилище и связывает по рукам и ногам. Что делать? Он догадывается, что полиция не замедлит воспользоваться ошибкой, которую он допустил, сев в такси, стоявшее рядом с вашим домом. Он мог бы бежать, бежать немедленно и все равно остался бы в выигрыше… хотя бы частично, так как состояние, которого он добивался, поделили бы на четыре части, а не на девять, и у него оставалась бы надежда выманить вас когда-нибудь за границу. Но тут вступает в силу психологический фактор. Жернико знает, что вы его больше не любите, мало того, ненавидите и что его друг Перлонжур заменил его в вашем сердце. К его ненависти примешивается дикая ревность. Он хочет «заполучить шкуру» своего бывшего друга, как «заполучил шкуру» всех остальных. Перлонжур, со своей стороны, тоже ищет убийцу. Как магнит притягивает железо, так вы притягивали друг друга. Однако успех этого дела — если можно так выразиться — зависел от быстроты, с какой оно велось…

Воробейчик погасил сигарету.

— Месье Перлонжур, он держал вас в своих руках. Безоружный, что вы могли против него? Ничего, не так ли? И тут случилось своего рода чудо… Разразилась гроза… Преступник на какое-то время выбыл из игры, что позволило мне добраться до квартиры Сантера и прийти к вам на помощь…

Наступило молчание.

— Подумать только, мадам, — смиренно заговорил детектив, — я дошел до того, что подозревал вас! В самом деле, я видел интерес, который вы могли извлечь, будучи женой Жернико, не думая о том, какой интерес представляло для него быть вашим мужем… Пропащая душа, вот что он такое… Подумайте о его дьявольской смелости! Он говорил Сантеру: «Ты приговорен, ты тоже осужден», зная, что тот погибнет от его руки… Я никак не мог решиться представить себе это… Такая гнусность!.. Видно, мне в самом деле многое еще предстоит узнать о жизни и о тех, для кого отнимать ее у ближних становится ремеслом!

Он встал.

— Извините, я должен покинуть вас… Уже поздно, очень поздно… Желаю вам безоблачного счастья.

Морис Периссе

Свидание у карусели

Maurice Périsset

Périls en la demeure

Заслонившись ладонью от слепящих лучей закатного солнца, Бертран Абади молча наблюдал за ястребом, парившим в неподвижном небе.

— Облака порозовели, — радуясь неизвестно чему, наконец сообщил он. — Завтра подует мистраль.[21]

Венсан Лардье сдвинул в кучу бумаги на столе и вышел из душного фанерного домика на террасу.

— Мистраль — не так уж скверно. Жара спадет. Лично я еле выдерживаю +35° в тени.

— В таком случае нечего было выбирать профессию инженера-строителя! Сидел бы сейчас чиновником в уютном кабинетике с кондиционером, никаких тебе неудобств! Кстати, заранее огорчу — жара продержится по крайней мере до конца августа. Выпьешь что-нибудь?

— Вот он где у меня, твой Лазурный берег, понял? — Венсан сделал многозначительный жест у подбородка. — Надоело! Разве такое небо способно разразиться дождем?!

— Стройке это не во вред! С таким опозданием, как у нас, дождь обернулся бы катастрофой. Так выпьешь или нет?

Бертран вынес на террасу стаканы, лед, виски, бутылку газировки и разместил все это на уродливом столике из белого пластика с металлической окантовкой.

— Плесни мне воды. Я, кажется, сейчас отдам богу душу!

Прямо за домиком, предоставленным в их полное распоряжение на время строительства в долине Верно, начиналось бескрайнее поле. Земля уходила легким уклоном к горизонту и там терялась в буйной зелени. Сначала виноградники, фруктовые сады, потом едва различимая из-за оград дорога, и уже за ней ощетинившееся стрелами кранов поле упиралось в берега Верно — тихого и безобидного большую часть года ручейка, который весной и осенью после ливней превращался в разъяренный поток, выходя из берегов и опустошая плодородные земли. Строителям предстояло расширить и основательно укрепить берега мощными цементными блоками, отлитыми прямо на месте, а по ним навести через реку мост под будущее шоссе.

Развалясь в креслах из такого же белого пластика и пристроив босые ноги на балюстраду, увитую пыльным диким виноградом, оба медленно потягивали питье. Венсан провел запотевшим стаканом по лбу.

— Ну и пекло! Никогда не думал, что в Йере летом все сохнет на корню! А ты еще уверял, что после пяти вечера нас будет освежать морской бриз! Хотел бы я знать, как нам удастся выдержать темп работ по графику.

— Не надоело думать о делах? Давай лучше махнем пообедать в какой-нибудь ресторанчик у моря. В июле здесь всюду гулянье, а я обожаю ходить на танцплощадки.

— С запахом жареной картошки, пережженного сахара и пыли. Нет уж, уволь! Обед на берегу моря… Три человека на квадратный метр по всей длине восемнадцатикилометрового пляжа. Ресторан наверняка придется брать штурмом!

— Только не рассказывай мне, что ты предпочитаешь остаться здесь и трескать замороженные продукты!

— Отстань!

— Дальнейшее известно: я гуляю один, а потом нахожу тебя спящим перед включенным телевизором, хотя все передачи давно уже закончились.

Как всегда, Бертран был прав, но это не могло повлиять на решение Венсана остаться в одиночестве, чтобы без стеснения слоняться полуголым по дому, допоздна сидеть на террасе и вдоволь глазеть в телевизор. То есть вести растительный образ жизни, единственно подходящий его натуре отшельника и совершенно неприемлемый для его компаньона. Пусть Бертран уходит и оставит его одного в этом унылом домишке. Все это суета сует!

— Чур, я первый принимаю душ, — сказал Бертран. — Ты — после меня. Потом оденешься, и пойдем прошвырнемся. Месье изволит?

— Не изволит.

— Не смешно!

Подвижность Бертрана, неиссякаемый мальчишеский азарт, внезапные перепады настроения всегда удивляли более зрелого и сдержанного Венсана. Он покачал головой и поставил свой стакан на столик.

— Я составлю тебе компанию… — он запнулся, — …как-нибудь в другой раз.

— А сегодня?

— Нет.

— Так и быть, пойду один! Но позволю себе заметить: месье не прав!

Лицо Бертрана, двадцатисемилетнего атлета, было усыпано веснушками, что отнюдь не портило его. Спадающие на лоб пшеничные пряди волос, темно-синие глаза, крепкие, ровные зубы, четкий рисунок губ. Бертран не зря выбрал профессию, позволяющую большую часть времени проводить на вольном воздухе и не задаваться дурацкими вопросами о смысле жизни. Как ртуть, вечно в движении, он любил встречаться и разговаривать с людьми, бегал за девушками, но не привязывался ни к одной, считая, что лучший вид благополучия — это свобода. Еще три месяца назад он даже не подозревал о существовании Венсана. Тот приехал с Севера и поступил на стройку прошлой весной. Поначалу их сблизила работа, а потом взаимная симпатия. Приятельские отношения быстро перешли в дружбу. Бертран был примерно одного возраста с Венсаном, но смотрелся на его фоне совсем мальчишкой. Сдержанность и скрытность Венсана он воспринимал как причуды старшего брата и ничуть не смущался этим. Просто Венсан был не столь общителен, и все. Внешне они тоже были разные. Венсан — невысокого роста, с правильным, но не очень приметным лицом, смуглый и темноволосый. Впрочем, о внешности своей он нисколько не заботился.

— Ты окончательно решил, что не пойдешь?

Белые брюки в обтяжку и полосатая тенниска подчеркивали выпуклость мускулов, отличный загар и синеву глаз Бертрана.

— Да! Счастливо повеселиться.

— Смотри не пожалей!

— Сгинь!

На двоих им была выделена одна машина — дешевая «меари» с желтым пластмассовым кузовом, служившая не столько для поездок по делам — для этого стройуправление выделяло отдельный транспорт, — сколько для вечерних прогулок, а точнее, ночных вылазок Бертрана.

— Куда направляешься? — из вежливости спросил Венсан.

— Думаю, сегодня танцульки везде. Например, в Кро. Если там не подвернется симпатичная девушка, рвану еще куда-нибудь. Или вернусь спать.

— Может, перекусишь на дорогу?

Но Бертран уже был на ходу и вопроса не расслышал.

«Меари» умчалась, и за окном сразу же воцарилась тишина, прерываемая лишь короткими порывами ветра. Откуда-то издалека донеслись глухие раскаты грома.

— А Бертран уверял, что завтра подует мистраль!

Улицы Кро пестрели разноцветными фонариками. Подхваченная ветром музыка выплеснулась из узких улочек прямо в лицо Бертрану еще до того, как он припарковал машину. Все, даже случайные стоянки были забиты, и ему пришлось прошагать сотню метров, прежде чем он попал на освещенную площадь — к лоткам с вафлями и яблоками, облитыми немного жутковатой, ярко-красной карамелью, к тирам и каруселям, весело вертевшимся под звуки модных песенок. «Если вы потерялись, встречайтесь у карусели», — время от времени повторял громкоговоритель.

Оттертый к стене подростками, давившимися за сахарной ватой и хлопушками, он протиснулся ближе к церкви, на край площади, где на эстраде, увешанной гирляндами из листьев вперемешку с цветными бумажками, неистовствовали пятеро музыкантов в блестящих желтых рубахах с воланами. Разочарование Бертрана могло сравниться только с его удивлением. Он рассчитывал попасть на деревенское гулянье с трогательной музыкой былых времен и чинной публикой, а узрел весьма унылую картину: муровая, выдохшаяся рок-группа, вовсю орущие динамики, безрадостная толкотня, невыразительные лица. «Вот, значит, как теперь веселятся в деревнях Прованса? Прав был Венсан, оставшись у телевизора. Небось преспокойно смотрит интересный фильм!»

Не обращая внимания на толпу и на пристальные любопытные взгляды девушек, Бертран пробрался к краю площади и уже собирался углубиться в аллею между домами, как неожиданно наткнулся на карусель, встречаться у которой рекомендовал громкоговоритель. Допотопная карусель для маленьких, с деревянными лошадками, так восхищавшими его в детстве. Словно завороженный, он замер на месте, когда зазвучала знакомая старенькая мелодия. Играл музыкальный автомат, установленный в центре аттракциона. Незатейливый мотив перенес Бертрана лет на двадцать назад, и он с умилением глядел на деревянный круг с дырками — сердце музыкального автомата. Такие карусели больше не строят, и место ей было скорее в музее, чем на сельской площади. Но вся прелесть заключалась как раз в ее старомодности. Крашеные деревянные лошадки, гривы из настоящих конских волос, сбруи в золотых заклепках. Бертран искренне удивился, что людей на карусели почти не было. Лишь несколько неулыбчивых мальчишек важно восседали на сновавших вверх-вниз лошадках. Ему на миг почудилось, что карусель выпала из времени и крутится во сне, наперекор реальности. Волна нахлынувших воспоминаний детства заслонила все, кроме этой карусели, не пропуская никаких звуков, кроме этой щемящей сердце музыки.

Видения моментально исчезли, как только он заметил ее. На белой лошади, держась руками за гриву, амазонкой сидела девушка лет двадцати пяти. В длинном бледно-голубом платье. Из-под свободной, распушившейся от ветерка юбки выглядывали босые ноги. Выражение лица у девушки было таким строгим, что Бертран испытал даже неловкость. Красивая? Не просто красивая — необычная! Изящный овал лица, тонкие, будто выписанные искусным художником черты, золотистые каштановые волосы, ниспадавшие длинными прядями на плечи. Глубоко посаженные и словно ничего не видящие, как у слепого, глаза. Наваждение не проходило и в то же время все казалось естественным: непохожая на других, будто неземная, девушка, сидевшая на детской карусели, как бы явилась из прошлого века и застыла, неподвижная, словно скульптурное украшение, вырезанное из дерева специально для карусели.

Почти незаметно лошади замедлили бег и остановились. Снедаемый любопытством, Бертран ждал, когда девушка сойдет, но та продолжала неподвижно сидеть и смотреть на юркого молодого контролера, который, переходя от всадника к всаднику, собирал пластмассовые жетоны — плату за один круг. Когда он приблизился к девушке, она покачала головой, и контролер отправился к кассе, а вернувшись, протянул ей новый жетон. Девушка взяла жетон, засмеялась, откинув голову назад, и дала контролеру другой жетон. При виде этой явной непринужденности в отношениях между девушкой и типом с карусели Бертран внезапно испытал прилив ревности. Теперь они смеялись вместе, и смех этот был немного детским и нарочито заговорщицким. Чем больше Бертран смотрел на молодую, красивую пару, тем больше крепло в нем первое впечатление: все это происходило не в настоящем времени.

Карусель снова завертелась. Застыв на месте, Бертран съедал незнакомку глазами, как только она проплывала мимо все такая же неподвижная и величественная. Его охватило неодолимое желание приблизиться и дотронуться до девушки, вдруг ворвавшейся в его жизнь. Будто раньше была пустота, а теперь впереди — светлое завтра. Законченный прагматик, человек без комплексов, Бертран вдруг осознал, что иррациональные события ему не подвластны. Но и оставаться их простым наблюдателем он не желал.

Закончился очередной круг. Девушка вернула контролеру жетон, и все повторилось сначала. Они даже словом не обменялись, но их счастливые улыбки были красноречивее всяких слов. Сколько так он простоял, любуясь странным созданием? Девушка, похоже, не интересовалась ничем другим, кроме деревянных размалеванных коней, вращавшихся в слабом свете фонарей под монотонную мелодию, издаваемую дырявым кругом музыкального автомата. Когда запас жетонов у девушки иссяк, она бросила умоляющий взгляд в сторону контролера, но тот решительно покачал головой, не переставая посылать ей улыбки. В них сквозила такая нежность, что Бертран почувствовал себя уязвленным. Решая, что делать, — то ли предложить девушке новый круг, то ли помочь ей сойти — он ощутил на себе пристальный взгляд контролера и, обернувшись, поразился: во взгляде горели недоумение, страх и враждебность одновременно. Но он уже решил действовать, протягивая девушке руку с таким естественным видом, будто встретил давнюю знакомую, не переставал сам себе удивляться: кто-то овладел его волей, заставляя поступать безрассудно.

Несколько мгновений девушка безучастно смотрела на протянутую руку, и от взгляда ее синих, неподвижных и вопрошающих глаз у него внезапно застрял ком в горле. Но девушка наконец улыбнулась, и Бертран облегченно вздохнул. Он улыбнулся ей в ответ, продолжая восхищаться легкостью и неповторимой грацией ее движений — ну прямо барышня из прошлого века и в то же время естественная и простая, как сегодняшние девушки. Приблизившись, он с ходу предложил: «Потанцуем?»

Боги услышали его. Оркестр, словно по заказу, решив сделать передышку в нескончаемом грохоте ритмов, перешел на слоу — единственный танец, в котором Бертран не рисковал выглядеть неуклюжим. Девушка кивнула в знак согласия, и он неуверенно повел ее, стараясь не прижимать к себе слишком сильно. Глаза его сами закрылись от блаженства, когда щека коснулась волос девушки, пахнущих засохшими цветами. Мягкие, шелковистые пряди, в них хотелось зарыться лицом и потеряться. Губы Бертрана почти ощущали кожу на ее виске, такую нежную, какая бывает только у детей. Девушка явно не была сильна по части дансинга, но точно слушалась партнера и легко улавливала медленный темп танца, кончившегося, к великому сожалению Бертрана, слишком быстро. Не разнимая рук, они еще немного постояли друг против друга.

— Обычно музыканты всегда повторяют, — с надеждой сказал Бертран. И правда, оркестр опять затянул какую-то моднющую мелодию из тех, что летом без конца крутят по радио. В другое время он досадливо поморщился бы, по теперь, в наваждении, думал только о гибком и горячем теле рядом, о свежем и головокружительном аромате духов, об этой новой, неожиданной вспышке чувства, парализовавшего его волю. И это он, тот самый Бертран, легко и беззаботно перебегавший от одной девушки к другой, повторяя, что любовь — это всего лишь придуманная женщинами ловушка для мужчин. Он, поклявшийся никогда не влюбляться, вдруг почувствовал, что теряет голову, что впервые в своей жизни оказался в плену сиюминутного восторженного порыва. Еще четверть часа назад он даже не был знаком с этим волшебным созданием, а теперь его не покидало ощущение, будто эта девушка всегда была частью его мира. Наверное, это и есть любовь с первого взгляда?

Снова грянул рок, идиллия кончилась, и они двинулись прочь от шума. Бертран никак не хотел выпускать руку девушки, а протискиваться в толпе таким образом и не разлучиться стоило больших трудов.

— Хотите выпьем чего-нибудь? — предложил он.

Девушка резко вскинула руки к губам:

— Нет, нет, что вы! — Потом добавила уже мягче: — Мне не хочется пить. — И вдруг стала совсем чужой, словно между ними порвалась какая-то ниточка.

— Мне пора домой.

— Уже? Мы только познакомились и…

Бертран понимал, что, настаивая, он лишь подчеркивает неминуемость их разлуки и углубляет обозначившийся разрыв. Вмиг все стало другим — он увидел перед собой испуганного и затравленного зверька. Что ей сказать такого, что не прозвучало бы фальшиво и плоско? В беспомощном отчаянии он попытался снова взять ее руку, но девушка вырвалась с силой.

— Нет! — произнесла она, переходя почти на крик. — Нет!

Сильный порыв ветра поднял с тротуара облако пыли. Одна гирлянда оборвалась и больно хлестнула Бертрана по лицу. Глухая боль тут же прошла, впрочем, он и не обратил на нее внимания. Воздух содрогнулся от ударов грома, заплясали огни фонарей, с глухим ропотом надвинулся и хлынул дождь, частый и прохладный.

— Пошли! — крикнул Бертран, схватив девушку за руку. Она попыталась сопротивляться, потом поддалась, и они побежали по сразу же размокшей земле. Босые ноги девушки шлепали по грязи, она захныкала, но Бертран делал вид, что не слышит. Он буквально втолкнул ее внутрь своей машины, шумно выдохнул и поднял глаза на спутницу. Она дрожала от холода, обхватив плечи руками, и Бертран набросил ей на плечи свой плащ, всегда лежащий на заднем сиденье. Когда с поразительной для него самого нежностью он застегивал плащ у подбородка девушки, его странно поразил ее взгляд, сначала тяжелый и недружелюбный, а затем пустой, словно взгляд слепого. Гроза бушевала вовсю. Дождь с ужасным треском барабанил по пластмассовой крыше «меари». Бертрану хотелось заговорить, но что можно было сказать, кроме банальностей, да еще при такой гиблой погоде?

Он включил зажигание.

— Я отвезу вас домой?

Он почувствовал, как девушка вся сжалась и дернулась к двери, словно боялась, что он схватит ее. Но, помешкав, она ответила надтреснутым, изменившимся голосом:

— Да, если можно.

— Куда?

— Поезжайте прямо по шоссе на Йер. А там я покажу.

Убив уйму времени на то, чтобы выбраться из муравейника разбегавшихся с праздника машин, Бертран в конце концов попал на шоссе. Вскоре они миновали Верно и домик, где Венсан, судя по мерцанию огня в глубине комнаты, должно быть, продолжал смотреть телевизор.

— Здесь налево, — сказала девушка. Рукой она показала на усаженную пальмами в два ряда длинную аллею, в конце которой смутно маячила темная масса большого здания — нечто среднее между замком и фермой — таких в долине было несколько. Едва он собрался свернуть на эту аллею, как раздался умоляющий возглас девушки:

— Нет, нет, я сойду здесь!

— В такой дождь?! И не думайте!

— Выпустите меня здесь!

Она уже открыла дверцу, и Бертран был вынужден остановиться.

— Возьмите хотя бы мой плащ, — предложил он с вызовом, борясь одновременно с раздражением и с огорчением.

Девушка молча накрылась теплым плащом и собралась уже двинуться в глубь аллеи, но он задержал ее:

— Мы увидимся?

Глаз ее он не видел, донесся только хриплый голос:

— Да!

— Завтра вечером? Думаю, что гулянье продлится еще несколько дней. Глядишь, и погода будет получше.

— Завтра вечером, да-да.

— В то же самое время!

— В то же самое время. Я верну вам плащ.

Как ее удержать? Бертран даже не попытался этого сделать, настолько чувствовал себя робким и зажатым. Несколько секунд он смотрел, как девушка бежала по аллее, потом скрылась в темноте. Он не сразу включил мотор. Если бы не стойкий запах сушеных цветов, он спросил бы себя, не пригрезилось ли ему все это.

Гроза быстро закончилась, и на следующее утро яркое летнее солнце снова залило всю округу.

Бертран поднялся рано и, как обычно, делал зарядку на пустыре между домом и маленьким садом, где согнулись и чахли от жары ирисы.

Сам не зная почему, он уклонился от праздных расспросов Венсана, по привычке справившегося о его давешних победах.

— Ну, как девочки? Что-то ты рано явился? Обычно…

Обычно Бертран посмеивался в ответ на неуклюжие шутки друга, пропуская их мимо ушей, тем более что оба знали, какова была доля бравады в этих разговорах. Но в этот раз он поспешно произнес:

— Думаешь, в такую погоду у меня была возможность кого-то подстрелить?

От Венсана не укрылось отсутствие обычной непринужденности в товарище. Он хотел было расспросить понастойчивее, но передумал. Несмотря на внешнюю общительность, Бертран редко исповедовался, и Венсан знал, что приятель должен созреть для этого. Бертран разговорится, когда почувствует в этом потребность, когда не сможет дольше держать свои мысли при себе.

— Что у нас в программе на сегодня? — спросил Венсан.

— Я лично с утра займусь газетами. А после обеда — не знаю. Может быть, пойдем на пляж? Как поет Тренэ: «Деткам скучно в воскресенье!» Воскресенье или праздник 14 июля, не вижу разницы!

И только вечером, когда Бертран сменил джинсы на белые полотняные брюки, а тенниску — на голубую рубашку в полоску — он наряжался так крайне редко, — Венсан решился спросить с самым невинным видом:

— Не боишься новой грозы?

— Грозы?

И тут Бертран выложил все — и про девушку на карусели, и про слоу, и про возвращение под проливным дождем.

— Такой девушки я еще никогда не встречал…

— Скажите на милость! После каждой встречи ты повторяешь одно и то же.

Бертран досадливо отмахнулся:

— Нет, тебе не понять. Она такая, такая…

— Спокойствие! Ты себя стараешься убедить или меня? Короче, у тебя с ней свидание?

— Ага.

— И, конечно, снова великая любовь?

Вместо ответа Бертран пожал плечами:

— Я возьму «меари»? Полагаю, тебе она не понадобится?

— А если бы понадобилась, что бы ты делал?

Но Бертран уже сидел за рулем.

Девушка — он вдруг поймал себя на мысли, что ровным счетом ничего о ней не знает, даже имени — назначила ему свидание в десять вечера, а протикало только девять, и на улице было еще совсем светло. Взбудораженный и рассеянный Бертран просто не знал, как убить этот час. При дневном свете место вчерашнего праздника потеряло всю свою магическую силу. Площадь напоминала забытую после киносъемки декорацию, а стоявшая без дела карусель, с ее неподвижными деревянными лошадками и прочими фигурами, глазевшими в пустоту, была похожа на огромный музейный экспонат. Когда, почти синхронно, вдруг вспыхнули гирлянды, засветились дома, стенды тиров и карусель, когда из десятков динамиков грянула музыка, Бертрана словно ударило током.

Вчера он едва рассмотрел этот антураж, почти не слышал назойливой музыки — все его внимание было поглощено странной девушкой с невидящим взглядом. Сегодня, без девушки, праздничное убранство, вся эта музыка, усиленные во сто крат звуки показались ему просто невыносимыми.

Толкаясь среди снующих взад-вперед людей с губами, облепленными сахаром от вафель и пончиков, среди девушек и парней, которые мерились способностями с хитроумными игральными автоматами или проверяли свою меткость в тире, Бертран отдался на волю толпы и без конца поглядывал на часы.

В сущности, этот людской муравейник не имел для него никакого значения, вечер мог начаться только тогда, когда снова появится та девушка.

Но время еще не подошло, и Бертран обнаружил, что люди внимательно рассматривают его, переглядываются и, судя по всему, обмениваются мнениями на его счет. Он не сразу догадался, что рабочие со стройки поздоровались с ним, а он даже не заметил. Вернее, изобразил рукой в ответ что-то неопределенное, сознавая всю нелепость своего жеста и своего присутствия здесь на сельском празднике. Рабочие небось терялись в догадках — что это здесь делает в одиночестве праздношатающийся и отрешенный инженер.

В десять часов Бертран вдруг вспомнил, что даже не уточнил у незнакомки места встречи, и обвел застывшим взглядом все прибывающую толпу. А что, если он не найдет девушку в этой толпе, куда больше вчерашней. Без девушки карусель с деревянными лошадками и знакомой музыкой, казалось, вертелась напрасно, хотя детей на этот раз тоже было гораздо больше. Они крепко держались руками за вожжи из красной кожи или за гриву и катили с торжественным видом, немного скованные под внимательными взорами родителей, одобрительно кивавших при каждом их появлении. Бертран следил за нескончаемым круженьем деревянных коней и методическими движениями колеса в музыкальном автомате, пока не запестрело в глазах. Контролер, хотя и был поглощен сбором пластмассовых жетонов, оторвался на секунду и искоса бросил на него удивленный и тревожный взгляд. Бертрану хотелось подойти к нему и заговорить, но о чем? Накануне тот, похоже, разозлился, увидев, что девушка уезжает с ним.

Бертран терпеливо выжидал, прежде чем взглянуть на часы и вернуться к танцплощадке. Одиннадцать часов! Глядя на дергающиеся поврозь пары, он напрасно ждал слоу, как будто это могло как по волшебству вернуть ему вчерашнюю партнершу. Жара стала липкой, шум несносным, воздух пропитался пылью. Бертрану захотелось сразу и пить и есть, так как он, в сущности, не пообедал днем. Его лихорадило, и он уже не чувствовал себя способным внять голосу разума. К полуночи, отчаявшийся и злой, он решил, что ждать больше не будет. Если рассуждать логически, девушка и не должна была появиться. Но о какой логике может идти речь в безрассудной авантюре, которую он затеял со вчерашнего дня?

Он вернулся к карусели почти опустошенный и, больше не раздумывая, обратился к парню, который пересчитывал желтые пластмассовые жетоны возле кассы. От внимания Бертрана не ускользнуло, что контролер инстинктивно отпрянул, в глазах его вспыхнул панический огонек, нижняя губа нервно дернулась.

— Девушка, на карусели, вчера вечером? Нет, не припоминаю. Вы, должно быть, ошиблись. Эта карусель — для детей, а не для взрослых.

— Ну, ей-богу, не приснилось же мне. Вы ведь сами давали ей жетоны. Вспомните, на ней было длинное бледно-голубое платье…

— Уверяю вас, вы ошибаетесь.

Бертран начал нервничать и сдерживался с большим трудом:

— Я понимаю, что вы не можете помнить всех, кто катается на вашей карусели, но это был исключительный случай! Она прокатилась не меньше десяти раз!

Парень продолжал отрицательно мотать головой, и Бертрана охватило желание двинуть кулаком по этому внезапно побледневшему лицу, чтобы в беспокойных светлых глазах наконец вспыхнул взгляд. Но тут же он осознал всю бессмысленность подобного акта. Как можно требовать невероятного?! Спрыгнув на землю, он большими шагами направился к стоянке своей «меари», окруженной со всех сторон машинами.

Долго пришлось маневрировать и даже расталкивать машины, прежде чем он выбрался из ловушки. Вне себя от бешенства и в то же время с горечью он представил, как будет возвращаться домой.

Несясь по шоссе, он спрашивал себя, уж не сошел ли он с ума? Контролер совершенно явно лгал, но с какой целью, не с тем же, чтобы укрыть кого-то?

У пальмовой аллеи, где накануне сошла незнакомка, Бертран затормозил. Он понимал, что это бесполезно, но что-то изнутри подталкивало его пойти взглянуть на дом за деревьями. Аллея вела к поместью Гренуйер — машинально прочел Бертран на эмалевой табличке у входа — просторному участку с расходящимися от него до самого горизонта виноградниками. В центре — огромный квадратный дом с закрытыми ставнями и четырехскатной высокой крышей. Приземистая ограда вокруг дома служила основанием для высокой железной решетки. Ворота из кованого, но обветшавшего железа были заперты, равно как и небольшая калитка слева, тоже железная. Ни единой полоски света не пробивалось сквозь ставни или из-под дверей.

Бертран двинулся было вдоль ограды, как вдруг оцепенел от страха — две незаметно подкравшиеся с той стороны собаки свирепо залаяли, чуть ли не бросаясь на решетку.

— Молчать! — вполголоса приказал он.

Но от его обращения псы — немецкие овчарки — только еще больше рассвирепели. Бертран услышал, как ставни стукнули о стену, но тем не менее ни одно окно на фасаде не открылось. Может быть, сзади? Однако рассмотреть что-либо было невозможно — стена уходила в глубь двора и тянулась до самого леса, служившего естественным пределом поместья.

Собаки продолжали надрываться, и Бертран решил отступить. Все его попытки не имели никакого смысла. Было совершенно очевидно, что девушка не ждет его у окошка…

Через несколько минут он бросился на свою кровать прямо в одежде. Вопреки ожиданиям он с первыми лучами солнца заснул детским, безмятежным сном.

Весь следующий день солнце жарило что есть силы и стройка напоминала настоящее пекло. У Бертрана не нашлось времени поговорить с Венсаном о чемлибо другом, кроме работы. Как только позволили дела, он вернулся домой, принял душ, оделся как накануне и умчался на «меари».

Весь день перед глазами у него маячило лицо незнакомки. Реалист, противник всяких сантиментов, Бертран перестал вдруг замечать все вокруг, кроме этой преграды, возникшей на его пути. Самым важным для него стало найти неуловимую девушку, которой, как уверял тип с карусели, на самом деле не было! Ему хотелось освободить свою душу от необычного груза. Мысль о каком-либо признании в любви вызывала у Бертрана улыбку. Просто ему хотелось во что бы то ни стало найти девушку именно потому, что она исчезла. Прежде чем обнять ее, прижать к себе ее такое нежное тело, он желал узнать, почему она не пришла на свидание, которое сама назначила, и почему какой-то контролер с карусели поломал все его логические построения. Ведь не грезил же он!

Ничего путного ему не приходило в голову, кроме как снова отправиться в поместье Гренуйер, к той аллее, где он накануне высадил девушку.

Залитый золотом вечернего солнца ярко-красный дом с полуприкрытыми ставнями показался Бертрану более приветливым, чем в ту ночь, хотя и вызывал какое-то смутное беспокойство. Возникшее тогда впечатление заброшенности, пустоты этого дома не подтвердилось — сад был ухожен, дорожки посыпаны гравием, пруд почти весь покрыт кувшинками. Железная калитка была распахнута, а собаки, так нашумевшие тогда, не проявляли никаких признаков жизни. Бертран оставил машину на краю дороги и, оглядевшись, с удивлением заметил, что вокруг, ни на виноградниках, ни во дворе, не было ни души.

Дверь дома, широкая, богатая, из темного дуба, вся в заклепках, была приотворена, и Бертран, остановившись на пороге, тщетно поискал звонок. В глубь дома вел длинный темный коридор, пахнувший старым деревом и воском.

Одна стена коридора была занята полками с книгами в строгих переплетах, а другая имела три двери, разделенные резными столиками, служившими подставками для мраморных статуэток.

Секунду поколебавшись, Бертран постучал и откашлялся, но никто не отозвался. Тогда он, повысив голос, позвал:

— Есть кто-нибудь в доме?

Наверху хлопнула дверь, и несколько секунд он прождал на пороге. Затем неизвестно откуда на нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, возник силуэт. Человек был высокого роста, с матовой, натянутой на выдающихся скулах кожей, по всей видимости, араб. Он глядел на пришельца без всякого удивления и любопытства, словно его появление в Гренуйер было совершенно естественным, даже ожидаемым, что сильно смутило Бертрана. Густая шевелюра, спадавшая на лоб и затылок, придавала молодому арабу вид красавца-дикаря, и в то же время что-то детское, угловатое проглядывало в его жестах и певучем голосе.

— Если вы хотите видеть господина Делакура, — сказал он, — то его нет дома, и мадам Делакур тоже…

— То есть никого?

— Нет. Дома мадам Дансель, мамаша хозяина. Но я не знаю, сможет ли она…

Держа в одной руке корзинку с фруктами, а в другой — батон белого хлеба, он нерешительно смотрел на Бертрана. Сверху донесся надтреснутый, глуховатый и раздраженный голос:

— Лакдар, что там такое?

— Господина хотят видеть.

Бертран поднял голову. С тросточкой в одной руке, держась другой за перила, по лестнице спускалась пожилая дама, смеривая Бертрана весьма нелюбезным взглядом. На ней было мышиного цвета платье с воротником, отделанным белым кружевом. Светло-рыжие, явно крашеные, слишком хорошо уложенные волосы оттеняли морщинистое темноватое лицо с опущенными уголками рта. Хотя Бертран был не способен определить возраст старухи, она показалась ему гораздо старше, чем хотела выглядеть. Семьдесят? Восемьдесят? Косметика, хотя и умело нанесенная, старила женщину.

— Добрый день, мадам, — произнес Бертран, — я позволил себе позвать потому, что не нашел звонка.

— Он спрятан от чужих глаз, — с усмешкой ответила женщина. — Если вы желаете видеть моего сына, то он где-то на своих угодьях и вернется поздно вечером. Вы, наверное, уславливались о встрече по телефону? А моя невестка отправилась в Йер за покупками. Что вам угодно?

Бертран заметил, что она придерживает рукой дверь и не намерена его впускать, но любопытство взяло верх.

— Я разыскиваю девушку, которая здесь живет, и…

Внезапно выпрямившись, надменно вскинув голову и чуть презрительно поджав губы, женщина растерянно-выжидающе, с нарастающей враждебностью смотрела на него. Под тяжелыми веками в глубине ее темных глаз внезапно вспыхнул злой огонек. Жестом попросив прислугу удалиться, она произнесла севшим голосом:

— Вы, должно быть, ошиблись адресом. Здесь нет никакой девушки. У меня есть только двадцатипятилетний внук, но он сейчас на каникулах в Шотландии.

Сознавая всю неловкость и нелепость своего предположения, Бертран, окончательно смущенный, тем не менее спросил:

— Может быть, среди вашей прислуги…

— У нас только одна горничная, и ей далеко за шестьдесят. Она была бы польщена, услышав, что ее приняли за девушку!

— Тем не менее позавчера вечером я высадил здесь девушку. Как раз, где начинается аллея. И к тому же отдал ей свой плащ, потому что лил дождь.

— Повторяю вам, никакой девушки в Гренуйер нет. Даже среди сезонных работниц. Наш управляющий — вдовец, и никто из прислуги на территории имения не живет.

Понимая, что выглядит все более смешным, Бертран с усилием сдерживал нервозность, а пожилая дама продолжала:

— В грозу немудрено было перепутать дом. В долине есть еще пять-шесть похожих на наш, и ко всем ведут аллеи, платановые или пальмовые.

Но Бертран стоял на своем:

— Да нет же, девушка пошла именно по этой аллее. Ночь была не такой уж темной. И гроза ни при чем!

— А я говорю вам, что здесь нет девушки…

Не желая признавать свое поражение, Бертран решил все выложить женщине. Он подробно описал девушку, рассказал, как она поразила его на карусели и как потом он доставил ее под дождем к дому в долине Верно.

В тот момент, когда, совершенно обессилев, он собрался уходить, его поразила и почти испугала внезапная перемена в поведении женщины. Она выпустила дверь и, закрыв лицо руками, плакала, всхлипывая по-детски, отчего ее плечи дергались. Бертран ожидал всего — что его обругают, захлопнут перед носом дверь, но это необъяснимое отчаяние обезоружило его. Не решаясь распрощаться и вообще что-то сказать, он стоял, неподвижный и недоумевающий. Через некоторое время, показавшееся ему вечностью, женщина перестала плакать, вытерла слезы, и взгляд ее испугал Бертрана — жесткий, безжалостный, словно она испытала внезапный прилив острой ненависти.

— Я вас не знаю, — произнесла она наконец отрывисто, глухим голосом, — но с вашей стороны очень дурно являться в дом, чтобы воскрешать самые ужасные воспоминания в моей жизни. Так, значит, вы были знакомы в Алжире с моей внучкой Анжелиной? Вы ведь описали именно ее, не правда ли?

Ничего не понимая, он переспросил:

— Девушка, которую я встретил на празднике в Кро, — ваша внучка?

Женщина перешла почти на крик:

— Да нет же! Вы не могли ее повстречать на днях по той простой причине, что она умерла пятнадцать лет назад! Погибла, вы слышите! Упала с обрыва и разбилась, в Алжире!

— Мадам, а я вам говорю, что это невероятно — она каталась на карусели, и я танцевал с нею…

— Замолчите! Не знаю, в какую игру вы играете, но должна сказать вам, что это слишком жестоко. Помимо того, что я вообще не в силах представить свою внучку на карусели, я повторяю еще раз: Анжелина погибла в Алжире пятнадцать лет тому назад! Когда мы покинули Алжир и приехали во Францию после так называемой независимости, то перевезли и ее тело!

Сильный порыв ветра с треском захлопнул дверь где-то в доме. Из глаз женщины вновь полились слезы, растекаясь блестящими струйками по глубоким морщинам. Повернув заплаканное лицо к Бертрану, женщина с жаром произнесла:

— Вы мне не верите? Так извольте сходить на кладбище в Кро. Аллея В, в глубине, налево, участок 38, там наш фамильный склеп, и в нем покоится наша Анжелина! Есть там и ее изображение на медальоне. Вы поймете, что заблуждаетесь! Я бы отдала все на свете, чтобы моя внученька была жива-здорова! А теперь прощайте!

Не успел Бертран подыскать слова извинения, как дверь перед ним захлопнулась. Оглушенный, он несколько секунд собирался с мыслями, прежде чем направиться к своей «меари». Данные, которые ему сообщила женщина, чтобы не забыть, он старательно записал на бумажке: Аллея В, в глубине, налево, участок 38. Так и не собравшись с мыслями, он завел машину и помчался к кладбищу. Ворота кладбища оказались заперты, а на деревянной табличке он прочел: «Открыто с 8 до 18 часов». Его часы показывали уже восемь вечера!

Ночью Бертран спал скверно, а наутро, ровно в 8 часов, уже стоял у открытых ворот кладбища. Других посетителей не было. Он вытащил из кармана бумажку и перечитал написанное. Склеп из черного мрамора, явно перегруженный бронзовыми цепями и прочими украшениями, поразил его своей помпезностью, роскошью, выставленной напоказ. На кресте золотыми буквами были выгравированы пять имен:

Сиприан Дансель

1885–1950

Каролина Беа, в замужестве Дансель

1875–1935

Женевьева Брет, в замужестве Дансель

1908–1945

Жиль Дансель

1906–1949

Анжелина Дансель 1940–1956

На постаменте у входа в склеп было установлено мраморное изображение раскрытой книги с надписью: «Моей дорогой внучке». И небольшой медальон из эмали. Бертран даже не удивился, увидев на нем портрет девушки, с которой он танцевал два дня назад. Улыбающаяся, милая, такая же загадочная. Он невольно поднес руку ко рту, когда на белой мраморной плите у подножия склепа обнаружил аккуратно сложенный плащ! Свой плащ! От изумления он даже застонал, решив, что сходит с ума. Ошеломленный, Бертран не услышал шуршания кустарника и приближающихся шагов у себя за спиной. Не успел осознать и страшного удара в затылок. Голова его глухо стукнулась о край склепа. Рука, судорожно сжимавшая плащ, несколько мгновений медленно скользила по гладкой поверхности, потом неподвижно застыла.

Венсан ничего не видел перед собой, кроме большого тела, распростертого в луже грязной воды, словно распятого вверх ногами и напоминавшего не то мертвую птицу, не то причудливую толстую ветку. Листья, набившиеся в волосы, образовывали что-то вроде шевелящейся короны.

Когда утром он не обнаружил приятеля — обычно тот уже ждал его с поджаренным к завтраку хлебом, сваренными яичками и нарезанной толстыми ломтиками ветчиной, — то удивился: Бертран был воплощением пунктуальности. Понимающе покачав головой, Венсан подумал, что тот, видимо, под утро вернулся с галантного рандеву. Так случалось не раз. Поэтому он позавтракал один, давая возможность товарищу поспать вволю, и лишь потом решился его разбудить.

Вид пустой комнаты Бертрана и отсутствие машины у дома привели его в полное недоумение. Не в привычках Бертрана было уезжать одному, предоставив Венсану добираться на работу пешком, хотя до стройки всего полкилометра от дома.

На полпути к стройке Венсан заметил «меари» на обочине шоссе; еще большее беспокойство вызвало у него смятение среди рабочих. Уже на взводе, он бросился бегом, предчувствуя недоброе, но не самое худшее: он был готов увидеть рухнувшие пролеты моста, упавший в реку подъемный кран, но только не Бертрана, лежащего по пояс в воде, уткнувшись лицом в ил. Изо всех сил Венсан рванулся к полоске воды, чтобы схватить товарища и перевернуть, но в самый последний момент остановился. Кто-то, взяв его за руку, произнес совсем рядом:

— Бесполезно.

Венсан машинально вырвал руку и спросил сдавленным голосом:

— Полицию предупредили?

Баллан, прораб, которого он только теперь узнал, не успел ответить: к стройке подкатила машина, и из нее вышел человек в штатском.

Комиссар Жардэ — Венсан вспомнил, что их недавно знакомили на открытии выставки местной живописи и что они даже обменялись какими-то банальностями с этим полицейским — любителем искусства. Но тот, казалось, не признал Венсана, направился прямо к трупу, внимательно осмотрел его, но ничего не сказал. С минуту задумчиво поиграв губами, он наконец обернулся к своему помощнику, инспектору Бакконье, и спросил:

— Надеюсь, судебную экспертизу известили? — И сразу добавил, меряя взглядом уровень воды в реке: — Когда, значит, обнаружили труп?

Поникший человек отделился от толпы рабочих.

— Это я его нашел, — сказал он. — Не далее как четверть часа.

— Разве вы не раньше начинаете работать?

— Раньше, это верно, — ответил за рабочего Баллан, — но не здесь, а выше по течению. Здесь работы начнутся со следующей недели. Этим утром, когда мы приступили к работе, «меари» уже стояла на дороге, но никто не придал этому значения. Господина Абади нашли немного погодя, случайно.

— Случайно?

— Вот именно. У нас тут неувязка вышла с подъемным краном. Обычно инженеры приходят на стройку в восемь-полдевятого. Фернан пошел за господином Абади и в аккурат заметил «меари». Он подумал, что инженер спустился искупаться в реке.

— Это при глубине в полметра-то?

— Здесь полно глубоких воронок, а под ними, говорят, подземные ключи. Так вот, Фернан перешел дорогу и…

— Никто ни к чему не прикасался?

— Нет.

Судебный медик подтвердил смерть, но воздержался от каких-либо комментариев. Лишь произнес:

— В таких речках не тонут. Разве что при желании.

— Вскрытие срочное? — спросил Жардэ.

— Да. Рапорт получите в кратчайший срок.

Вслед за комиссаром прибыла дежурная машина полиции и «скорая помощь». Из нее выскочили люди и, вытащив носилки, стали ждать приказаний. Под присмотром немногословного Жардэ полицейские хлопотали, мерили расстояние, обшаривали землю вокруг, внимательно рассматривали выступавшие со дна реки камни.

Рабочие растерянно и смущенно толпились поодаль.

— Что нам-то делать? — спросил Венсан у комиссара.

— Пусть все возвращаются на рабочие места, кроме того, кто обнаружил труп. Нам статисты не нужны для рутинной процедуры осмотра места происшествия. — Про себя Жардэ подумал, что ничего особенного этот осмотр не даст. Это подсказывали ему чутье и навык — какие, спрашивается, следы могут остаться на гладких, как мрамор, валунах, уже с утра раскаленных на солнце? Если, судя по всему, Бертран Абади был убит, то, вероятнее всего, это случилось не здесь, в нескольких шагах от весьма наезженной дороги, где кто угодно мог стать свидетелем убийства. Вынули ли его из «меари» и отнесли на руках к этой узкой полоске воды или же тащили по земле — это будет установлено в результате тщательного осмотра почвы. Но все это существенно не изменит исходных данных к задаче: кто и почему? В лучшем случае, если повезет, на берегу удастся найти какие-нибудь следы. Инспектор Бакконье пришел к такому же заключению. По его указанию люди из следственной бригады с великой предосторожностью заливали землю вокруг трупа жидким гипсом.

Каким-то вторичным зрением Венсан созерцал картину, которую привык видеть только в детективных фильмах. Действительность же разительно отличалась от выдумки: контуры тела, очерченные мелом, порошок для выявления отпечатков пальцев. Все это не вязалось с данным случаем. У него было впечатление, что он присутствует при важном и в то же время нереальном действе, при неблагодарном, малополезном, хотя и необходимом деле. В работу включился фотограф — он словно танцевал вокруг трупа, стараясь отснять его во всех ракурсах.

Через некоторое время Жардэ сделал знак санитарам. Без трупа, на который они набросили одеяло перед погрузкой в машину, пейзаж вокруг ожил и снова стал таким же девственно диким, как прежде. Солнце понемногу раскаляло воздух, и стрекозы, садясь на воду, прочерчивали на поверхности тонкие поблескивающие полоски.

Только Венсан собрался пойти сказать комиссару, что в инсценировке, сделанной убийцей, чего-то недостает, как тот сам подошел к нему:

— Вы сказали, что жили вместе с Бертраном Абади?

— Да.

— В маленьком домике, которые стройуправление обычно предоставляет инженерам?

— Совершенно верно.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вчера, на стройке. Чтобы сразу внести ясность, хочу уточнить, что он ездил на праздник в Кро 13 июля и вернулся на следующий день утром.

— Один?

— Да, один.

— Вы не ездили с ним?

— Нет. Я не люблю большие сборища.

— В последнюю ночь он отлучался?

— Да. Я хочу сказать, что он покинул стройку сразу, как закончился рабочий день. Мне показалось, что он спешил, но мне ничего не сказал. Вчера вечером я пришел поздно и не слышал, как он уходил утром. И вот, пожалуйста, Бертран мертв.

— Значит, вчера вечером он с вами не ужинал?

— Нет.

— А вы уверены, что он вообще возвращался домой?

— Да, потому что, когда я вернулся с работы, машина стояла на своем месте, а утром ее уже не было. И еще деталь — он не стал завтракать.

— Следовательно, он вышел по срочному делу?

— Возможно.

— Это было свойственно ему?

— Совершенно нет. Мы всегда завтракаем… — Венсан запнулся и покраснел, к горлу подкатил комок, — завтракали вместе.

— Он был вашим другом или просто коллегой по работе?

— Другом.

— Легкий характер, радовался жизни, к самоубийству не склонный?..

Венсан недоверчиво взглянул на комиссара, не понимая, куда тот клонит, и ответил с невольным сарказмом:

— В полуметре воды случайно или даже по своей воле утонуть трудно. Разве только ваше имя, как свидетельствует история, не Луи Второй Баварский!

Комиссар внимательно посмотрел на Венсана. История была его страстью. Он не удержался и спросил так же сурово, как и начал расследование:

— А вы не верите в самоубийство Луи Второго?

— Нет. Слишком много людей было заинтересовано в его смерти. Ох уж эти государственные интересы! Его самоубийство всех устраивало!

— Мы возобновим этот разговор позже, а сейчас вернемся к вашему другу. Были ли у него враги?

— Откуда? Вы знаете, мы не вмешивались ни в чью жизнь ни в Йере, ни в Кро. Довольствовались обществом друг друга.

— А интимные связи?

— Мы жили бок о бок. Но Бертран был очень скрытен по части своих сердечных дел и увлечений, впрочем, всегда мимолетных. Встреча на пляже, здрасте — до свидания… Сколь-нибудь продолжительных знакомств у него, насколько мне известно, не было. Это покажется вам странным, но, чтобы возникла душевная привязанность, нужно располагать временем. Мы же, как я вам уже говорил, должны были закончить работы в долине Верно к 15 августа, а из-за дождей в последнюю неделю сильно выбились из графика. Так что за этими хлопотами некогда было думать о чем-то другом.

— Вы закончили, Бакконье? — спросил Жардэ инспектора.

Узкая тропинка вела от ручья к дороге и, проходя мимо «меари», Венсан неожиданно для себя воскликнул:

— Плащ Бертрана!

— Плащ, ну и что?

— У меня совсем выпала из памяти эта история. На празднике в Кро накануне 14 июля Бертран познакомился с девушкой. Она каталась на карусели и показалась ему очень красивой и немного странной. Потом они танцевали. Началась гроза, и он повез девушку домой. На прощанье дал ей свой плащ, а она обещала вернуть его на следующий день, то есть 14 июля, если быть точным. Но 15 июля, то есть вчера, плаща в машине не было.

— Все, что вы рассказываете, очень важно. В котором часу ваш друг пришел домой вечером 14 июля?

— Не помню, я не смотрел на часы. Во всяком случае не поздно, так как я еще не ложился.

— Значит, ваш друг не провел ночь с этой девушкой?

— Нет.

— И в этот вечер она плаща ему не отдавала?

— Я не знаю, когда она ему отдала плащ, но, повторяю, вчера его в машине не было.

— Вам еще что-нибудь известно об этой девушке?

Венсан рассказал комиссару все, что запомнил из скупых откровений Бертрана, особенно о странном, неестественном поведении девушки.

— Он сказал, что она живет где-то в долине Верно?

— По крайней мере, он ее высадил у пальмовой аллеи, ведущей к большому дому.

— В округе всего пять или шесть владений с похожими аллеями. Так что это не составит труда… А более точными сведениями вы не располагаете?

— Нет.

— Убийство, если это подтвердится, могло быть совершено на почве ревности. Банальная история с ревнивым мужем или возлюбленным? Правда, здесь такие случаи редки.

— Потому что обманутые мужья и возлюбленные здесь меньше ревнивы, чем где-либо?

— Нет, просто-напросто нравы меняются, а здесь, на Лазурном берегу, любовным историям не придают большого значения.

Продолжая говорить, комиссар пошарил в карманах плаща и вытащил записку, сложенную вчетверо. Он прочитал вслух: «В четверг вечером, в то же время». Почерк был мелкий, буквы теснились друг к другу, с наклоном то в одну, то в другую сторону. Такой почерк — находка для психиатра или графолога, — подумал Жардэ, но вслух этого высказывать не стал.

— В четверг вечером, — произнес он, — то есть сегодня. Сегодня, но где? Видимо, на празднике в Кро… Вам неизвестно, во сколько у вашего друга было назначено свидание 14 июля?

— В десять часов, кажется.

— Что ж! Сегодня вечером в десять отправимся на праздник в Кро. Но кто поручится, что записка написана той самой девушкой. У меня привычка не пренебрегать ни одной версией, даже если я считаю, что есть всего один шанс из тысячи выйти на что-то конкретное.

— А если это та самая девушка, то как ее узнать?

— Взрослые на детской карусели — это случается не так уж часто… Пойдемте, я хочу осмотреть комнату вашего друга. У вас есть время?

— Мне нужно только забежать на стройку, отдать кой-какие распоряжения…

Вместе с инспектором Бакконье комиссар обошел «меари».

— Можно отвозить, — сказал он. — Пусть криминалисты осмотрят каждый сантиметр.

— А как же инженер?

— У них на стройке есть еще машины.

Венсан промолчал, когда узнал о решении комиссара.

В комнате Бертрана все было как обычно, если не считать разобранной кровати. Именно это удивило Венсана, потому что Бертран был очень аккуратен и никогда не уходил, не убрав постель. Венсан обратил на это внимание комиссара.

— Это может означать, что он очень торопился.

— Насколько мне известно, со стройки за ним никто не приходил. Да и потом меня бы тоже предупредили, что есть срочная работа.

Жардэ отметил про себя, что комната убитого похожа на все другие холостяцкие жилища, какие ему доводилось видеть. Комната, обитатель которой больше времени проводит вне дома, а сюда является лишь ночевать. Будничная и безликая комната с транзистором и стопкой книг на полке. Одежда, развешанная на плечиках за толстой парусиновой занавеской, белье в деревянной тумбочке, письма, которые комиссар быстро пробежал глазами.

— Письма от его дяди, — подсказал Венсан, — парализованный старик, живет в Монпелье, откуда Бертран родом.

Он испытал резкий прилив боли при мысли о том, как старик встретит страшное известие.

Жардэ молча вложил каждое письмо в свой конверт. Если он и ожидал что-нибудь найти в этой комнате, что могло бы получше охарактеризовать ее обитателя, то ему пришлось разочароваться. Он даже не задержался у стоявшей на камине фотографии молоденькой светловолосой девушки с четко очерченным, улыбчивым ртом.

— Сестра Бертрана, — сказал Венсан. — Погибла несколько лет назад в автомобильной аварии, может, помните, автобус в горах, полный детей… — Комиссар кивнул: «Конечно».

Здесь делать было больше нечего, и он сказал Венсану, что заедет за ним вечером, по дороге на праздник в Кро.

— В любом случае вам надо будет зайти завтра в комиссариат на улице Галлиени оставить ваши показания.

Часам к пяти вечера принесли заключение судмедэкспертизы. Смерть инженера наступила в результате разрыва затылочного позвонка от удара тупым орудием. На коже затылка остался кровоподтек. Желудок жертвы был пуст, ни воды в легких, ни алкоголя в крови не обнаружено. Смерть наступила между семью и восемью часами утра.

Озадаченный Жардэ бросил листки на стол. С самого начала в этом деле ничего не было ясно, хотя все было налицо. Он опасался в очередной раз заняться банальным расследованием, которое никуда не приведет. Тревожило больше всего то, что имевшиеся зацепки казались незначительными. Стоило ли направить расследование по линии этой непонятной девушки, как подсказывал Венсан Лардье, или же вся история с ней — выдумка чистой воды, родившаяся в голове фантазера и пижона, который любит похвастаться своими «блестящими победами»? Но при чем-тогда здесь плащ и записка, найденная в кармане?

Ровно в девять вечера Венсан уже ждал комиссара на краю дороги, ведущей в Кро. Хотя это и было против правил, тот рассказал ему о результатах вскрытия.

— Меня грызет одна мысль, — признался Венсан. — Зачем было бросать тело в ручей глубиной в полметра, когда чуть дальше есть глубокие воронки?

— Я думал над этим и не вижу иного ответа: тому, кто хотел избавиться от тела Бертрана, помешали. Его бросили на полдороге — задуманная инсценировка не получилась.

В Кро их ждало разочарование. Праздник закончился, площадь опустела, ярмарочных балаганчиков и карусели не было. Несколько игроков в петанк[22] заканчивали партию. Никакой девушки они не встретили ни в десять вечера, ни позже. В полночь они решили вернуться в Йер.

Растянувшись на диване, заложа руки за голову, Рафаэль — сын комиссара Жардэ, следил по телевизору за перипетиями конкурса «Цифры и буквы». Увидев отца, он поднялся:

— Они ни на что не годятся, эти типы! — сообщил он.

— А ты бы взял да и вызвался поучаствовать…

— Да ну, там говорят, кандидатов маринуют по два-три года, а то и больше. А у меня, ты знаешь, терпение…

Высокий, стройный, с лохматой светлой головой, Рафаэль в 19 лет унаследовал от матери, умершей десять лет назад, тонкие черты лица, а мощную фактуру — от отца, который не стал вторично жениться, чтобы не навязывать мачехи этому ранимому, непокладистому и исключительному, как все считали, мальчику.

Рафаэль был признателен отцу, но ни за что на свете не захотел бы сознаться в этом. Его равномерно развитая благодаря теннису мускулатура излучала спокойную силу. Свою целомудренную привязанность к отцу он тщательно прикрывал панибратским обращением с ним.

— Обедать будем дома? — спросил он. — Я открыл банку кассуле[23] и купил фруктовый кефир. А заодно и бутылочку белого эльзасского. Охлаждается.

— По какому случаю?

— Просто так. Для удовольствия. А потом я намерен смотреть по второй программе фильм Кокто.[24] Идет?

— В котором часу фильм?

— Кажется, без четверти одиннадцать.

— Тогда идет.

— Хочешь, послушаем региональную программу?

У журналистов из Марселя наверняка еще не было времени подготовить репортаж о преступлении в долине Верно. Впрочем, никто к Жардэ за справками по этому поводу пока и не обращался.

— Не стоит, — поморщился он, — чем раньше сядем за стол, тем лучше.

Легкий на контакт, доступный людям, комиссар умел, однако, тщательно ограждать свою личную жизнь от досужего любопытства, объектом которого в маленьком провинциальном городке неизбежно становится одинокий, привлекательный мужчина — ему едва перевалило за сорок, — к тому же необычной профессии. Конечно, ни для кого не было секретом, что живет он в верхней части Йера в старом двухэтажном доме, окруженном со всех сторон, как броней, зарослями широколистного южного кустарника, что есть у него девятнадцатилетний сын, студент юрфака в Ла Гарде — небольшом городке между Йером и Тулоном. Однако никому, даже Бакконье, его ближайшему сотруднику, ничего не было известно о личной жизни комиссара. Вне службы Жардэ словно переставал существовать. Деловые встречи он назначал или у себя в комиссариате на улице Галлиени или в каком-нибудь баре, в городе, но никогда — в своем доме, где жил с сыном с момента приезда в Йер, после смерти жены. Кухня, ванная, кабинет, две комнаты внизу и две комнатушки наверху, заставленные этажерками с книгами по праву, истории, несколькими романами и книгами о путешествиях. Этот домосед предпочитал совершать невероятные путешествия в своем воображении. Работа, увлекавшая и заполнявшая его как и в молодые годы, давала возможность переживать достаточно приключений и сталкиваться с самыми разнообразными людьми. Конечно, в таком тихом городке, как Йер, еще только приближавшемся к пятидесяти тысячам жителей, его деятельность сводилась все больше к расследованиям незначительных краж и дорожных происшествий, к бесконечным разбирательствам со всевозможными мелкими жуликами. Но именно эта будничная, повседневная работа вооружила его умением разбираться в людях, понимать их слабости, несчастья, а иногда — геройство. Эта способность не только не сделала его сухарем, а наоборот, научила подходить к людям философски, быть снисходительным. Человек ясного ума, Жардэ мечтал о непогрешимости правосудия, но разве сам он был безгрешен?

Если с сотрудниками он никогда не говорил о своих домашних делах, то в общении с сыном никогда не касался тем служебных. Поэтому Рафаэль удивился, когда отец вдруг сказал:

— Надо пораньше поужинать, возможно, нам придется кое-куда съездить вдвоем.

— Съездить? Я же тебе сказал, что хочу смотреть передачу!

— Мы вернемся к этому времени, успокойся. Ты вот дома часто по вечерам отсутствуешь, просвети, устраивают ли какие-нибудь гулянья в окрестных городках, помимо 14 и 15 июля.

— Гулянья? Не думаю. Захотелось фейерверк посмотреть? В здешних краях это жалкое зрелище!

— Другое. Я ищу карусель с деревянными лошадками, вроде тех, что существовали лет пятьдесят-шестьдесят назад. С эдакими великолепными конями, музыкальным автоматом и прочее…

— Их давно посдавали старьевщикам, и те распродают коней поштучно! Уж не собрался ли ты покататься на карусели?

— Мне жизнь не надоела, — без улыбки ответил. Жардэ. — Плесника мне чуточку минеральной воды. И каплю вина.

Рафаэль сидел прямо на ковре, поджав ноги, и смотрел на отца. Жардэ с минуту звенел кусочками льда в стакане, а потом вдруг рассказал об убийстве в долине Верно, конечно, в пределах того, что можно будет завтра прочитать в местных газетах. Объяснил он и то, зачем ему понадобилось найти карусель.

— Сомневаюсь, — вздохнул Рафаэль. — Может быть, эту карусель установят где-нибудь на площади в Лонде или Каркеранне, а, может, вообще повезут в Италию или Голландию. Тут не угадаешь! Погоди, а вдруг ее в Луна-парке установили, возле порта, среди других каруселей. Там их штук десять. Ручаюсь, ты об этом не вспомнил, а деревянные твои лошадки, возможно, как раз там.

— Тогда в путь!

— Ишь какой быстрый, я есть хочу!

Они спешно поужинали на веранде, защищенной от ветра и солнца невысокой стеклянной перегородкой. Веранда была вся во вьюнах, росших как попало, потому что у комиссара никогда не находилось ни времени, ни охоты ухаживать за ними.

Охлажденное эльзасское вино оказалось не таким уж прохладным, а кассуле чересчур горячим для летней поры, зато фруктовый кефир был ледяным, и комиссар это оценил.

— Поедем на моей таратайке, — предложил Рафаэль. — Наверняка выиграем время. Предупреждаю, я не намерен пропускать передачу.

— Согласен, — ответил Жардэ, которому так не хотелось делать пируэты на узкой улице, чтобы вывести свою громоздкую машину из гаража.

Несмотря на поздний час, по шоссе тянулась нескончаемая вереница машин, возвращавшихся с пляжа. В Луна-парке народ штурмовал колесо обозрения, «адскую горку» и нестареющие толкающиеся электромобильчики. Рафаэль не без труда нашел место, чтобы поставить свою малышку машину, предварительно побуксовав в грязных лужицах, оставшихся от позапрошлой грозы.

Комиссар сразу окунулся в атмосферу, которую не выносил, — запах картошки, кипящей в масле, сахарной пудры, пыли, грохот балаганной музыки, нескольких оркестров и радио, слившихся воедино и старавшихся перекрыть друг друга. Но здесь было и то, что он любил — толпа, человеческий муравейник, куда он не раз нырял, охотясь за разным жульем, карманниками, хулиганами и просто драчунами, сводившими счеты.

— Пять франков за одну поездку на поезде или один круг на карусели! Не слабо небось заколачивают эти артисты, — сказал Рафаэль.

Шумливые подростки сгрудились у силового аппарата — они охотно разбили бы себе в кровь кулаки, лишь бы заставить стрелку подпрыгнуть повыше.

— На первый взгляд, — осматриваясь, произнес Рафаэль, — твоей карусели здесь нет.

Но карусель была здесь, чуть на отшибе, на противоположной входу стороне, сверкающая всеми гирляндами в такт размеренной музыке, напомнившей комиссару милое, далекое детство. Он подошел вплотную к старой карусели и с удовольствием стал смотреть, как она вертится, как шевелят гривами кони, величественно поднимаясь и опускаясь на медленном ходу.

— Такая карусель, поди, стоит целое состояние, — предположил Рафаэль. — Сомневаюсь, чтобы она приносила доход. На лошадках почти никого нет.

Действительно, несколько оторопелых ребятишек под присмотром родителей, развлекающих своих чад, явно томились на этих чересчур красивых, но слишком медленных деревянных тварях, с завистью посматривая на площадку с электромобильчиками, откуда доносились крики и смех.

Жардэ обошел карусель и увидел, что обслуживают ее всего два человека — пожилой мужчина и проворный парень, собиравший у пассажиров жетоны перед каждым новым кругом. И еще, в будочке по соседству, за стеклянной перегородкой с дыркой, через которую протягивали жетоны, восседала и, судя по всему, дремала женщина неопределенного возраста и неприметной внешности.

— Глянь-ка на тетеньку! — показал Рафаэль. — Похожа на лошадку со своей карусели!

Первоначальным желанием Жардэ было подойти к женщине, но направился он почему-то к мужчине. Показывать удостоверение не было нужды. Тот охотно стал отвечать на вопросы:

— Были ли мы в Кро на днях? Еще бы! Мы собрали там весьма неплохую выручку! Я вам скажу, что как раз в маленьких городках — самый большой спрос на мою карусель! Не то что здесь! За этими нынешними каруселями, все более мудреными, разве угонишься? Подумать только, от ребятишек отбоя нет на том большом колесе, или на той штуке в виде сигары, на них они способны по полчаса крутиться вверх тормашками. Некоторых потом аж выворачивает, жалко смотреть! Если так и дальше пойдет — придется продавать карусель. Причем, заметьте, предлагают кругленькую сумму.

Жардэ хотелось прервать старика, но он знал по опыту, что тактически это было бы неверно — собеседник может, как устрица, захлопнуться в своей ракушке, и тогда из него слова не вытянешь.

Когда старик кончил поносить новомодные карусели, технический прогресс и современную жизнь вообще, комиссар спросил:

— А случается ли взрослым кататься на вашей карусели?

Несколько секунд человек с подозрением смотрел на него, но потом с некоторыми колебаниями произнес:

— Отчего же! Как правило, это родители, которые садятся рядом со своими малышами. Потому как некоторые мальцы по первому разу такой крик поднимают!

— Понятное дело. А, может быть, есть такие взрослые, кто катается для своего собственного удовольствия? Которые, ну, как говорится, хотят вспомнить молодость?

— Бывает. Но не часто. Люди боятся выглядеть смешными.

— В Кро вы не заметили на карусели девушку, которая каталась много кругов подряд?

— Знаете ли, я на клиентов внимания не обращаю. Спросите лучше Жюльена, моего работника, того, что собирает жетоны.

Чтобы заговорить с контролером, Жардэ дождался, пока начнется новый круг. Это был парень лет двадцати пяти — тридцати, с пышной, беспорядочной шевелюрой и уже немного помятым лицом, живым, но неуловимым взглядом. Ему не очень шли узкие джинсы и желтая майка с голубой рекламной надписью. Жюльен явно тянул, медлил с ответами, что сразу насторожило комиссара — парень хочет выиграть время.

— Девушка? Какого примерно возраста?

— Вашего. Очень красивая, но странноватая. Не современная, если вы понимаете, что я хочу сказать. Одетая так, как девушки одевались лет десять-пятнадцать назад. Не в джинсах и не в облегающей майке.

— Не помню. Знаете, если обращать внимание на всех, кто бывает на этой карусели…

Жардэ хотелось расспросить понастойчивее, но он понимал, что это ничего не даст. Парень явно не желал вспоминать, хотя хорошо все помнил.

Без воодушевления комиссар все же спросил:

— На карусели катаются дети, не взрослые. Поэтому, если взрослый делает несколько кругов подряд за один и тот же вечер, это должно запомниться, особенно в поселке. Вы уверены, что не помните этой девушки в голубом платье?

В поведении парня произошла какая-то перемена, и Жардэ пожалел, что полез напролом. В усталых чертах и смышленых глазах контролера он прочитал такую настороженность, что захотелось выругаться. Можно было сколько угодно демонстрировать свою власть, потребовать документы и даже вызвать парня в комиссариат — это ни к чему бы не привело, и Жардэ предпочел вернуться к хозяину карусели, складывавшему жетоны в сильно потрепанную кожаную коробку.

— Я полагаю, вы останетесь в Луна-парке до конца сезона?

— Да, я уплатил вперед за полтора месяца. Надеюсь, туристов в августе будет больше, чем в июле. Сегодня, например, выручка жидковата!

Жардэ не нашел ничего умнее, чем сказать:

— Это позволит вам лечь пораньше спать.

— Обычно в одиннадцать мы опускаем брезент. Карусель — вещь хрупкая, и на ночь приходится всегда надевать на нее чехол. Через несколько минут, если народ не подойдет, мы закроем. В будние дни, впрочем, всегда меньше посетителей.

— Вы живете здесь же?

— Да. Место для наших фургончиков специально выделено на том конце стоянки. В одном — мы с женой, в другом — Жюльен.

— Провал по всем линиям, — сообщил Жардэ сыну, который ожидал его поодаль, покусывая сахарную вату, оставлявшую розовые усы на губах. — Я действовал как жалкий дебютант. Но кое-что требует проверки. Сколько времени осталось до твоей передачи?

Рафаэль взглянул на часы:

— Еще почти сорок пять минут, не дергайся. Если надо подождать, я подожду. Посмотрю в другой раз, в конце концов. Куда поедем?

— Подождем в машине. Чтобы попасть к фургончикам, они должны обязательно пройти мимо нашей машины. Поведение контролера мне не нравится. Я почти уверен, что он знает девушку, катавшуюся на карусели в Кро. Но не хочет мне сказать, кто она. Если это как-нибудь связано с вчерашним убийством, он наверняка отправится кого-то предупредить. Вот мы и посмотрим, куда он пойдет.

Рафаэль недоверчиво взглянул на отца. Изображать Джеймса Бонда он не считал лучшим средством, чтобы распутать запутанные нити. Но в конце концов сыщик — его отец, а не он.

— Пойдем по аллее, но так, чтобы не очень привлекать к себе внимание, — предложил Жардэ, — и постараться не упустить из виду парня с карусели.

— В таком случае, нам лучше разделиться. Где мы встретимся, в случае чего?

— Вон у той штуки, на которой людей сначала трясут, а потом крутят вверх ногами. Не скучно будет глядеть, как они выползают из этой сигары.

Ждать пришлось недолго.

— Карусель накрыли брезентом, — сообщил, задыхаясь, Рафаэль. — И свет погасили. Идем?

Шагая в сильно поредевшей толпе, комиссар без труда засек контролера с карусели, покидавшего Луна-парк вместе со своими хозяевами. Недалеко от машины, где сидели Жардэ и Рафаэль, парень остановился и сел в свою «рено».

— За ним? — спросил Рафаэль.

— За ним.

Движение еще было оживленным, хотя машин заметно поубавилось. Стараясь не обнаружить себя, Рафаэль сел на хвост «рено», водитель которой явно спешил. Они удивились, увидев, что тот выехал на шоссе, ведущее в Ниццу. Но на мосту через Верно «рено» резко подала влево, и Рафаэль вскрикнул от неожиданности:

— Он свернул в Кро!

Пока они разворачивались и меняли направление, ценные минуты были упущены.

— Скорее! — подгонял Жардэ без особенного убеждения. «Рено», помигав фарами на поворотах, где-то далеко впереди исчезла. Рафаэль проехал на всякий случай до Йера и вернулся к Кро, когда стало ясно, что это бесполезно.

— Больше всего огорчает, — вздохнул Жардэ, — что парень, судя по всему, почувствовал слежку. А это скверно, ой как скверно.

— Не понимаю одного, — удивился Рафаэль. — Зачем так рисковать, когда есть телефон?

— Объяснение может быть самым простым — телефонных кабин на пляже мало, телефон в них всегда испорчен, а звонить из кафе не с руки — лишние уши…

Рафаэль застал лишь конец телевизионной передачи. Чтобы утешить себя, он заявил отцу, что никакого интереса она не представляет, так как в области кинотрюков все открытия были сделаны еще в двадцатые годы.

Месье Сенешаль, владелец карусели, просыпался рано каждое утро, даже если накануне огни Луна-парка гасли за полночь или комары долго мешали уснуть. Хотя он разъезжал с каруселью шесть месяцев в году, ему никогда не удавалось как следует поспать в прицепных фургончиках, будь они самые комфортабельные. Он кряхтя слез со своей кушетки и стал подогревать кофе, уронив по нечаянности крышку кофейника. Супруга его при этом даже не шелохнулась, и он хмыкнул. Вот кто умел взять ото сна все! Сенешаль бросил сердитый взгляд на спящую, выпил чашку кофе, совершил некое подобие утреннего туалета и собрался идти к порту купить хлеба, булочек и свою газету. Насколько можно было судить по лучам, пробивавшимся сквозь шторы, солнце уже светило вовсю, и он отметил про себя, что сегодня стоило бы прокатиться с Жюльеном по морю на катере. Сенешаль открыл дверь фургончика и несколько секунд постоял, ослепленный ярким светом. Сойдя на землю, он издал возглас неудовольствия:

— Вот-те на! Он что, спятил? Поставить здесь машину!

«Рено» Жюльена стояла на аллее, загораживая въезд на стоянку, что противоречило всяким правилам. В принципе, на площадках, где селились люди с ярмарки, положено было находиться только фургончикам. Для машин была отведена специальная стоянка. Месье Сенешаль сделал несколько шагов и уже поднял руку, чтобы постучать в дверь к Жюльену, как вдруг невольно вскрикнул:

— Батюшки-светы!

В промежутке между «рено» и фургончиком лицом к земле он увидел распростертое тело. Месье Сенешаля прошиб холодный пот, и на всякий случай он нагнулся: перед ним действительно был труп. Руки вытянуты вдоль тела, голова неестественно подогнута. На виске убитого струйка запекшейся, уже застывшей крови. Пораженный увиденным, месье Сенешаль дотронулся до холодной руки убитого и прошептал:

— Жюльен!

Потом криком позвал жену:

— Жюльена убили! Вставай!

Та появилась в узком дверном проеме, держа в руках свое домашнее платье, совершенно оторопевшая, с всклокоченными волосами, силясь впопыхах развязать тесемки и тщетно пытаясь надеть очки.

— Ты что такое говоришь?

Он не дал ей приблизиться.

— Нет, я не хочу, чтоб ты видела это! Жюльен с пробитым виском лежит вон там! Пойду сообщу в полицию!

— Не оставляй меня одну!

— Но ведь надо сообщить!

— Ты уверен, что он мертвый?

— Он уже совсем застыл! Принеси-ка одеяло!

Месье Сенешаль не мог точно сказать, правильно ли он поступает, накрывая одеялом труп, над которым уже роились мухи. Но в конце концов одеяло не должно было ни помешать расследованию, ни повредить следы. Гораздо важнее было поскорее скрыть труп от возможных любопытных взоров и вызвать полицию. Дальше этого его инициатива не распространялась.

Он засеменил к ближайшей телефонной будке и, обнаружив, что телефон в ней, естественно, испорчен, проворчал:

— Не иначе как вандалы и здесь побывали!

И устремился к кафе, где с удивлением встретили загнанного человека, который срывающимся голосом вызвал полицию. Бросив в трубку несколько несвязных слов, он потрусил назад к неподвижной массе, накрытой одеялом, и стал ждать полицию.

К счастью, было еще довольно рано, а ярмарочный люд имел обыкновение вставать гораздо позже, чем месье Сенешаль.

Удивляло, однако, что его крики никого не разбудили и ничье внимание не привлекли. Правда, на площадке в фургончиках жили лишь владельцы маленьких каруселей. Прочий, «зажиточный» народ, как он их про себя называл, занимал домики чуть поодаль, ближе к пляжу.

Комиссар Жардэ и инспектор Бакконье прибыли на место происшествия вслед за полицейской машиной с мигалкой. На комиссаре был светлый костюм, голубая рубашка с распахнутым воротом, темные очки, так что месье Сенешаль не сразу узнал в нем человека, который накануне расспрашивал, не видел ли он в Кро странную девушку, катавшуюся на карусели несколько кругов подряд.

— А-а, это вы, — произнес он с ненатуральной любезностью. — Вчера, когда вы допрашивали меня, я не знал, что имею дело с полицией. Почему было не сказать мне об этом?

— Это как-нибудь изменило бы ваши ответы?

— Нет.

— Я — комиссар Жардэ, а это — инспектор Бакконье.

Месье Сенешаль быстро изложил суть дела.

— Я накрыл труп одеялом, — сказал он в заключение. — Не знаю, правильно ли я поступил, но вы понимаете, эти мухи… И потом я опасался любопытных. Впрочем, еще ни один человек не подходил!

— Вы все сделали правильно, — успокоил его Жардэ, приподнимая край одеяла.

Он наклонился и покачал головой:

— Бакконье, пусть скорее сделают все необходимое!

И затем, повернувшись к Сенешалю, спросил:

— Мы можем где-нибудь здесь поговорить с глазу на глаз?

— В моем фургончике. Но жена…

— Что жена?

— Она только что узнала ужасную новость и, должно быть, еще пребывает в шоке.

— Я постараюсь вам не докучать. Пойдемте!

Судорожно комкая в руках носовой платок, мадам Сенешаль сидела на табурете, но не плакала. Уже причесанная, она куталась в свой цветастый халат, прижимая воротник к шее, словно ей было зябко, и оцепенело смотрела на стоящую перед ней нетронутую чашку с кофе.

— Подвинься-ка, — сказал ей муж. — Дай сесть комиссару и сделай ему чашку кофе.

— Спасибо, не надо, я уже завтракал.

Жардэ достал из кармана блокнот и ручку.

— Итак, вы обнаружили тело вашего служащего в…

— Двадцать — двадцать пять минут назад. Пока будил жену, пока бегал звонить… Вы быстро приехали… Вначале я заметил «рено», что меня удивило.

— Это почему же?

— Для фургончиков у нас специальная площадка, а для машин — отдельная стоянка, и Жюльен всегда ставил свою машину где положено.

— Когда вы видели своего контролера в последний раз?

— Вчера вечером. Мы вместе накрыли брезентом карусель и отправились к себе, сюда.

— Он пошел спать одновременно с вами?

— Нет. Он сказал, что прогуляется, потому что еще слишком рано. Молодой человек, холостяк…

— Итак, вы остались в своем фургончике. Вы сразу легли спать?

— Почти. По обыкновению я читаю перед сном, но тут не очень-то почитаешь из-за комаров. Бесполезно закупориваться — все равно проникают в помещение… Я же, если заслышу комара, не могу заснуть!

— Вы слышали, как ваш служащий вернулся?

Месье Сенешаль посмотрел на Жардэ с упреком и даже с сочувствием:

— Так ведь он и не возвращался, господин комиссар! Я же вам сказал, что Жюльен всегда ставил свою машину на стоянке!

— И какой вы делаете из этого вывод?

— Что он был убит в другом месте и кто-то привез его сюда на его собственной «рено»!

— Тогда я изменю вопрос: «Вы ничего не слышали?»

— Ничего. Ни стука дверцы, ни шагов. При этом сон у меня, как я говорил, весьма некрепкий.

— Однако его надо было извлечь из машины, протащить…

Несколько секунд висела давящая тишина, оба собеседника сосредоточенно размышляли, мадам Сенешаль пила маленькими глотками свой кофе, по щекам у нее текли слезы, но она их, казалось, не замечала.

— Ваш контролер, — прервал тишину Жардэ, — давно работал у вас?

— Скоро год. И нанял я его как раз в Йере.

— Что вы говорите!

— Знаете, молодые люди, особенно безработные, любят навещать Луна-парк. Даже если у них нет денег покататься на чем-нибудь или выпить кружку пива, музыка, шум отвлекают их от забот. Когда сидишь без работы, стараешься убить время как умеешь. Жюльен заинтересовался моей каруселью, ее устройством. Задавал тысячу вопросов. Моего предыдущего работника забрали в армию, я предложил место Жюльену, и он охотно согласился. Все произошло совершенно естественно.

— Вы были им довольны?

— Абсолютно. О, знаете ли, работа на карусели не из самых тяжелых. Следить за чистотой, за механикой, наводить порядок, собирать жетоны, гонять «зайцев»… Конечно, это не светская жизнь, но Жюльен не чувствовал себя несчастным у нас…

— Расскажите немного о его личной жизни. Это был серьезный парень?

— Что касается работы, пожаловаться не могу. А остальное…

— А остальное?

— Что мне до его личной жизни?

— Он часто отсутствовал по вечерам?

— Не очень. Раз в неделю Луна-парк закрывался, карусели отдыхали. Вот тогда он принаряжался и исчезал. Мне никогда не сообщал, куда идет, а я и не интересовался. Поздно он никогда не возвращался. Не пил, не курил…

— В общем, все добродетели. И несмотря на это он лежит на земле недалеко от нас, с пробитой головой. Вам не кажется, что это противоречит той картине, которую вы мне нарисовали?

— Противоречит?

— Безупречный парень, размеренный образ жизни, и тем не менее его убили.

— А может, это несчастный случай?

— Несчастный случай? Вы хотите сказать, например, что его сбили на дороге? Потом погрузили на его машину, доставили к вашим дверям и бросили на землю? Как минимум, тот, другой водитель, должен был знать, где живет Жюльен.

— Верно, это неправдоподобно.

С улицы донеслись хлопанье автомобильных дверей и возгласы. Комиссар поднялся.

— Если вы не возражаете, мы продолжим этот разговор чуть позже.

Вокруг фургончиков и «рено» уже кипела обычная работа правосудия — криминалисты, санитары, фотографы. Доктор Перле закончил осмотр трупа и процедил:

— Не хилая рука у убийцы — висок просто проломлен.

— Чем?

— Вам известна формулировка — тупым орудием. До вскрытия большего сказать не могу, но причина смерти сомнений не вызывает.

— Меня очень интересует время смерти.

В голосе Жардэ прозвучала особая серьезность. Врач даже поднял голову и посмотрел на комиссара:

— Что, уже есть ниточка?

Но тот не ответил и отстранил врача рукой, чтобы освободить место фотографу, уже начавшему исполнять вокруг убитого свой ритуальный танец.

Санитары выжидали, вытирая пот со лба и отдуваясь, потому что жара, несмотря на ранний час, уже становилась удушливой. Оставшись наедине с Бакконье, Жардэ просто произнес, скорее констатируя очевидное, нежели задавая вопрос:

— Разумеется, орудия убийства вы не нашли?!

— Нет. Положение трупа, следы, оставленные на сухой земле, вернее, в пыли — все заставляет думать, что парень был уже мертв, когда его сюда привезли. Его вынули из машины, должно быть, пронесли немного, а потом тащили по земле метр-два.

— Что означает — один человек вполне мог справиться с этим делом?

— Возможно. Несколько человек его не стали бы тащить по земле. Кстати, и одежда убитого вся перепачкана пылью.

— Вы сняли все показатели?

— Да.

Жардэ кивнул: «Рутина есть рутина», — подумал он. Одно и то же — очерченное мелом положение трупа, безрезультатно обшаренная до сантиметра земля. Он вполголоса приказал:

— Забирайте «рено» и тщательно осмотрите. Пойдем посмотрим жилище.

Дверь фургончика, где жил Жюльен, не была заперта на ключ, и это удивило Жардэ. Прежде чем открыть дверь, он обернул ручку носовым платком и распорядился взять с нее отпечатки. Затем повернулся к стоявшему вблизи Сенешалю:

— Разве ваш служащий не закрывал дверь на время своего отсутствия?

— Конечно, закрывал. При нынешнем-то воровстве!

Войдя внутрь, Жардэ невольно издал возглас удивления.

Все ящики маленького комода были выдвинуты, а их содержимое вывалено на пол. Чехол на матрасе разорван по всей длине, а простыни и одеяла скомканы и брошены в угол. Все что можно в комнате было сдвинуто с места. Комиссар повернулся к Сенешалю, замершему на пороге.

— И вы ничего не слышали? — спросил он скептически. — Это невероятно! Подобная перетряска должна была сопровождаться шумом.

Красный от негодования месье Сенешаль бросил:

— Уж не подозреваете ли вы нас с женой?!

Инспектор Бакконье методично, но ни к чему не прикасаясь, осмотрел валявшиеся на полу предметы: расческа, электробритва, белье, непристойные журналы, несколько книг. К своему полному удивлению, он не нашел ни листка бумаги с записями, ни одного письма.

— Пусть все это внимательно посмотрят, — сказал Жардэ, — как и «рено», лучше даже два раза.

Одно его удивляло. Какой смысл было убийце тащить труп сюда и переворачивать все вверх дном в фургончике. Спрятав труп, он выиграл бы время. Хотя, конечно, откуда убийце знать, что они с сыном пытались накануне следить за Жюльеном, который, сам того не подозревая, ринулся навстречу своей судьбе.

Комиссар предоставил Бакконье заканчивать осмотр и обратился к Сенешалю:

— У меня есть к вам еще несколько вопросов. Что, собственно, представлял собой Жюльен, как его полное имя?

— Жюльен Комбрэ.

— Чем он занимался до того, как стал работать у вас?

— Сидел без работы, я вам говорил.

— Но специальность какая-нибудь у него была?

— По правде говоря, никакой! Нанимался в деревне собирать черешню или клубнику и все такое прочее. Платят хорошо, если не лениться и выполнять норму.

— Но ведь это сезонная, не очень-то надежная работа?

Месье Сенешаль, явно нервничая, ответил упавшим тоном:

— Лучше это, чем ничего! Среди безработных многие охотно согласились бы на сезонную, чем баклуши бить! Само собой, у меня Жюльен получил стабильную работу, и есть все основания считать, что был ею доволен. Выпить ничего не желаете?

Жардэ хотел было сказать «нет», но согласно кивнул, потому что Бакконье бросил на него умоляющий взгляд. Вместе они вернулись к фургончику Сенешаля.

— Пастис?[25] — спросил тот.

Но комиссар уже продолжал расспрашивать:

— На прошлой неделе вы были в Кро, а здесь останетесь до конца августа. Расскажите мне немного о вашем обычном маршруте.

— Вопреки тому, что вы могли бы подумать, мы разъезжаем почти круглый год, в основном на юге. А раз в два года мы отправляемся в Бельгию, Швейцарию или Италию. После Йера поедем в Ниццу, где пробудем до осени, если, конечно, я подыщу нового работника, потому как одному мне уже не справиться. Должен отметить, что куда бы мы ни приезжали, городские власти и праздничные оргкомитеты нас хорошо принимают.

— А вне Йера как себя вел Жюльен Комбрэ?

— Я никогда не обращал внимания. Это был домосед. Осенью, а осенью мы всегда уезжаем из Йера, он чаще отлучался по вечерам, потому что карусель работала только днем.

— Забыл спросить, что вам известно о его происхождении?

— Происхождении? Вы хотите сказать, где он родился и откуда приехал? Из Алжира. Его родители — пьенуары,[26] не знаю, живы они или умерли. Мари, достань-ка мне папку из левого ящика стола!

Мадам Сенешаль, выдававшая свое присутствие лишь кивками головы и короткими всхлипами и тихонько продолжавшая заниматься домашними делами, протянула мужу зеленую папку. Тот раскрыл ее перед комиссаром.

— Вот, здесь бумаги, которые каждый работодатель обязан… Страховка, пенсионный сбор, короче, все, что специально придумано, чтобы морочить людям голову и мешать им нанимать служащих!

Жардэ вытащил свой блокнот, ручку и, перелистав папку, сделал кое-какие пометки. Он быстро прикинул: «Жюльену Комбрэ было, наверное, пятнадцать лет, когда он прибыл во Францию. Его предыдущим местом жительства значилась Тулуза, 1962 год, то есть десять лет назад. Поди узнай, живы ли еще его родители?»

Как бы размышляя вслух, он спросил:

— Жюльен рассказывал вам о своих родителях?

— Я же сказал, что нет. Может быть, всего один раз, поначалу, но я не помню, что именно. Он, знаете ли, не разговорчив был и помимо работы не очень-то с нами общался. По двум причинам: мы — старые и мы — хозяева.

— Что не мешало ему исправно трудиться и быть любезным с нами, — вставила Мари Сенешаль, желая смягчить слишком категоричные, по ее мнению, слова мужа.

Прежде чем вернуться в Йер, комиссар захотел еще раз осмотреть фургон, где жил Жюльен. Полиция уже взяла его на прицеп.

— Вам вернут фургон в ближайшее время, — успокоил он Сенешаля.

На выходе под ноги ему попалась книга карманного формата. Комиссар поднял ее, полистал и с удивлением обнаружил, что это стихи Рембо. Из книги выпали две стандартные фотокарточки. С них глядели два милых, юных девичьих личика.

Жардэ еще раз перечитал оба протокола о вскрытии, подготовленные доктором Перле с разрывом в несколько часов. В них излагалась печальная очевидность фактов, облеченных в слова и формулировки. Стандартные фразы — жалкий ритуал! Бертран Абади и Жюльен Комбрэ были убиты одинаковым способом и, возможно, одним и тем же орудием. В первом случае пробит затылок, в другом — висок. Убийца не бросался на свои жертвы, ему достаточно было нанести всего лишь один удар.

На лбу у Жардэ заблестели капли пота — несмотря на все потуги вентилятора разогнать воздух, в комнате стояла удушливая жара. Когда вошел Бакконье, комиссар раздраженно бросил на стол протоколы вскрытия.

— Пройдемся еще раз, — сказал он. — Экспертиза считает, что смерть Бертрана Абади наступила между семью и восемью часами утра. Это совпадает с показаниями инженера со стройки Венсана Лардье. В желудке ничего не обнаружено, и Лардье тоже подтвердил, что Абади не завтракал. Смерть Жюльена Комбрэ наступила между половиной двенадцатого и полночью. Это означает, что он был убит вскоре после того, как мы с сыном пошли по его следу. На сей раз в крови — сильная доза алкоголя. И более того, мне кажется, хотя полицейскому и не должно «казаться», что обе жертвы были убиты в одном секторе, если не в том же самом месте.

— Но ведь тело одного из них было найдено в реке, а другого — на стоянке возле Луна-парка, в десяти километрах.

— Это наверняка инсценировка, хотя и скверная. В обоих случаях убийца хотел поскорее избавиться от жертвы, причем — и это однозначно — сделал это по месту их работы.

— Ваше заключение?

— Никаких заключений, всего лишь размышления вслух. Оба убийства связаны, это очевидно. И даже более того — второе, возможно, является следствием первого. Вы вызвали Венсана Лардье?

— Да, он ждет уже несколько минут в приемной.

— Пригласите.

В облике вошедшего комиссар уловил нечто большее, чем подавленность — огромную печаль и усталость. По всему было видно, что молодой инженер трудно перенес шок, вызванный смертью друга.

— Господин Лардье, я попросил вас зайти к нам, чтобы попытаться вместе прояснить некоторые детали, касающиеся убийства. Первый вопрос: уверены ли вы, что место, куда Абади отправился утром в день своей смерти, находится в долине Верно?

— Вечером 13 июля он вышел из дома, чтобы поехать в Кро, на праздник и, следовательно, не покидал долину. Девушка, которую, по его рассказу, он провожал, сошла между Кро и нашим домом.

— Вы разговаривали об этом в тот вечер, когда он рано, по вашим словам, вернулся домой?

— Нет. И это меня удивило. Обычно, когда в моей комнате еще горел свет, он заходил сказать «спокойной ночи» и немного поболтать. Я слышал, как он ходил по комнате, прежде, чем лечь. Весь следующий день был трудным, куча работы, а вечером я должен был ехать в Йер, встречать в аэропорту нового сотрудника из Парижа. Мы поужинали с ним в ресторане, а когда я вернулся домой, Бертран уже спал. Наутро он ушел очень рано.

— Откуда вам известно, что он провел ночь дома и ушел спозаранку?

— У нас одна «меари» на двоих, вы знаете, так вот, накануне мне пришлось взять машину со стройки, чтобы ехать в аэропорт. Вернувшись, я нашел «меари» на прежнем месте у дома. А на следующее утро машины у дома не было. Но все это я вам уже рассказывал, — сказал Лардье севшим голосом.

— Эксперты обшарили всю вашу «меари». У меня есть точный рапорт. Никаких следов крови внутри, что мало удивляет меня, и ни одного отпечатка пальцев на руле. Значит, руль тщательно вытерт, скорее всего тем, кто доставил труп к реке. Дальше же все усложняется. Зачем понадобилась эта неумелая инсценировка, если прямо-таки бросается в глаза, что ваш друг не был убит там, где найдено его тело? К чему этот риск — перевозить труп в другое место?

— Я тоже поначалу так рассуждал. Но потом понял, что в этом был, видимо, свой расчет.

— Но ведь рабочие стройки могли случайно увидеть то, что происходило…

— Не обязательно. Бригада до конца недели работает по ту сторону строящегося моста, там, где Верно как раз делает большой поворот. Оттуда не видно места, где было брошено тело Бертрана.

— А не думаете ли вы, что кто-то из вашей бригады?..

— Мог убить Бертрана? С какой стати? У него не было врагов и потом, если бы его хотел убить кто-то со стройки, проще было бы устроить «несчастный случай на производстве» или симулировать таковой.

Жардэ обтер лицо носовым платком и распустил узел галстука.

— Прошу прощения, — сказал он. — Жуткая жара.

Он поискал нужную папку в груде бумаг, положил ее на стол, прижав рукой, но не раскрыл.

— Хочу еще раз обратиться к вашей памяти. Описывал ли вам Абади девушку, с которой познакомился на празднике в Кро? Знаю, что этот вопрос я уже задавал, но прошу сделать усилие, это важно. Малейшая деталь…

— Нет. Он говорил о ней восторженно, повторял, что девушка красивая, странная, не похожая на современных девиц. И это все. Знаете ли, Бертран часто увлекался разными девушками, и каждый раз находил их исключительными. Увлечения его прогорали как солома. Честно говоря, я никогда не придавал значения этим рассказам. Кто мог предвидеть…

Его голос дрогнул, и несколько секунд собеседники молчали. Затем Жардэ открыл папку, вынул две фотографии, найденные в фургоне Жюльена Комбрэ, и протянул их Венсану.

— Вы видели когда-нибудь этих девушек?

— Среди них есть та, что Бертран встретил в Кро?

— Не знаю. Но снова спрашиваю вас: «Вы знаете их?»

— Нет.

Сказав это, Венсан тем не менее внимательно посмотрел фотографии.

— Никогда не встречал, — подтвердил он. — Кроме того, они ни слишком красивые, ни особенно загадочные. Правда, на такой фотографии красоту не передашь…

Комиссар закрыл папку и спросил:

— Вы ходите на праздники в деревню, господин Лардье?

— Нет, что вы. Терпеть этого не могу!

— Полагаю, что и Луна-парк вы тоже не посещаете?

— Луна-парк?

— Ну да, аттракционы, которые работают два месяца в году возле пляжа, недалеко от аэропорта.

— Ах, ну да. Огромное колесо видно издалека. Но я никогда туда не заглядывал. А что? Это как-то связано со смертью Бертрана? Знаете, если бы я интересовался подобными развлечениями, это значило бы, что я уже состарился. Думаю, что и Бертран туда никогда не наведывался.

Инженера не покидало ощущение, что комиссар играет с ним в «кошки-мышки», и это ему совершенно не нравилось. Возникшее между ними напряжение несколько спало, когда Жардэ спросил:

— Кто займется похоронами вашего друга?

— Я. У него не было близких, кроме какого-то дяди-инвалида в Монпелье. Тот настаивает, чтобы Бертрана похоронили в семейном склепе. Сегодня утром он мне сообщил это по телефону. Я могу уже связаться с похоронным бюро?

— Конечно. Разрешение на похороны получено.

— Рабочие со стройки очень хотят, чтобы панихида состоялась здесь.

Жардэ задумался на секунду, потом спросил:

— Местные газеты много говорят о смерти вашего друга и даже опубликовали его фотографии. Это вы им дали?

— Когда начиналась стройка в Верно, журналист приходил делать небольшой репортаж. Он снимал нас с Бертраном. В газетах воспроизведен увеличенный портрет Бертрана с этого снимка.

— Вот что надо сделать. Как только вы договоритесь обо всем с похоронным бюро, дайте в местную газету объявление о панихиде.

— Вы надеетесь, что убийца захочет поприсутствовать?

Жардэ не обратил внимания на невольную иронию вопроса.

— Нет, — ответил он, — не убийца. Но, возможно, девушка… один шанс из тысячи, а вдруг… В конце концов, она не обязательно должна быть причастна к делу. Если девушка придет, это сильно подтолкнет расследование. Успокойтесь, я не наивный мечтатель. И последний вопрос. Вы повезете семье личные вещи вашего друга?

— Меня пока что не просили об этом. Вы сами видели, там и вещей-то немного. Я сложу их в чемодан и пока что оставлю в его комнате. До приезда нового инженера.

Похороны Бертрана были назначены на послезавтра, на девять часов утра. Отдать последний долг инженеру из Парижа приехало несколько профсоюзных руководителей, и часовня оказалась чересчур маленькой, чтобы вместить всех собравшихся. Часть людей осталась во дворе, а двери часовни широко распахнули. Священник произнес несколько слов, которые никто не разобрал — такой слабый у него был голос. Он проводил гроб до катафалка и после короткой молитвы благословил умершего в последний путь.

Венсан ощущал себя роботом, который ходит и раскланивается вместо него. Никого из полиции он не заметил и поэтому все время оборачивался, чтобы увидеть, не появилась ли загадочная красавица, но кругом были одни только знакомые скорбные лица. Когда люди в сером с полным отсутствием каких-либо чувств проносили гроб мимо, Венсану захотелось раздвинуть светлые дубовые доски, чтобы в последний раз протянуть руку своему другу. Бесполезный, абсурдный жест, как абсурдной была и сама смерть человека в расцвете лет, который так радовался жизни и теперь никогда больше не скажет «люблю» девушке.

Еще накануне Венсан решил сопровождать гроб до Монпелье. Голос дяди Бертрана по телефону показался ему совсем горестным. Несмотря на ранний час, жара уже нависла над платанами вдоль улицы Риондэ и, он, задыхаясь в своем черном костюме и галстуке, чувствовал себя паршиво, как никогда. И поэтому раздраженно бросил подошедшему комиссару:

— А вы все караулите прекрасную таинственную незнакомку?

— Мне сказали, что вы едете в Монпелье? — вместо ответа спросил Жардэ.

— Да. Мне дают машину со стройки, не в катафалке же плестись.

— Когда рассчитываете вернуться?

— Как можно скорее. Видимо, завтра.

Комиссар, помедлив, сказал:

— Я хотел бы встретиться с вами за пределами моего кабинета. И не о расследовании поговорить, а о Бертране. Никак не могу составить себе представление о нем, понять, каким он был в действительности.

Помолчав, он дружелюбно добавил:

— Вы ведь любили его, не так ли? — И направился к инспектору Бакконье, ходившему взад-вперед по двору больницы. Они дождались, пока выйдут собравшиеся и отъедет катафалк, и только тогда покинули двор.

По улице привычно для этой летней поры неслись потоком машины, туристские фургончики и мотоциклы.

Еще до того, как тронулась процессия, Венсан узнал в бюро ритуальных услуг, что похороны состоятся не завтра, как первоначально предполагалось, а в этот же день, в 15 часов. Это даже обрадовало его. Можно выехать сразу же после похорон и вернуться в Йер к ночи. Дела на стройке не ждут!

Несколько часов до Монпелье он проехал с тем же странным ощущением, что и в больнице, — будто вместо него действует автомат без рефлексов, без мыслей и чувств. Перед самым носом маячил фиолетовый катафалк с дурацким длинным ящиком, куда поместили то, что осталось от его друга. Венсан ехал сзади и проклинал палящее солнце.

Дядя Бертрана позаботился о том, чтобы попышнее обставить похороны: при вносе гроба и во время службы в церкви играл орган, бросалось в глаза изобилие гладиолусов и роз. Вот только слова и жесты остались такими же обыденными. Народу собралось больше, чем предполагал Венсан: друзья Виктора Абади, бывшего директора местного лицея, решили быть рядом с ним в тяжелую минуту.

В маленькой машине, за рулем которой сидела чопорная седовласая дама, худой старик в черном костюме при виде Венсана дал волю чувствам — теплыми, сухими руками он долго сжимал руки инженера, и Венсана снова охватило чувство безысходной тоски, которое он упорно отгонял с того самого момента, как у излучины Верно увидел неподвижного Бертрана с проломленным затылком. Судорожным движением Венсан проглотил подкативший к горлу комок — ему еще предстояло нести гроб и опускать его в могилу.

На кладбище он дождался, пока каменщик заделает щели вокруг надгробной плиты из светлого мрамора, и только тогда тронулся в обратный путь по автодороге, которую по радио называли «веселой дорогой летних каникул». Добраться до Йера удалось довольно быстро, и Венсан решил заглянуть на стройку, где всегда дежурил сторож. Тот и на сей раз был на месте — читал детективный роман при включенном транзисторе, откуда раздавалась плавная музыка.

— А, это вы, господин Лардье, а мы вас ждали только завтра. Я так и ответил по телефону только что…

— Кто-то меня спрашивал? Назвал себя?

— Нет. Сказали, что это не срочно и что перезвонят.

— Других новостей нет?

— Нет. А вернее, есть. Послезавтра приезжает новый инженер. Из Парижа. Поди, возьмутся теперь парижан к нам засылать.

Прежде чем поехать домой, Венсан зашел в бар перекусить, захотелось съесть кусок копченой рыбы и фруктов. Он не завтракал, не обедал и поэтому внезапно почувствовал голод. Терпеливо дождавшись своей очереди, чудом нашел свободное место, а когда вышел на улицу, еще не было двух часов. Он оставил машину под навесом на стройке и пешком вернулся домой. С закрытыми ставнями дом казался необитаемым. Изо всех сил Венсан старался прогнать чувство горечи, не думать о Бертране. Поймают ли когда-нибудь его убийцу? Усталость буквально пронзила его. Не было сил ни раздеться, ни принять душ, хотя с самого утра день выдался жаркий. Пришлось заставить себя сделать и то и другое, и, уже растянувшись на кровати и начав было проваливаться в сон, Венсан услышал легкий треск снаружи: похоже, кто-то пытался открыть ставни в комнате Бертрана. Он вскочил, проскользнул в коридор и стал выжидать. Дом старой постройки оборудован был ставнями, запирающимися на крючок. Поддеть его и отпереть ставни снаружи никакого труда не составляло. И действительно, крючки стукнули о стену, а потом скрипнули открываемые ставни. Оружия у Венсана не было, и он растерянно спрашивал себя, что делать? Совершенно явственно он различал шаги в комнате, из-под двери выбился луч света — вор шарил фонариком по комнате. Несколько раз щелкнули замки чемоданов Бертрана — их, видимо, попросту взломали. Венсан лихорадочно размышлял: неизвестный полагает, что в доме никого нет, и не торопится. Удастся ли справиться с ним без оружия? Он решил, что единственный разумный шаг — это выйти на улицу и засечь номер машины незнакомца, если тот, конечно, приехал на машине… Но для этого надо было выйти в коридор, спуститься вниз по деревянной лестнице, каждая ступенька которой гулко отзывалась в пустоте. В тот момент, когда он меньше всего этого ожидал, дверь резко распахнулась перед самым его носом. Свет фонаря ослепил его, какой-то человек, выругавшись, бросился к окну. Венсан инстинктивно рванулся вслед, но человек уже исчез в кустах.

Стараясь сохранять бесстрастный вид, комиссар Жардэ внимательно рассматривал женщину, сидевшую напротив. Он с удовлетворением отметил ее замешательство — руки машинально теребили «молнию» пестрой холщовой сумки на коленях, жемчужные капли пота на подбородке слегка подпортили макияж цвета загара, глаза прятались за дымчатыми в белой оправе очками-иллюминаторами. С трудом верилось, что перед ним сидела мать Жюльена Комбрэ. Жардэ оценил тот факт, что она не изображала чрезмерной скорби. Ничто не подавляло его больше, чем громкие сцены отчаяния, которым, пусть и вполне искренне, зачастую подвергали его матери или жены.

Маленькая, пышная, в облегающем белом платье, перетянутом блестящим поясом с золоченой пряжкой, коротко стриженные и выкрашенные плохой краской волосы. Сколько ей лет? Далеко за пятьдесят? Комиссару ничего не стоило бы спросить об этом, но ему всегда хотелось прежде самому составить впечатление о собеседниках, и он с потаенным смакованием отмечал, что первое суждение часто оказывалось верным. Эта дамочка, подумал он, выложит все и даже сама того не заметит. Уже через минуту он признал, что ошибся по всем параметрам, отчего еще больше вошел в азарт.

Из кучи бумаг, громоздившейся на столе, Жардэ вытащил папку, положил ее перед собой, развязал тесемки, но открывать не стал. Как всегда, неуклюже он собрался пробормотать общепринятые, такие фальшивые в подобных случаях слова соболезнования, но собеседница, все больше нервничая, если судить по рукам, теребившим «молнию», опередила его:

— Я приехала всего полчаса назад. Скажите мне, господин комиссар, что же произошло. И, прежде всего, как вы узнали мой адрес?

— Это не я, мадам, а уголовная полиция в Марселе.

— В Марселе? Но я ведь живу в пригороде, в Кассисе!

От такой наивности Жардэ стало смешно.

— Согласитесь, это не так уж далеко от Марселя. Мы обратились туда с просьбой о розыске.

— То есть как?

— Это долго объяснять.

— За десять лет я не помню, сколько раз меняла адрес, не смогу даже перечислить.

— Значит, полиция знает свое дело.

Шум вентилятора, месившего теплый воздух в комнате, стал вдвойне заметнее в тишине, воцарившейся на несколько минут. Капелек пота на подбородке у женщины прибавилось, и комиссара подмывало протянуть ей салфетку и попросить вытереть лицо, все больше приобретавшее клоунские черты. Но женщина спокойно произнесла:

— Стало быть, Жюльен умер.

Опережая вполне возможный взрыв плача, Жардэ спросил:

— Когда вы его видели в последний раз?

— Когда я его видела… Пожалуй, прошло уже несколько лет. Он был еще мальчишкой, а думал лишь об одном — о совершеннолетии. То есть о своей свободе. И как только ее обрел, он меня бросил. Вот и все. Совсем просто.

— И с тех пор вестей от него вы не получали?

— Нет.

— Размолвка, видимо, была крупной?

— Как посмотреть. Во всем виновата эта алжирская война, господин комиссар, мальчику такое довелось увидеть — трупы на улицах, преследования, муки людей, взрывающиеся дома — как вы хотите после этого, чтобы он вел себя нормально? После смерти моего мужа-коммерсанта, оптовая торговля вином в Оране, я держала винную лавочку. О, большим состоянием это не назовешь, но хватало на жизнь и на пристойное воспитание мальчика. А потом произошли все эти ужасы, которые называют «кровавым днем всех святых» в Оресе и в Большой Кабилии, и все прочее. До тех пор я неплохо ладила с алжирцами и осталась бы там, где родилась, но, согласитесь, какой смысл было продолжать торговать вином в мусульманской стране, когда все другие черноногие бежали. И я тоже решила уехать. Продала, а практически отдала лавочку одному арабу, который давно к ней присматривался, и вскоре оказалась в Марселе с несколькими чемоданами и самой малостью денег. Ассоциация помощи беженцам выделила мне жилье, и я стала зарабатывать на жизнь горничной. Жюльена отдала в школу, но у него уже начался трудный возраст. Он стал скрытным… Короче, в семнадцать лет он решил, что все знает, и нанялся рабочим на стройку. Тогда много строили! Это продолжалось недолго, потом его уволили, потому что он все время скандалил с мастером. Дома я его видела все реже и реже. Хотя он и бросил работу, деньги у него водились. В общем, я спину гнула по чужим домам, а он таскался незнамо где. Ах, господин комиссар, бог покарал меня сегодня, за то, что я тогда закрывала на все глаза. Но вы-то понимаете меня? Одинокая женщина, столько забот, жизнь дорожает без конца. Проявила малодушие. Меня где-то устраивало, что денег сын не просит.

Зазвонил телефон, и инспектор Бакконье, усердно отбивавший на машинке показания мадам Комбрэ, стараясь уплотнить чересчур длинные фразы, снял трубку. Послушав, он многозначительно взглянул на Жардэ. Тот встал и перешел в соседнюю комнату.

— А, это вы, Лардье? Вернулись? Что? Кто-то рылся в вещах Абади? Сейчас приехать не могу. Я перезвоню.

Прежде чем вернуться на свое место, комиссар вышел в коридор к питьевому автомату, подождал, пока сработает, и большими глотками выпил стакан теплой кока-колы.

— Опять барахлит чертово устройство! — проворчал он.

Он вдруг с удивлением подумал о поведении мадам Комбрэ, до этого казавшемся ему естественным. Она подробно распространялась о своих размолвках с сыном в пору его юношества и совсем не коснулась его гибели, как если бы это преступление и вообще все, что произошло с Жюльеном после их разлуки, совсем не интересовало ее.

Комиссар не хотел перебивать собеседницу, хотя и находил все рассказанное ею малополезным — опыт подсказывал, что какая-нибудь одна необычная деталь, не связанная на первый взгляд с жестокой реальностью, может пролить свет на происшедшее. Дать ниточку, которую хватают на лету и тянут, тянут…

Он распорядился, чтобы инспектор Люка сменил Бакконье, которому он передал свой разговор с Лардье:

— Явно охотятся за документами. В этом деле, где бы ни убивали, везде потом обшаривают квартиру. Поезжайте посмотреть и доложите. Лардье был достаточно близок с Абади, чтобы сказать, что пропало из вещей.

Он вернулся в кабинет. Нервной рукой мадам Комбрэ все так же теребила сумку. Было заметно, что она вытирала лицо, но неудачно: под глазами остались темные подтеки краски. В другой ситуации такая карнавальная маска вызвала бы улыбку. Жардэ подождал, пока Люка усядется за машинку и пробежит то, что успел настрочить Бакконье. Потом продолжил:

— Итак, ваш сын, которому вскоре должно было исполниться двадцать лет, не просит у вас денег и живет, на ваш взгляд, непонятно как. Правильно?

Она заколебалась с ответом:

— Правильно. И потом наступило его совершеннолетие. Ах, господин комиссар, я все помню, словно это было вчера. «Мать, — сказал он мне, словно у него язык отсох бы сказать „мама“, — мать, я сегодня стал взрослым. Ты должна отдать то, что мне причитается от отца». У меня сердце остановилось. Заметьте, он всего-то ничего попросил, но это потрясло меня, потому что до сих пор, когда я заговаривала об этом, он отвечал: «Разве я у тебя что-нибудь прошу? Нет? Тогда, в чем дело?» А потом вдруг, раз! И на тебе… Короче, эти деньги, о, сущая ерунда, были вложены. Злость меня тогда взяла, и слов я не пожалела. Пошла к нотариусу, тот оформил бумаги, и я все отдала сыну, даже свою долю, а я на нее полное право имела. Но так меня задело… Все отдала, вам говорю, сама не знала, что делаю, как сумасшедшая! Как если бы он побил меня или в лицо плюнул. А после, ни слова не говоря, собрала его вещи, сложила в чемодан и сказала: «Теперь все кончено, уезжай. Не желаю тебя больше видеть. Получил денежки своего папаши и мои в придачу. Это гораздо больше, чем у меня и у отца было в твоем возрасте, мы, когда поженились, ничего не имели. Будь здоров и попутного ветра!»

— Как он среагировал?

— Никак, господин комиссар, бровью не повел!

Она стукнула ногтями по зубам и продолжала:

— Сделал небрежный вид, пересчитал ассигнации, дважды, чтобы поважничать, сунул в карман и булавкой заколол. Потом ушел. Это меня просто скосило. Села и сидела, не помню сколько, не двигаясь, как тупое животное.

— Сколько было денег?

— Миллион.[27] Старыми, конечно. Думаю, что на эти деньги он и купил себе подержанную машину.

— Как вы узнали об этом, если давно не получали от него вестей?

— От одного из его приятелей. Время от времени, но все реже, я встречала сына в нашем квартале. А в один прекрасный день — все, исчез. Скоро уж лет десять, не меньше… время для меня теперь, сами понимаете…

— А вы? Как вам жилось?

— Я продолжала убирать в квартирах. Но иллюзии кончились. Раньше никто не делал мне замечаний по работе, все говорили: «Мария, вы — золото!» Теперь же некоторые хозяйки говорят, что я ленива, и я понимаю, что это означает. И потом, все эти современные машины — для мойки посуды, для стирки, пылесосы — я их боюсь. С ними только время теряешь, сказать по правде! Убираться у чужих не бог весть какое увлекательное занятие. Я знаю, что старею, и скоро люди откажутся от моих услуг. А после…

В первый раз за всю беседу в ее облике прорезалось что-то человеческое, и она показалась Жардэ способной на искренность, как ни странно только в тот момент, когда она сама себя стала жалеть. Ему хотелось утешить ее, и в то же время не подобало соглашаться на плохую игру при заведомо ложном раскладе.

— Насколько известно, правительство старалось возместить потери коммерсантам, разоренным в Алжире? — сочувственно спросил он.

— Если бы я уехала, бросив свою торговлю, то да, думаю, это стало бы возможным. Но я продала свою лавку. Почти за так, ей-богу, но продала. Одни говорят, что, по идее, мне ничего не полагается, другие — что у меня есть право кое на что.

Жардэ подумал, что ему не пристало выступать в роли юрисконсульта, но он пообещал себе дать ей адрес учреждения, которое занимается такого рода проблемами. Иллюзий он не строил, но кто знает…

Любитель эффектных ходов, комиссар вдруг распахнул серую папку, которую машинально тискал в руках уже несколько минут, и стал листать ее. Из подшитого к делу конверта он вытащил тонкую сберкнижку красного цвета.

— Вот здесь вам будет чем скрасить трудные дни. Мы нашли это в вещах вашего сына.

— Сберкнижка, у него?

— Да. Откройте.

Она заколебалась, как будто опасалась ловушки.

— Не бойтесь, книжка настоящая и счет доподлинный. А так как у вашего сына, судя по всему, нет других наследников… Я ведь даже не спросил, были ли у него двоюродные братья или сестры?

— Нет. У моего брата не было детей. А у мужа только сестра и та умерла незамужней.

— Значит, я прав — вы единственная наследница вашего сына.

— И… И сколько же на книжке?

— Пять миллионов. Старыми, как вы говорите.

Она замерла, не в силах осознать то, что ей сообщил комиссар.

— Пять миллионов![28] Это неслыханно! Где он мог взять такие деньги?

Комиссар задал себе этот же вопрос, когда обнаружил красную сберкнижку, но абсолютно не в состоянии был на него ответить. Пять миллионов, меньше чем за год, в два приема. Первый взнос в июле прошлого года, второй, три миллиона, — в июле текущего. Сберкасса в Йере. Эти деньги ничего общего, конечно, не имевшие с его зарплатой, были внесены в Йере. В Йере, видимо, он их и получил. В Йере его и убили или… Жардэ быстро размышлял. Шантаж? Эта гипотеза казалась самой правдоподобной. А что, если убийца искал именно эту сберкнижку, перерыв весь фургон Жюльена? Зря старался — книжка была в другом месте. Но зачем было ею овладевать? Чтобы замести какой-то след? Слабенький след, который никуда не ведет? Но ведь только Жюльен мог получить по книжке деньги. По меньшей мере при жизни. Как бы опасаясь того, что и произошло, Жюльен спрятал книжку в конверт и отдал на хранение Сенешалю. «Подержите у себя, — попросил он, — это ценность». Г-н Сенешаль вложил конверт в страховую книжку Жюльена, где комиссар ее и обнаружил. Другая странность — кроме вклада в два плюс три миллиона франков, Жюльен больше ничего не клал и не брал с книжки. Как если бы это был предел.

— Пять миллионов, — завороженно повторила мадам Комбрэ. — И я смогу их получить?

— Сравнительно быстро, я полагаю. Вам надо будет связаться с нотариусом. Так как вы единственная наследница, а у Жюльена нет ни законных, ни внебрачных детей, это не составит проблемы. Если только речь не идет об украденных деньгах. Но я не думаю, что в этом случае ваш сын стал бы класть деньги на сберкнижку.

Она засуетилась на стуле, провела платком по лицу уже без тени кокетства, как будто обрела человеческие черты, платок стал из белого кирпично-красным. Сглотнула слюну и сказала:

— Эти деньги… Сдается мне, что они не честно заработаны… Слишком много. И так сразу.

— Может быть, он выиграл на скачках, — сказал комиссар, стараясь не выдать иронию.

Очнувшись и словно цепляясь за эту благопристойную подсказку, мадам Комбрэ спросила с надеждой:

— На скачках? И правда, это как в лото, можно выиграть бешеные деньги, как уверяет реклама. В таком случае в Йере ему повезло, здесь ему дважды привалила крупная сумма!

Наивность или верх стяжательства? Комиссара так и подмывало добавить, что в Йере же удача изменила Жюльену — здесь его и убили.

Жардэ выложил вторую карту:

— Вам знакомы эти лица?

Он протянул ей фотографии двух девочек, которые, по его расчетам, должны были подтолкнуть расследование, если бы кто-то их опознал.

Мадам Комбрэ взяла фотографии, взглянула на вытянутой руке и положила на стол.

— Разрешите?

Вытащив из сумки обычные, самые заурядные очки, она снова взяла фотографии и молча стала рассматривать. Комиссар внимательно следил за ее реакцией. Выражение ее лица изменилось, но она быстро взяла себя в руки. В момент, когда Жардэ сказал себе, что она наконец нашла ответ на его вопрос, он понял, что она ничего не скажет и что его маленькое представление закончится ничем.

— Нет, — сказала она наконец.

Затем, окончательно взяв себя в руки:

— А фото не первой свежести!

— С чего вы взяли?

— Посмотрите, как причесаны и одеты девочки, жалко, фото не очень разборчиво. Вряд ли сегодня какая-то девочка согласится носить подобные воротнички!

— А что с воротничками?

Она недоуменно взглянула на него.

— Кружевные воротнички ручной вязки! Лет десять назад это еще сгодилось бы. Но теперь!

Потом обеспокоенно:

— А почему вы мне их показываете?

— Их нашли в вещах вашего сына.

— Можно еще посмотрю?

Он снова протянул фотографии.

— Нет, эти лица мне решительно ничего не говорят.

Перевернув фотографии, она продолжала:

— Это не любительские карточки, а профессионалы обычно ставят штамп со своим именем и адресом. На этих — ничего. Но не думаю, что ошибаюсь, эти фото сделаны в Алжире, в Мостаганеме, у Шарли. Представьте себе, у него мы снимали всех наших. Погодите, у меня с собой должна быть карточка Жюльена, маленького.

Она порылась в сумке, вытащила чехол из потертой черной кожи и протянула комиссару фотографию довольно милого ребенка с прилежными кудряшками. Ошибки быть не могло — та же бумага, та же зернистость, такое же освещение и та же манера запечатлевать пустые взгляды. У Жардэ не было ощущения, что он добыл капитальное свидетельство. Он решил осторожно развить сюжет на следующей встрече, потому что теперь чувствовал, как мать Жюльена становится все более настороженной. Он забрал фотографии и положил назад в папку.

— Вот так, — произнес он, — вы уже распорядились насчет похорон сына?

Она взглянула на него ошарашенно, пораженная очевидностью, которую не осознала до конца:

— Совсем потеряла голову. Извините меня. Конечно же, я должна заняться этим. Полагаю, тело уже в морге? Я могу его увидеть?

Жардэ показалось, что она спрашивает в надежде, что ей откажут. Нет, уж ей придется играть роль матери до конца, хотя таковой она себя совсем мало ощущает.

— Вы можете его увидеть. Держите меня в курсе ваших дел и сообщите о времени похорон. Где вы хотели бы его похоронить?

Внезапно, без видимых прелюдий, мадам Комбрэ разразилась рыданиями. Слезы оставляли светлые дорожки на ее лице, смывая остатки косметики. И на этом лице вдруг проступило такое отчаяние, что Жардэ стало жаль ее.

— Я попрошу, чтобы кто-то из служащих помог вам с формальностями.

Ее заискивающий взгляд поразил его. «Поистине, — сказал он себе, — люди весьма странные животные».

Венсану было ужасно неловко входить в комнату Бертрана. Вещи друга, собранные уже в два больших чемодана, подчеркивали нежилой, безликий вид этого помещения, где лишь останавливаются ненадолго. Тем не менее даже ему, сердившемуся, если его называли сентиментальным, не верилось, что Бертран навсегда покинул эти стены. Он прямо-таки маячил в глазах на фоне постеров с изображениями любимых джазистов, перед своим проигрывателем, всегда готовым к действию.

Присутствие комиссара Жардэ не комкало воспоминаний о Бертране. Беспорядок, в котором ночной визитер оставил два чемодана, как бы подчеркивал присутствие хозяина комнаты.

— Я ничего не касался, как вы просили, — сказал Венсан. — Вор ничего не успел взять, у него было мало времени.

— То есть?

— Пять-шесть минут… Знаете, когда ты на грани, минуты кажутся смертельно длинными.

— Зачем, по-вашему, порывшись в чемодане, он открыл дверь, за которой прятались вы?

— Откуда мне знать?

— Могли бы вы обрисовать мне нападавшего?

— Термин не совсем точен, потому что он меня не тронул. Но, в общем-то, мог. Есть все основания думать, что он считал дом пустым. В принципе я должен был вернуться из Монпелье только на следующий день.

— Свидетельство того, что человек был в курсе ваших передвижений.

— Вы не отказались от поисков на стройке, комиссар, если я верно понимаю?

— Мы не отказались от любых поисков.

— Боюсь, там вы идете по ложному следу. Вернемся к вашему вопросу: я ничего не видел, потому что меня ослепили фонарем. Насколько могу судить, человек был мощный, массивный. Именно массивный. В некоем роде гигант, вы понимаете, что я хочу сказать.

— Как раз не понимаю…

— Некто больше и шире в плечах, чем средний человек.

— Вы посмотрели, недостает ли чего в чемоданах?

— Инспектор Бакконье просил дождаться вас. На первый взгляд все на месте. Пойди узнай! Я, в общем-то, инвентаризации вещей Бертрана не делал. Хотите, посмотрим вместе?

Привыкший ничего не отдавать на волю случая Жардэ просил криминалистов снять отпечатки пальцев, оставленные ночным посетителем на оконной раме, ставнях, на ручках и замках чемоданов — поэтому почти повсюду был виден налет серебристой пудры.

Венсан методично вытаскивал содержимое чемодана — туфли, транзистор и прочие предметы, которые человек неизбежно накапливает вокруг себя в местах обитания, даже там, где не задерживается подолгу. Жардэ внимательно изучил содержимое бумажника Бертрана при первом обыске, поэтому лишь бросил на него беглый взгляд. Так же лишь для порядка, он пролистал книги, почти целиком заполнившие второй чемодан: фотографий в них не было.

— Ничего, — сказал он, — или гость нашел то, что искал, или этого здесь не оказалось. Нет ли каких-нибудь вещей, которые вы не уложили в чемодан?

— Нет, — ответил Венсан после секундной заминки. — Пардон, есть! Вам покажется это глупым, дядя Бертрана по телефону попросил меня привезти для похорон самый красивый костюм племянника. Я знаю, что во многих семьях еще придают большое значение убранству гроба. И поэтому привез в морг темно-синий костюм Бертрана, почти ненадеванный…

— А что вы сделали с одеждой, которая была на убитом?

— В морге мне не хотели ее отдавать. Надо было предъявить доверенность.

— Ох уж эти административные выверты! Поехали со мной!

Через четверть часа автомобиль комиссара с обычным номером вполз во двор морга. Жардэ показал свою карточку, подписал накладную и забрал пластиковый пакет у сонного служащего: прежде чем получить мешок, пришлось вытерпеть монотонное составление описи. Венсан смотрел на Жардэ и не узнавал его: возбужденный, как зверь, почуявший наживу, комиссар казался помолодевшим и, как ни странно, более человечным.

— Идем в мой кабинет, хорошо? Это в двух шагах!

В сопровождении Венсана он поднялся, прыгая через ступеньки, и вывалил содержимое мешка на стол.

— Если ваш гость искал эту одежду, — приговаривал он, — значит, он рассчитывал что-то найти. Карманы, обыскать карманы!

Маленькую, сложенную вчетверо бумажку обнаружил Венсан. В куртке из белой ткани. Не разворачивая, он протянул находку комиссару.

— «Аллея В, в глубине, налево, участок 38». Это почерк вашего друга?

— Да, — подтвердил Венсан, пытаясь разобрать грубо начерченный план с короткими пояснениями. — Художник из него — никакой!

— Какого черта ваш друг мог искать на кладбище?

Для порядка он обшарил другие карманы одежды Бертрана, но ничего там не нашел, кроме мелочи, нескольких мятых франков, носового платка и расчески.

— Едем на кладбище, — решил Жардэ.

В машине Венсан сказал:

— Я тоже гадаю: что Бертран мог делать на кладбище? Мы работаем здесь всего три месяца, никого не знаем в городе и сомнительно, чтобы кто-то назначил ему любовное свидание на кладбище. И притом в восемь утра — ведь он умер между половиной восьмого и восьмью утра. Когда же еще он мог сюда наведаться?

— Чистое предположение, господин инженер. Опыт учит, что надо все проверять до самых мелочей, даже если они кажутся абсурдными или маловажными.

Местное кладбище, вытянутое в форме ножа, белело на солнце светлыми плитами могил. Двум посетителям не пришлось прибегать к услугам сторожа, чтобы найти аллею В и номера захоронений, выгравированных на каменных и мраморных надгробиях. Кроме того, что аллея В находилась сразу у входа, а не в глубине, нумерация ее заканчивалась на цифре 27.

— Я так и думал, — сказал Венсан. — Мы ошиблись кладбищем. А нет ли кладбища в Кро?

— Есть. При выезде из города в сторону Соллиеса.

— Которое примыкает к шоссейке?

— Оно самое. Поехали?

В машине Венсан сказал:

— Мои рассуждения, возможно, абсурдны, но столько абсурда во всем этом кошмаре! Вопрос: усадьбы, расположенные в долине Верно, относятся к коммуне Йера или Кро?

Южные к Йеру, северные — к Кро.

— Предположим, что усадьба, куда Бертран провожал девушку, входит в Кро…

— Ну и что?

— При ее странностях девушка вполне могла назначить свидание на кладбище в Кро…

— Маловероятно. Но ваш друг Бертран мог получить сведения, приведшие его на это кладбище. Остается узнать, что это за сведения. И действительно ли речь идет о кладбище в Кро. Надеюсь, нам не придется посещать все кладбища в округе.

— До чего красива эта долина, — вместо ответа произнес Венсан.

Он не решился задать один-единственный мучивший его сейчас вопрос: попадут ли, как он надеялся, в поле зрения полиции те, кто затаился во всех этих бастидах,[29] усадьбах, виллах, скрытых густыми грядами деревьев и связанных с шоссе лишь узкими длинными аллеями из пальм и каштанов? В его голове вертелась одна и та же мысль: если верить Бертрану, то где-то именно здесь, возле одной из аллей, в ночь 13 июля, в грозу, он высадил девушку… Словно угадав его мысли, комиссар сказал:

— Вы представляете, сколько известных, знаменитых людей живет в этой долине? Здесь вот много лет подряд жил генерал, который был адъютантом крупного военачальника.

— И поэтому, — агрессивно бросил Венсан, — полиция должна надевать перчатки, когда приходится вести расследование здесь?

— Скажем точнее: должна работать умело, негромко и терпеливо.

Он не счел нужным сообщать Венсану о том, что его службы уже начали составлять списки всех домов в долине, от которых к шоссе ведет аллея, равно как списки их обитателей. После этого, и только после этого, он начнет расследование на месте. Со всеми подобающими предосторожностями. Но до этого еще…

Кладбище в Кро оказалось практически пустынным, когда они через некоторое время прибыли туда. Жардэ перечитал записку Бертрана с корявым планом и без труда нашел аллею В в глубине и могилу № 38. Независимо от того, что кладбище на сей раз оказалось искомым, комиссара не покидало чувство, что часть того, что они искали, находится здесь, даже если в головоломке не хватало кусков.

Прежде чем вытащить блокнот, Жардэ внимательно осмотрел мраморный склеп — очень красивый, шелковистый на ощупь мрамор. На кресте золотыми буквами выведены пять имен под одной фамилией, пять неизвестных ему имен. Свежие цветы — гладиолусы и розы, возлежавшие на белом мраморном надгробии, стойко сопротивлялись нараставшей тяжелой и липкой жаре.

— Ну вот, — сказал Венсан. — Нашли ниточку, потянули, а она привела в никуда.

— Откуда вы знаете?

Продолжая пристально рассматривать склеп, Жардэ заметил на поверхности темноватое пятно и показал Венсану:

— Смотрите, здесь было то, что многие семьи оставляют на могилах, — вазы, подставки, мраморные книги с надписью «Моей любимой дочке», часто с фотографиями на эмали. След совсем свежий: большой прямоугольник сантиметров пятьдесят в длину и двадцать в ширину. Но это еще ни о чем не говорит: здесь просто лежал кусок мрамора, а теперь его нет, вот и все.

В конце аллеи появилась старушка, толкающая перед собой тележку с лейкой и тяпкой. Типичная жительница Прованса, обгоревшая на солнце, в широкой цветной юбке и треугольной косынке, завязанной узлом на груди. Поравнявшись с мужчинами, она остановилась и с любопытством посмотрела на них.

— Припекает, а? Небось к вечеру опять жди грозы. А вы не сродственники им приходитесь — Данселям?

— Нет.

— Оно и не диво, меж нами будет сказано.

— Это почему?

— Потому как не знают Данселей в округе. Родом-то они, видно, из здешних мест, коль на последний покой сюда пожаловали, под южное солнышко. И впрямь красиво наше кладбище, а? А скажитека, не вы ли портрет малышки сорвали?

— Малышки?

— Ну да. На прошлой неделе… Я каждую неделю являюсь сюда прибирать могилку мужа и сыночка. Скажу вам, что кладбище это знаю вдоль и поперек, как говорится. Так вот, верьте — не верьте, а всякий раз, проходя мимо покойных Данселей, я любовалась малышкой — красива ангельски, царство ей небесное.

— Ангельски красива?

— Да уж! Если верить фотокарточке, что была здесь вделана в мраморной раскрытой книге. С одного боку надпись — «моей любимой внучке», а с другого — ее портрет эмалевый. До того мила, до того живая, что, сдавалось мне, будто хочет со мной заговорить. Короче, привыкла я видеть ее в каждый свой приход.

— И теперь, вы говорите, эта книга исчезла?

— А разве не вы ее сняли?

— Да нет же!

— Погодите, я в толк не возьму. Выходит, кто-то повадился могилы разорять! Проклятье падет на наши головы и небеса разверзнутся, вот что я скажу! Покуситься… на кладбище… Видно, мальчишки приходят и балуют среди могил! Ничего не чтит нынешняя молодежь, креста на ней нет! Но, скажите на милость, кому же по силам такое дело — поди, тяжел кусок мрамора? И заметьте, сколько хожу сюда, никогда не видела, чтобы кто-то ухаживал за могилой. Никогда.

— А цветы? Откуда?

— Это цветочник. Ему поручено освежать цветы каждую неделю, так люди говорят. И плачено ему за это изрядно. Ладно, господа, заболталась я с вами, солнце уж припекать стало вовсю.

— Вам помочь с тележкой? — спросил Венсан.

— Нет, не надобно, вы слишком любезны, моя могилка неподалеку.

Но он все же взял у нее тележку под горячие слова благодарности.

Тем временем Жардэ в последний раз осмотрел могилу. Взгляд его остановился на правом углу, но он не стал делиться своими догадками с Венсаном, вернувшимся со словами:

— Вы идете спрашивать у сторожа про цветочника, который ухаживает за могилой Данселей?

— Нет еще. Сначала я хочу узнать, что нарыли два моих инспектора — не был ли кто-либо из владельцев здешних усадеб женат на барышне из рода Данселей. В этом случае члены ее семьи могли быть похоронены здесь. И племянница тоже. Единственная очевидная вещь — это то, что склеп слишком новенький, чтобы пять Данселей были здесь похоронены непосредственно. Должно быть, их эксгумировали в другом месте и перевезли сюда.

— Это верно, посмотрите, каменщик поставил внизу дату окончания работ.

На узкой бронзовой табличке значилось: Франсуа Шамбон — 1966.

— Только вот что, — сказал Венсан, — мы ведь не знаем, почему в кармане у Бертрана оказался этот клочок бумаги с указанием расположения могилы. Эх, если бы он мне это рассказал!

— И почему эмаль с фотографией девушки была сорвана с могилы? Как если бы она могла выдать кого-то?

Неожиданно Жардэ хлопнул себя по лбу:

— Я сейчас!

И устремился к аллее, где скрылась старушка с тележкой. Он нашел ее в нескольких метрах поодаль, деятельно половшую редкую траву на площадке, посыпанной гравием.

— Мадам, — сказал он, стараясь удержать голос и неотразимую улыбку из серии Жардэ в ударе, — вы могли бы опознать фотографию девушки, о которой сейчас говорили?

— А то как же! Я же сказала, сколько лет ею любовалась!

— Тогда дайте мне ваш адрес.

Фамилию он уже запомнил по надписи на могильном камне, но старушка без колебаний сообщила:

— Меня зовут Марта Манье. Проживаю в Кро, улица Адриен, 8. Не ошибетесь, первая улица после площади у церкви. Второй этаж.

— Благодарю, мадам. Если позволите, наведаюсь к вам на днях. Когда предпочтительнее — утром или вечером?

— Часов около пяти пополудни было бы хорошо. Потому как сразу после обеда я частенько отдыхаю. А после пяти, случается, иду за покупками или навестить больную подружку.

За все время обратного пути комиссар не проронил ни слова. Как нередко бывало в ходе расследования, ему казалось, что все составные ответов на вопросы присутствуют, но сами ответы ведут в тупик. Главный вопрос застрял где-то внутри этого клубка, который он силился размотать уже несколько дней: убиты два человека одним и тем же способом, может быть, одним и тем же лицом и по тем же причинам, эти люди не были знакомы, и потом эта странная девушка, играющая в привидения, то появится, то исчезнет. Но где же главный вопрос? И в чем причины всей этой неразберихи? Несвязанные друг с другом события влекут за собой каскад несчастий, словно рушится карточный домик.

— Всего один звонок в ваше отсутствие, — доложил Бакконье. — Кто-то срочно хочет поговорить с вами по поводу смерти Жюльена Комбрэ.

— Фамилия? Номер телефона?

— Женщина — а это была женщина — не захотела оставить ни то, ни другое. Сказала, что перезвонит.

Если у Жардэ и оставались небольшие сомнения, то г-жа Марта Манье доказательно подтвердила, что смерть Бертрана Абади и смерть Жюльена Комбрэ взаимосвязаны. Разложив перед собой фотографии двух девочек, найденные в книжке Рембо, она не колебалась ни минуты:

— Конечно же, это она! Однако снимок на эмали, видно, был сделан гораздо позже. Здесь она совсем еще девочка. А вот вторая карточка мне ничего не говорит.

— Это неважно, — сказал Жардэ. — Первая нас интересует больше всего.

Он вдвойне оценил любезность разговорчивой старушки, не выказавшей ни недоверия, ни любопытства и, казалось, ничуть не смутившейся его присутствием и вопросами. Похоже, ей было все равно, кто он. Просто собеседник. А при ее одиночестве хочется с кем-то поговорить, и все тут. Чтобы окончательно заручиться его доверием, она вспомнила о своем девичестве, о совместной жизни с мужем — виноделом из Кро, где тот производил славное доброе винцо, о своем сыне, двадцати лет от роду разбившемся на мотоцикле.

— И, видите, в семьдесят два года живу одна-одинешенька, не калека и дом еще могу содержать в исправности.

Действительно, занавески в красную и белую клетку, чистая скатерть на столе, простая, навощенная мебель. Г-жа Манье была похожа на свой дом — умиротворенная, простая, приветливая. Словно только что сойдя со страниц романа «бель эпок»,[30] она протянула ему стакан ореховой настойки собственного изготовления:

— Отведайте, уверяю, понравится!

Вино оказалось нежным, немного горьковатым на вкус. У Жардэ вдруг вырвалось:

— Вы ведь каждую неделю ходите на кладбище… не замечали чего-нибудь необычного в последнее время?

— Разве что мальчишек, которые шалят среди могил… А вообще-то, погодите, теперь, поразмыслив, припоминаю — однажды утром, ни свет ни заря, автомобиль стоял у аллеи В, как раз против могилы Данселей. Не легковой, как в былые времена, а современный, с пластиковым верхом, вроде как у американцев, когда они высадились в день освобождения.

— Марки «меари»?

— Дьявол его разбери какой марки!

— И эта машина, по-вашему, что делала на кладбище?

— Я и сама себя спрашиваю. Какой-то мужчина сел за руль, когда меня увидел с тележкой. И так быстро поехал, что, не посторонись я вовремя, зашиб бы.

— Он был один?

— Один вроде бы. Эта… «меари», как вы говорите, была обтянута брезентом, словно по зиме, а что внутри — не разобрать. То-то я диву давалась. Не считая катафалков и грузовиков с каменщиками, такие машины не больно на кладбище увидишь. Да еще желтого цвета. И какого! На выходе я у сторожа переспросила: тот ничего не видел. И неудивительно — чудак он, отец Бенжамин. В полвосьмого — в восемь откроет кладбище и отправляется за своей газетой и чашкой кофе в Кро. Там-сям покалякает, раньше девяти его на кладбище не жди, разве что когда похороны. Да и впрямь какая работа-то сторожу на кладбище — мертвые, поди, сами себя сторожат!

Жардэ взглянул на часы. Он назначил время встречи судебной экспертизе за пять минут до закрытия кладбища, чтобы не привлекать внимания, и рисковал прозевать экспертов, не распрощавшись поскорее с говорливой, хотя и полезной старушкой. Пришлось, чтобы ее не обидеть, еще выпить ореховой настойки и пообещать прийти снова.

Экспертиза ждала его недалеко от склепа Данселей. Жардэ показал им на подозрительное пятно в правом углу.

— Взять отпечатки будет не просто, — сказал один из прибывших после краткого осмотра, — но не невозможно.

Они вытащили инструменты, необходимые для деликатной операции, и быстро сделали свое дело.

— Это кровь. Лаборатория наверняка подтвердит без труда.

Комиссар Жардэ направился к будке сторожа на случай, если тот уже запирал решетки на воротах — было уже шесть вечера, но будка оказалась пустой, а ворота открытыми.

Инспектор Бакконье поджидал Жардэ. Какие-то бумаги на столе и вид, говорящий о том, что дело на мази: блеск в глазах и улыбка на губах. Протягивая бумаги комиссару, он сказал:

— Хотя у нас еще нет всех элементов, позволяющих трубить победу, ребята сильно продвинулись. Причем по многим направлениям. Сперва одна деталь, даже если она пока никуда не ведет: деньги, которые Жюльен Комбрэ дважды клал на книжку, были в купюрах, а не в чеках.

— Скорее негатив, а?

— И да, и нет. Это подтверждает, что эти деньги — не результат какой-нибудь торговой сделки, иначе он получил бы чеки. Наши службы тем временем тщательно порылись в его вещах. Ничего особо интересного, разве что экземпляр газеты «Эхо Алжира» от 8 августа 1956 года. Одна статья вырезана, одна страница вырвана. Что в них — сказать будет трудно, не думаю, что во Франции где-нибудь сохранилась подшивка этой газеты.

— Может быть, в Национальной библиотеке?

— Я звонил в отдел периодики. Похоже, что старых алжирских газет там нет.

— Значит, надо искать в другом месте. Что еще?

— Еще… список всех жителей долины Верно, включая девичьи фамилии женщин. Для этого понадобилось время — пришлось смотреть избирательные списки по Йеру и Кро.

— Ну и?

Бакконье не ответил, и Жардэ быстро пробежал списки, занявшие несколько машинописных листов, отпечатанных, кстати, кое-как. Его палец удовлетворенно задержался на одной строке и он прочел:

Поместье Гренуйер

Владелец: Пьер Алэн Делакур, род. в Алжире 22 сентября 1907 г.

Домочадцы: Эвелина Моника Дансель, супруга Делакура, род. в Париже 5 января 1922 г.

Бенуата Мария Гранвиль, вдова Дансель, род. в Париже 12 октября 1892 г.

Жардэ не стал продолжать чтение и, как это всегда случалось, когда внезапно он находил капитальный элемент в своем расследовании, испытал скорее великое умиротворение, нежели великое воодушевление.

— Ну вот, — произнес он. — Склеп на кладбище в Кро, где похоронены пять Данселей, принадлежит семейству Делакур, но ни один Делакур там не похоронен. И потом склеп воздвигнут в 1966 году. Значит, нужно справиться, когда Делакур приобрел поместье Гренуйер, где ранее были похоронены Дансели.

Он продолжил чтение списка жителей поместья.

Бернар Франсуа Делакур, род. в Алжире 5 июля 1947 г.

Жардэ снова остановился:

— Остальные имена, наверно, принадлежат прислуге?

— Вероятно. Мы проверяем.

Зазвонил телефон. Бакконье снял трубку, попросил не вешать и протянул ее Жардэ.

— Вас, — объяснил он. — Женщина, которая доискивалась вас вчера.

— Комиссар Жардэ слушает. А, это вы, мадам Сенешаль.

Он легко вспомнил незаметную, тихую женщину за кассой на карусели с деревянными конями, почти не раскрывшую рта, пока он пытался выяснить личность Жюльена Комбрэ.

— Конечно, — произнес он. — Через полчаса, договорились.

Он задумчиво положил трубку на место и сказал изменившимся голосом:

— Гжа Сенешаль хочет поговорить со мной, судя по всему, без ведома мужа. Надеюсь, не для того, чтобы сообщить, что была любовницей Комбрэ!

Хмыкнув, Бакконье провел ладонью по своей пишущей машинке, словно желая смахнуть пыль.

— Если это и было так, не вижу, что меняется в нашем случае. Разве только речь не идет о преступлении на любовной почве. И уж, конечно, не она оттащила тело своего работника к каравану! И вообще она ему в матери годится!

— Ну и что с того! Кому, как не нам, знать, что многие как раз ищут в любовницах именно матерей. Это альфа и омега любовных преступлений.

Жардэ, удивленный, привстал, когда мадам Сенешаль появилась в его кабинете. Строгий белый костюм в серую крапинку подчеркнуто стройнил ее, а едва различимый макияж придавал моложавое выражение лицу, тронутому морщинами только в уголках глаз и губ. Во всяком случае морщин было гораздо меньше, чем в то утро, спросонья. Тогда комиссар не заметил необычной красоты глаз, выделявшихся своей синевой на смуглом лице. Ему вдруг показалась не такой уж глупой давешняя шутка. И даже возникло сиюминутное впечатление, что перед ним другая женщина, совсем не похожая на ту, которую он встретил в автокемпинге.

Мадам Сенешаль открыла свою сумочку и, помедлив, протянула комиссару фотографию:

— Я не к тому, что ваши люди недоглядели, комиссар, но в фургоне Жюльена они забыли осмотреть некоторые места, например, за зеркалом в туалете. Вчера я прибиралась там и нашла вот эту фотографию.

На пожелтевшем куске бумаги четверо ребят замерли перед объективом. Немного скованные, но все равно более естественные, чем обычно на таких фотографиях бывают взрослые. Жардэ внимательно рассмотрел паренька слева и, уже решив отправить снимок на экспертизу, без труда обнаружил сходство между стриженым улыбающимся мальчишкой и молодым мужчиной по имени Жюльен. На обратной стороне карточки он прочел надпись — 6 июля 1956 года — и четыре имени, выведенных корявым почерком: Жюльен, Анжелина, Клара, Бернар.

— Занятно, — сказал Жардэ, — даже очень занятно. По-вашему, тот факт, что Жюльен прятал эту фотографию за зеркалом, имеет особое значение?

— Конечно, но какое? Жюльен был очень сдержанный, даже скрытный, и мне частенько казалось, что он стоит гораздо большего, чем убогое существование посыльного при карусели. Что-то, видно, случилось у него в детстве или в отрочестве, от чего лопнула внутренняя перемычка. Но что именно?

— У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

— Ни малейших. Мне не хотелось беседовать при муже… он говорит, что я немного тронутая и что у меня разыгралось воображение дамочки, которая начиталась романов. Но, право, иногда по ночам через стенку я слышала, как Жюльен вскрикивал во сне, что-то бессвязно бормотал, как будто его мучили кошмары. О, я знаю, что людей, которые разговаривают во сне, больше, чем многие думают, но Жюльен — другое дело, фразы у него почти всегда были одни и те же: «Нет, не делай этого!» или еще: «Осторожно, обрыв, осторожно!» Однажды утром, после того как ночью он вскрикивал больше обычного, я заговорила с ним, но он отделался шуткой. Сказал: «Это вам приснилось, мадам Сенешаль!» Но видно было, что он смутился. В тот же день он ходил в город к доктору и выписал снотворное.

— Он сам вам об этом сказал?

— Нет, я видела рецепт у него на тумбочке.

— Ну и какой вывод вы из всего этого делаете?

— Я много думала. Знаю, что легко выступать в роли психиатра, но, думаю, Жюльен мог быть свидетелем чего-то, что сильно травмировало его.

— Его детство и отрочество пришлись на время войны в Алжире, не надо забывать. А там в ту пору происходили страшные вещи.

— Конечно. Но то, что повлияло на него, имело, как мне кажется, скорее личный характер. В своих рассказах об Алжире он никогда не упоминал войну. Говорил о другом, непохожем укладе жизни, о маленьких арабах — своих приятелях, чем шокировал многих.

Она теребила «молнию» на сумочке, явно нервничая, совсем как мадам Комбрэ. Жардэ угадал ее состояние.

— Еще что-нибудь?

— Да. Когда вы нас с мужем допрашивали первый раз, вы спросили, не замечали ли мы на нашей карусели во время праздника в Кро одинокой девушки, уже довольно взрослой, совсем барышни. И тогда с чистой совестью мы ответили — нет. По двум причинам. Во-первых, потому что мы не разглядываем людей, катающихся на деревянных лошадях, во-вторых, потому, что взрослых катается больше, чем думают, наверно, просто затем, чтобы вспомнить детство. Однако, после смерти Жюльена мы с мужем не перестаем задаваться вопросами, пытаемся вспомнить. И впрямь, в первый вечер нашей работы в Кро, какая-то немного странная девушка уселась эдакой амазонкой на лошадь. Жюльен выглядел озадаченным и оглядывался, словно виноватый, который таится. Не знаю, как это вернее сказать, но, пока крутилась карусель, он все продолжал поглядывать вокруг, как если бы опасался чьего-либо появления. И лишь когда девушка сошла, вроде бы успокоился и занялся другими клиентами, как обычно.

— Удивительно, что вы не вспомнили об этом, обнаружив тело Комбрэ…

— И тем не менее это так. Мы растерялись, плохо соображали. Эта смерть поселила в нас страх. И теперь всякий раз, заговаривая об этом, мы с мужем вспоминаем новые подробности. И прежде всего эти. Девушка явилась довольно поздно, перед самым окончанием гулянья. Когда карусель опустела, Жюльен сказал, что ему надо срочно отлучиться и что он займется каруселью по возвращении, что он «ненадолго». Муж разрешил, мы видели, как он сел в свою машину, чтобы быстрее обернуться. Выглядел он озабоченно. На следующий день я ничего особенного не заметила — он работал как всегда.

— А на следующий день девушка опять пришла?

— Совершенно верно, ага, но на сей раз гораздо раньше и сделала много кругов. Жюльен был более раскован, чем накануне, но все же беспокойно поглядывал вокруг. Немного поболтал с ней, а потом что-то произошло: когда девушка спустилась на землю, ее уже ждал какой-то парень, и они ушли вместе.

— Что за парень?

— Лет тридцати, солидный, я не очень его разглядела. Но Жюльен, казалось, был возмущен, даже раздражен. Потом, уж и не помню толком, началась сильная гроза, и нам пришлось поспешно останавливать карусель. Нас ведь было всего трое — этого мало. А такая карусель, скажу я вам, требует бережного обхождения. В общем, думали только о том, чтобы уберечь ее от грозы и, когда, наконец крепко увязали все веревки, то вымокли, как говорится, до нитки.

— И после этого Комбрэ снова поехал прокатиться на машине?

— Не думаю. Не помню. Нам с мужем было не до того, скорее бы обсохнуть. Вот я все болтаю-болтаю, а сама думаю, вам-то какой интерес это слушать.

— Большой. Жаль только, вы не сказали мне об этом в день смерти Комбрэ. Был бы выигрыш во времени.

Жардэ произнес это мягко, в форме дружеского упрека, и она смутилась, зарделась, отреагировав в итоге гораздо острее, чем если бы ее сухо отчитали, как это, по ее представлениям, принято в полиции.

— Нас словно парализовало. Надеюсь, вы мне верите, когда я говорю, что все эти подробности всплыли в моей памяти позже. Мы ничего не собирались утаивать. И в доказательство я пришла сама рассказать обо всем. И потом, вы ведь знаете, мы принадлежим к кругу людей, для которых слова «свидетель», «полиция» означают массу осложнений. Меньше говоришь — меньше хлопот!

Она быстро поднесла ладонь ко рту в знак того, что невольно сболтнула глупость. Жардэ улыбнулся и продолжил:

— На следующий день был праздник 14 июля, если не ошибаюсь?

— Да, это было четырнадцатого. Гроза ничуть не убавила жару. Я еще сказала мужу: «До пяти небось никого не будет!» Но карусель брали штурмом с самого утра. Мой муж и Жюльен прямо сбились с ног!

— А вечером девушка снова пришла?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно уверена. Я еще сказала мужу: «Парень, который ее провожал, снова пришел и, похоже, ждет кого-то, конечно же, ее». Потом он ушел.

— А как вел себя Жюльен в этот момент?

— Не уверена, заметил ли он происходящее, потому что собирал жетоны, и муж даже был вынужден помочь ему.

— На следующий день вы перебрались в Луна-парк, так?

— Да.

У Жардэ было странное чувство, будто он медленно продвигается, хотя и в темноте, и узнает то, о чем уже догадывался. Все, что рассказывала ему мадам Сенешаль, напоминало что-то вроде электронных рисунков, которые недавно ввели на телевидении — цветные квадратики мельтешат, вроде калейдоскопа, но, соединяясь, в конце концов образуют нужное изображение.

— И еще хочу добавить, — спохватилась мадам Сенешаль. — Скорее впечатление, чем уверенность: в Йере Жюльен виделся с людьми, которых, кажется, хорошо знал. И поддерживал с ними не такие отношения, как со случайными встречными, например с ярмарочными.

— Что заставляет вас так думать?

— Так, отрывочные признания… Вообще-то Жюльен был не из разговорчивых.

— То есть?

— Однажды ему предстояли крупные расходы по машине… починить чего-то… Я знала, что денег у него не много. Но он заявил мне, сияя: «Не беспокойтесь!» Спустя два дня машина была исправлена, хотя аванса он у меня не попросил.

— На похороны приехала его мать.

Жардэ краешком глаз внимательно следил за мадам Сенешаль и не был удивлен ее реакцией:

— Его мать? Признаться, он никогда о ней не говорил. Наверное, порвал с ней всякие отношения?

— Именно так. Достигнув совершеннолетия, покинул родной дом, где они вместе жили. А на деньги, оставшиеся в наследство от отца, купил себе подержанную машину.

Жардэ ожидал вопросов, но их не последовало. Мадам Сенешаль лишь спросила задрожавшим вдруг голосом:

— Когда хоронят Жюльена?

— Не знаю. Похоронами занимается его мать. Я предупрежу вас, как только нас известят.

Вставая, она немного поколебалась, прежде чем пробормотать:

— Не говорите мужу о моем визите, ладно? Все равно он скажет, что я болтунья и заставила вас напрасно терять ваше драгоценное время.

Солнце нещадно палило, несмотря на ранний час, когда комиссар Жардэ прибыл на кладбище в Йере, где должны были хоронить Жюльена. Больше наблюдатель, чем участник, он не захотел смешиваться с теми, кто явился сюда, чтобы проводить несчастного парня в последний путь. Комиссар отметил про себя, что народу собралось негусто.

— Почти никого нет, — тихо сообщил он, обращаясь к Бакконье, которого, сам не зная зачем, попросил сопровождать его.

Кроме мадам Комбрэ, уже без косметики, одетой в то же самое платье, что и накануне, а волосы покрыты черной креповой косынкой, и, кроме мадам Сенешаль, за простым гробом шло не более полутора десятка людей, весьма безразличной наружности, переговаривавшихся промеж собой и вытиравших потные лбы.

— Знаете, — сказала ему чуть позже мадам Сенешаль, — не надо думать, что люди с каруселей не любили Жюльена. Просто вчера все поздно легли спать, а похороны так рано…

Так решила мадам Сенешаль, и комиссару оставалось лишь с ней согласиться. На что рассчитывал он, идя на кладбище? Что убийца последует за телом своей жертвы? Да и кого он знал, кроме мадам Комбрэ и Сенешалей?

— Пошли? — спросил он Бакконье, и они тронулись вслед за кортежем, чуть на расстоянии.

Общее кладбище. Неглубокие, вырытые по мерке могилы, откуда иной раз извлекали совсем еще крепкие гробы, даже после пяти лет, проведенных в земле. Так требовал регламент. Гробы, которые могильщикам часто приходилось рубить топором, чтобы извлечь останки, иногда совершенно истлевшие. Рассыпающиеся кости перекочевывали прямо в пластиковые пакеты… Гроб Жюльена спустили в яму. Тонкая доска и всего несколько сантиметров земли отделяли его от ближайших захоронений.

Жардэ ненавидел себя за собственное безучастие к этому жалкому зрелищу, к этому пучку роз, брошенных на крышку крашеного гроба, к этой женщине, прислонившейся к его груди с горьким вздохом:

— Мадам Сенешаль, ну же, мадам Сенешаль, — глупо повторял он, гладя ее по плечу.

Потом гроб быстро засыпали землей двое рабочих, поодаль ожидавших этого момента, в майках на обожженных солнцем телах, с лопатами в руках. После чего на кладбище вновь воцарились неподвижность, ослепительный белый свет и тягостная тишина, лишь изредка нарушаемая чириканьем пташек.

Полицейские распрощались с Сенешалями и подождали мадам Комбрэ.

— Я виделась вчера с хозяевами моего сына, — первая начала та. — Они обещали прислать мне его вещи, как только будут сняты пломбы. Я оставила им свой адрес. Встречалась я и с нотариусом — он сделает необходимое, чтобы я смогла получить деньги по сберкнижке сына. Разумеется, если мне это полагается по закону. Впрочем, не важно, я не нуждаюсь в этих деньгах, еще на прошлой неделе я даже не знала об их существовании!

— Вы возвращаетесь в Кассис?

— Вечерний поезд отправляется прямо из Йера, удобно…

— Не могли бы вы сейчас зайти в комиссариат подписать ваши показания?

— Сейчас?

— Мы вас подвезем, — удачно вставил Бакконье.

Жардэ опять оценил то, что она и не пыталась изображать боль, которую не испытывала, и вновь стала практичной женщиной, которую, видимо, можно отнести к разряду одержимых навязчивой тягой к деньгам, коих им вечно недостает.

— Общее кладбище, догадываюсь, вас шокировало, — произнесла она. — Я справлялась о ценах на участок в вечное пользование или на тридцать лет. И отказалась, так как не располагаю нужной суммой. Знаю, вы скажете, — а пять миллионов старыми на сберкнижке. Нотариус объяснил, что я не смогу получить этих денег, если докажут, что они заработаны нечестным путем. И потом тридцать лет, пятнадцать, пять — какая разница? В конечном счете то, что останется…

Короче, по ее нехитрой логике, проще было предать тело сына земле безымянным. Охапка красных гладиолусов наверняка была оплачена Сенешалями. Мадам Комбрэ присела на стул перед Жардэ, развязала шарф и чуть тряхнула головой, чтобы распушить волосы. Бакконье рылся в ящике, разыскивая бумагу для записи показаний.

Жардэ немного поиграл линейкой, прежде чем спросить:

— Мадам Комбрэ, фамилия Делакур вам что-нибудь говорит? И еще Дансель?

— Конечно. Люди с этой фамилией владели в Алжире, близ Мостаганема, одним из самых больших сельскохозяйственных угодий.

— Вы их лично знали?

— И да, и нет.

— Как это понимать?

— Мой брат долгое время работал на них.

— Сельскохозяйственным рабочим?

— Нет, управляющим. Сельхозрабочие в Алжире были чернома… одни арабы.

— Вам неизвестно, что стало с Делакурами после того, как Алжир получил независимость?

— Нет. Думаю, что их репатриировали, как всех нас. То есть, я хочу сказать, что во Франции они небось вернули себе примерно то, что имели там.

Бакконье отстукивал показания одним пальцем каждой руки, и стук клавиш пугал ее — эта черная машина казалась страшной, потому что навсегда затверждала ее слова.

— А какие отношения с Делакурами были у вашего сына?

— Да никаких! Разве что в последний год, в каникулы, он как-то на целый месяц ездил к дяде. Да-да, именно, целый месяц провел в доме у дяди, на территории имения. Вернулся — писаный красавец, мой малыш, загар и все прочее! Ужасно рад был, что побывал на уборке винограда. Там-то, наверное, он точно мог общаться с Делакурами. Знаете, черноногие известны своей открытостью, гостеприимством, нос не задирали, хотя эти Делакуры и были птицами высокого полета, владели несметным числом гектаров, вы меня понимаете. Они вполне могли полюбопытствовать, кто такой Жюльен, этот белый красивый мальчик, который собирает виноград вместе с рабочими-алжирцами. Могли переброситься с ним парой слов. Но не больше!

— У Делакуров была племянница — примерно ровесница вашего сына, не так ли?

— Вполне возможно… Точно сказать не могу. Давно это все было! А вот мой брат мог бы вам что-нибудь сообщить, потому как должен хорошо помнить те времена.

— Где живет ваш брат?

— Недалеко от Монтелимара. Профессия у него та же, разница лишь в том, что теперь он на десять лет постарел и занимается фруктовыми деревьями, а не виноградниками. Работает в угодии размером гектаров в пятьдесят.

— У вас с ним хорошие отношения?

— И да, и нет. Мы немного потеряли друг друга из виду. Писем он писать не любит, я тоже. И потом, с его женой мы не очень ладим. И на слова друг для друга не скупимся.

— Вы их известили о смерти сына?

— Нет. Золовка снова заныла бы, что это по моей вине, что я плохо воспитала Жюльена. Все это она уже говорила, когда мы жили в Алжире. Помню, когда привезли мне малыша после каникул, все похвалялась: «Вот, возвращаем тебе твоего сынка в лучшем виде! Как окреп, а! А какой славный, какой послушный! Твой брат умеет заставить слушаться! Ясное дело, одинокой женщине это не по силам. А у тебя и подавно авторитета никогда не было!» Вот что мне твердила тогда золовка!

— У вас есть адрес брата?

Она открыла сумочку, вынула маленькую книжицу в черной обложке и перелистала ее.

— Вот, запишите…

Мадам Комбрэ ткнула пальцем в линованную страницу, где прилежным почерком было написано:

Эрнест Гланэ, имение Эскюриаль, деревня Террайон,

округ Монтелимар, департамент Дром.

— А телефона у него нет?

— Нет. Можно звонить в имение, если по срочному делу, но ему это не нравится. Говорит, что хозяева не любят, когда их беспокоят.

— Вы собираетесь ему написать теперь, после похорон?

— По правде говоря, не знаю. Наверное, должна была бы.

— Вряд ли он будет рад узнать об этом из газет.

Задетая, она встрепенулась:

— А что? Газеты напишут об этом?

— Два журналиста из парижской полицейской хроники уже прибыли и просят встречи.

— И вы их примете?

— Это решит прокурор в надлежащий момент. Но независимо от того, приму я их или нет, они вольны, если захотят, что-нибудь сообщить об этом происшествии. Если вас это утешит, я их не видел на кладбище… равно как не было и фотографа возле могилы.

— Я смотрела местные газеты. Сообщения довольно скудные.

— Я рекомендовал газетчикам пока что проявлять сдержанность.

Она хотела было спросить почему, но не осмелилась.

— Все это… — начала она упавшим голосом.

Потом вдруг совсем бодро, словно освободившись от гнетущего присутствия двух полицейских, закончила:

— Надеюсь, я вам больше не нужна?

Бакконье зачитал показания, записанные с ее слов. Женщина подтвердила общий смысл, оговорив лишь некоторые выражения, и подписала бумагу.

Жардэ чувствовал, что момент действовать близок и что время работает на него. Смутное, ничем не оправданное ощущение, но рапорт судебной экспертизы, прибывший минутой позже, заставил его поторопить события. Тянуть дальше было бессмысленно, даже если риск оставался велик.

Кровь, снятая накануне с надгробия Данселей, была той же группы, что и кровь Бертрана Абади. Более того, при всей осторожности, свойственной Жардэ, рапорт прямо указывал, что кровь, вероятнее всего, принадлежит жертве. Комиссар, однако, не решался сделать окончательный выбор. Значило ли это, что Бертрана Абади ударили прямо на надгробии и, если верить показаниям мадам Манье, потом перевезли в его собственной «меари» к мосту через Верно?

Жардэ внезапно почувствовал в себе прилив спокойствия, решительности, какое-то особо ясное сознание, или, другими словами, готовность встретиться лицом к лицу с семейством Делакур. А точнее, с кланом Делакур, как говорили в светских кругах Йера, где принять у себя любого из членов клана считалось честью, которой знали цену. Жардэ не упускал из виду, что это богатейшее семейство пьенуаров владело имением в 120 гектаров плодородной земли, где выращивали ранние овощи, цветы в оранжереях и виноград. Обширное хозяйство велось исправно и приносило огромный доход, как утверждали специалисты. Верно ли, что в имение приезжал проводить инкогнито свой отпуск некий бывший министр, что сюда наведывались также некоторые лица, питавшие ностальгию по французскому Алжиру? Контрразведка отказалась подтвердить неофициальный запрос на сей счет, а тот, кому звонил Жардэ, посоветовал:

— Продвигайся с предельной осторожностью. Действуй только наверняка. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы тебя отстранили и засунули в какую-нибудь дыру на долгие годы? А ведь именно это тебя ждет, если допустишь промах!

Жардэ ответил, что ему наплевать, и, ей-богу, не покривил душой. Какое значение все это имеет, в конце концов? В то же время, он понимал, что, по крайней мере, на данном этапе он не способен обосновать свои подозрения. Каким образом один из крупных землевладельцев богатой долины Верно мог оказаться причастным к убийству инженера-строителя и мелкого служащего карусели?

— Эта публика не убивает тупым предметом, — без всякой иронии заметил Бакконье, словно читая мысли шефа.

Правда, от других комментариев инспектор воздержался. Однако он признавал, что смелости комиссару было не занимать. Никто его не прикроет в случае хотя бы малейшего прокола.

— Вот оно, — внятно произнес сидевший за рулем Бакконье. — Поместье Гренуйер. Я ожидал увидеть пальмовую аллею куда длиннее. И подрезать эти пальмы не помешало бы. Вон сколько мертвых листьев…

Он словно размышлял вслух, но Жардэ не откликался.

Кованые ворота были приоткрыты. Выскочившая из будки огромная немецкая овчарка бросилась им навстречу, едва сдерживаемая цепью.

— Сидеть, Сики! — приказал чей-то голос.

Полицейские увидели высокого мужчину. Лицо его, исчерченное глубокими выразительными морщинами, почти сливалось с густой копной седых волос. Повелительный взгляд темно-зеленых, пронзительных глаз, обветренная кожа, непритязательные, стираные джинсы, ковбойка в белую и синюю клетку, широко распахнутая на загорелой груди. «Недурно для своих шестидесяти пяти лет», — невольно подумал Жардэ.

— Чем обязан?..

— Я комиссар Жардэ, а это — мой коллега, инспектор Бакконье. Мы желали бы переговорить с господином Пьером Делакуром.

Если мужчина и удивился, то ничем не выдал этого и просто ответил:

— Это я. Пожалуйста, проходите…

За тяжелой, в медных нашлепках дверью из темного дуба оказалась такая же темная, широкая прихожая с полом, вымощенным черно-белым мрамором. Стены между тремя приоткрытыми дверями были заняты полками, провисшими от избытка книг. Жардэ отметил про себя довольно опрятный вид прихожей и бросил на Бакконье выразительный взгляд.

Хозяин впустил их в одну из просторных комнат с окном, упиравшимся прямо в буйный неоглядный виноградник. Здесь тоже было опрятно. Запах старого дерева и воска смешивался с чуть уловимым запахом дорогого табака. Большой книжный шкаф из светлого, почти серого орехового дерева соседствовал с широченным письменным столом. Жардэ с удивлением отметил абсолютно голую поверхность стола. Ни бумаги, ни папки, ни каких-либо принадлежностей для письма. Г-н Делакур предложил им сесть в довольно неудобные кресла с высокими спинками, обтянутые полотном в серую и бордовую полоску. Сам он сел к ним лицом, но не за стол, а возле печки голландки. Тиканье ходиков в коридоре как бы завершало этот патриархальный антураж, чересчур строгий, слишком определенный и торжественный, вопреки тому, что за глаза представлял себе Жардэ. И он снова спросил себя, какая связь может быть между этим холодным, притворно непринужденным человеком — живым воплощением зажиточной земельной буржуазии, — и совершенно мерзкими убийствами, которые ему поручено расследовать.

— Итак, господа, — начал Делакур, разводя руками.

Жардэ, посчитавший, что для этого визита следовало надеть галстук и пиджак, хотя бы легкий, исходил потом. Он порылся в карманах и не без труда вытащил фотографию девочки, служившую Жюльену Комбрэ закладкой для книги стихов Рембо. Собираясь поговорить о Бертране Абади, комиссар в последний момент передумал, почувствовав вдруг, что располагает большей свободой маневра… Не может быть, чтобы в Мостаганеме или Йере Жюльен Комбрэ не соприкасался с кем-то из Делакуров или Данселей.

Бакконье удивился про себя, увидев, что шеф вытащил только эту фотографию, и подумал, что комиссар держит другую про запас, для дальнейшего расследования.

— Месье, — церемонно обратился Жардэ к Делакуру, — не изволите ли взглянуть на эту фотографию.

Тот поискал рукой очки на маленьком столике («Хочет выиграть время», — подумал Жардэ), не торопясь надел их и внимательно стал разглядывать фото.

— Это моя племянница Анжелина, — произнес Делакур ровным голосом. — Моя племянница Анжелина, погибшая в Алжире пятнадцать лет назад. Можно ли узнать, как этот снимок оказался у вас?

Жардэ не ответил и протянул ему другую фотографию — Анжелина с друзьями.

— Это опять она, моя племянница, с ребятами, но этот снимок, должно быть, сделан несколько раньше. Впрочем, если смотреть вблизи, то толком и не поймешь. И вы хотели видеть меня только для того, чтобы показать мне эти, в общем-то, милые фотокарточки? Признаться, не нахожу в них особого интереса.

Жардэ пропустил иронию мимо ушей и спросил:

— Пожалуйста, посмотрите внимательнее второе фото и скажите, не узнаете ли вы кого-нибудь на нем.

— Когда-то, безусловно, я мог бы назвать имя любого из этих лиц, но сегодня, право… Куда вы клоните?

«Голос чуть повысился, — отметил про себя Бакконье. — Сейчас он рассерчает и начнет грубить».

— Прошу вас рассказать мне все, что вам известно об этом мальчике на фотографии, крайнем слева, который жил у вас в имении, в Алжире, в 1956 году. Скажите мне также, не встречали ли вы его с тех пор.

Выражение лица Делакура слегка изменилось. Призыв к памяти он воспринял с явным облегчением:

— Ага, значит, вы хотите поговорить о племяннике моего бывшего управляющего! Отчего было не спросить об этом прямо? Значит, это он изображен на этом фото? Ни за что бы его не узнал. Покажите-ка фотографию еще раз. Да-да, верно. Воспитанный мальчик, ловкий, как обезьяна… ухитрялся собирать столько же винограда, как и взрослые арабы, работавшие у меня по найму. Вы скажете мне, что арабы… Он приезжал на каникулы к моему управляющему… Великолепный, кстати, был управляющий, жаль, не смог удержать его после нашего переезда во Францию.

— Вы не ответили на вторую часть моего вопроса.

— Ах, да… встречал ли я парнишку?.. Он объявился в Гренуйер два года назад. Искал работу. Я не помнил его, но он рассказал мне о своем дяде, и я нанял его на весь уборочный сезон. Потом на сбор роз. А следующей весной на клубнику и черешню.

— То есть он работал у вас в поместье неполное время?

— Конечно же, нет. Он пробыл здесь, должно быть, месяцев пять-шесть, не припомню, может, чуть больше. А потом, как говорится, обменялся любезностями с моим нынешним управляющим, и я попросил, чтобы его рассчитали.

— Вы только что сказали, что он сослался на дядю?

— Сослался… Во всяком случае намекнул на него, чтобы освежить память. Странный парень, в конечном счете. Но вы знаете, кроме дня, когда я его нанимал, контактов между нами больше не было. Мой управляющий может подтвердить вам причины этого… скажем, увольнения. Он сейчас в поле. В общем, мы увиделись с парнишкой уже после того, как он получил расчет. А что он натворил? Какую-нибудь глупость? Я не несу ответственности за дела, творимые моими рабочими в свободное время. И тем более, когда они вот уже два года, как уволены!

«Намеренно валяет дурака, — решил Бакконье, — но с каким вдохновением!»

Между тем господин Делакур продолжал нарочито актерским голосом:

— Вы знаете, в период больших работ у меня более полсотни сезонников. Если бы мне пришлось с каждым из них вступать в личные отношения, что бы со мной было?

«Набирает уверенности», — думал Бакконье, которого не покидало впечатление, что он присутствует на каком-то состязании. В данный момент он не дал бы преимуществ ни той, ни другой стороне.

— Господин Делакур, — сказал Жардэ, — я не успел ответить на ваш предыдущий вопрос. Фотография вашей племянницы найдена у Жюльена Комбрэ.

— Что вы такое говорите?! Поскольку исключено, чтобы Анжелина сама дала ему фотографию, интересно, где смог достать ее этот парень?

— Именно это я и пытаюсь установить.

— Установить? Зачем?

Прекрасно владея собой и держась чуть высокомерно, ровно настолько, чтобы чуть-чуть обозначить свое превосходство над полицейским, владелец Гренуйер совершенно явно исполнял превосходный театральный номер. Бакконье поставил бы всю свою карьеру на то, чтобы узнать, что прячется за этим высоким лбом, благородно морщившимся в нужный момент, за этими веками, приподнимавшимися лишь затем, чтобы пропустить внимательный взгляд при малейшей неточности в словах собеседника, взгляд, полный бесконечной иронии и самоуверенности. Но одновременно восхищал и Жардэ, не давший себя провести и невозмутимый до крайности. Недаром считалось, что комиссар похож на некоторых собак, которые впиваются клыками в кость и предпочитают сдохнуть, но не выпустить добычу.

— Месье, — произнес Жардэ твердым голосом, хотя Бакконье уловил в нем крайнее напряжение, — случается ли вам читать местные газеты?

— Местные газеты? Никогда! Если это может вас заинтересовать, скажу, что подписан на «Монд» и «Фигаро», дабы иметь объективное представление о вещах. У меня нет лишнего времени на то, чтобы читать хвалебные отзывы о соревнованиях по булям или о разведении роз! У вас есть еще что-нибудь ко мне? Сожалею, господа, но до уборки осталось всего несколько дней, земля не может ждать, особенно после давешнего ненастья.

Встав, он показался огромным. Жардэ нарочно остался сидеть, чтобы произнести:

— Так вот, месье, если бы вы читали местные газеты, вы узнали бы, что Жюльен Комбрэ был убит несколько дней тому назад в Йере. А если точнее, то свидетели, заслуживающие доверия, показали, что видели его неподалеку от ваших владений в вечер накануне его смерти.

Господина Делакура передернуло.

— Не вижу, каким образом это меня касается, господа. Я нахожу весьма прискорбным тот факт, что один из моих бывших работников был убит, но позвольте усомниться в упомянутых вами показаниях. Надеюсь, вы мне окажете честь, поверив, что этот Жюльен… как его, ах да, Жюльен Комбрэ, не был вхож в мой дом. И я не вижу интереса, который заставил бы моего управляющего встречаться с работником, уволенным два года назад. Не помню, чтобы они когда-либо поддерживали приятельские отношения. Добавлю также, что дорога, которая проходит перед усадьбой, летом весьма оживлена, и не в моей власти, увы, запретить ходить по ней кому бы то ни было.

Театральный тон господина Делакура не произвел никакого впечатления на Жардэ. Он произнес спокойным, решительным голосом:

— Ну что же, месье, это будет отражено в протоколе ваших показаний, которые я попрошу вас оформить в моем кабинете, в комиссариате на улице Галлиени, скажем, завтра утром, часов в одиннадцать. Инспектор Бакконье пометил фамилию вашего управляющего. Его мы вызовем позже.

Он не дал вымолвить изумленному владельцу Гренуйер ни слова и быстро распрощался.

— Что на вас напало, шеф, вы не в себе? Уйти в момент, когда настало самое интересное!

— К черту! Мы так бы и продолжали ходить кругами. Если Делакур как-то связан с убийством Жюльена Комбрэ, теперь он зашевелится. А для нас главное — не терять его из виду и продолжать расследование. Оно продвигается, Бакконье, и быстрее, чем вы предполагаете! По крайней мере в моей голове! Дьявольски опасен этот владелец Гренуйер!

В это особенно знойное лето почти ежедневно на долину Роны обрушивались грозы. Вдруг налетал неимоверный ливень, а минуту спустя снова припекало солнце.

В один из таких жарких послеполуденных часов деятельность комиссариата полиции в Монтелимаре нельзя было назвать бурной: доставка паспортов и удостоверений личности, несколько путаных заявлений о краже, одним словом, бодяга. Следственное поручение коллег из соседнего департамента комиссару Лебрелю передали как раз в момент, когда он возвращался в свой кабинет из кабинета мэра города, где провозился битый час с проблемами уличного движения. С нетерпением повесив пиджак на вешалку, пошире расстегнув воротник рубашки и вытирая пот со лба, он вздохнул: жара просто невыносима в этих помещениях без кондиционера. Почти в изнеможении он прочел: «Мы, Сильвэн Фонтено, следственный судья Верховного суда г. Тулона, ввиду необходимости дополнительной информации для расследования по делу об умышленном убийстве, поручаем г-ну комиссару, начальнику уголовной полиции г. Монтелимара, произвести следующие действия: заслушать в качестве свидетеля гна Гланэ Эрнеста Себастьяна, проживающего в округе Монтелимар, имение Эскюриаль, деревня Террайон, улица Тейль, относительно пребывания его племянника Комбрэ Жюльена в Алжире, имении, принадлежавшем Делакуру Пьеру Алэну, в 1956 году».

Комиссар Лебрель не стал продолжать чтение официального документа и вызвал Пату. Молодой инспектор моментально просунул голову в приоткрытую дверь:

— В чем дело, патрон? Снова на выезд?

— Поедешь со мной. Улица Тейль, имение Эскюриаль.

— Обокрали имение?

— Нет. Поручение из Тулона. Коллегам в Йере нужны свидетельские показания. Сегодня утром мне звонил комиссар Жардэ. Не рассчитывай на сенсацию! Фильма «Инспектор ведет расследование» не будет.

Недавно поступивший на службу инспектор Пату находил невыносимо занудными мелкие повседневные задания и мечтал о схватке с великими злоумышленниками. Со временем, видно, он смог бы уяснить себе точную роль полиции в таком городке, как Монтелимар, с населением менее 30 тысяч жителей, находившемся явно не в эпицентре криминальной жизни. Пату изнывал от скуки всякий раз, когда комиссар, не склонный, впрочем, к пышным фразам, втолковывал ему «высокий смысл» задания, тем более ответственного, чем незначительнее оно было на самом деле.

— Нужно пройти огонь и воду, уметь пролезть в игольное ушко, не пасовать ни перед чем, чтобы стать настоящим полицейским. У всякого хорошего журналиста на счету есть задавленные собаки. В полиции-то то же самое!

Пату вел машину быстро и уверенно, но движение на бульваре Мар-Демарэ в этот отпускной период было таким, что им понадобилось больше четверти часа, чтобы добраться по проселочной дороге до входа в имение, где тот, кого они собирались допрашивать, скорее всего, не возрадуется их приезду. Частые грозы сильно подрезали фронт уборочных работ, а временно наступившее затишье позволило начать уборку персиков. В этом случае все люди, должно быть, брошены к складам на упаковку фруктов. И, действительно, комиссар Лебрель, немного знакомый с местностью, нашел Эрнеста Гланэ в гуще галдевших рабочих, устанавливавших ряд за рядом пирамиды картонных коробок с едва созревшими персиками. Смесь приторного запаха фруктов с влажной духотой показалась комиссару отвратительной.

— Гланэ, мы по вашу душу, — коротко бросил он.

Узнав о причине визита, управляющий не стал скрывать неудовольствия.

— Делать мне больше нечего, как рассказывать вам про каникулы племянника многолетней давности! Неужели полицию интересует то, что делал мой племянник сто лет назад на каникулах в Алжире! Его же убили и его же родственников допрашивают! Интересно, а виновных вы с таким же рвением ищете?

Комиссар попытался объяснить, что путь к правде пролегает, может быть, и через его показания, но управляющий совсем разошелся и ничего не хотел слушать.

— Как вам будет угодно, — нахмурился Лебрель. — Если вы предпочитаете, чтобы вас вызвали в комиссариат — это проще простого, но вы потеряете гораздо больше времени с тем же результатом.

— Ну ладно, — сразу сдался управляющий. — Сиприен, подмени меня, я ненадолго. Но смотрите тут, не сачковать! Нужно, чтобы все персики были упакованы к пяти. Грузовик ждать не станет!

Не глядя на полицейских, он направился большими шагами к домику, расположенному у входа в имение, окруженному кольцом кипарисов и каштановых деревьев. На пороге он оглянулся:

— Не корите за вспышку. С этими грозами теряешь бездну времени, столько фруктов портится, впору вообще голову потерять. Ладно, значит, вы приехали потолковать о моем племяннике. И что же вы хотите, чтобы я вам сказал? Я его не видел, почитай, лет десять. И надо же, такая беда, дать убить себя вот так, ударом в висок… — Он потряс газетой, раскрытой на странице происшествий, где под обычной для таких известий броской шапкой, с фотографиями, сообщалось об убийстве. — Вы удачно приехали — жены нет дома, отправилась за покупками в город. Она слов не находит для моей сестры — «не сумела воспитать сына!». Напрасно я ей твержу, что Жюльен — жертва, а не преступник, ничего не желает слушать! Присаживайтесь. Выпить чего-нибудь хотите?

На столе, покрытом клеенкой в желто-голубую клетку в тон занавескам на окнах, возвышалась огромная ваза, наполненная персиками. На полках — деревенская посуда, ляповато раскрашенные тарелки, выстроившиеся как на парад.

— Розового домашнего винца?

— Нет-нет, — сказал комиссар. — На службе не употребляю!

Эта фраза произвела впечатление на управляющего — он умолк и сосредоточился.

Лебрель откашлялся.

— Сперва расскажите, пожалуйста, о вашей работе в Алжире, в имении, говорят, огромном, принадлежавшем семейству Делакур. Что производили? В основном вино, наверное?

— Вино, точно. Целыми цистернами на пароходах отправляли в метрополию. То были времена изобилия, их не вернуть, но, это уже к делу не относится. Занимался я, знаете ли, примерно тем же, что и здесь, но масштабы… Только вот рабочая сила там обходилась в три раза дешевле. Здесь же… Две большие разницы, как говорится!

— Проблем с вашим хозяином, господином Делакуром, у вас не возникало?

— Никаких проблем, нет, не возникало. В тех местах, знаете ли, он был вроде властелина. На всех свысока смотрел. Впрочем, это не его вина. Так воспитали. Но как хозяин — хороший, во всяком случае для меня. У меня был свой дом, похожий на этот, но только гораздо больше. Вот потому-то однажды летом мне и пришла в голову мысль пригласить своего племянника Жюльена. Это был славный мальчик — открытый и не лентяй. Ему едва стукнуло четырнадцать или пятнадцать, уже не помню. То все по улицам шатался и вдруг угодил прямо в рай! Как же он был рад, как был рад! Сам додумался работать на уборке. Не поверите, наполнял корзины наравне со взрослыми. Господин его очень любил, даже деньги то и дело ему совал — никогда малыш таким богачом не был!

— У Делакура была племянница примерно в возрасте вашего племянника?

— Племянница, да, мадемуазель Анжелина. Жила она не в самом имении, а в домике со своей матерью, в другом конце парка, довольно далеко от главного здания. Знаете ли, в Алжире мы пространства не мерили.

— Вы можете обрисовать эту девушку?

В ту же секунду Лебрель уловил, как собеседник насторожился и напрягся:

— Знаете ли, я ее не очень-то разглядывал. Да и приезжала она только на каникулы, а в остальное время жила в столице, в Алжире, там и училась.

— Ваш племянник знал ее?

— Еще бы. Они даже дружбу водили. А жена моя звала их голубками.

— Несмотря на такую разницу в положении?

— Сразу видно, что вы не жили в Алжире! Это верно, что Делакуры богачи, а мы — бедняки. Но Жюльен был единственный маленький француз во всем имении, не считая, конечно, сына хозяина. И маленькой барышне пришлось бы одной находиться среди арабчат, не появись Жюльен. Ясное дело, потому они с Жюльеном и поладили. То бишь поначалу. Потом же, когда Жюльен стал ходить с нами на уборочные работы, Анжелина немного оказалась брошенной. Примерно в это самое время из Франции прибыла девочка, ее ровесница, Клара. Нам сказали, что это дочка подруги мадам. Личиком удалась, а шустростью и хитростью — сущий мальчишка, эта Клара. Но она недолго пробыла. Скучала, и родители ее затребовали. Анжелина немного ревновала, потому как Жюльен с Кларой тоже хорошо ладил. Должен сказать, что здоровьем племянница хозяина не вышла, в Алжире ее лечили по нервной части. Заметьте, мне неведомо, было ли депрессией то, что по тем временам именовали неврастенией. Дело в том… Короче, Клара быстро отбыла назад во Францию. Сама мадам Делакур ее отвезла.

— Когда именно?

— Не могу сказать точно. Я отлучался несколько раз — ездил по району собирать рабочую силу, эпидемия дизентерии валила наших рабочих. Прибываю с новой партией и узнаю о несчастье — Анжелина погибла! Лакдар, слуга господина Делакура, обнаружил ее тело в овраге, уже наполовину обглоданное шакалами. Можно сказать, что смерть Анжелины означала для всех нас начало конца. Вскоре и повсюду началась смута. Поначалу волнения нас обходили. Но потом наступила пора великих страхов для всех белых, как вам известно. Нападения, засады против французских войск. Мы репатриировались одними из первых. Помню еще, как грузили гробы с останками Анжелины, ее деда и бабки, чтобы захоронить во Франции, где господин Делакур приобрел новое владение.

— То самое, которое у него теперь в Йере?

— Именно.

— Почему вы не остались служить у него?

— Потому что в новом поместье он сохранил прежний персонал. Не хотел рисковать, увольняя их: пришельцев из Алжира, черноногих, и так не шибко здесь жаловали в то время. Представляете, сколько бы шуму это наделало! А потом, признаться, мне было боязно иметь дело с шестьюдесятью французскими рабочими в имении площадью больше ста гектаров. Я предпочел поискать работу в хозяйстве поменьше, где и ответственность не такая. Впрочем, хозяин это правильно понял. Выправил мне хорошие документы. Благодаря его связям мне и пособие по репатриации назначили без заминки, и по максимуму.

— А что сталось с Жюльеном Комбрэ?

— Ему тоже пришлось пройти все это. Их с матерью репатриировали через несколько месяцев после нас. Мы попытались жить вместе, но это оказалось невозможным: моя жена и моя сестра никогда не могли выносить друг друга. Жюльен стал немного странным, должно быть, из-за смерти Анжелины. Говорливый прежде, он часами сидел молча. Куда-то пропала вся его живость. А как он мне отвечал, надо было посмотреть! Что ж, за те несколько недель, что он провел у нас, они так и не нашли общего языка с моей женой, которая, прямо скажем, сердца своего в него не вкладывала. Поди разбери этих баб: ревновала, что ли, меня к мальчишке?!

Пату, с самого начала беседы прилежно выстукивавший показания на машинке, на секунду прервался. Управляющий бросил на него равнодушный взгляд, словно спрашивая, как тот истолкует его слова, потом дернул головой и продолжил:

— Постараюсь пояснить свою главную мысль: все бы хорошо сложилось у Жюльена, сумей мы пристроить его на учебу. Вот только деньгами не располагали, а потом эта чертова война в Алжире грянула! Сколько мыслей дельных было в голове у мальчика! А до чего изящные стихи писал! Не возьму в толк, откуда набрался он всей этой красоты. За то недолгое время, что он у нас провел, исписал две тетрадки! Вечерами сочинял, пока жена посуду мыла, а я счета в порядок приводил. Полагаю, если хорошенько поискать, то отыщутся у меня где-то эти тетради. Он их среди других вещей в сундучок уложил, и, когда мы покидали Алжир, жена по ошибке его прихватила, думала, ценные вещи в сундуке, хотела во что бы то ни стало все увезти. А когда разглядела потом, скандал закатила, короче, я сундучок все хотел Жюльену вернуть, но он сюда так никогда и не выбрался. И, видно, считал его потерянным. Пойду поищу на чердаке. Вы бы передали его моей сестре, это обрадует ее, я уверен. Пусть жена говорит, что хочет, но моя сестра любила своего мальчика!

Лебрель и Пату на некоторое время остались вдвоем, и комиссар тихо сказал:

— У меня впечатление, что я забыл все свои вопросы. Немного мы от него узнали. Во всяком случае ничего такого, что хотя бы приблизительно проясняло два убийства в Йере.

— А разве их два?

— Объясню позже. Да и связаны ли они? Поди узнай!

Пату двумя пальцами вставил новый лист в каретку своей портативной машинки и приготовился продолжать запись показаний Эрнеста Гланэ.

— Тебе надо пройти курсы скорописи по методу Пижье! — агрессивно, сам не понимая почему, бросил Лебрель.

Появление полной женщины в цветастом платье с пятнами пота под мышками несколько разрядило атмосферу. Запыхавшаяся, взмокшая, она замерла на пороге и стала разглядывать двух мужчин, которые встали и представились. Женщина хохотнула и, наполнив стакан водой из-под крана, процедила:

— Что, уже сюда докатилось расследование преступлений в Йере? Во дает полиция! Но ошибается в свидетелях! Жюльена мы лет десять как не видели и, ясное дело, ничего не знаем!

— Это нам уже сказал ваш муж, — терпеливо произнес Лебрель. — Я выполняю приказ. Правосудие в Йере интересуется пребыванием вашего племянника в имении Делакуров в Алжире.

— Ах, вот оно что! Те несколько недель, что он провел у нас? В то время Жюльен на бандита никак не походил. По крайней мере, еще не походил!

— На данной стадии расследования, мадам, ничто не говорит о том, что он им стал. Пока не будет доказано обратное, он-то как раз — жертва!

— Порядочных людей не убивают!

Комиссара покоробило от такого наивного злопыхательства, но виду он не показал. Женщина налила себе еще один стакан воды, которая тут же превратилась в струйки пота, растекшегося по ее круглому лицу, полным, розовым до красноты щекам.

— Если бы мне приспичило говорить, уж я бы порассказала на этот счет. Да только этим мальчика к жизни не вернешь! Эх, вместе с двумя девчонками из имения это была дьявольская троица! Ох и резвились они на своих огромных угодьях… И без конца хохотали, так нормальные не смеются!

У Лебреля возникло желание приказать ей заткнуться — столько недоброжелательности, даже злобы, сквозило в словах женщины.

— Чем вам не угодил этот ребенок, — спросил комиссар очень мягко, еле слышно, чтобы заставить собеседницу прислушаться, — что он вам сделал?

Он не решился добавить — «что столько лет спустя, даже после его смерти, вы вспоминаете о нем с такой лютой ненавистью?».

— Ребенок? Какой ребенок?

— Ваш племянник Жюльен!

— Ребенок, говорите? В пятнадцать лет, примерно столько было ему в ту пору — он уже был выше меня на добрых десять сантиметров! Я, конечно, не каланча, но все же. Это уже был маленький мужичок, вот где правда! Который пялил глаза на обеих девчонок и не терялся в их обществе. Развратный он был, вот какой! Так и кончил!

Комиссар уже собрался прервать этот мерзкий монолог, хотя все равно придется отражать его в рапорте, когда Эрнест Гланэ, неслышно спустившийся с чердака, поставил перед ним сундучок, точно такой же, как был у него самого в годы лицея, в Лилле.

— Вот вещи Жюльена, которые мы вывезли из Алжира, — сказал управляющий. — Ценности большой не составляют, однако, повторяю, сестра моя была бы рада…

Жена резко перебила его:

— Эта? Она никогда не интересовалась сыном, даже при его жизни-то. Что ей теперь эти пустячные мальчишеские сокровища! Выбросит в мусор, и все! Что и нам следовало бы сделать давным-давно. Где ты ее откопал, эту рухлядь?

Лебрель не дал Эрнесту Гланэ ответить:

— Этот ящик весьма интересует полицию в Йере, мадам. Возможно, его содержимое не представляет никакого интереса, но кто знает… Обязанность полиции — все проверить. — Сам того не желая, он произнес эту фразу чересчур торжественно. Женщина открыла было рот, чтобы возразить, но не нашлась и промолчала.

Эрнест Гланэ нацепил очки и внимательно прочел свои показания, отпечатанные инспектором Пату. Потом с важным видом вытащил из кармана шариковую ручку и расписался.

— Извините, господа, проводить не смогу: работа ждет. Могу ли быть еще чем-нибудь полезен?.. Держите меня в курсе, если что.

— Не преминем. Разве что для нужд расследования, придется просить вас уточнить некоторые детали.

Управляющий хотел было что-то сказать, но передумал и долго смотрел вслед удаляющейся полицейской машине.

— В конце концов, — рассудил он, — за то им и деньги платят!

Полиция из Монтелимара проявила оперативность, и сундучок, в котором Жюльен Комбрэ хранил свои отроческие сокровища, был быстро доставлен в комиссариат Йера. В двойной крышке сундучка, хитроумно оборудованной, по всей видимости, самим владельцем, инспектор Бакконье обнаружил второй экземпляр газеты «Эхо Алжира» от 8 августа 1956 года. Он неимоверно обрадовался, потому что все его усилия найти хотя бы следы подшивки алжирской ежедневки оказались тщетными. В хранилище Национальной библиотеки таковой не значилось, равно как и во всех других крупных библиотеках. Комиссар Жардэ еще не прибыл, и Бакконье с предосторожностью развернул пожелтевшую газету, истлевшую на изгибах. На третьей странице он нашел репортаж в две колонки с фотографией: «Сокрушительное несчастье повергло в траур семейство Делакур. Мы уже сообщали в нашем выпуске от 7 августа о гибели Анжелины Дансель, племянницы г-на Пьера Алэна Делакура, землевладельца, широко известного в наших краях. В день своего рождения девочка не вернулась домой с прогулки, которую, по словам надежных очевидцев, она совершала после обеда в окрестностях имения. Поиски, предпринятые в течение вечера и всей ночи, результатов не дали — несчастную найти не удалось.

При нынешних неспокойных временах г-н Делакур поначалу опасался, что преступление совершено повстанцами, нападающими обычно на военных или на своих соплеменников. Наш район, однако, до сих пор слыл относительно спокойным — вылазок здесь давно не отмечалось. И вот вчера молодой приказчик г-на Делакура обнаружил тело Анжелины Дансель, частично изъеденное ночными хищниками, в овраге, являющемся естественной границей между владениями гна Делакура и почти недоступной грядой острых скал. Тело было опознано г-ном Делакуром, и, хотя в данный момент все подробности дела еще не выяснены, полиция пришла к заключению, что Анжелина погибла в результате несчастного случая. Учитывая обстоятельства смерти, похороны состоялись в узком кругу близких на кладбище в Мостагенеме. „Эхо Алжира“ приносит г-ну Делакуру и всей его скорбящей семье свои глубокие соболезнования».

На иллюстрировавшей рассказ, довольно нерезкой фотографии, тем не менее можно было различить крутой обрыв. Кроме этого, Бакконье рассмотрел еще какие-то кусты, а в самом низу этого хаотического пейзажа — какую-то расплывчатую массу, похожую на скалы. Подпись гласила: «Место драмы».

Комиссар Жардэ появился в кабинете Бакконье как раз, когда тот заканчивал чтение репортажа. Без комментариев инспектор протянул газету шефу.

— Ребята из Монтелимара быстро сработали — сундук Жюльена Комбрэ уже у нас! — доложил он.

Жардэ прочитал сообщение, отложил газету и потер переносицу:

— Тебе не кажется странным, что Комбрэ сохранил несколько экземпляров алжирского «Эха» от 8 августа? Не сам по себе факт, а то, что он придавал такое значение несчастному случаю, стоившему жизни племяннице Делакура. В общем, эта статья не сообщает нам ровно ничего такого, что бы мы еще не знали. Во всяком случае, ничего сенсационного! Но тогда почему тот, кто рылся в фургончике Комбрэ, вырвал страницу с этой статьей?

— Видимо, она что-то содержит.

— Что именно? То, что ускользает от нашего внимания? Боюсь, тогда мы так и будем крутиться на месте. Если начать допрашивать обитателей Гренуйер — ты видел, как Делакур задирает нос, — то наткнемся на непреодолимые препятствия. Кстати, где сегодня могут находиться полицейские архивы Мостагенема 50-х годов?

И снова, как уже не раз с ним бывало в подобных запутанных ситуациях, Жардэ испытал ощущение, будто многие элементы, способные подсказать решение загадки, находятся у него в руках, а главная ниточка ускользает. Где искать эту ниточку? В сундучке Комбрэ? Что ж, его коллегам из Монтелимара в результативности не откажешь. Когда он оформлял запрос у следственного судьи в Тулоне, он и представить себе не мог, что, кроме показаний Эрнеста Гланэ и подробного рапорта, получит ящик со всякой мурой, собранной на каникулах романтическим, сентиментальным и нежным мальчиком-фантазером… Полная противоположность тому впечатлению, которое за глаза складывалось о нем. Мальчик, безусловно, стоит гораздо больше, чем считает его дядя из Монтелимара, его мать и тем паче его тетка. У Жюльена Комбрэ никогда не было настоящей семьи, кроме Сенешалей, да и они появились слишком поздно и уже ничего не могли изменить в его жизни.

С меланхолическим любопытством Жардэ вытащил из сундучка несколько довольно потрепанных приключенческих романов — верный признак того, что их читали и перечитывали, мешочек с шариками, свисток и кучу разных бесполезных на первый взгляд предметов. И только на дне он обнаружил две тетрадки, бережно обернутые в черную клеенку, загнутую и приклеенную изнутри. В первой были стихи, не только из тех, что можно найти в любом французском сборнике, тщательно переписанные неуверенным почерком, но и строки без имени автора, местами неумелые, скорее всего принадлежащие перу самого Жюльена, подумал комиссар. Его растрогали эти незатейливые рифмы, исполненные глубокой нежности. Пролистав вторую тетрадь, он удовлетворенно буркнул: «Это куда интереснее». Собственно, это был даже не дневник — просто мальчик заносил туда некоторые примечательные события своей жизни на каникулах. Жардэ нашел целую вереницу персонажей, интересовавших его сейчас, но увиденных как бы в ретроспекции тогда еще свежим взглядом, много лет тому назад.

— Пока не закончу читать тетрадку, меня нет ни для кого, — предупредил он Бакконье.

Жардэ с жадностью принялся глотать страницу за страницей. Характеры обитателей имения не ускользнули от цепкого взора наблюдательного подростка, старавшегося быть беспристрастным свидетелем происходившего. Если г-н Делакур, в частности, представал не в лучшем свете — накануне Жардэ смог сам составить впечатление об этом человеке, давно привыкшем изображать всемогущего повелителя, — то Анжелина, напротив, была вылеплена рельефно — выдумщица, взбалмошная, собственница, избалованная до невозможности девчонка, у которой ничто и никто не должен стоять на пути. Она сделала из Жюльена, по всей видимости не осознававшего это, своего мальчика для битья. В дневнике сквозила не просто бессознательная юношеская любовь, а что-то вроде обожествления. Нищий и принцесса. Персонажи сказки… Но никакая фея не превратила Нищего в Прекрасного Принца. И десять лет спустя Прекрасный Принц закончил свое недолгое существование на ярмарочной площади, с проломленным виском.

Обращал на себя внимание в тетрадке и другой интересный персонаж, оттенявший характер Анжелины, — Клара Мерсье, подружка из Франции. Тоже разновидность козла отпущения, на свой манер, даже при том, что в отличие от Жюльена она-то, судя по всему, находилась в «своем кругу». Кто она такая и откуда взялась? В дневнике Жюльена об этом ничего не говорилось, видимо, потому что скорее всего мальчик и сам этого не знал. Вот кого надо бы разыскать в первую очередь, но как, если известны только ее имя и фамилия? Где она родилась? Откуда приехала? Без этих данных невозможно объявить розыск. Даже, если бы Делакуры захотели помочь, на поиски ушли бы месяцы, а то и годы. А скорее всего можно затеряться в непролазных административных лабиринтах.

— Странно, — сказал Жардэ, — в тетрадке недостает последних страниц. Их не вырвали, а аккуратно вырезали…

Он положил тетрадь на стол перед собой. Бакконье что-то говорил, но он не слышал. Недоумение комиссара еще больше возросло, когда он вгляделся в черную обложку. Клеенка — и как же он раньше не заметил! — показалась ему необычно вздутой.

— Черт возьми! — пробормотал он. — Не в детективном же я фильме 30-х годов и не в романе Агаты Кристи!

Жардэ раскрыл тетрадь и содрал черную клеенку с обложки — сделать это оказалось труднее, чем он предполагал, видимо, Жюльен пользовался сильным клеем, — и в конце концов вытащил школьное удостоверение, спрятанное между клеенкой и обложкой. Не переставая изумляться, он развернул книжицу — вырванных из тетради страниц там не оказалось, зато змейкой блеснула золотая цепочка, а на ней медальон с изображением Девы. Жардэ перевернул пластинку и прочел: Клара, 2 июля 1940 года. Что это? Медальон для крещения? Так и есть — если сравнить дату на пластинке с аттестатом:

Фамилия: Мерсье

Имя: Клара Эмилия

Родилась: 7 июня 1940 в Париже

Домашний адрес: ул. Бомарше, 56, Фонтенбло

Учебное заведение: школа-интернат св. Женевьевы для сирот, Фонтенбло.

Он лихорадочно вытащил из досье вторую фотографию, найденную в фургончике Жюльена Комбрэ: та же самая девочка, только старше на несколько лет. Жардэ перевел взгляд с фотографии на удостоверение, с медальона на название школы: Клара Мерсье была сиротой! Как же она могла очутиться в Мостагенеме, в имении богача Пьера Алэна Делакура?

Жардэ не испытал никакой надобности вскрикивать, как комиссар Буррель в телефильме «Последние пять минут». Ах уж эти фильмы, такие не похожие на всамделишное расследование. Вырвалось лишь невольное: «Черт побери, вот оно!» Но приоткрывшаяся правда показалась такой невероятной, такой потрясающей, что мелькнула глупая мысль — не пора ли писать романы. Он протянул аттестат Бакконье:

— Немедленно объявить розыск! По-видимому, сейчас же! Когда сделаете необходимое, отправимся в Гренуйер. И пусть на сей раз Делакур выложит нам все. Его дешевый номер самодеятельности больше не пройдет!

В машине Жардэ был скуп на комментарии.

— Не понимаю, — говорил Бакконье. — Как могли попасть к Жюльену Комбрэ удостоверение и тем более медальон девочки?

— Сразу отбросим идею мальчишеского розыгрыша, иначе он отдал бы ей вещи перед отъездом. Раз он потрудился так хорошенько запрятать их под обложку, выходит, придавал этому большое значение.

Жардэ стал рассуждать вслух:

— В то время Алжир был французским департаментом. Стало быть, никакой нужды в паспорте для поездки из Франции в Алжир. Но, когда начались события, проверку личности часто устраивали на авиационных и морских линиях. Когда Клара Мерсье вернулась во Францию, ей понадобились и школьное и родительское удостоверения. Откуда сироте взять родительское удостоверение? То, что я нашел в тетради, — обычное школьное удостоверение, а школьное — это не официальное.

Небо затягивалось тучами, набежавшими с восточным ветром. Этот ветер, временами очень сильный, мощными струями ерошил верхушки пальм, опасно клоня их к земле. Когда Жардэ затормозил у ворот Гренуйер, ему показалось, что порывы ветра ослабли. Может быть, потому, что здания выстроились полукругом, образуя естественную преграду? Главное строение и впрямь смотрелось надежным щитом.

— Мой сын в Париже по делам. На аудиенции у министра сельского хозяйства. Вернется не раньше, чем дня через два.

Надменная старуха, стоявшая перед Жардэ, смерила его таким презрительным взглядом, что комиссару захотелось ее осадить, сбить с нее спесь.

— Я комиссар Жардэ, а это мой коллега, инспектор Бакконье. Мы ведем расследование о причинах смерти вашего бывшего работника Жюльена Комбрэ.

— Я знаю. Сын говорил мне об этом. Полагаю, он вам все сказал, то есть то немногое, что нам известно. Если бы нам пришлось быть в курсе дел всех тех, кто здесь бывает за год!.. Сезонные рабочие приходят и уходят десятками!

— С той лишь разницей, что Жюльен Комбрэ не был простым сезонником, как все прочие.

Из-под тяжелых век мадам Дансель сверкнул цепкий взгляд:

— Что вы хотите этим сказать?

— Комбрэ пробыл некоторое время в имении вашего сына в Алжире, лет десять назад. И в ту пору дружил с вашей внучкой, которой не пристало играть с арабами, не так ли?

— Если смотреть под этим углом зрения, то я допускаю…

— Хорошо. Расскажите мне теперь о Кларе Мерсье.

Настороженность старой дамы несколько ослабла, но Жардэ чувствовал, что она начеку и готова защищать что-то уязвимое — он еще не знал, что именно. Оставалось лишь выждать, пока она допустит оплошность… Он почувствовал, как старуха снова напряглась, к ней вернулась враждебность.

— А что вам, собственно, эта Клара Мерсье? Как приехала к нам, так и уехала… Сын не собирался брать на себя ответственность за нее в тех условиях. Уже начались стычки, дороги стали небезопасными. Было бы опрометчиво…

— Как вы с ней познакомились?

— О, это очень просто. Моя дочь Жермэн жила в Париже, впрочем, и сейчас там живет. Она незамужняя, профессии не имеет и когда-то занималась сиротским домом для девиц, в Фонтенбло, — одних пристраивала на работу, других на учебу. Внучке Анжелине было почти шестнадцать, и на каникулах она скучала без компании… Короче, моя дочь подумала, что подружка-однолетка развлечет ее. Клара только что лишилась обоих родителей — погибли в автомобильной катастрофе. Она была глубоко травмирована. И моя дочь решила, что поездка в Алжир девочке тоже пойдет на пользу. В общем, мы с радостью согласились принять Клару на каникулы. Но тут разразились алжирские события, и дочери вскоре пришлось отвезти девочку обратно.

— С тех пор вы о ней не получали вестей?

— Вестей? Признаться, я об этом не думала. Примерно в то же самое время погибла моя внучка, и все остальное потеряло для меня значение.

— А ваша дочь?

— Моя дочь по-прежнему живет в Париже.

— Она продолжала заботиться о Кларе?

— Полагаю, что да. Знаете, с того момента вся наша жизнь пошла наперекос, так что о Кларе Мерсье я не думала. Участились нападения на французов, и мой сын, реалист по натуре, сообразил вовремя уехать. Не стоило цепляться за землю, которая уходила из-под ног.

Она явно испытала удовольствие от найденного оборота и повторила:

— Вот именно, уходила из-под ног! У моего сына уже были вложения во Франции, в частности, поместье, где мы сейчас живем. А вскоре Гренуйер совсем перешло в его собственность. О, жизнь не обходится без потерь, без слез, но, что поделаешь, нужно уметь стоически перевернуть страницу, даже когда становишься старой, как я. Этот дом благоустроен, и живется мне в нем хорошо. Климат Йера напоминает алжирский, летом, пожалуй, даже менее жарко. А былое… Все связи отрезаны, да мы и не из тех, кто мучается ностальгией. Мы первыми перевезли останки своих близких и перезахоронили их в склепе на здешнем кладбище, в Кро. Тогда кое-кто говорил, что это безумие, но мы так не считаем. Знаете, что арабы сотворили с нашими кладбищами в Алжире? Все разорили, разграбили могилы…

Бакконье не удержался, чтобы возразить, и тут же пожалел — к старухе моментально вернулась подозрительность и враждебность.

— Вы меня удивляете. Я провел в Алжире два последних отпуска. В столице и в других городах я видел европейские кладбища, действительно закрытые, ворота на замке, но не разоренные и не разграбленные.

Он пожалел еще больше о своей реплике, когда Жардэ бросил на него неодобрительный взгляд:

— Поскольку вашего сына нет дома, мне придется, мадам, задать вам еще два вопроса. Первый: можете ли вы сообщить нам адрес вашей дочери в Париже?

Несколько секунд старая дама смотрела на комиссара нахмурив брови, всем своим видом как бы говоря: «По какому праву?», но Жардэ выдержал ее взгляд, и она капитулировала:

— Пойду поищу, — голос ее звучал глухо.

Старуха вернулась довольно быстро и, не говоря ни слова, протянула комиссару листок, на котором вычурным почерком, явно претендующим на элегантность, были написаны адрес и номер телефона дочери.

— Вот, — сказала она. — Только предупреждаю — в данный момент моя дочь находится в Лондоне и вернется не ранее, чем через пару недель.

Голос хозяйки звучал подчеркнуто сухо, выпроваживающе, и у Жардэ на секунду возникло искушение таким же точно тоном пригласить ее явиться завтра в комиссариат для дачи показаний. Но он передумал, сказав себе, что теперь крепко держит в руках нити расследования и что осталось уже немного.

— Мой второй вопрос, мадам. Кто постоянно проживает в Гренуйер?

Снова удивленный, еще более гневный взгляд, снова молчаливый афронт. Но вслух, нехотя, она произнесла:

— Кроме моего сына и меня, моя внучка Эвелина и, по стечению обстоятельств, мой внук Бернар, студент, будущий врач. Еще управляющий Дидье Корес. И, конечно, Лакдар, которого мой сын, в сущности, вырастил. Лакдар Гариб. Да, я забыла служанку: Бенуату Жирар.

Полицейские распрощались, а старая дама в знак своего неудовольствия и вопреки правилам приличия, которые, по идее, должна была свято блюсти, не стала провожать их до дверей и не вызвала для этого служанку.

Во дворе поместья среди залитых солнцем столетних платанов неохватной толщины они немного переждали, задыхаясь от раскаленного воздуха. Уже подходя к машине, они обратили внимание на человека, который, держа под мышкой папку для бумаг, собирался войти в один из примыкающих домов. Это был огромный мускулистый парень в облегающей футболке, на которой спереди, в такт движению, вздымалось и словно приплясывало изображение полногрудой красотки. Косая сажень в плечах, красноватая, медного отлива кожа на лице, выразительные складки на выступающей челюсти и скулах, густые, коротко стриженные волосы.

— Какой экземпляр! — восхищенно заметил Жардэ. — С таким телохранителем Делакур должен чувствовать себя в безопасности.

— Это, наверное, управляющий?

— Заскочим в Кро, — вместо ответа сказал комиссар. — Надо снова повидать мадам Манье, навести кое-какие справки.

Бакконье промолчал и немного нервно вывел машину на дорогу, довольно перегруженную в этот отпускной период, несмотря на второразрядное качество. Зеленая долина манила туристов.

В Кро они напрасно стучали в дверь мадам Манье. На стук выглянула соседка:

— Вам нужна мадам Манье? Ее нет дома. В последние дни она немного хворала, но я видела, как она только что выходила из дома с букетом в руках. Вы наверняка найдете ее на кладбище.

Действительно, на дороге, ведущей к кладбищу, легко можно было различить маленький силуэт. Когда они поравнялись, Жардэ попросил инспектора затормозить.

— Вас подвезти?

Старушка удивленно вздернула брови, не сразу признав Жардэ.

— А, это вы, господин комиссар, было бы неразумно с моей стороны отказаться. Но что подумают соседи, увидев, как я выхожу из полицейской машины!

Она лукаво улыбнулась и уселась рядом с Бакконье, любезно распахнувшим дверцу.

— Мадам Манье, — начал Жардэ, — мне хотелось бы еще раз прибегнуть к услугам вашей памяти. Вот о чем речь. Утром, когда вы заметили желтую «меари» у склепа Данселей, удалось ли вам рассмотреть водителя? Постарайтесь вспомнить, это очень важно.

— Водителя? Дайте подумать. Припоминаю, он сел в машину, как только меня увидел. И быстро проехал мимо, да, очень быстро, я даже испугалась, что он заденет чью-нибудь могилу. Насколько я помню, это был крупный, широкоплечий мужчина. Но я вам уже говорила, что машина была зачехлена. Что меня и удивило. Но это я вам тоже говорила.

— Смогли бы вы узнать этого водителя?

— О, нет, что вы!

По возвращении комиссар нашел у себя на столе новый рапорт. Некоторые отпечатки пальцев, обнаруженные на дверцах «меари» и «рено», совпадали. Однако человек с такими отпечатками в картотеке не значился.

Человек действия, готовый полностью выложиться в схватке с конкретными фактами, Жардэ порой чувствовал неодолимую потребность в передышке. И он давал себе несколько часов на размышление, прежде чем перейти в решающее наступление. С тех пор как Венсан Лардье прервал визит любопытного незнакомца, рывшегося в вещах Бертрана Абади, комиссар больше ничего не слышал об инженере и не считал уместным выходить на него, хотя бы потому, что ничего конкретного сообщить ему не мог. Теперь же он испытал потребность встретиться с ним, чтобы сообща подвести кое-какие итоги. Ближе к вечеру он один отправился к Лардье прямо на работу.

На стройке у Верно жизнь, должно быть, возобновила свой прежний бег, наверняка вместо Абади прибыл новый инженер, и Венсан, видимо, уже с этим свыкся.

Комиссару понадобилось некоторое время, чтобы найти его в каком-то сарае, крытом покоробившейся толью. Инженер разглядывал чертежи, разложенные на огромном столе. Лардье, похоже, обрадовался приходу комиссара, и тот с облегчением вздохнул: непонятно почему он боялся, что между ними возникнет какая-то неловкость. Для многих своих собеседников он ведь оставался просто «шпиком» со всеми вытекающими отсюда комплексами ложной вины, совершенно неоправданным смущением, зажатостью. И вроде причин для этого не было, но ничего поделать, увы, он не мог.

Жардэ было приятно, что Лардье с открытой улыбкой шагнул ему навстречу, хотя чувствовалось, что в этом застенчивом парне многое изменилось. Смерть друга, вероятно, глубоко ранила его, задев помимо его воли что-то сокровенное.

— Вам возвратили вашу «меари», — сообщил комиссар. — Думаю, вам не безразлично будет узнать, что на дверцах машины нашли отпечатки пальцев, причем в точности такие же, как на кузове малолитражки того парня, погибшего при сходных обстоятельствах, что и ваш друг. Любопытно, что в обоих случаях тщательно вытерт был только руль.

— Что подтверждает вашу первую версию: оба убийства связаны?

— Похоже на то.

— А я все же не пойму. Мы никого здесь не знали, не связаны ни с кем из жителей ни в городе, ни в долине…

— Жюльен Комбрэ, вторая жертва, тоже вроде бы не был связан. Правда, его случай особый.

— Есть подозрения?

— Скорее ощущения. Которые исчезают по мере продвижения расследования. Оно ведь продвигается… хотя это и не означает близкой развязки. Но я стараюсь все для этого делать…

— Выпьем по стаканчику у меня, комиссар? Новый инженер приехал, но предпочел поселиться в городе — дом в моем полном распоряжении.

— Не говорите мне, что это вам не нравится!

— Не буду…

Держа в руке бокал виски с содовой и кусочками льда, Жардэ мягко продолжал:

— Если место, где ваш друг подвергся нападению, известно, то все еще не ясны мотивы этого нападения. Наступит момент, и вы получите сюрприз. А может быть, и мы тоже.

По долине гулял легкий ветерок, разнося смешанный запах кошеного сена, полевых цветов и диких вьющихся роз, росших неподалеку и вздрагивавших пучками своих маленьких красных чашечек.

— Идите сюда, на террасу, — позвал Венсан.

Комиссар поставил свой бокал на подставку из терракоты. Откинувшись на спинке кресла, он сказал:

— Когда мы виделись в последний раз, вы уточнили, что человек, залезший в дом, был высокого роста, широкоплечий. Подумайте хорошенько. Вы не забыли еще какой-нибудь подробности?

— Вроде бы нет. Или вот что: наверное, он хорошо физически тренирован. Судя по тому, как он спрыгнул с террасы на землю и так быстро убежал. Будто испарился.

— Смогли бы вы его узнать?

— Нет, конечно. Я же вам говорил, что он меня ослепил фонарем, и все произошло в считанные секунды.

— В старых добрых детективных романах или фильмах в подобном случае вы непременно обнаружили бы на полу террасы какую-нибудь улику, позволяющую опознать преступника — пряжку от ремня, пуговицу или там, не знаю, железнодорожный билет!

Венсан усмехнулся:

— Не поверите, но на следующее утро, видимо под влиянием романов или фильмов, я таки все обшарил, ища улики!

— Еще вопрос: за время вашей работы на Верно, приходилось ли вам бывать в поместье Гренуйер?

— Мы миновали его несколько дней назад. А точнее, Верно в этой части проходит понизу и с боков.

— Далеко от поместья?

— Нет.

— То есть с берега реки можно догадаться о расположении строений?

— Конечно. Признаться, я об этом не задумывался.

— Рабочие, которые трудятся в поместье, живут там же?

— Не похоже. Большинство из них иммигранты и каждый вечер они разъезжаются на велосипедах или мопедах. Мне удалось узнать один любопытный факт. Мне рассказали, что раньше, еще до начала работ, господин Делакур часто принимал гостей. Однажды состоялось даже нечто вроде торжественного раута прямо под платанами с участием чуть ли не всей местной знати. Одних машин было штук тридцать.

— И что потом? — спросил Жардэ с явным интересом.

— И потом вдруг все прекратилось. Теперь Гренуйер оживает только по утрам с прибытием рабочих и в конце дня, когда они уходят с работы. Да и то лишь в той части, где сосредоточены виноградники, к северу от усадьбы.

— Вам случалось встречать господина Делакура?

— Да, всего один раз, в самом начале стройки. Кстати, решение о ней принималось на самом высоком уровне: департаментским управлением землеустройства и муниципалитетом. После того как планы были утверждены региональным советом и генеральным советом департамента, — причем каждый выделил под это крупные субсидии, — владельцы здешних имений уже не могут вмешиваться, да они, должен сказать, и не возражают. Уступив один-два метра берега за символический, говоря на административном жаргоне, франк, они страшно рады были избавиться от паводков, частых на этой реке, которая сулит беду, как вам известно, после трех дождливых дней.

Старательно скрывая свой интерес, Жардэ после секундных колебаний спросил:

— А Дидье Кореса, управляющего, вы знаете?

— У меня нет никаких дел с управляющими.

Хотя это и не отвечало его прямым обязанностям — полицейскому не пристало играть в догонялки с фактами и событиями — Жардэ предложил Венсану прогуляться до Гренуйер со стороны долины Верно. В конце концов, ничто не мешает инженеру показать ему стройку, как ничто не мешает и полицейскому, как бы невзначай, мимоходом бросить взгляд на обширные владения некоего безраздельно властвующего здесь господина. У полиции ведь тоже свои маленькие хлопоты с расследованием.

Поместье Гренуйер являлось своего рода империей. Одна швейцарская фирма вложила сюда свой капитал, и, как узнал Жардэ, Делакур по прибытии во Францию подписался на крупные займы. Молодец Бакконье — навел справки и за несколько часов до того вручил ему подробный рапорт на сей счет.

— Обосновавшись в долине, Делакур действовал простым способом. Таким же, впрочем, как и в Алжире, но, конечно, не с такой легкостью. Нечто вроде прогрессирующего обжорства, навязчивой мании иметь все больше и больше земли. Прибыв во Францию, он занял порядочно денег, а спустя несколько лет брали взаймы уже у него. Не без помощи некоторых иностранных банков.

— Каков же его метод?

— Крайне прост. Укрепив свои владения, он наводил справки о близлежащих и выяснял, какие из них испытывали затруднения в средствах. Со своими новенькими денежками Делакур тут как тут, готовый дать взаймы любому, пользуясь старым испытанным способом: первый займ под умеренные проценты, а все последующие — по возрастающей, пока должник не начнет занимать только затем, чтобы оплатить хотя бы проценты. Тогда ловушка захлопывается. И Делакуру остается лишь выкупить задолжавшее имение либо самому, либо через подставных лиц. Владелец, загнанный в угол, вынужден идти на уступки. Когда Делакур приехал во Францию, площадь Гренуйер не превышала 80 гектаров. Теперь она достигает 120 гектаров.

— Тем самым он, наверное, нажил себе и немало врагов?

— Не обязательно. Когда это было возможно, он оставлял разорившихся владельцев в качестве своих служащих или даже компаньонов. В этом вся хитрость: он обирал людей, а те чувствовали себя еще и обязанными ему! Вот так и образовалась империя Делакур. Перед вами человек, который избрал себе роль могущественного вельможи и в конце концов стал таковым. И, чувствуется, что он готов на все, чтобы сохранить свою империю.

— Даже ценой преступления?

Бакконье долго смотрел на Жардэ, произнесшего эту фразу, не повысив голоса, без претензий на многозначительность, как очевидную истину. Отчего инспектора потянуло на сентенции:

— Жажда власти не имеет границ, это хорошо известно. Впрочем, разные преступления, разные люди — есть и такие, кто умеет не запачкать рук, даже роясь в помойке.

Жардэ всегда говорил, взвешивая свои слова, и Бакконье знал по опыту, что аналитические способности комиссара почти всегда обеспечивают ему попадание в точку, даже если сведения, добытые в результате муравьиного упорства и долготерпения, не желают складываться в картину. То, что Бакконье сообщил ему о деятельности Делакура, несомненно, позволяло по-новому взглянуть на различные обстоятельства двух параллельных дел. Если поначалу это не было очевидным, то постепенно все увязывалось, переплеталось в сложную, многозначную мозаику.

Конечно, многих деталей к мозаике комиссару еще не хватало, но он уже перестал сомневаться, что узнает, почему и как были убиты Бертран Абади и Жюльен Комбрэ и почему этих двух людей, которые даже не были знакомы и которым скорее всего не суждено было встретиться, постигла одна и та же участь. Конечно, может случиться и так, что нити запутаются и эти два абсурдных убийства так и останутся безнаказанными, как и многие другие во Франции и во всем мире.

Держа в руке пустой, но все еще заиндевевший бокал, Венсан почтительно старался не прерывать размышлений комиссара. Хотя на террасу уже давно надвинулась тень, воздух оставался душным от того, что керамическая плитка на полу, разогретая солнцем за день, продолжала источать тепло.

— Ну, так как? — спросил Жардэ. — Вы покажете мне свою стройку?

Венсан с готовностью встал. Вот уже несколько недель, как Верно совершенно иссохла, а над редкими лужицами, где застоялась вода, роились мелкие стайки комаров. Жардэ оставил пиджак и галстук на спинке кресла на террасе и в своей голубой рубашке с закатанными рукавами сразу стал мало похож на чиновника. Стараясь употреблять как можно меньше технических терминов, инженер объяснил комиссару, в чем суть гигантских работ, в результате которых уже через месяц должна быть укрощена река, склонная к внезапным и разрушительным паводкам. Огромные железобетонные блоки, отлитые на месте и ощетинившиеся мощными крючьями, были навалены как попало, образуя панцирь, неподвластный даже самой буйной воде. Большая часть блоков со стороны Гренуйер уже разместилась в положенном месте. Оставалось лишь скрепить их особым цементом.

— Вы не боитесь, что потоки воды быстро расправятся с цементом и потащат блоки в реку, а может, даже в поля? Такое случалось, правда, с блоками поменьше.

— В этом месте мы отрабатывали свою технику. Здесь риск, в сущности, исключен, потому что Верно, даже невероятно разбухшая, остается практически прямой и не имеет препятствий на своем пути. За исключением, пожалуй, зоны Гренуйер, где, как вы понимаете, невозможно было выправить изгиб. Пойдемте, увидите сами.

Когда они достигли цели, Венсан продолжил:

— Вот здесь, видите, мы укрепили дамбу. И навалили блоков не только по берегам, но и на дне. Метод себя оправдал в других местах. Так что Верно придется подчиниться и стать послушной как овечка!

— Гренуйер находится там? — Жардэ ткнул пальцем перед собой.

— Да.

С этого места скопление домов, домишек и сараев, образовывавших усадьбу, выглядело разбросанным. Но у главного входа, наоборот, ряды строений образовывали строгий ансамбль с помпезным центральным зданием — массивным, по самую крышу утонувшим в пышной зелени кубом из красного камня — и двумя гармонично примыкающими флигелями. Совершенно очевидно, что остальные здания строились вразброс, без всякого плана, по мере надобности. Решетка, высоко взметнувшаяся перед фасадом и надежно защищающая владение, менее внушительно выглядела с боков. Незарешеченные окна зданий выходили прямо на виноградники, огороды и теплицы. Чтобы полностью обнести изгородью такое поместье, наверно, понадобилось бы целое состояние.

— Что удивляет, — прервал молчание Жардэ, — так это то, что часть зданий, похоже, пустует.

— Наверно, когда-то там жили наемные сельхозрабочие, теперь же рабочая сила приходит со стороны.

— И так во всех хозяйствах?

— Это зависит. Но мне говорили, что с момента приезда во Францию Делакур не пожелал, чтобы работники жили в усадьбе.

Комиссар, не выдавая неожиданного прилива интереса, продолжал разглядывать унылые дома, поражаясь обветшалости некоторых из них — изъеденные солнцем ставни давно лишились всяких следов краски. Многие строения, запертые двери и ставни обросли мохом и дикой травой. Из этого набора явно выпадал маленький домик — шале, недавней постройки, окруженный клумбами цветущих роз.

— Странно, — прищурился Жардэ, — мне редко доводилось испытывать подобное чувство запустения. Никаких признаков жизни в этой части Гренуйер!

— Я же вам говорил, мне это тоже бросилось в глаза, хотя и недавно. Однако хозяин поместья — здесь, я видел его не далее как сегодня утром среди виноградников.

— Вернемся, — предложил Жардэ.

Держась течения Верно, они не спеша вернулись к дому Венсана.

— Не исключено, что на днях я вызову вас в комиссариат, — сказал, прощаясь, Жардэ. — Вы не собираетесь взять несколько дней отдыха в ближайшее время?

— Отдыха? Когда предстоит столько доделать? Надо бы вдвое увеличить бригады, чтобы поспеть в срок! А почему вы спрашиваете?

В ответ Жардэ только улыбнулся. Он направился прямо к себе домой, не заезжая в комиссариат. Рафаэль, с ног до головы вымазанный в масле, ковырялся в моторе своей малолитражки.

— Звонил Бакконье, — сообщил он. — Просил срочно с ним связаться.

Жардэ закрылся в кабинете и набрал номер комиссариата. В трубке раздался громовой голос с неповторимым певучим акцентом Бакконье.

— Я не глухой, — вздохнул в трубку Жардэ и, сразу умолкнув, стал слушать, кивая время от времени головой, но не перебивая инспектора. А когда Бакконье закончил, просто сказал:

— Выезжаю. Будем готовить большое наступление.

Он повесил трубку, явно взбудораженный услышанным. Завтрашний денек обещал быть трудным.

Мэтр[31] Сильвэн Фонтэно сидел, обхватив ладонями подлокотники своего рабочего кресла. Совещаться с комиссаром Жардэ по итогам расследования — дело не из легких. Вот и сегодня собеседник явно не собирался облегчить ему жизнь. Впрочем, удивляться не приходилось: методы Жардэ были не всегда ортодоксальными, зато часто, надо это признать, чертовски эффективными. Однако на сей раз ему казалось, что комиссар вознамерился идти чересчур быстро и слишком далеко.

— Я не уверен, что вы полностью отдаете себе отчет в том, что вас ожидает. Тот, кто поднимет руку на империю Делакур, рискует своими перышками. Хочу, чтобы между нами была ясность: я не утверждаю, что ваши умозаключения ошибочны. Увы, может статься, вы даже правы! Но вам известно лучше, чем кому-либо, что презумпция не есть доказательство вины. А никакими доказательствами вы не располагаете! Я имею в виду подлинными, солидными, неопровержимыми уликами!

— Например, признанием?

Судья не отреагировал на нарочитую иронию комиссара:

— Вот-вот, признанием! Во всяком случае улики и признание позволили бы вам избежать крупного риска. Думаю, что вы меня плохо поняли, поэтому повторю: я не утверждаю, что вы заблуждаетесь или идете по ложному следу, но представим на мгновение, что маленькая песчинка попадет в отлаженный механизм, которому вы во что бы то ни стало хотите дать ход: что станется тогда с комиссаром Жардэ? Конец продвижению, конец прекрасной карьере! Захолустье до скончания ваших дней, зачуханный городишко на севере, где никогда ничего не происходит и где взыскать штраф за нарушение уличного движения — целое событие!

— Вам давно уже известно, господин судья, мое мнение на этот счет. Я уверен в том, что делаю, уверен, что правда о смерти Бертрана Абади и Жюльена Комбрэ находится там, где я вам сказал. Нельзя забывать: погибли двое молодых людей, а их убийца или убийцы все еще на свободе. Мое сознание протестует при мысли об их безнаказанности. Бездействовать сейчас равносильно прекращению дела.

— Не пойму, то ли вы вдруг стали слишком пессимистичны, то ли проявляете чрезмерную скромность. Если я правильно понял, вы желаете, чтобы я дал вам зеленый свет и даже на первых порах закрыл глаза? Не очень-то красиво получается. Скажу прямо, на нынешней стадии расследования я не прикрою вас, если будет хоть малейшая задоринка. И вообще мой вам совет: не выходите за пределы своих обязанностей… С учетом сказанного, каков ваш план?

Беглая, заговорщическая улыбка объединила двух стражей закона. Комиссар набрался вдохновения и подробно объяснил судье, как он собирается действовать, чтобы попытаться поколебать надменное величие обитателей Гренуйера, служившее им удобным прикрытием. Да, он поставит на это свою карьеру, но такое в его жизни уже случалось. Силу свою он видел как раз в том, что не маялся честолюбием и ничего для себя не ждал от повышений, разве что для Рафаэля. А посему осознанно готов был идти на любой риск.

— Предупреждаю вас, — снова заговорил судья, — у Делакура связи в самых высших сферах. Он президент не знаю скольких обществ, вхож в весьма влиятельные круги. Ему ничего не стоит в своем положении прибегнуть к помощи своих знакомых.

— Господин судья, некоторые недавние скандалы показали, что и высокопоставленных людей бросают друзья, а иногда даже убивают!

— Ну ладно, Жардэ, коль уж вы так в себе уверены, действуйте… Но я вам повторяю…

Комиссар остановил его жестом руки:

— Знаю, знаю… зачуханный городишко на севере, бараки, минус двадцать…

Он направился прямо в комиссариат, где его поджидал Бакконье:

— Вы всех, кого надо, пригласили ко мне к трем часам?

— Так точно. Кроме Лакдара Гариба. Он вроде бы уехал повидать своих родных в Алжир.

— Я это уже слышал. А других?

— Все другие придут. Признаться, это вызвало некоторый переполох!

Днем Рафаэль всегда обедал неподалеку от своего института, в котором штудировал право, а Жардэ не хотелось одному идти перекусывать в маленькую пиццерию на улице Гамбетты, где в иное время он любил засиживаться на террасе. Зайдя домой, он выплеснул пару яиц на сковородку вместе с шампиньонами, кое-как все это поджарил, оставил половину своего подгоревшего омлета в тарелке и наспех проглотил несколько персиков, оказавшихся прокисшими, потому что накануне он забыл положить их в холодильник. Свой шикарный обед он запил большим стаканом воды. Нужно было в буквальном смысле убить время до тех самых трех часов, когда, как он надеялся, все должно решиться. Вернувшись в комиссариат, Жардэ отдал последние распоряжения. В первую очередь — заполучить отпечатки пальцев управляющего Дидье Кореса. Жардэ не желал знать, как его людям удастся сделать это. Надо, и все! Не привлекая внимания, что уже само по себе было проблематично — подстроить так, чтобы управляющий оставил на чем-нибудь четкий след! Какое-то время, конечно, понадобится, чтобы сравнить эти следы со следами, обнаруженными на дверцах машин Бертрана Абади и Жюльена Комбрэ, но зато потом все прояснится. Чтобы исключить всякие неожиданности, Бакконье и его люди должны ровно обращаться со всеми членами семейства Делакур, включая старую даму. Задумав свою маленькую комбинацию, Жардэ понимал, что немного перестраховывается, но сколько преступлений было бы раскрыто, если бы полицейские не боялись перетрудиться! Он усадил инспектора-новичка за новенькую пишущую машинку и велел вызвать Дидье Кореса.

Управляющий вполне соответствовал идеальному, хотя и довольно расплывчатому портрету предполагаемого убийцы, обрисованному мадам Манье и Венсаном Лардье: громадный, широкоплечий, с мощными бицепсами. Силы природы в чистом виде! Кулаки-кувалды. Допрос этого, как оказалось, дремучего субъекта разочаровал Жардэ. То ли непорочная чистота невинного, то ли верх притворства — допрашиваемый отвечал односложно, набычившись, не переставая разглядывать носки своих ботинок. Он уже состоял на службе у предыдущего владельца Гренуйер, с семьей Делакур контактировал мало, кроме, разумеется, патрона и, конечно же, не в состоянии точно подтвердить свое местопребывание в те утро и ночь, когда были убиты Бертран Абади и Жюльен Комбрэ.

— Я, знаете ли, с понедельника до воскресенья нахожусь на службе, а работы как раз в эту пору — несть конца! Встаешь в шесть, завтракаешь. Первым на участок приходишь — ждешь рабочих. Работу распределять не просто и повсюду надобно поспеть, чтобы отдача была. Пообедаешь на скорую руку и снова за дело — до восьми-девяти вечера, а то и позже. Так что для меня, вы понимаете, кино, концерты откладываются до зимы. А как иначе? Когда есть время, это случается не часто, смотрю телевизор. Зимой, по воскресеньям, хожу на охоту.

— Расскажите мне о Жюльене Комбрэ.

— Жюльен Комбрэ? Кто такой?

Жардэ терпеливо освежил память собеседника.

— Ах да! Работал у нас месяцев шесть, что-то вроде того. Кажись, он приходился племянником бывшему управляющему патрона, в Алжире.

— Что вы о нем думаете?

— Рабочий как рабочий. Не лучше, не хуже других. Не шибко выкладывался на работе, но был в этом не одинок.

— Скажите, почему господин Делакур его уволил? У вас были недоразумения с Жюльеном Комбрэ?

Веки под густыми бровями шевельнулись. Всего на мгновение комиссар уловил во взгляде управляющего иное выражение, чем простодушная хитринка, — нечто вроде упрека, и это удивило его:

— Вам патрон так сказал?

— Он сказал, что у вас с Комбрэ случались перебранки.

— Ну раз он вам так сказал, выходит, так оно и было. Я, однако, такого не припоминаю.

— Что же еще?

На этот раз взгляд Дидье Кореса стал вопросительным.

— Что, по вашему мнению, — продолжал комиссар, — заставило господина Делакура расстаться с Жюльеном Комбрэ?

Воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим жужжанием электрической пишущей машинки, потом телефонным звонком. Жардэ снял трубку.

— Да, — просто ответил он. — Вот как! Вы уверены? Благодарю.

Он бросил на управляющего изменившийся взгляд. Бакконье сообщил ему, что отпечатки следов, оставленных возле тела Бертрана Абади на берегу Верно, ничего общего не имели со следами Дидье Кореса. Нога управляющего была маленькой, не под стать росту.

Корес еще не ответил на первый вопрос, а Жардэ уже задавал следующий:

— Какие отношения были у Делакура с Комбрэ?

— Не понимаю.

— Господин Делакур знал Жюльена Комбрэ еще за десять лет до того, в Алжире…

— О, патрон ничем не выделял его из других сезонников. То есть каких-то отношений у него с ним, как и с другими, почти не существовало. Здоровались, обменивались парой фраз. Припоминаю, однако: Комбрэ два или три раза просил господина Делакура принять его.

— И господин Делакур его принял?

— Да. После работы.

— Беседа длилась долго?

— Не знаю. У меня других забот полно, чем под дверями слушать! Однажды, помнится, Комбрэ задержался у патрона, и я услышал резкие возгласы. Голос повышал господин Делакур, чего за ним обычно не водилось. Но длилось это недолго. На другой день господин Делакур попросил меня рассчитать Жюльена.

— Вам известно, что произошло?

— Нет. Это не редкость, когда увольняют рабочего, который не справляется со своим делом. Недостатка в рабочей силе нет.

— Расскажите мне о Лакдаре Гарибе.

— Мне он не подчиняется.

— То есть?

Жардэ уловил внезапное замешательство в собеседнике, но тот поспешно ответил:

— В имении он занимается всем и ничем, но землю не обрабатывает, разве что ухаживает за своим личным садиком.

— У него есть комната в имении?

— В его полном распоряжении целый домик.

— Вы не знаете, почему он пользуется таким особым расположением?

— Не знаю. Месье привез его с собой из Алжира, после провозглашения независимости. Это все, что мне известно. Бенуата, экономка, говорит, что это разновидность сторожевого пса. Должен вам сообщить также, что еду себе он готовит сам. Свинину не ест, вы понимаете, вина не пьет… Но исправно приходит на кухню за всем необходимым.

Жардэ отметил про себя, что забыл вызвать экономку, и поднялся из-за стола:

— Благодарю вас. На сегодня хватит. Подпишите, пожалуйста, ваши показания.

Он повернулся к молодому инспектору, закладывавшему чистый лист бумаги в машинку:

— Пригласите мадам Делакур, — попросил он.

Дидье Корес, совершенно очевидно, не был тем, кого искал Жардэ. Но его рассказ, хотя и не продвинул расследование, помог выяснить, что господин Делакур лгал, утверждая, будто не имел никаких контактов с Жюльеном Комбрэ в течение шести месяцев, что тот работал в Гренуйер. «Очная ставка может получиться забавной! — подумал комиссар. — Если, конечно, дело дойдет до очной ставки».

Высокая, красивая, еще стройная дама в костюме из легкой белой ткани, простого покроя, слишком элегантном для этого случая, как бы напоказ, светло-каштановые недлинные волосы, безукоризненно уложенные наверняка одним из лучших парикмахеров города, мадам Делакур была к тому же обладательницей длинных ухоженных рук и рассеянно-близоруких глаз. «Ей бы надо носить очки, чтобы не оступиться!» — подумал Жардэ, стараясь расслабиться.

— Мадам, — обратился он к вошедшей, — мне хотелось бы услышать от вас о Кларе Мерсье.

— О Кларе Мерсье?

— Именно. О девочке, которая проводила каникулы у вас в имении в Алжире более десяти лет назад.

Она заколебалась, показывая, что вспомнить стоит ей усилий.

— Мы не видели ее более десяти лет, это все, что я могу вам сказать. И не имели о ней никаких известий.

— Но ведь это вы отвозили ее обратно во Францию после прерванных каникул, если мои данные верны?

— Да, действительно я.

— И вы вернули девочку ее семье?

— У Клары не было семьи. Она жила в сиротском доме в Фонтенбло, которым занималась сестра мужа. И та взяла на себя все дальнейшие хлопоты о девочке, когда мы переехали во Францию.

— Позвольте мне, мадам, выразить свое удивление… скажем, вашим некоторым безразличием по отношению к ней. Девочка-подросток, примерно одного возраста с вашей племянницей, проводит несколько недель в ваших алжирских владениях, вы отвозите ее обратно и потом…

Дама выпрямилась, и комиссару показалось, что глаза ее потемнели, а голос стал суше:

— Потом, господин комиссар, были беспорядки, убийства, смертоносная война, каждодневная тревога, расставание с имением и переезд во Францию. Переселялись в спешке. Конечно, тому, кто не пережил этого, трудно представить…

Жардэ уловил легкую слабинку в великолепии этой женщины, превосходно владевшей своими нервами и разыгрывавшей на удивление комедию точно такую же, как ее муж несколько дней назад, но в ином регистре. Тот выступал в образе эдакого благородного отца семейства, популярном в парижском театре «Одеон» в 20-е годы, она — в роли наивной стареющей инженю. Комиссар испытал бешеное желание выложить на стол свою козырную карту, чтобы окончательно смутить даму, но сдержался: финальный акт пьесы будет разыгран труппой в полном составе всего через несколько часов.

— Разумеется, мадам, разумеется. Полагаю, что сведения, которые я желал бы получить о Кларе Мерсье, мне сможет предоставить ваша золовка?

— Понятия не имею, комиссар. Вот уже много лет, как она больше не занимается этим сиротским домом. Впрочем, его уже закрыли. Золовка сейчас в Великобритании и известила нас, что продлит свое пребывание там еще на неделю.

— Вы говорите, что ничего не слышали о Кларе Мерсье, и тем не менее знаете, что ее сиротский дом закрыт.

«Какая актриса!» — восхищенно подумал Жардэ, когда дама ответила ему, улыбнувшись, с точно рассчитанной долей иронии:

— Моя золовка занимается теперь торговлей древностями. И сообщила мне как-то, что сиротский дом святой Женевьевы закрылся. Вот и все.

— И вы не поинтересовались в этот момент, что сталось с Кларой Мерсье?

— Нет. Не в большей степени меня занимает, куда идут суммы, которые я ежегодно вношу на различные благотворительные цели.

— То есть приезд Клары Мерсье к вам в имение, в Алжир, означал для вас благотворительное деяние?

— Нечто в этом роде, да.

Комиссару стоило невероятных усилий сдерживать закипавшую в нем глухую ярость.

— Благодарю вас. Последний вопрос: какие отношения были у вашей племянницы Анжелины с Лакдаром Гарибом?

Лишь легкое подрагивание рук свидетельствовало о том, что вопрос привел женщину в замешательство:

— Он был предан ей как сторожевой пес. Лакдар родился в имении, он же обнаружил тело моей племянницы после нелепого несчастного случая, стоившего ей жизни.

Он умолял нас забрать его с собой, когда мы покидали Алжир. Это вызвало кое-какие проблемы с администрацией, но мой муж сумел все уладить.

— И что же с тех пор?

— С тех пор он в доме — человек на все случаи. Думаю, что он любит нас.

Жардэ отметил про себя, что она не добавила: «И мы его тоже любим». Он встал, перечитал показания, протянутые молодым инспектором, и дал подписать мадам Делакур.

Отпрянув, она было открыла рот, но ничего не сказала. «И впрямь ей надо бы носить очки», — снова подумал Жардэ, когда женщина склонилась над бумагой. Роспись ее — похожий на вензель росчерк — тоже претендовала на элегантность.

Приглашенный несколько минут спустя хозяин Гренуйер прежде всего отказался сесть и обратился к Жардэ, правда, не так уверенно, как во время предыдущей встречи:

— Господин комиссар, должен вам заявить решительный протест. Вот уже несколько дней, как моя семья и я подвергаемся настоящему преследованию с вашей стороны и со стороны ваших служб. Ни с того, ни с сего вы врываетесь в мой дом, устраиваете моей матери, пожилой женщине, допрос — именно допрос, не возражайте! — и притом весьма неприятного свойства, заставляете ее пребывать в ожидании вашего благоволения в этом неуютном помещении, и все это по совершенно непонятным для меня причинам. Каждый гражданин имеет право на уважение его свободы, и, если понадобится, я напомню вам об этом надлежащим образом!

— Прошу вас присесть, — предложил Жардэ, понизив тон больше обычного. — И ответить на мои вопросы. Чем быстрее вы на них ответите, тем быстрее покинете это помещение, где служащие исполняют свои обязанности по восемь часов в день, не жалуясь на отсутствие комфорта!

Растянув тонкие губы в некое подобие улыбки, Делакур сел. В своем голубом полотняном костюме в белую полоску, вязаном темно-синем галстуке и с платком в нагрудном кармане, он все еще смотрелся щеголем, хотя его элегантность, усиленно выдаваемая за естественную, несколько пожухла. Слишком франтовато он выглядел на фоне повседневной одежды полицейских: расстегнутые воротнички рубашек, закатанные рукава.

— Мы вызывали Лакдара Гариба, — осторожно продолжил комиссар, — но мне сказали, что его нет в поместье.

— Вызов пришел уже после того, как он уехал к своим родным в Алжир на пару недель.

— К родным?

— Да. У него братья в Тизи-Узу.

— И когда он вернется?

— Если не пропустил пароход, то должен был прибыть сегодня утром в Марсель.

— В чем конкретно состоят его обязанности в вашем доме?

— Я узнал Лакдара, когда он был еще ребенком, его отец работал в нашем имении. Не могу считать его приятелем моей племянницы, ибо какая дружба может быть между девочкой вроде Анжелины и неграмотным крестьянским мальчишкой, к тому же арабом. Это было нечто другое, трудно поддающееся определению. Товарищ по играм, хотя они вовсе и не играли вместе, мальчик для битья, если не вкладывать в это выражение унизительный смысл. Постоянное присутствие, абсолютная преданность, к которым моя племянница — девочка трудного характера — была чувствительна. Когда она пропала, именно он без устали вел поиски и в конце концов обнаружил ее растерзанное тело в овраге неподалеку от имения.

— Как произошел этот несчастный случай?

— Вы заставляете меня вспоминать события, причиняющие мне большую боль, господин комиссар. Моя племянница только что отпраздновала свой день рождения и после полудня пребывала в веселом расположении духа. Мне сказали, что Анжелина ушла гулять одна, как это с ней уже случалось, — покладистой ее нельзя было назвать. Мы всполошились только к вечеру, когда девочка не явилась к ужину. Я отправил часть моих людей на розыски. Безрезультатно. Лишь на следующее утро Лакдар нашел ее, растерзанную, в овраге. Горе мальчика было таким же большим, как и наше. Он чувствовал за собой вину, что не сопровождал ее хотя бы на расстоянии. После этого он еще больше привязался к нам, почему мы и взяли его с собой во Францию. Более преданного существа я не знаю.

— Я спрашивал, в чем конкретно заключаются его обязанности в доме?

— Если бы это слово не имело уничижительного оттенка, я назвал бы его человеком на все случаи в Гренуйер. Он занимается цветами в саду, бассейном, сопровождает мою жену, когда она ездит за покупками в Тулон или Йер, отвозит меня, когда нужно, в аэропорт — профессиональные обязанности вынуждают меня часто разъезжать, помогает на кухне, когда мы принимаем гостей. Я абсолютно доверяю ему.

— Опишите его наружность.

Делакур ничем не выдал своего удивления:

— Высокий, мощный, даже огромный, лицо свирепое, что, впрочем, не мешает ему быть красивым.

— Наподобие вашего управляющего?

— Покрупнее, чуть шире в плечах, но гораздо стройнее!

Зазвонил телефон, и Жардэ снял трубку. Лицо его не выразило никаких чувств, но по едва уловимому дрожанию голоса опытный наблюдатель мог бы догадаться, что произошло нечто важное:

— Хорошо, иду. Господин Делакур, прошу прощения, но я должен ненадолго отлучиться.

Бакконье ждал его в своем кабинете, держа в руках два листка бумаги, исписанные корявым почерком.

— Недостающие страницы из тетрадки Жюльена Комбрэ, — сообщил он.

— Где вы их нашли?

— В сундучке Жюльена, в одной из книжек — единственное место, куда я раньше не заглядывал, хотя обшарил весь сундучок.

— Ну и?

— Здесь описано то, что произошло в день рождения Анжелины. Читайте! — Пока шеф читал, Бакконье не отрываясь смотрел, как дрожат листки в руке комиссара. Через минуту Жардэ бережно положил бумажки на стол Бакконье.

— Лакдар Гариб должен был сегодня прибыть пароходом в Марсель. Надо непременно перехватить его по дороге в Гренуйер.

— Что будем делать с кланом Делакур?

— Продолжайте собирать показания как ни в чем не бывало, чтобы никого не спугнуть. Хорошенько допросите старую даму, пусть не думает, что ее пригласили зря. Поговорите с ней о Лакдаре, о его работе в Гренуйер. Постарайтесь выиграть время, это главное. Я помчался к судье!

Не прошло и часа, как мэтр Фонтэно дал комиссару добро, а неприметная патрульная машина уже разместилась неподалеку от Гренуйер.

— Только, ради бога, не привлекайте к себе внимания! — напутствовал Бакконье своих людей. — Пусть ваше наблюдение выглядит как обычный патруль.

Машины у Лакдара Гариба не было, так что прибыть в Йер он мог только вечерним поездом, в 19.15 или автобусом из Тулона. Незадача состояла в том — во всяком случае для караулившего его полицейского, — что автобусы на линии Тулон — Йер шли через Кро каждые сорок минут, и никто не мог знать, где сойдет Лакдар, тем более что вблизи Гренуйер остановки не было.

Один в своем кабинете Жардэ, уставившись в телефон, с трудом сдерживал тормоза. Что-то ведь должно было происходить… Но что? Когда Бакконье возобновил допросы, Делакур должен был догадаться, что произошли какие-то события — слишком умен, чтобы не ощутить перемену ветра. От него наверняка не ускользнуло, что Жардэ получил какие-то важные улики. То ли он пренебрег сообщением инспектора и потому остался спокойным, то ли, наоборот, реалистически оценил их истинное значение и тогда — жди худшего. Худшего. Жардэ вспоминал потом, что с того момента, как ему стало известно содержание двух недостающих листков из тетради, он знал, что надо ждать худшего. И он к нему приготовился — нервы на пределе, но внешне — спокойствие.

В 19.17 поступило донесение из «скорой помощи»: неизвестный водитель только что сбил какого-то араба по дороге на Кро. Пострадавший находится в тяжелом состоянии. Больница предупреждена.

— Еду! — крикнул Жардэ. — Надеюсь, Бакконье уже там?

Рискуя столкновением на каждом перекрестке, он через несколько минут прибыл на место происшествия. Санитары уже занимались своим делом.

— Проходите! Проходите! — раздраженно крикнул он начавшим скапливаться любопытным.

В человеке, распростертом на обочине, Жардэ сразу узнал Лакдара. Рядом валялся его потертый, раскрывшийся при падении чемодан. По виску гиганта медленной струйкой стекала кровь, губы попытались изобразить какой-то звук, похожий на вздох или детский всхлип. Смуглое неподвижное скуластое лицо с закрытыми глазами почти сливалось с травой, пучки которой кто-то успел подложить ему под голову. Возле раненого хлопотал врач, санитары раскладывали носилки. Подоспевшего на всех парах Бакконье Жардэ встретил вопросами.

— Разумеется, никаких следов ни машины, ни водителя? Немедленно удостоверьтесь, все ли обитатели Гренуйер вернулись домой, и, если потребуется, осмотрите бамперы и кузова всех машин в поместье!

— Вы полагаете, что…

— Я не полагаю, а проверяю! И лечу в больницу в Йере, чтобы послушать раненого, как только он сможет говорить, если сможет!

Пострадавший прямиком был доставлен в реанимационное отделение и через час уже прооперирован. Жардэ подождал хирурга у выхода из операционной:

— Ваш прогноз?

— Скорее пессимистический. Пациент, конечно, крепок, но, кроме переломов голени и бедра, сильно поврежден череп, поэтому ничего с уверенностью сказать не могу.

— В состоянии ли он ответить на мои вопросы?

— Это исключено, во всяком случае в данный момент.

— Доктор, поймите, это имеет решающее значение для следствия. В Йере и наверняка где-то еще совершены преступления, и я уверен, что раненый может дать нам ключ хотя бы к двум из них. Даже если нельзя поговорить, не разрешите ли мне его увидеть?

— Только на несколько секунд. Я пойду с вами. Но, признаться, я не понимаю…

На этот раз смуглое лицо Лакдара резко выделялось на белоснежной простыне. Огромная повязка вокруг головы, походившая на тюрбан, напомнила комиссару мавританских воинов из сказок его детства. Но в отличие от сказок этот воин-мавр неподвижно распростерся на больничной кровати. Лишь хрипловатое дыхание и едва заметные движения простыни вверх-вниз свидетельствовали о том, что он еще жив. В сказках воин-мавр в конце концов одолевал врагов. Было непохоже, что так случится и на этот раз. Хирург сделал знак, и Жардэ последовал за ним в соседний кабинет.

— Очень хотелось бы вам помочь, комиссар, но не вижу, что я мог бы сделать.

— Главное для меня быть здесь, когда он очнется. Мне приходится сейчас соревноваться со временем, поверьте на слово. Наготове целый механизм, который включится, если только больной заговорит и расскажет то, что знает. Если же он ничего не скажет, то мне, возможно, придется все начинать сначала, почти с нуля.

— Ну ладно, комиссар, не вижу иного выхода, кроме как освободить вам свой кабинет и просить дежурных предупредить вас, если больной окажется в состоянии говорить. Располагайтесь.

— Разрешите позвонить?

Жардэ связался с комиссариатом, где пока еще не получали никаких сведений касательно Гренуйер. Ему сообщили, однако, что Бакконье сделал срочный запрос на предмет опознания личности.

— Я в больнице, в кабинете доктора Галлибера… если понадоблюсь…

Жардэ устроился на длинном узеньком диване, стоявшем у стены напротив стола. Им овладело странное оцепенение — никаких мыслей, никаких реакций, как в шоке. Он подложил под спину еще одну подушку и вытянул ноги. Почти в ту же секунду раздался длинный телефонный звонок, и ему потребовалось усилие, чтобы выйти из нахлынувшей некстати сонливости. Звонок не смолкал, и Жардэ решил снять трубку. Безликий женский голос произнес:

— Вы комиссар Жардэ? Ждите у телефона.

Он не сразу узнал приглушенный голос инспектора.

— Бакконье, — пробормотал комиссар, приходя в себя, — откуда вы?

— Из кафе. Все тихо. Черный лимузин Делакура видели на дороге в Кро за несколько минут до несчастного случая. Машина направлялась в Кро. Свидетель подтвердил, что за рулем сидел сам Делакур.

— Он вернулся домой?

— В том-то и дело, что нет. И это меня беспокоит. Мы только что обнаружили, что в поместье есть два других выхода.

— Далеко он не может уйти, ясное дело. И потом, это на него не похоже. Гордыня этого человека безмерна. Даже низринуться с высоты он предпочтет эффектно.

Жардэ сообщил инспектору о состоянии Лакдара.

— Мы топчемся на месте! — добавил он. — А время идет. Законное время для обыска истекло, придется ждать до утра. А за ночь столько можно успеть…

Жардэ задумчиво повесил трубку. Цель так близка на этот раз, неужели именно закону суждено быть помехой на его пути?

Понемногу он снова стал проваливаться в сон и решил, что снится кошмар, когда чья-то рука растормошила его:

— Комиссар, раненый приходит в себя. Но он невероятно слаб. Даю вам всего несколько минут.

Жардэ, наверно, никогда не забудет устремленного на него взгляда Лакдара — взгляда затравленного ребенка. Чернющие, глубоко посаженные глаза, выдвинутый подбородок, вздувшаяся вена на лбу под повязкой, чуть ожившее лицо. Жардэ почувствовал на верхней губе капельку пота — никогда ему не было так не по себе. Пришлось наклониться, чтобы лучше расслышать слова раненого.

— Почему господин Делакур хотел меня задавить? Почему господин Делакур…

Не найдя другого ответа, Жардэ глупо пробормотал:

— Да нет же, это просто несчастный случай…

— Нет! Он видел, что я иду по краю дороги, и поехал прямо на меня. Где Анжелина? Что она наделала в мое отсутствие? Опять убежала?

— Убежала?

— Да. Уже убегала два раза. А ее никто не должен был видеть никогда! Зачем ты убегала, Анжелина?

В Жардэ снова взял верх профессионал, и он спросил, повысив тон:

— Где сейчас Анжелина?

— В шале, в домике за грядой кипарисов. Но она опять убежит, если я не вернусь сторожить ее… Анжелина, мне больно…

Глаза Лакдара прикрылись, лицо сморщилось, но быстро расправилось. Комиссар испугался и позвал дежурного врача.

— Пульс очень слабый, — предупредил врач. — Большая потеря крови. Сейчас надо оставить его в покое. Пойдемте.

Жардэ заколебался, словно собираясь что-то сказать. Но передумал и пошел вслед за врачом.

— Поезжайте, комиссар. Думаю, что раненый теперь не скоро сможет снова говорить с вами. Если вообще сможет.

Жардэ вернулся в комиссариат, где его ждал Бакконье. Еще под впечатлением услышанного комиссар передвигался как лунатик, в голове было пусто. Однако, заговорив, он сразу обрел свой четкий командный тон:

— Начинаем завтра утром в положенное время. Вы достаточно полицейских оставили на месте?

— Да. Дежурная машина патрулирует всю ночь дорогу в Кро и прилегающие пути. В Гренуйер никакой паники не отмечалось. Долго горел свет в кабинете, где Делакур нас принимал. Подозрительных перемещений замечено не было.

Жардэ пересказал все, что ему сообщил Лакдар, и резко оборвал восклицания инспектора:

— Эх, если бы мы могли сейчас окружить этот домик в кипарисах!

— Араб бредил, это очевидно!

— Я в этом не так уверен.

Ровно в шесть утра полицейские, дежурившие всю ночь в машине, выбрались на свежий воздух и заняли позицию с двух сторон поместья. Немецкие овчарки за оградой встретили их исступленным лаем и не утихали, пока чей-то голос не приказал им молчать. Сразу присмирев, собаки вернулись к своим конурам, а на пороге дома появился Делакур.

— Господа, — обратился он к Жардэ и Бакконье, — я вас ждал.

Неторопливо приблизившись, он отпер ворота. Несмотря на ранний час, хозяин Гренуйер был тщательно выбрит, видимо, в последний раз желая выступить в роли помещика-джентльмена, на зависть врагам: светлые полотняные брюки, куртка из грубой кожи, накинутая поверх бежевой шелковой рубашки, небрежно повязанный шарф цвета табака.

«Чересчур много шика!» — едва не выкрикнул возмущенный Бакконье.

Неожиданно для себя смутившись, полицейские проследовали за помещиком в его кабинет, широко распахнутые окна которого выходили в сад, прямо на пышный островок ярко-красных гладиолусов. Сидя в кресле и нервно прикладывая к сухим глазам носовой платок, мадам Делакур исподлобья наблюдала за приближением Жардэ и Бакконье. Как ни странно, но именно в ее взгляде они прочитали ненависть.

Делакур остановился у камина и снова удивил Жардэ:

— Господа, — начал он, — я был бы вам крайне признателен, если бы вы соизволили, насколько возможно, держать мою матушку за пределами вашего расследования. Она не имеет никакого касательства к делу, интересующему вас, равно как и экономка, и управляющий.

Комиссар покачал головой и ничего не ответил. Эти замашки знатного вельможи, все это рисованное великодушие изрядно раздражали его. Чтобы снять впечатление наигранности этой сцены, он сухо произнес:

— Сегодняшнюю ночь я провел в йерской больнице. Лакдар Гариб не умер и говорил со мной.

Никакой реакции со стороны Делакура не последовало, он лишь спросил:

— Надеюсь, комиссар, это не блеф?

— Повторяю, что в три часа Лакдар Гариб был еще жив.

Из соседней рощи донеслись приглушенные возгласы. Делакур взглянул в окно, но Жардэ упредил его вопрос:

— Мои люди разыскивают маленькое шале — домик, спрятанный в кипарисах…

— Ну, вы титан, комиссар, настоящий титан. В отношении вас я допустил одну-единственную ошибку, но крупную: недооценил ваши возможности. Как недооценил и Лакдара. Недоразумения, если их сразу не рассеять, нередко перерастают в трагедии. А бегство от самого себя, к сожалению, я понял это только теперь с большим опозданием, — худшее из бегств.

— Господин Делакур, как мне стало известно в результате расследования, ваша племянница Анжелина не похоронена на кладбище в Кро, Клара Мерсье никогда официально не возвращалась во Францию и столь же официально пропала без вести в Алжире, а из-за всей этой невероятной путаницы в Йере погибли два человека: Бертран Абади и Жюльен Комбрэ. Ваш друг, мэтр Фонтэно намерен предъявить вам обвинение в попытке умышленного убийства, соучастии в умышленном убийстве и прочих правонарушениях, впрочем, менее тяжких. Желаете ли вы, чтобы я вас допросил, изложил свои доказательства, чтобы мы поиграли в кошки-мышки или же, для экономии времени, вы предпочтете рассказать мне сами о том, что произошло в вашем имении в Алжире, в августе месяце 1956 года?

Делакур провел ладонью по лбу. Лицо его лишь слегка побледнело, и руки, вцепившиеся в спинку кресла, больше не дрожали.

— В тот день моя племянница Анжелина столкнула с обрыва Клару Мерсье — сиротку, которую сестра привезла с собой из Франции. Миловидная, бойкая, славная Клара. Если бы в тот день я решился сказать правду, результат был бы один: Анжелина по сей день находилась бы в сумасшедшем доме или, если угодно, в психиатрической клинике. Моя племянница действовала в припадке безумия, вот и все. Кочуя из депрессии в депрессию, она все больше впадала в состояние прострации и становилась несносной. Маленькую француженку она ненавидела за то, что та предпочитала ее компанию обществу юного Жюльена Комбрэ. В день ее рождения произошла сильная ссора, свидетелем которой был Лакдар. Анжелина совсем не владела собой, толкнула Клару с обрыва, и несчастная разбилась о скалы. Лакдар, с детства боготворивший мою племянницу, сразу сообщил мне о случившемся, и в тот же вечер моя жена покинула Алжир на самолете вместе с Анжелиной.

— А как же пограничный контроль в аэропорту?

— При всех событиях тех лет на девочку пятнадцати лет, тем более в сопровождении взрослых, контроль не очень распространялся. У моей племянницы остался билет и удостоверение Клары. Между ними было некоторое сходство. Не возникло никаких проблем. Лакдар, слепо выполнявший мои указания, выждал два дня, прежде чем официально «обнаружить» тело погибшей в овраге. Труп Анжелины опознал я. Никто не усомнился в показаниях могущественного Пьера Алэна Делакура, и мы похоронили Клару Мерсье под именем Анжелины Дансель.

— Не подумав о том, что Жюльен Комбрэ знал о подлинной личности убитой: с ее шеи он снял именной медальон, а из кармана взял школьное удостоверение. Почему он тогда ничего не сказал, остается для меня загадкой, не сказал даже своему дяде, которого на днях допрашивала полиция в Монтелимаре. Он лишь занес это в свою тетрадь, которая сейчас находится в моем распоряжении. И ждал целых десять лет, чтобы начать вас шантажировать. Так ведь? И за это поплатился жизнью?

— Да.

— А что сталось с Анжелиной с тех пор?

— Моя жена разъезжала с ней по Франции, пока мы не приобрели Гренуйер и не спрятали ее там. Поместье огромно и открывает для этого превосходные возможности, вы даже не представляете какие. Шале стоит на отшибе, прикрыто кипарисами, и в этой части поместья никаких работ не ведется. Знаю, комиссар, вы думаете, что в этой безумной истории главный безумец — это я. Вам неведомо, что такое упоение властью, гораздо более сильное, чем богатством. Я был Пьером Алэном Делакуром — одним из самых известных землевладельцев в Алжире. В то время меня влекла политическая карьера. Все складывалось блестяще, и я уже видел себя депутатом, а может быть, и министром. Гибель этой девочки рушила все мои надежды. Это означало скандал, после которого едва ли можно подняться. После которого я бы уже ничего из себя не представлял. Не скрою, потерял голову и выбрал наихудшее решение.

— И даже не задумались над тем, как отныне повернется жизнь вашей племянницы?

— Жизнь в изоляции в глухой деревне или в психлечебнице… Повторяю, что после этого убийства ее пожизненно упрятали бы за решетку — психиатрия в ту пору была не то, что теперь. Вот когда Лакдар особенно пригодился. Анжелина была для него всем. Более преданного, ревностного и более надежного телохранителя для нее нельзя было придумать. Он знал, что ей грозило. И был готов дни напролет охранять и защищать свое божество. Правда, сегодня я могу оценить, каким адом была жизнь его. И раем в то же время.

— Но как вы объяснили исчезновение Клары Мерсье в сиротском доме в Фонтенбло? Я получил результаты розыска и поражен: Клара Мерсье значится исчезнувшей в Алжире в 1957 году. То есть год спустя после своей смерти!

— Моя сестра много сил отдавала приюту святой Женевьевы. И добилась, чтобы ей разрешили удочерить Клару, которую она любила всей душой. Сестра рассчитывала забрать девочку к себе, когда та вернется из Алжира. Никаких препятствий на этом пути не возникало, разве что долгий срок оформления. Преступление Анжелины потрясло и возмутило сестру, но она смирилась. И только через год заявила об исчезновении Клары Мерсье. До этого считалось, что Клара живет с ней в Алжире. Приют святой Женевьевы — частное заведение, и моя сестра была в числе его попечителей, поэтому у дирекции не возникло никаких подозрений.

— Почему было не выдать гибель Клары за несчастный случай? Тогда ничего бы не произошло.

— Повторяю вам, я совсем потерял голову. Началось бы расследование, и я опасался, что Лакдар не выдержит и признается.

— Однако через год…

— Ситуация изменилась. В алжирском захолустье, где мы жили, в 1956 году все было тихо. А через год — совсем наоборот: убийства, взрывы, нападения, поджоги. На этом фоне исчезновение Клары не вызывало подозрений. Следствие по этому делу было быстро прекращено. И снова мои показания возымели решающее действие. У местной полиции никаких сомнений и быть не могло в том, что я говорил.

— Итак, прошло десять лет…

— Все бы продолжалось и дальше в том же духе — скрытый кошмар, — если бы не оплошность Лакдара. Бдительность его ослабла. И вот однажды вечером Анжелина утащила у него ключ и сбежала в деревню, в Кро. Там-то на карусели с деревянными лошадками ее и повстречал инженер. Позвольте одно отступление: периоды просветления у Анжелины иногда длились довольно долго, и тогда она вела себя на удивление логично. Лакдар вышел пройтись, а когда вернулся в шале, ее уже и след простыл. Дальнейшее вам известно. Лакдар пришел в ужас, узнав, что инженер разыскивает Анжелину и хочет ее видеть снова. Здесь и болезненная ревность, и страх. В тот вечер, когда бедняга постучался в дверь к моей матушке, Лакдар слышал все, о чем они говорили: мать сообщила инженеру, в какой части кладбища расположен наш фамильный склеп. Моя мать никогда ничего не знала и не хотела знать. Короче, Лакдар подстерег инженера на кладбище, ударил его и по наивности отвез тело к месту его работы, рассчитывая запутать следы!

— А плащ?

— Это своего рода вызов, позерство. Плащ врага, которого надлежало презреть и заинтриговать. Поэтому он положил плащ к подножию могилы. Инженер наклонился, чтобы его поднять, и… Если бы инженер не явился на кладбище. Лакдар нашел бы способ передать ему плащ, для чего и положил записку в карман с указанием места встречи, на этой встрече он все равно подстерег и убил бы Абади.

— А Жюльена Комбрэ?

— Лакдар знал, что тот меня шантажировал. Когда Жюльен встретил мою племянницу на карусели, Лакдар немедленно предупредил меня. Для Жюльена это была настоящая находка, и он не преминул воспользоваться ею, чтобы требовать у меня денег. Стоит единожды уступить шантажу, и завязнешь надолго. Лакдар подкараулил его у выхода из моего кабинета…

— Но зачем понадобилось рыться потом в комнате Абади и в фургончике Комбрэ?

— Чтобы уничтожить малейшие улики, способные навести полицию на след.

— Какое образование получил Лакдар?

— Вы полагаете, что его руку направлял я? Заблуждаетесь, комиссар, я не дергал веревочек из тени. Лакдар — самоучка, и способности у него выше среднего.

— И тем не менее этого умного, преданного слугу, вашего сообщника во всех делах в течение последних десяти лет, вы попытались вчера убрать.

— У меня был свой прилив безумия. Тот же страх, что и пятнадцать лет назад: над империей Делакур снова нависла угроза. Только на сей раз скандал был бы громче. Колебаний я не испытывал. И ни в чем не раскаиваюсь.

— Как я уже вам сказал, судья Фонтэно готовится предъявить вам обвинение. И вся империя Делакур, как вы говорите, рухнет, увлекая за собой ваших близких.

Тем временем полиция уже обнаружила окруженный пышными клумбами роз и практически незаметный со стороны шоссе маленький шале, где Лакдар с упорством верного пса сторожил свою Анжелину, составлявшую весь смысл его жизни.

Дверь была раскрыта, и давящая тишина казалась странной на фоне изящного, элегантного убранства комнат, обоев и занавесок пастельных тонов, дорогой мебели и ценных картин. Сидевшая в кресле девушка, бледная и неподвижная, безучастно смотрела на шагающих к ней мужчин в странной одежде.

— Где Лакдар? — спросила она.

— Пойдемте с нами, вы увидите его.

После полудня мэтр Фонтэно официально предъявил обвинения Пьеру Алэну Делакуру и ненадолго отпустил хозяина Гренуйер домой собрать вещи и прочие необходимые принадлежности. Не дождавшись его к вечеру, судья спохватился слишком поздно, когда снаружи донеслись тревожные крики.

Разносимое мощными порывами мистраля, огромное пламя уже охватило весь первый этаж поместья. Три команды пожарников не смогли погасить огонь, но все-таки помешали ему распространиться и опустошить долину. На следующий день среди еще дымящихся развалин были обнаружены три обгоревших трупа, которые никто не смог опознать. Примерно в тот же самый час в йерской больнице скончался Лакдар Гариб, а в одной из палат психиатрической лечебницы в Пьерфо тихая девушка доверительно шептала медсестре, что собирается вскорости убежать отсюда, чтобы покататься на карусели с деревянными лошадками. И что возле карусели ее ждет очень красивый молодой человек.

Примечания

1

Ференцварош — один из районов Будапешта. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Суффикс «не» в венгерских именах и фамилиях указывает на то, что речь идет о замужней женщине. Например «Варга Шандорне» означает «жена Шандора Варги», или: «Варгане» — «жена Варги».

3

Палинка — венгерская водка.

4

Тёрёквар — в переводе с венгерского означает Турецкая крепость.

5

Цены даются по уровню 1986–1987 гг.

6

Эспрессо — маленькое (и, как правило, уютное) венгерское кафе, где подают и спиртные напитки.

7

Истина в вине (лат.).

8

Ливер — прибор, по преимуществу стеклянный, для перелива вина.

9

Оригинальная венгерская собака (испорченный немецкий).

10

Орден «витязей» — кастовая реакционная организация в хортистской Венгрии.

11

Буквально: «Горячие собаки» (англ.) — булочка с сосиской внутри.

12

Матерь Божья (исп.).

13

Евгеника — теория о наследственном здоровье человека и путях его улучшения.

14

Вознесение.

15

«Языческая любовная песнь» (англ.).

16

Для ясности повествования мы воспроизводим этот план на следующей странице. (Примечание автора.)

17

Пилигрим (англ.).

18

Чарлз Линдберг (1902–1974) — американский летчик. В 1927 году совершил первый беспосадочный полет через Атлантический океан.

19

Жак Бенинь Боссюэ (1627–1704) — французский писатель, епископ.

20

Requiescat in расе (лат.) — «Пусть почиет в мире» (эпитафия).

21

Так на юге Франции называют сильный сухой ветер.

22

Популярная на юге Франции игра, смысл которой состоит в том, чтобы метко бросить металлические шары (були) к установленному кону.

23

Традиционное французское блюдо из фасоли и копченой грудинки.

24

Известный французский драматург, сценарист и кинорежиссер.

25

Ходовой на юге Франции алкогольный напиток на анисе. Разбавляется водой и пьется со льдом.

26

Пьенуары, или черноногие — прозвище французов, родившихся и живущих в странах Северной Африки.

27

10 тысяч новых франков.

28

50 тысяч новых франков.

29

Характерный для юга Франции тип дома.

30

Популярные серии сентиментального романа начала XX века во Франции.

31

Во Франции так принято называть служителей правосудия.

Content

Зарубежный детектив

Постоянство традиции

Дьердь Сита Частное расследование

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Станислас-Андре Стееман Последний из шестерки

Глава I «Мир принадлежит нам!»

Глава II Шестеро жизнерадостных парней

Глава III Вечер на Бермудских островах

Глава IV Страх перед грозой

Глава V Темные очки, рыжая борода

Глава VI Нападение

Глава VII Господа из прокуратуры

Глава VIII Коктейль в обществе месье Венса

Глава IX Одна женщина, двое мужчин

Глава X Срочно и конфиденциально

Глава XI Третья жертва

Глава XII Мертвец в лифте

Глава XIII Фрида на всю жизнь

Глава XIV Посмертное обвинение

Глава XV Победитель Атлантики

Глава XVI С неумолимой беспощадностью

Глава XVII Месье Венс высказывает предположение

Глава XVIII Тайна Асунсьон

Глава XIX Сантер негодует

Глава XX Перлонжур скрывается

Глава XXI Пятая жертва

Глава XXII «Мадам похитили!»

Глава XXIII Последний из шестерки

Глава XXIV Конец кошмару

Глава XXV Слово месье Венсу

Морис Периссе Свидание у карусели

Примечания