Фаллачи Ориана

Почему они фидаины?

Ориана ФАЛЛАЧИ

ПОЧЕМУ ОНИ ФИДАИНЫ?

Каждый день, открывая газеты, мы читаем тревожные сообщения с Ближнего Востока: арабские страны ведут справедливую войну против агрессии Израиля. Один из фронтов этой войны — тот, где сражаются палестинские патриоты. Борьба палестинских партизан, объединенных в различные организации («Фатх» — одна из таких организаций), привлекла к ним внимание всего мира.

Ориана Фаллачи, отрывки из репортажей которой мы предлагаем вашему, читатель, вниманию, — весьма известная итальянская журналистка. Далеко не всегда ей, представительнице буржуазной прессы, удавалось подняться выше привычного для буржуазных либералов Запада понимания событий. Но — такова реальность происходящих на Ближнем Востоке событий, такова правда справедливой борьбы арабов — что в данном случае все симпатии автора отданы патриотам-фидаинам. Кто они, эти борцы с сионизмом, с политикой геноцида, творимого властями Израиля? В каких условиях живут и сражаются?

Об этом идет речь в репортаже...

Из Аммана выехали ночью. Ночь была холодной и ясной, прекрасная ночь для бомбардировок, и воздух, казалось, дрожал — вот-вот что-то случится. Не глядя на меня, сквозь зубы Абу Джордж пробормотал:

— Ты по-прежнему хочешь туда попасть? Недавно был у меня такой случай: один журналист, такой же, как ты, прямо с ума сходил — так он хотел попасть туда, а когда пришла пора ехать, отказался. Вот я и спрашиваю, ты все еще хочешь попасть туда?

— Да, Абу Джордж.

— И тебе совсем не страшно?

— Мне очень страшно, Абу Джордж.

— Подожди, на рассвете тебе будет еще страшнее — появятся самолеты, заработает артиллерия...

— Я знаю, Абу Джордж.

— Ну, тогда все в порядке.

Абу Абед не вставил в разговор ни слова, он сидел сгорбившись и кусал ногти. Мы выехали на старой машине; Абу Джордж сел за руль, Абу Абед — впереди, рядом с ним. Меж сиденьями они пристроили пулемет, и всякий раз, когда колесо наскакивало на камень или попадало в яму, пулемет, глухо звякнув, наклонялся и заглядывал дулом мне в глаза. Первый контрольный пост мы встретили, едва выехали из Аммана, — нас остановили для проверки документов иорданские полицейские. Но не проехали мы и нескольких метров, как на обочине дороги выросли две фигуры; они были одеты в маскировочные костюмы, лица прикрыты куфией, дула двух автоматов уставились на нас из темноты. Абу Джордж было крикнул им: «Фатх!», — но то, что днем безошибочно и магически открывало нам все двери, ночью не действовало. Пришлось показать наши бумаги, пришлось терпеливо разъяснить наш маршрут и цели поездки. Наконец мы снова двинулись по нашей бесконечной дороге, которая при определенной доле невезения вполне могла привести нас к смерти.

С нашими провожатыми мы знакомы уже пять дней, но они нам не доверяли. Откровенно говоря, у нас на душе тоже неспокойно. Они назвались Абу Джордж и Абу Абед, но Джордж не был Джорджем, а Абед — Абедом. Единственно, чему можно доверять, — Абу. У палестинских партизан это обращение заменяет «товарищ», а дословно означает «отец». Абу Джорджу было лет двадцать шесть. Ничего толком об этом парне с каштановыми волосами и глазами, полными затаенной обиды, мы не узнали; известно нам было только, что он бывший студент-медик, еще недавно учился в Калифорнийском университете, потом приехал сюда. Абу Абеду было лет тридцать пять. О нем мы знали только, что по профессии он инженер, специализировавшийся на строительстве плотин, да еще то, что он безумно влюблен в свою жену. Как и Джордж, он стал участником Сопротивления недавно, это нетрудно было уяснить по их поведению — они слишком нервничали, чтобы быть опытными бойцами.

Оба они входили в организацию «Фатх». (При расшифровке слово это означает «Движение освобождения Палестины» — «Харакат ат Тахрир аль Фалястини». Начальные буквы этого названия, прочитанные наоборот, и дали «Фатх». Если прочесть сокращение в правильном порядке, слева направо, то получится слово «хатаф», что по-арабски означает «смерть», «фатх» же, или «фатах», означает «победа».)

Оба они ответственны за работу с журналистами и сейчас должны доставить нас на тайные базы. На этих базах партизаны укрываются, с них они атакуют израильские позиции, пересекая для этого заградительные полосы, оснащенные фотоэлектронным оборудованием и минными полями. «Это такие базы, которые еще ни один иностранный журналист не видел». — «Да, Абу Абед». — «Вы не должны спрашивать у нас их координаты, если же вы сами догадаетесь об их местонахождении, вы никогда не должны об этом рассказывать». — «Да, Абу Абед. Не волнуйся».

Я ему сказала — не волнуйся, хотя сама в ту минуту волновалась необычайно. Волновалась, правда, по иной причине: такова уж моя профессия — нести людям свежую информацию. В ней не только ответственность, в ней для меня всегда и личная драма. Однажды ты прочла, что сотни и сотни тысяч людей — палестинцев — превратились в беженцев или же были изгнаны со своей земли. Миллион в 1948 году, триста тысяч в 1967 году, как овцы в загоны, согнаны в лагеря беженцев, расположенные в Иордании, Сирии, Ливане, под ненадежную защиту палаток, которые ветер срывает с места, а дождь вбивает в грязь, под металлические крыши бараков, которые зима превращает в глыбы льда, а лето в пышущие жаром печи. Люди, у которых обрублены корни их жизни, люди униженные, лишенные всякой собственности и всяких прав: новые изгои нашей Земли. Эти новые изгои породили новое таинственное слово: фидаин. Ты спросила, что это слово означает, и тебе ответили: люди, готовые пойти на любую жертву, бойцы-партизаны.

К ним относятся по-разному: одни называют героями, другие террористами, знающими ненависть лишь ради ненависти. И тогда ты решила найти их и узнать, кто они на самом деле.

Дело нелегкое, тем более если ты не веришь в войну как способ решения конфликтов. Твой пацифизм заставляет их быть подозрительными.

Кровь за кровь, отвечают они, а если ты не с нами, то ты против нас. Если тебе что и помогло, так это искренность. Тебя долго изучали, а потом один из руководителей «Фатха» — Абу Лотуф — вынул листок бумаги и написал на нем по-арабски две-три фразы. Мы ехали уже около часа, и у каждого поста повторялась одна и та же процедура проверки наших бумаг. В конце концов я не выдержала и спросила у Абу Абеда: «Что ж там все-таки написано на этом листке?» Сначала Абу Абед заколебался, но потом, решившись, вынул листок из кармана и прочитал: «Она не враг Израиля. Она не друг Палестины. Пока не друг. Приказываю помочь ей в работе и показать наши базы. Как на севере, так и на юге».

Там, за рекой, родина

Базы фидаинов в основном сосредоточены вдоль границы Ливана с Сирией и Израилем, Иордании с Израилем, Иордании с Сирией — там сосредоточены наиболее важные лагеря по подготовке партизан, а также на границе Иордании с Саудовской Аравией. Но все же базы, расположенные во внутренних территориях, не имеют того стратегического значения, что базы по берегу Иордана и Мертвого моря. Там, как мне однажды сказали, находится не меньше сорока двух тысяч фидаинов. Все это, конечно, известно израильтянам, неизвестно им только, где именно располагаются лагеря и какие силы сосредоточены в каждом из них. И не только потому им неизвестно, что группы эти немногочисленны и всегда готовы рассеяться и скрыться, но и потому, что группы эти часто меняют свое расположение. Место выбирается согласно классическим законам партизанского искусства: лес, посадки, развалины разрушенной деревни, стены вокруг заброшенного дома с сохранившимися плантациями. Выявить такой лагерь без точной агентурной информации — дело труднейшее. И израильтяне нередко идут на то же, что и американцы во Вьетнаме: артиллерия старательно обрабатывает случайно выбранную зону, а самолеты поливают огнем любой предмет, передвигающийся по дороге.

Эту дорогу, что ведет к реке, мы быстро признали. Раньше мы уже ездили по ней, пробираясь к мосту Алленби. Да и трудно спутать ее: дорога спиралью взбирается в горы, а потом стремительно кидается вниз, ниже уровня моря, и тут уж ты наверняка почувствуешь, как моментально закладывает уши, и надолго запомнишь ее. Впрочем, нашим провожатым мы, естественно, не сказали, что дорога нам знакома, их молчание было красноречиво — оно требовало молчания взаимного. Чтобы обмануть самолеты врага, Абу Джордж погасил фары, а чтобы услышать вовремя врага, Абу Абед высунулся из окна. Лишь когда внизу в долине показалось озеро света, а за этим озером и другие более далекие зарева, оба наших провожатых, позабыв о всякой осторожности, закричали: «Иерихон! Иерихон! Иерусалим!» И Абу Джордж тихо, как плачут мужчины, произнес: «Я даже чувствую, как пахнет в Иерусалиме жасмин». Мы были уже у Эль-Шуна, последней деревни у моста Алленби, вконец разрушенного ракетами и минометами, и свернули налево — на дорогу, которая ведет к Иордану. Запах жасмина и в самом деле чувствовался, да и огни Иерихона казались совсем уже близкими, готова поспорить, что в бинокль можно было вполне разглядеть израильских солдат. Стали чаще и контрольные посты: каждые два-три километра нас останавливал голубой луч света, затем появлялось пять или шесть фигур с лицами, тщательно скрытыми куфией. Наставив на нас автоматы, они требовали документы. Проверив их, произносили: «Оуйа!» — «Осторожнее!» И, не зажигая фар, мы следовали дальше, подпрыгивая на колдобинах и всех камнях, которые только лежали на этой дороге. Хотя, быть может, это уже была и не дорога, а просто поле; и Абу Абед бормотал: «Завтра же мы должны уехать, понятно? Здесь, как видите, не очень-то безопасно».

Вдруг машина повернула, и огни Иерихона пропали, на небе показалось поначалу небольшое облако, предвещавшее скорый дождь, и запах жасмина исчез. Мне показалось, что мы уже не ехали по берегу реки, что скорей всего мы приблизились к Мертвому морю. Вдали показалась неясной тенью гряда деревьев. Мгновенно, будто привидения, из пустоты появились две фигуры фидаинов, приказавших нам вылезти из машины и следовать за ними пешком — они нам покажут куда. Свет был неверным, и, может, поэтому мне почудилось, что оба фидаина были совсем молоды. Вот это и есть, подумалось мне, те самые люди, которые почти каждую ночь красят лицо черной краской или просто угольной пылью, те самые, что вскидывают на себя оружие и взрывчатку, те самые, что отправляются навстречу минным полям и готовым ко всему пулеметам. Они и есть те самые люди, что я видела несколько часов назад в госпитале,— один без ступни, другой без руки, третий без пальцев на руке, четвертый слепой. Если ты задавала им вопрос, они отвечали тебе спокойно, рассудительно: «Может, я еще буду видеть, тогда я смогу вернуться на базу». Или: «Может, мне сделают искусственную ногу, и я еще вернусь на фронт, к ребятам». Тогда, в госпитале, я чувствовала к этим парням настоящее сострадание и нежность, я не пыталась прятать от себя самой эту нежность, я спросила лишь себя, что заставляет человека идти на все это. Что делает людей фидаинами?

«Меня тоже распяли»

Три дня назад я уже задавала такой вопрос. Это было в тренировочном лагере, расположенном на склонах холмов Аммана, — там как раз происходили маневры, и мне разрешили на них присутствовать. Маневрами руководил офицер, который пересекал границу «по крайней мере четыре раза в месяц», нередко он бывал в Иерусалиме. Его звали Якуб, и он уже издали поражал своим сходством с Иисусом лицом морщинистым и страдальческим, своей рыжей бородой, рыжей шевелюрой. Я не преминула ему это заметить, на что он ответил: «Я тоже Иисус Христос. Меня тоже распяли на кресте, только я сошел с него и научился пользоваться ружьем, гранатами, минометом — научился убивать». Я спросила, как же может Иисус Христос, сошедший с креста, убивать людей, и он мне рассказал:

«Мы были крестьянами, простыми крестьянами, понимаешь, у нас было немного земли на склоне горы Хеврон. Мой отец получил ее в наследство от своего отца, а тот от своего, и так далее. У нас и виноградники были, и оливковые деревья, так что было и масло, и вино, и фрукты — финики, гранаты, абрикосы. Еще мы делали сыр и пряли пряжу, потому что у нас было тридцать овец и дюжина коз, и мы чувствовали себя счастливыми. Да и почему б нам не чувствовать себя счастливыми, если у нас всего хватало, если у нас было даже три лишние комнаты на тот случай, если к нам нагрянут друзья, а в воскресенье мы всей семьей отправлялись в деревню, чтобы погулять на площади и помолиться в мечети.

Но пришел 1948-й, и все сразу кончилось. Стояло лето, кажется июнь, я это хорошо помню. Мне было тринадцать, моим братьям восемь и шесть. Прилетели самолеты и сбросили бомбы точно на деревню и на поля. Тогда многие погибли, а остальные, чтобы спастись, кинулись в горы. Прошла неделя, и те, кто уцелел, спустились с гор в деревню — думали, что страшное уже позади. Но едва все вернулись в деревню, как снова прилетели нас бомбить самолеты, подключилась и артиллерия. Потом в деревню приехали отряды коммандос, они выгнали из домов всех, кто уцелел, а сами дома взорвали со всем, что в доме оставалось. Они взрывали их по очереди, и когда очередь дошла до нашего дома, мой отец решил вынести хотя бы самые необходимые вещи, но ему не разрешили. «Убирайтесь! Живее!» — кричали они. Так мы и ушли, не взяв с собой ничего, даже пары ботинок. Там в доме остался и весь наш урожай — шестьдесят кувшинов оливкового масла, почти шестьсот литров. Моей матери не разрешили взять даже платка, закрывающего лицо, хотя они, конечно, знали, что мусульманка не может показаться на людях без платка. Нашей соседке они разрешили войти перед взрывом в дом, чтобы взять своего трехмесячного ребенка. Женщина была так перепугана, что по ошибке схватила пустой куль — ты, может, знаешь, что у нас новорожденных всегда завязывают в такие толстые одеяла. Это было ужасно. Когда она поняла, что куль был пустым, дом ее уже взлетел на воздух... Она сошла с ума.

Мы шли целый день и остановились в какой-то пещере лишь потому, что я совсем сбил себе ноги. Да и не только я, многих тогда выгнали из домов босиком. Наконец мы пришли в Вифлеем, где был устроен специальный лагерь. В этом лагере и умер мой отец — я не мог тогда понять причину его смерти, ведь он ничем не болел. Отец ничего не ел, он совсем не спал, а все только плакал и без конца причитал: «Почему, почему... Что мы им сделали плохого, мы же всегда жили с евреями дружно... Что же случилось с ними? Я не верю, не верю всему этому...»

Лагерь стал для нас домом. Сначала мы все четверо жили в палатке, потом в бараке. Там я и вырос и научился делу — стал шофером. В двадцать три года я женился на девушке из лагеря, мы знакомы были с ней с самого детства. Она была племянницей той женщины, что, помнишь, оставила в доме своего ребенка. Нам удалось получить комнатку. У нас родились дети, ведь жизнь должна продолжаться, правда ведь? Мы уже смирились с нашей новой жизнью и почти не вспоминали о жизни старой, нормальной. Но однажды ночью — была обычная ночь, такая, как все, — я проснулся и, оглядев нашу комнатушку, все увидел новыми глазами. И вдруг я понял, что потерял все: дом, тот прежний прекрасный дом в Хевроне, и свое достоинство. Тогда я понял, отчего умер мой отец: от стыда; тогда я понял, что нужно бороться, если хочешь вернуть себе дом и достоинство».

«И ты начал свою борьбу, Абу Якуб?»

«Нет, не сразу. Это произошло позднее, уже в 1967 году, когда Израиль занял остальные палестинские земли и захватил второй берег Иордана. В то время я работал шофером в Аммане. Помню, я доехал до моста Алленби, там меня остановили. Тогда я бросился в реку, чтобы вплавь попасть на другой берег. Под пулями я выбрался на землю и вскоре уже был в нашем лагере. Он был разрушен бомбежкой. В нашей комнате я никого не обнаружил. Весь день проискал я жену и детей, пока случайно не нашел их в католической школе «Святая Земля». Жена рассказала мне, что израильская артиллерия несколько часов обстреливала лагерь. Очень многих убило, а она с детьми успела убежать в эту школу, ведь ее бомбить не будут, она под защитой церкви Христа, которая стоит тут же рядом со зданием школы. Но пока она мне все это рассказывала, в церковь врезалась напалмовая бомба. Сразу же загорелась и школа. Я все равно не хотел уходить, потому что уже знал, чем все это кончится, я не хотел повторять ошибки своего отца. Но мне пришлось все же уйти, жена ужасно кричала, и она была, конечно, права: тогда было не время говорить о гордости — нас могли в любую секунду убить. В той школе пряталось множество детей, не меньше пятидесяти — без отцов, без матерей. Священник, который там был, советовал построить их всех в колонну, только так, говорил он, можно их спасти. Я их выстроил, и мы пошли к мосту Алленби. Мы шли два дня без еды, воды. Мы шли, пока в полдень на нас не спикировали два самолета, пока они не начали нас расстреливать. Нет, скажите мне, почему им надо было расстреливать пятьдесят детей? Ведь они видели, что это были дети!

Мы перешли по мосту Алленби на другой берег — они свободно пропускали всех, кто покидал Палестину, но обратно в Палестину они уже никого не впускали. Мы пришли наконец в Амман, и только там я обнаружил, что с собой мы не взяли ничего — ни одежды, ни одеяла, ни пары ботинок. И я снова почувствовал себя беспредельно униженным, потому что во второй раз мне приходилось бежать со своей родины, из своего дома, оставив в нем все. «Хватит, — сказал я тогда своей жене, — так больше нельзя. Я разыщу свой грузовик, вернусь домой и привезу сюда хотя бы вещи».

У того же моста меня остановила полиция. От меня требовали пропуск, которого у меня, конечно же, не было. Я им сразу же об этом сказал: пропуска у меня нет, но я могу дать вам свое честное слово, я ведь только съезжу за вещами и тут же вернусь. Израильтянин сплюнул на землю: честное слово араба, ха! И ударил меня по голове прикладом автомата. Тут как раз подошел другой израильтянин, увидел кровь на моем лице и принялся ругать того, кто меня ударил. Он даже извинился передо мной и сказал: «Езжай, езжай!» Я ехал домой, и меня раздирала ненависть к тому, кто ударил, и признательность к тому, кто за меня вступился. Наконец я приехал в лагерь, вошел в свою комнату... она была пуста. Из нее вынесли все! Я вернулся к мосту и уже не чувствовал никакой симпатии к тому израильтянину, что вступился за меня. Я чувствовал только ненависть и еще боль в разбитой голове. Я вел грузовик и думал: так дальше жить нельзя, сионисты не изменятся, они так и будут двигать вперед, если мы их не остановим. Я вспомнил, что мне говорили о фидаинах, вспомнил, что их лагеря находились вроде в Сирии, и когда подъехал к развилке, то выбрал дорогу не на Амман, а свернул налево, на ту дорогу, что ведет к Дамаску. Вечером я уже был в городе. Я спрашивал у встречных, где здесь принимают в фидаины. Мне долго не отвечали. Наконец кто-то сказал: «Езжай по этой дороге, когда выедешь из города, тебя остановят». Меня действительно остановил патруль. «Что тебе здесь надо?» — спросили они меня. «Я хочу стать фидаином»,— ответил я. «Зачем?» — спросили они. «Чтобы вернуться домой», — ответил я. Так я стал фидаином...»

Мы шли цепочкой: впереди фидаин, за ним Абу Джордж, я, фоторепортер Морольдо, Абу Абед и за ним другой фидаин. Дорога была неровной, я то и дело спотыкалась о камни, а зажигать фонари было нельзя — нас могли заметить. Трижды пришлось перепрыгивать через ручей, один раз пробираться запутанным проходом в колючей проволоке и перебегать по узкому бревну, перекинутому через сточную канаву. Место было выбрано с большим искусством, человек чужой почти наверняка не найдет сюда дороги, даже если он уже побывал здесь. Я, например, запомнила только узкую дорогу с кривыми колеями, круто взбиравшуюся на вершину холма. Не доходя до этой вершины, мы остановились. «Обождем сигнала», — тихо произнес тот фидаин, что шел впереди. Скоро раздалось негромкое птичье посвистывание, и мы двинулись дальше. Фидаины довольно часто пользуются таким способом сообщения, недаром в тренировочных лагерях их обучают искусству подражать свисту чуть ли не всех известных птиц. Учат их подражать и собачьему лаю — вещь совершенно необходимая при окружении какого-нибудь кибуца или при подходе к деревне.

Сама база располагалась в полуразрушенном от бомбардировок доме. Уцелели лишь две комнаты, гумно и хлев. Хлев был закрыт, и у его ворот стоял часовой — почти наверняка там хранилось оружие. На крыше хлева пристроен зенитный пулемет. Мы расположились прямо на полу в одной из комнат, Абу Абед отправился разыскивать командира, а Абу Джордж сказал, что его миссия на этом заканчивается, и он, пользуясь утренним туманом, сейчас же возвращается в Амман.

Несколько минут в комнате стояла абсолютная тишина, прислонившись к стене и полуприкрыв глаза, мы рассматривали спящих на полу фидаинов. Все чрезвычайно молоды, юноши — иначе их не назовешь. Почти все в гражданской одежде, но зато у всех на ногах армейские тяжелые ботинки. Один парень во сне крепко обнял свой автомат — будто боялся, что его отнимут. Неожиданно он проснулся, увидел меня и, вскочив тотчас на ноги, спустил предохранитель.

— Сахафа. Пресса, — тихо сказала я ему.

Он снова поставил автомат на предохранитель и улыбнулся в ответ:

— Алейкум салам. Да будет мир с тобой!

Ему было семнадцать-восемнадцать, не больше. Вряд ли он когда-нибудь сбривал со своих щек бороду. Лицо бледное, сухое и серьезное. Он подсел ко мне:

— Меня зовут Абу Ашам. А тебя?

Я представилась, добавив, что приехала из Италии. Он уставился на меня в изумлении:

— Ты хочешь сказать, что в Италии тоже слышали о нас?

— Конечно, Абу Ашам.

Он вскочил на ноги и закричал:

— Квум, квум! Вставайте, вставайте!

Все, схватив автоматы, повскакали, но, едва узнав, из-за чего произошел весь переполох, снова, ворча, улеглись. К нам подсело лишь трое...

— Я хотела бы кое о чем спросить тебя, Абу Ашам.

— Спрашивай.

— Как ты попал сюда, почему ты здесь, Абу Ашам?

— Потому, что я сын палестинца; потому, что родился в лагере для беженцев; потому, что однажды понял, что мы должны с отцом вернуться на родину.

— Когда ты это понял?

— Три года назад.

— Что же сказал тебе в ответ отец?

— Он, помню, сильно побледнел, мне ведь тогда едва исполнилось пятнадцать. «Ты еще слишком молод, ты должен сначала кончить школу», — сказал он мне. И я ему обещал, что смогу делать и то и другое вместе, и я действительно смог. Я же до сих пор учусь: пятнадцать дней в школе, пятнадцать на базе. Хочу поступить в университет, заняться политическими науками.

— Сколько же ты находишься здесь, на базе?

— Полгода. Сначала был год подготовки, потом год я жил в городе.

— А когда ты ходил на последнюю операцию?

— Три ночи назад. Мы должны были устроить засаду двум лендроверам и поставить мины.

— Операция удалась?

— Да, лендроверы мы подорвали. И все шестеро вернулись на базу.

— Тебе было страшно?

— Нет, больше я не испытываю страха, клянусь тебе. Уже привык. Первые два раза мне было действительно страшно, поначалу я просто ужасно себя чувствовал: идешь и думаешь, что тебя обязательно подстрелят. Ведь многие гибнут, знаешь...

— Тебя устраивает такая жизнь, Абу Ашам?

— Она, конечно, нелегка, она жестока. Но разве у нас есть выбор? Или жить так, или жить, забыв о собственном достоинстве, чести. Надо...

Неожиданно он бросился к керосиновой лампе и торопливо прикрутил ее.

— В чем дело?

— Ничего страшного, самолет-разведчик. Это часто бывает, каждую ночь. Бывает, что они кинут несколько бомб, но в нас еще ни разу не попали. Потом у нас ведь неплохие убежища, видишь вон те траншеи?

Я услышала, как кто-то полез на крышу, к пулемету, но разведчики недолго висели над нами, и скоро шум их моторов стал затихать. Абу Ашам вновь зажег лампу. Пламя ярко вспыхнуло и осветило лицо неизвестного мне человека.

Этому человеку в форме было лет тридцать. Сложив на груди руки, он смотрел на нас неодобрительно. Ледяным голосом попросил Абу Абеда показать наши бумаги, но, прочитав, улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, и сказал по-английски:

— Добро пожаловать намою базу. Меня зовут Абу Мацим... Вы уже ели? Нет, наверное. Палестинец не ведет с гостем беседы, не накормив его прежде.

Он сделал знак, и в ту же секунду в комнате появилось двое фидаинов с уже приготовленной едой. Поджаренные баклажаны, вареная фасоль, салат из помидоров и лука, жареная баранина и арабский хлеб — плоская, огромная лепешка. Все это разложено по жестяным сковородкам, которые вместе со стаканами очень горячего и очень сладкого чая поставили перед нами прямо на пол. Абу Мацим первым погрузил пальцы в фасоль:

— Здесь вилок не подают, ешьте руками... Вам, кстати, приходилось когда-нибудь делить пищу с... как их вы называете... террористами, кажется?

— Приходилось, Абу Мацим, правда, давно. Я была еще девочкой. Тогда мы в Италии сражались с нацистами...

Ответ ему понравился, и дальше он вел беседу куда охотнее. Лишь одно условие поставил он передо мной — он будет говорить не по-английски, а по-арабски, так, чтоб все его понимали. К этому времени проснулись уже все партизаны, они сидели вокруг нас концентрическими кругами, ощетинившись дулами автоматов. Никто из них не размотал своей куфии, они подносили пищу ко рту, опускали край ткани на секунду и тут же возвращали его в прежнее положение.

— Мне можно спрашивать о чем угодно, Абу Мацим?

— О чем хотите, кроме расположения этой базы. В общем-то вы мало что сможете даже при желании поведать господину Моше Даяну. У нас здесь особых секретов нет.

— Он, кстати, не раз заявлял, что всерьез вас не воспринимает...

— А вы побольше его слушайте. Если хотите знать о нас правду, то спросите-ка лучше его солдат, спросите, что произошло недавно в Эль-Хассобе, в Неот Хакикан, в Содоме... Или, может, он после того, как мы взорвали в Содоме электростанцию, не видит в темноте и вторым глазом?..

На этой базе фидаинов человек тридцать. Раз в месяц или даже два раза в месяц они по очереди заменяются, таким образом люди всегда свежи и здоровы. Операции предпринимаются раза два-три в неделю, партизаны нападают на моторизованные или пешие патрули, минируют дороги, обстреливают кибуцы и промышленные центры, берут пленных. Обычно в такого рода операциях участвуют семь-восемь человек, но бывают случаи, когда фронт переходят всем наличным составом. Потери, в отличие от того, что думают в Европе, не слишком велики—в среднем один убитый за операцию, не считая, конечно, раненых. Фатх берет на себя обязательство заботиться о семье каждого убитого фидаина. В случае если фидаина ранило, Фатх помещает его в собственный госпиталь. Кроме того, Фатх выплачивает нуждающимся ежемесячное пособие. Если же фидаин не испытывает нужды в деньгах, он его не получает, а случается, что и сам пополняет кассу организации.

Около часа мы разговаривали с Абу Мацимом, и история его была в общем похожа на историю жизни любого фидаина, из какого бы сословия он ни был. Среди фидаинов встречались студенты, крестьяне, служащие, рабочие. Неожиданно один из фидаинов потянул Абу Мацима за рукав. Я спросила, чего он хочет.

— Он говорит, что хочет от имени всех задать вам вопрос. Он спрашивает, почему вы стремитесь узнать о нас все и ничего не говорите о себе. Как вы считаете, мы правы или нет?

— Да, наверное, вы правы, Абу Мацим. Но все же...

— Что — все же?

— Я должна вам рассказать одну историю, историю простую и короткую.

— Расскажите.

— Девочкой я была влюблена в нашу школьную учительницу. Она мне казалась лучшей женщиной в мире. Ее звали Лаура Рубичек, жила она со своей матерью, совсем уже белой старушкой. Однажды ночью пришли наци и обеих увели. Потому что они были еврейками. Они уже больше не вернулись. Понимаете?

— Да, синьора, понимаю. Теперь мы можем вам ответить? Наш ответ будет тоже простым и коротким. У нас нет ненависти к евреям. Некоторые из нас женаты на еврейках, у многих есть друзья евреи. Мы ненавидим сионистов. Все дело в том, что сионисты те же нацисты. Другими словами, они верят в необходимость существования расистского государства, государства экспансионистского, империалистического. Вы, на Западе, думаете, что Израиль — это и есть евреи, а это совсем не то же самое...

Фидаин снова потянул Абу Мацима за рукав.

— Чего он хочет, Абу Мацим?

— Он тоже хочет ответить вам.

— Ну что ж, хорошо.

Тут последовало довольно долгое молчание, потом фидаин откашлялся, и его рука в нетерпении отбросила с лица куфию: он был очень молод, этот фидаин. Медленно, так чтоб его слова успели перевести, он начал:

— Все то, о чем вы здесь говорили, мне знакомо. Не потому что я это сам видел, а потому что читал кое-какие книги. И для меня все это так же ужасно и непонятно. Но разве это наша, арабов, вина? Вы сами знаете, что нет... И если евреи такие хорошие люди, как ваша учительница, то почему израильтяне обращаются с нами, как фашисты обращались с ними? Почему они истязали нас и убивали, почему они, изгнав нас с нашей земли, продолжают до сих пор нас преследовать?

Он едва успел закончить говорить, как в комнате появился облаченный в полную форму гигант. Все вскочили по стойке смирно. Не представляясь, он обвел нас всех медленным взглядом и, не опустив край куфии, произнес:

— Люди должны спать... а вы следуйте за мной.

Мы последовали за ним. Было уже почти два часа утра, и для меня началась самая длинная ночь...

Поначалу у меня было такое впечатление, будто мы очутились в месте куда более опасном и обнаженном для врага. Довольно скоро я поняла причину такого ощущения. Наш гигант снова привел нас к тому месту вблизи моста Алленби, где был виден Иордан, где видны были огни Иерихона, где чувствовался тот же запах жасмина. Израильские солдаты были у нас прямо за спиной, в бинокль мы вполне могли бы рассмотреть и их патрули, и их пулеметы, нацеленные на нас. Единственное, чего я не могла понять, так это причину, по которой гигант решил привести нас сюда. Было ли это неожиданно возникшее уважение или был это вызов? Да и что проку разбираться сейчас в этой причине — лучше взять себя в руки и попытаться осмотреться...

Вокруг был пальмовый и банановый лесок, кое-как маскировавший одноэтажное строение: то ли бывшая крохотная школа, то ли бывшая фабричонка. Вокруг здания шла веранда, крытая массивной крышей, на веранду выходили все двери, здесь же, на веранде, был установлен пулемет. Двое часовых в накинутых плащ-халатах и в привычных уже для глаза коконах куфии не спускали глаз с единственной дороги, третий вел наблюдение за леском. Как только подошел гигант, часовые вздрогнули и резким движением приоткрыли дверь. В комнате, освещенной керосиновой лампой, стоял неуклюжий огромный стол, две скамьи, шкаф с книгами, доска, на стене висела географическая карта Палестины, да в углу стоял большой баул. Жестом вежливым, но повелительным гигант пригласил нас сесть и устроился сам. Медленным движением он стянул с головы куфию, положил на стол огромные руки и принялся нас разглядывать. Его лицо осталось прежней маской: умной, но суровой, безжалостной и решительной. Лоб с залысинами, просеченными морщинами, в которых заметна была набившаяся пыль, глаза, пронзавшие собеседника, как иглы, щетинистые и тяжелые усы, нависшие над резко очерченным, хищным ртом.. Щеки покрыты многодневной бородой, черной, как черная неопрятная повязка. Когда губы двинулись, мы услышали глухой и властный голос. Он сказал:

— Меня зовут Абу Халид. Я руковожу всеми базами вдоль Иордана.

Это был тот самый человек, под чьим командованием находилось сорок две тысячи фидаинов, почти еженощно переходивших реку, чтобы встретиться, быть может, на том берегу со смертью.

Двое из этих сорока двух тысяч стояли за моей спиной. Они переступили через порог с неслышным изяществом кошки, я заметила их присутствие только потому, что на них смотрел Абу Халид. А они, видимо, ждали, когда в его взгляде появится выражение одобрения, которое все никак не появлялось. Наконец, он тихо сказал: «Ла». Что значит — «нет». И добавил что-то, мне показалось, два имени. Двое повернулись и вышли, и почти тотчас же появилась новая пара, каждому лет по восемнадцать. Они поражали прежде всего своей хрупкой фигурой — худые плечи, узкий торс, сухая шея. Такие люди легко пробираются сквозь тесный полуметровый проход в колючей проволоке. Они были очень похожи друг на друга, хотя один из них и был брюнетом, а другой блондином. Головы их были не покрыты, на них были обыкновенные гражданские костюмы. Блондин был даже элегантен — в вельветовых брюках и пуловере винного цвета. Абу Халид посмотрел на них и сказал: «На'ам — да». Они повернулись, вышли, но не прошло и пяти минут, как они снова вошли уже в маскировочных костюмах, закутанные в куфию. Часть лица, что была видна из-под платка, они аккуратно вымазали пеплом, и на фоне этой пепельной маски белки глаз сверкали особенно ярко и грустно. Когда они ушли, Абу Халид сказал, что они посланы в разведку, чтобы подготовить завтрашнюю операцию.

— Расскажите мне о себе, Абу Халид. — Конечно, это была странная просьба: ведь было уже за два часа ночи. Но я не сомневалась, что Абу Халид не собирается спать, что он будет ждать тех двух ребят.

— О себе? — Он подтянул рукав и посмотрел внимательно на часы, будто что-то высчитывая, верно, время, необходимое тем двоим для того, чтобы закончить операцию. Задумался... — Да-да, конечно, если вам это угодно. Правда, я не смогу сказать вам, сколько мне лет, просто не знаю. Примерно тридцать семь (на вид ему было все пятьдесят). Отца моего давно убили. Теперь о матери... Обычно, сколько я знаю, человек, когда вспоминает свою мать, видит или как она готовит праздничный пирог, или как она прибирает в доме. Я же вижу свою мать с ружьем в руке или вижу, как несет она в горы связку оружия для отца.

— А где она сейчас?

— Не помню точно, когда я ее видел в последний раз. Мы расстались, когда я еще был мальчишкой. Знаю, впрочем, что она живет на оккупированной территории и помогает Сопротивлению.

— Что же вы делали все это время?

— Занимался крестьянской работой то в одном месте, то в другом. В четырнадцать стал рабочим, но... понимаете, здесь дело не в том, чем я занимался, не в моей собственной психологии. Ведь все наши проблемы — проблемы исторические. Палестинское Сопротивление существует как историческая реальность, вне всякой зависимости от вашей или моей воли. Не случайно наша война похожа на войну, что была в Алжире, что происходит сейчас во Вьетнаме. Она тоже порождена империализмом и колониализмом...

— Вы марксист, Абу Халид?

— Пока нет, сначала я должен изучить «Капитал». Я уже его прочитал, но пока не понял его до конца. Не улыбайтесь... — он снова посмотрел на часы и неслышно задвигал губами.

Я тоже принялась за подсчеты: если предположить, что наша база находится в двух, максимум трех, километрах от берега, то в это время ребята должны уже подходить к реке или, может, даже уже пересекать ее.

— Вообще-то раньше я мечтал стать художником, поехать в Италию.

— В Италию?

— Именно. В том, что Италия, и никакая другая страна, является страной искусства, меня убедила одна книга. И конечно, Микеланджело. Причем Микеланджело прежде всего как человек, а не художник. Я был поражен тем, что он создал Сикстинскую капеллу по заказу папы, который беспрестанно преследовал его. Тогда я думал, что смогу отомстить за него, отомстить тем же попам. Тогда я был молод и был способен только рисовать.

— Что же вы рисовали?

— Не овец и не оливы. Я рисовал людей. Таких людей, какими я их узнал после массовых расстрелов и казней, после того, как взлетел на воздух наш дом. Помните картину Гойи, на которой изображена рота французских солдат, расстреливающих патриотов? На мостовых Рима я мечтал изобразить наших расстрелянных патриотов. Люди бы останавливались и спрашивали меня: что это все означает? И я бы отвечал: это патриоты Палестины.

И в третий раз он бросил взгляд на часы. В эту минуту его двое ребят наверняка уже перешли Иордан и выбираются на противоположный берег. Осторожно, ползком, затаив дыхание, напряженно вглядываясь в темноту, чтобы не зацепить детонирующий шнур «гирлянды» мин. Потом, устроившись в укромном и удобном для наблюдения месте, высматривают израильских солдат, высчитывают время смены патрулей, запоминают расположение пулеметов и орудий. Если все сойдет хорошо, то к четырем утра они должны быть обратно. Абу Халид сжал свои мощные руки и тяжело вздохнул.

— Лучше вернуться в сегодняшний день. Сейчас уже ясно, что сионизм — новейшая форма колониализма, причем наиболее лицемерная. Сионизм четко выражает американские, английские и другие капиталистические интересы. Сионисты хотят сделать с нами то же, что американцы сделали с индейцами: апачами, навахо, команчами. Но здесь трагедия апачей не повторится, мы не кончим свое существование в музеях, в концентрационных лагерях и фильмах-вестернах...

Тогда-то и раздался первый взрыв, а следом за ним — второй. Едва затихло эхо взрывов, как воздух разрезала очередь тяжелого пулемета. Две затяжные очереди — та-та-та-та-та! Мы вскочили разом на ноги...

Нас повезли на север, следующим этапом были базы, расположенные вдоль Тивериадского озера и на склонах Голанских высот. Вот уже год партизаны проводят здесь наиболее масштабные по размаху операции. Только за последние месяцы их было пятьдесят. Потери Израиля точно неизвестны: закончив операцию, фидаины быстро отходят, и времени на подсчеты у них не остается. Несомненно, однако, то, что потери эти значительно выше, чем пытаются утверждать тель-авивские власти. Не случайно и авиационные налеты здесь чаще, чем на юге. В среднем два или три налета за неделю. Хотя бывают и такие периоды, когда «фантомы», «скайхоки», «суперми-стэры», «миражи», выстроившись волнами по пять машин, прилетают сюда каждый день и каждую ночь. Налеты, как правило, длятся от пятнадцати до тридцати минут, сбрасываются бомбы по пятьсот килограммов и напалмовые. В этих библейских местах, где закаты пронзительной красоты, вид наполовину или полностью разрушенных домов и деревень стал привычен, нормален.

Поначалу создается такое впечатление, что земля эта мало подходяща для ведения боевых действий: растительность убога, порой проедешь с десяток километров, прежде чем увидишь дерево на вершине холма. Склоны холмов усеяны камнями и покрыты мхом, поля почти все необработанные, скатываются вниз, не предоставляя, казалось бы, ни одного приличного укрытия. Но стоит вглядеться внимательно, как замечаешь, что укрытия все же есть, что вся эта зона, как соты, усеяна пещерами. Некоторые из них небольшие: на два-три человека. Другие значительно просторнее — на роту. Здесь сколько хочешь бросай бомбы, им никогда не разрушить созданных природой укреплений. Единственная опасность — остаться засыпанными лавиной камней, но партизаны справляются и с этим, специально укрепляя выходы из пещер и превращая их таким образом в настоящие бетонные бункера. Потому-то базы, что расположены на севере, считаются постоянными и оборудованы на любое по длительности пребывание.

Эти базы никому еще не показывали, и, хотя меня специально не предупреждали о том, чтобы я не рассказывала об их месте нахождения, я эту цензуру налагаю на себя добровольно. Скажу только, что дорога к этой базе буквально метр за метром контролируется фидаинами. Кто до сих пор не принимает фидаинов всерьез, кто продолжает думать о них, Как о романтических оборванцах-разбойниках, тот их, несомненно, недооценивает. Тому стоит взглянуть на такую базу, как та, что видела я, и он сразу изменит свое мнение.

База была расположена в одном из распадков, все подходы к ней, высоты, с которых проглядывалось ущелье, контролировались невидимыми автоматами и пулеметами, готовыми в любую секунду открыть огонь. На базе находилось не меньше пятидесяти молодых партизан — от четырнадцати до двадцати восьми лет, как я поняла, весьма неплохих знатоков оружия самых разнообразных систем. В основном это были студенты и учащиеся лицеев, на базе они оставались до полугода.

Жилые помещения располагались в углублениях пещеры; одно из таких углублений, уходящее влево, было расширено: прорублены аккуратные стены, потолок во избежание излишней влажности, покрыт битумом. На одной из стен висела самодельная газета, сообщавшая новости последнего дня, на полу аккуратно заправленные матрацы. В небольшом троте была устроена и комната отдыха — с библиотекой и проигрывателями. Каменная скамья, крытая матрацем, позволяла с удобством и относительной роскошью принять гостей. Здесь нас и встретил командир базы Абу Мохаммед. Я спросила его:

— Много ли фидаинов гибнет?

— Месяц назад погибло восемь человек, их окружили чуть ли не три сотни солдат... На прошлой неделе — еще шестеро. Я вам привожу случаи самые серьезные, чаще всего мы возвращаемся в том же составе, что уходим. Максимум двое-трое раненых. На ту сторону перейти не просто, но и не так уж трудно, как можно было бы подумать. Мы научились проходить сквозь фотоэлектронное заграждение, теперь это дело несложное. Что касается минных полей, то нам известны почти все их комбинации, редко, когда мы ошибаемся. Знакомы мы и с их трюком с пластинкой. Он вот в чем состоит: они заводят пластинку со словами: «Внимание, мы тебя заметили, бросай оружие!», а потом стреляют со стороны, противоположной той, откуда раздается голос. Самое опасное наступает после атаки, когда они поднимают в воздух самолеты и вертолеты. Поэтому необходимо, как это ни трудно, задержаться на вражеской территории, выждать.

— Как же вы все-таки переходите линию фронта, как возвращаетесь назад?

— О, это несложно. Все дело в том, что я не могу вам об этом рассказывать...

Потом мы прошли по базе, окруженные фидаинами, которые смотрели на меня во все глаза.

Кто это? Что ей здесь надо, этой женщине?

Я заметила двух молодых парней, которые никак не могли сдержать свое любопытство: они толкали друг друга локтями и даже поочередно показывали на меня дулами своих автоматов. Я отозвала их в сторону и спросила:

— Вы что, большие друзья?

Они поначалу замялись, затоптались на месте, а ответили чуть ли не хором:

— Мы — братья. Меня зовут Низар, а меня Рафат.

Я спросила, можно ли их сфотографировать. Они согласились, но поставили одно условие — чтобы я сфотографировалась вместе с ними: «Так ты лучше запомнишь, что когда-то познакомилась с нами. И если мы погибнем, то все равно не будем такими мертвыми — ведь ты будешь нас помнить».

Я сфотографировалась с ними, и для всех остальных это стало каким-то сигналом: они бросились ко мне, крича «и со мной, и со мной, я тоже тогда буду не таким мертвым».

— Стойте, стойте! — крикнула я им в ответ. — У меня к вам тоже просьба. Можно?

— Да, конечно, да!

— У меня такая просьба: останьтесь живыми, пожалуйста! Я хочу думать о вас как о живых.

Тут наступило сначала молчание, потом все зашумели, и, наконец, вперед вышел Рафат:

— Это они все меня просили. Просили от всех обнять тебя.

Перевел с итальянского И. Горелов

Content

Фаллачи Ориана Почему они фидаины?