Анна Берсенева

Созвездие Стрельца

© Сотникова Т. А., текст, 2016

© Тур Н., иллюстрация, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Часть I

Глава 1

– Толстый я стал. Не знаю, как похудеть.

Пассажиров в троллейбусе было всего двое, и оба дремали, поэтому разговор водителя с женщиной, стоящей возле открытого окошка кабины, был слышен Марине во всех подробностях.

– Влюбиться тебе надо, – сказала женщина.

– Влюблялся уже, – ответил водитель. – Не помогает.

– Значит, не в ту влюблялся.

Троллейбус подъехал к утренней безлюдной остановке.

– Да я в разных пробовал, – сказал водитель.

Открылись двери.

– Значит, не так влюблялся, – ответила женщина.

Марина услышала это, уже выходя на улицу. Августовское утро было так прекрасно, а разговор так безыскусен, что она улыбнулась. Хотя лично для нее ничего радостного не могло быть ни в прелести этого утра, ни в чужих разговорах о любви.

Мама уже пила кофе, просматривая на айпаде утренние новости. Она всегда вставала рано, даже зимой, а уж летом, говорила, просто преступление спать после рассвета. Когда Марине было тринадцать лет и они отправились в морской круиз, мама каждое утро будила ее в полутьме и вела на палубу смотреть, как солнце встает. Марина канючила, что лучше посмотрит, как оно садится, ну ладно, посмотрит и рассвет, но одного раза достаточно, солнце ведь каждое утро встает одинаково.

Однако на маму Маринино нытье не производило ни малейшего впечатления.

– Солнце каждое утро встает по-разному, – безмятежым тоном отвечала она. – И воздух каждое утро новый, и волны. Ты должна это видеть. Чехов прав: кто видел Индийский океан, тому будет что вспоминать всю остальную жизнь во время бессонницы.

Маринины доводы о том, что у нее нет бессонницы и что они же не в Индийском океане, а в Средиземном море, мама пропускала мимо ушей.

Маме всегда нравилась изменчивость мира, его новизна, и с возрастом это качество не ослабело в ней. Пожалуйста – новости на айпаде читает, киндл купила, на Фейсбуке общается. Но что-то остается в ней неизменным, и это неуловимое «что-то» напоминает о себе повседневными знаками, и привычка к раннему пробуждению – из их числа.

– Доброе утро, – сказала мама, увидев Марину на пороге кухни. – Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного. – Марина была уверена, что ее голос звучит так же спокойно, как и мамин. – Поживу дня два у вас, ладно? У меня краской пахнет.

Ремонт, который Марина еще весной затеяла у себя в квартире, двигался очень неспешно, но теперь наконец дотащился до завершающей стадии.

– А в Мамонтовке что? – Мама встряхнула стеклянную миску с разноцветными кофейными капсулами и спросила: – Какую тебе?

– Розовую, – ответила Марина. – Нет, лучше покрепче – коричневую. – И добавила: – А в Мамонтовке ничего не получилось.

Мама вставила капсулу в машинку, кофе, благоухая, полился в чашку.

– Опять не получилось, – уточнила Марина. – Почему, как думаешь?

– Потому что новый твой мужчина оказался такой же, как всегда.

– Откуда ты знаешь?

– Ну а почему еще?

– Например, потому что я такая же, как всегда.

– Это настолько очевидно, что вообще не требует размышлений.

– А что тогда требует? – вздохнула Марина.

– То, что ты раз за разом пытаешься приладиться к одинаковым мужчинам. Наступаешь на них, как на грабли. Это странно.

– Что странного? – пожала плечами Марина. – Ну да, мне нравится определенный мужской тип.

– Сомнительный тип, – заметила мама. – И почему тебе нравится именно он?

Марина не ответила. Не было у нее ответа.

– О чем пишут? – спросила она, кивнув на мамин айпад.

Спросила вообще-то машинально. Через три часа после того, как вдребезги разбились твои надежды на устройство личной жизни, и это еще очень мягко говоря, – было бы удивительно, если бы тебя интересовало что-нибудь кроме этого.

– О будущих кокусах в Айове, – ответила мама.

– Кокусы – это кто? – не поняла Марина.

– Не кто, а что – праймериз. В США началась президентская кампания, – объяснила та.

– Мама, ты счастливый человек!

Марина засмеялась и, допив кофе, ушла в ванную. Ей в самом деле стало как-то повеселее. Кокусы в Айове!.. Сколько жизни надо иметь в себе, чтобы в пятьдесят два года так интересоваться жизнью вне себя!

Марина приехала из Мамонтовки с одной сумкой, в которую сложила всю одежду без разбора. Она отнесла сумку в ванную, выгрузила ее содержимое в стиральную машину и села на пол, глядя, как крутятся в пене за стеклом легкие юбочки и сарафанчики – навязчивые доказательства того, как легко, беззаботно и весело можно было бы жить с ней, с такой яркой, светлой и беспечной. Даже куртки теплой у нее с собой не было. И не понадобилась ей куртка ни разу за все это лето, солнечное и ясное.

Глава 2

День рождения Алены Солнечкиной открывал летний сезон, хотя и приходился на последний день весны. Алена всегда приглашала гостей домой, что уже само по себе было редкостью – зачем, если можно позвать в кафе и обойтись без лишних забот? Вдобавок она собирала компанию даже не в городской квартире, откуда проще выпроводить, а на даче, где половина приглашенных оставалась ночевать и гуляла потом весь следующий день. В общем, праздник получался заметный, и вся поликлиника его ждала, потому что именно с него всегда начиналось лето.

Марина приехала к Алене в Мамонтовку пораньше – стол накрывать. Не то чтобы она как-нибудь особенно любила домашние хлопоты, но свинством было бы не помочь. Салаты нарежь, заправь и по салатницам разложи, бутерброды с икрой сделай, соленья распредели по кабаретницам, да мало ли что еще! Ничего замысловатого во всем этом нет, но одной Алене не справиться.

Всем этим и занималась стайка Алениных приятельниц за два часа до сбора гостей.

– Надо же, как Аленке с погодой всегда везет! – сказала Ольга, размешивая оливье в классическом эмалированном тазике.

Ольга была лор-врачом, а Аленка – ее медсестрой.

– Ну так фамилия же у нее какая, – откликнулась Наташа, процедурная медсестра. – С такой фамилией – и чтоб на день рожденья солнце не светило?

В общем, они готовили праздник и вели такие разговоры, о которых папа говорит, что человек должен жалеть даже об усилии лицевых мышц, затраченном на произнесение ничего не значащих слов. Папа прав, конечно. Ну что полезного или хотя бы любопытного в сообщении о том, что сегодня светит солнце? Но Марина считала, что в такие моменты смешивается многое – и что собрались все вместе, и что впереди долгий беспечный вечер, и что не только вечер, но хоть всю ночь можно будет сидеть за столом, на крыльце и в расставленных на газоне пластмассовых креслах, болтать и мельком удивляться, что звезды в темном чистом небе видятся тебе так, как виделись в юности. И если от соединения простых и неважных вещей создается ощущение счастья, значит, важной и нужной является каждая такая вещь. И разговоры о погоде тоже.

Марина за этими разговорами резала домашнюю, приготовленную Аленкой буженину. Ей всегда поручали то, что надо было нарезать тонкими ровными ломтиками или крошечными кубиками; мама называла такую нарезку на французский манер – брюнуаз.

– В хирургию тебе надо было идти, Мариш, – сказала Ольга.

И это она тоже каждый год говорила, глядя, как Марина что-нибудь нарезает, и Аленка всегда на это отвечала, что терапия Маришино призвание, а потом добавляла что-нибудь смешное и сама первая смеялась, и ее слова и смех были так хороши, так уместны в последний день весны.

Потом кто-то спохватился, что вот-вот приедут гости, а хозяйка не одета, и Аленка убежала переодеваться. Потом она появилась в ярко-голубом платье, и все стали восхищаться – может, преувеличенно, но искренне. Потом к воротам стали подъезжать машины, в калитку начали входить гости, и, как только они оказывались в общем пространстве праздника, на них словно слетали с неба золотые блестки, и сразу им становилось от этого радостно и хорошо.

Все было так, как Марина и ожидала: пили и пели, танцевали и просто прыгали под музыку, как маленькие, вперемешку ели пироги и салаты, ждали шашлыков, но к тому моменту, когда они появились на столах, за танцами забыли про еду…

Шашлыки, впрочем, оказались такие вкусные, что Марина пошла поинтересоваться, кто их так тонко замариновал и так виртуозно поджарил.

Мужчина, стоящий у мангала, был ей незнаком.

– Сосед я Аленин, – сказал он, встретив ее взгляд. – Но всего неделю тут живу. Анатолий меня зовут.

– Меня – Марина. У вас очень хорошие шашлыки получились.

– Спасибо на добром слове.

Он улыбнулся. Улыбка оказалась особенная – осветила лицо, будто фонарик. Без улыбки ему было на вид лет пятьдесят, а с улыбкой стало сорок или даже тридцать семь, может.

– Держи свежий. – Он взял из середины мангала шампур с шашлыком, положил на тарелку и протянул Марине. – Остальные пусть доходят. Или и этот еще подержать?

– Раз вы считаете, что готов, – давайте!

Шашлык оказался именно такой, как она любила, не сухой и не сырой, в самый раз. Вроде бы ерунда, но приятно, что он догадался о ее вкусах. А может, и не ерунда.

Марина села на табуретку возле мангала. Анатолий присел рядом на березовый чурбачок.

– Ты ешь, ешь, – сказал он. – А то остынет.

К чурбачку была прислонена бутылка муската. Он разлил вино в два стакана, протянул один Марине.

– Рада знакомству, – сказала она.

Сладкое вино Марина не любила, тем более к мясу. Но вдруг оказалось, что именно с этим мясом именно этот мускат сочетается прекрасно. Настроение у нее и так было хорошее, а стало еще лучше.

Есть шашлык Анатолий не стал – он просто сидел рядом, и они болтали. Через десять минут у Марины было ощущение, что они знакомы сто лет, да и у него, кажется, тоже.

Домик в Мамонтовке достался Толе после смерти двоюродной тетки.

– С неба свалилось, – объяснил он. – Я эту тетю Катю в детстве только и видел. Написала мне года три назад: пенсия нищенская, на лекарства не хватает, не поможешь ли. Ну, стал ей деньги посылать. Одинокая она, стыдно не помочь. А навещать – это не мог, из Читы не наездишься.

– Ты в Чите живешь?

– Жил. Теперь здесь буду. Дом тетка запустила, конечно. Но сруб крепкий. Отремонтирую, потом видно будет. Может, продам и в Москве квартиру куплю. Мамонтовка же эта золотая, говорят. Повезло, что тут скажешь. А ты с Аленой вместе работаешь?

– Ага, – кивнула Марина. – Я терапевт.

– Не позавидуешь.

– Почему?

– Да знаю я, как врачи участковые в поликлинике вкалывают. Света божьего не видят, а зарплата копеечная.

– У нас поликлиника платная, – сказала Марина. – То есть наше отделение платное. По дополнительной страховке. Так что зарплата у нас повыше. Хотя тоже золотом не осыпают, конечно. А ты где работать собираешься?

– Посмотрим, – ответил Толя. – Я же только приехал, не огляделся еще. Без работы не останусь, думаю. Это у нас погибель, а Москве-то не так. Если у мужика голова, руки есть – заработает.

Что у него есть голова и руки, было понятно по каждому его движению – красивому, осмысленному. А еще больше по взгляду, в котором осмысленность соединялась с живым интересом. И то, что такой взгляд направлен на нее, было Марине приятно.

– Я офицер вообще-то, – сказал Толя. – Майор погранвойск. В отставку вышел. – И заметил: – Готовы шашлыки. Тащи блюдо, Маринушка. Будем гостей кормить.

Как странно, как необыкновенно он это произнес! Словно гости пришли именно к ним. И словно они с Мариной – одно целое, причем это само собой разумеется.

– Ого, сколько нажарил! – воскликнула Аленка, подлетевшая к мангалу с расписным металлическим блюдом в руках. – Хватит, Толик! Уже все объелись, больше никто не хочет. Потанцуем, потом чай будем пить. Тортов навезли – ты не представляешь сколько! – сказала она Марине, складывая на блюдо шампуры с шашлыком. – Даже если все ночевать останутся, за утро и половины не съедим. Идем танцевать, идем!

И убежала.

– Ну что, пойдем и правда потанцуем? – сказал Толя.

Он не был похож на любителя танцев.

«А как, по-твоему, должен выглядеть любитель танцев?» – растерянно подумала Марина.

Толя смотрел на нее так, что было понятно: ему хочется танцевать не вообще, не абстрактно, а именно с ней.

– Выпьем для храбрости и пойдем, – заключил он, не дождавшись ответа.

Дополнительной храбрости Марине не требовалось, но она выпила еще муската вместе с Толей, и уже через минуту они вовсю отплясывали на забетонированной площадке перед домом, потом кружились в общем хороводе вокруг клумбы, и Толя держал Марину за руку, а потом танцевали среди сиреневых кустов, и это был уже не хоровод, а медленный танец, и Марина поймала себя на том, что так она танцевала последний раз в школе, на долгожданном новогоднем вечере, во время которого должны были выясниться ее отношения с Димой Серветом из параллельного класса, и выяснились… Это было так странно! Как будто не прошло с тех пор пятнадцати лет, как будто не было за эти годы множества таких вот гулянок-танцулек, и не было мужских объятий, и запаха сирени, и ничего вообще не было…

Одна ее ладонь лежала у Толи на плече, а вторая на груди. И обеими ладонями она чувствовала тепло и трепет его тела. Не обычное физическое желание, а вот именно трепет, такой неожиданный во взрослом мужчине. Потому, наверное, школьные танцы и вспомнились.

Технология праздника была у Аленки давно отработана. Уборка согласно этой технологии всегда откладывалась на утро. Остатки салатов и тортов в холодильник все равно не поместились бы, а ночь между весной и летом обычно бывала еще холодной, и они не портились на улице. Поэтому столы просто накрывались до утра большими полиэтиленовыми пленками от птиц и дождя.

Марина не видела, кто помогал накрывать столы, кто уезжал, кто оставался ночевать…

– У Алены и места для всех не хватит, – сказал Толя. – Пойдем ко мне, а, Марин?

В его словах, в его голосе не было самоуверенности, но и робости не было тоже. Он произнес их именно так, как и должен произносить мужчина. Марина кивнула. Она не могла выговорить ни слова.

Глава 3

Вышли за Аленину калитку и направились по улице к соседнему дому.

– Заборы-то у вас какие, – сказал Толя. – Выше роста человеческого.

– Ну, у Алены забор самый обыкновенный.

– У тетки моей тоже. Но ведь от бедности только. А так – Великая Китайская стена.

Заборы вдоль улицы действительно стояли сплошной стеной. Но Марина не смотрела на них. Потому что не могла отвести взгляд от Толи.

Спокойствие было в нем подсвечено легкой нервностью, да, именно так; Марина обрадовалась, что нашла это слово. Но тут же она поняла, что не нашла, а просто вспомнила: мама однажды сказала ей по какому-то поводу, что Чехов любил в людях нервность и вежливость. Такое сочетание показалось тогда Марине странным, а потом она поняла, что оно правильное, а еще потом постепенно выяснилось, что и ей нравится в людях именно это. И именно это было в Толе, она сразу почувствовала.

Солнце еще не встало, и бессолнечный свет, серебристый и тусклый, был так же холоден, как предутренний воздух. Приземистый домишко, в котором жил Толя, обнесен был частоколом. Калитка открывалась с усилием из-за высокой уже, ранней в этом году травы. Толя пропустил Марину перед собой, и, идя к крыльцу по прокошенной тропинке, она чувствовала, как он смотрит на нее. Она сказала бы, что его взгляд бежит по ее спине холодком, но, наоборот, жарко ей становилось от его взгляда.

Крыльцо заскрипело и закачалось, когда Марина поднялась на него. И серые от старости доски веранды, и полы в темной прихожей тоже покачивались под ее ногами, как палуба. Для жизни, понятно, это неудобно, и в любую другую минуту Марина сразу так и подумала бы, но сейчас ей это очень даже нравилось.

– Не пугайся, – сказал Толя, когда вошли в комнату.

Марина не испугалась, конечно, но удивилась: комната была пуста, а стены ее представляли собой голые бревна. Это выглядело странно. Обычно у одиноких старых женщин, наоборот, накапливается множество вещей, нужных и ненужных, коробок и ящиков, картинок и салфеток…

– Обои я ободрал, – объяснил Толя. – И доски всякие, рубероид. Ты б видела, что тут для тепла налеплено было! А бревна хорошие, я их щелоком отдраил. Ошкурю еще, отлакирую, щели зашпаклюю. Знаешь – косичку из льняной пакли плетут и между бревнами прокладывают? Красиво получается. Ну и тепло, конечно.

Про льняную косичку Марина не знала. Она вообще разбиралась в таких вещах не больше, чем любая женщина, которой не приходилось еще делать ремонт в своей квартире и никакими ремонтными подробностями интересоваться тоже не приходилось, потому что папа избавил ее от этих забот. Правда, сейчас ей опять ремонт предстоял, и она намеревалась заниматься им самостоятельно. Требовалось уже самое простое: переклеить обои, заново покрыть лаком полы…

Марина еще думала о предстоящем ремонте, но уже сознавала, что обои, лак, новые шторы – все, что еще вчера казалось ей таким значимым и составляло в ее сознании целую структуру, стройную, как кристаллическая решетка, – сейчас, вот в эти мгновения, перестает иметь для нее какое-либо значение.

Она обернулась и посмотрела прямо Толе в глаза.

Электричество он не включил, и Марина видела его только в предутреннем свете. Нервная сила, которую она сразу лишь почувствовала в нем, стала теперь очевидной. Так же, как и то, что Марина ощутила ладонями, танцуя с ним, и назвала приблизительным словом «трепет». Толя был неширок в плечах, сухощав; может быть, поэтому каждое его движение, даже едва уловимое, было очень заметно, и оттого-то возникло в Маринином сознании, связываясь с ним, это слово.

– Красивая ты, – сказал Толя.

По тому, как он это произнес, Марина поняла, что у него сжимается горло. Она просто как врач это поняла, но, конечно, не медицинские соображения волновали ее сейчас.

– И что? – улыбнулась она.

Ей пришлось призвать на помощь всю рациональность своего ума и немалую часть своей воли, чтобы добиться ровной и беспечной интонации. Не девочка же она с широко распахнутыми шестнадцатилетними глазами, прекрасно понимает, как выглядит все происходящее: пошла ночью в дом к мужчине, с которым познакомилась три часа назад и сомневаться в намерениях которого невозможно… Ханжой Марина никогда не была, но и выглядеть шлюшкой ей не хотелось.

– Хорошо это, вот что, – ответил Толя. – Настроение хорошее становится, когда на тебя смотришь. Такое не каждой красоте дано.

Это, положим, Марина и сама о себе знала. Красота ведь разная бывает, и у нее не та, которая представлена на картинах Рафаэля, или Боттичелли, или еще кого-нибудь из классиков. Не красота у нее, а обычная привлекательность. Тоже неплохо, между прочим, да и кому сейчас нужны рафаэлевские мадонны.

– Я у вас тут подрастерялся, – сказал Толя. – Подумал уже: может, зря в Москву приехал? Шатание души во мне произошло. А тебя сегодня увидел – и легко мне стало, и хорошо, и ясно. Вот какая ты женщина, знаешь?

Если это и был всего лишь комплимент, то необычный. Тонкий и вместе с тем прямой; редкое сочетание. К тому же Толя не производил впечатления мужчины, который умеет делать комплименты, поэтому сомневаться в искренности его слов не приходилось.

– Я честно говорю, – словно расслышав Маринины мысли, сказал он.

– Верю!

Марина рассмеялась. Напряжение неловкости наконец отпустило ее. Хотя условия, из-за которых это напряжение возникло, никак не изменились: она по-прежнему стоит с едва знакомым мужчиной посреди его комнаты, и из мебели здесь один надувной матрас – его Марина только теперь заметила, – и понятно, что заниматься в этой комнате можно единственным делом… Но произошел неуловимый поворот зрения, и все стало выглядеть для нее иначе.

Матрас был высокий, настоящая кровать. Марина с Толей сели на ее край.

– Жены у меня нету, – сообщил Толя. И сразу добавил: – Это я к тому, чтоб неловкости у тебя ни перед кем не было.

Что ж, правильное сообщение. И на тот случай, если она размышляет, стоит ли строить на его счет какие-то планы, и на тот, если далеко идущих планов не имеет, а просто не считает нормой, чтобы мужчина изменял жене с первой встречной.

Но неловкость Марина все-таки испытывала. Не перед возможной его женой и даже не перед ним, а перед собою. Никогда раньше не случалось, чтобы она вот так, сразу…

И то, что теперь это происходит именно сразу, представилось ей вдруг опаской перед тем, что время идет, и когда-нибудь, и вообще-то даже скоро ничего такого в ее жизни уже не будет, а потому надо хвататься за любую возможность…

От такой мысли Марине стало не по себе, она вздрогнула даже.

Но тут Толя положил руку ей на плечи и осторожно притянул к себе. Именно осторожно он это сделал, бережно даже. Хотя с чего ему беречь ее? Это было так трогательно, что Марина поддалась его намерению, придвинулась к нему. Теперь она чувствовала не только его пальцы, длинные и сильные, на своем плече, но и его ребра у своего бока. Ей стало смешно, что она думает о нем так физиологично, и этот внутренний смех как-то успокоил ее, избавил от неловкого взгляда на себя со стороны.

– Что ты? – спросил Толя.

Марине понравилось, что он почувствовал перемену ее состояния. Чуткость – редкое качество в мужчине.

– Ты почему худой такой? – спросила она вместо ответа.

– Ну а зачем лишнее на себе носить? – Он пожал плечами. – Чтоб давление по три раза в день измерять?

Не романтично они разговаривали, сидя в одиночестве обнявшись на краю постели. Совсем не романтично. Но трепет, который был в Толе, каким-то загадочным образом передавался во время этого разговора и Марине.

– Очень ты мне понравилась, Маринушка, – сказал он. – На душу легла. Бывает такое, выходит.

Эти слова, а еще больше удивление, с которым они были произнесены, можно было считать объяснением в любви. Особенно с учетом его возраста, совсем не юного, и профессии, не располагающей к чувствительности, и обстоятельств встречи, самых обыкновенных и случайных. Марина их объяснением и сочла. Пожалуй, и странно было бы, если бы он сказал: «Я люблю тебя». Странно и глупо. Такие слова хороши разве что в индийском кино, а в любом другом кино они уже коробят слух, а в жизни тем более.

Они повернули друг к другу головы и попробовали поцеловаться – губы вздрогнули, сближаясь. Это оказалось приятно; Марина почувствовала, что ему так же, как и ей. Толя снял с нее куртку, то есть не куртку даже, а просто кардиган, который она захватила с собой, чтобы надеть вечером, а так-то ведь она не собиралась оставаться на ночь, думала уехать с кем-нибудь на машине или просто электричкой и не поздно…

Все эти слова вылетели у нее из головы и покатились россыпью, как бусины по полу, когда поцеловались по-настоящему, крепко и долго. Они совершенно подходили друг другу. Это было так очевидно, что Марина оторопела. Никогда с ней такого не было, чтобы она почувствовала это от одного поцелуя.

«И хорошо! – отрываясь от Толиных губ, подумала она. – И нечего, значит, лишнее думать!»

И с этого мгновения они стали целоваться, и одновременно раздеваться, и обнимать друг друга, полуодетые, а потом и раздетые совсем, сидя, потом лежа на этой несерьезной воздушной кровати, которая швыряла их и качала, будто корабль во время шторма…

– Не замерзла? – спросил Толя.

Они лежали, отдыхая и немножко задыхаясь от того, что так закономерно с ними произошло. Они лежали рядом, и его рука была у Марины под затылком.

– Нет, – ответила она. – А разве холодно?

– Должно быть холодно. Обычно к вечеру печку топлю. А сегодня не успел.

– Нет, не замерзла. А ты?

Он засмеялся вместо ответа. Его смех был приятен ей так же, как его крепкие поцелуи и его узкое тело. Оказывается, так бывает, да. Вот так, сразу.

– Давай поговорим, – вдруг сказал Толя.

– О чем?

Марина насторожилась. Как ни подходят они друг другу, а рановато им выяснять отношения.

– О чем хочешь, – ответил он. – Просто хочется с тобой поговорить.

Это прозвучало с той же открытой искренностью, с какой он недавно сказал, что ему с ней хорошо и ясно.

– Давай, – улыбнулась она. – Говори что хочешь.

Ее даже любопытство обуяло: что же ему интересно в такой момент?

Толя повернул голову, поцеловал Марину в щеку и сказал:

– Да мне и нечего. Весь вечер тобой любовался. Задумываешься ты красиво. Бабка моя говорила: женщине задумываться не надо, а то морщины на лицо переползут. Из мозга, имела в виду.

Это прозвучало некстати и могло бы показаться ей грубым, даже обидным. Но обиды Марина не почувствовала. В конце концов, они сильно недобрали разговоров перед тем как оказаться в постели, и любые слова теперь хороши.

– Умная ты, – сказал Толя. – Я сразу догадался.

Утверждение, что она умная – такая же неточность, как и то, что она красивая. Не неправда, а вот именно неточность. У мамы – да, ум. А у нее – сообразительность и хорошая память. И немало это, кстати, и немаловажно.

– Отпуск когда у тебя? – спросил Толя.

– Через неделю, – ответила Марина.

– Едешь куда-нибудь?

– Нет.

– Что так?

– Ремонт надо делать.

– Сама, что ли, будешь делать? – удивился он.

– А что ты так удивляешься? – улыбнулась она. – Похоже, что у меня руки не оттуда растут?

– Руки у тебя откуда надо растут. – Он улыбнулся тоже и коротко, ласково сжал ее руку. – Только не для ремонтных дел предназначены.

– Не сама буду делать, да, – согласилась Марина. – У нашего одного врача ребята-молдаване работают. Закончат – ко мне перейдут. Я уже договорилась.

– А в отпуск не едешь, потому что на материалы потратилась? – догадался Толя.

Догадка была неправильная, но возражать Марина не стала. Объяснять, что ее ремонт оплачивает папа, было не то чтобы неловко, но как-то ни к чему.

– Примерно, – ответила она.

– Как же ты в ремонте будешь жить? – не отставал Толя. – Это ж конец света. Грязь, грохот.

– Мне только обои переклеить и полы отлакировать. Ну и мелочи всякие.

На время ремонта она собиралась перебраться к родителям, но едва ли ему надо знать и эту подробность.

– А перебирайся ко мне, – сказал Толя.

Марина удивилась так, что, кажется, даже матрас вздрогнул от ее непроизвольного движения.

– Отсюда до Москвы рукой подать. Да и отпуск берешь, не обязательно каждый день в город ездить, – спокойно объяснил он.

Как будто дело только в том, насколько ей удобно ездить в город из Мамонтовки!

– На свежем воздухе поживешь, – продолжал Толя. – Не хуже, чем у моря. И молоко парное можно брать, тут семья одна козу держит.

Такое желание уговорить ее слышалось в его словах, что Марина расхохоталась.

– Не-ет! – воскликнула она. – Я козье молоко на дух не выношу, тем более парное!

«Интересно, что он еще придумает?» – подумала она.

Сквозь смех подумала и сквозь какую-то совершенно девчачью легкость.

Ничего больше Толя придумывать не стал. Он порывисто сел, и его рука, взметнувшись у Марины под затылком, заставила ее сесть тоже.

– Тогда просто так оставайся, – сказал он, глядя ей в глаза близко и пристально. – Со мной.

Его глаза, небольшие, черные, горели таким волнением, что Марине даже тревожно стало. Он смотрел так, будто его жизнь зависит от ее ответа.

«Разве я к такому готова?» – растерянно подумала она.

Под «таким» она понимала даже не то, чтобы пожить во время отпуска у него в доме, а значимость, которую стремительно приобретали их отношения.

Конечно, она не была к такой значимости готова, хотя бы потому, что всего несколько часов назад даже не подозревала о Толином существовании. Но и что же? Сказать ему, что оставаться у него не хочет? Это было бы неправдой. Хотела она этого, только решиться не могла.

Но всегда надо решаться на то, что кажется тебе важным, и лучше пожалеть об этом, чем о том, что ты пропустил в жизни самое важное из-за собственной нерешительности.

Примерно это сказал Марине папа, когда ей было семнадцать лет. Она тогда не поступила в Первый мед, но оставалось время, чтобы подать документы куда-нибудь еще. Способности у нее были ко многому, и предметы в школе нравились многие, история, например, поэтому можно было поступать на исторический факультет, благо новых вузов появилось немало… Она не знала, на что решиться. Тогда папа и сказал, что решаться всегда надо на самое важное, чтобы потом не жалеть о несбывшемся, и Марина это усвоила.

– Хорошо, – глядя Толе в глаза, медленно и твердо проговорила она. – Останусь.

Он обрадовался так, что из его глаз будто лучи выметнулись. Хотя это просто за окном становилось светлее с каждой минутой.

– Вот это спасибо! – Толя обнял Марину так крепко, что она даже вскрикнула. – Вот это женщина! – Он развел руки в стороны, тут же свел на ее плечах снова, но уже не крепко, а осторожно и пообещал: – А насчет ремонта не волнуйся, я тебе его и сам сделаю!

Так же трогательно он только что заманивал ее к себе козьим молоком, и так же мало значило для нее обещание сделать ремонт, как козье молоко, и все больше он ей нравился с каждым новым его обещанием.

– Выпьем, Марин, а? – предложил Толя.

– Чтобы я не передумала? – улыбнулась она.

– Ага, – смущенно кивнул он. – Согласие закрепить.

Он поднялся с их воздушной кровати, натянул брюки, быстро пошел к двери, ведущей в прихожую. Его худощавость не выглядела красивой, но это лучше, чем если бы он оказался толстым. Ей не хотелось бы чувствовать тягу к толстому мужчине, а тяга ее к Толе – это Марина уже понимала – не зависела от таких внешних вещей, как его телосложение.

Из прихожей Толя вернулся с двумя бутылками. В одной плескались остатки коньяка, в другой – белого вина.

– Больше нет, но нам же чисто символически, – сказал он. – Вот только посуда на улице. У тетки тут все грязью заросло, я побрезговал в доме держать. А разобраться, что там к чему, перемыть пока времени не было. Погоди, стаканы принесу.

– Не надо. – Марина взяла Толю за запястье, и его рука, которая только что рвалась куда-то – вернее, он только что рвался куда-то, – сразу притихла, замерла. – Выпьем из бутылок, какая разница.

Они чокнулись холодными бутылками и выпили из горлышек, Марина вино, Толя коньяк. Простота и правильность каждого движения была очевидна для нее. И для него, наверное, тоже.

«Мама права, – подумала Марина. – Я слишком много значения придаю логике. Это мешает мне жить. Что ж, попробую иначе».

Глава 4

Тамара слушала, как шумит в ванной стиральная машина, и этот домашний умиротворяющий звук казался ей тревожным. Из-за Марины, конечно. Что опять случилось с ее дочерью?

«Почему – «случилось», да еще «опять»? – подумала она. – С ней вот именно что ничего обычно не случается. У нее ровная жизнь, до мелочей выверенная. И это хорошо. Для нее – хорошо. Она же у нас вечная отличница».

Но уже одно то, что она отчетливо проговаривает внутри себя эти слова, являлось для Тамары признаком беспокойства. Оно не было связано с тем, что не сложились, видимо, у ее дочки отношения еще с одним мужчиной. В конце концов, ничего выдающегося, во всяком случае, по тому, что Марина о нем сообщила, мужчина этот собой и не представлял. Человек, не укорененный в той жизни, которой Марина жила с рождения, но и не выказавший намерения дать ей что-то другое, сколько-нибудь привлекательное. Жалеть о расставании с ним не стоит, и Марина не может этого не понимать: чувства ее правильны, как кристаллы, и разум поэтому никогда не вступал с ними в противоречие. До сих пор не вступал…

Марина в Тамарином махровом халате появилась на пороге кухни.

– Мам, я всю одежду в стирку бросила, – сказала она. – Возьму что-нибудь твое?

Гардероб у Тамары был такой, что дочь могла надеть из него не что-нибудь, а что угодно. Приблизившись к возрасту, который сначала пугал ее, а потом пугать перестал, Тамара по наитию стала выбирать для себя одежду определенного типа и лишь потом узнала, что, оказывается, существует правило: женщина за пятьдесят должна носить только те вещи, которые безусловно подходят и женщине на двадцать лет моложе.

– Бери, конечно, – кивнула она. – Ты на работу?

– Да. Прием, потом визиты. Ты чему улыбаешься?

– Своим мыслям. – Заметив в Марининых глазах огонек интереса – хорошо, что он появился! – Тамара пояснила: – Думаю: могла бы я выбрать на всю жизнь работу, самую что ни на есть любимую, но состоящую в основном из рутины?

– И что решила? – улыбнулась и Марина.

– Что в молодости могла бы, а сейчас – уже нет. Вроде должно быть наоборот, но вот видишь… Хотя, наверное, удивляться не приходится: по маминой жизни я даже предположить не могла, что можно обойтись без рутины. А потом оказалось, что вполне можно, если поставить перед собой такую цель. Глобально поставить, – уточнила она.

– Наверное, – пожала плечами Марина. – Только для меня это слишком сложно, ма. Я всего такого не понимаю, ты же знаешь.

– А когда маленькая была, понимала.

– А когда выросла, перестала.

Это правда. Когда Марине было шесть лет, все друзья Ивлевых говорили, что она, без сомнения, пойдет по маминым стопам – станет журналисткой, а может, и писательницей даже, не зря ведь роман уже пишет. Героями романа, который Марина писала в шесть лет, были два друга, Минэров и Джемперов, а также кот по имени Джарломан. Тамара считала, что такая фантазия не может быть у дочки случайной, но потом оказалось, именно случайной она и была. А Олег и сразу говорил, что это пройдет, и зря Тамара с ним спорила. Впрочем, разве она хотела, чтобы дочь пошла по ее стопам? Нисколько. Наоборот, радовалась, что Марина стала врачом. Если бы она еще замуж вышла и родила, Тамара была бы полностью на ее счет спокойна, и мысли о несбывшихся надеждах ей даже в голову не приходили бы.

«Может, детские те фантазии ей теперь и мешают», – подумала Тамара.

Как бы там ни было, говорить об этом именно сегодня было бы жестоко по отношению к Марине, да и бессмысленно. Вряд ли она сейчас же отправится на поиски мужа или хотя бы отца для своего ребенка.

– Когда папа возвращается? – спросила Марина.

Она стояла у открытого шкафа и перебирала платья, юбки, брюки.

– Через три дня, – ответила Тамара.

– А где он?

– В Томске.

– Вот это? – Марина сняла с вешалки серые шелковые кюлоты и блузку из бледно-голубой тафты. – Или мне такое не пойдет?

По ее рассеянному тону было понятно: для нее сейчас не имеет значения, куда уехал отец, и так же неважно, пойдет ей та или другая одежда. Это Тамара понимала, но не понимала, что с этим делать. Да и ничего не сделаешь, само со временем развеется, может.

– Почему тебе это не пойдет? – спросила она.

– Брюки укороченные… Я такие никогда не носила. И крой у блузки странный – рукава какие-то разные… И цвет слишком блеклый.

– Потому и странный крой, что блеклый цвет. Это специально так сделано – одно другое уравновешивает, – сказала Тамара. – И почему тебе не носить кюлоты? С твоей внешностью можно носить что угодно.

Она всегда знала, что Марина только кажется похожей на нее – цветом глаз, волос. На самом же деле общего в их внешности очень мало. В Тамаре нет ни капли очарования – в том смысле, в каком его понимает большинство людей; не зря ей даже в детстве, в школьном театре, давали роли Снежной королевы и подобных же красивых, но необаятельных персонажей. А Марина у большинства людей вызывает мгновенное расположение, потому что именно такой они в детстве представляли сказочную принцессу, милую и нежную.

– Да, правда, – кивнула Марина. – Не все ли равно? Кюлоты так кюлоты.

Она переоделась, причесалась, надела туфли на высоком каблуке, но краситься не стала; это Тамара отметила. Движения ее были такими же рассеянными, как тон. Может, все-таки надо было спросить, что у нее произошло с тем мужчиной. Но Тамара не могла вызвать в себе хотя бы тень интереса к этому, а потому и спросить об этом не могла. Не хотела, чтобы Марина почувствовала фальшь в ее вопросе.

– Машину я разгружу, – сказала Тамара уже ей в спину. – Одежду твою повешу сушиться.

– Ага, спасибо, – не оборачиваясь, кивнула та.

– Но потом уеду, – предупредила Тамара. – Если тебе не срочно, оставь все на вешалках, Катя через три дня придет и погладит.

Пока Марина была маленькая, Тамара не разрешала ей оставлять помощнице одежду для глажки, посуду для мытья и постель для уборки – считала, что девочка должна научиться все делать по дому сама. А теперь уже и непонятно, так ли это важно, как казалось тогда.

Марина ушла. Не спросила даже, куда мама едет, надолго ли. Но странно было бы обижаться сейчас на ее безразличие. Пусть забудется неудавшийся роман.

Тем более что уехать Тамара собиралась в Махру, ничего особенного. Она и не приехала бы оттуда в город, если бы вчера не открылась выставка «Путешествия Живаго» в Пушкинском музее. Написать об этом было необходимо, хотя, на Тамарин взгляд, открывать такую необычную выставку, когда не окончен еще мертвый летний сезон, было неправильно. Но открыли когда открыли, и вчера она внимательнейшим образом все осмотрела, сфотографировала, а сегодня вечером собиралась отослать в редакцию текст, и не обязательно было это делать из Москвы.

Ей жаль было каждого летнего дня вне Махры – странного места, которое и дачей-то можно было назвать лишь условно.

Она вынула из стиральной машины Маринины одежки. Да, неудивительно, что дочь сомневалась, надевать ли ей вещи блеклых цветов и необычных линий. Маринина одежда всегда была яркой по цвету и простой по форме: соблазнитльно глубокий вырез, обрамленный алыми маками на зеленом фоне; короткая голубая юбочка, желтый сарафан с открытой спиной… У каждого, кто бросит на все это взгляд, даже случайный и беглый, должно улучшиться настроение.

«И при этом мучается из-за какого-то ничтожества!» – сердито подумала Тамара.

Она и сама не понимала, на кого больше сердится, на дочь или на несуразные обстоятельства, на цепочку нелепостей, очередным звеном которой оказался этот бессмысленный роман. А может, на себя: давно бы ей следовало привыкнуть к тому, что с обстоятельствами, которых не можешь изменить, следует мириться.

Глава 5

По всей своей натуре, по очевидной потребности не зависеть от внешних обстоятельств, машину Тамара должна была бы водить обязательно. Но нехитрому этому делу так и не научилась.

– Нужда заставила бы, – объясняла она, если кто-нибудь удивлялся этому. – Но нужды не случилось.

Отсутствие в ее жизни нужды никогда не мешало Тамаре ездить в метро. Почему нет? Любой житель любого мегаполиса ездит, и доходы его не имеют при этом значения, и ничего в этом нет особенного.

Но некоторое время назад она вдруг поняла, что спускаться в метро в Москве больше не хочет. Это получилось как-то внезапно – ехала по Кольцевой линии, поезд остановился в туннеле, Тамара подняла глаза от книжки, обвела взглядом лица в вагоне и удивилась. Потом, уже на эскалаторе, специально вглядывалась в лица встречных, и удивление ее все возрастало.

«Когда это произошло? – думала она. – И почему я раньше этого не замечала?»

Вероятно, раньше этого и не было. Вот этого растворения, почти полного исчезновения в толпе тех людей, с которыми ей хотелось бы перекинуться парой слов. Их просто не стало! Как странно… Не стало улыбок в ответ на случайный взгляд, осмысленность исчезла из глаз. И вместо всего этого в привычном пространстве вагонов, станций, переходов воцарились равнодушие и враждебность – странное, странное сочетание! То есть были, конечно, отдельные люди, в основном молодые, которые скрашивали общую картину. Но в целом она стала теперь безотрадной – непонятно, навсегда ли; может быть, переменится.

«Вот переменится, тогда и буду ездить снова», – решила Тамара.

С того дня в метро она стала спускаться только в случаях крайней необходимости, в основном же ходила пешком или вызывала такси, благо это стало теперь несложно.

А в Махру привыкла ездить электричкой – полтора часа до Александрова, потом еще полчаса автобусом. И хоть вместо автобуса Тамара, конечно, подряжала на александровском вокзале машину, все равно дорога получалась хлопотной. Но Махра вообще была странным выбором ее жизни, и неудобный путь туда являлся лишь частью общей странности.

В электричке она читала или, глядя в окно, придумывала текст, который необходимо было написать, и по приезде писала его сразу начисто. Это было бы невозможно, будь она за рулем.

В общем, Тамара ни разу не пожалела о своем неумении водить машину.

Статья о «Путешествиях Живаго» в электричке придумалась легко и, как обычно, сразу вся, от первого до последнего слова. Вчера в музее на Волхонке Тамара долго разглядывала большой дубовый шкаф со старинными путеводителями. Он стоял прямо у входа, рядом с фотографиями, сделанными доктором Живаго – не выдуманным, а настоящим. Юный этот доктор успел объездить полмира до того, как революция заперла его в СССР, и на его снимках был Париж, Египет, Лондон, Марокко… Рядом с фотографиями Живаго висели картины Мане, Матисса, Мунка, Фромантена – те же пейзажи, те же страны. И большие старинные фотокамеры стояли в стеклянных витринах посередине зала, и пестрели афиши бюро путешествий Кука… Все это давало стереоскопический взгляд на мир, и в мире, представленном таким образом, был смысл и стиль.

Об этом Тамара и хотела написать, для этого и искала слова все время от той минуты, когда вошла в вагон на Ярославском вокзале, до той, когда уже открывала деревянные ворота, выходящие на пустое узкое шоссе возле деревни Махра.

Когда-то это называлось пансионатом комбината «Известия» и сюда давали путевки сотрудникам. Потом пансионат зачах, путевки давать прекратили, вывеску с ворот сняли, место стало называться просто Известиями, и приезжали сюда на лето теперь только те, кому по детским воспоминаниям или еще по какой-нибудь непонятной причине оставались дороги эти обветшалые домики на холме под соснами.

Никаких оснований, кроме птичьих прав, не имелось для того, чтобы здесь жили именно эти, а не какие-нибудь другие люди. Комбинат «Известия» был теперь представлен разве что несколькими пенсионерками, когда-то работавшими в литературных журналах или в типографии. Слухи о том, что скоро отсюда всех выселят, развалюхи снесут, а землю отдадут монастырю, который предъявляет на нее права в виде летописей времен Ивана Грозного, – ходили каждый год. Но ничего не сносили, никого не выселяли, домики продолжали ветшать, но не разваливались, а монастырь белел напротив известинского холма за речкой Молокчей.

Тамара получила здесь комнату тридцать пять лет назад. То есть ничего бы она, конечно, тогда не получила – кто бы дал комнату девчонке, только что пришедшей на работу в журнал «Иностранная литература»! – но ей предложила пожить в пансионате старая редакторша по фамилии Шанматье. У Анны Викторовны Шанматье обнаружилась сестра, которая считалась пропавшей без вести в войну, и старушке разрешили навестить ее в Париже. Неожиданное разрешение привело Анну Викторовну в панику, она то бродила по редакционным коридорам с растерянным видом, то бежала в очередь за льняными скатерками – «а что туда можно отвезти в подарок, я просто не представляю!» – то замирала у себя за столом, глядя в одну точку.

Перед самым отъездом Шанматье вспомнила про Махру, и паника ее усилилась.

– Меня выживут! – испуганно шептала она Тамаре, которой в редакции отвели место за соседним с ней столом. – Не позволят, чтобы комната пустовала целый месяц, кого-нибудь поселят, скажут, временно, но выживут меня таким образом совсем, навсегда!

Тамаре казалось странным, что пожилой человек связывает слово «навсегда» с такой ерундой, как место в пансионате. Но старушку было жалко, и когда та попросила пожить в комнате до ее возвращения, Тамара согласилась. Почему бы и не пожить? Сосновый воздух, река, земляника, первые грибы и, главное, соседство интересных людей, которые работают в разных известинских изданиях, – все это было привлекательно.

Шанматье из Парижа не вернулась. Не с пансионатом оказалось связано для нее слово «навсегда», а с кладбищем Сен-Женевьев-де-Буа – там сестра ее похоронила. В редакции ей многие завидовали; Тамара поразилась, когда об этом узнала. Как можно завидовать смерти, пусть и в Париже, было для нее непостижимо. Оказалось, что зависть для большиства людей является самым сильным внутренним веществом; тогда она впервые это поняла.

Но понимание человеческой природы, приобретенное с помощью старушки Шанматье, не показалось ей существенным по сравнению с приобретением этой просторной местности, которую называли Махрой по имени деревни и Известиями по имени пансионата.

И каждый год после этого, и тридцать пять лет спустя Тамара по-прежнему проводила здесь лето, хотя все изменилось за это время в ее жизни.

Что особенного в Махре, сказать она не могла. Это было необъяснимо. Но когда она шла по березовой аллее, и не по аллее даже, а просто по широкой тропинке между березами к пятой даче, чувство, что она находится именно там, где и следует ей находиться, было у нее таким же определенным, как и в первый приезд сюда.

Внизу аллеи появился велосипедист, за ним бежали трое мальчишек и пудель Мак, названный в честь Иэна Макьюэна, романы которого переводил с английского его хозяин. Громко галдя и лая, все они промчались мимо Тамары.

А возле ее дома стояла тишина: никто из многочисленных известинских детей здесь не жил, их маршруты проходили стороною.

Воздух в комнате не успел еще застояться, ведь она уехала только вчера. Но Тамара все равно распахнула окно и глубоко вдохнула запах теплых сосен, наполнивший комнату.

Было бы понятно, если бы счастье от этого запаха и от этого покоя испытывал человек, привыкший к одиночеству, любящий его. Но она таким человеком не являлась точно, и ее здешнее счастье было поэтому необъяснимо.

Выглянув в окно, Тамара увидела Ингу Сергеевну и Веронику Андреевну. Они сидели за дощатым столом под соснами и пили кофе со сливками.

– Вернулись, Тамарочка? – спросила Инга Сергеевна. – Выходите к нам, мы вас кофе угостим.

Предложение было заманчивое: таких сливок, как у Инги Сергеевны, не было нигде. Даже в Италии Тамара ничего подобного не пила. Это было тем более удивительно, что молоко, с которого эти сливки снимались, Инга Сергеевна брала там же, где и все остальные известинские жители, в деревне за рекой. И хозяйка, у которой она его брала, была известна, и не только Инга Сергеевна к ней ходила. Но вот поди ж ты, сливок таких ни у кого больше не получалось. А ведь это не пироги и не борщ – необъяснимо, необъяснимо.

Еще час назад Тамара думала о большом и существенном – о том, что дочка ее снова осталась одна, о жизни доктора Живаго, растворившейся во времени, о самом времени, в котором было содержание и был стиль… Но стоило ей только шагнуть за ограду Известий, как она словно в зачарованном кругу оказалась. Все приобрело другой масштаб и другое значение – и сливки, и кофе, и сосны, и солнце, пронизывающее нисходящими лучами разговор двух пожилых дам за столом на поляне. Все это было равнозначно, во всем чувствовался какой-то несомненный смысл. Он и был для Тамары главным в том явлении, которое называлось Махрой.

Дамы разговаривали о романе, который Вероника редактировала двадцать лет назад, когда еще работала в журнале.

– Вы бы видели, как он обиделся! – услышала Тамара.

– Кто, Вероника Андреевна? – спросила она.

Приглашение соблазнило ее, конечно, и она вышла из дома на поляну под соснами.

– Антон Трофимов, – ответила Вероника. – Помните его роман «Дождь»?

– Да, кажется, – сказала Тамара.

– Вот видите, уже никто не помнит, – заметила Инга. – А как он был популярен! Безосновательная слава, я и тогда говорила.

– Как он нам тогда свой новый текст навязывал, боже мой! – вспомнила Вероника. – И ведь говорю ему: не должно быть повторов, это снижает сюжетную динамику, а главное, тема, Антон Витальевич, ну что за тему вы взяли, ведь об этом писано-переписано!.. А он мне, представьте: повторы, говорит, нужны, потому что роман об отчаянии, а оно накатывает снова и снова, как волны, это именно так и должно быть, и какая разница, писано об этом или нет, а сюжетной динамики вообще здесь не нужно, это же не детектив. И ведь уверен был, что прав!

– Опубликовали? – поинтересовалась Тамара.

– Да ну что вы, – махнула рукой Вероника. – Переделывать он отказался. Да и умер вскоре.

Тамара наконец вспомнила Антона Трофимова. Двадцать пять лет назад его «Дождь» действительно все читали, это было удивительно, первый роман, а такой успех, и был его вечер в Центральном доме литератора, она делала репортаж для газеты, в которую недавно пришла тогда работать. Трофимов был мрачный и несветский, и прав в том споре наверняка был он, а не Вероника, которая и сейчас говорила пошлости.

Но сейчас Тамара подумала об этом лишь мельком. Все это было давно уже обдумано, и пережито, и как данность было ею принято, что такова природа безосновательного высокомерия, а может, просто человеческая природа.

Кофе пили не только со сливками, но и с какими-то особенными творожными конвертиками, которые Инга покупала по пятницам в деревенском магазине. Конвертики привозили из Александрова, нигде больше таких не было. Получше были, конечно, но именно таких – нигде.

– Ну, Тамарочка, что выставка? – спросила Инга. – Надо идти?

Инга была знаменита тем, что когда-то отклонила рукопись Довлатова – он прислал ее в издательство, где она работала редактором отдела прозы. Когда Тамара об этом узнала, то подумала, что будет обходить Ингу десятой верстой. Но постепенно ее возмущение сгладилось и не то чтобы перестало иметь значение, но как-то ушло на задний план. Ей не нравилась в себе такая мудрость – или как это следовало называть? – но в житейском смысле это было удобно. Не отворачиваться же от соседки при встрече, тем более если каждое лето живешь с ней в одном доме и три месяца кряду встречаешься по двадцать раз на дню. В такой ситуации не стоит ссориться из-за дел давно минувших дней, лучше просто о них не заговаривать.

К тому же с недавних пор к списку того, о чем лучше не заговаривать, прибавилось так много современных дел, что недооценка Довлатова перестала казаться предметом для разногласий.

– На выставку сходите обязательно, Инга Сергеевна, – сказала Тамара. – Атмосферная, как теперь говорят.

– Теперь много бессмыслицы говорят, – пожала плечами Инга. – Ну что такое атмосферная, можете вы мне объяснить, Тамарочка? Ничего не значащее красивое слово. Можно отнести к чему угодно. Или вот еще я слышала оценку: эпичная. Это что, по-вашему?

– То же, что и по-вашему, – улыбнулась Тамара. – Бессмыслица.

– Павел Петрович, идите к нам! – громко позвала Вероника, глядя на аллею между березами.

Паша, наверное, приехал следующей после Тамары электричкой и до Махры добирался автобусом. Он шел к себе на четвертую дачу. А пятая была расположена так, что с полянки перед нею просматривалась вся дорога от ворот. Пятая дача являлась поэтому мечтой для сплетников и созерцателей.

Тамара познакомилась с Пашей в свое первое здешнее лето. Он навещал отца, который жил в Известиях со своей новой семьей. Паша даже ухаживать за Тамарой пытался тогда, но она почему-то сразу восприняла его так дружески, как в двадцать лет не воспримешь мужчину, с которым у тебя может получиться нечто любовное. Так оно на всю будущую жизнь и вышло: не роман, но дружба. В молодости Тамара об этом сожалела даже, потому что Паша Вербинин был мужчина с блестящим глазом и женщинам нравился. Но теперь она этому радовалась. Толку ли в переглядках и поцелуях при луне! Дружеское расположение, не исчезнувшее за тридцать пять лет, куда дороже.

– Кофе остался как раз для вас, – сообщила Вероника. – И сливки. Посидите с нами пять минут, Павлуша, дружочек, расскажите, что там во внешнем мире происходит.

Может быть, дамы играли в патриархальную дачную жизнь немного слишком старательно, но Тамаре это нравилось. Большинство людей ни во что не играют, и жизнь их идет как идет, и представляет она собою нечто такое расплывчатое и вялое, что начинаешь ценить каждое усилие, которое придает ей форму.

– Спасибо, с удовольствием. – Паша бросил рюкзак под сосну и сел за стол. – Но вряд ли я вам что-то интересное расскажу про внешний мир. Всю неделю только и жду, когда из него сюда вырвусь.

Вероника налила ему кофе из никелированной итальянской кофейницы, Инга – сливки из фарфорового сливочника, сделанного в виде белой коровы.

– Счастье, – сказал Паша, глядя на корову.

– Что – счастье? – улыбнулась Инга. – Сливки?

– И сливки тоже.

Что он имеет в виду, Тамаре было понятно. Да и дамам, конечно, тоже. Во внешнем мире – в Москве, в том кругу, где была работа, родственники, знакомые, где все казалось привычным и ясным, – жизнь шла теперь лишь по инерции, царили в ней растерянность и апатия, более или менее умело замаскированные, а если кто-то испытывал задорную бодрость, значит, человек этот был неумный или лживый.

– Отпуск у тебя скоро? – спросила Тамара. – Ты вроде собирался в августе взять.

– Да вот не знаю, как теперь получится, – ответил Паша. – Какая-то лихорадочная у всех открылась активность. Планов громадье.

И это тоже была правда, не имеющая разумного объяснения. Такого количества новых проектов, идей и планов, какое появилось сейчас, Тамара давно уже не видела среди людей, с которыми так или иначе была связана ее работа. Все теперь что-то затевали, предлагали, искали на предлагаемое деньги… С деньгами, правда, дело обстояло хуже, чем с идеями, но все вели себя так, словно это ничего не значит и их планы, безусловно, осуществятся в ближайшее же время. Паша работал переводчиком в какой-то фирме, занимающейся недвижимостью; значит, и в этой сфере происходит что-то подобное.

– Ты завтра что делаешь? – спросил он.

– Ничего особенного. Сегодня вечером колонку пишу, а завтра ничего, – ответила Тамара.

Ей вдруг стало не по себе от собственных слов. Будто коснулась ее виска какая-то тревожная птица. Как же это так – ничего особенного нет и не будет в ее жизни? Или это только завтра? Или – никогда?..

– Я завтра вдоль реки хочу пройтись, – сказал Паша. – По берегу, до Неголова. Пойдешь со мной?

«Все-таки жаль, что я в него вовремя не влюбилась! – подумала Тамара. – Кто еще способен мне сейчас такое предлагать?»

Тревога исчезла так же мгновенно, как и возникла. Простой план, предложенный Пашей на завтра, развеял ее. Такая мгновенная перемена состояния только здесь была возможна. Все знали, что даже тучи ходят над известинским холмом кругами и, бывает, уплывают за речку и за Махру, не пролившись дождем. Вот и тревога уплыла.

– Пойду, – сказала Тамара. – Только давай не чуть свет, ладно? Иначе с тобой пойдет только мое бессмысленное физическое тело.

– Ты же вроде рано всегда вставала, – удивился он.

– А теперь встаю поздно.

Из-за бессонницы она действительно перестала быть жаворонком, только этого никто не заметил. Что ж, люди вообще не любят замечать перемены. Предпочитают считать, что в жизни много незыблемого. Это не так, но думать так – удобно. А значит, так и будут думать.

– Ладно, – согласился он. – Дождусь, пока твое тело наполнится смыслом.

Глава 6

Тамара сидела на травянистой кочке и смотрела, как течет в реку вода из родника.

– Видение отроку Варфоломею, – сказала она.

– У Нестерова там, по-моему, весна изображена, – заметил Паша. – Что-то молодое и зеленое.

– Но общее впечатление такое же.

Место, где остановились отдохнуть, напоминало картину Нестерова не столько пейзажем, сколько чувством, которое он вызывал. Во всяком случае, Тамаре казалось, что с нею сейчас случится какое-нибудь чудо. В Царевну-лягушку превратится, например.

Ракиты склонялись над узкой Молокчей, текущей в травяных берегах, светился на речном дне золотой песок и мелькали серебряные рыбки. Лес, через который текла река, темнел таинственно, как в сказке.

– Тебе хорошо, – посмотрев на Тамару, сказал Паша.

– Почти угадал! – засмеялась она. – Мне не то что хорошо, а так, знаешь… Драгоценно, вот как.

За годы, прожитые в Махре, она, конечно, бывала в этом лесу не раз. Не именно в этом месте – здесь как раз оказалась впервые, – ну так в других, тоже красивых. Но драгоценность состояния, в которое приводит ее этот лес и эти травяные берега, сделалась ей понятна только сейчас, и именно сейчас нашла она само это слово.

– Как ты живешь, Паша? – спросила Тамара.

Если бы не он, то и не понять бы ей о себе такую важную вещь. Она была ему за это благодарна.

– Да как все. – Он пожал плечами. – Как человек, из которого жизнь уже успела повытравить самолюбие.

– Как-как? – заинтересовалась Тамара.

– Это не я придумал. Тургенев, «Дым».

– Все равно хорошо, – улыбнулась она.

– Да, подмечено неплохо. – Паша улыбнулся в ответ. – Живу, в общем. Дети выросли, у них своя жизнь, я в ней побоку. Но внуки мной еще увлечены.

С семьей Паша жил на даче где-то под Рузой, а в Известиях снимал комнату для себя одного и приезжал сюда часто. Тамара понимала, что он делает это не ради отдыха от домашних, во всяком случае, не только ради этого, но по той же необъяснимой причине, по которой живет здесь она и которая понятна только своим.

Но сейчас в его голосе Тамаре послышалось что-то вроде горечи. И что она означает? Что и Пашу, как большинство мужчин, охватила иллюзия, будто жизнь на шестом десятке должна бы явить ему нечто совершенно новое? Да нет, вряд ли он думает, что жизнь его должница, не такой он человек. Во всяком случае, раньше таким не был. Но ведь люди меняются, иногда разительно, ей ли не знать.

– У тебя ничего не случилось? – осторожно спросила Тамара.

– Ничего.

«И у меня ничего», – подумала она.

Ей сделалось не по себе от этой мысли и потому понятно стало, что чувствует Паша.

– Расскажи что-нибудь, – попросила Тамара. – Что-нибудь интересное.

Недавно она шла ночью через парк, причина была прозаическая – туалеты в Известиях представляли собой деревянные домики в кустах, – и возле седьмой дачи, где сидела на поляне до утра известинская молодежь, услышала: «А расскажите что-нибудь интересное!»

Девичий голос, произнесший это в темноте, был таким звонким, что Тамара и тогда, и сейчас улыбнулась. Сейчас – тому, что повторяет слова какой-то семнадцатилетней девочки.

Паша ее просьбе не удивился.

– Интересное?.. – переспросил он. – Ты в Лондоне в Национальной галерее была?

Тамару тоже не удивил его неожиданный вопрос.

– Конечно, – кивнула она.

– Тогда, значит, и сама знаешь…

Кажется, он расстроился от того, что лишился возможности рассказать ей интересное, о котором она просила.

– Мало ли где я была, – сказала Тамара. – Вдруг не заметила, что ты заметил. Расскажи!

– Мозаику в вестибюле помнишь?

– Нет… А что за мозаика?

– Называется «Современные добродетели». Как думаешь, что на ней изображено?

– Понятия не имею! – Тамара засмеялась. – Даже представить не могу, что в современном мире считается добродетелью. Ну скажи, скажи!

– Юмор. Любопытство. – Паша загибал пальцы, и Тамара следила за ним с самой себе непонятной завороженностью. – Наслаждение. Непредвзятость. Безрассудство. Изумление. Сострадание. И праздность.

– Ничего себе! – Тамара даже головой покрутила, чтобы как-нибудь утрясся и упорядочился в ней этот феерический перечень. Она обнаруживала в себе сейчас только одно из названных качеств – изумление. – Понятно – сострадание. Или непредвзятость. Но безрассудство, праздность… Что в них добродетельного?

– Не знаю, – улыбнулся Паша. – Ты просила интересное – я рассказал. Мне это действительно показалось интересным. Во всяком случае, достойным размышления.

– Да, размышлять и размышлять, – согласилась Тамара. – Надолго хватит. Особенно в Махре.

– Почему именно в Махре?

– Ну, здесь же у нас та самая пустынная глушь, которая предназначена, чтобы понять, что в жизни нет ничего случайного и все полно общей мысли. Если ты свое существование считаешь не случайностью, а частью чего-то чудесного и разумного.

– Ого! – хмыкнул Паша. – Неплохие у тебя в Махре размышления!

– Это не у меня! – засмеялась Тамара. – Я тебя дразню просто. Это Чехов.

– А!..

Кажется, он немного обиделся, что она вздумала сыграть с ним в викторину.

– У меня своих мыслей не так уж много, Паш, – извиняющимся тоном сказала Тамара. – Но хорошая память позволяет мне обдумывать чужие и соотносить их с собой. Случайно или не случайно мое существование. Мир вообще случаен или не случаен. Движение он по кругу или стрела, летящая в цель. Это тоже не я придумала, – поспешно добавила она. – Но кто, не помню.

– Мир – стрела, летящая в цель? – усмехнулся Паша. – Вот на это совсем не похоже. В основном он из бессмыслицы состоит, как жизнь показывает. Пойдем? – Он поднялся с травы, протянул ей руку. – Жарко становится. Дойдем до Неголова, искупаемся.

Его рука была горячей, как будто солнечный жар вошел в нее.

Берег в деревне Неголово был песчаный, сосны подступали к самой воде. Река была здесь широкой и даже с омутом. К одной из сосен была привязана тарзанка, и мальчишки, раскачавшись, прыгали с нее прямо в этот омут.

Паша тоже прыгнул и поплыл против течения, а Тамара вошла в воду с пологого берега. Она плыла над светлым песком, над волнующейся темной травой и удивлялась, и радовалась тому, как легко, без всякого собственного усилия охватывает ее счастье. С другими только в молодости бывает, что счастье приходит просто от факта твоего существования, как гормональный бонус юного организма, а с ней это происходит здесь до сих пор, и даже туалет в кустах кажется ей поэтому приемлемым неудобством. Такое уж это место, Махра, – в широком смысле слова, вместе с известинским парком, и лесом, и рекой Молокчей, и этой вот дальней деревней Неголово у реки.

Тамара вышла из воды и под поплиновым сарафаном стянула с себя мокрый купальник. Свежесть от холодной речной воды, мгновенное тепло от воздуха и от нагретой сосны, к которой она сразу прислонилась, – все это ощущалось ею точно так же, как и тридцать лет назад.

В Махре хранится соль ее молодости, как в кончике иглы – бессмертие Кощея. Сравнение неромантическое, зато точное.

Паша тоже вышел из речки и лег, раскинув руки, на песок у воды.

– Илья Муромец припал к матери-сырой земле, – сказал он, не открывая глаз.

– А я с Кощеем Бессмертным только что сравнивала.

– Меня? – Паша приоткрыл один глаз и покосился на Тамару.

– Себя.

– Ну уж! – Он сел, посмотрел на нее прямым взглядом. – На Кощея ты не похожа.

– А на кого похожа? – с интересом спросила Тамара.

– На Катрин Денёв.

– Всего лишь? Мало в тебе романтики, Паша! – засмеялась она.

– Почему? По-моему, Денёв красавица.

– Покрасивее, чем Кощей Бессмертный, точно, – согласилась Тамара. – Но все-таки она всего лишь актриса, а Кощей – загадочное создание.

Смущение вдруг охватило ее. Не смущение даже, а только промельк его, дальний отсвет. Но и это показалось ей удивительным. Какое смущение, почему вдруг?

– Пойдем домой? – спросил Паша.

«Зачем? Давай еще побудем», – чуть не ответила Тамара.

Но все-таки сдержалась. Это она третий месяц на даче живет, а человек ненадолго приехал, мало ли какие у него планы.

– Как скажешь, – кивнула она.

– Я сегодня уезжаю, – словно оправдываясь, сказал Паша.

– Ты же вчера приехал только! – вырвалось у Тамары. – И то вечером.

– Ну да. – Он улыбнулся. Его улыбка не показалась Тамаре веселой. – Но и семью же надо навестить.

Странность этого дня словно выпуклой стала от его слов. Почему Паша приехал в Махру, Тамара могла понять, просто по себе это понимала. Но почему единственный день, который мог провести здесь, он решил провести вот так, в прогулке с нею вдоль реки, понять она не могла. А может, не хотела. Ей достаточно было самого этого дня – прекрасного, ясного, наполнившего ее счастьем – и не хотелось знать его подоплеку.

– Пойдем.

Тамара отошла от сосны. Но тепло прямого шершавого ствола долго еще текло по позвоночнику.

– Поедем, – уточнил Паша. – Если обратно пешком, дотемна не доберемся.

Они вышли из Неголова по короткой тропинке через лес, остановились на шоссе, и первая же машина подвезла их до Известий.

– Спасибо, – сказал Паша, когда они вошли в парк и остановились на аллее у поворота к Тамариной даче.

– Мне-то за что? – Она пожала плечами. – Это ты меня на прогулку позвал.

– Если бы не ты, ее бы не было.

Он быстро поцеловал Тамарину руку и ушел, оставив ее с тем странным ощущением, которое она заметила в себе сегодня, – то ли с недоумением, то ли даже с тревогой.

Глава 7

Рядом с дачей Тамара увидела «Вольво». Эту машину ее муж всегда водил сам. Она обошла дом – у веранды под соснами стояла раскладушка. Олег спал, завернувшись в плед. В теплую погоду он всегда выносил раскладушку на воздух сразу же, как только приезжал сюда – говорил, что Махра действует на него как идеальное снотворное. Из командировки приехал на два дня раньше, почему? Ну, потом можно будет спросить, когда проснется.

Тамара включила электроплитку, стоящую на веранде. Себе она готовила редко и самое простое, но продукты для обеда на всякий случай в холодильнике держала, поэтому срочно что-нибудь придумать не составляло для нее труда.

Куриный бульон теперь варится быстро. Не то что тридцать лет назад, когда она готовила свой первый семейный обед и не могла взять в толк, почему варит суп уже два часа, а курица остается жесткой, как башмачная подошва. Щавель для зеленых щей вчера собрала на лугу. Яйца деревенские. Сметана тоже из деревенских сливок, не такая, как у Инги, но все равно отличная, фасоль спаржевую из деревни же принесли, половину курицы потушить вместе с фасолью, морковку молодую…

Кулинаркой Тамара себя не считала, потому что не испытывала от приготовления пищи необходимого вдохновения, которое заставляло бы ее выискивать какие-нибудь необыкновенные рецепты, изобретать новые блюда и радоваться плодам своих усилий. Она готовила без напряжения и почти не задумываясь все, что умела с молодости, получалось вкусно – чего же боле? Олегу всегда было безразлично, что он ест, в начале их семейной жизни она расстраивалась даже, но потом поняла, что в житейском смысле это удобно. А собственный ее гедонизм был нематериален.

Раскладушка скрипнула – значит, проснулся. Муж спал неподвижно, как камень, Тамару всегда это удивляло.

– Привет, – сказала она, подойдя к перилам веранды. – Почему не предупредил, что раньше возвращаешься?

– Привет. А зачем? – ответил он.

– А вдруг у меня еды не было бы?

– Но есть же.

Он потянулся так, что даже на расстоянии нескольких шагов было слышно, как хрустнули суставы, сел на раскладушке. Она ушла к плите, пока он одевался. Через пять минут Олег поднялся на веранду и поцеловал Тамару в щеку. Его щека примялась от подушки, волосы на виске тоже, от этого и весь он выглядел каким-то помятым.

Время их тяги друг к другу прошло, но Тамара не могла сказать, что жалеет об этом. Все, так или иначе, проходит, и уже то, что отношения не превратились за тридцать лет, очень разных лет, во взаимную ненависть или раздражение, а лишь стали ровными, ушли на задний план жизни каждого из них, – совсем неплохо.

– Суп вкусный, – сказал Олег, доев зеленые щи. – Спасибо. – И, заметив Тамарину улыбку, спросил: – Почему смеешься?

– Так. Ты никогда не замечал, что ешь.

– Старею.

– Ну уж! Для мужчины у тебя вообще не возраст. Если бы ты стал политиком, то молодым считался бы.

– С политикой, к счастью, пронесло. До сих пор себя хвалю. Во что б я сейчас превратился, если бы в Думе, например, сидел?

– Как ты съездил? – спросила Тамара.

Она же пятнадцать лет назад и отговорила мужа от политической карьеры. Это стоило ей немалых усилий, потому что карьера эта представлялась тогда Олегу очевидной, да такой, наверное, и была, и деньги с ней связаны были большие. Но что об этом теперь напоминать? Пусть думает, как ему нравится.

– Нормально съездил, – ответил он. – В Томске жара.

– Красиво там сейчас, наверное.

– Да, красивый город.

– Там Эрдман в ссылке когда-то был, драматург. Писал оттуда, что студентов в Томске много и днем на главной улице кажется, что идешь по школьному коридору в большую перемену. Интересно, сейчас тоже так?

– Да, молодежи много, – кивнул Олег. – Университетов штук семь, кажется. Инженеров выпускают толковых, я недавно на работу взял.

Он сидел за столом, а Тамара стояла у плитки и раскладывала по тарелкам рагу. Слова, которые они говорили друг другу, ничего не значили. Но и за словами этими, и вне слов тоже не было ничего значительного, ничего такого, что не умещалось бы в них. Просто ничего не значащие слова, и все. Может, так не только бывает, но и должно быть. Может, у всех так. Тамара не особенно об этом задумывалась.

– Я тебе звонил, но телефон у тебя выключен был, – сказал Олег, накалывая на вилку тушеные стручки фасоли.

– Я в Неголово ходила. С Пашей Вербининым. В лесу плохая связь.

– А!.. Хотел Маринку сюда привезти, но она сказала, сама на выходные приедет. Как у нее дела?

– А ты у нее самой не спросил, что ли?

– Я во время приема позвонил, она не могла разговаривать.

– Дела у нее… Не знаю. Может, плохо, а может, и хорошо. С одинаковой вероятностью.

– Оцени однозначно. – Олег поморщился. – С новым другом не заладилось?

– Ну да, – кивнула Тамара. – И как это оценивать?

– Оценивать это надо положительно, – сказал Олег. – Ты что, хотела, чтобы твои внуки от какого-то урода родились?

– Маринка считала его красивым.

– Я не о внешности.

– И при чем здесь вообще мои хотенья? – пожала плечами Тамара. – Она его любила. Может, и сейчас любит. Во всяком случае, ей этот разрыв тяжело дался.

– Ничего, забудет.

– Ей не шестнадцать лет.

– И хорошо. В шестнадцать лет от несчастной любви только и следи, чтобы из окна не бросилась. Я сегодня в самолете газету взял, черт знает что у подростков в соцсетях творится. Специально шестнадцатилетних детей на самоубийство подговаривают, это как? А в тридцать у Маринки уже голова на месте. Переживет и счастлива будет.

– У нее и в шестнадцать голова была на месте, – напомнила Тамара. – Даже слишком. И где оно, ее счастье?

На этот вопрос Олег не ответил. Да она и не ждала ответа, потому что его не было.

– Когда ты на работу? – спросила Тамара.

– Послезавтра.

Она хотела спросить, останется ли он ночевать, но не стала. Странно спрашивать об этом мужа. Останется – значит, останется. Уедет – значит, уедет.

Тамара убрала со стола, налила горячей воды в пластмассовый таз. В нем она мыла посуду на своей веранде, а потом споласкивала ее под общим краном на поляне. Водопровод был летний, с холодной водой, а в душе, устроенном рядом с домом, вода нагревалась солнцем. Кроме того, Тамара ходила в баню к бабе Зине, у которой брала в деревне молоко. Для бабы Зины баня являлась неиссякаемым источником дохода, и она готова была ее топить хоть каждый день.

– Никогда этого не пойму, – сказал Олег, глядя, как Тамара моет посуду.

– Чего не поймешь?

– Как ты с твоим перфекционизмом можешь жить в таких условиях.

Устроить в доме водопровод и канализацию было невозможно, потому что все здесь уже много лет существовало необъяснимым образом: дачные домики числились аварийными, а может, и вообще уже не существующими, земля, которую занимал парк, непонятно кому принадлежала… Выяснив это, Олег прекратил попытки цивилизованно обустроить летнюю жизнь своей жены. Тем более что она не выказывала недовольства этой жизнью.

– Смотря что считать перфектным, – пожала плечами Тамара.

Уточнять, что она имеет в виду, Олег не стал. То ли понятно ему это было, то ли неинтересно.

Тамара постелила мужу в комнате: он не любил бодрящей ночной прохлады, поэтому никогда не ложился на веранде, где она спала с открытыми окнами при любой погоде.

В августе темнело почти по-осеннему. Тамара ополаскивала посуду при свете фонаря. Когда она вернулась на веранду, свет в комнате был уже выключен. Наверное, Олег принял таблетку, он всегда это делал, если приходилось менять часовые пояса.

Тусклый фонарь освещал противоположную сторону дома, а здесь, на веранде, сквозь стеклянные квадратики видны были звезды и созвездия. Порывисто и твердо целил в бесконечность Стрелец. Венера сияла, как драгоценный осколок какого-то огромного и таинственного тела. Уже задернув шторы, а потом и закрыв глаза, Тамара все еще видела этот порыв и это сияние то ли в памяти своей, то ли в воображении.

Она проснулась от того, что ей стало тесно. В смуте внезапного пробуждения это было необъяснимо, но почему-то не встревожило. Открыв глаза, Тамара поняла, почему: ничего особенного не происходит, просто Олег лежит рядом с нею, поглаживая ее плечо.

– Не спится, – негромко сказал он. – Может, давай, а?

Она обняла мужа вместо ответа. Ей не трудно было ответить его желанию, настолько не трудно, что он, наверное, подумал, будто ей и самой хочется того же. Но это было не так. Когда Тамара впервые это поняла, то испугалась. Не может быть, не могло это в ней угаснуть! Она тогда была уверена, что такое угасание – аномалия, о которой даже думать стыдно. Она же не прибор для деторождения, и то, что эта ее функция осталась в прошлом, не должно же превращать ее в вялую старуху, да и не чувствует она себя старухой, что за глупости! Она бодра, полна интереса к жизни, ко всем проявлениям жизни. Но, говоря себе все это, Тамара понимала, что глупо обманывать себя, перед самой собою притворяться: физическая тяга прошла, словно растворилась внутри ее. Невозможно было с этим смириться, но пришлось.

В ту ночь, когда Тамара поняла это впервые, она сказала мужу, что у нее невыносимо болит голова. Никогда не прибегала к такой примитивной лжи, но смятение ее было так велико, что она не придумала ничего лучше, чтобы справиться с собою. Олег тогда настаивать не стал. Это было время, когда жизнь их вообще устраивалась по-новому, и он ни на чем поэтому не настаивал… Он вскоре уснул, а она не спала до утра, и в предрассветный тревожный час в смещенном ее сознании, в воспаленной голове какие только мысли не мелькали: что жизнь ее кончена… а может, ей надо завести любовника… или надо было… прекрасно знает, когда… зря относилась к этому с брезгливостью… и чего добилась, старухой стала…

Тамара уснула тогда с первыми солнечными лучами, а проснувшись, оценила свои предрассветные мысли как бред. Но с той ночи она стала прислушиваться к себе, стараясь уловить внутри себя желание. Так человек прислушивается к своему сердцу, но не к отвлеченному поэтическому явлению, которое обозначают этим словом, а к настоящему своему физическому сердцу. С той лишь разницей, что, чувствуя сердце лишь в виде ровного биения, человек успокаивается – значит, здоров, – а когда Тамара почувствовала, что никаких вспышек желания у нее внутри не происходит, то вместо спокойствия ее охватила тоска.

Но то время прошло, и чувства те прошли тоже. Теперь она спокойно обняла мужа, и все, что происходило дальше, если не возбуждало ее, то и не раздражало.

Она вдруг вспомнила, как Паша поцеловал ее руку, уходя. Это мгновенное, едва промелькнувшее воспоминание было тревожным и странным.

Олег был широкий и тяжелый, и всегда он был таким, не к шестидесяти пяти годам сделался. Он не прилагал никаких усилий к тому, чтобы оставаться в форме; как и Тамара, впрочем. Повезло им обоим, от природы не было склонности к полноте ни у нее, тонкой, ни у него, широкого.

Он не был изобретателен в ласках, но когда-то – когда все это еще было Тамаре необходимо – мог доставить ей очень сильное физическое удовольствие. Да и не нужна ей была никакая особенная изобретательность. Тамара подозревала, что не только ей, но и вообще не нужна, никому. В изобретательности ли состоит секрет тяги людей друг к другу, даже физической тяги только? Едва ли.

Да, Олег был тяжел, прохладен телом и как-то… Как-то почти не ощущался ею. Она не ждала, чтобы поскорее закончились его короткие необязательные поцелуи, не торопила, но и не старалась продлить его удовольствие. Хорошо все-таки стареть. Бояться этого можно лишь от незнания, а когда оно приходит, старение, то оказывается, что в нем не только нет ничего страшного, но наоборот, есть много хорошего и даже приятного.

Что совсем не изменилось в ее муже – состояние, которым для него заканчивалась близость. Когда-то, в их первую ночь, Тамара даже испугалась: ей показалось, что ему больно, что с ним происходит что-то мучительное, так он стонал и бился в необъяснимых для нее судорогах. Когда они прожили вместе полгода и преграды стеснения одна за другой исчезли между ними, она спросила, так ли это. Он сначала не понял, о чем спрашивает его жена, потом удивился, потом расхохотался и ответил:

– Не больно. Так и должно быть.

Ей не с кем было его сравнивать, и она поверила ему на слово, а вскоре поняла, что ей нравится такая бурная его реакция, и мало сказать нравится – она ждет ее и только одновременно с нею получает настоящее удовольствие.

Когда судороги его прошли и он лег рядом с ней, отдыхая, она сказала:

– Не вставай завтра рано, выспись. Ты устал.

– Почему так решила? – спросил он.

– Дышишь тяжело.

– Это не от усталости.

– А от чего?

Олег не ответил. Потом поднялся и, повозившись с обувью, вышел. Было слышно, как льется из уличного крана вода. Вернувшись, дверь за собой в комнату он закрыл неплотно, и через пять минут Тамара поняла, что муж заснул – дыхание его стало размеренным.

«Зачем все это?» – подумала она.

Так сложилась жизнь; нет другого ответа.

С этой мыслью она и уснула.

Глава 8

Лифт с утра не работал. Поднимаясь к себе на пятый этаж пешком, Марина слышала, как грохочут в шахте молотки и глухо переговариваются ремонтники.

На третьем этаже стоял гул множества голосов, из коридора на лестницу доносились крики. С тех пор как лаборатория на третьем этаже скукожилась с четырех до двух кабинетов, в которых работали две лаборантки вместо шестнадцати, – в коридоре каждое утро было черно от людей.

Марина вспомнила, как мама привела ее сдавать анализ крови для поступления в первый класс. Перед лабораторией в их районной поликлинике стоял такой же гул, и так же толпились измученные ожиданием люди, и так же готовы они были наброситься с кулаками на каждого, кто попробует пролезть без очереди.

И вот она видит это не в тумане детских воспоминаний, а наяву. А казалось, что такого не будет уже никогда.

– Зарплаты у них маленькие! – В женском голосе ярость смешивалась со слезами. – А что я до них еле-еле доползла, и зря, выходит, а как завтра доползу, и опять же они у меня кровь взять не успеют, это им наплевать!

– Да, маленькие! – Новенькая, только после колледжа лаборантка тоже чуть не плакала, стоя в дверях. – За такую зарплату человек работать вообще не должен! На нее же жить нельзя, вы что, не понимаете? Я сегодня девяносто восемь раз кровь взяла! У меня же в глазах темно, как еще в вену попадаю! А вы скандалите! Я вам что, робот?

Теперь каждый день так, и будет так, и что с этим делать, непонятно.

Марина не представляла, как работала бы в обычном отделении. И в платном-то с каждым месяцем становится все труднее из-за вала бессмысленных правил, которые появляются из ничего и непонятно для чего предназначены.

Года три назад пациентка, к которой Марина пришла на визит, сказала:

– Слишком нас для них много. Нужды в нас нету – им обслуги столько не требуется. А всех учи, лечи, деньги на это трать. Они и придумали, как нас проредить – кто сам на себя денег не добыл, тот пускай от болезней сдыхает. И не придерешься: Бог дал – Бог взял.

Тогда эти слова показались Марине лишь признаком раздраженного ума, который во всем ищет козни и заговоры. Но теперь, и с каждым днем все больше, она думала, что они не лишены были основания.

На пятом этаже, в платном отделении, стояла тишина. Пациенты, сидящие возле кабинетов, негромко беседовали о своих болезнях. Маринин прием начинался через десять минут. У двери ее уже ждала Ольга Васильевна. Старушке год назад оформил платную страховку сын, и весь этот год она ходила в поликлинику как на работу, каждый день, не зря же уплачены такие огромные деньжищи. И деньжищи в общем-то были не огромные, и болезней особых у Ольги Васильевны не было, но она вела себя так мирно и деликатно, что совсем не казалась назойливой с этими своими ежедневными посещениями.

– Здравствуйте, Марина Олеговна, – сказала она. – Я вас надолго не займу. Только по таблеткам посоветоваться, которые вы мне прошлый раз от давления назначили. Что-то головокружение у меня от них.

– Доброе утро, Ольга Васильевна, – улыбнулась Марина. – Сейчас я вас приглашу.

День начинался размеренно, как ему и следовало. В отличие от мамы, Марина любила рутину. Вернее, просто не считала рутиной мерное течение дел.

Ее медсестра Галя была уже на месте и вынимала из шкафа тонометр. Да и все было на месте – так у них в отделении всегда было заведено, закончив прием, оставить кабинет в идеальном порядке, чтобы на следующий день сразу можно было приступить к работе.

Заглянула Аленка Солнечкина, попросила:

– Мариш, подружку мою примешь? Кашель зверский, похоже, бронхит. А в ее поликлинике очередь бесконечная, да и врач, она говорит, бестолковый, отвар ромашки от всего подряд прописывает, включая воспаление легких.

– Приму, – кивнула Марина. – Ольга Васильевна, надеюсь, ненадолго. После нее пусть зайдет.

На прием одного пациента отводилось двадцать минут. В сравнении с тем, что творилось в обычных поликлиниках, где минуты сократили до двенадцати – какой-нибудь старушке с палочкой только войти да выйти, – это был нормальный рабочий ритм. К тому же в сложных случаях никто не требовал выпроваживать больных побыстрее, можно было расспросить, разобраться и назначить лечение.

– Спасибо!

Аленка исчезла за дверью. Слышно было, как она разговаривает с Ольгой Васильевной, которую и в лор-кабинете тоже отлично знали.

Марина прописала старушке новые таблетки, и та ушла довольная, в особенности тем, что ей велено было через неделю прийти снова и сообщить о самочувствии.

У Алениной приятельницы в самом деле оказался бронхит, Марина расписала ей схему лечения, не с ромашкой, конечно, а с новым французским антибиотиком.

– Не беспокойтесь, он хорошо действует, точечно, – сказала она, отдавая рецепт. – Я сама принимала. Побочных эффектов практически не дает.

Про «сама принимала» Марина сказала не для пущей убедительности: бронхит у нее этим летом случился сильный, и французское лекарство оказалось просто спасительным.

– А я за себя вообще не волнуюсь. – Аленина подружка улыбнулась и сразу же зашлась кашлем. – Подумаешь, эффекты! Лишь бы помогло. Ребенка в школу отправляю, некогда болеть.

Начавшись размеренно, день и дальше катился ровно.

Пациенты сменяют друг друга, ничего серьезного, скоро приему конец, осталось двое, потом поедет на визиты, их сегодня тоже не много: конец лета, грипп еще не начался и хронические болезни не разыгрались…

Галя отпросилась пораньше – ей надо было проведать мать, которую вчера положили в больницу, – и Марина заканчивала прием одна. Старушка, вошедшая в кабинет последней, напоминала Ольгу Васильевну. То есть внешне, цветом глаз или формой носа, она не была на нее похожа, но по тому облаку-впечатлению, которое приносит с собою каждый человек, казалась просто-таки сестрой ее родной; та же смущенная деликатность. Правда, совсем не похоже было, чтобы она испытывала удовольствие от возможности посещать врачей, только в этом смысле от Ольги Васильевны и отличалась. Какой-то мужчина – сын или, может быть, зять – ввел ее в кабинет, поздоровался и тут же вышел обратно в коридор. Не только она сама, значит, на Ольгу Васильевну похожа, но и обстоятельства ее появления в платном отделении поликлиники.

Звали ее Зинаида Игнатьевна Стрельбищенская, жалоб на здоровье у нее не было, но лишь потому, что «плохое сердце» она болезнью не считала.

– По наследству такое досталось, – объяснила Зинаида Игнатьевна. – Стенокардией и мама моя страдала, и отец. Грудной жабой тогда называли. Оба от нее рано скончались, да в те времена и невозможно было вылечить. Какие тогда лекарства были? Никаких. Ну и обстоятельства, сами понимаете, то война, то вся страна в руинах. А в Сибири у нас хоть и не руины, но тоже не до грудной было жабы.

Пока старушка рассказывала, Марина изучала ее кардиограмму и анализы. По всему было понятно, что идет декомпенсация, состояние ухудшается, и меры надо принимать срочные.

– Сейчас войны нет, – сказала Марина. – А лечение есть, и надо вам его получить. В больницу вам надо лечь, Зинаида Игнатьевна, – пояснила она. – Скрининг сделают, лекарства подберут.

– Что сделают? – переспросила та.

– Полное обследование.

– Так для чего же в больницу? – испугалась старушка. – Я и так анализы сдам. И лекарства в аптеке куплю.

– Анализов много потребуется, – сказала Марина. – А главное, состояние ваше в динамике понаблюдают, иначе лекарства правильно не подобрать.

– Какие теперь больницы! – вздохнула старушка. – В нынешних разве вылечат?

Убежденность, что все больницы теперь плохие и в них не вылечат, каким-то загадочным образом уживалось у нее со знанием о том, что вылечиться в прежние времена было невозможно, потому что не было лекарств, да и обстоятельства не способствовали. Впрочем, взаимодействуя с людьми каждый день в самой существенной сфере их жизни, Марина уже не удивлялась ни странной человеческой логике, ни полному отсутствию таковой.

– Бассейновая больница – отличная, – сказала она. – Терапевты сильные, кардиологи тоже.

– А бассейн мне зачем?

– Бассейновая – это название. Потому что физиотерапия там разнообразная. Страховка у вас с госпитализацией. Я свое заключение напишу, потом к кардиологу пойдете, он тоже напишет, и, надеюсь, вас положат. Хорошая больница, хорошая, – повторила Марина. – И палату можно взять отдельную.

– Отдельную не надо! – Зинаида Игнатьевна испугалась больше, чем при самом упоминании о больнице. – Что вы! Я и так Андрюшу разорила уже хворями своими.

Андрюша – это, надо думать, сын, который ее сюда привел. Счастливая старость! Что делала бы она, Марина, если бы не папа вечно ей помогал, а, наоборот, самой пришлось бы заботиться о родителях? Каждый раз, когда она думала об этом, ей становилось не по себе. Видеть, как родной человек умирает, знать, что ему можно помочь и одновременно знать, что помочь ему невозможно только потому, что нет денег на лечение… От такого самому умереть впору!

– Какую палату, на месте выясните, – сказала Марина. – Когда получите направление на госпитализацию, то позвоните в больницу, и вам все скажут.

Скорее всего, ей стентирование необходимо. Но это уже не Марине решать.

– Я сына позову, можно? – попросила старушка. – Вы ему все скажете. Я в Москве этой вашей и так не понимаю ничего, а тем более к кому идти, куда звонить.

– Конечно, позовите сына, – кивнула Марина. – Да я сейчас сама позову. Он ведь в коридоре вас ждет?

Она вышла в коридор. Сын Зинаиды Игнатьевны сидел на стуле справа от двери. Марина поняла, что это он, потому что больше никого рядом с кабинетом не было. Он сидел неподвижно, голова его свесилась на грудь. Наверное, уснул, ожидая.

– Добрый день! – сказала Марина. Она забыла спросить его отчество, не Андрюшей же назвать. – Вашей маме надо будет сейчас пойти к кардиологу, чтобы…

Он не вскинулся, не повернул голову, не встал – он, похоже, вообще не услышал ее слов. И не заметил ее появления.

Это выглядело странно. Марина подошла к нему и коснулась его плеча. От ее прикосновения он накренился, как подрубленное дерево, и стал медленно падать в сторону.

– Что с вами?! – вскрикнула Марина.

Она схватила его за плечи, не давая упасть на пол. Хорошо, что у двери стояли в ряд четыре стула – она положила его на них навзничь. Губы у него были синие, лицо белое. От края левой брови поднимался вверх тоненький шрам, от этого даже на мертвенно неподвижном лице выражение оставалось удивленным и то ли насмешливым, то ли недоверчивым. Шрам казался серебряным, это почему-то бросилось Марине в глаза, хотя не имело никакого значения. В момент растерянности всегда замечаешь мелочи – сознание мечется. Что это может быть? Инфаркт, инсульт, внутреннее кровотечение? Да все что угодно!

Марина крикнула:

– Алена! Да кто-нибудь же! Помогите!

Из открытой двери кабинета выбежала Зинаида Игнатьевна. Она вскрикнула отчаянно, по-птичьи, и бросилась к сыну. Ее появление сразу успокоило Марину. То есть не успокоило, а заставило взять себя в руки. Не хватало еще, чтобы у старушки случился сердечный приступ.

– Зинаида Игнатьевна, принесите, пожалуйста, тонометр, – сказала она. – Возьмите у меня на столе.

Та сразу же перестала кричать и побежала в кабинет.

Давление у него было низкое, и Марина решила бы, что это инсульт… Но когда она стягивала пиджак с его левой руки, чтобы надеть манжету, то почувствовала, что все его тело пылает. Температура не меньше сорока, и без термометра понятно.

– Зинаида Игнатьевна, возьмите в шкафу две пеленки и намочите холодной водой. – Марина слышала, что ее голос звучит спокойно и ровно. – Очень холодной. И принесите сюда.

Она ожидала вопроса, зачем это надо, но старушка его не задала. В кабинет, а через полминуты обратно она не шла, а бежала.

Положив одну холодную мокрую пеленку ее сыну на лоб, а вторую на грудь, Марина сказала:

– А теперь посидите здесь. Я за шприцем схожу. И вызову «Скорую».

Когда Марина вернулась с набранным шприцем, рядом с лежащим на стульях человеком стоял хирург Зиновий Ильич и, держа его за руку, считал пульс. Наверное, вышел на шум из своего кабинета. Старушка смотрела на него как на архангела, сошедшего с иконы. И неудивительно: Зиновий Ильич обладал такой внешностью, которая на всех пациентов действовала успокоительно и умиротворяюще – огромный, седовласый, широкоплечий. На Марину он оказывал ровно такое же действие, но не внешностью и не солидным баритоном, а тем, что являлся первоклассным специалистом, и она это знала.

– Что с ним? – спросил Зиновий Ильич.

– Не знаю, – ответила она. – Но температура очень высокая. Наверное, от нее гипоксия. Интоксикация и шок. Давление восемьдесят на сорок. Анальгин сейчас уколю.

– «Скорую» вызвала?

– Конечно.

– Приедут?

– Надеюсь.

– Мне однажды заявили, что в медицинском учреждении можем и сами помощь оказать, – хмыкнул он.

– Нет, сейчас ничего такого не сказали.

Вводя лекарство, Марина видела, что синева, которой были обметаны губы больного, сменилась белизной. Потом его лицо стало светлеть.

– Зинаида Игнатьевна, ваш сын ничем не болен? – спросила она.

– Может, ездил куда-нибудь? – добавил Зиновий Ильич. – В экзотические страны? Малярии нет у него?

– Господи, да разве я знаю, куда он ездил? – жалобно проговорила старушка. – По дороге голова у него побаливала, таблетку в машине принял, а так ни на что не жаловался…

Она взяла сына за руку. Он открыл глаза.

– Андрюша! – всхлипнула старушка. – Да что ж за горе такое!

– Какое горе, мам?

Он попробовал сесть, но Зиновий Ильич придержал его за плечо и сказал:

– Лежи. Как себя чувствуешь? Дышать можешь? Сердце не болит?

– Нет. А что со мной было?

Говорил он внятно, но у него был взгляд человека, который не может вернуться в жизнь. Марине стало не по себе от такого взгляда.

– У Марины Олеговны надо спросить, – ответил Зиновий. – Она тебя обнаружила. С температурой. Похоже, интоксикация. Сейчас «Скорая» приедет.

– Какая еще «Скорая»? – На этот раз он все-таки сел, опустил ноги на пол. – Зачем?

– Так ведь плохо тебе стало, Андрюша, – сказала Зинаида Игнатьевна. – Сколько ты без сознания-то пробыл, пока доктор тебя увидела? Ой, господи! – снова всхлипнула она.

– Ну-ну, мам.

Он совсем пришел в себя, взгляд сделался осмысленным, исчезло выражение, от которого у Марины мурашки бежали по спине.

Она сразу такое выражение распознавала – после того как на глазах у всей группы умер от острой сердечной недостаточности однокурсник. Вот так же точно потерял сознание прямо в аудитории после лекции, и не стало его в одно мгновение, и перед самым этим мгновением Марина увидела у него в глазах именно то выражение, для которого не знала названия, а вернее, не было для этого названия на языке живых. Они были тогда на первом курсе, после этого две девчонки институт бросили.

– Перестань, мама, – повторил он всхлипывающей Зинаиде Игнатьевне. – Все в порядке. – И, обернувшись к Марине, сказал: – Напугал вас, извините.

– Ничего, – вглядываясь в его лицо, ответила она.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что, – ответила она.

Мертвенность исчезла с его лица, и оно приобрело живой цвет легкого загара, который имеют лица большинства людей в конце лета.

– Вы «Скорую» отмените, пожалуйста, – сказал он Зиновию Ильичу.

– Нет уж, – ответил тот. – Дай вам Бог крепкого здоровья и долголетия, а только я за это ответственность на себя брать не могу.

Может, тот и возразил бы, но дверь, ведущая на лестницу, открылась, и в конце коридора показалась врач «Скорой».

– Вот номер телефона больницы, – сказала Марина, протягивая ему листок. – Это для вашей мамы.

С ее стороны это было теперь довольно глупо. Скорее всего, его отвезут сейчас в инфекционное, с такой-то температурой. И хорошо, кстати: врачи в инфекционных отделениях обычно наилучшие.

Он взял листок, машинальным движением положил в карман светлого летнего пиджака, который так и надет был на одну его руку после того как Марина измеряла ему давление.

– Ну, что у вас тут? – спросила, подойдя, врач.

Это Марина рассказала ей уже наскоро: появился последний записанный на сегодня пациент, и она ушла с ним в кабинет.

Врач «Скорой» заглянула через пять минут и сообщила, что больного забирает – действительно, в инфекционную больницу, поскольку причину высокой температуры установить не представляется возможным.

– Спасибо вам передает, – добавила она. – Вы ему, может, и жизнь еще спасли.

Приятно спасти кому-то жизнь, чего уж. Ну, может, жизнь она ему и не спасла, но все-таки успешно из приступа вывела, это тоже приятно.

Однако ощущение, которое Марина ловила в себе сейчас, не было ни приятным, ни хотя бы нейтральным. Тягостным оно было, и совершенно непонятно, почему.

Эта тягостность была такой необъяснимой и несуразной, что Марина не могла избавиться от размышлений о ней и когда уже закончила прием, и когда вышла на улицу к разъездной машине, которая возила терапевтов на визиты. Хорошо, что сегодняшний водитель, Сережа, был не из говорливых. И первый визит у нее сегодня был в Тушино, дорога давала время для размышлений, хоть и ненужных, но неотвязных. А почему эти размышления не оставляют ее? Марина не знала.

Пока ползли в пробке по Волоколамскому шоссе, начался дождь. Как раз такой, какие бывают не осенью, когда дожди становятся однообразными и привычными, но на излете лета – в каждом еще чувствуется новизна печали.

И догадка о том, почему не оставляют ее мысли о неожиданном сегодняшнем пациенте, оказалась такой же печальной…

Не в нем было дело, совсем не в нем! А в его лице – серебряный шрам придавал ему то самое выражение, которое всегда привлекало Марину в мужчинах, притягивало как магнит. Почему так, ну вот почему? Она обычный, вполне рациональный человек, и не скажешь ведь, чтобы своей рациональностью тяготилась. Совсем наоборот, любая дисгармония в быту сразу же вызывает желание как-нибудь ее исправить. Развесить и разложить разбросанную одежду, вымыть грязные полы и посуду… И это не маниакальное стремление человека, у которого царит внутри такой хаос, что он стремится привести внешний мир к безжизненной правильности, а потребность спокойная, почти не замечаемая. Нет-нет, не тяготит ее ровное течение жизни, и бездны не манят. Но изменчивость, но нервный трепет, который она распознает в мужчинах мгновенно, и сегодня снова, и даже на мертвенном лице… Может, это всего лишь тяга к тому, что тебе обратно? Давным-давно объясненное психологами притяжение к противоположному? Именно так, притяжением к противоположному, мама назвала когда-то Маринину первую любовь, а мама ведь проницательна и точна в оценках…

А в общем, как ни называй, заканчивается это всегда разочарованием, и самое малое, если разочарованием. И зачем тогда вложено в нее стремление к тому, что приносит одно лишь горе?

Глава 9

Что Толя умеет все, Марина убедилась в первую же неделю, которую провела у него в Мамонтовке.

Его дом преображался на глазах.

– Ты в самом деле майор погранвойск? – смеясь спросила она, выйдя однажды утром на крыльцо. – Как ты умудрился такое построить? А я ничего и не слышала даже!

Крыльцо-то как раз и преобразилось, притом непонятно когда. Вчера до темноты сидели вдвоем на шатких ступеньках, которые раскачивались от их поцелуев, будто уцелевшие после кораблекрушения обломки. Спать легли поздней ночью, да и разве спать… Перед самым рассветом только уснули.

А утром Марина вышла из дому и обнаружила, что стоит на совершенно новом крыльце – деревянном, свежем, бело-золотистом, с резным козырьком и с крепкими до звона ступеньками.

– Я-то майор, – широко улыбаясь, ответил Толя. – Просто спишь ты крепко.

Он стоял у крыльца и любовался плодами труда своего и Марининым изумленным лицом. Потом засмеялся и объяснил:

– У меня все готовое в сарае лежало. Ступеньки, козырек, перила. Утром по-быстрому собрал. Никаких чудес.

Точно так же – быстро, ладно – он конопатил стены, прокладывая между бревнами пеньковые косички.

– Ловко плетешь, – заметила Марина, когда увидела его за этим занятием.

– Дочки у меня нету, – бросив на нее быстрый взгляд, сказал Толя. – А косички плести тренировка не нужна, за пять минут любой освоит. Сына тоже нету, – добавил он.

– Почему?

– Не сложилось. У жены проблемы были с этим делом.

– Поэтому вы разошлись?

– Может, и поэтому тоже. Но больше по безнадеге.

– По какой безнадеге? – не поняла она.

– Ну а как ты думаешь? – пожал плечами Толя. – Всю жизнь по медвежьим углам какая женщина выдержит? Я к ней, в принципе, без претензий. Уехала и уехала. Чего ради ей в глуши сидеть? Детей нет, перспектив никаких. Про теткину дачу тогда и помину не было.

Разговор этот был не из приятных, но Толину семейную ситуацию прояснил полностью. На душе у Марины стало легко, и она тоже уселась плести косички.

Толю разговор взволновал больше, чем ее. И хотя пеньковые косички он плел с прежней сноровкой, видно было, что делает это без первоначального воодушевления.

– Извини, – сказала Марина.

– За что?

Он усмехнулся невесело. Тревога плеснулась в его глазах темной волной.

– Не надо мне было об этом заговаривать.

– Да ладно, Марин! – Он махнул рукой и признался смущенно: – Ну, разволновался, да. Не знал же, как ты к этому всему отнесешься.

– К чему – ко всему? – спросила она.

Они сидели на двух табуретках посередине пустой комнаты, и бревенчатые стены, как в стихах, глядели на них с печалью.

– К неприкаянности моей, – ответил Толя.

– Разве ты в ней виноват?

– Женщинам без разницы, виноват или нет. Они на сам факт смотрят.

– Ты так хорошо знаешь женщин? – улыбнулась Марина.

Толя посмотрел удивленно, потом улыбнулся тоже.

– А правда! – сказал он. – Опыт у меня не так чтобы очень. В гарнизонах все или замужние, или девчонки малые, или… Ну, сама понимаешь. – И, помолчав, добавил: – Не было у меня такой, как ты, Маринушка.

Он встал и притянул Марину к себе. Сердце его билось быстро и тревожно, вздрагивали руки на ее плечах.

– Может, выпьем? – спросил он. – Для тебя такое вино есть – «ледяное» называется. Я и не знал, что такое бывает. Ничего я не знал… Не умею счастливым быть.

Она видела, чувствовала, что не справится он с волнением, которое вызвало у него их объяснение. Хорошо ей – жизнь с рождения течет ровно, даже слишком. А человеку, у которого долго было не так, мужчине, трудно объяснять свою жизнь, все ее несуразности и неудачи, и тем более трудно объяснять все это женщине, которая ему дорога.

«Я ему дорога».

Марина вдруг поняла это так ясно, так непреложно, что и у нее стремительно и неровно забилось сердце. В такт Толиному.

– Где же ты взял ледяное вино? – спросила она, постаравшись, чтобы слова прозвучали непринужденно.

Трудно было этого добиться: горло сжималось от волнения и счастья.

– А когда в Москву насчет пенсии ездил. – В Толином голосе Марина расслышала то же старание говорить непринужденно, что и у нее самой. – По центру шел – Малая Бронная называется улица, что ли? – вижу, магазин винный. Маленький совсем и такой, знаешь… Шикарный. Я и зашел, не видал же таких никогда. Ну и купил это ледяное. Для тебя…

– Толя! – Горло у Марины перехватило еще сильнее. – Ну разве можно в бутике вино покупать? Оно же там дорогое до неприличия! А разница с обычным если и есть, то кто ее заметит? Я точно не пойму, где айсвайн этот, где обычное белое.

– Поймешь…

У его губ был тонкий винный привкус, немного горечи, немного сладости…

– Неси свое ледяное! – задыхаясь после долгого поцелуя, сказала Марина. – Будем с тобой счастью учиться.

Бутылка айсвайна была уже открыта. Толя признался, что утром выпил с четверть, попробовал, что за вино такое, вдруг его и предлагать стыдно.

– Ну что ты! – улыбнулась Марина, взглянув на этикетку. – Это самый настоящий айсвайн, рейнский. Я читала, как его впервые сделали, в Средние века, кажется. Случайно, представляешь? Виноград ранними заморозками однажды схватило, вино из него делать было уже не положено, но весь урожай ведь погиб, жалко. Ну и сделали из мерзлых ягод, и вдруг вышло хорошо.

– Да, что не положено, то хорошо выходит, – усмехнулся Толя.

Айсвайн он пить не стал, – «нет уж, это для тебя, я и коньячком обойдусь!» – и Марина выпила оставшиеся три четверти бутылки одна. Все-таки настоящее рейнское ледяное вино отличалось от всякого другого, необъяснимой тонкости был у него вкус.

– У меня в голове сейчас знаешь что? – смеясь сказала она. – Серебряное облако. Нет, правда! Не веришь?

– Верю, – кивнул Толя.

От выпитого коньяка на его щеках вспыхнули алые пятна, но тревога ушла из глаз. И язык развязался, и исчезла извиняющаяся интонация, от которой у Марины сердце сжималось.

– Трудно мне здесь, Маринушка, – начал он. – Вроде и все хорошо, а не то, не то!..

– Что же не то?

Она допила айсвайн, поставила бокал рядом с собой. В глаза ей ударили лучи заходящего солнца – они с Толей сидели уже не в комнате, а на крыльце, на звонких ступеньках.

– Да всё. – Он плеснул себе еще коньяка, быстро выпил. – Кроме тебя, конечно. Но ты особое дело. А остальное… Вот вроде все хорошо, а в сердце, знаешь… Тянет что-то, ноет, вздохнуть не дает.

– У тебя сердце болит? – встревожилась Марина.

– Хорошая ты. – Он улыбнулся. – Простая, даже не скажешь, что москвичка. Нет, сердце у меня здоровое. Даже слишком.

– Здоровья слишком не бывает, – покачала головой она.

– Еще как бывает! Иной раз и хочешь, чтоб уже… Ну, неважно. – Он налил коньяка в ее пустой бокал. – Все равно словами не объснишь.

– Почему не объяснишь? – Марина пожала плечами. – Самому себе, без слов, объяснить ведь можно все. Значит, слова надо просто искать – и найдутся.

– Может, и так. Если есть для кого их искать, слова-то. Людей только раздражает, когда им про себя рассказываешь. Женщин особенно.

– Меня не раздражает, – возразила Марина. – Рассказывай, пожалуйста.

Трудно было назвать рассказом то, что слетало с его губ в следующий час. Слова не были бессвязны, но не служили для изложения историй из жизни или чего-либо подобного. Он говорил об одиночестве, которое больше, чем степь сама, да она и есть дикая степь Забайкалья, как в песне поется, ничего не переменилось, Маринушка, ничего, а душе в ней, в степи этой, деваться некуда, и к чему ж тогда простор такой, ведь гибель же, а не простор, поездом по Транссибу едешь-едешь, и час, и два, и пять, ни огонька не видно, то тайга, то степь эта проклятая, снеговая, а для чего оно?..

Сначала Марина пыталась что-то отвечать, но потом поняла: он не ждет ответа, ему достаточно того, что она просто слушает, глядя в его глаза. Ему действительно некому было все это говорить, кто стал бы слушать? Мелькнули на мгновение слова о жене – о том, что была она обычная, самая обыкновенная, а в той жизни, которая выпала ему, обыкновенной женщины мало, такая должна быть, чтобы всё собой могла наполнить, но не встретил он ее, Марину, раньше, в молодости, вот если б встретил, совсем по-другому жизнь его пошла бы, а теперь – теперь уже и поздно, наверно…

– Но почему же поздно? – попыталась возразить она. – Тебе сорок пять лет всего, вообще не возраст. Целая жизнь впереди, и никакие степи Забайкалья тебя больше не держат.

Пока он говорил, серебряное облако рассыпалось в ее голове на множество льдинок, они подтаивали, становились влажными, тяжелыми, она физически это ощущала. Ей стало тягостно, и она не хотела, чтобы он заметил перемену ее состояния, конечно, только физическую перемену, не хотела, чтобы отнес это на свой счет, решил, что ее, как других, раздражает его желание выговориться.

– Держат, – покачал головой Толя. – Держат они меня, степи эти, не дают к нормальной жизни приладиться, а почему так, не пойму. Не пойму, не пойму, – повторил он.

Взгляд его застыл, глаза стали стеклянными. Марина только теперь заметила, что бутылка коньяка пуста. Ей он тоже наливал, но она коньяк пить не стала. Значит, один выпил всю бутылку.

Марина посмотрела на часы. Долго они сидят на крыльце, оказывается! Не заметила, как зашло солнце, и только теперь почувствовала сумеречный холод.

– Пойдем спать, Толя, – сказала она, вставая.

Он взял ее за руку, снова усадил на ступеньку рядом с собой, попросил:

– Посиди еще. Посиди со мной, Маринушка.

Его рука была горяча, вздрагивала.

– Посижу, – кивнула она.

– Подожди только.

Он ушел в дом, но сразу же вернулся еще с одной бутылкой коньяка.

– Хватит, Толя, – сказала Марина. – Тебе хватит.

– Нельзя это так оставлять.

– Что – это?

– Пожар этот. Вот здесь.

Он коснулся рукой своей груди. Там, наверное, и горит, и, наверное, он ощущает это именно физически. Она ведь ощущает сейчас у себя в груди такую тягость, будто камень там, тяжелый, темный. А у него – пожар.

– Коньяком пожар не зальешь, Толя, – гладя его руку, сказала Марина.

– Залью, моя хорошая. Я себя знаю. Потерпи еще чуток – скоро…

Следующий час Марина действительно только терпела, и если бы не острая жалость к нему – к его беспомощности перед тем, что сжигает душу, – она этого не выдержала бы.

Понять, о чем он говорит, было уже невозможно. От слов, вроде бы и связанных друг с другом, но при этом создающих совершенно бессвязный поток, и особенно от лихорадочности тона, которым эти слова произносились, каждая минута растягивалась для нее, делалась тягучей, долгой, невыносимой. Марине никогда не приходилось такого испытывать, и это было так странно, так даже страшно, что ни ночного холода она не заметила, ни поднявшегося ветра, и только начавшийся после полуночи дождь заставил ее вздрогнуть, и то не сразу.

Она замерзла. Ей хочется уйти. Толина рука сжимает ее руку.

– Отпусти, – сказала Марина.

Он не услышал, хотя не спал – глаза были открыты.

– Отпусти, Толя, – повторила она. – Ты как хочешь, а я замерзла.

Она чувствовала, что не просто замерзла уже, а промерзла насквозь. На крыльцо вышла в легком платье и в тапках на босу ногу, не заметила вовремя, что холодает, и вот теперь не только ноги стали ледяные, но и внутри лед, кажется. Завтра точно раскашляется, у нее всегда так бывает даже от небольшого переохлаждения, она еще в школьные походы вечно простужалась, проведя ночь в палатке…

– Толя, я пойду! – еще громче повторила Марина.

Он лишь сильнее сжал ее руку, так, что ей стало уже просто больно, и отчетливо проговорил:

– Сиди.

К кому относятся его слова? Смотрит не на Марину, а прямо перед собой. И взгляд совершенно мертвый… Ей стало страшно. Не то чтобы она никогда не видела пьяных, не под стеклянным колпаком ведь жила. Да и не делает же Толя ничего такого, что должно было бы ее пугать. Ну, говорит несвязно, ну, смотрит странно… Но ей было именно страшно, и она ничего не могла поделать с собой.

– Сиди, – повторил он тем же пугающим голосом.

Это длилось пять минут, десять… Наконец его голова склонилась, упала на грудь. Марине показалось, что и пальцы, сжимающие ее запястье, разомкнулись. Но как только она попробовала высвободить руку, его пальцы сжались снова, он вскинулся и посмотрел на нее таким взглядом, что не надо было и слов.

Смещенное сознание, вот как это называется. Она наконец вспомнила, где видела такое – во время учебы, когда была практика в наркологической клинике.

Поняв это, Марина успокоилась.

«Бояться нечего, – подумала она. – Мы несколько раз выпивали вместе, и агрессии он никогда не проявлял. Правда, и взгляда такого у него раньше не было… И бессвязности в разговоре. Но не вечно же он будет так сидеть, уснет же когда-нибудь».

Когда Толя уснул, она не заметила. То ли от холода, то ли от прошедшего уже, но все-таки бывшего сильным волнения, то ли просто от того, что затекли ноги и сжатое Толиной рукой запястье, Марина впала в состояние, которое не назвала бы ни сном, ни бодрствованием. Это было забытье. Видения, которые появлялись при этом в ее не меркнущем сознании, были как отражения на плывущих облаках. Вся ее жизнь проплывала перед нею какими-то странными, не совсем точными, но все-таки похожими на реальность картинами… И картины эти не казались ей отрадными. Однообразны они были, ровны и однообразны.

«И это – всё? – не словами, а какими-то другими, необъяснимыми единицами смысла думала она в своем тягучем забытьи. – Так было, так есть, и так будет – и только это будет?»

Когда Марина открыла глаза, светло было уже не по-ночному. Но это ничего не значило – из-за того, что часы переводить перестали и время летом шло по зимнему порядку, рассвет в июне наступал около четырех часов пополуночи, и казалось, что ночи нет вовсе.

Сначала Марина почувствовала, а потом и увидела, что Толя больше не держит ее за руку. Он лежит, раскинувшись, в траве у крыльца – со ступенек скатился, может быть, – а она так и сидит на верхней ступеньке, прислонившись к резному столбику, на котором держится навес.

Она встала с трудом: ноги совсем онемели. Толя в то же мгновение вскочил, как пружиной подброшенный. Будто почувствовал, что она проснулась.

– Что?! – вскрикнул он.

– Иди в дом, – проговорила она.

И, не глядя на него больше, ушла в дом сама.

Марина не помнила, как сняла с себя мокрое платье, сбросила тапки, тоже мокрые. Уснула она мгновенно, хотя кашель уже начинал ворочаться у нее в груди, рваться из горла…

Глава 10

Когда Марина проснулась, голова у нее раскалывалась от болезненного жара, грудь давило изнутри. Толя сидел на стуле рядом с высоким надувным матрасом, который по-прежнему служил им кроватью. В сумерках его лицо было таким белым, как будто всю кровь выкачали из него.

– Маринушка… – проговорил он, увидев, что она открыла глаза. – Прости ты меня, а?

Она попыталась ответить, но горло завалило так, что из него донесся только противный свист.

Толя выглядел совершенно трезвым. Сколько же она проспала?

– Плохо тебе? – В его голосе прозвучало отчаяние. – Простыла?

– Д-да… – с трудом выдавила из себя Марина.

У нее не было сейчас ни малейшего желания выяснять отношения. Просто сил на это не было.

– Я тебе ромашку заварил, – сказал он. – В термосе. Сейчас принесу.

От бронхита – а похоже, что бронхит у нее и начинается, – ромашка не поможет. Но выпить горячего хотелось, и Марина кивнула.

Когда Толя переливал отвар из термоса в чашку, руки у него слегка дрожали. Но это было единственное, что напоминало о вчерашнем вечере. Или уже о позавчерашнем?

– Сколько я спала? – прохрипела Марина.

В ту же секунду ее сотряс кашель. Она пролила бы отвар, если бы Толя сразу же не взял чашку у нее из рук.

– Десять часов сейчас, – сказал он. – Десять вечера.

Летаргический сон какой-то. Видимо, стресс оказался сильным. Стыдно. Собственной инфантильности стыдно. Увидела пьяного, ах, ужас какой. Встань и уйди – что тебя с ним связывает?

Но встать прямо сейчас она не могла. Да и Толя сейчас, к счастью, был трезв. Необъяснимым образом, кстати.

Марина выпила отвар до дна. Дышать и говорить стало легче. Толя сразу это заметил, хотя она еще не произнесла ни слова.

– Легче тебе, – сказал он. – Так ты спи опять. И совсем здоровая проснешься.

– От ромашки?

Марина пожала плечами и только теперь заметила, что они у нее голые. Да, вчера еле платье ведь сняла, а ночную рубашку надеть не смогла уже. Она подтянула одеяло повыше. Толя заметил этот жест и вздохнул.

– Не простишь, значит, – сказал он. – И правильно. Я и сам себя не прощу.

Ей не хотелось такого разговора. В его голосе звучало настоящее, не для того чтобы ее разжалобить, горе, и ей было неловко от того, что она это слышит.

– Ромашка от бронхита не поможет, – сказала Марина.

– А что поможет? – тут же спросил он.

– Не все ли равно? Здесь этого лекарства нет.

– Так я куплю!

– В аптеке на станции тоже нет.

– Маринушка…

Он взял ее руку – и сразу же отпустил, и отдернул свою. Наверное, вспомнил, как сжимал ее запястье железной хваткой, как цедил «сиди» и смотрел остекленевшими глазами. Да нет, как он мог бы все это вспомнить? Совершенно пьяный ведь был.

– Маринушка, – судорожно сглотнув, повторил Толя. – Ну что значит, на станции нет? В Москву съезжу. Ты только скажи, что купить и где.

Марина хотела ответить, что ничего и нигде, но тут на нее снова напал кашель, и она не смогла произнести ни слова. Никогда раньше такого не было! Ей казалось, что все внутренности сейчас вынесет из нее через горло.

Толя поддерживал ее за плечи. Сквозь выступившие от кашля слезы она видела, что лицо его морщится от жалости к ней.

Когда приступ закончился, ее сначала бросило в пот, а потом охватила слабость, да такая, что ни руку поднять стало невозможно, ни произнести что-либо вразумительное.

– Завтра, Толя… – только и смогла пробормотать Марина.

И тут же глаза у нее закрылись, и она провалилась в новое забытье. Теперь уже без полуреальных видений, просто в бессмысленную пустоту.

Тьма простиралась вокруг, как, наверное, в первый день творения. Да, конечно, Марина находилась теперь в какой-то части той самой тьмы, иначе откуда бы она могла знать, откуда бы вообще люди могли знать, какова была та тьма первого дня? Но как же она сознает все это сейчас? Ведь она внутри той тьмы, она сделалась ее частью…

Сознание, осознание этого и разорвало тьму. Марина открыла глаза. Кровать еле ощутимо покачивалась. Не от движения, а лишь от дыхания. Это было Толино дыхание рядом с нею.

«Я его различаю. Различаю, что дыхание – его. И что же это означает?»

Вопрос был какой-то призрачный, он лишь неясно мелькнул во тьме ее сознания или, может, просто во внешней тьме. А Толино плечо, которое она вдруг ощутила, призрачным не было… Оно касалось ее плеча и было твердым, теплым. Он придвинулся к ней вполотную. Не спит, значит.

«Зачем я думаю об этом?»

Вопрос пронесся в нее в голове уже не смутно, а смятенно. Толя положил руку ей на плечо. Осторожное, вопросительное прикосновение.

Она улыбнулась.

– Что ты? – спросил Толя из темноты.

Из абсолютной ночной темноты. Но как он в таком случае различил, что она улыбается?

– Что – я? – переспросила Марина.

Может, ничего он не различил. Сама себе напридумывала, может.

– Улыбаешься чему?

Значит, действительно почувствовал ее улыбку. Именно почувствовал, прикоснувшись, потому что увидеть в кромешной темноте не мог.

– Свободе, – ответила Марина.

И удивилась своим словам. Она сама не ожидала, что ответит так, но, ответив, поняла: да, улыбается именно тому, что свободна, что не придется больше слушать бессмысленные и бессвязные слова, что может в любую секунду уйти, куда ей хочется.

Странно, что она этому радуется, и так сильно радуется. Всего-то несколько часов вынуждена была провести так, как проводить их не хотелось. Но до чего же, оказывается, невыносима несвобода! Даже в мелочах. Она и не подозревала.

– Утром я уеду, Толя, – сказала Марина.

Он вздрогнул, как будто она его ударила, но промолчал. Марина не понимала, что чувствует к нему. Любовь? Слишком недолго они знакомы, чтобы их отношения перешли во что-то такое, что можно назвать этим словом. Жалость? Да, может быть. Но жалость не такой силы, которая способна перекрыть испытанный с ним, по его вине ужас несвободы. Пожалуй, она не чувствует к нему ничего. Что-то исчезло. Что именно, она не понимает. Понимает только: досада от того, что остаток отпуска придется болеть, является сейчас самым сильным ее чувством.

– Температура у тебя высокая, – наконец произнес Толя. – Как же ты поедешь?

– Как-нибудь. Утром температуры не будет, может.

– Да. Утро вечера мудренее.

О мудрости утра он сказал с горечью. Но это было Марине безразлично – что он чувствует сейчас, о чем думает. Он вдруг стал ей совсем чужим. Это не было так еще вчера. Это не было так, даже когда он сжимал ее запястье, не давая уйти. Досада тогда была, гнев на него, но не безразличие. Что же исчезло теперь? Марина не знала.

К тому же температура у нее действительно высокая, вот это она как раз знала точно. Голова горит, скручиваются болью мышцы и кости. Но при этом – спасительная слабость, от которой засыпаешь, засыпаешь… И, может быть, в самом деле утром все пройдет…

Когда Марина проснулась в следующий раз, комната была освещена тем прекрасным светом, который бывает от яркого солнца, если его лучи проходят сквозь светлую ткань. Отрезы нежно-голубой ткани Толя нашел в теткиных запасах. Они были новые, чистые, и он приладил их вместо штор.

Вряд ли наступившее утро было мудрым, но оно было легким. Температура упала, и Марина казалась себе именно легкой, как птичье перо. При этом она наконец чувствовала свое тело. Не выкручивающую его боль, а само тело, живое и какое-то новое.

И к ее телу – к плечам, к груди, к вискам – прикасались Толины губы…

Это было так неожиданно, так возмутительно! Марина хотела отстраниться, она даже отшатнулась… Но он не обратил на ее порыв ни малейшего внимания – продолжал целовать, едва прикасаясь губами. Она замерла. В его поцелуях была нежность. И внутри этой нежности было что-то еще.

Только в первое мгновение она определила это невнятным словом «что-то» – и тут же, и сразу же ее ощущение стало отчетливым, сильным, всеобъемлющим.

В каждом Толином поцелуе чувствовалось, как нарастает желание. Его желание и… Да, и ее тоже. Невозможно лгать себе, да и незачем лгать, незачем… Все ее ослабевшее после температуры, обновленное, живое тело наполнилось таким желанием, от которого горло перехватило сильнее, чем от кашля, и появились повсюду пульсирующие точки. Может быть, Толя и целовать ее стал потому, что почувствовал в ней это. Может быть, его желание – лишь ответ на то, что возрастает у нее внутри…

Ах, да неважно, что оно такое!

Марина чуть повернула голову, и его губы сразу же коснулись не виска ее, а щеки, губ… Так долго, горячо, так, может быть, горестно они не целовались даже в первую свою ночь. И все, что происходило после поцелуя, никогда раньше не было таким исступленным. Но какое же сильное, какое жгучее наслаждение это доставляет! В самом деле жгучее, только теперь Марина понимала, что это не образное выражение, а точное название для физического ощущения. Того, которое сейчас пронизывает ее тело. И Толино тоже.

Счастье ли это, любовь ли? Никто не ответит. Нераспознаваемы в обычной жизни эти слова, эти понятия. Но чувственное удовольствие распознаваемо безусловно. Оно превращает все тело в проволоку, по которой не течет, а мчится что-то, имеющее такую же физическую природу, как электрический ток, но посильнее тока.

Марина вскрикнула, коленями сжала Толины бока и забилась в обхвате его рук. И он вздрагивал над нею, и что-то гудело в его груди, и рокотало, и клекотом вырывалось из горла.

Это происходило с ними одновременно, и замерли они одновременно. И одновременно же отпрянули друг от друга.

Марине казалось, что она теряет сознание. Что происходит с Толей, она не знала – видела боковым зрением только его силуэт, наполненный пульсирующей ослепительной плазмой.

Видеть эту пульсацию было больно для глаз. Марина перевела взгляд на потолок. Он был заново оштукатурен и побелен. По нему шли голубые волны света. Боль в глазах постепенно успокоилась. А легкость в теле усилилась – так, будто светлые эти волны пошли и по нему тоже.

– Скажи, как лекарство называется, – услышала Марина. – Через два часа привезу.

Она промолчала. Толя не повторил свою просьбу. Так молчали они еще несколько часов, пока Марина лежала в полудреме, а он готовил еду во дворе на мангале.

Потом он снова попросил сказать название лекарства, и она сказала: глупо было молчать, лежа в его постели после секса. Через два часа он действительно привез антибиотик, и Марина приняла лекарство на ночь.

«Не буду ничего загадывать, – подумала она. – В этом нет смысла. Я все равно не понимаю, что правильно делать в сложившейся ситуации».

Всю жизнь она это понимала. По пальцам могла пересчитать случаи, которые заставляли бы ее сомневаться в решениях. Из-за этого качества папа и считал, что Марина будет хорошим врачом, еще когда она в школе училась.

«И теперь пойму, – подумала она. – Через день. Или через неделю. Надо дождаться, ничего лучше все равно не придумать».

Глава 11

После визитов Марина попросила Сережу довезти ее до Краснопрудной. Летние одежки, выглаженные маминой помощницей Катей, вряд ли еще понадобятся в этом году, судя по прогнозу погоды, но забрать-то их надо.

Она зашла в осетинскую пекарню рядом с родительским домом, купила два горячих пирога, с мясом и с тыквой. Проголодалась за день, а их можно съесть сразу. И папа такие любит, разогреет потом.

Марина думала, что дома никого нет – мама в Махре, папа в такое время еще на работе, – но, войдя, почувствовала запах сигаретного дыма.

– Вот все равно ты много куришь, – сказала она, заглядывая в кабинет. – Обещал же, что не больше десяти в день!

– Откуда знаешь, что много?

Пепельница, стоящая перед ним на письменном столе, была почти пуста, но Марину было не провести.

– По концентрации дыма, – ответила она. – Пап, ну кого ты обманываешь? Себя, больше никого.

– Правда твоя.

Он улыбнулся коротко и невесело. Если бы Марина увидела такую улыбку впервые или у чужого человека, то решила бы, что либо настроение у этого человека плохое, либо натура мрачная. Но ни то ни другое к папе не относилось. Балагуром он не был, говорливостью не отличался, но Марина еще в детстве замечала, как непринужденно он может направлять общение многих людей, в том числе и застольную беседу, даже будучи уже под хмельком. А какое у него настроение, понять было невозможно, и все к этому привыкли. Он его не то чтобы скрывал, просто не показывал, и не в минуты какой-то особенной собранности, а вообще никогда.

Тогда же, в детстве, лет, наверное, в семь Марина, заметив это, спросила маму, что это означает – что папа скрытный, да?

– Нет, – ответила та. – Просто папа не считает правильным, чтобы его личные дела влияли на окружающих. А какое у человека настроение – только его личное дело, ни к кому больше это не относится.

– То есть папа сдержанный? – уточнила Марина.

Она была обстоятельна и считала правильным разбираться во всем досконально.

– Сдержанный, – подтвердила мама. И добавила: – Даже слишком.

Что значит «слишком», Марина тогда не поняла, но объяснений не потребовала. Обстоятельность ее заключалась также и в способности отделять то, в чем она может разобраться, от того, в чем разобраться пока не может. Это последнее она спокойно откладывала на будущее.

Например, когда мама повела ее в Театр юного зрителя на спектакль с красивым названием «Двое на качелях», Марина почувствовала в нем что-то такое смутное и тревожное, от чего ее и саму охватила тревога. Любая другая девочка семи лет решила бы, что спектакль плохой, Марина же сказала себе: «Наверное, я его просто не поняла, но пойму потом, когда стану постарше».

Рассудительная она была, в общем. Не очень, правда, понятно, в кого: родители, хотя и не были безалаберны или непредсказуемы, но не были и склонны так скрупулезно раскладывать все по полочкам, как это с самого детства делала их дочь.

– Давай пироги съедим, пока горячие, – сказала Марина. – Я после визитов ужас до чего голодная.

Мама приезжала из Махры раз в неделю, в свой присутственный день, и на неделю же готовила для папы обед. Вернее, не обед, а ужин – обедал он в офисе, куда ему доставляли еду из хорошего домашнего ресторана. Как раз завтра мама и должна приехать, так что дома, наверное, еды уже нет, и пироги придутся кстати.

Марина выложила их на два больших блюда, поставила на кухонный стол свои любимые, дедушкой когда-то сделанные керамические тарелки, включила чайник и позвала:

– Пап, ну иди же!

Сначала ели молча, потом он спросил:

– Ты мне все-таки скажи: что у тебя с твоим майором?

Марина в этот момент заваривала чай, стоя спиной к столу. И хорошо: папа не видел ее лица, и меньше была вероятность того, что он догадается, правду она говорит или врет. Не то чтобы она хотела ему соврать, просто сама не знала, в чем ее правда.

– У меня с ним ничего, – ответила Марина.

В общем-то ответила честно. Не видела ведь Толю уже месяц. С того утра, когда уехала из Мамонтовки, без разбора побросав в сумку свои вещи. Да, кстати, о вещах не забыть бы.

– Пусть чай заварится, а я пока одежду свою соберу, – сказала она.

Но когда папа хотел что бы то ни было для себя прояснить, от него было не отделаться.

– Ты погоди, погоди, – остановил ее он. – Ничего – это значит совсем ничего или только сейчас ничего?

– Сейчас, папа, – поняв, что уйти от разговора не удастся, ответила Марина. – Но я так говорю не потому, что сомневаюсь, как в будущем станет.

– А почему?

– Потому что я на будущее вообще теперь ничего не загадываю.

– Зря.

– Не зря. Я поняла, что это бессмысленно.

– Почему? – повторил он.

– Потому что жизнь стала непростая и непонятная. Видно, выросла я наконец, – невесело улыбнулась Марина. – В детстве все было ясно и стройно. Да и в юности тоже. Можно было думать о будущем. А теперь – нет.

– Ты это с ситуацией в стране связываешь, что ли? – спросил папа.

Тон у него был несколько удивленный. Оно и понятно: Марина всегда была очень самодостаточная и, видимо, поэтому мало интересовалась тем, что происходит в социуме. Правда, сейчас происходят, конечно, вещи из ряда вон выходящие и все встало с ног на голову, но все-таки папе наверняка кажется странным, что она вообще это заметила и уж тем более стала в связи с этим как-то перестраивать свое отношение к собственной жизни.

– Да нет. – Марина пожала плечами. – Ситуация в стране мне как раз вполне понятна: все летит в тартарары. Непонятно только, где остановится. А личная моя ситуация запуталась совершенно. И что же я стану на будущее загадывать?

– Ты не права.

Папа взял у нее из рук заварочный чайник, тоже керамический, расписанный яркими дедовыми цветами, и налил чаю себе и ей. Это было сделано вовремя: Марина разволновалась так, что вот-вот налила бы чай мимо чашки.

– В чем я не права? – спросила она.

– В том, что в момент неясности надо отказаться от мыслей о будущем.

– А что же надо, папа? – тихо проговорила Марина. – Что же делать, когда… Когда ты понимаешь, что всё – сплошной обман? Все, все, – повторила она, предупреждая его вопрос. – Все, на что я надеялась. Что чувствовала. И о чем думала – тоже. Если бы только чувства оказались обманными, я бы спокойно к этому отнеслась. Чувства – штука вообще неясная, с ними все может быть. Но и не только чувства, вот же в чем дело! Логика тоже. Оказалось, ни на чувства нельзя опираться, ни на разум – то и другое может обмануть. Но что же тогда? Никаких опор нет, получается? Я непонятно говорю! – спохватилась она.

Папа как раз человек логики и разума. И он человек удачи. Как ему понять то, что она так сумбурно, так невнятно пытается высказать о неудаче как явлении?

– Ты говоришь понятно. И оцениваешь положение вещей правильно. Глобальное положение, – уточнил он. – Как мир устроен. Да, он устроен так. Опор в нем не много, чтобы не сказать – вообще нет. Но твоя личная стратегия в связи с этим должна быть другая.

Все-таки очень сказывается род его занятий, вернее, то, что он всю жизнь кем-то и чем-то руководит. Она вот не мыслит в таких категориях вообще. И ничем ей не могут помочь его советы…

– Личная стратегия? – улыбнулась Марина. – И какая же она должна быть?

– Ты должна перестать искать свою любовь, – глядя ей прямо в глаза своими маленькими, глубоко посаженными глазами, сказал папа. – Должна сказать себе четко и внятно, как ты умеешь: я ее не найду никогда. В этом нет ничего особенного – большинство людей никогда ее не находят. Подавляющее большинство, я бы сказал. И что? Все они несчастны? А те, кто нашел, – те счастливы? Ты можешь с уверенностью сказать, что это так?

– Не могу… – удивленно проговорила Марина. И добавила уже твердым тоном: – Точно не могу!

– Вот именно. – Папа положил себе на тарелку еще кусок пирога. – С равной мерой вероятности могут оказаться как счастливы, так и несчастливы те и другие. Поэтому лучше не гоняться за призраком, встреча с которым непонятно чем закончится, а направить свои усилия на то, что для усилий как раз и предназначено.

– Это на что же? – с интересом спросила Марина.

Папина тяжеловесная логика в самом деле заинтересовала ее. А вернее, сдвинула что-то в ее голове. Как будто сейчас вот-вот перевернутся стеклышки в калейдоскопе и сложатся в какую-то совершенно новую, неожиданную картинку…

– Да на что угодно, – пожал плечами он. – На карьеру, например.

– Папа, ты о ком-то другом говоришь! – Марина засмеялась. – Не обо мне. Ну какая у меня должна быть карьера? Я достигла всего, чего хотела. И чего могла, главное. Работа мне нравится. Сегодня чуть ли не жизнь спасла одному товарищу, – вспомнила она. – Так что и людям я полезна, в общем. И я не Софья Ковалевская или кто там, Мария Кюри, чтобы стремиться к великим свершениям. Я самая обыкновенная. С быстрым умом. С хорошей памятью. Коммуникабельная. Эти качества дали мне возможность добиться всего, чего я заслуживаю, – заключила она, улыбнувшись про себя тому, что изъясняется словами служебной характеристики.

– В той области, в которой ты сейчас существуешь – да, – согласился он. – В ней ты, видимо, в самом деле достигла своего потолка.

– А в какую же еще мне стремиться область? – воскликнула Марина. – В хирургию? Но я же терапевт, на хирурга мне переучиваться поздно. Да и не хочу я специальность менять.

– Я не об этом говорю, – покачал головой папа. – Не о хирургии-терапии. А о том, что если ты закроешь ту область своей жизни, в которой все у тебя получается неладно и нескладно, то откроются многие другие области, о которых ты сейчас даже не подозреваешь.

«Он прав, – подумала Марина. – Он знает жизнь и знает меня. По себе меня знает – я такая же, как он».

– Но как же…

Она замолчала. Ей трудно было говорить об этом. К счастью, папа и сам догадался, о чем она хочет сказать и не может.

– Ты насчет детей думаешь? – спросил он. – Что должна их иметь?

Марина кивнула.

– Во-первых, ты никому ничего не должна. Во-вторых, опять-таки у многих людей – не скажу, у подавляющего большинства, но у очень многих – дети получаются такие, что сами же родители не понимают, зачем их родили. Приличные, заметь, родители, не шантрапа какая-нибудь, про нее-то вообще речи нет. А в-третьих, никто не мешает тебе родить без всякой любви. Хоть от первого встречного более-менее приличного мужика, хоть от донора спермы. И от донора, насколько я понимаю, даже предпочтительнее. Их хоть проверяют, в отличие от… Ну, ладно. – Он откусил от пирога с тыквой и спокойно сказал: – Поразмысли, Маринка, и поймешь, что я прав. И жизнь твоя наладится.

– А у вас с мамой? Разве у вас было так?

Она не хотела об этом спрашивать, это вырвалось само собою. Дурацкая привычка все прояснять до донышка! Ну разве задают такие вопросы родителям?

– У нас с мамой все было очень давно. – Он пожал плечами, к счастью, совсем не обидевшись на ее бестактный вопрос. – И так или не так, нам уже не имеет смысла размышлять. А вот тебе – имеет.

– Когда мама возвращается? – спросила Марина.

Разговор стал тяготить ее. Точнее, не сам разговор с папой, а тема, которой он коснулся, и она поспешила тему сменить.

– Через два дня, – ответил он. – Сегодня она к деду едет и от него домой.

Примерно так это происходит каждый год. Заканчивается дачное лето, мама возвращается в московскую свою жизнь, и сразу же кажется, что именно эта, московская, у нее главная, точно так же как летом казалось, что нет для нее ничего органичнее зачарованной Махры.

Позавидуешь такой гармоничной жизни! Впрочем, разве у самой Марины она другая? Вот уже месяц длится ее ровное, привычное существование, и только папины слова о том, что она должна перестать искать любовь и закрыть ту область своей жизни, в которой у нее все получается нескладно и неладно, – только эти слова, и даже не слова сами по себе, а выраженная в них мысль стала для нее догадкой и заставила вздрогнуть, встрепенуться…

– Как там дед? – спросила Марина. – По телефону голос бодрый.

– Да и не по телефону тоже, я думаю, – пожал плечами папа. – Как всегда.

Глава 12

Тамара навещала отца раз в год, в конце махринского лета. Марина ездила к деду, если выдавались длинные выходные. Еще раз в год, зимой, он проводил неделю в Москве. Так это сложилось после того как он продал московскую квартиру и перебрался в деревню. К более частому и долгому общению с родными он не стремился, да и ни с кем не стремился делить свои дни. Когда Марина еще в школе училась, то сказала, что дедушка похож на старого князя Болконского; эта характеристика и сейчас казалась Тамаре исчерпывающей.

Олег предлагал, чтобы машина, которую он прислал в Известия за вещами, отвезла Тамару к отцу, но она отказалась, и он не стал настаивать. Не в Антарктиду же добираться – доедет до Вышнего Волочка поездом, а оттуда в деревню Озерцо ходит автобус.

А ей необходима эта последняя точка отрешенности – одинокая поездка к отцу – в ее необъясняемом лете.

Автобуса ждать не пришлось. Крепкий мужик, на вид Тамарин ровесник, по имени Егор приехал из Озерца на видавшей виды «буханке» закупиться, как он сказал, хлебом и консервами и выкликал на привокзальной площади попутчиков. Их оказалось не много: сели сзади за горой мешков две безмолвные старушки, и Тамара устроилась рядом с водителем.

Свернули с шоссе на проселок, дорога шла то сквозь лес, то лугами, и казалось, что жизнь меняется вместе со сменой пейзажа. Тамара давно уже это заметила, и именно за такие вот мгновенные огромные перемены полюбила она дорогу к отцу. Погружаешься во что-то прикровенное, в древесную сень – и тут же дух захватывает от простора, и понимаешь, что все в твоей жизни возможно и ждет тебя впереди что-то неведомое, как в сказке, которую читал в детстве, от того-то дух у тебя и захватывает…

– На три деревни товар вожу, – рассказывал Егор. – Раньше апельсины просили или конфеты там шоколадные. А теперь в основном хлебушек берут. Ну, карамель еще. Апельсинов не надо теперь. Денег нету у людей, не до баловства стало.

В его голосе слышалось явное одобрение тому, что люди перестали покупать шоколад и фрукты.

– А зачем нам апельсины? – встретив в водительском зеркальце недоуменный Тамарин взгляд, объяснил он. – Яблок у нас – завались. В погребе до весны лежат, ежели правильно хранить. Грибы в лесу – косой коси. Ягоды ведрами носим. Их и насушить можно, сахар чтоб на варенье не тратить. Картошка-моркошка своя. Проживем!

Вообще-то не очень она и недоумевала. Тамара уже счет потеряла тому, столько раз приходилось ей слышать все это от самых разных, с несхожим образом жизни, да и ничем друг на друга вроде бы не похожих людей. Что ничего нам не нужно, что свои яблоки не дорожают и аллергии не дают, не то что химия иностранная, что картошку – у нас тут не Англия – надо выращивать на даче вместо газона… Готовность к прозябанию вместо жизни уже не удивляла ее. Есть люди, которые так устроены. Им в самом деле ничего не нужно сверх простых физиологических потребностей. Они готовы лечиться сорняками – так называлась брошюрка, которую Тамара однажды увидела у женщины в метро. Они полагают, что в школе достаточно научить читать и считать, остальному жизнь научит, и без тени стеснения произносят это вслух. А про себя, может, думают, что и считать учить не обязательно, для того есть китайский калькулятор… Осознав все это впервые, Тамара была потрясена. А теперь ее если что и интересовало в этой связи, то лишь количество людей, которые готовы вот так распорядиться своей единственной жизнью. Половина их, таких, вокруг нее? Или больше? И если значительно больше, то какие все это будет иметь последствия?

Впрочем, и об этом она старалась уже не думать. От таких мыслей охватывала апатия и становилось тошно жить.

– Вам Василь Палыч папашей приходится? – спросил Егор.

– Да, – кивнула она.

– Похожи.

– Разве? – улыбнулась Тамара.

– Конечно. Глаза у вас тоже такие… Ледяные. Уж вы не обижайтесь, – поспешно добавил он.

– Я не обижаюсь.

Все-таки не было ей приятно такое наблюдение. Марина всегда говорила, что у мамы интерес к жизни феноменальный, и это видно по блеску глаз. Значит, возраст стал сквозить во взгляде. Возраст, опыт – какая разница? Радости мало в том и в другом.

– Правильный старик папаша ваш, – прервал молчание Егор. – В деревню перебрался. К корням своим потянулся, значит.

– Он москвич в пятом поколении, – усмехнулась Тамара.

– Вон как…

Егор почему-то обиделся на ее слова, и до Озерца доехали в молчании.

Деревня действительно стояла на берегу, но не озерца, а настоящего озера. Отец говорил, что глина здесь без примесей, наилучшим образом подходит для керамики, и вода идеально годится, чтобы с этой глиной работать. Наверное, так. Во всяком случае, по чистоте это озеро Озерцо превосходило даже махринскую речку Молокчу. И вода в нем была теплее, чем в реке, поэтому, приезжая сюда в сентябре, Тамара всегда купалась.

Деревня была маленькая – не деревня даже, а одна улица вокруг озера. Дома стояли в отдалении друг от друга, но каждый у воды.

Приоткрыв отцовскую калитку, Тамара заглянула во двор с осторожностью, но убедилась, что Огонь закрыт в вольере, и вошла. Он залаял страшно, будто разразился громом, и бросился на сетку, но, увидев гостью, сразу успокоился. Память у алабая была невероятная, он всегда узнавал Тамару, хотя видел ее лишь раз в году.

Отец вышел на порог флигеля, где у него была устроена мастерская. Он был в фартуке, заляпанном глиной, и в глине были его руки. Светлые – в самом деле ледяные – глаза пронзительно сверкали на загорелом лице, и от того, что наголо бритая голова загорела тоже, он казался каким-то невероятным, невиданным в обычном мире существом. Из славянских былин, может.

– Здравствуй. – Разведя руки, отец поцеловал Тамару в щеку сухими прохладными губами. – Что из Волочка не позвонила? Я хоть переоделся бы.

– Ничего, – улыбнулась она. – И так хорошо. Здравствуй, папа.

«Все-таки странно, что мы с ним так редко видимся», – подумала она.

Но что же? Странность часто сопровождает человеческие отношения. Вон, Цветаева и Рильке тоже могли в любую минуту приехать друг к другу, от Франции до Швейцарии путь не долог, и были родственными душами, и в каждом письме упоминали о своей непременной скорой встрече, но не ехали и не встречались. Какие-то необъяснимые, очень тонкие нити соединяют людей или не дают им соединиться.

Удивительным было лишь то, что, приезжая к отцу так редко, Тамара сразу начинала чувствовать себя с ним совершенно свободно. Не было неловкости узнавания, непонимания, привыкания – пожалуй, больше было всего этого пять лет назад, сразу после маминой смерти, когда Тамара приходила к отцу в мастерскую на Верхней Масловке. Ощущение неприкаянности было разлито вокруг него; впервые она поняла тогда, что эти слова не фигура речи, а химическая характеристика состава воздуха.

А здесь искрит энергия, и непонятно, то ли она от отца исходит, то ли наоборот, он ее в себя из воздуха впитывает. Как бы там ни было, кажется он лет на десять моложе своего возраста и даже для тех семидесяти пяти, которые ему сейчас можно дать, выглядит крепким и полным сил.

– Проходи, а я руки помою. – Отец кивнул на висящий во дворе умывальник и отступил на шаг, пропуская Тамару в мастерскую. – Как семейство? Маринка не беременна?

– С чего ты взял? – удивилась Тамара.

О внучкином романе он не знал. И надо же – спросить, что ли, больше не о чем?

– С того, что пора, – хмыкнул он. – Не то пустоцветом так и останется.

– Папа, перестань! – рассердилась Тамара. – Что за слова!

– Обыкновенные слова. – Он пожал широкими костистыми плечами. – Тебя родили – должен и ты кого-нибудь родить.

«Все-таки достаточно мы видимся, – входя в мастерскую, сердито подумала Тамара. – Долго с ним не пробудешь».

И эта мысль тоже посещала ее при каждой встрече с отцом, и обычно в первый же час встречи.

– Горн остыл, – сказал он, вернувшись со двора и вытирая мокрые руки. – Посмотришь?

Досада ее сразу развеялась, и Тамара невольно улыбнулась. Вряд ли кто другой с порога предложил бы только что приехавшей дочери не поесть, а взглянуть на плоды своих трудов. Но отец хорошо ее знает, и знает, что ей предложить.

– Конечно, – кивнула она.

В те минуты, когда он вынимал из горна свои работы, сердце у нее замирало и в пять лет, и в десять, и в пятьдесят. Они были удивительны хотя бы тем, что невозможно было соотнести их с ним самим – резким, суровым, эгоистичным. Все эти черты должны же были как-то сказываться в них… Но не сказывались. А сказывалось что-то другое, никому в нем не видимое и неведомое.

Горн, огромный, почти полностью занимающий одну из комнат флигеля, был приоткрыт после обжига, и вот теперь отец собрался вынуть из него остуженную керамику.

Тамара понимала, что изделия покрываются разнообразными глазурями, что отец изготавливает эти глазури сам, и составы их придумывает сам, и составов этих у него много, и есть еще люстры – тончайшие пленки, которые дают глазурям особенный блеск, – и их он тоже делает сам из оксидов металлов. Она не раз писала об отцовской керамике и знала, каким образом и из чего все это сделано. Но ведь и про картины Ван Гога она знала, что они написаны красками на холстах. Однако ни картины Ван Гога, ни отцовскую работу невозможно было объяснить словами про краски и глазури.

– Папа… – стоя у него за спиной, только и смогла проговорить Тамара. – Это что?..

– Изразцы, – не оборачиваясь, ответил он. – Печку наконец хорошую сложил. Для нее и сделал.

Он обернулся, встретил потрясенный Тамарин взгляд и засмеялся. Сверкнули на загорелом лице пронзительные глаза и ярко-белые зубы.

– Хороши, а? – сказал отец.

– Не то слово!

– Буду вечерами у печи сидеть и разглядывать.

В том, что разглядывать эти изразцы можно бесконечно, сомневаться не приходилось. Их было много, и каждый представлял собою картину, выполненную в знаменитой отцовской манере: краски таких ярких цветов, что следовало бы ожидать лубочного наивного рисунка, но рисунок неожиданно тонкий, изысканный, виртуозный. И сложные, совершенно не лубочные сюжеты.

– Это что? – спросила Тамара.

– Вот это? – Он любовно провел ладонью по изразцу, на котором всеми оттенками синего, зеленого и стального переливалось озеро. – Ловля рыбы.

Рыба была серебряная, а сети, в которых она билась, – золотые. Невероятным, сказочным казалось это действо. Но была в нем и такая простота, которая заставляла вглядываться, нет ли среди рыбаков апостола Андрея.

– А здесь – ягодные места. – Отец указал на другой изразец. – Видишь, дети землянику собирают среди леших. А это – свадьба.

Свадьба поражала даже больше, чем земляника среди леших: гостей изображено множество, и у каждого свое лицо, и таинственно поблескивает замысловатое кружево на платье невесты…

– Как ты это делаешь, папа? – Тамара изумленно покачала головой. – Всю жизнь это вижу – привыкнуть не могу.

– Природа моя такая, – хмыкнул он. – Ладно, пойдем обедать. Картинками сыт не будешь.

Глава 13

Старую бревенчатую избу, купленную пять лет назад на берегу озера, отец, наняв строителей-турок, снес. На ее месте был построен дом, тоже бревенчатый, но обшитый тесом и спланированный по образцу дворянской усадьбы тургеневских времен. Небогатой, очень простой и ладной усадьбы с мезонином и флигелем для мастерской.

– А, вот печь твоя новая! – сказала Тамара, войдя в просторную комнату на первом этаже.

– Она, – кивнул отец. – Это голландка, под изразцы. А в кухне русская, в ней готовлю.

Еду, приготовленную в русской печи, она любила, а отец и вовсе считал единственно подходящей для человека, добавляя, впрочем, что средиземноморская лучше, да где ж ее взять в Озерце. Тамара полагала, что русская печь подходит ему еще и потому, что возиться с едой вообще не нужно: сложил в чугунок мясо и овощи, залил водой, поставил в вытопленную печку на ночь – утром вынул готовое. Для здоровья в самом деле идеально, тем более при его аскетизме и в его возрасте.

Пока обедали чем-то средним между супом и жарким, действительно очень вкусным, Тамара рассказала о своей жизни. Как сжималось время, когда она оказывалась рядом с отцом! Вроде бы столько происходило с ней за год, а уложилось все в несколько коротких фраз… И исчерпывающе уложилось. Грусть промелькнула у нее в сердце, но сразу же исчезла, потому что причина этой грусти была неясна.

– Во Францию когда едешь? – уточнил отец.

– Через неделю.

– Как Олег терпит! – хмыкнул он. – Все лето на даче сидишь, только домой явишься – сразу снова хвостом крутнешь.

– Я хвостом не крутну, – пожала плечами Тамара. – И Олег ничего не терпит. Он в Махре жить не может, да и не хочет. А мне это необходимо. Так у нас сложилось.

– У каждого по-своему складывается.

Она поняла, о чем он подумал при этих словах. У него с мамой все было иначе. Но так, как было у него с мамой, не бывает, наверное, ни у кого. Во всяком случае, ей ничего подобного видеть не приходилось.

С тех пор как она выросла настолько, что могла уже оценивать родителей как обычных людей, а не как что-то единое с собой и в то же время ослепительно сияющее где-то над нею, – Тамара поняла, что мама и отец совсем разные. Даже абсолютно противоположные.

Мамино спокойствие – и отцовская нервность. Мамина способность делать все неторопливо, основательно – и стремительность каждого отцовского движения, даже когда он расписывает керамику замысловатыми картинами. Мамина примирительность в самых неожиданных обстоятельствах – и его вспыльчивость во время обычного повседневного разговора.

Пронзительный блеск светлых отцовских глаз был сродни сверканию льда на горных вершинах. А темнота маминых подсвечивалась изнутри очень ровным огнем.

При таком очевидном несходстве они, поженившись чуть не детьми, прожили вместе всю жизнь, и едва ли их расставание когда-нибудь длилось дольше трех дней. Когда отец поехал на полгода в Среднюю Азию изучать бирюзовую керамику Бухары, темные глазури гиждуванских мастеров и прочие древние секреты, мама оставила работу, чтобы поехать с ним, хотя ради этого ей пришлось уйти с должности завотделением в больнице; Марина считала, что это все-таки слишком.

Но такое соединение противоположных по складу людей не казалось Тамаре странным. Она была приметлива и еще в детстве начала разбираться, как оно происходит – какие мелкие и многочисленные механизмы при этом действуют, что в их действии относится к простому быту, а что к необыденному и сложному составу жизни. Она быстро поняла, что мамина терпеливость не означает мягкотелости, что отцовская вспыльчивость есть признак не дурного характера, а сильного эмоционального напряжения, в котором он живет постоянно, и что вспыльчивость эта всегда ведет к какому-нибудь важному шагу в непрекращающемся его развитии…

Бог знает зачем она в этом разобралась. Никогда в ее собственной семейной жизни все это ей не пригодилось.

– Как твое здоровье, папа? – спросила Тамара. – Маринка от тебя одни бодрые реляции слышит.

– Так и есть, как слышит, – пожал плечами он. – С какой стати я врать стал бы? Мне от своего здоровья теперь одного только надо: без хлопот отойти.

Тамара промолчала. В пустых возражениях отец не нуждается, да и она не нуждается в том, чтобы их высказывать.

– А Маринка, чем за моими интонациями следить, лучше бы сама не скрытничала, – добавил он. – Какое у нее там личное крушение, а?

– Она тебе что, рассказала?

– Ничего не рассказала. Говорю же, скрытничает. А зря. Вы с Олегом гармоничные сверх всякой меры. А я бы ей гнева посоветовал.

– Вряд ли она к твоему совету прислушалась бы, – вздохнула Тамара. – Гнева!.. Влюбилась в какое-то ничтожество и переживает, по-моему, только о том, что это выяснилось.

– Кем выяснилось? Тобой, Олегом?

– Ею. Мы этого ее возлюбленного даже не видели.

– Ну так рассталась она с ним или нет?

– Спроси что-нибудь полегче.

Спрашивать отец не стал. То ли понимая, что ответить ей нечего, то ли от того остывания душевного, приметы которого Тамара уже начинала замечать и в себе.

– Ну и оставь тогда, – сказал он. – Пусть идет как идет. Свое сердце мы с тобой Маринке в грудь не вложим.

Тамара не знала, как относиться к уверенности, с которой отец назвал общим ее и свое сердце. Раньше он так не сказал бы. И почему же сказал теперь? Почувствовал, что сердце ее остывает…

«Глупости! – сердясь на себя, подумала она. – Что значит остывает? Можно подумать, оно когда-нибудь огнем пылало. Ни склонности у меня никогда к страстям не было, ни причины, ни даже повода».

– Продаешь ты что-нибудь? – спросила она, чтобы переменить тему.

– Зачем? – Он пожал плечами. – Деньги от квартиры еще есть, мне хватит. А работы лучше вам оставлю. Как захотите, так и распорядитесь. Да и кому здесь керамику продавать? У всех на хлеб только, и то на черствый. Егор этот, который тебя привез, в Волочке по пекарням его скупает и в деревнях за полцены на вес продает. Или за треть цены, если с плесенью. Раньше козам брали, свиньям. Теперь себе берут. Соседка моя, баба Маша, так и говорит: а чем мы теперь от живности отличаемся? Кошка живет, собака живет, ну и мы точно так – не живем, а выживаем.

Тамара ничего на это не сказала. А что тут скажешь? Хорошо, что по ее семье не прошла трещина после катастрофы четырнадцатого года – когда люди поняли вдруг, что близкие, которых они всегда считали разумными и добрыми и которых, главное, любили, вдруг утратили представление о добре и зле и, забыв о насущных делах, стали нести какую-то средневековую чушь про великую страну и про врагов, которые окружили со всех сторон, желая захватить ее несметные богатства. Сначала Тамара была уверена, что никого из ее родных это безумие охватить не может, ведь все они здравые люди, не страдают ни манией величия, ни манией преследования. Но, оглядываясь вокруг, она поняла: ровно в том же были уверены многие, и с тем большим ужасом они обнаружили, что их родители, дети, братья и сестры сохраняют здравый разум лишь до той минуты, пока речь не зайдет о Крыме или, что уж вообще необъяснимо, о Сирии.

Нет-нет, счастье, что внутри круга, очерченного ею вокруг себя, оказались если не все друзья, то по крайней мере все родные. Что бы она делала, если бы при встрече отец взялся ей рассказывать, что жителям деревни Озерцо не хватает на хлеб из-за козней Америки?..

– Хорошо ты с соседями ладишь? – спросила она.

– Обыкновенно. Они мною не слишком интересуются, уж не знаю, по деликатности или по равнодушию. А больше мне от людей, собственно, ничего уже не надо.

«Неужели и со мной так будет?» – мелькнуло у Тамары в голове.

И страх сразу охватил ее, впился в сердце остренькими коготочками. Нет-нет, с ней такого не произойдет! Все-таки она отличается от него, и всегда отличалась. Что бы отец ни говорил про «теперь», а на самом деле он и в молодости был так всеобъемлюще поглощен собою, погружен во внутренний свой мир, что отношения с окружающим миром и тогда были для него вторичны. А ее отношения с жизнью – другие…

Вдруг Тамара заметила, что отец смотрит мимо нее в одну точку и глаза у него то и дело закрываются.

– Устал? – спохватилась она.

Вот ведь – за разглядыванием изразцов, за едой, за разговором не заметила, как вечер настал.

– Да, – вяло кивнул отец. – Сплю мало, но ложиться приходится рано: к вечеру силы уходят. Раз – и нету их, сама видишь.

– Ну и ложись. – Она встала. – Я со стола уберу, потом к озеру пойду.

– Не купайся смотри.

– Вода холодная?

– Вода теплая. Только ночью здесь не купаются.

– Почему?

– Водяной утащит, русалка заворожит.

– Да?

Тамара с опаской посмотрела на отца. Все-таки восемьдесят пять лет… Она давно перевезла бы его обратно в Москву, да он категорически не соглашался.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – усмехнулся он. И объяснил: – Русалки – не знаю, есть или нет, а водоворот можешь в темноте и не заметить. Я бы Огня с тобой отправил, да ты его боишься.

Это правда. Алабая Тамара боялась панически. Умом понимала, что он ее не тронет, наоборот, будет охранять как часть своего хозяина и дома, но какие-то инстинкты – видно, доисторические – лишали ее разума, стоило ей увидеть его гигантскую оскаленную морду и услышать утробный рык.

– Ты его на ночь не выпускай сегодня, – опасливо сказала она.

– Не буду.

Когда, убрав и помыв посуду, Тамара выходила из дома, то увидела, что отец еще не лег. Его резко очерченная фигура отчетливо видна была в освещенном окне мезонина. Он сидел, склонив голову, подперев лоб кулаком, и если бы попросили Тамару объяснить, что такое стоицизм, она указала бы на его твердый профиль.

Она постояла немного под окном, глядя на отца. Сердце у нее тоненько и болезненно вздрагивало. Вспомнилось – когда мама умирала, он держал ее за руку и никак не отпускал после того, как она перестала дышать, и невозможно было убедить его, что мамы нет уже на свете.

– У нее сердце бьется, я же слышу, – повторял он.

– Это он свой пульс слышал, – сказала потом Марина. – А думал, бабушкино сердце.

Почему именно это вспомнилось? Что-то происходит с ней сейчас. Всю жизнь Тамара знала: если что-то заканчивается, значит, обязательно начнется новое. А теперь все чаще понимает: нет, не обязательно…

Ей стало не по себе, и она постаралась отогнать эту мысль. Но мысль была такой отчетливой, такой ясной, что избавиться от нее было невозможно. А главное, Тамара знала, приметой чего она является – возраста, возраста! – и знала, в какой момент эта мысль пришла впервые: когда она почувствовала, как проходит, растворяется внутри ее, делается блеклой, прозрачной ее физическая тяга к мужу…

Тамара поежилась, подняла воротник вязаной кофты, застегнула пуговицу у ворота. Она сидела на берегу, на теплом еще валуне, но поднявшиеся над водой струи холода начали уже охватывать ее.

«Ничего это не значит! – сердито подумала она. – Мало ли что тело чувствует? Это ни о чем еще не свидетельствует. Мы и раньше этого могли бы с Олегом расстаться. И даже если оставить всё то за скобками… Разве я выходила за него замуж потому, что меня к нему физически тянуло? Да я об этом тогда вообще не думала».

Луна взошла над обступающим озеро лесом – огромная, темно-золотая. Побежала по воде сверкающая рябь. Все это выглядело так трепетно и нервно, так мало соотносился этот трогательный вид с Тамариными мыслями!

Но и луна, и озеро, и переливающиеся на воде золотые лунные блики были частью ее мыслей, и частью ее самой, и частью какого-то огромного целого, в которое умещались ее мысли и она сама, и в котором все это, очень маленькое, не теряло своего значения, как почему-то принято полагать, если речь заходит о Вселенной, о Боге или о мироздании.

Она думала о том, как выходила замуж, и огромная луна, сияя перед нею, помогала ее воспоминаниям.

Глава 14

Тамара считала пошлостью утверждение, что брак по расчету оказывается счастливым, если расчет был верным. Но следовало признать: у нее как раз тот случай, когда пошлость совпадает с реальностью.

Правда, расчета в буквальном смысле, как его обычно понимают банальные умы, в Тамарином замужестве не было. Хотя бы потому, что обстоятельства ее детства и юности были совершенно благополучными и необходимости рассчитывать каждый шаг не создавали. Семья была любящая, интеллигентная, обеспеченная, и то, как Тамара сама начала жить свою жизнь, тоже соответствовало критериям благополучия – в настоящем смысле, от слова «благо».

Из-за всего этого она могла бы, правда, вырасти книжной девочкой, каких большинство было на романо-германском отделении, где она училась, и таким образом сделать для себя опасным столкновение с действительностью. Но опасности этой она каким-то чудом избежала. Вернее, дело было не в чуде, а в том, что природная проницательность позволяла ей понимать действительность напрямую, в живом ее виде, а развитый ум исключал пустую восторженность.

Успехом у мальчиков она не пользовалась, но мама еще в школе объяснила ей, почему это так сейчас и как это будет в дальнейшем, и объяснение Тамару устроило.

– Молодые мужчины ничего не хотят откладывать на будущее, даже на ближайшее, – сказала мама. – Даже на завтра. Они хотят распробовать жизнь всю сразу и немедленно. Потому и в девушках их привлекает то, что дает такую возможность.

– Но по чему же они узнают, что дает, а что не дает? – спросила Тамара.

Ей было тринадцать лет, и то, что мама назвала ее девушкой, а одноклассников, которые не приглашали ее в кино, молодыми мужчинами, удивило ее и обрадовало.

– По раскованности, – улыбнулась мама. – И по доступности. Это они сразу в девушках распознают, можешь мне поверить.

В то время Тамаре не пришло в голову сомневаться в мамином опыте. Хотя много позже, вспоминая тот вечер, когда мама утешала ее, рыдающую из-за своей ненужности, она понимала, что женщина, вышедшая замуж в двадцать лет и не проведшая в своей жизни трех дней отдельно от мужа, который ни в каких женщинах, кроме нее, не нуждался, – вообще-то может знать о мужчинах далеко не все.

Но тогда она поверила маме безоговорочно. И лишь уточнила:

– Значит, во мне раскованности нет?

– И доступности тоже, – подтвердила та. – Поэтому на успех у мужчин ты пока рассчитывать не можешь.

Ничего себе! Не очень-то приятно узнать о себе такое.

– И сколько же это будет длиться? – уныло поинтересовалась Тамара.

– Пока они не доберутся до того возраста, когда для них становится главным другое: способность женщины приводить их жизнь к гармонии.

Это утверждение звучало слишком обтекаемо, смысл его был неясен, но все школьные годы оно выручало Тамару. Иначе она наверняка упала бы духом из-за того, что не пользуется у мальчиков никаким успехом. Совершенно никаким! Она не отличалась завышенным самомнением и умела оценивать себя так же беспристрастно, как других, но именно беспристрастие и заставляло ее недоумевать.

Она видела, например, что светлые волосы и светлые глаза в сочетании с правильными чертами лица и хорошей фигурой воспринимаются всеми как нечто безусловно привлекательное. Тогда почему привлекательной не является она, обладающая именно такой внешностью? И почему она, неглупая и жизнерадостная, не является для этих самых молодых мужчин объектом именно мужского интереса? Этого Тамара не понимала.

Как ни крути, а мамино давнее объяснение оказывалось единственным. Вот только когда появится в ее жизни мужчина, которому нужна будет именно она, и появится ли вообще когда-нибудь, – оставалось неясным. Тем более что филфак МГУ, где Тамара училась, не предоставлял широкого выбора достойных мужчин. Да и никакого их выбора не предоставлял вообще-то…

А вот когда она окончила университет и стала работать в журнале «Иностранная литература», личная ее жизнь пошла наконец совсем иначе. В редакцию заходили авторы и переводчики, сплошь люди интересные, многие обращали внимание на светловолосую молодую редакторшу, в глазах которой сверкали голубые огоньки жизни, многие приглашали ее в недоступный для простых смертных ресторан Центрального дома литераторов, а когда в застольной беседе выяснялось, что девушка не только красивая, но и умная, а затем выяснялось, что она из хорошей московской семьи… За первый год работы Тамару трижды звали замуж, а предложения великой любви в рамках свободных отношений она и считать перестала.

Вероятно, мужчин, с которыми она теперь общалась, привлекало в женщинах именно то, что обещала ей когда-то мама. И как только Тамара в этом убедилась, она приобрела наконец уверенность в своих силах, в своем счастливом будущем – и очарование ее оформилось так же, как и фигура.

Замуж она не собиралась. То есть собиралась, конечно, но когда-нибудь потом. Ей хотелось, чтобы жизнь ее была интересной и яркой, и она совсем не была уверена, что путем к этому является замужество. Точнее, она была уверена в обратном. Достаточно было взглянуть на маму, центром жизни которой был папа, чтобы понять, что с замужеством лучше не торопиться.

Наверное, если бы Тамара влюбилась, то и замуж вышла бы; представления на этот счет у нее были патриархальные. Но ничего более сильного, чем кокетливый интерес, она ни к одному из появляющихся в ее жизни ухажеров не испытывала, поэтому и такая причина для брака, как любовь, отсутствовала тоже.

А вообще-то не много она о замужестве думала. Важных размышлений и без того хватало.

После года, проведенного в журнале, Тамара почувствовала тревогу. Она представила свою дальнейшую жизнь, и ей стало не по себе. Что, вот так все это теперь и будет? Каждый день она будет приходить в редакцию, читать рукописи, рецензировать, редактировать, писать замечания для авторов, и так изо дня в день, и завтра, и послезавтра, и через год?.. Не то чтобы это плохо, но неужели это потолок, которого она может достичь, да, собственно, уже и достигла? И ей ведь еще повезло, благодаря родительским связям она попала на хорошее место. Другие и об этом мечтать не могли бы. Но что же дальше? Это оставалось для нее неясным.

Будь Тамара старше и опытнее, она понимала бы, что ее мечты о каких-то головокружительных высотах, а точнее, о просторах для приложения своих сил попросту неосуществимы. Она безотчетно накладывала свои планы на очевидную для нее основу, и основой этой была свобода. А свободу следовало сразу из любых планов исключать. Чтобы потом не разочаровываться.

Как раз через год после начала работы в журнале она это и поняла.

Французский, первый свой университетский язык, Тамара знала безупречно. Не хуже знала и второй, итальянский, а по-английски бегло читала и прилично говорила. Поэтому, получив письмо от Эжена Пуаре, французского писателя, которого недавно опубликовали в «Иностранке», не очень-то удивилась. Почему бы ему не пригласить ее в Париж вместе с переводчиком его повести? Ведь она этот перевод редактировала, она вела переписку с автором, она задавала ему по тексту вопросы, точностью которых он восхищался, и, говоря начистоту, она в большей мере, чем сам переводчик, человек пронырливый, но малоспособный, добилась того, чтобы повесть месье Пуаре выглядела на русском не хуже, чем на его родном языке.

Когда Тамара с красивым французским конвертом в руке вошла в приемную главреда, глаза у нее блестели и вся она была охвачена радостным возбуждением. Главный еще не вернулся с обеда, но секретарша сказала, что он будет с минуты на минуту, и предложила подождать.

– А в чем дело, Тамара Васильевна? – поинтересовался Каблуков.

Он вышел из главредского кабинета. Странно! Впрочем, первому заместителю это можно, наверное.

– Дело в Париже, – машинально ответила Тамара.

Очень уж начальственный у Каблукова был голос. Вообще-то она не хотела обсуждать это с ним. Он вызывал у нее неприязнь, и она даже понимала почему: оттенок высокомерия всегда слышался в его тоне. Не само высокомерие, а вот именно оттенок. Но это было даже неприятнее, чем если бы Каблуков не таясь говорил свысока. Так он давал понять, что его превосходство над простыми смертными настолько очевидно, что его не стоит даже педалировать.

– И что же происходит в Париже? – спросил Каблуков. – Вы пройдите, пройдите.

Он сделал доброжелательный жест, приглашая Тамару в чужой кабинет. Она вошла. Не могла же сказать, что это не его ума дело!

– Присаживайтесь, – сказал Каблуков, закрывая дверь в приемную. – Вижу, письмо из Франции получили?

– Да, – кивнула Тамара.

– В гости приглашают?

– Не в гости, а в командировку. Вместе с Кесаревым.

Она наконец поняла, что такое этот Каблуков. Странно, что давно уже не догадалась и что никто не подсказал.

Тамарины родители не были диссидентами, и богемной их жизнь назвать было невозможно: папа был полностью погружен в работу и терпеть не мог пустой траты времени, даже дружеских посиделок старался избегать. Но о том, что в любой организации под видом обычных сотрудников работают гэбэшники, Тамара, конечно, знала. И Солженицына прочитала еще в школе, и Шаламова, и никакого расположения к товарищам в штатском после этого не испытывала. Но и страха не испытывала тоже: все-таки времена теперь не те, когда могли посадить случайного человека, назначив его японским шпионом, теперь для этого надо хотя бы «Хронику текущих событий» распространять. А она – ну что она? Обычный редактор в обычном журнале, трепетать перед гэбистом ей не из-за чего.

– Тамарочка! – Каблуков широко улыбнулся. – Ну какая вам может быть командировка?

Он смотрел на нее так снисходительно, как смотрел бы на трехлетнего ребенка, который вздумал поучаствовать в соревнованиях по прыжкам с трамплина.

– Обыкновенная, – пожала плечами Тамара. – Эжен Пуаре написал новую повесть. Хочет, чтобы она была переведена наилучшим образом. Для этого ему необходимо побеседовать с теми, кто будет этим заниматься. А я…

– А вы редактировали перевод его предыдущей повести, – перебил Каблуков. – Это мне известно. Собственно, я вашу кандидатуру и утвердил.

– В каком смысле утвердили? – не поняла она.

– В прямом, – усмехнулся Каблуков. – А вы думали, к вам эта повесть просто так попала, из самотека? Она и в журнал-то не просто так попала, а уж тем более к вам. Ваша кандидатура показалась мне достойной, и я утвердил вас в качестве редактора перевода.

Сообщение не слишком приятное, но не ошеломляющее.

– В таком случае, – сказала Тамара, – логично, чтобы и вторую повесть Пуаре редактировала тоже я.

– Логично. – Взгляд, который бросил на нее Каблуков, показался ей цепким, изучающим и несколько удивленным. Но она не успела в этом разобраться, потому что он сразу же улыбнулся все той же широкой снисходительной улыбкой и сказал: – Считайте, мое согласие на это у вас в кармане.

– А командировку тоже вы подпишете? – спросила Тамара.

– А командировку не подпишет никто, – не снимая с лица улыбку, ответил Каблуков.

– Почему?

– Потому что вам еще рано выезжать в капстрану. – Улыбка наконец исчезла. – И вот что я вам скажу, Тамара. Девушка вы, конечно, с характером. И с умом, и с образованием, уж молчу о внешности, она вне всяких похвал. Но амбиции вам стоит поумерить. Это просто в порядке дружеского совета. Чтобы зря вам потом не расстраиваться. Ну-ну, – проговорил он, заметив, видимо, как изменилось ее лицо. – Переживать не надо. Если правильно себя поведете, посмотрите и Париж, и Венецию с Флоренцией. У вас ведь второй язык итальянский, правильно? Потихоньку, помаленьку, со временем… – И, заметив, что она хочет что-то сказать, добавил уже совсем другим, жестким тоном: – Папа-художник и мама-врач – не то родство, с которым можно на многое рассчитывать. А кроме них, за вами никого нет. Так что редактируйте французов и радуйтесь…

«…что мы вам это позволяем», – читалось в его бесцветных глазах.

Что она могла на это сказать? Разве что проститься с невозмутимым видом.

Глава 15

До конца рабочего дня – к счастью, короткого перед майскими праздниками – Тамара не могла прийти в себя. Она действительно была «с характером», и Каблуков не потряс ее своим резким тоном. Но смысл того, что он сказал!.. Ей казалось, на ее будущее плеснули черной краской.

Она пыталась ухватиться за хвостики слов, произнесенных Каблуковым, найти в них хоть что-то обнадеживающее, но это ей не удавалось.

Что должно было ее обнадеживать? Что когда-нибудь ее выпустят взглянуть на Париж, и то в том случае, если она «правильно себя поведет»? Что это значит, интересно? Что она должна будет сделаться стукачкой? Или отдаться Каблукову на столе в кабинете главреда? Или просто научиться мелко льстить начальству и ходить по головам коллег? Все это казалось ей действиями одного порядка, и ни одно из этих действий не то что не привлекало ее – они вызывали у нее отвращение все вместе и каждое по отдельности. И ни одно из них не вело ни к чему более захватывающему, чем взгляд на Францию одним глазком много лет спустя… Да ведь не во Франции дело! Увидит она ее когда-нибудь, наверное. Но разве отмеренного кем-то удовольствия ей нужно от своей единственной жизни?

– Тамаркинс, ты что сегодня как в воду опущенная? – спросила Маргарита Константиновна, редактор английской литературы. – Кавалер опаздывает?

Марго имела в виду очередного Тамариного поклонника, Витю Ольшевского. Он называл себя поэтом, но лучше переводил стихи с китайского, чем писал сам, а еще лучше выглядел – высокий, статный, с яркими черными глазами. Витя в самом деле должен был зайти за Тамарой к концу рабочего дня, но она про него сегодня ни разу и не вспомнила.

– Не переживай, идет уже, – сообщила Марго; она сидела за столом у окна.

Витя явился с трогательным букетиком ландышей и пригласил Тамару в ЦДЛ. Его в свою очередь пригласил туда инязовский преподаватель, праздновавший выход своей книги – он переводил прозу династии Цинь. Династия Цинь, ЦДЛ, Витя – все это интересовало сейчас Тамару примерно одинаково, то есть не интересовало совсем. Но она никогда не позволяла унынию овладевать собою и не собиралась позволять этого впредь. Да и домой идти не хотелось: мама была проницательнее, чем Марго, и сразу поняла бы, что у дочки что-то случилось.

Витина фамилия была в списке приглашенных, напротив нее значилась цифра «два», и он гордился тем, что может не только сам пройти в сокровенный Дубовый зал, но и провести туда девушку. Возможно, его разочаровало, что Тамара не испытывает по этому поводу видимого восторга, но он был воспитанный молодой человек и никак не дал ей этого понять.

Дубовый зал ресторана ЦДЛ, конечно, должен был вызывать восторг и восхищение. Темные панели с резьбой на стенах и лестнице, ведущей на второй этаж, окна в два света, массивные столы, накрытые ослепительно-белыми скатертями… Вообще-то Тамаре Дубовый зал нравился: очень уж он отличался от любого зала, в котором она могла бы оказаться не на концерте или спектакле, а просто за ужином. Даже сегодня, стоило ей войти сюда, настроение у нее стало получше.

Но ровно до той минуты, когда они с Витей подошли к накрытому на пятнадцать персон банкетному столу. Большинство гостей были уже на местах, и – здравствуйте! – одним из них оказался Каблуков. Тамара едва удержалась от того, чтобы развернуться и уйти; но удержалась, конечно. Она кивнула Каблукову. Он усмехнулся. Оскорбительная снисходительность – к ее настроению, к ее спутнику, ко всему, что она являла собою, – явственно читалась в этой усмешке. И ничего с этим не сделаешь, ничего и никогда! Никакого значения не имеет ни ум ее, ни знания, ни способности – все равно он всегда будет относиться к ней как к мелкой сошке, все равно всегда будет чувствовать свое над ней превосходство, и все это лишь потому, что за ним стоит организация настолько же могущественная, насколько и отвратительная, а за ней – только хрупкая красота папиной керамики… Несправедливость жизни впервые предстала перед Тамарой во всей своей неотвратимости.

Как назло, места для нее и Вити оставались только напротив Каблукова. Весь вечер придется на него любоваться! Да что весь вечер – всю жизнь. Не на него, так на другого такого же. И точно так же следующий Каблуков будет считать себя вправе отмерять для ее жизни пределы…

Тамару охватила такая досада, что она едва находила в себе силы поддерживать разговор с соседями по столу. Кроме Каблукова, никого из приглашенных она не знала. Витя, кажется, тоже. Тамара назвала им свое имя лишь машинально и ничьих имен не запомнила.

Во внешности тех, кто сидел за столом рядом с ней и напротив нее – рыхлой дамы с огромными коваными кольцами на каждом пальце, мужчины лет тридцати с рубленым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами, мужа и жены, похожих друг на друга своей невыразительностью, – не было никого, с кем ей хотелось бы сейчас разговаривать. Да и ни с кем вообще ей не хотелось разговаривать! В сердитом возбуждении, которым она была охвачена, ей даже есть не хотелось.

Витю, вероятно, это расстроило. Сначала он подкладывал Тамаре на тарелку то селедочку с луком, то яйца с икрой, а потом перестал к ней прилаживаться и банальнейшим образом напился. Она и не заметила, как это произошло. Только что Витя горячо спорил о масонах – их ложа находилась когда-то здесь, в особняке на Поварской улице, и заседания происходили как раз в Дубовом зале, потому и зашел разговор об их мнимом или настоящем всемирном могуществе, – потом стал вставлять реплики все реже, а потом Тамара взглянула на него и увидела, что голова его никнет, как у сонного цыпленка, губы распускаются и с них только что слюна не капает.

Она чуть не заплакала – от стыда, от досады, от растерянности. Ну вот что ей теперь делать? Тормошить Витю, чтобы не упал головой в салат? Или делать вид, будто ее это не касается? Или подняться из-за стола и уйти? Дурацкое положение! А тут еще чертов Каблуков, который негромко и уважительно, как с равным, разговаривает со своим соседом, с тем, у которого рубленые черты лица, – ухмыляется каждый раз, когда взгляд его падает на расстроенную Тамару и на ее клюющего носом спутника.

От досады она теребила ожерелье, подаренное папой к восемнадцатилетию. Оно было необыкновенное: бусины размером с вишни были покрыты разноцветными блестящими глазурями, и каждая была расписана особым тонким узором. Тамара крутила, крутила эти бусины – и конечно!.. Нитка в конце концов разорвалась, они соскользнули с нее и со звонким звуком посыпались под стол.

Если до сих пор Тамара еще могла сдерживать слезы, то теперь ей это уже не удалось – они так и брызнули из глаз.

– Минуту, – сказал Каблукову его собеседник.

Это она успела услышать, прежде чем оказалась под столом. Как будет оттуда выбираться, Тамара не думала. Она вообще ни о чем уже не думала, только о том, чтобы исчезнуть с глаз отвратительного Каблукова.

Несколько бусин приткнулись у Витиных туфель, еще две – у ножки стола. Она в эту ножку весь вечер коленом упиралась, очень неудобно…

– И вот еще три.

Тамара подняла голову. Рядом с ней под столом – на корточках, но вытянув одну ногу в сторону, – сидел каблуковский собеседник. На его ладони лежали бусины, он протягивал их Тамаре.

По ее мнению, положение у них обоих было самое что ни на есть дурацкое. А по его, кажется, совсем нет: хоть под столом было и не очень-то светло, но Тамара видела, что выражение лица у него совершенно невозмутимое.

– Спасибо… – пробормотала она.

– Позволите, я вас провожу? – поинтересовался он.

Куда, интересно, он ее провожать собирается?

«Ну а куда я вообще собираюсь? – тут же подумала она. – Куда подальше, вот куда! Не за столом же после всего этого сидеть».

– Пожалуйста, – ответила Тамара.

Туфли возле ее руки зашевелились – Витя чуть не отдавил ей мизинец. Когда она выбралась из-под стола, то увидела, что он безмятежно спит, уронив голову на грудь.

Щеки у Тамары пылали от стыда. Она окинула быстрым взглядом платье – не задралось ли? – и, бормоча что-то невнятное, встала, в довершение всего опрокинув стул.

Наблюдающий за всем этим Каблуков проговорил своим невыносимым снисходительным тоном:

– Тамарочка, может быть, вас…

Она не успела понять, чего он хочет.

– Не надо, – оборвал его другой голос.

И Каблуков замолчал сразу же, будто в рот ему вставили кляп.

Да пусть говорит, пусть молчит – что угодно! Тамара вылетела из зала не оглядываясь, пулей, но не к тому выходу, который вел на улицу, а в противоположную сторону, то есть в буфет; перепутала направление, и неудивительно.

Буфет примыкал к Дубовому залу, он назывался Пестрым, обычно именно сюда ее приглашали ухажеры-литераторы. Место было для избранных – все стены в рисунках и в автографах классиков советской литературы, и сами они сидят рядом за столиками. И хоть обычно сидели они пьяными, Тамара в те несколько раз, когда оказывалась здесь, смотрела на них с почтением.

Но сейчас ей было не до классиков. Она лишь мельком подумала, что кто-нибудь из них мог присутствовать в Дубовом зале в тот момент, когда она вылезала из-под стола рядом со спящим Витей. Ах, да не все ли равно! Позор ее не станет больше от того, что его видели лишние три или четыре человека… Куда уж больше!

Наверное, и Татьяна Ларина, убегая от Евгения Онегина и ломая кусты сирени, не летела по цветникам усадебного парка с такой скоростью, с какой Тамара промчалась через тонущий в сигаретном дыму Пестрый буфет, выбежала в широкий коридор, из него в фойе, чуть не упала со ступенек, ведущих к гардеробу, толкнула массивную дверь, за стеклом которой маячили уличные фонари, дверь оказалась наглухо закрыта…

– Выход там, – услышала она.

И обернулась. У нее за спиной стоял тот самый человек, с которым она только что ползала под столом, собирая бусины.

– Вот там, – повторил он, указывая на другую дверь, чуть в отдалении от первой.

– Спасибо… – пробормотала Тамара.

Возле открытой двери сидела старуха такого вида, какого не имел и мифологический пес Цербер. Старуха отчитывала какую-то перепуганную парочку, пытавшуюся войти:

– Что значит, нет с собой? Вот предъявите удостоверение, тогда и пущу! Вы, молодой человек, пока еще не Роберт Рождественский, я вас в лицо знать не обязана!

Несмотря на глубокое удовольствие, с которым церберша все это высказывала, она успела окинуть выходящую Тамару таким подозрительным и презрительным взглядом, как будто сквозь стены наблюдала все, происходившее только что в Дубовом зале.

Глава 16

Оказавшись наконец на улице, Тамара почувствовала, что прямо сейчас, сию минуту, рухнет на асфальт. Колени у нее подгибались, сердце выпрыгивало из горла. Никогда больше!.. Ноги ее больше не будет в ЦДЛ после такого позора!..

«А если придется? – подумала она. – Ведь по работе придется же когда-нибудь…»

Стоило ей это представить, как из жара ее бросило в холод. Что там когда-нибудь и в ЦДЛ! Можно не сомневаться, что прямо завтра и прямо в редакции все будут обсуждать ее сегодняшнюю эскападу. И хихикать у нее за спиной…

Она прижала ладони к щекам. Щеки пылали, а саму ее била дрожь.

«И ресницы размазались, наверное», – подумала Тамара.

Ресницы она стала подкрашивать еще в университете, несмотря на мамины уверения, что молодость – сама по себе красота. Ага, красота! Особенно когда ресницы белесые и их вообще не видно.

Она хотела достать из сумки зеркальце и взглянуть, что собой представляет сейчас ее лицо. И тут только сообразила, что сжимает в кулаках собранные под столом бусины, а на плече у нее ничего не висит…

Сумка была совсем не для вечернего выхода. Тамара ведь не знала, что Витя пригласит ее в ресторан, поэтому взяла утром ту, с которой всегда ходила на работу, – удобную, вместительную, рукописи можно носить. Но в ресторане она смотрелась нелепо, поэтому Тамара повесила ее на спинку своего стула так, чтобы она не бросалась в глаза. Вот и не бросилась.

«Придется возвращаться, – уныло подумала она. – Или, может, заберет кто-нибудь и завтра вернет?»

Кто-нибудь!.. Не Витя же пьяненький. Кроме Каблукова, некому…

Тамара беспомощно оглянулась на дверь ЦДЛ. Еще попробуй войди туда снова!

– Вы забыли, – сказал мужчина, который помогал ей собирать бусины.

Он стоял прямо перед Тамарой и протягивал ей сумку. Как она обрадовалась! Не придется, унижаясь, объяснять церберше, что зайдет только на минуточку, потом объяснять то же самое еще какому-нибудь церберу помельче у входа в Дубовый зал, потом забирать злосчастную сумку под насмешливым взглядом Каблукова…

– Спасибо вам огромное! – воскликнула Тамара.

– Не за что, – ответил он.

Расхожее вежливое выражение приобрело в его устах буквальный смысл. Не приходилось сомневаться: он в самом деле считает, что его действия не стоят благодарности.

Тамара бросила бусины в сумку. Доставать оттуда зеркальце и смотреться в него при постороннем совсем не хотелось. Но он стоял рядом, не уходил.

– До свидания, – сказала она. – Еще раз большое вам спасибо.

– Вам не холодно? – неожиданно спросил он.

Тамара хотела ответить: «Вовсе нет», – и вдруг поняла, что это неправда. Ее нервная дрожь как-то сама собою исчезла, и теперь ей вот именно холодно, просто холодно, как и должно быть в легком платье последним апрельским вечером.

Она подумала, что описывать свои ощущения незнакомому человеку все-таки не стоит… И тут же ответила:

– Вообще-то холодно. Я только сейчас поняла.

– Тогда возьмите мой пиджак.

Это романтическое предложение он сделал так буднично, что оно и романтическим совсем не показалось. Если бы Тамара, например, увидела, что старушке трудно обойти лужу, то предложила бы помощь таким же тоном.

Она мгновение поколебалась, но все-таки ответила:

– Спасибо, с удовольствием. – И спросила: – Вы к метро идете? Я с вами пройду до Садового кольца, а там на троллейбус сяду и пиджак вам верну.

До троллейбусной остановки идти от Дома литераторов минут пять, так что не слишком она его обременит.

– Меня зовут Олег, – сказал ее провожатый.

– А меня Тамара, – спохватилась она.

– Я слышал, – кивнул он. – Приятно познакомиться.

И опять – вместо расхожей вежливости в его словах высветилось только прямое их значение. Ему в самом деле было приятно познакомиться с ней, и он об этом сказал.

Это странное явление – возвращение словам их прямого смысла – несколько смущало ее.

«Но почему же?» – с недоумением подумала Тамара.

И вдруг поняла: потому что и от нее в таком случае требуется быть искренней. А она совсем не хочет этого с посторонним человеком. То есть никогда раньше не хотела… А сейчас понимает, что разговаривать с этим Олегом ей так легко, как будто… Как будто она разговаривает мысленно сама с собой.

Это удивило ее невероятно! И даже не потому, что врожденная сдержанность ни к чему такому ее не приучила, а потому что Олег точно не был тем человеком, по отношению к которому она могла бы ожидать от себя такой легкости. Он был сделан совсем из другого теста, чем она, этого невозможно было сразу же не заметить, и она это, конечно, заметила.

Пока шли по улице Герцена к Садовому кольцу, Тамара искоса поглядывала на него и невольно оценивала его внешность. И понимала, что с первого взгляда, даже беглого, даже сквозь призму своего отвратительного настроения оценила ее исчерпывающе. Лицо в самом деле будто топором вырублено, и глаза маленькие, и посажены тесно и глубоко… Больше сказать о его чертах нечего. Ну, еще – что у него широкие плечи, поэтому его пиджак на ней висит.

– Вы с Каблуковым вместе работаете? – спросил Олег.

– Да, – кивнула Тамара.

– И отношения у вас натянутые.

– Почему вы так решили? – пожала плечами она.

Выходит, он понял это по ее виду. Это было ей неприятно.

Но оказалось, что она ошибается, вид ее совсем ни при чем.

– Да потому что человек он дерьмовый, – объяснил Олег. – Какие же еще у вас с ним могут быть отношения?

– Вы с ним знакомы? – спросила Тамара; он кивнул. – Но меня-то вы совсем не знаете, – сказала она. – Может, я тоже… Мы с ним два сапога пара, может!

– Не может, – усмехнулся он.

– Откуда вы знаете?

– Жизненный опыт подсказывает.

– А какой у вас жизненный опыт? – с интересом спросила она.

Ей в самом деле стало это интересно. Очень уж он был не похож ни на одного из мужчин, которых ей приходилось видеть. Как-то… принципиально не похож.

– С Каблуковым опыт у меня военный, – ответил Олег. – В одной части служили, он замполитом был. А в гарнизоне все на виду, и загадки никто из себя не представляет. Тем более Каблуков.

Они дошли до Вспольного переулка и в ожидании троллейбуса остановились возле дома, принадлежавшего когда-то Берии.

«Как странно все затихает, – подумала Тамара. – Когда-то этот дом за три версты обходили, женщинам даже рядом страшно было оказаться. А сейчас я стою себе здесь и стою, и мне легко и любопытно».

Мысль эта промелькнула в ее голове быстро и неясно, как всякая мысль, которую не проговариваешь вслух. Но ощущение легкости оставалось у нее внутри ясным и даже возрастало.

– Так вы военный? – спросила она.

– Уже нет. Давно в отставку вышел.

– Почему?

На вид ему было лет тридцать пять, не больше, поэтому она и удивилась.

– По ранению, – ответил он. – Повезло.

– Повезло?..

Она даже оторопела.

– Конечно. В первый же месяц в Афгане ранило. Могло быть хуже. Или плен, или убили бы. Или сам бы убивал, тоже удовольствие ниже среднего. – Он искоса посмотрел на Тамару и спросил: – Странно слышать?

– Вообще-то да, – кивнула она. – То есть я и сама так думаю – про то, чтобы убивать… Но мне казалось, военные иначе рассуждают.

– Да, не по себе профессию выбрал, – сказал Олег. – Повезло, что вышел без греха. Легко отделался, в общем. Вы не устали? – спросил он. – Можем одну остановку пешком пройти. Не волнуйтесь, я вас до дому провожу потом.

– Давайте пройдемся, – согласилась Тамара. – Вечер теплый. Возьмите пиджак, я согрелась уже. А до дому меня провожать не обязательно.

Он взял протянутый ею пиджак и сказал:

– Но желательно.

Ходить вечерами одна Тамара не боялась. Она жила на Краснопрудной улице, недалеко от трех вокзалов, то есть место было не самое спокойное. Но ее подъезд выходил на ярко освещенное Садовое кольцо, так что даже через двор идти было не надо. Что ж, если он хочет ее проводить, то пусть. Ей с ним не то чтобы интересно, это слово как-то не подходит, но… Легко, да, именно легко.

Они пошли дальше – мимо чеховского красного дома-комода, мимо кафе-подвальчика, где варили хороший кофе – может, зайти? но не самой же предлагать, – мимо магазина «Ткани», в котором мама купила для Тамары японский шелк на платье к школьному выпускному…

– А куда эти ступеньки ведут? – оглянувшись, спросил Олег. – Там кофе случайно не делают?

– Вы догадливы! – засмеялась Тамара. – Там кофе на песке варят, по-восточному.

– Зайдем?

Тамара кивнула, и они спустились вниз в кафе. Очередь была, как всегда, большая, потому что других кафе поблизости не было, но варивший кофе веселый грузин орудовал джезвами виртуозно, и ожидать пришлось не очень долго. И даже приятно было стоять в полумраке, в негромком гуле, вдыхая густой кофейный, легкий коричный, сладкий ванильный запах. Тамара взяла еще пирожное-штафетку, здесь они всегда были свежие.

– Вам, наверное, нравится ваша работа, – сказал Олег, когда наконец пристроились со своими чашечками в углу у высокого стола, за которым кофе надо было пить стоя.

– Да, – согласилась Тамара. И спросила с интересом: – А как вы догадались? Вы же не знаете, какая у меня работа.

– Какая работа, не знаю, но не похоже, чтобы вы стали заниматься тем, что вам неинтересно.

Все-таки правильно она поняла, что он догадливый. И догадывается о главном – хоть про то, где кофе варят, хоть про ее характер.

– Я редактором работаю, – сказала Тамара. – И работа у меня действительно интересная. Но знаете… – Она поколебалась – надо ли? – но все же призналась: – Последнее время мне стало казаться, что я в ней больше ничего не добьюсь.

– А для вас это важно?

– А для вас разве нет?

– Ну, для мужчин это по-другому. Хотя – ваша правда. Женщина или мужчина, неважно. От характера зависит.

– Нет, все-таки не совсем правильно я объяснила, – сказала Тамара. – Не в том дело, что не добьюсь. Просто на моей работе у меня и завтра все будет так, как сегодня, и послезавтра, понимаете? И не так будет, как мне бы хотелось, как я бы могла, а так, как за меня решат.

– Свободу любите? – усмехнулся он.

– Не знаю. – Она удивленно взглянула на него. – Я об этом как-то не думала.

– Вы не думали, а так оно и есть.

Тамара хотела сказать, что он ошибается, но не сказала, потому что поняла, что он прав. Она никогда не задумывалась о том, любит ли свободу, но – да, ей плохо жить в несвободе, просто физически плохо. Это стало для нее очевидным сегодня, когда Каблуков прямо дал ей понять, что ее жизнь, ее единственная жизнь зависит совсем не от ее стремлений, умений, мечтаний…

– Но все ведь так живут, и ничего.

Тамара не заметила, как произнесла это вслух. Ей казалось, что она просто размышляет.

Олег пожал плечами и сказал:

– Не очень-то нуждаются, значит. А вам-то на всех зачем оглядываться?

«Интересно, кем он работает?» – подумала Тамара.

И спросила:

– А вам разве ни на кого оглядываться не приходится?

– Приходится. Но я людьми руковожу, мне без этого нельзя. А вам можно. Если действительно захотеть.

Звучало то ли неопределенно, то ли даже загадочно. Что значит – захотеть? И чего именно захотеть? Свобода все-таки абстрактное понятие… Во всяком случае, до сих пор для Тамары это было так. И теперь ей необходимо было обдумать, что она означает, свобода, применительно к ее жизни.

Тамара посмотрела на Олега с уважением, ведь это он подтолкнул ее к таким размышлениям. А на первый взгляд вовсе не казался умным…

«Он трезвомыслящий, вот какой!» – подумала она.

Это было мамино слово. Только теперь Тамара поняла, что оно означает. И даже не поняла, а увидела собственными глазами.

Они допили кофе и вышли на улицу. Было уже совсем темно, зажглись фонари на Садовом кольце. Олег опять дал Тамаре свой пиджак. Она обрадовалась, потому что теперь уж точно стало холодно. И потому что от его пиджака пахло каким-то неизвестным одеколоном, и запах этот был ей приятен.

Дошли до Большой Садовой, и она сказала:

– А вон в том доме нехорошая квартира, знаете?

– Нехорошая? – переспросил Олег. – Почему?

– Ну так ведь это же в ней Воланд жил со свитой!

– Да?..

Тамара поняла, что романа Булгакова он не читал, и она поставила его в неудобное положение. Так вышло потому, что ей уже давно, с самой школы, не приходилось разговаривать с людьми, которые не читали бы «Мастера и Маргариту». Все брали друг у друга хоть на одну ночь переплетенный журнал «Москва», в котором этот роман каким-то чудом был напечатан, а у многих, как у ее родителей, был и свой собственный пухлый том, склеенный из листов с ксерокопиями журнальных страниц.

– Есть такой роман Михаила Булгакова, называется «Мастер и Маргарита», – поспешно сказала она. – Там рассказывается, как в Москве появился дьявол. Его звали Воланд. Ну, там не только про это. Еще про Понтия Пилата…

Но от этих ее торопливых слов неловкость не прошла. Содержание «Мастера и Маргариты» в двух словах не передашь, смысл тоже, а главное… Главное заключается в том, что не только кто такой Воланд, но и кто такой Понтий Пилат, и кто такой Булгаков, Олегу, наверное, неизвестно, и многое ему неизвестно, и, скорее всего, многое неважно из того, что важно ей.

Что ж, нельзя сказать, что ее это так уж сильно печалит. Она не то что не влюбилась в него с первого взгляда, но не уверена даже, что он ей понравился. Да, чувствует себя с ним непринужденно, но и с другими людьми ведь не испытывает особенных трудностей в разговоре.

– Скучно вам со мной, – сказал Олег.

– Нет, что вы! – вполне искренне возразила она. – Почему мне должно быть с вами скучно?

– А почему нет? – Он пожал плечами. – Мне тех книг, что вы читали, не прочитать уже. И времени нет, и напора не хватит. Придется уж одним личным опытом обходиться.

Он улыбнулся – кажется, впервые за весь вечер. Улыбка была какая-то виноватая.

– А у меня никакого личного опыта нет, – сказала Тамара. – Так что мы с вами друг друга уравновешиваем. В этом смысле, – уточнила она.

– Да.

Он смотрел прямо ей в глаза, и внимательно смотрел, но что означает его внимание, понять было невозможно. Ну, она ему нравится, наверное. Иначе он вряд ли стал бы ползать с ней под столом, собирая бусины, а если стал бы ползать, то не стал бы догонять ее с сумкой, а если стал бы догонять, то не пригласил бы в кафе и не провожал бы…

– Вы не думайте, будто это неважно, что вы многое видели в жизни, – сказала Тамара. – Это очень важно.

– Я и не думаю.

Он снова улыбнулся, но теперь обычной улыбкой, а не той виноватой, которая ее смутила. Легкость вернулась в их разговор; Тамару это обрадовало.

– А вы мне что-нибудь расскажите, – попросила она.

– Про что рассказать? – не понял он.

– Про то, что вы видели. В Афганистане, например. Это же очень древняя страна. Когда-то считалось, что это центр мира, и туда поэтому стремился Александр Македонский.

Олег пожал плечами.

– Насчет Македонского не знаю, а я туда совсем не стремился. Меня после училища в Костромскую область направили, в поселке Нея был гарнизон, на реке тоже Нее. Красивые места, хоть и глушь, конечно, страшная. Деревни кругом – Медведица да Медведино. Еще, правда, Рай и Ерусалим были. На реке Молевнице.

– Красивые какие названия, – заметила Тамара.

– Смешных больше. Речка одна Киш-Киш называлась. Ну и вдруг оттуда – в Таджикистан. И понятно, куда дальше. А что сделаешь? Сидели, ждали, вино арбузное пили.

– Разве бывает арбузное вино? – удивилась Тамара.

– В Средней Азии сами делают. А вот это, кстати, вам интересно будет, – улыбнулся он. – Из арбуза прямо на бахче вырезают треугольник, пачку дрожжей в дырку кладут и вырезанной коркой опять закрывают. Сверху глиной замазывают. Дня три-четыре бродит. Мимо бахчи идешь, а на ней арбузы как живые качаются. Я однажды в казарме так сделал. Положил арбуз под кровать, а ночью просыпаюсь – кто-то по комнате ходит. Оказалось, это арбуз из угла в угол катается.

– Ничего себе! – засмеялась Тамара. – Как в фантастическом фильме!

– Ну да, – кивнул он. – Через четыре дня чистое вино внутри, семечки выбрасывай и пей. Сладкое, и вкус арбузный. Здесь такое пытался делать – ничего не выходит, плесень только. Азиатские арбузы нужны. Ну вот, посидели мы так месяца три – и вперед, через границу.

– Вас тяжело ранило? – с осторожностью поинтересовалась Тамара.

– Иначе не комиссовали бы. Ногу ампутировать пришлось.

– Как?! – Она даже шаг в сторону сделала и невольно окинула его взглядом. – Как же вы ходите?.. То есть… Извините…

– Так ведь давно было, – объяснил он. – Молодой был, спортивный, ампутация ниже колена. Вообще не должно быть заметно, что протез.

– Да, конечно… – смущенно пробормотала Тамара.

Это действительно не было заметно, и даже не в том смысле, что он не прихрамывал, а в том, что не относился к своему увечью как к чему-то из ряда вон выходящему.

Как это может быть, Тамара не понимала. Ей страшно было это представлять, и она уже не могла избавиться от мысли, что ему трудно идти, и прогулка перестала казаться ей приятной.

– А вон троллейбус, – робко заметила она. – Может быть, поедем?

Олег бросил на нее быстрый взгляд.

– Да не волнуйтесь вы за меня, – поморщился он. – Ну, можем поехать, если устали.

– Я… Да, устала, – кивнула Тамара.

– Тогда давайте в машину.

– В какую машину? – не поняла она.

– В мою. За нами едет.

Оглянувшись, Тамара увидела черную «Волгу», которая сейчас, правда, не ехала, а стояла, чуть отстав от них, у обочины.

– Это ваша? – удивленно спросила она.

Ей казалось, такие машины не могут принадлежать человеку, только учреждению. У двоих друзей отца, заслуженных художников РСФСР, были «Волги», но белая и серая.

– Заводская, – ответил Олег. – Мне по должности положено.

По должности черная «Волга» могла быть положена директору завода. Он похож, конечно. Недаром ей сразу показалось, что он из совсем другого теста. И из другого, взрослого, солидного, отдельного от ее жизни мира…

– Тогда давайте правда поедем, – сказала Тамара. – Спасибо, что проводили. И что бусы собрать помогли, – улыбнулась она.

Ей не хотелось расставаться с ним в скомканном и мрачноватом тоне. В нем нет ничего отталкивающего, к тому же он действительно ей помог. Не только бусины собрать, но и восстановить душевное равновесие.

В машине сидели молча. Может, Олег не хотел разговаривать при водителе, может, рассказал уже все, что мог – про арбузное вино было особенно интересно, – а может, просто доехали до Краснопрудной слишком быстро.

Он вышел из «Волги» и дождался, пока Тамара войдет в подъезд. Поднимаясь к себе на третий этаж, она посмотрела в окно лестничной площадки и увидела, как он идет обратно к машине. Немного прихрамывает, конечно. Просто она не обратила внимания, потому что не знала… Какой странный получился у нее сегодня вечер!

Глава 17

Назавтра, когда Тамара пришла на работу, Марго сообщила, что Каблуков просил срочно зайти к нему.

– Письмо у вас с собой, Тамара Васильевна? – встретил он ее на пороге своего кабинета.

– Какое письмо? – не поняла она.

– С приглашением от Пуаре. Возьмите его и езжайте в Инкомиссию. Я им уже позвонил. Знаете, где Инкомиссия?

– Нет… – растерянно проговорила Тамара.

Что такое с ним произошло? Почему он переменился со вчерашнего дня так разительно? Она не понимала.

– В Союзе писателей, на улице Воровского. В левом флигеле. Отдадите письмо Светлане Бережной, она вас будет оформлять.

– Что оформлять? – переспросила Тамара.

Вопрос был глупый, но раздражения, как того можно было ожидать, у Каблукова не вызвал.

– Не что, а кого, – терпеливо объяснил он. – Вас в поездку будет оформлять. Во Францию.

Нет, ей не показалось – он смотрел на нее совсем иначе, чем вчера. Ни обидной снисходительности, ни насмешки. Внимательным был его взгляд. Изучающим. И – с оттенком почтительности… В этом последнем Тамара, правда, не была уверена. С чего бы ему испытывать перед ней почтительность? Но что со вчерашнего дня он переменился до неузнаваемости, она понимала безусловно. Объяснить невозможно, однако факт очевиден.

– Поняли, куда идти? – спросил Каблуков.

– Да, – ответила Тамара.

– Ну и хорошо, – кивнул он. И, выдержав краткую паузу, добавил: – А вы не такая, какой кажетесь на первый взгляд.

– В каком смысле – не такая? – не поняла она.

– Не пустышка. Вызываете интерес. – И поторопил: – Идите, Тамарочка. Они там в Инкомиссии до ночи на работе не сидят.

«Он видел, как Олег вчера собирал мои бусины, – подумала Тамара. – И поэтому сегодня говорит со мной… вот так».

Причина перемены сделалась ей понятна, но осталась необъяснима. Что с того, что Олег пошел ее провожать? Чего это добавило ей в глазах Каблукова? Но чего-то ведь добавило несомненно… Как странно!

Через три дня Олег встретил ее после работы и пригласил в кино. Это показалось ей трогательным – не в ресторан, а именно в кино, на новый французский фильм, и билеты купил заранее. После кино, впрочем, пригласил и в ресторан тоже. И там, в «Пекине», предложил поехать в выходные на Селигер, где у его завода имелась турбаза.

Купаться было еще рано, но озеро, на берегу которого стояли финские домики, было так красиво, что и просто смотреть на него, гулять по его берегам было приятно.

Вечером Тамара открыла в отведенном ей домике окно и уснула под шелест озерных волн.

В домике этом она была одна – Олег ночевал в другом, и ей это понравилось.

У нее не кружилась голова, когда она видела его, и волнение ее при этом не охватывало, но встречи с ним приносили радость. Необъяснимую – она ведь не была в него влюблена, – но для нее очевидную.

Разговаривать им было вроде и не о чем – Тамара правильно поняла еще в вечер их знакомства, что Олег не читал тех книг, которые так много значили в ее жизни, не видел спектаклей и картин… Но при этом ни разу не получилось так, чтобы тему для разговора им пришлось подбирать специально. И на «ты» перешли без затруднений, несмотря на разницу в возрасте и вообще во всем.

На Селигере шли через просторный луг, на котором росли дубы, далеко отстоящие друг от друга, и Тамара сказала:

– На всех дубах уже листья распустились, а на этом – видишь? – ни одного листочка. Интересно, он совсем засох или будет как в «Войне и мире» – потом откуда ни возьмись листья появятся?

– Появятся, – мельком и без особенного интереса взглянув на большое корявое дерево, сказал Олег. – Это ленивый дуб.

– Как дуб может быть ленивым! – засмеялась Тамара.

– Каждый десятый примерно – ленивый, – объяснил он. – Причина мне неизвестна, но они на несколько недель позже других распускаются. Появятся листья, никуда не денутся.

В этом объяснении содержалось какое-то зерно неожиданности, необычности, и потому оно будило воображение. Ленивые дубы!.. Чего только не бывает в жизни.

Что бывает в жизни, Олег знал лучше Тамары раз в сто. Сам он, впрочем, считал, что пропустил в своей жизни очень многое, и не только в книжной или театральной ее части.

– Я же в детдоме вырос, – обмолвился он как-то. – Хорошо, хоть что-то усвоил, пока отец с матерью живы были. Но в основном догонять пришлось.

Тамаре неловко было спросить, что произошло с его родителями, но он сказал об этом сам, не вдаваясь, впрочем, в подробности: отец был пожарным в Орехово-Зуеве и погиб, когда Олегу не исполнилось десяти лет, мать работала учительницей, но к тому времени была уже больна, и течение ее болезни, онкологической, с гибелью отца ускорилось.

Другая, совсем другая жизнь!.. Но Тамара сознавала это, только когда его не видела. При встречах же моменты неловкости бывали очень редки, да, можно сказать, и вовсе их не было.

Через месяц таких встреч Олег предложил ей выйти за него замуж.

Не в первый раз она получила предложение такого рода; в этом смысле не было ничего ошеломляющего. Но если в предыдущих случаях Тамаре и в голову не приходило согласиться, то на этот раз она задумалась.

Слишком многое против: он старше на двенадцать лет, он совсем другого, совсем не ее склада, она в него не влюблена… Но сквозь все эти доводы разума пробивалось отчетливое и тоже разумом вызванное осознание: она будет с ним счастлива. И даже точнее: она будет за ним счастлива. Никогда Тамара не думала так по-деревенски – за мужем как за каменной стеной, – но теперь именно эти слова сами собою пришли ей на ум.

«А влюбиться… Наверное, я этого просто не могу, – подумала она. – Иначе хоть в кого-нибудь, хоть раз за двадцать лет уже влюбилась бы. Что ж, не всем одно и то же дается. Некоторые, например, на велосипеде ездить не умеют, и ничего, живут и счастливы».

Никогда в жизни у нее не было такого ясного, такого определенного ощущения правильности своего решения, как в тот день, когда она ответила Олегу, что согласна выйти за него замуж.

– Ну и правильно, – сказал он. – Я тебя люблю. Обидеть тебя никому не дам. И тебе за мной хорошо будет.

Он произнес все это таким будничным тоном, что можно было бы и обидеться. Но она не обиделась. Он ее не обманывает, а это главное. И то, что он не спрашивает, любит ли она его, Тамаре понравилось: она не смогла бы ответить на этот вопрос… А то, что Олег обозначил их брак так же, как она обозначала его в своих мыслях – не «со мной», а «за мной», – подтверждало правильность ее решения.

После такого будничного признания в любви он обнял ее и поцеловал. Как ни странно, это произошло впервые. И, ответив на его поцелуй, впервые она почувствовала, что Олег совсем ей не безразличен. Сердце ее забилось чаще, дыхание участилось тоже, и она замерла в его объятиях, изумленная тем, что не чувствовала такого волнения раньше.

Родителям Тамара сообщила о своем решении постфактум. Мама встревожилась, но не слишком. Да и какие, если подумать, у мамы могли быть причины для тревоги? Дочери скоро двадцать два года, университет закончила, работает – по всем меркам пора замуж. И, зная Тамарин характер, нет никаких оснований полагать, что мужа она себе выбрала недостойного.

Примерно это мама и сказала, познакомившись с Олегом.

– Человек порядочный, сразу видно, – одобрительно заметила она. – Это самое главное. Самостоятельный, работа приличная. И не пьет, тоже немаловажно.

– Почему не пьет? – удивилась Тамара. – Мы же выпили.

Знакомство было отмечено домашним ужином, во время которого мама и Тамара пили вино, а Олег и отец – водку.

– В медицинском отношении не пьет, – сказала мама. – Уж извини мой прагматизм. Я, знаешь, всегда боялась, что ты в алкоголика влюбишься. Среди художников ведь каждый третий, да и литераторы твои не лучше.

Папа и вовсе не выказал сильных чувств в связи с предстоящим дочкиным замужеством. Но Тамару это не очень задело: она с детства привыкла, что когда папа охвачен каким-нибудь своим замыслом, то не обращает внимания на происходящее вокруг, а когда не охвачен, то нервничает, все валится у него из рук, и ему тем более ни до чего и ни до кого нет дела. Про Олега он только и сказал, что достойно удивления, как тот стал директором такого серьезного завода в таком молодом возрасте.

Тамара же нисколько не была этим удивлена. Почему начальниками непременно должны становиться такие люди, как Каблуков? Завод, которым Олег руководил – он устроился туда работать вскоре после того, как комиссовался из армии, и быстро дорос до директорской должности, – производил какие-то приборы с волоконной оптикой. В волоконной оптике Тамара не разбиралась, но была уверена, что Олег может руководить любым заводом, да и вообще чем угодно.

Расписались в Грибоедовском загсе, свадьбу отпраздновали в «Праге». Увидев невесту в платье с белыми французскими кружевами – каких усилий стоило маме их достать! – Олег сказал, что она красивая, как Царевна-лягушка. Тамара рассмеялась, и весь день, и весь вечер у нее было веселое настроение. К тому же ей нравилась ее новая фамилия – Ивлева.

Гости еще пили-гуляли, когда они с Олегом потихоньку вышли из ресторанного зала и, заехав домой переодеться, отправились в Домодедово. Олег надеялся, что в связи с женитьбой ему разрешат поехать за границу, хоть в Болгарию, но не разрешили, потому что работа у него была с допуском к гостайне.

Но и Ялта была хороша! Долго еще Тамара вспоминала свадебное путешествие как вспышку счастья. И даже когда жизнь переменилась, когда стала она ездить – и с Олегом, и одна – по всему миру, те две недели не забылись, не утонули в море новых впечатлений.

Завод волоконной оптики находился под Солнечногорском, при нем была и директорская служебная квартира. Но вскоре после женитьбы Олегу дали московскую, притом с каким-то невероятно удачным совпадением: в том самом доме на Краснопрудной, где жили Тамарины родители. И хоть ничего сверхъестественного в этом в общем-то не было – дом сталинской еще постройки был из тех, в которых всегда давали квартиры либо творческим работникам, либо руководителям различных учреждений, – но это событие хорошо вписалось в благоприятную жизненную череду, частью которой был их брак.

Через полгода после замужества Тамара уволилась из журнала.

Собственно, к замужеству ее уход не имел отношения. Или все-таки имел?..

Началось все с того, что она написала первую в своей жизни статью, и сразу для большой всесоюзной газеты. Тамара никогда не думала, что займется журналистикой, и сделала это неожиданно для себя самой.

Открылся Музей личных коллекций на Волхонке, папа достал ей приглашение на открытие, Олег был занят, она пошла одна – и вернулась в таком приподнятом настроении, что никак не могла уснуть. Ну и села от бессонницы за стол, и при свете ночника, карандашом, записала свои впечатления. Когда назавтра перечитала, то нашла написанное сумбурным, но не выбросила эти ночные заметки, а пошла в Библиотеку иностранной литературы и набрала французских и итальянских книг о художниках, картины которых увидела вчера впервые, потом попросила отца договориться о том, чтобы ей встретиться с Ильей Самойловичем Зильберштейном, который этот новый, невиданный для Москвы музей основал…

В результате всех этих действий Тамара написала про Музей личных коллекций заново, и получилась огромная статья, которую она положила в конверт и отправила в газету. При этом она немножко посмеивалась над собой: что это ей вдруг вздумалось, на открытии наверняка были журналисты от этой газеты, Зильберштейн не ей одной дал интервью, сходить в Иностранку труда не составляет, статью дилетантки даже читать не станут…

Статью не только прочитали, но и решили опубликовать, притом почти без сокращений. Когда ей позвонил, чтобы сообщить об этом, заведующий отделом культуры – хорошо, что она, хоть и посмеиваясь, телефон свой все же указала, – Тамару это потрясло так, как не потрясало, не волновало ни одно событие ее жизни. Это было самое настоящее счастье – не успех даже, а другое… Она сумела написать о том, что показалось ей важным, ее впечатления, изложенные на бумаге, воздействовали на незнакомых людей, и так сильно, что эти в глаза ее не видавшие профессиональные люди решили представить их другим людям, миллионам других людей… Миллионам! Могла ли она такое себе вообразить?!

Вот эта-то цепочка – от собственного сильного впечатления до возможности высказать его огромному количеству людей – оказалась таким новым и таким важным делом, что после этого каждый день жизни, который не был посвящен такому же по силе делу, казался Тамаре потраченным впустую.

Она приходила на работу и буквально физически чувствовала, как отсчитываются пустые минуты, бессмысленные часы. Ей было невыносимо скучно и не хотелось править чужие тексты после того как она поняла, что может писать свои.

Но может ли?.. Никто ей ничего не обещал. То есть никто, конечно, не запрещал ей пойти еще на какую-нибудь выставку или посмотреть какой-нибудь фильм, но любезный заведующий отделом культуры, до небес хваливший ее первую статью, никаких заданий ей вместе с тем не давал, а рецензию на фильм Абуладзе «Покаяние», на показ которого в Дом кино Тамара попала с огромным трудом, хоть и опубликовал, но сократил до небольшой заметки. Про «Покаяние» говорила вся Москва, и то, что такому заметному фильму отвели так мало места в газете, могло означать, что Тамара написала о нем неинтересно. Или причина в чем-то другом? Попробуй разберись!

Наверняка она понимала лишь, что вступает в сферу сложных отношений, интриг, столкновения амбиций, и успех ее в этой сфере совсем не очевиден. Оставить в таком шатком положении надежное редакторское место, в одночасье оказаться никем, и это при том, что… Тамара волновалась, грустила и не знала, как ей поступить.

Может, она и не стала бы делиться этими своими размышлениями с Олегом – он целыми днями пропадал на работе, домой приезжал только спать, потому что его завод переживал тяжелые времена, впрочем, как и все заводы в перестройку, – но странно было бы не показать ему статью про Музей личных коллекций, да и заметку про «Покаяние» тоже.

Он прочитал обе газеты в кровати перед сном и сказал:

– Увлекательно.

Такая оценка удивила Тамару. Она считала, главное в ее статье другое – неожиданность оценок, например. Обстоятельность, быть может. Но увлекательность?..

Она спросила, почему он отметил именно это.

– Потому что до конца дочитал, – ответил Олег. – Чтобы человек на тебя потратил свое свободное время, особенно когда его мало, – это, знаешь, сильно надо постараться. А у большинства, как бы ни старались, все равно не получится. Тем более мне про искусство в принципе не очень понятно и не сказать чтобы интересно. Но я все понял, во-первых, и оторваться не мог – в-главных. Мало кто может так написать, – повторил он. – Думаю, считаные единицы.

Точно так же он говорил ей про ленивые дубы – то же зерно неожиданности было в его словах, и точно так же будили они воображение.

И словно яркий свет озарил от его слов Тамарино сознание, позволив ей отчетливо увидеть происходящее с нею.

Она может писать так, чтобы люди это читали. Она не знала этого за собой, но это в ней было и вот проявилось вдруг. Нет, не проявилось еще, только начало проявляться, и теперь от нее зависит, что произойдет с этим робким умением дальше.

– Я не знаю, что мне теперь делать, – растерянно и расстроенно сказала она.

– В каком смысле? – не понял Олег.

– Я хотела бы писать еще.

– Ну так пиши, – пожал плечами он.

– Понимаешь… Меня никто не просит это делать. Меня в эту газету не только не зовут, но, думаю, изо всех сил постараются туда не пустить.

– Почему?

– Потому что никому не нужны конкуренты.

– Ты уверена? – усмехнулся он. – Капитализм еще не наступил вроде. Хотя к этому идет.

– Я не знаю, что мне делать, – повторила Тамара. – Я не могу ходить на работу, мне это мучительно стало. Все время кажется, что я впустую трачу время. Но ведь это же блажь?.. – полувопросительно проговорила она.

Олег уже собирался выключить ночник со своей стороны кровати. Но задержал руку над лампой – посмотрел на Тамару. Она не понимала, что он думает о ней, о ее словах, о том, что с ней происходит.

– Ты должна делать то, что считаешь нужным, – глядя ей в глаза своими маленькими непроницаемыми глазами, сказал он. – Настаивать на своем. Добиваться своего. У тебя нет никаких причин отказываться от той жизни, которой ты хочешь.

– Я беременна, Олег, – сказала Тамара.

В этом была главная причина ее колебаний, ее растерянности. Предстоящая перемена жизни была огромна, неотвратима, и могла ли она, имела ли право затевать в предвидении этого такую перемену, которая не была продиктована необходимостью, но требовала значимых, долгих и никому, кроме нее, не нужных усилий?

Тамара не поняла, обрадовался ли ее муж тому, что услышал. Ей показалось, что он взволнован, но, может быть, только показалось, и то лишь на мгновение.

– Ты хочешь ребенка? – спросил он наконец.

– Конечно.

– Сейчас?

– Конечно, – повторила она почти с раздражением.

Что означают его вопросы? Ребенок уже есть, что здесь обсуждать?

– А ты – нет? – спросила она.

– Чего я хочу, в данной ситуации неважно, – ответил он.

– Почему?

Ничего она не понимала! Какие странные существа мужчины… Или только ее муж?

– Почему ты все это спрашиваешь? – уточнила Тамара.

– Ты хочешь писать свои статьи. Этого ты хочешь определенно. А ребенка – не знаю. Не понимаю. И настаивать… – Олег судорожно сглотнул; Тамара увидела, как дернулось его горло. – Не могу, – закончил он.

Наконец она поняла, что с ним происходит. Все так просто, так очевидно, и какая же она дура!

Тамара обошла кровать, присела на ее край рядом с мужем и, наклонившись над ним, быстро поцеловала его в нос.

– Я очень хочу от тебя ребенка, – то ли в нос ему, то ли в глаз шепнула она. – Ну как ты мог подумать?.. Ну конечно!.. Господи, ерунда какая!..

Она взволновалась почти до слез, слова ее звучали сбивчиво.

Олег положил ладони ей на плечи. Она замолчала и замерла.

– Пойди в газету обязательно, – сказал он. – Все у тебя отлично получится.

Глава 18

В эту же газету Тамара шла и сегодня, тридцать два года спустя. Даже здание осталось то же, на улице Правды, в огромном газетном комплексе.

Снаружи это здание казалось по-советски унылым, но внутри большинство редакций старались выглядеть современно и щегольски демонстрировали хай-тек во всем, что относилось к внешнему обустройству. С обустройством внутренним – с содержанием газет – дело в последнее время обстояло гораздо хуже, но об этом Тамара перестала думать. Какой смысл возмущаться тем, чего не можешь изменить? Только здоровье терять, ничего больше.

За то время, что она здесь работала, ее положение в газете стало таким, о котором многие мечтали, но которого мало кто достигал. И каждый из главных редакторов, часто сменявших друг друга за эти годы, и каждый из еще чаще друг друга сменявших заведующих отделом культуры, осмотревшись на новой должности и познакомившись с коллективом, понимал, что положение обозревателя Ивлевой лучше оставить незыблемым.

Может быть, если бы Тамара стремилась сделать административную карьеру, занять чье-то место, кого-то подсидеть, к ней относились бы иначе. Но она хотела только того, что у нее уже было: возможности писать так, как она сама считает нужным, и о том, что ей самой кажется существенным. Поскольку результатом такого способа работы становились материалы, которые привлекали всеобщее внимание – а с появлением электронной версии и статистики просмотров это стало совершенно очевидно, – никто не мешал Тамаре работать так, как она привыкла: высказывать любые суждения, ездить в любые командировки и тратить на присутствие в редакции один день в неделю.

Зарплата ее, правда, не потрясала воображение, но зарплата никогда не играла для нее решающей роли. Так уж сложилась ее жизнь, что о деньгах она могла не думать. В результате такого хода своей жизни Тамара приобрела способность относиться к деньгам без вожделения и уверенность в том, что, случись ей оказаться в бедности, это не вызовет у нее отчаяния так же, как не вызывает эйфории нынешний достаток.

Наличие денег прояснило ее жизнь, позволив понять банальную, но верную формулу: ценно только то, что не имеет цены. В ее работе не имело цены то, что она почувствовала, написав первую статью: возможность силой своего впечатления вызывать то же впечатление у других, незнакомых ей людей, меняя их представление о том, что в жизни важно и что неважно.

Спектакли, которые она ехала смотреть в Нормандию, Тамара считала делом, безусловно, важным, что бы и кто бы на этот счет ни думал. Они определяли собою театральную картину ближайшего будущего, и не так уж часто удавалось увидеть все это будущее разом, чтобы упускать такую возможность.

Главред Солнцев подписал командировку с демонстративно кислым видом, но не подписать все-таки не решился: Ивлева ездила на этот фестиваль уже десять лет, и ему трудно было бы объяснить ей, почему газете стали неинтересны европейские театральные дебюты.

Если бы командировку не подписали, Тамара поехала бы в Нормандию за собственный счет. Но Солнцеву об этом знать было не обязательно.

– В нестыковке ваших, Тамара Васильевна, интересов с интересами большинства населения, конечно, есть своя прелесть, – заметил он, отдавая ей листок с подписанным приказом. – Но газета у нас массовая все же. Так что вы уж там хоть побольше внимания нашим уделите.

– Это же не футбол, – пожала плечами Тамара. – Национальные сборные туда никто не посылает. Государственного финансирования нет. Каждый театр представляет лично себя на спонсорские деньги.

– Не скажите, – возразил главред. – Противостояния культур никто не отменял.

«Кто его учредил в твоей голове, это противостояние? – подумала Тамара. – И как же быстро оно там снова угнездилось!»

Но произносить это вслух она не стала. Границы возможного ей понятны. Солнцев на ее территорию не лезет. Ну и она не собирается учить его жизни. К пятидесяти годам уж что выросло, то выросло.

Тамара прошла через большую редакционную комнату. Ее стол был в дальнем от входа углу, у самого окна. Когда редакцию решено было переоборудовать под опен спейс, когда ломались перегородки между комнатушками отделов, раскрывались и красились в яркие цвета трубы коммуникаций, все старые сотрудники сердились, а ей нравилось это преображение, и даже очень. Особенно разноцветные трубы радовали – она любила такие решения. Когда-то ездила в командировку на Чукотку, там ей рассказывали, как жители Анадыря возмущались из-за того, что их серые пятиэтажки вдруг выкрасили оранжевой, зеленой и бирюзовой краской, хотя даже объяснить не могли, почему им так дороги унылые бетонные стены. Тамаре не хотелось уподобляться тем, возмущавшимся, но и бравировать своей раскованностью она тогда не стала – зачем ставить коллег в неловкое положение? В конце концов все привыкли к новому устройству редакции, и ничего особенного в ее отношении к этому, значит, не было. А пока все шумели, она выбрала для себя вот это уединенное местечко у окна.

С тех пор прошло почти пятнадцать лет. Тамаре не верилось, что все эти страсти по опен спейс вообще кипели. Она стала другая, жизнь стала другая, и не понимает она уже, осталось ли в жизни что-нибудь, способное вызвать страсть.

К своему столу Тамара подошла только затем, чтобы забрать диктофон. Забыла его здесь еще в июне, когда прямо в редакции пришлось расшифровывать срочное интервью, которое взяла на Московском кинофестивале. А потом погрузилась в махринское лето, и диктофон в нем был нужен не больше, чем космический корабль.

Она открыла ящик стола, вынула оттуда диктофон – не забыть поменять батарейки, наверняка сели – и, поколебавшись, убрала в стол фотографию, стоявшую рядом с монитором. Фотография была закреплена на проволочке, торчащей из стеклянной призмы. Внутри призмы посверкивала эмблема ТЭФИ; Тамара не помнила, на какой из церемоний подарили, она ходила на все.

На блекловатой, сделанной еще на «мыльницу» фотографии, Тамара с Олегом и Мариной были сняты втроем. Стоят у входа в зоопарк, Маринке семь лет, она радуется, Олег смотрит обреченно, но безропотно – терпеть не может всех этих слонов и енотов, но ради дочкиной радости готов провести день в их обществе, – а Тамара бемятежна, потому что жизнь идет так, как должна идти.

Давно надо было убрать: бывает она здесь редко, весь состав редакции сменился, и незачем посторонним людям глазеть на этот снимок. Все изменилось, действительно все, даже ТЭФИ.

Погода тоже должна была измениться. Тамара чувствовала это по вялости во всем теле; давление у нее перед дождем всегда падало.

Прежде чем уйти, она спустилась этажом ниже, в буфет. Если кофе сейчас же не выпьет, то уснет в такси.

В буфете в разгар рабочего дня было людно и оживленно. Впрочем, не все здесь дурака валяли – некоторые встречались с авторами, обсуждали будущие тексты, делились информацией, в общем, занимались тем, что имело отношение к работе.

Тамара взяла кофе и подсела за столик к двум девчонкам из своей редакции. Одна, Вера Семенова, работала уже два года, о транспорте писала. Вторая пришла в отдел репортажей месяца два назад, ее имени Тамара не знала.

И как раз эта неизвестная девушка рыдала, склонившись над столом. Она плакала беззвучно, к тому же длинные белесые волосы скрывали лицо, потому Тамара и не заметила ее слез. Если бы заметила, то не подсела бы, конечно. Но уж раз подсела, нельзя же делать вид, что ты слепоглухонемая.

– Что-то случилось, девочки? – спросила она. – Я могу помочь?

По Вериному расстроенному виду нетрудно было понять, что та в курсе дела.

– Ничего не случилось, – сердито буркнула она.

Ничего – значит ничего, выспрашивать Тамара не собиралась. Но вторая девушка, плачущая, подняла на нее глаза и, всхлипывая, проговорила:

– Да, случилось! Если бы они вас так унижали, вы бы… Вы бы не спрашивали!

Логики в ее ответе было мало, но трудно ожидать логики, когда человек в таком состоянии, тем более молодой человек.

– Они – это кто? – спросила Тамара.

– Они – это все, – ответила вместо плачущей подружки Вера. – Сегодня на летучке. Вам-то хорошо, вы раз в неделю только ходите. А мы…

– И что же было на летучке?

Что Вера смотрит на нее исподлобья, было Тамаре неприятно, но не удивительно. И более изощренные люди не всегда умели скрыть зависть к ее положению в редакции, чего уж от девчонки требовать.

– Разбирали Леськин вчерашний репортаж, – сказала Вера.

– Леся – это вы? – уточнила Тамара. Плачущая девушка кивнула, не поднимая головы. – А откуда репортаж?

– Из Дома кино, – с вызовом сказала Вера. – Там вчера была какая-то тусовка.

– Какая именно? – уточнила Тамара.

Если ей не было об этой тусовке известно, значит, она едва ли стоила внимания. Но выяснить, что там происходило такого, чтобы из-за этого мог разразиться скандал, все-таки интересно. Да и девочку жалко, вон как переживает.

– Откуда я знаю! Лесь, что там вчера было? – спросила Вера.

– Премьера… – пробормотала ее подружка.

– И что? – спросила Тамара.

Ей надоело клещами вытягивать каждое слово. В конце концов, не так уж ей все это важно.

– И ничего! – бросила Вера. – Леська написала репортаж. А они ее за него сегодня всю заплевали. Как будто она обязана всех знать!

– Кого именно она не знала?

– Ну, многих, – вздохнула Вера. – Написала, что там были режиссеры Салов и Наумов. А там только Наумов был, а Салов, оказывается, давно умер. Те, которые сняли фильм «Бег», – уточнила она.

– Так, – сказала Тамара. – Салов и Наумов сняли фильм «Бег». И пришли вчера на его премьеру.

– Вчера не «Бега» премьера была! – воскликнула Вера. – Думаете, мы совсем дуры?

– Думаю, не совсем. Но знаний вам не хватило.

– Мы их всех не обязаны знать! – еще более сердитым тоном повторила Вера.

– Скандал случился только из-за Салова и Наумова?

– Еще из-за Баниониса, – подала голос Леся.

– Банионис тоже был вчера на премьере? – усмехнулась Тамара. – Там прямо, я смотрю, реинкарнация происходила.

– Я же не знала! – Леся вытерла слезы. – К нему все подходили, здоровались, я подумала, он звезда. Спросила, кто это, мне сказали, Донатас Банионис. Я написала и сразу переслала.

– Могли бы в редакции поправить, если такие умные! – сердито сказала Вера.

– Да? – Тамара пожала плечами. – Считаешь, вот этой Лесе можно не знать, что Баниониса нет в живых, а точно такой же Лесе в редакции – нельзя? А та Леся считает, что ей тоже можно.

Тамара допила кофе и встала из-за стола.

Она ожидала лифта, безостановочно путешествующего по этажам, и сердилась на себя страшно. Зачем вступила в бессмысленный разговор? Что хотела доказать этим неколебимым девочкам? Поставить их на место? Они на своем месте, других на этом месте быть не может. Достаточно открыть газету, в которой они все работают, чтобы понять, почему. И даже необязательно открывать – по первой полосе все ясно. И что она может изменить?..

– Что вы про Леську вообще знаете?!

Тамара обернулась. Вера смотрела испепеляющим взглядом. Щеки у нее пылали.

– Ничего не знаете и знать не хотите! – воскликнула она.

– А почему я должна хотеть про нее знать? – пожала плечами Тамара. – Она делает репортаж о премьере фильма и не считает нужным проверить, может ли там присутствовать Банионис. Даже в Гугл не дает себе труд заглянуть, прежде чем отправлять материал. Она не интересуется, как фамилии режиссеров, которые сняли фильм «Бег». А я должна ею интересоваться?

– Вы так собой гордитесь! А на самом деле никакой вашей заслуги нет! Вы все готовенькое от родителей получили. Школу престижную, универ дорогой – на тебе, деточка, разжеванное, открывай только ротик!

Тамара хотела сказать, что, когда она училась, университеты были бесплатные. Но не стала этого говорить. Дорогие или бесплатные, в данном случае неважно – родители занимались ее образованием, Вера права. И «Таинственный остров», который мама подкладывала на тумбочку у ее кровати, когда ей было восемь лет, и то, как папа сказал, что «Три мушкетера» могут сначала показаться скучными, но потом не оторвешься, надо только научиться читать такие книги, – все это значило немало, спорить не о чем.

– И связей у вас миллион, и муж богатый, и вообще!.. – Верин голос срывался на крик. – А нам что делать?! Что Леське делать, если она из Волгограда, и у ее отца обыкновенный шиномонтаж?

– Если вам нужен мой совет: Леське не надо писать о том, чего она не знает. – Тамара видела, как серые, чуть навыкате Верины глаза белеют от ненависти. Она видела такое впервые, и ей стало не по себе от этого зрелища. – Вам никто никогда этого не говорил? Странно.

– Да кто ее спрашивает, что она знает, чего не знает?! Послали – иди пиши! Она, может, тоже по Франциям хотела бы ездить! Только всё такое вы захватили! А ей, между прочим, тоже хочется в жизни закрепиться.

Так тесно, так неразрывно соединялись в этих словах справедливость и глупость, так прочно скреплялись они завистью, что Тамара почти растерялась. Но только почти – растеряться она все-таки не успела.

– Леська тоже денег хочет, не вы одна такая умная! И как ей прикажете зарабатывать, если ее всему этому вашему… – Вера покрутила рукой у себя над головой. – Если этому всему ее не учили?

Тамарина растерянность тут же улетучилась. Растворилась в белой ненависти Вериных глаз.

– Есть много способов честного заработка, – глядя в эти невиданные ею глаза, сказала она. – Можно научиться делать маникюр. Можно – прически. Можно шить. Печь пирожные. Совершенно не обязательно быть журналистом человеку, который этого не умеет и учиться не собирается.

Вера замолчала. Тамара подумала даже, что та согласилась с ее словами, и удивилась, что это произошло – она не ожидала согласия.

– Мы вас все равно пережмем, – словно гвозди вбивая, проговорила Вера. – Время теперь наше. Таких, как мы. И ничего вы нам не сделаете. Что ее на планерке унижали, Леська потерпит. А все равно тут все наше будет.

Лифт наконец добрался до этажа. Не глядя больше на Веру, Тамара вошла в открывшиеся двери.

Ничего особенного нет в этих девочках. Такие были всегда.

Она говорила себе это и понимала, что сама себя обманывает. Разные бывали, многих она перевидала за тридцать лет, но таких не было. То есть были, конечно, в том смысле, что нет ничего нового под луной. Но очень уж давно здесь такие были, она их не застала. Лет этак сто назад. Пришли и страну перевернули с ног на голову. Да, не только они пришли тогда, много было талантливых, ярких, новых. Но верх взяли именно эти, с белыми глазами, с готовностью всех пережать и закрепиться любой ценой.

И вот – снова они.

«Хватит об этом думать! – Тамара, кажется, произнесла это вслух; таксист удивленно скосил на нее глаза. – Ты этого не изменишь. У тебя есть своя ниша, и всегда она у тебя будет, что бы все эти бойкие девочки о себе ни мнили. Всегда нужны будут те, кто умеет – лечить, строить, писать. В любые времена».

Ей неприятна была банальность этих слов, и сама она была себе поэтому неприятна.

Дома был не только Олег, но и Марина.

– Брюки твои принесла, – сказала она, увидев, что мама не ожидала ее появления. – Те, кюлоты. Вдруг ты их захочешь с собой взять.

– Что они, единственные у меня? – Тамара пожала плечами. – Но что зашла, хорошо. Пообедаешь.

Маринка выглядела похудевшей и какой-то понурой. Неужели не забыла еще своего майора? И вот как это выяснить, если на все расспросы она отмалчивается?

Олег просматривал что-то на планшете, сидя на диване в гостиной. Проходя в кухню, Тамара увидела у него на экране таблицы – биржевые сводки или котировки какие-то, может.

Вряд ли ее испорченное наглыми девчонками настроение передалось мужу и дочери, скорее, они заняты собственными неурядицами. Как идут его дела, Олег в подробностях никогда не рассказывал, да если бы и рассказывал – что она понимает в работе его заводов? И очень ли хочет в этом разбираться? Не больше, чем он хотел бы разбираться в дебютных спектаклях европейских режиссеров. Их с мужем житейские обстоятельства пересекаются мало. Хорошо или плохо, но это равновесие, его могло не быть, однако оно установилось, и это приемлемо для обоих.

Марина спешила, потому что договорилась идти с подружкой на «Стрелку».

– А что там будет? – спросила Тамара.

– Не знаю, – ответила та. – Ленка сказала, какой-то лондонский диджей. В баре на крыше посидим, пока осень золотая.

В баре на крыше института «Стрелка» Тамара и сама любила бывать. Красивее, чем открывался оттуда, не было для нее в городе вида.

Она вспомнила, как оказалась на этой крыше впервые, и не вид даже вспомнила, а то, как пронзительно поняла тогда, что любит Москву. До того дня она просто знала, что живет в Москве всю свою жизнь и ей здесь хорошо, и всегда это было так естественно, что даже знанием не называлось, и тем более не называлось любовью. А в тот день она смотрела на простор внизу, на Москва-реку, на храм Христа Спасителя, довольно бестолковый, похожий на чернильницу с крышкой-колпачком, и понимала, что любит все это, потому что любит жизнь. Да, любит все это вместе со своей единственной жизнью, и не только со своей, но с огромной всеобщей жизнью, частью которой она себя ощущает.

– Вы с Леной одни идете? – спросила Тамара.

– Компанией, – ответила Марина.

И понимай как знаешь.

– Во сколько у тебя самолет? – Олег заглянул в кухню. – Водитель спрашивает, когда за тобой приехать.

– В половине седьмого из Шереметьева, – ответила Тамара.

– А куда ты летишь? – спросил муж.

Всегда он был такой. Подробности того, куда она едет, о чем пишет и что ее волнует, никогда не интересовали его. Это ее не обижало – ей были важны другие его достоинства. А потом и они стали безразличны.

– Во Францию, – ответила она.

Уже ему в спину ответила, и вряд ли он услышал.

– Взяла бы ты отпуск, – сказала Тамара дочери. – Что у вас на работе за аврал?

– Никакого аврала. – Та улыбнулась какой-то жалкой улыбкой. – Отпуск у меня летом был, теперь в декабре будет.

– Бледная, усталая. Смотреть страшно.

– Умеешь ты ободрить, ма! – засмеялась Марина. – Не волнуйся. Я уже выбираю, куда зимой поехать. Где самый свежий воздух и самые белые снега.

– Могу посоветовать Антарктиду, – сказала Тамара. И, вздохнув, добавила: – Хоть в Махру съезди на выходные. И правда ведь осень золотая. И тепло, водопровод не отключили еще. Грибы пособирай, ты же любишь. Белых в этом году немыслимое количество. Тебе, может, деньги нужны? – спросила она.

– Папа уже спрашивал. Нет, деньги у меня есть.

«А чего у тебя нет? – подумала Тамара. – Чего у тебя, девочка моя бедная, нет, чтобы быть счастливой?»

Часть II

Глава 1

Да еще антибиотик принимала! Мало ей и без того сомнений, так еще и антибиотик!..

Марина спохватилась, что вода переливается через край цветочного горшка и стекает на пол. Так и сквозь балкон прольется на соседей внизу. Она завела на балконе цветы только в этом году, притом выбрала неприхотливые герани, но и они требовали ухода, и, поливая их, Марина каждый раз думала, зачем они ей.

«Почему я всегда думаю о мелочах? О тысяче ничего не значащих мелочей. А о том, что действительно важно, думать боюсь…»

Она не то чтобы боялась думать о том, что было действительно важно, что стало сейчас самым важным, – просто не привыкла думать о существенных вещах в состоянии внутреннего раздрая. А именно в этом состоянии она теперь находилась, и ничего ей с этим не удавалось поделать.

«Десять недель. Еще можно… Все изменить еще можно. И нужно, наверное. Тем более и антибиотик… Вдобавок ко всем остальным обстоятельствам».

Но, говоря себе все это, Марина понимала, что имеет значение только одно обстоятельство: она не хочет от Толи ребенка. Мама считает, что она в него до сих пор влюблена и поэтому страдает, папа, который видит ее насквозь, и тот думает, что она сомневается в своих чувствах, оттого и выглядит понурой. А она не страдает и даже не сомневается – она просто не может решить, что ей делать. Никогда не думала, что в ее сознании столкнутся два таких противоположных потока: ей пора рожать, она этого хочет, но рожать придется от человека, которого она совсем не любит и жить с которым не собирается. Станешь тут и бледной, и понурой!

«Мало того что сама повела себя как последняя дура, влюбилась – ну хорошо, почти влюбилась – в алкоголика, так еще и забеременеть от него ухитрилась. Залетела как старшеклассница».

Марина почти нарочно старалась думать такими отчетливыми и грубыми фразами. Может быть, это поможет ей что-то решить. Но не помогало и это.

К тому же самочувствие отвратительное. Не настолько, чтобы ложиться в стационар, но все-таки явный токсикоз.

Из-за гормональной игры, нежданно-негаданно начавшейся в ее организме, Марина чувствовала себя подавленной и растерянной. Раздрай, именно он.

Она поливала цветы обильно, так как намеревалась уехать в Махру почти на четыре дня. Работает сегодня, в пятницу, до обеда и только на приеме, без визитов, а в понедельник прием ей поставили вечерний, так что вернуться в Москву можно ко второй половине дня.

Надо этим воспользоваться – наполнить легкие свежим воздухом, а глаза любимым видом.

В детстве Марина весь год ждала переезда на дачу, и один летний месяц, который приходилось проводить не в Махре, а на море, казался ей бессмысленной тратой лучшего времени ее жизни. Так же, как и маме, кстати, та тоже с удовольствием не выезжала бы из Известий все лето, и только уверенность, что без моря ребенок не зарядится здоровьем на весь год, несмотря даже на поглощаемое литрами деревенское молоко, заставляла ее это делать.

После приема Марине пришлось задержаться: еженедельная лекция, которая каждый четверг устраивалась у них в поликлинике для врачей общей практики, перенеслась на пятницу, потому что в другой день не мог прийти профессор, которого давно мечтали пригласить.

Хоть Марина и рвалась на дачу, но то, что лекция все-таки состоится, обрадовало ее. Профессор рассказывал о влиянии на желудочно-кишечный тракт стрессов в агрессивной среде. В последнее время проявления таких стрессов стали у пациентов просто повальными. И что там желудочно-кишечный тракт – с настоящими паническими атаками люди приходили на прием в каких-то немыслимых прежде количествах.

У одной Марининой пациентки, во всех отношениях успешной сорокалетней дамы, такая атака случилась прямо в машине. Она с трудом смогла съехать на обочину и сидела полчаса со включенной аварийкой, пока хоть немного восстановилось дыхание. Но бешеное сердцебиение, а главное, неодолимый ужас – страх смерти – преследовали ее до той минуты, пока она, бросив машину и вызвав такси, добралась до своего врача. Марина еле успокоила ее, да и не она даже успокоила, а седативный укол. Хорошо, что та пришла в самом конце рабочего дня – была возможность сидеть с ней, убеждать, что никаких причин для ее страха нет, что это пройдет, вот пойдете к психотерапевту, он подберет лекарства, попринимаете полгодика…

Другая пациентка, совсем молодая, вдруг стала испытывать панические атаки каждый раз, когда спускалась в метро. Невозможно дышать, тахикардия, холодный пот – и страх, неодолимый страх смерти… Для нее это было просто катастрофой, потому что она жила и работала на противоположных концах города, машину водить не умела и без метро обойтись не могла никак.

После одного приема, во время которого у нее было два таких пациента, Марина даже маме об этом рассказала.

– Это арзамасский ужас, – сказала та.

– Почему арзамасский? – не поняла Марина.

– Толстой его пережил, когда закончил «Войну и мир». Сильнейшее напряжение всех сил – и вот такой ответ психики. Ровно то, что ты рассказываешь: невыносимый страх смерти, то есть просто понимание, что она неотвратима, что она придет, и зачем тогда всё. С ним это случилось ночью в гостинице, когда он приехал в Арзамас покупать землю. Потому и арзамасский ужас. Раньше надо было гением быть, чтобы пережить потрясение такой силы, – усмехнулась мама. – А теперь это на обычных людей приходится. Удивляюсь, как они выдерживают.

«Они и не выдерживают», – подумала тогда Марина.

Когда она училась в медицинском, им о панических атаках рассказывали лишь вскользь, потому что это было большой редкостью. А в последние годы число людей, которые испытывали их без всяких видимых причин, возрастало буквально от месяца к месяцу, они не знали, к кому обращаться, шли к терапевтам…

В общем, лекция была, конечно, очень нужна, и хорошо, что их клинический фармаколог пригласил профессора.

Уже выходя из поликлиники после лекции, Марина увидела Аленку Солнечкину, идущую ей навстречу через двор.

– Вострецов твой неделю уже не пьет, – сообщила Аленка. – Ходит бледный, целыми днями что-то чинит, то в доме, то во дворе. Я его попросила нам забор поправить – сегодня утром все сделал, ни рубля не взял. Вообще, я считаю, – добавила она, – если человек завязал, надо его поддержать. Нет?

Аленка смотрела так, словно должна была получить ответ.

– Понятия не имею, – сказала Марина. – Мне это неинтересно. И больше ты мне, Ален, о его анамнезе не сообщай, ладно?

– Ладно… – протянула Аленка. По ее поджатым губам можно было догадаться, что такая реакция не вызывает у нее одобрения. Но вслух она свое мнение высказывать не стала, а лишь поинтересовалась, кивнув на Маринину сумку: – Уезжаешь?

– В Махру, на выходные, – ответила Марина.

Всю дорогу она старалась выбросить мысли о Толе из головы, и всю дорогу ей это не удавалось. Ни разноцветные деревья за окном электрички, ни малолюдный осенний Александровский вокзал – ничто не помогало тому, чтобы ушло из ее сознания это пульсирующее пятно.

И только когда автобус миновал поселок Карабаново – он находился ровно посередине между Александровом и Махрой – и развернулось до горизонта совершенно пустое шоссе, только тогда почувствовала она у себя в сердце тот веселый холодок, который всегда делал ее счастливой. Да, теперь это не то счастье, что было раньше, но все-таки напоминание о нем. Не в безнадежной дали осталось ее детство, ее юность и способность радоваться, значит.

Марина попросила водителя остановиться у дощатых известинских ворот. Открывая их, она не удержалась от улыбки – вспомнила, как в прошлый свой, давний уже приезд встретила в Александрове Витьку Фролова, бывшего деревенского пацана, друга своего здешнего детства, и, подвозя ее до Известий, он сказал:

– Эх, Маринка, сколько ж алкоголя я по этой дороге для наших костров на велике перевез!

Не сказать чтобы так уж много они пили у ночных своих дачных костров, но элегичный Витькин тон рассмешил ее и воспоминания вызвал только радостные.

Потому она с Толей и влипла, собственно. Не было у нее опыта, позволяющего распознать его болезнь раньше, чем она проявится в клинической форме.

Мелькнула эта мысль в голове и исчезла. И все мысли о Толе исчезли – разлетелись между бело-золотыми березами аллеи, по которой шла она через парк к пятой даче.

Старушки-соседки, с которыми мама обожала пить кофе со сливками, уже перебрались в Москву – на их дверях висели замки. Старушки навешивали эти огромные замки каждый год, хотя за все время известинской жизни никто не предпринял попытки проникнуть в их комнаты.

На двери Ивлевых замка не было: мама не считала, что это может уберечь от зимних воришек. Да и что здесь воровать? Ее дачная жизнь всегда была изысканно проста.

Войдя в комнату, Марина открыла окна. После вчерашнего дождя снова установилось тепло, парк был насквозь просвечен солнцем, и казалось, что весь он состоит из трепещущих листьев. Золотая осень, классическая.

Выйдя на веранду с противоположной стороны дома, она увидела у крыльца маслята. Всегда они исправно вырастали на этом месте прямо к завтраку, с трех лет Марина собирала их каждое утро в корзинку. Какими же важными вещами наполнило ее детство! На всю будущую жизнь. А тогда казалось, все это само собой разумеется.

Она выложила на сковороду и поставила разогреваться котлеты, привезенные в коробочке. Прозрачные пластмассовые коробочки с котлетами, салатами и десертами были куплены в кафе рядом с домом, их должно было хватить на три дня. Впрочем, это в Москве так казалось, аппетита-то совсем не было. Но стоило Марине попасть в махринские пределы, как есть захотелось просто зверски. Загадочное место!..

Она съела котлеты, потом салат, потом десерт. Такими темпами еды ей, конечно, не хватит, придется и правда грибы для пропитания собирать, как таежной отшельнице какой-нибудь. С голоду она здесь не умрет, особенно если в этом году и правда на белые урожай.

От такой своей рассудительной мысли Марина засмеялась. Прямо в голос засмеялась и спустилась с крыльца, и немедленно собрала маслята, и тут же их почистила и поджарила, потому что котлетами не наелась.

Все это она проделала уже при последних закатных лучах, а маслята ела и вовсе в темноте, сидя на ступеньках крыльца.

– А я смотрю, кто это у Ивлевых по даче гуляет? – услышала она.

К крыльцу подошел Дугин. Он работал в Известиях завхозом и сторожем, но сам себя называл комендантом; считал, что это звучит солиднее. Сколько Марина помнила себя, столько и Дугина, и сетования взрослых на его вороватость, прижимистость и коварство. Но при этих всем известных и не слишком приятных качествах Дугин умел делать две важные вещи: с помощью своих сомнительных связей обеспечивать обитателям Известий безопасность и поддерживать известинское хозйство в том состоянии, в котором оно пребывало всегда, – обветшания без необратимых катастроф.

Именно так оценивал дугинскую деятельность папа, добавляя при этом, что если бы известинский завхоз избирался президентом страны, за него проголосовало бы большинство населения.

– Когда-нибудь все здесь грохнется, конечно, – говорил папа об Известиях. – Но молодые от случая к случаю только приезжают, так что им все равно, а старушки надеются не дожить.

Формула была исчерпывающая. Согласно ей и шла из года в год известинская жизнь.

– Это я здесь гуляю, – ответила Марина. – Здравствуйте, Василий Пименович.

В Махре, где жил Дугин, у многих были такие отчества – Пименович, Устинович, Прохорович. Древние, глубинные здесь были места, это еще отдавалось разнообразными отголосками.

– Почти все уж разъехались, – сообщил он. – На шестой даче две бабульки остались. Одна Ковальских, ждет, пока они из Испании с отдыха вернутся и в город ее перевезут. Другая подружка к ней приехала. А также в изоляторе Ира-художница. Ну, та всегда до холодов тут рисует.

Изолятором назывался домик, стоящий в той части парка, которую именовали зарошкой из-за густых кустов. Он соответствовал своему названию в давние времена, когда Известия еще были пансионатом и имели медицинскую часть с этим вот отдельным домиком для больных.

Марина тех времен, правда, уже не застала, на ее памяти в изоляторе всегда жила художница Ира. Когда Марине было десять лет, та собирала известинских и махринских детей, выводила на луг или к реке и учила писать пейзажи. Всем тогда купили этюдники, краски, палитры, и все были очень этим воодушевлены, особенно родители – они увешивали рисунками своих чад дачные стены от пола до потолка. Художников ни из кого, правда, не вышло, но помнилось все это так живо, будто происходило вчера: как просыпались чуть свет, чтобы застать восход солнца и, по Ириному определению, игру его лучей в каплях утренней росы… И спектакли, которые разыгрывались на высоком и широком крыльце шестой дачи, помнились тоже – «Золушка», «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях»…

– Какое детство у нас было, Василий Пименович! – невпопад проговорила Марина.

Дугин, впрочем, ее словам не удивился. Он никогда не удивлялся – личные его интересы представлялись ему такими всеобъемлющими, что их невозможно было поколебать ничем и его от них нельзя было ничем отвлечь.

– Повезло, да, – кивнул он. – Я тут, Марин, насчет труб договорился. Трубы водопроводные меняем. Так ты Олегу Сергеичу скажи, что на днях звонить ему буду. Он велел квитанций больше не слать, мол, бухгалтер не знает, что с ними делать, а ему самому сообщить, сколько денег надо, и наличными он уплатит.

Дугин, конечно, и без предварительного уведомления мог позвонить ее отцу, но ему явно нравилось обсуждать свою деятельность во всех подробностях. Вероятно, он любовался при этом собственной солидностью, прикидывал, сколько удастся украсть, и проникался уважением к своей оборотистости.

– Скажу, – кивнула Марина.

– Ну, гляди тут. Если что, я в конторе, зови.

– Что это вы меня пугаете! – улыбнулась она. – Разбойники в округе завелись, что ли?

– Да ну! – Дугин махнул рукой. – Ежели и были разбойники, все в Москву подались. Как Крым взяли, так ни работы у нас тут не стало, ничего. Что людям, что разбойникам. И впереди, похоже, яма зияет. Что ж такое стало-то, а? – спросил он. – А дальше-то что будет, не знаешь?

Марина не знала. Дугин ушел. Мелькнул за деревьями луч его фонарика и исчез. Она вернулась в комнату, постелила себе на разложенном диване и уснула сразу же, как только ее голова коснулась подушки. Волшебная Махра!..

Глава 2

Марина была скорее жаворонком, чем совой. Точнее, у нее, как у всех врачей, просто не было возможности в этом разобраться. На работу она просыпалась рано, а раннее же пробуждение в выходные дни свидетельствовало не об индивидуальной физиологии, а лишь о стойкости профессиональной привычки.

К двум часам дня она уже вернулась домой с полной корзиной грибов. Могла бы и раньше вернуться, но шла по лесу медленно, то и дело садилась на пенек и ела пирожок, вернее, пирог с капустой, который тоже был куплен в кафе перед поездкой на дачу.

Лес этот называли Малышковым. Он находился близко от Известий, и в него отпускали даже детей, не по одному, правда, а большой компанией. Белых грибов здесь обычно находили не много, но нынешняя осень в самом деле выдалась особенная: их было столько, что Марине пришлось не брать даже свои любимые красноголовые подосиновики, в большой корзине не хватало места.

Но три зонтика она все-таки положила сверху: это были особенные грибы. Когда Марине было семь лет и в Махру приехала девочка из Ленинграда, чья-то родственница, все известинские дети удивлялись, что она принимает зонтики за поганки и вообще понятия не имеет об их существовании. С тех пор Марина стала считать, что зонтики – это махринские грибы, и всегда их собирала. Тем более что и готовить их было легко: ни чистить, ни даже мыть не надо, только протереть салфеткой большие плоские шляпки и обжарить с двух сторон на сковородке. В отличие от белых, которые требовали долгой возни, зонтики готовились ровно пять минут. Марина собиралась ими наскоро пообедать, а уж потом заняться остальными грибами.

Подходя к даче, она увидела еще издалека, что за общим, вкопанным в землю под березами столом кто-то сидит. Старушки-соседки едва ли приехали бы на выходные, они всегда перебирались в город раз и навсегда, то есть до следующего лета. На Иру-художницу или на массивного Дугина сидящий за столом человек похож не был.

Это не вызвало у Марины тревоги. Никаких тревог, страхов и даже беспокойства в Махре быть не могло.

Когда в августе девяносто восьмого года случился дефолт, обитатели Известий, узнав о нем по радио, только плечами пожали. Власть махринского пространства, не то чтобы сонного, но очень странного, была сильна, и никому из живущих здесь не верилось, что где бы то ни было могут происходить события, способные изменить их жизнь. Самое удивительное, что и мужчины, которые на даче не жили, а лишь навещали свои семьи по выходным, впадали в такое же зачарованное состояние сразу, как только оказывались здесь. Даже папа, у которого в девяносто восьмом году встали заводы, сказал Марине, что с ним здесь происходило тогда то же самое.

Она подошла к дому. Сидящий за столом обернулся, вскочил. Это был Толя.

– Зачем ты приехал? – спросила Марина.

– Здравствуй, Маринушка, – сказал он.

От этого «Маринушка» ее передернуло. Она смотрела на него и ждала, чтобы он ушел.

Она не чувствует к нему ничего, это ей теперь совершенно понятно; Махра прояснила и это.

– Мне Аленка сказала, ты на дачу поехала, – не дождавшись от нее ответа, сказал он. – Объяснила, куда.

– Я не спрашиваю, кто и что тебе объяснил. Зачем ты приехал?

Видимо, Толя понял, что бессмысленно делать вид, будто ничего разительного между ними не произошло.

– Не могу я без тебя, – сказал он. – Люблю тебя. Так люблю, что ночами вою. Чисто волк, хочешь верь, хочешь нет.

– Не хочу, – сказала она. – Ни верить, ни видеть. Не хочу о тебе знать.

Она подняла корзину, которую зачем-то поставила на землю, и пошла дальше к крыльцу. Толя качнулся было к ней – может, помочь хотел, – но Марина прошла мимо.

– Не буду без тебя жить, – услышала она, поднимаясь на крыльцо. – Веришь или нет, а не буду.

Марина вошла в комнату, поставила корзину на стол.

«Хотела на улице чистить, – подумала она. – Солнце, паутинки летят. Теперь придется дома».

Она даже ладонью по столу хлопнула, так ее это рассердило. Но только это – что грибы не удастся почистить на улице. Равнодушие же к Толиному приезду, к нему вообще было таким полным, таким непреложным, что не оставляло разуму места для сомнений.

Даже на веранду выйти невозможно. Веранда застекленная, он обойдет дом и будет маячить перед глазами.

Марина расстелила на столе клеенку и стала разбирать грибы. Они были маленькие, крепкие, червивых не было совсем, поэтому она только соринки с них счищала и отделяла ножки от шляпок. Никогда не понимала, почему считается, что вязание спицами, вышивание крестиком и другие монотонные занятия успокаивают нервы. Но возня с грибами ее успокоила.

«Да, а зонтики!» – вспомнила она.

Пришлось все-таки выйти на веранду, к плитке, чтобы их поджарить.

Толина фигура в самом деле виднелась неподалеку. И занавески не задернешь: мама сняла их и увезла в город стирать.

Марина вынесла почищенные грибы к уличному крану, вымыла их. Толя не подходил к ней, но и не уходил – стоял поодаль воплощенной укоризной.

«Да какой укоризной-то?! – Она рассердилась, что такое слово вообще пришло ей в голову. – Это я его укорять должна!»

Но и укорять его не хотелось. Она даже знала, когда появилось это равнодушие к нему – когда она вышла рано утром из его дома к первой электричке.

В то утро она старалась ступать тихо, потому что не хотелось объяснений. Ей самой все ясно, а объяснять взрослому человеку то, чего он сам не понимает, а главное, понимать не хочет… Это пустая трата времени, и она этого делать не будет. Марина надеялась, Толя не услышит, как она выходит, но он услышал или увидел – и догнал ее, когда она уже открывала калитку. Она вспомнила безумие в его глазах и то, как летел ей в лицо его кулак и с каким грохотом, кроша доски, ударил в забор. Только потому в забор, что она успела отшатнуться…

«Как я могла сомневаться, в чем? – отчетливо, будто написанное пером или даже вырубленное топором, проступило сейчас в ее сознании. – Я никогда не буду с ним жить после этого. И не стану считать его отцом своего ребенка только из-за того, что я с ним переспала. Это будет мой ребенок. Только мой».

От ясности, которая пришла к ней в виде простых этих слов, Марина повеселела. Грибы варились в большой кастрюле, она снимала пену, раздумывала, что бы из них приготовить… Будущее наконец представлялось ей определенным.

Вырвется из унылого круга, в который непонятно почему попала. Родит. Будет всеми любимый, счастливый ребенок. О чем было переживать?

Возня с грибами заняла ее надолго. Возможно, Толя еще бродил рядом с домом или стоял под соснами, но она уже не видела его в сгустившейся темноте. А то, что он видит ее на ярко освещенной веранде, стало ей безразлично.

Когда грибы уже были поджарены и разложены по банкам – папа любил белые, и Марина собиралась отвезти их ему в город, – она вспомнила, что хотела вынести очистки на улицу и разбросать под соснами. В детстве всегда так делала с надеждой: а вдруг на следующий год прямо возле дома белые грибы вырастут? Не вырастали, конечно, но выбрасывать в мусорное ведро очистки, пахнущие лесом, и сейчас было жалко.

Марина взяла пакет, в который их сложила, и вышла на улицу. В дверях она помедлила – на тот случай, если Толя еще не уехал.

Ей не нужны разговоры с ним. Стоит ей подумать об этом, как встают перед глазами щепки, разлетающиеся от проломленного забора, и треск от них она слышит как наяву.

Не треск, но какое-то потрескивание Марина расслышала и сейчас. Оно доносилось с поляны, и что это такое, было непонятно.

Она спустилась с крыльца и, все ускоряя шаг, направилась к соснам, которые хороводом окружали дом.

Ничего особенного, неожиданного под соснами как будто не было. Но ощущение тревоги не оставляло ее. Марина знала это состояние, оно возникало несколько раз, когда она понимала, что пришедший к ней на прием человек болен совсем не тем, от чего его до сих пор лечили. И ни разу не бывало, чтобы эта тревога оказалась ложной. И болезнь в таком своем тревожном состоянии она всегда распознавала точно.

Марина оглянулась, чувствуя, как дрожит в животе холодок. Никого не было вокруг. Фонарь на аллее не горел, поляна перед пятой дачей освещалась только светом, падающим из окон, а здесь, в двадцати шагах от веранды, стояла уже полная темнота.

Вдруг справа что-то сверкнуло, и луна показалась над вершинами сосен. Давно уже Марине не приходилось видеть, как восходит на небо луна, да еще такая – огромная, оранжевая, тяжелая.

Потрескивание раздалось снова. Потом что-то ухнуло, будто упало сверху. Марина повернулась на этот звук, закинула голову…

Перед ней между небом и землей покачивались, дергаясь, человеческие ноги. Она могла достать до них, подняв руки.

Она вскрикнула, но не услышала своего голоса. Вскинула руки, обхватила лодыжки висящего человека и изо всех сил стала толкать их вверх. Она не понимала, что делает, почему, зачем. Но действие, в которое мгновенно преобразилась ее тревога, имело именно такое направление – вверх, собрав все силы, которые вспыхнули вдруг в ее руках, во всем ее теле.

Наконец она услышала свой крик. Он был прерывистый, какой-то заячий.

«Что за глупость, я же не знаю, как кричат зайцы».

Размеренность, упорядоченность ее внутренней природы была, вероятно, так сильна, что, несмотря на происходящее, она услышала эти резонные слова у себя в голове. А может, все-таки не слова, а удар адреналина. Ужаса удар.

Марина слышала, как кровь грохочет у нее в ушах. И прошло не меньше минуты, прежде чем она поняла, что это грохот не только крови, но и шагов. Они отдаются в земле. Кто-то бежит по аллее, сворачивает с нее, врывается в кусты, срезая путь.

Заметался по сосновым стволам, по траве, снова по стволам широкий луч фонарика.

– Ты чего, Марин? – крикнул Дугин. – Кто тут?

Луч скользнул по Марининому лицу, заставив ее зажмуриться, взлетел выше.

– Ах ты!..

Дугин ругнулся, и в следующую секунду Марина почувствовала, что ноги, которые она все еще толкает вверх, становятся легкими и словно бы сами собой туда взлетают.

Нет, не сами собой, конечно. Дугин оттолкнул ее плечом в сторону и держал их теперь, не выкрикивая, а выдыхая что-то нечленораздельное.

– Его снять… надо… веревку обрезать! – вскрикнула Марина.

Колени у нее чуть не подогнулись в ту минуту, когда она отпустила Толины лодыжки. Но не подогнулись, конечно. Еще ничего не кончено, невозможно ей усесться на землю.

Она подбежала к сосне и поцарапала пальцами ствол. Как кошка. Но, в отличие от кошки, никакой возможности влезть на дерево не обнаружила. Ствол был гладкий, слегка поблескивал золотистыми чешуйками в свете луны и брошенного Дугиным фонарика, но за чешуйки не ухватишься.

– Что случилось? – услышала Марина.

Темная фигура появилась из куста. Все фигуры ночью темные, впрочем. Она привалилась спиной к стволу и сказала:

– Он повесился. Надо снять. Он живой… еще… может…

Это последнее ничем не подтверждалось, и она сама в это не верила. Но человек, который явился перед нею только силуэтом, не стал задавать вопросов. Он взял ее за плечи и отодвинул от дерева, как будто она не могла двигаться самостоятельно. Да, может, и правда не могла уже. Потом он подпрыгнул, обхватил ствол ногами и быстро полез вверх. У него это получалось ловко; кажется, он даже руками себе почти не помогал.

– Веревку!.. – хрипло крикнул Дугин. – Есть… чем резать?.. Я его держу.

Он поднимал Толино тело вверх добросовестно, поэтому задыхался от усилия.

– Есть, – сверху ответил тот незнакомый человек.

Марина увидела, как что-то блеснуло в его руке. Перочинный ножик, наверное, темно-красный швейцарский ножик с серебряным крестом, какой еще мог бы оказаться в кармане?.. А может, он вооружился кухонным ножом, бежал ведь на крик в темноте…

Проговаривая все это у себя в голове, она не поняла, сколько времени прошло до того, как Толино тело обрушилось на землю. Дугин смягчил его падение и упал из-за этого тоже. Его сердитый возглас прозвучал завершающим аккордом.

Под хриплый дугинский мат Марина бросилась к ним.

– Посветите, Василий Пименович! – крикнула она.

Дугин, кряхтя, выбрался из-под лежащего и, подняв фонарик, направил свет Толе в лицо. Оно было ужасно. Никогда Марина не видела, как выглядит удавленник, и видеть это в своей жизни не предполагала. Но что толку ужасаться? Уже случилось, назад не отмотаешь.

Она не стала определять, жив ли, нельзя было потратить на это ни одной лишней секунды.

– Под спину ему… подложите… что-нибудь!.. – сумела проговорить она, когда на секунду оторвалась от его губ для очередного вдоха.

Жив или нет, но еще до всякой учебы, еще в летнем лагере, когда Марина участвовала в соревнованиях санитарных постов, потому что мечтала быть врачом, им говорили, что искусственное дыхание следует делать до появления трупных пятен.

Она не знала, сколько это длится. Она ничего не видела перед собой, только тьму и блестящие воздушные лужицы. От вдохов и выдохов голова у нее уже не кружилась, а гудела сплошным гулом.

– Давайте теперь я.

Слова прозвучали издалека, прерывисто. Она едва расслышала их. Но прозвучали очень вовремя, как раз в ту минуту, когда Марина поняла, что сейчас потеряет сознание.

– Спасибо… – с трудом проговорила она.

И упала на траву рядом с неподвижным телом.

Лежа она видела, как тот человек, который взобрался на дерево и перерезал веревку, опустился на колени и вместо нее стал делать Толе искусственное дыхание.

– Да живой он, – сказал Дугин. – Гляди, зашевелился.

Марина оторвала голову от земли и с трудом села, вглядываясь в Толино лицо. Изменился ли его цвет, в белом свете фонарика было не разобрать, но жуткое удавленническое выражение исчезло точно. Его рот приоткрылся, из него вырвался какой-то хриплый звук.

– А вот по морде б надавать, еще лучше бы ожил! – с сердцем проговорил Дугин. – Это ж надо, а? Территорию поганить! Сволочь какая.

– Голову ему приподнимите, – сказала Марина.

У нее по-прежнему не было сил встать. И все тело болело так, будто ее побили палкой. От испуга, что ли?

– Еще возиться с ним! – хмыкнул Дугин. – Сам теперь очуняет.

– Надо «Скорую» вызвать, – сказала Марина.

– Марин, ну ты чего? – возмутился он. – Они ж про такое сразу докладывают. Еще мне тут следствия не хватало!

– Это ваш знакомый? – спросил тот, который перерезал веревку.

Теперь его силуэт был прочерчен на небе, освещенном луной. Когда-то дядя Володя-переводчик – он жил на седьмой даче – водил всех известинских детей августовскими вечерами за ворота на пустое шоссе и показывал созвездия, которые знал все до единого. С тех пор Марина тоже узнавала их в ночном небе – Рак, Лебедь, Кассиопея… И сейчас, когда она смотрела на силуэт этого человека, ей казалось, что соединились звезды в созвездии Стрельца и получилась его фигура.

Он ни в кого не стреляет, конечно. Просто образ такой возник, хотя и непонятно, почему.

– Да, – ответила Марина. – Даже слишком знакомый. Решил покончить с собой от великой любви ко мне.

Когда иронией пытаешься заполнить пустоту у себя внутри, это вряд ли удастся. Ей, во всяком случае, не удавалось никогда. Видимо, она человек размеренного тона.

– Сволочь, я ж говорю, – вставил Дугин. – Подгадал, когда ты из дому выйдешь, да и сиганул с дерева.

– Почему подгадал? – не поняла Марина.

Она смотрела, как Толя хватает воздух ртом, как кашляет, приподнимаясь на локтях.

– Ежели б долго провисел, то и задохся бы, – объяснил Дугин. – А так – живой, чтоб ему.

– Все равно. – Марина наконец встала и, обращаясь к похожему на Стрельца человеку, сказала: – Помогите его поднять, пожалуйста. Посадим у дерева, и я «Скорую» вызову. Может быть, горло у него повреждено, да и мало ли что еще.

– Тьфу! – Дугин даже плюнул от досады. – Дурная ты, Маринка, ей-богу! Взрослая женщина, с высшим образованием, а наивная, чисто малое дитё. Такие, как этот, в огне не горят, в воде не тонут, неуж не знашь?

«Знаю, – подумала она. – Но что же теперь?»

Стрелец, к счастью, не обладал дугинской склонностью к рассуждениям. Или, может, дугинской способностью делать выводы. Он подхватил Толю под мышки и прислонил спиной к сосне. Толя держался за горло и стонал.

– Не звони, – сказал Дугин Марине. – У меня машина на ходу. Сами в Карабаново отвезем.

– Лучше бы в Александров, там все-таки… – начала было она.

– Обойдется, – отрезал Дугин. – Пусть спасибо скажет, что не в Махру к ветеринару.

Он ушел к конторе за машиной. Марина присела на корточки рядом с Толей и спросила:

– Ты можешь говорить?

Он помотал головой. Дугин унес фонарик, поэтому она не видела Толиных глаз. Но ответ осмысленный, уже хорошо.

«Пусть врачи разбираются, – проговаривая про себя слово за словом, подумала она. – Чужие, посторонние врачи. Я больше не могу».

Что же это такое? Почему именно она влипла в этого человека, как муха в мед?!

Дугин подъехал через пять минут на здоровенном несуразном джипе.

– Отечественная, – сказал он, выходя и похлопывая машину по черному боку. И с гордостью добавил: – По нашим колдобам на иномарках не разъездишься.

Вместе со Стрельцом они подняли стонущего Толю на ноги и посадили на заднее сиденье.

– А сами кто будете? – спросил Дугин.

Тон у него при этом был бдительный, каким и положено говорить коменданту.

– Я здесь в гостях, – ответил Стрелец.

– К Ковальским приехали?

– Да, за матерью. Она подругу навещает.

– На седьмой даче, – кивнул Дугин. – Ну, спасибо за участие. Всего вам добренького.

– Я с вами поеду, если вы не против, – то ли Дугину, то ли Марине сказал он.

Никто из них не возразил.

Марина хотела сесть рядом с Толей, но Стрелец сказал:

– Вы можете сесть впереди, а я с ним.

Видимо, его не впечатлило сообщение о том, что Толя решил покончить с собой от великой любви к ней. Или он этого просто не услышал. Как бы там ни было, а предложение пришлось кстати: ей не хотелось даже смотреть в Толину сторону, и неприятно было думать, что в машине он может как-нибудь к ней привалиться или хотя бы прикоснуться.

Глава 3

До Карабанова доехали за десять минут. Луна стояла над пустой дорогой, асфальт посверкивал серебряными звездочками, как Млечный Путь. Дугин рассказывал, что ямы все тут знает наизусть, с закрытыми глазами объедет. Толя стонал. Стрелец молчал. Марина тоже. Тело у нее болело все сильнее, как будто начинался грипп.

Остановив машину у двухэтажного больничного здания, Дугин сказал:

– Приехали, слава Господу.

– Поможете мне его довести? – спросила Марина у Дугина.

– Сам отведу, – ответил тот. – Я-то хоть скажу там что надо. Отношения с ним, ежели желаешь, в другом месте можешь выяснять и в другой раз. А чтоб меня по допросам таскали, это мне без надобности. Я ментов знаю – скажут, это я его повесил. Или вот он, например, – кивнул он на Стрельца. – Кому это надо?

– А что вы скажете? – спросил Стрелец.

В его голосе не слышалось ни страха, ни даже опаски. Некоторое любопытство, пожалуй. Никакой более сильной эмоции. Можно подумать, он всю жизнь вынимал из петли самоубийц. Впрочем, кто его знает.

– Скажу, на улице нашел, – ответил Дугин. – И пускай сами у него выясняют, если им надо. А я ото всего отопрусь. И вам советую. На меня ты, Марин, не рассчитывай, в свидетели не пойду. Никого не видал, ничего не слыхал, и все на том.

– Глупости вы говорите, Василий Пименович, – сказала Марина. – Вместе его отведем.

– Вот женщины! – хмыкнул Дугин. – Находят же подарочки на свою голову. Ну, как хочешь тогда. Я свою позицию тебе разъяснил.

Он и Стрелец вытащили Толю из машины и довели до входа в больницу. Марина шла сзади и смотрела, как Толя вяло перебирает ногами, повиснув у них на руках. Она чувствовала себя все хуже и жалела уже, что не согласилась с предложением Дугина. Но как можно было с ним согласиться?

Марина думала, что врач приемного отделения, пожилая женщина усталого вида, всполошится, узнав, что произошло. Но та не выказала ни малейшего удивления.

– Пьяный? – Она потянула носом воздух. – Или в белой горячке? Сколько дней без алкоголя?

– Он трезвый, – ответила Марина. – Но белая горячка, да, не исключена.

– В белой горячке всегда и вешаются, – сказала врач. – Наркоманы, те из окон шагают, а алкоголики в петлю лезут. У нас тут домов многоэтажных нету, и алкоголиков пока все-таки больше, чем наркоманов.

Дугин потихоньку вышел из приемного покоя. Стрелец тоже. Толя лежал на кушетке, покрытой синей аптечной клеенкой. Он дышал, и глаза его были открыты, но в них стояла полная безучастность, как будто происходящее не имеет к нему никакого отношения.

– Паспорт, полис страховой есть у него? – спросила врач.

– Не знаю, – ответила Марина. – Думаю, с собой нет.

– И как прикажете его госпитализировать?

– Не знаю, – повторила она.

«Не хочу я этого знать! – хотелось ей закричать. – Почему я вообще должна это знать?!»

Стрелец вернулся.

– Давайте в карманах у него посмотрим, – сказал он. – В пиджаке может быть.

Паспорт действительно нашелся в кармане пиджака.

– Уже хорошо, – сказала врач. – Хоть не бомж. С теми беда.

– Разрешите, я присяду? – проговорила Марина.

– Вам самой-то помощь не нужна? – участливо спросила врач. – Бледная вы что-то. Может, давление измерить?

– Нет, спасибо. Перенервничала просто.

Под замечания врача о том, какие настали нервные времена, и вопросы, когда была совершена попытка суицида и почему, прошли следующие десять минут.

– Вы бы его осмотрели, – сказала наконец Марина, видя, как неспешно заполняется больничная карта.

– Да я уж и так все вижу, – вздохнула врач. – Ну, осмотрю, конечно. Положим его, ладно. И в полицию сообщим, – предупредила она. – Мы обязаны.

– Марина, может быть, вы на улице немного подождете? – сказал Стрелец.

Марина посмотрела на него. Ей показалось, что она его где-то видела. Типичное дежавю – как будто был уже в ее жизни и этот приемный покой с выкрашенными зеленой масляной краской стенами, и огромная оранжевая луна над пустой дорогой, и стонущий Толя, и вот этот человек с силуэтом Стрельца… Зачем все это, что все это вообще, что происходит с ее жизнью?..

Мысли путались у нее в голове.

– Да, я на улице побуду, – сказала она, с трудом поднимаясь со стула.

Дугинская машина с распахнутыми дверцами стояла у входа. Он курил, сидя на водительском месте.

– Я думала, вы уехали, – сказала Марина, подходя.

– И уехал бы, – кивнул он. – Да товарищ попросил подождать.

– Какой товарищ?

– Этот, что дружка твоего с дерева снял. Не знаю, как зовут.

– Я тоже не знаю, – зачем-то сказала она и села на заднее сиденье.

У нее не было сил даже на то, чтобы говорить.

Стрелец вышел через пять минут.

– Поехали, – сказал он, садясь впереди.

Дугина не пришлось просить дважды. Он рванул с места так, что Марина почувствовала себя во взлетающем самолете.

– Но как же мы уезжаем? Что вы сказали врачу? – спросила она у Стрельца.

– Василий Пименович дал дельный совет. Я им воспользовался.

– А полиция? Врач же сказала, что обязана сообщить!

– Сообщит, что его доставили в больницу случайные прохожие.

– Но с какой стати ей… – начало было Марина.

– Я ее убедил, что лучше будет сообщить так. – Он обернулся и, всмотревшись в Маринино лицо, спросил: – Или вы думаете, он сам расскажет, как было дело?

– Думаю, он… Наверное, расскажет, – проговорила она. И добавила с уверенностью: – Наверняка расскажет.

– В любом случае это будет не сейчас. Говорить он сейчас не может. Так что будем действовать по ситуации.

Марина почувствовала, что силы окончательно выдуваются из нее, как воздух из шарика. За всю дорогу до Известий она не произнесла ни слова. Просто не могла.

– Смотри, если что, меня даже не вспоминай, – повторил Дугин, останавливаясь на аллее перед пятой дачей. – Никого не видел, ничего не слышал.

– Да, я поняла.

Марина вышла из машины, и Дугин тут же уехал. Издалека было видно, как светится веранда, и что дверь в дом приоткрыта, видно было тоже. Ее охватил страх. Разум напоминал, что дверь она сама же и открыла, когда выходила с грибными очистками, а потом просто не до того было, чтобы запирать дачу. И что Толя уже не может здесь находиться, разум говорил тоже. Но разум не защищал ее сейчас, как защищал всегда. Она понимала, что ее страх иррационален, но ничего не могла с ним поделать.

– Проводить вас в дом? – спросил Стрелец.

Оказывается, он тоже вышел из машины.

– Нет, спасибо… Да!

Неожиданно для себя она почти выкрикнула это. Они свернули с аллеи и направились к дому. Марина вдруг поняла, что идти ей трудно, потому что болит и тянет живот. Все сильнее тянет. Она только теперь вспомнила о своей беременности. Опрометчивость собственного поведения ужаснула ее.

– Вам плохо? – спросил Стрелец.

Наверное, она приостановилась или даже согнулась, может, потому он и спросил. Ей действительно становилось плохо, и так быстро, что она уже не замечала своих движений.

– Я, видимо, зря из больницы уехала… – пробормотала Марина. – Мне в самом деле плохо. Я заболеваю, кажется.

Она постаралась говорить так, чтобы голос не дрожал, и это почти получилось.

Но, вероятно, Стрелец все-таки расслышал ту звуковую единицу, которая укладывалась в «почти».

– В больницу можно и вернуться, – сказал он.

– Да, пожалуйста… Пожалуйста, сходите к Дугину. Он в конторе, в конце аллеи, увидите, там окошко светится. Скажите, что я его очень прошу. Он отвезет, не откажет.

Дугин был последним, кого можно было заподозрить в душевной широте, но к Марининому отцу он испытывал большое почтение, как испытывал его к каждому, кто сумел приобрести влияние на сколько-нибудь обширный участок жизни, и влияние это было подтверждено, то есть выражалось в деньгах.

– Я сам могу вас отвезти. Подождите пять минут, я схожу за машиной, – сказал Стрелец.

– Спасибо… – проговорила она.

Он ушел. Марина доковыляла до дома, с трудом поднялась на крыльцо, взяла свою сумку, выключила свет. Ей было уже так плохо, что даже страх исчез. Что бояться иррациональностей, когда стоишь в темноте одна, тебя скручивает болью и ты понимаешь, что вот-вот случится необратимое?

Она заперла дачу и медленно, шаг за шагом, вернулась на аллею. Как раз к той минуте, когда березы осветились автомобильными фарами.

Она почему-то решила, что Стрелец пошел за машиной к Дугину. Но он приехал на другой, не очень большой, а марку она не разобрала, потому что не до того ей было.

Марина села на заднее сиденье. Вернее, не села, а легла, поджав колени почти под подбородок.

– Какой врач вам нужен? – спросил Стрелец, когда выехали на шоссе.

– Гинеколог, – ответила она.

– Вы уверены, что он там есть? В ночь с субботы на воскресенье?

– Должен быть.

Она совсем не была в этом уверена.

– Кто это должен? И кому?

Марина расслышала, что он сердится. Она смотрела снизу и сбоку, ей были видны только его руки на руле и контур его лица отчасти. Странно, что он показался ей похожим именно на Стрельца, а не на другое какое-нибудь созвездие. Впрочем, не на Большую же Медведицу ему быть похожим. Подумав так, она улыбнулась.

Лежа она не могла разобрать, где они находятся, но когда в машине стало совсем темно, то поняла, что въехали в первый из двух коротких кирпичных туннелей. Через Карабаново проходила ветка железной дороги, под ней они и были проложены лет сто назад. Мама говорила, что эти туннели – шедевр промышленной архитектуры начала двадцатого века. Тогда же была построена из узких темно-вишневых кирпичей карабановская фабрика, и такой же, как туннели, суровой красоты она была.

– Вы не туда едете! – воскликнула Марина. – Мы проехали больницу.

– Мы едем в Москву, – сказал он.

– Как в Москву?

Она опешила.

– Вы же сами сказали, не уверены, что вам здесь окажут помощь.

Ничего такого она как будто бы не говорила… Но так оно и есть, конечно.

– Но в Москву далеко же!

Марина так растерялась, что произнесла это жалобным тоном. Который совсем не был ей свойствен вообще-то.

– Ночью быстро доедем, – ответил он, поняв, что она имеет в виду не столько «далеко», сколько «долго».

Некоторое время ехали молча. Марине показалось, что боль в животе немного утихла. Во всяком случае, исчезло тянущее ощущение, уже хорошо. Она приободрилась.

Стрелец первым нарушил молчание.

– Меня зовут Андрей, – сказал он.

– Марина. – Она с опозданием вспомнила, что он уже знает ее имя. – Спасибо, что помогли мне.

– Что у вас за история с этим самоубийцей? – неожиданно спросил он.

А до сих пор производил впечатление сдержанного и воспитанного человека!

– А вам зачем? – настороженно спросила Марина.

– Хочу понять, стоит ли вам из-за него волноваться.

«А вам зачем?» – хотела повторить она.

Но не повторила, а, вздохнув, ответила:

– Я сама этого не понимаю.

– Он вам небезразличен?

Бестактность его вопросов – ведь он совершенно посторонний, незнакомый даже! – становилась все очевиднее. Но это почему-то не отвращало от него. Из-за только что пережитого страха, наверное.

– Он мне безразличен, – сказала Марина. – Сегодня я это поняла.

– Тогда почему вы из-за всего этого переживаете?

Он задавал вопросы, на которые она не могла ответить. Не ему не могла, а себе. Но пустота шоссе, ночная тишина, тембр его голоса и даже то, как лежат на руле его руки, хотя лежали они совершенно обычно, – все это почему-то позволяло отвечать ему и даже не обдумывать свои слова, как она всегда делала.

– Потому что мне надо как-то иначе относиться к жизни, – сказала она. – Что-то изменить в себе, и все изменится вокруг.

Он вдруг засмеялся. Тихо, но Марина расслышала.

– Что вы смеетесь? – удивленно спросила она.

– Извините. – Он перестал смеяться, и ей стало жаль, что перестал. Его смех успокаивал таким же необъяснимым образом, как взгляд на его руки на руле. – Просто я не ожидал от вас такого ответа.

– Какого – такого? И почему именно от меня не ожидали?

– Такого детского. А не ожидал потому, что в вас нет ничего инфантильного.

– Откуда вы можете знать, что во мне есть, а чего нет? Мы с вами час назад впервые друг друга увидели.

– Но этот час, согласитесь, прошел бурно. И вы вели себя очень рационально и мужественно.

– Обыкновенно вела. Я же врач. Оказала первую помощь, не более того.

Но его слова – о том, что в ней нет ничего инфантильного, – почему-то обрадовали Марину. Так глупо складывалась в последнее время ее жизнь, что она уже подумывала о себе с неприязнью. Да вдобавок начинала язвить мысль, что не только в последнее время это так, а вся ее жизнь является образцом бессмысленного однообразия…

– А бывает, что все дело только в удаче, – вдруг сказал Андрей. Эти его слова не имели никакой связи с предыдущими. Но с Мариниными мыслями, как ни странно, имели. – Мучаешься, причину ищешь, разбираешь свои действия как шахматную партию и ничего неправильного вроде не находишь. А оказывается, все ты делал верно, просто удачи не было. Ничего, будет.

Уверенность, с которой он это произнес, развеселила ее окончательно. В удачу она не верила – вероятно, потому что раньше у нее не было никаких причин считать себя неудачницей, – но простота его тона была убедительна.

– Я вас не слишком беспокою разговором? – спросил он. – Вы поспите, если хотите. Только скажите, в какую больницу вас отвезти в Москве.

Все-таки человек он, несомненно, воспитанный. Это был второй по очередности критерий, по которому всегда оценивала людей Маринина бабушка.

– Похоже, его родители порядочные люди, и он воспитанный, – говорила она, когда Марина знакомила ее с каким-нибудь своим школьным или институтским кавалером.

В годы ее детства и юности все они были у нее только порядочные и воспитанные. А потом стали непорядочные и невоспитанные, вот как Толя. Но ничего не получилось ни с теми, ни с другими. И что руководит счастьем? Непонятно.

Нет, спать она не будет. Перестанет себя контролировать, и что-нибудь случится…

– Давайте лучше поговорим, – сказала она. – Если вам не трудно, конечно.

– Не трудно.

Марина расслышала, что он улыбнулся.

– Спасибо вам, – сказала она. – Не каждый стал бы тратить свое время на постороннего человека.

– Вы опять говорите наивные вещи.

– Глупые, вы хотите сказать?

– Не глупые. Наивные.

– Извините.

– За что же? Мне теперь редко приходится видеть наивных людей. Так что я рад.

– Теперь? А раньше часто приходилось?

– Раньше часто. Подруги моей матушки, например, были исключительно наивные люди.

– И в чем же выражалась их наивность?

Марине стало интересно, она приподнялась, опираясь на локоть, потом села. Хуже ей от этого вроде бы не сделалось.

– Да во всем. Все их существование было наивно и безыскусно. По субботам они ходили в городскую баню. Потом приходили к нам домой и пили чай с царским вареньем. Которое варили той же компанией.

– Что же в этом наивного?

– Полнота радости, которую они испытывали от всех этих нехитрых действий, – усмехнулся он.

– Если я наивна, то вы довольно жестки, вам не кажется? – заметила Марина.

– Ну, я же не Софочка.

– Какая Софочка?

– Одна из матушкиных подруг.

– Вы так красиво говорите – матушкиных, – улыбнулась она.

– Я иронически. А Софочка у них считалась не приспособленной к жизни. И они ее все опекали. Другая подруга, Глашенька, наоборот, была главной опекающей – считалось, что она хорошо знает жизнь и людей. Да так, в общем, и было. Она была деревенская, из староверов, и знахарка. Умела, среди прочего, выводить бородавки. Мне однажды пришлось из-за этого целый день утешать Нину, которая мне страшно нравилась.

– У нее были бородавки?

– У нее как раз не было. А у всего нашего класса, третьего «А», вдруг обнаружились. И мы всем классом пошли к этой Глашеньке, она их гречкой выкатывала, что-то такое. А эта моя любимая Нина потом полдня рыдала из-за того, что ей не досталось счастья быть как все. Я ее пытался успокоить – у меня же тоже ни единой бородавки не нашлось, и ничего, не плачу. Но это ее совершенно не утешило. Наоборот, она стала смотреть на меня с подозрением. Естественно, вскоре мы расстались.

– Почему естественно? – улыбнулась Марина.

– А зачем тратить время на завоевание женщины, если она явно не отвечает взаимностью? Я довольно рано это понял. И вы правильно заметили, это довольно жестко.

– И довольно распространенно.

Андрей ничего не ответил. Видимо, не посчитал ее наблюдение существенным.

– Глашенькин сын уехал в Ленинград, – сказал он. – Закончил университет и стал театральным критиком. Она такой странный выбор профессии вряд ли одобряла, но всегда надевала очки, когда читала газеты с его рецензиями. Ни в каких других случаях ей очки не требовались. Рассказывала, что ее отец до старости белке в глаз попадал на охоте, и она может. Ну как, легче вам?

– Да, – ответила Марина. – Спасибо.

– За что?

– На добром слове.

Они проехали через Александров. Не было еще и полуночи, но городок будто вымер. Дома казались темными воздушными ямами. Были освещены только белые стены Александровской слободы вдалеке.

– Как называется эта ваша деревня? – спросил Андрей. – Какое-то интересное название.

– Махра, – ответила Марина.

– Да, я запомнил, что-то из жизни курильщиков. Но не Самокрутка же, думал.

Марина засмеялась.

– В Махру Иван Грозный однажды ночью приходил, – сказала она. – Он в Александров из Москвы с обозом ехал. Хотел переночевать, но его не пустили.

– Почему?

– Решили, что добрый человек ночью не попросится, а царь он или не царь, кто его в темноте разберет.

– Резонно. Этот ваш Василий Пименович тоже из Махры?

– Ага.

– Характеры мало изменились за последние пятьсот лет.

– Знаете, мне больше нечего вам рассказать, – с некоторым удивлением сказала Марина. – Ничего существенного не вспоминается.

Грустно было это сознавать. Мама наверняка вспомнила бы что-нибудь из своих поездок, а если не из поездок, то из книг, или из спектаклей, или картину какую-нибудь вспомнила бы – все это волновало ее сердце и разум, а значит, запоминалось. А ее, Марину, все это не волнует, а лишь интересует, не более, потому и не вспоминается сейчас…

Собственная жизнь снова показалась ей пустой, лишенной чего-либо значительного.

– Не страшно, – сказал Андрей. – Существенное к слову и не вспомнишь. А ерунду всякую зачем вспоминать? Это я вам и сам могу рассказывать хоть всю дорогу.

– Ерунда всякая – это, например, что?

– Например… – Андрей на секунду задумался. – Вот, например, однажды меня позвали на озеро Нарочь ловить угрей. Угри – это рыбы, а озеро Нарочь недалеко от Минска, – уточнил он.

– Я знаю.

Неприятное ощущение своей никчемности исчезло. Марине стало как-то даже весело.

– Хорошо. Тогда дальше. Приехал я вечером, рыбалка, сказали, позже будет, а давай выпьем пока. Ну, в чужой монастырь, как убедился Иван Грозный, со своим уставом не ходят…

– Махру он сжег потом, – вставила Марина.

– Я никого сжигать не стал, а сел выпивать вместе с хозяевами в шалаше у сторожа. Там гороховое поле было, при нем и сторож. Пью и слышу снаружи странный хруст. Мерный такой. Вышел из шалаша и увидел картину, которую не забуду никогда.

– Почему?

– По странности ее. По всему полю стоят на хвостах угри и едят горох.

– Ой! Я бы испугалась.

– Да нет, это было не страшно. А вот именно странно. Фантасмагорично.

– И что дальше было?

– Собирали угрей в ведро. Такая, оказывается, рыбалка. Они выползают из озера и по вечерней росе ползут к полю есть горох. На тропинку кладут канат, они его переползти не могут, потому что у них слизь стирается. Их с каната собирают и часть обратно в озеро бросают, часть коптят.

Марина поежилась и сказала:

– Удивительная история!

– Рад, что пригодилась.

– Для чего пригодилась? – не поняла она.

– Чтобы отвлечь вас от мрачных мыслей. Для того такие истории, собственно, и нужны.

– Вы правда меня отвлекли, – сказала Марина. – Я вам за это очень благодарна.

Он улыбнулся. Она заметила это по тому, как на секунду переменился абрис его лица, и поняла, что он снова посчитал ее слова наивными.

Она достала из сумки телефон и позвонила Ольге Ивановне, гинекологу из их поликлиники. Та дружила с завотделением в Бассейновой больнице и пообещала сейчас же ему позвонить.

– А что ты у себя предполагаешь? – спросила она.

– Беременность десять недель.

Марина немного запнулась, отвечая: ей неловко было говорить об этом в присутствии Андрея. Хотя что, собственно, неловкого?

– Знаете, Василий Пименович прав, – сказал он, когда она убрала телефон в сумку.

– В чем?

– С такими, как этот ваш самоубийца, действительно ничего сделаться не может.

– И что? – настороженно спросила Марина.

– И гробить ради них свою жизнь – бессмысленное занятие.

Доверительность, возникшая в разговоре, сразу испарилась от его слов.

– А мне кажется, – сказала она, – бессмысленное занятие – учить жизни взрослых людей.

– Верно, – усмехнулся он.

Марина поняла, что эти ее слова не наивны, а банальны и глупы. Но не опровергать же саму себя.

Она снова легла на сиденье. Разговор закончился неприятно, но принес успокоение. После него казалось, что можно не бояться уснуть.

Она закрыла глаза. Открывая их время от времени, видела летящие в окне вершины темных деревьев. Как в сказке. Непонятно, сон или явь.

– Куда ехать? – спросил Андрей, когда замелькали в окнах двойные фонари Кольцевой.

– В Бассейновую больницу. Это на Иваньковском шоссе. Я покажу.

– Я включу навигатор.

На территорию не пускали, Андрей вышел из машины и то ли ругался с охранником, то ли уговаривал его, то ли деньги ему давал. Когда он вернулся и сел за руль, шлагбаум перед машиной открылся.

– Мы сможем вон к тому корпусу подъехать? – спросила Марина.

– Сможем. А вы уверены, что гинекология именно там?

– Наша поликлиника с этой больницей сотрудничает. Я хорошо ее знаю.

– А где ваша поликлиника?

– На Соколе.

Он обернулся и внимательно посмотрел на нее. И тут она наконец вспомнила, где его видела! Серебряный шрам, приподнимающий левую бровь, напомнил. И то, каким белым, мертвенным было его лицо, когда она пыталась привести его в сознание, и как потом, когда жизнь вернулась к нему, она заметила в его лице изменчивость и нервный трепет, то, что привлекало ее в мужчинах и что всегда становилось пагубным для нее, и зачем же привлекало в таком случае?..

– Марина! – сказал Андрей. – Вы идете? Или вам снова плохо? Давайте я врача прямо сюда позову.

– Нет-нет. – Она вздрогнула, тряхнула головой. – Со мной ничего. Просто я поняла, где вас видела.

Может, не надо было этого говорить. Точно не надо, хотя бы потому, что сейчас нет времени для воспоминаний и расспросов. Но вырвалось слово, и не вернешь его.

Андрей обошел машину и открыл перед ней дверцу.

– И где же? – спросил он. – Давайте-ка руку. И выходите осторожно.

– Вы ко мне на прием привозили вашу матушку. – Она взялась за его руку. – И потеряли сознание в коридоре.

– Да вы что! – Впервые за сегодняшний вечер она увидела его удивленным, изумленным даже. – И говори после этого, что мир не тесен!

– Как вы себя чувствуете? – спросила она. – Какой диагноз вам поставили? – И, выбираясь из машины, попросила почти жалобно: – Давайте поскорее пойдем? Мне что-то… в самом деле нехорошо.

– У меня тогда был обыкновенный грипп. – Он встал сбоку, чтобы она могла взять его под руку, но, присмотревшись к ней, сказал: – Слушайте, давайте я схожу хотя бы за каталкой! Зачем рисковать?

– Грипп очень опасен, – пробормотала Марина. – Температура поднимается мгновенно, и вот у вас, видите, произошла интоксикация организма. Да, сходите за каталкой, пожалуйста.

Как только она вышла из машины, то сразу почувствовала, что состояние ее ничуть не улучшилось, как это казалось ей в дороге. Просто в машине она лежала или полусидела, а теперь… Стоило ей встать на ноги, как ее не то чтобы боль пронзила, но она почувствовала, что живот делается внутри теплым, горячим, и все это горячее, живое устремляется из нее вниз.

Она вскрикнула, согнулась, бессмысленно схватилась за живот. Бессмысленно потому, что сделала это не от боли, а в глупом желании удержать, прекратить…

– Ложитесь! – крикнул Андрей. – Ложитесь обратно в машину, я сейчас!

Он помог ей лечь на заднее сиденье и исчез в дверях больничного корпуса.

Она лежала и прислушивалась к тому, что происходит у нее внутри. Ей в общем-то было уже понятно, что происходит. Что произошло. Она повернулась на бок и дотянулась до сумки – там у нее есть… как неловко… в чужой машине…

Слова и мысли путались у нее в голове. И выливались слезами.

Прежде чем она успела открыть сумку, каталка загремела рядом по асфальту.

– Встать можете? – услышала Марина.

Она закрыла глаза. Ей почему-то тяжело было слышать его голос. И его присутствие тяготило ее теперь.

«Надо ответить», – подумала она.

Отвечать не хотелось. И глаза открывать не хотелось тоже. Но она открыла, конечно, села – неловко, боком – и ответила:

– Да.

Она хотела сказать, что каталка не нужна уже, что теперь она сама может пройти десяток метров до входа, потому что оберегаться уже незачем… Но к чему сообщать такие подробности постороннему человеку?

Он помог ей лечь на каталку и повез к корпусу. Она смотрела вверх, в дымчато-багровое, без созвездий, московское небо, и чувствовала равно пустыми и сердце свое, и тело.

Глава 4

Андрей ехал по темному шоссе – за Александровом оно стало еще и совершенно пустым, – и ему было сильно не по себе. Он только возле Торбеева озера заметил, что зачем-то возвращается на эти странные дачи, куда приехал вчера вечером, чтобы забрать маму от подруги. Никакой причины спешить в Москву у нее не было, вернуться за ней он мог бы и завтра, незачем было сновать туда-сюда ночью.

Так он, конечно, и сделал бы, если бы не задумался. А задумался – и обнаружил себя уже едущим мимо озера в Торбееве, у поворота на Сергиев Посад, и возвращаться в Москву было бы теперь глупо. Так вот, наверное, и детей забывают в машине, полностью погрузившись в собственные мысли. Со стороны кажется странным, как это возможно, а когда сам оказываешься в такой ситуации, то понимаешь как.

Ну, про ситуацию с забытыми в машине детьми он не мог сказать с уверенностью, а собственная сегодняшняя рассеянность его удивила. Она совершенно не была ему свойственна.

Но и вечер сегодня выдался неординарный, чего уж. Когда Андрей услышал крики в ночном парке и, прибежав, обнаружил висящего на сосновой ветке мужика, приподнимающего его за ноги другого мужика и стоящую под деревом женщину, то не смог дать внятного объяснения такой диспозиции. Только через час примерно разобрался, что это было.

И, разобравшись, понял, что эту Марину ему жаль. То есть ему всегда жаль было таких, как она, вечных отличниц, но обычно он воспринимал их с холодной отстраненностью и с нескрываемой насмешкой, потому что считал, что взрослеть надо вовремя. А Марина у него насмешки не вызвала, так как жлобоватый Василий Пименович успел ему рассказать, что это она, подняв за ноги, не дала в первые минуты задохнуться «тому сволочуге дурному, чтоб ему в другой раз удача была задавиться».

С оценкой незадачливого самоубийцы Андрей не мог не согласиться, она была очевидна. Но люди, которые инстинктивно, первым порывом, бросаются на помощь, всегда вызывали у него приязнь. В детстве ему казалось, что других людей и не бывает. Да других в самом деле не было вокруг него в детстве. Но потом это переменилось.

Андрей даже мог назвать день, в который понял это впервые. В тот день он приехал из Томска в Москву поступать в Менделеевку и с вокзала пришел к тете Оле, маминой двоюродной сестре, чтобы оставить у нее чемодан и идти в приемную комиссию налегке. Тетя Оля спросила, как он доехал, и предложила ему съесть с дороги яблоко. Яблоко было зеленое, твердое, она подала его на золоченом блюдце вместе с небольшим черненым серебряным ножом. Андрей никогда не видел, чтобы яблоко ели с помощью ножа, и не понял, что вообще должен делать. Половинку от него отрезать или, может быть, четверть, а остальное оставить тете Оле? К яблоку он не прикоснулся. Они с тетей Олей посидели минут пять друг напротив друга в креслах, она спросила, как поживает мама, он ответил, что хорошо. Потом сказал, что ему пора идти, взял чемодан и вышел. Она попросила сообщить, когда поступит в институт. Куда он поступает, не спросила.

Его тогда больше всего поразил нож, поданный к яблоку. А мама, услышав про это яблоко с дороги и про то, что Оля не предложила ему не то что остановиться у нее, но даже чемодан на полдня оставить, плакала целый вечер. Андрей не плакал, а впервые понял тогда, что человеческая природа – такая. Не только такая, но и такой бывает тоже.

Что Москва тот город, в котором природа человеческая – и свобода ее, и взлеты, и ничтожество – выявляется наиболее ярко, он понял гораздо позже.

Сегодня Марина привлекла его внимание больше, чем в тот день, когда вывела его самого из обморока; он давно уже не относился с повышенным вниманием к тому, что происходит лично с ним. Жаль, что именно она вляпалась в какую-то нелепость с явным ничтожеством, от которого надо держаться подальше любому, кто не желает посвятить свою жизнь бессмысленному саморазрушению.

«Откуда ты знаешь, чему она желает посвятить свою жизнь? Судишь по себе. Не самый разумный способ судить о других».

Проезжая через парк мимо поляны, на которой недавно разыгрывались самоубийственные страсти, Андрей невольно взглянул на окна Марининой дачи.

«Может быть, окно не закрыла. Или свет не выключила», – с некоторой неловкостью сказал он себе.

Но окна были закрыты и темны, и он почувствовал в словах, сказанных себе, ту самую наивность, которой так много было во всем, что говорила она. Надо же, как быстро это передается! Быстрее гриппа.

Он позвонил маме с дороги и предупредил, что вернется ночью и чтобы она ложилась, оставив дверь незапертой. Так и было сделано – мама всегда делала то, что он говорил, даже когда Андрей был ребенком. Он в детстве же к этому и привык, и это оказалось полезно в его взрослой жизни: ни в какой ситуации он не ожидал, чтобы кто-либо решил что-то вместо него, и что отвечать за принятое им решение придется кому-нибудь другому, не ожидал тоже.

Это было полезно в его прежней жизни. А какой будет его новая жизнь, он не понимал, а главное, это было ему даже неинтересно. Прежнее невозможно, новое не нужно. В какую-то яму времени попал, и непонятно, как из нее выбираться, и не хочется выбираться.

Он неслышно вошел в маленькую проходную комнату, где мамина подружка Эльжбета постелила ему на раскладушке. Эльжбета принадлежала к той самой компании, о которой он рассказывал сегодня Марине. Она была из ссыльных поляков, дети ее еще в начале перестройки перебрались из Томска в столицу и ее забрали с собой. Когда Андрей наконец перевез в Москву маму, та, конечно, захотела навестить Эльжбеточку. Вот на этих непонятных дачах, где все полы скрипят и скошены из-за прогнивших подмостков, все крыши текут, но при этом охватывает странное ощущение, что ты находишься в самом правильном месте, в каком только может находиться на земле человек.

Андрей очень удивился, когда, приехав за мамой, поймал в себе это ощущение. Но разобраться в нем не успел, потому что услышал крики, пошел узнать, что происходит, и оказался участником чего-то, напомнившего ему спектакль провинциального театра. Но ведь это только у него, наверное, возникло такое впечатление, а для Марины, скорее всего, это было иначе. Интересно, она от того урода рожать собралась или от кого-нибудь другого?

Подумав об этом, Андрей даже головой покрутил. Ему-то какое дело? Доставил в больницу, и хватит.

Он разделся, лег на раскладушку. Занавеска на окне была задернута неплотно, и в незадернутом промежутке видна была луна. Теперь она была не оранжевая, как в начале ночи, а золотая. Не тревожила, а убаюкивала.

Но Андрей не мог уснуть все равно. Взбудоражил его этот странный вечер. Он смотрел на золотую луну и то ли вспоминал, то ли думал, и непонятны ему были собственные мысли.

Глава 5

Мама работала учительницей, но догадаться об этом вне школы было невозможно: в ней не было ничего наставнического. Может, дело было в том, что она была учительницей младших классов, где злостное непослушание еще встречалось редко, во всяком случае, в их городе. В Томске все учились и все с гордостью говорили, что живут в сибирских Афинах. Впоследствии такое определение уже казалось Андрею наивным, но в школьные годы он был уверен, что оно правильное. У них ведь столько вузов! И все не хуже, чем в Москве.

Но поступать он решил все-таки в Москву. Причина была самая простая: ему хотелось нового. Томск он знал вдоль и поперек и свое в нем будущее примерно представлял. А в семнадцать лет само слово «будущее» было для него слишком волнующим, чтобы он на это согласился.

Его одноклассники – те, что намеревались учиться дальше, – повально собирались быть юристами или экономистами, его же не привлекала ни одна из этих профессий. Он был не так разговорчив, чтобы представить себя, например, адвокатом. Чем занимаются экономисты, было ему вообще непонятно. Представлялось что-то вроде бухгалтерии, и это не привлекало совершенно.

Поняв, что никакого ярко выраженного призвания у него нет, он проанализировал возможности – свои успехи по школьным предметам, конкурсы в московские вузы – и пришел к выводу, что сумеет поступить в Менделеевку. Пятью годами раньше Андрей о ней, может, и не подумал бы, но в тот год, когда он заканчивал школу, царила такая повсеместная растерянность в выборе будущего, а инженеры, в том числе химики-технологи, были так явно не нужны, что конкурс туда упал.

Когда Андрей сказал маме, где хочет учиться, она спросила:

– Значит, ты хочешь стать инженером-химиком?

– Не знаю, – честно ответил он.

– Тогда зачем же туда поступать? – Мама даже испугалась. – Андрюша, неправильный выбор профессии – это горе на всю жизнь! Ты только представь: каждый день ходить на работу, которую не любишь. Горе горькое! Хуже только с нелюбимым человеком жить, – добавила она.

К этому заявлению Андрей отнесся скептически. Откуда маме знать, как это, жить с нелюбимым человеком? Она ни с каким не жила. Постепенно, по мере его взросления, мама рассказала ему, что он родился от ленинградского инженера, который в течение нескольких лет приезжал в Томск в командировки. Как они познакомились, мама не уточнила, а Андрей не спросил.

– Он был женат, Андрюша, и развестись по многим причинам не мог, – с некоторой робостью – как сын это воспримет? – объяснила она, когда ему было четырнадцать лет. – И никогда этого от меня не скрывал, не думай, он порядочный человек.

Порядочно такое поведение или нет, Андрей не знал. «Многие причины» – большая и счастливая ленинградская семья с тремя детьми и все, что с этим связано, – не казались ему абсолютно убедительными. Но вот то, что этот мамин командированный перестал приезжать сразу же, как только узнал о ее беременности, казалось ему совершенным безобразием. Это, кстати, было одно из любимых маминых выражений – совершенное безобразие, – и Андрей не понимал, почему она не применяет его к человеку, от которого родила сына.

Но как к этому ни относись, а дело доисторическое; так он полагал уже в те самые свои четырнадцать. Где живет отец, живет ли вообще, его почему-то не интересовало. Он даже не спрашивал отцовскую фамилию. У мамы и своя была красивая, Стрельбищенская, и Андрей был рад, что она ему досталась. Отчество мама ему записала Александрович, но, как выяснилось, по имени не отца, а Александра Сергеевича Пушкина, которого считала солнцем русской поэзии. Вся она была в этом. Но пусть, отчество как отчество.

Много позже Лина говорила, что он идеально умеет абстрагировать проблему и за счет этого находить правильный способ ее решения. Она считала это одним из многих его ценных качеств, и он ничего не имел против такого определения.

С Линой он познакомился на первом курсе. Еще до начала учебы, когда новеньких студентов отправили в подмосковный совхоз убирать картошку. Кажется, они застали последний год, когда это еще практиковалось. Вскоре не осталось ни совхозов, ни такого приятного занятия, как бесшабашная студенческая гульба под видом сельхозработ.

Сельскохозяйственных навыков не имел на их курсе никто, и Андрей тоже. Садового участка у них с мамой не было: учительнице младших классов было крайне сложно его получить, тем более что мама к этому и не стремилась, считая, что сын должен посвящать свободное время своему всестороннему развитию, а овощи можно и в магазине купить. И даже когда магазины опустели настолько, что в них нельзя было купить уже и обыкновенную картошку, мама своих взглядов на Андрюшино свободное время не пересмотрела.

К счастью, никакой помощи от студентов, кажется, в совхозе и не ожидали. Обойдется без чрезвычайных происшествий – и на том спасибо. Разговоры про перестройку и ускорение еще велись на разных заседаниях и в печати, но всем уже было понятно, что перестройка привела к чему-то такому, чего никто не ожидал, а с ускорением если что и идет, то лишь развал всего, что казалось незыблемым. Подмосковный совхоз не являлся исключением из этого всеобщего развала, и никому в нем не было дела до приехавших студентов.

Поселили их роскошно – в пансионате «Ласточка». Кому он принадлежал, почему закрылся, никто из них не знал и не интересовался. Двухэтажные корпуса стояли в березовом лесу, здесь же был заросший ряской пруд, возле которого назначались свидания, и спортивный зал, в котором каждый вечер устраивались дискотеки. Для ощущения, что жизнь прекрасна, этого было более чем достаточно.

Работу все воспринимали как досадную помеху веселому времяпрепровождению, но на картофельное поле все же ездить приходилось. Ничего особенного делать, правда, не требовалось. Ходили за картофелеуборочным комбайном, собирали клубни в ведра и высыпали в прицеп трактора. Обедать шли в совхозную столовую. Правда, с едой уже было плохо даже здесь, в ближайшем Подмосковье, поэтому разносолами в столовой не баловали – килька, да перловка, да капуста, вываренная в воде и названная щами. Но на совхозную еду никто особо и не рассчитывал: делили на всех продукты, которые привозили москвичам родители, благо ехать от Москвы до Чисмены, где находился совхоз, было всего два часа на электричке, и пекли вечерами картошку в кострах. И здесь же, у костров, крутили романы.

Но Андреев роман с Линой закрутился в отдалении от костра, и это едва не стало роковым обстоятельством.

Березовая роща осенью словно нарочно была создана для того, чтобы гулять по ней самым романтическим образом: со смехом бегать друг за другом между белыми стволами и осыпать друг друга золотыми листьями. Примерно это в ней каждый вечер и происходило. Но Андрей направился после работы в рощу не за романтикой, а за грибами. Был четверг, привезенные в прошлые выходные московские припасы у всех закончились, а новые выходные еще только предстояли, и есть хотелось всем.

Собирать грибы Андрей не любил, но умел. Точнее, не умел даже, а обладал необъяснимой способностью видеть их так, будто они не прячутся под листьями и хвоей, а стоят перед ним, как солдаты. Когда он еще в детстве ездил с мамиными подругами в лес, те не уставали ахать: его корзина наполнялась почти мгновенно при том, что он не прикладывал к этому никаких видимых усилий.

– Какие удивительные способности у нашего Андрюши! – восклицала Софочка.

Она не способна была увидеть ни подберезовик под березой, ни подосиновик под осиной, ни даже мухомор, торчащий посреди поляны, но ходить за грибами очень любила, потому что любила своих подруг.

Даже знахарка Глашенька смотрела на Андрея с оттенком удивления.

– Природный парень, – говорила она.

Удивления было вообще-то достойно лишь то, что, обладая такими явными способностями к поискам грибов, Андрей не испытывал ни малейшего интереса к этому занятию. Много позже он понял, что так бывает часто. В отрицательном смысле это странное свойство человеческой природы выражается пословицей «бодливой корове Бог рога не дает», а в положительном – способностью человека вырываться за пределы своих возможностей.

Но ни о чем подобном он в этот вечер не думал, просто шел через рощу и, время от времени наклоняясь, выламывал из земли грибы; ножа у него не было. Сумерки еще не наступили, а ведро было уже почти полно, когда он услышал в дальнем конце рощи девичье восклицание и гул нескольких мужских голосов.

Это его насторожило. Парни из деревни Чисмена обычно держались от «Ласточки» в отдалении. Перед приездом студентов местный участковый пообещал им большие неприятности, если станут драки затевать, а ходить к студентам и не затевать драк было невозможно, вот и не ходили. Но мало ли что! Вчера не ходили, а сегодня пришли.

Андрей направился туда, откуда слышались голоса. Вскрик повторился. Он был сердитый и испуганный одновременно, это было ясно даже на расстоянии.

Когда Андрей добежал до поляны, с которой этот крик доносился, то увидел что и ожидал: девчонку из своей группы Лину и компанию из пяти чисменских парней. Лина стояла посередине поляны, а парни окружили ее и толкали от одного к другому. Не сильно, а со смехом, едва ли не с добродушным. Но выглядело это так резко, так как-то грубо, что принять происходящее за шутку было невозможно.

Да и Лина снова вскрикнула как раз в ту минуту, когда Андрей показался на поляне, и ничего веселого в ее вскрике не было.

– Эй, вы что? – крикнул он, подходя поближе.

Что произойдет дальше, легко было предсказать. Один из парней шагнул к нему, пнул ногой ведро так, что все грибы раскатились по траве, и поинтересовался, чего это он такой борзый, другой толкнул его в грудь и получил в ответ удар в скулу, третий подставил подножку, но Андрей не упал, а, устояв на одной ноге, ударил другой. Потом его, конечно, повалили на землю и стали избивать все впятером. Никаких навыков рукопашного боя, дзюдо или бокса у него не было, в могучих уличных боях стенка на стенку он не участвовал и даже никогда их не видел, его жизнь проходила иначе… В общем, опыт у него имелся только самый простой, на уровне школьных потасовок, а такой опыт был сейчас бесполезен. Через полминуты он почувствовал, что глаз заливает кровью, а в следующие полминуты – что избивавшие его парни бегут прочь, а от корпусов «Ласточки» слышен приближающийся топот множества ног.

– Ты живой? – спросила Лина.

Ее голос звучал на удивление спокойно. Только несколько хрипло, потому что все время, пока Андрея избивали чисменские, она визжала так, что он даже звуки ударов не слышал через ее визг.

Он сел и потрогал зубы. Целы. Голова гудит, но не сильно. Наверное, ногой по ней не ударили. А кровь-то откуда?

– У тебя бровь рассечена, – сказала Лина. – Поэтому крови так много. Они только крови и испугались.

Тут подбежали наконец однокурсники, девчонки стали причитать, парни – кричать, что сейчас всех найдут и всем покажут… Кто-то дал Андрею носовой платок, он прижал его к рассеченной брови, и кровь вскоре остановилась.

Лина в это время ясно и последовательно рассказывала, что произошло. Он слышал ее рассказ лишь краем уха, но и краем уха было слышно, что она описывает его поведение как что-то сродни самоотверженности д’Артаньяна. При этом в Линином голосе так же не слышалось волнения, как и в ту минуту, когда она спросила, живой ли он.

Руководитель «картошки», институтский физрук, пил беспробудно, в дела своих подопечных не вмешивался, и сообщать ему о случившемся не стали. Тем более обошлось же. Промыли рассеченную бровь перекисью водорода, заклеили пластырем. Лина, правда, сказала, что надо поехать в Москву и наложить швы, иначе останется шрам, но Андрей оставил ее слова без внимания.

А саму ее без внимания он не оставил. Она его, что называется, зацепила. И не столько даже своей красотой, совершенной и очевидной, сколько спокойствием в такой ситуации, когда сто девчонок из ста дрожали бы от ужаса, икали и рыдали. Она же в такой ситуации даже визжала функционально – просто звала на помощь наиболее действенным способом.

Тем же вечером, уже в сумерках, Андрей позвал ее прогуляться в роще.

– Не боишься? – спросила Лина. – Вдруг они опять придут. – Но тут же добавила: – А вообще-то правильно, что не боишься, бомбы в одну воронку не падают. Во всяком случае, подряд.

Ему приходилось слышать такое мнение, и он не был с ним согласен хотя бы потому, что с осторожностью относился к любым броским фразам. Но спорить не стал – ему было выгодно, что Лина так думает.

Они медленно шли по тропинке к пруду и разговаривали.

– А что ты подумал, когда стал меня защищать? – спросила Лина.

– В каком смысле – что? – не понял Андрей.

– Их ведь было пятеро. Силы явно не равны, ты не мог этого не понимать. Значит, чтобы против них пойти, ты должен был что-то такое подумать… Вот мне и интересно что.

– Ничего, – усмехнулся он. – Это не тот случай. Тут если подумаешь, то неизвестно еще, пойдешь или нет. А если просто сделаешь…

– То что?

– То, может, и сделаешь что надо.

– Интересная логика, – хмыкнула она.

– Обыкновенная формальная логика, – пожал плечами Андрей.

Когда в девятом классе у них ввели этот предмет, он изучал логику вдумчиво, даже на факультатив ходил. И был уверен, что сегодня не вышел за ее рамки.

Пруд зарос ряской, над ним склонились березы, все это выглядело как на открытке, а они сидели на берегу под водопадом золотых листьев и рассуждали о формальной логике.

Андрею очень нравилась Лина. Просто очень. Она сильно волновала его. Он притянул ее к себе и поцеловал.

– А бровь не заболит? – спросила она.

– Ну, я же не бровью, – ответил он.

Долго целовались, сидя на траве под березой. Но Лина только отвечала на его поцелуи, а сама была к нему безучастна. Андрей чувствовал это, и желание его от этого возрастало.

Первая близость с девушкой произошла у него два года назад. Правда, оба тогда быстро поняли, что это была случайность, только от нетерпения. Но нетерпение-то было у них взаимным… А сейчас со стороны Лины, которая нравилась ему несравнимо больше и той первой его девушки, и еще одной после нее, – Андрей не только нетерпения не чувствовал, но даже чего-нибудь вроде любопытства.

И это распалило его гораздо больше, чем если бы она была с ним страстна, как в фильме «Девять с половиной недель», который он посмотрел дома у приятеля тайком от его родителей.

Так, бесстрастно с ее стороны, они целовались минуту, две, пять… Потом Андрей почувствовал, что в Лининых плечах начинается какой-то трепет. Потом этот трепет прошел по всему ее телу, и оно выгнулось так, что ее грудь сильно прижалась к его груди. От этого у него захватило дыхание, и его поцелуи стали еще нетерпеливее.

Когда он стал расстегивать на Лине куртку и джинсы, пальцы у него дрожали и путались. Она отстранила его руки. Он замер, не понимая, что это означает, но тут она стала расстегивать все эти застежки сама, и он помогал ей. Или мешал, может… Это уже не имело значения, помогал или мешал – она ответила на его порыв, и эта победа над ее холодностью, над ее отстраненностью наполнила его таким восторгом, каким не могла бы наполнить податливость.

Так начался их роман. Если можно было назвать этим словом отношения, которые то прерывались, то восстанавливались снова. Прерывались без ссор, незаметно, и восстанавливались всегда тоже как-то естественно, будто иначе и быть не могло.

На память о той осени, кроме отношений с Линой, у Андрея остался шрам, приподнимающий бровь, и привычка всегда иметь в кармане перочинный ножик. В первую же свою поездку за границу – это был студенческий обмен с Кельнским университетом – он за огромные, просто немыслимые деньги купил настоящий швейцарский, бордовый с серебряным крестом, и никогда с ним не расставался.

Глава 6

Андрей еще в Чисмене заметил, что Лина выглядит как-то иначе, чем другие девчонки. Но сразу не понял, с чем это связано, тем более он так увлекся ею, что было не до мелочей. Лишь потом, уже в Москве, это стало ему понятно. В Лининой одежде, колечках и сережках, манере разговора – в ней во всей, в самой ее сущности – было то, что он условно обозначил как лоск. Даже ее холодноватое спокойствие было частью того лоска, той привычки ценить себя, которая давалась простой и очевидной вещью – ее богатством.

Богатство было, конечно, не ее, а родителей, но она пользовалась им с полным сознанием своего права это делать.

Когда Андрей понял это, их отношения не то чтобы разладились, но как-то… насторожились. Он узнал – не специально, а потому что на курсе это было многим известно, – что ее отец при советской власти работал в Совете министров, потом сориентировался в стремительно меняющейся действительности и занялся бизнесом. И не торговлей пирожками у метро, а настоящим бизнесом в химической промышленности. Вскоре он развелся с Лининой матерью, но с самой Линой отношения, наоборот, укрепил, к третьему курсу взяв ее на работу в свою фирму.

Андрей не следил за всем этим пристально, но узнавал от Лины новости ее жизни каждый раз, когда они опять сближались после более или менее длительной отстраненности – и в годы учебы, и потом, когда Менделеевка была уже окончена.

Сближения происходили бурно – не в смысле выяснения отношений, а в смысле физической тяги друг к другу, – поэтому ему бывало не до того, чтобы расспрашивать о подробностях. Он просто узнавал, что дела ее отца идут успешно, что от широты открывающихся перед деятельным человеком возможностей голову может снести, но у них с отцом не сносит…

Все это она рассказывала ему обычно в постели. Просто потому, что рассказать о своей жизни ей, наверное, хотелось сразу, а когда их в очередной раз прибивало друг к другу, то довольно долго они постель вообще не покидали – в квартире, которую отец купил ей у метро «Университет», или в тех, которые Андрей снимал после окончания учебы сначала на Сходненской, потом на Шаболовке. Поэтому все их разговоры в постели и происходили.

Пока она рассказывала, Андрей пил красное вино из круглого бокала на тонкой ножке, Линина голова лежала у него на плече, в руке она тоже держала бокал с вином, только с белым, которое любила больше красного. Слушал он ее не слишком внимательно: его память – не ума, а тела память – была заполнена картинами только что происходившего между ними, ее поцелуев, объятий, и он думал главным образом о том, что сейчас отставит бокал, возьмет второй у нее из рук и тоже поставит на пол, и все повторится снова, и снова не утолится телесный голод, который он чувствует, как только сходится с нею.

– Андрей, а почему ты не предложишь мне выйти за тебя замуж? – вдруг спросила она.

Он так удивился, что едва вино не пролил. Чуть не спросил «зачем?», да вовремя прикусил язык, чтобы не выглядеть идиотом.

Ему исполнилось двадцать восемь лет, после учебы он поменял несколько фирм, в каждой работал успешно, а в последней его недавно сделали генеральным директором. Он намеревался учиться бизнес-администрированию в Австралии и уже собирал документы для Университета в Сиднее. Меньше всего он думал о том, чтобы жениться.

– Да я как-то не думал… – пробормотал Андрей.

Тоже не слишком умное заявление, надо признать.

– А ты подумай, – сказала Лина. – У меня, знаешь… – По ее лицу пробежала тень. – У меня ведь разные были мужчины.

– Да?..

– Да. Думаешь, легко сразу понять, кто тебе нужен?

– Сразу нелегко, – усмехнулся он.

– Если бы я в семнадцать лет не встретила тебя, то и вообще не поняла бы.

Ого! Андрей такого не ожидал. Лина всегда вела себя с ним так, что у него и мысли не закрадывалось о том, что их отношения выходят за пределы взаимно увлекающего секса. Потому он, собственно, и не настаивал на непрерывности этих отношений, каждый раз сближение происходило по ее инициативе.

«Что ж ты такого про меня поняла?» – подумал он.

И, словно расслышав его мысли, Лина сказала:

– Ты решительный, у тебя интеллект, да-да, это даже в постели чувствуется, и это очень сексуально. И меня к тебе тянет.

Это последнее она произнесла с оттенком недоумения. Как будто сама не верила, что с ней такое может быть.

У Андрея это недоумения как раз не вызывало. Потому что с ним это было точно так же: его тянуло к Лине, и очень сильно. Он не мог объяснить себе, правда, почему чувствует эту тягу только в стадии их сближения, а в стадии отстранения не чувствует никакой тоски по ней или чего бы то ни было подобного.

Но вообще он не слишком об этом задумывался. Его жизнь была насыщенна. У него была интересная работа, была способность стремиться в своей работе к большему, и, поскольку внешностью природа его не обидела, были женщины, которые будоражили его и избавляли от такой вещи, как бессмысленная тяга к той, которой в данный момент нет в его жизни.

Но подспудно Андрей помнил ее всегда. Умом ли, телом ли, но помнил. И всегда готов был возобновить с ней отношения. А это что-нибудь да значит; только сейчас, после Лининых слов, он это осознал.

Надо было что-то ей сказать. То есть не просто сказать, а что-то ответить на ее предложение. Черт, что за идиотизм – женщина делает ему предложение жениться на ней! А он молчит.

– Выходи за меня, – сказал Андрей. – Выходи за меня замуж.

Он сам не понял, почему сказал это. Просто вдруг почувствовал, что это правильный шаг. Так иногда бывало в работе: он принимал решение мгновенно и по первому впечатлению спонтанно, но потом оказывалось, что оно было продуманным. Просто думал он в таких случаях особым способом. Используя большее, чем обычно, количество нейронных связей, может.

Услышав его слова, Лина расхохоталась. Андрей не понимал, что это значит.

– А я загадала, – сказала она наконец, заметив выражение его лица.

– Что загадала?

– Если ты ничего не спросишь и замуж позовешь, то будет нам счастье.

– А если нет?

Ему стало любопытно, что происходит у нее в голове.

– А на нет и суда нет. Занялись бы любовью.

Любовью они, впрочем, тоже занялись, и немедленно. Андрей приподнял Лину под мышки, посадил себе на живот, и удовольствие, которое они испытали друг от друга в следующие полчаса, неожиданно оказалось таким острым, какого они не знали прежде.

– Люблю, когда мужчина умеет быть лихим и точным одновременно, – сказала Лина, когда наконец упала головой ему на грудь и отдышалась.

– В чем лихость и в чем точность?

Андрей вытер пот со лба.

– Не в том, что сейчас было! – засмеялась она. – Хотя и в том тоже, кстати. Но знаешь… – Она встала, принесла еще вина, налила ему и себе. – Ты мне нужен не только как любовник, но именно как муж.

– То есть?

– То и есть. Давай вместе работать, а?

– Так, – сказал он. – Интересный разговор после секса.

– А попробуй улучи просвет в этом занятии! – засмеялась она. – Да и не все ли равно когда? В общем, отец мне выделил завод. Под Подольском. Синтез полимеров. Смолы, лаки, бакелиты. Есть лаборатория. В перспективе расширение, компаунды можно будет производить отдельно. Заказчиков на них море, ты же знаешь.

Это он действительно знал. Фирма, в которой Андрей сейчас работал, как раз и занималась поставками лаков, эмалей и этих самых компаундов – термопластичных электроизоляционных составов.

– Так ты меня на работу, что ли, нанять хочешь? – хмыкнул он.

– Я хочу, чтобы ты стал моим партнером, – спокойно и как всегда внятно ответила Лина. – Мужем и партнером. Мы с тобой будем отличной парой. Во всех отношениях.

Странно, должно быть, они сейчас выглядят. Лежит на кровати голый мужчина, рядом сидит в кресле голая женщина и обсуждают свое бизнес-партнерство.

Но в ту же минуту, как он это подумал, Андрей самым острым, самым ярким и новым образом увидел Лину. До чего же хороша! Длинноногая, высокая – почти одного с ним роста, – с чистым, без следов косметики, лицом и острым взглядом.

Надо быть полным придурком, чтобы отказаться от такой женщины. И с какой стати, собственно, отказываться? Тем более что она так хороша в постели, и за десять лет, которые они знают друг друга, им не надоело друг друга любить.

– Мне хочется многого, Андрей, – сказала Лина.

– Многое – это что? – поинтересовался он. – Шубы, лодки, бриллианты?

– Бриллианты у меня есть. Шубы не ношу из принципа, нельзя убивать животных. На лодках не хожу – морская болезнь. Нет, совсем другого я хочу… Жить сильно, понимаешь? Красиво, ярко. Но…

Она замолчала.

– Ну-ну, говори, – сказал Андрей.

Ему было чрезвычайно интересно.

– Я не хочу превращаться в бизнес-бабу, – выпалила она. – А когда все время руководишь, такая опасность реальна. Всё на тебе, за всё отвечаешь одна… У меня начальственные нотки уже постоянно в голосе звучат. Даже мама недавно заметила.

– И посоветовала тебе выйти замуж?

– Я и без советов понимаю, что это нужно. И я постоянно ловлю себя на том, что думаю о тебе. Как только задумываюсь о своей жизни всерьез, сразу у меня в мыслях возникаешь ты. Это кое-что значит, по-моему.

Полчаса назад, уже предложив Лине выйти за него, Андрей все-таки думал, что не прочь бы еще погулять холостяком. Но теперь эта мысль уже казалась ему мальчишески глупой. А мальчишества в нем вообще-то даже в детстве не было.

– Ты хочешь свадьбу? – спросил он. – Когда?

– Да хоть завтра! – засмеялась она. – Ты удивишься, но – да, я хочу белое платье и Венецию.

– Почему я должен этому удивляться? – пожал плечами Андрей.

– Потому что считаешь, что я не романтичная. Думаешь, забыла, как мы сидели в Чисмене над прудом, я секунды считала, когда ты меня поцелуешь, а ты рассуждал о формальной логике?

Вот уж чего он тогда не заметил, так это чтобы Лина считала секунды до поцелуя! Наверное, он и тогда чего-то в ней не понимал, и сейчас не понимает. Что ж, еще один пункт интереса к ней.

Свадьба состоялась все-таки не назавтра, потому что Лине хотелось покапризничать. Она долго выбирала платье, летала для этого в Париж, в Париже не выбрала, но узнала, что такое, как хочется, есть в Лондоне, и оно действительно ей понравилось…

Андрея она попросила заказать для нее букет невесты, приведя его этим в замешательство, но ненадолго. По цветочным салонам он ходить, конечно, не стал, но в первом же каталоге, который открыл у себя на рабочем компьютере, обнаружился голландский мышиный горошек. Название показалось ему смешным, но цветы понравились: в них, кремовых, бежевых, розовых и сиреневых, была деревенская простота и очевидная для него изысканность.

Когда в день свадьбы Лина увидела букет, то сказала, что и предположить не могла, чтобы у мужчины мог быть такой точный вкус. Андрей удивился – ему казалось, для того, чтобы понять, что эти цветы хороши, никакого особенного вкуса не требуется.

В Венеции пробыли неделю. Андрей попал туда впервые, у него была некоторая настороженность по отношению к этому городу: думал, что увидит помадную декорацию к пошлому спектаклю про любовь. Но Венеция оказалась обшарпанная, дома, вода в каналах, львы и ангелы – все здесь было каких-то невероятно живых цветов, и все ему понравилось.

Подольский завод синтеза полимеров работал хорошо, но для расширения производства требовались инвестиции. Взяли кредит и, забыв про Венецию, погрузились в дела. С помощью своего личного кредита Андрей выкупил у Лины часть акций; партнерство так партнерство. Она была не против, и дальше они вкладывались в производство уже на равных.

Линины родители давно жили отдельной друг от друга и вполне благополучной жизнью. Оба отнеслись к зятю с несколько отстраненной доброжелательностью. Андрея такой стиль отношений более чем устроил.

Его маме Лина не то чтобы не понравилась, но душевной близости с невесткой она не почувствовала. Мама ни словом, ни взглядом не дала это понять, но он все-таки догадался. Андрей уже десять лет жил с ней в разных городах и виделся лишь несколько раз в году – она ни за что не хотела оставить своих подруг, Томск, тихий свой мир и переехать к нему в Москву, – но между ними душевная близость как раз была, потому он и понял. Что ж, мамам обычно не нравятся избранницы сыновей, где-то он что-то такое слышал. И ничего, все живут прекрасно.

В общем, жизнь пошла правильным ходом. Андрей удивлялся лишь тому, что это не потребовало от него каких-то особенных усилий. Он просто работал, за работу свою отвечал и в работе своей стремился достичь большего, чем имел. Это было в самом деле просто и естественно для него, и он не предполагал, что такие нехитрые действия принесут ему прочное положение в жизни. Ему казалось, для того, что называется солидным словом положение, требуется какое-то особенное, выше собственной головы усилие. Но оказалось, ничего такого не требуется.

Поразмыслив над этим, он понял, что особенное это усилие было совершено не им. Он заканчивал школу, был студентом и относился к жизни как к будущему, а какие-то люди в те годы делали что до́лжно под заполошные крики, что они-де разрушители всего великого. И вот потому, что они тогда, хоть и с кучей ошибок, но все-таки сделали что до́лжно, теперь он, Андрей Стрельбищенский, обыкновенным своим усилием получает в своей взрослой жизни то, что было заложено ими в годы его юности как раз ценой усилия необыкновенного.

Это было настолько очевидно для него, что, подумав об этом однажды, больше он к таким размышлениям не возвращался.

До того времени, когда все, что создавалось как его будущее и существовало как его настоящее, вдруг стало уходить из-под ног, как во время землетрясения, рассыпаться, рушиться…

Андрей заметил и осознал это всеобщее крушение раньше, чем большинство людей вокруг него. Но никогда еще собственная догадливость не была для него такой горькой.

Луна ушла из просвета между шторами, и ее место сразу же заняла звезда. Какая, Андрей не знал, он не разбирался ни в звездах, ни в созвездиях. Звезда мерцала не таинственно, а просто и ласково, поэтому смотреть на нее было приятно, как приятно бывает смотреть на человека, у которого нет ни единой темной мысли, и это главное в нем, а потому понятно с первого на него взгляда. Да!.. Именно это – отсутствие чего-либо скрытого, лживого – было главным в Марине. И потому так легко ему было ехать с ней в ночной тишине, и потому он подумал о ней теперь и улыбнулся, вспомнив, с какой наивной серьезностью она сказала, что не каждый стал бы тратить свое время на незнакомого человека и что грипп очень опасен.

Это воспоминание было последним в длинной сегодняшней ночи. Андрей хотел остановить его в себе, закрепить в сознании… И не успел – сон охватил его. Но не напрасно оно появилось в нем, это воспоминание: впервые за весь последний год его сон был спокойным и ясным.

Глава 7

– И тогда я понял, что нужно совсем новое.

– Нужны новые формы? – Тамара улыбнулась. – Вы не первый, кто это понял, знаете?

– Знаю.

Он был очень молод и поэтому насупился. Тамара прикусила язык: зачем обижать талантливого человека? И без нее найдется кому это сделать, и не раз.

Фамилия у него была Синеглазый, и выглядел он совсем ребенком. Если бы Тамара не прочитала справку о нем в пресс-релизе, то подумала бы, что ему лет двадцать, не больше. Но ему было двадцать восемь, он поставил уже с десяток спектаклей и входил в жюри Нормандского фестиваля театральных дебютов.

Глядя на его открытое лицо, видя детскую обиду в его глазах, она подумала о том, что впервые заметила лишь недавно и что было ей не вполне понятно, но тревожно: люди двадцати пяти или даже тридцати лет, и не просто люди, а те из них, которые способны что-то создавать в кино, в театре, да хоть в разведении декоративных рыбок, – совсем не ощущают себя взрослыми. Живут так, будто им еще только предстоит войти в жизнь по-настоящему, а пока они в ней вроде пассажиров поезда: локомотив ведет кто-то другой, и не очень им нужно знать, как он это делает и даже куда вообще ведет. Это еще не их дело, им пока можно смотреть в окно, придумывать стихи о мгновенно возникающих перед глазами и мгновенно улетающих вдаль то ли пейзажах, то ли грезах… А сколько продлится для них это «пока», они не знают и знать не хотят. Да и никто не знает.

Может, это стало так оттого, что удлинилось время человеческой жизни, а значит, и время беззаботной молодости удлинилось тоже. А может, они просто понимают: вокруг них происходит что-то не то. Они не хотели бы, чтобы жизнь была устроена так, как она все определеннее устраивается, – грубо, примитивно, по праву сильного, а не умного или талантливого. Но они не в их силах изменить такое устройство, а потому не хотят и отвечать за то, что заведено не ими.

Пока эта мысль крутилась в Тамариной голове, обида режиссера Синеглазого прошла.

– Я понял, что профессионализм в искусстве больше ничего не значит, – сказал он. – То есть значит, конечно, но для… Ну, я не знаю, для художника по гриму, по свету. Но и для них он значит далеко не все. А для актера… Его очень легко научить чему угодно. Говорить так, чтобы все заплакали, хмуриться, смотреть проникновенно.

– Но чему-то ведь не научишь? – спросила Тамара. – Во всяком случае, не каждого научишь?

Синеглазый то ли не услышал ее вопрос, то ли не посчитал его существенным, то ли решил, что его собственные размышления важнее, чем ответы на чьи-либо вопросы.

– В больших компаниях иногда устраивают для сотрудников тренинги по личностному развитию, – продолжал он. – Приглашают режиссера, и он с менеджерами среднего звена спектакли ставит. Вы даже не представляете, как легко их всему этому научить! Вот этому – как выражать гнев, или радость, или что угодно. Где отвернуться, где в глаза посмотреть, где слезу пустить. Месяц занятий – и как будто они Щуку закончили или Школу-студию МХТ.

Вот это уже не звучало банально. Тамара посмотрела на юношу с интересом.

– А вы не преувеличиваете? – спросила она.

– Нет. – Он покачал головой. – Я сам такие тренинги делал, ну, зарабатывал так, и сам в этом убедился. Потому и понял: нужно что-то новое. Актер должен стать совсем другим, чем он раньше был. Иначе он ничье сердце не тронет. Но каким – вот этого я пока не понимаю.

– Спасибо, Максим. – Тамара выключила диктофон. – Ваш адрес у меня есть, завтра я вам пришлю вычитать интервью.

– Не пришлете вы. Все так говорят, а никто не присылает. Случайно потом прочитаешь и злишься, что полным придурком выглядишь. Да еще от первого лица.

– Я пришлю, – улыбнулась Тамара. – Я старой школы, как вы, наверное, видите.

Сказав это, она смутилась. Как будто напрашивается, чтобы он сказал, что она выглядит молодо!

По счастью, Максим Синеглазый так безоглядно был занят собой, что не обратил на ее неловкость внимания. А может, дело обстояло еще проще: что ему до московской журналистки, хоть молодой, хоть старой, когда перед глазами у него волнуется Ла-Манш, а за спиной сияет, как драгоценная шкатулка, Довиль, а под ногами поскрипывают выбеленные солнцем доски променада, и кто только не гулял по этим светлым доскам!

Простившись с Синеглазым, Тамара пошла по променаду к своему отелю. Суточные и квартирные газета выдавала ей в строго определенных пределах, но ее эти пределы совершенно не устраивали, и за жилье она платила сама. В конце концов, Олег без особенного напряжения мог бы купить для нее здесь дом, если бы она того хотела, и глупо изображать при этом экономность.

Она и не изображала, и жила в «Нормандии», но не потому, что это был дорогой отель, а потому что он был наполнен историей и респектабелен в самом прекрасном смысле, какой только может быть, – во французском. А это значило, что признаком его респектабельности является не пафос, а шарм.

Каждый раз, когда Тамара приезжала в Довиль и видела бледно-зеленый узор его стен, черепичную крышу с патиной мха, его башенки и слуховые окна, фантастических коньков и попугаев над входом, ей сразу же начинало казаться, что мир незыблем, жизнь устроена на основах разума и красоты, а будущее безмятежно.

Людей на пляже было уже меньше, чем летом или в самом начале осени. По воде шли волны, купалась только одна парочка – приглядевшись, Тамара поняла, что это английский режиссер, получивший Гран-при, и его актриса, – а остальные пляжники сидели на песке под пятицветными зонтиками или прогуливались, как и она, по дощатому променаду.

Фестиваль закончился, вчера были вручены награды и дан банкет в кафе на набережной. Тамара оставила себе сегодняшний день для двух коротких интервью и для того, чтобы прогуляться вечером по милым сердцу и глазу городкам, которые сплошной цепочкой тянулись вдоль побережья.

Она сошла с досок и села на песок под зонтиком. Бриз овевал лицо и, как бурунчики песчинок на берегу, поднимал в сердце радость.

«Может, и надо было бы купить здесь дом? – подумала Тамара. – Просыпалась бы утром от того, что волны шумят, шла бы в булочную за круассанами, потом на рыбный рынок за устрицами…»

Эта мысль только мелькнула в голове, Тамара не успела понять, правильная она или нет…

– На нормандском песке ты выглядишь так естественно, что я даже не удивился, когда тебя увидел, – услышала она.

Тамара узнала голос раньше, чем обернулась. А обернувшись, улыбнулась и сразу же засмеялась.

Паша Вербинин стоял перед ней в мокрых плавках, его босые ноги были по щиколотку облеплены песком, в глазах плясали светлые искры, а бриз ворошил его седеющую челку.

– Паша! – воскликнула она. – Ты-то здесь как? Отдыхать приехал?

– Ну, на отдых в Довиле я не заработал. Но командировка перепала. Гендиректор сюда на конференцию приехал, – объяснил он. – А я с ним, переводить.

– Да, здесь любят конференции устраивать, – кивнула Тамара. – И вообще всё устраивать любят. Только что киношники голливудские разъехались, у них каждый год в Довиле фестиваль, перед ними Музыкальный август был…

– А, вот, значит, почему здесь кабинки именные.

Паша кивнул на колоннаду, тянущуюся вдоль пляжа. Она была разделена на кабинки для переодевания, и на каждой имелась табличка с каким-нибудь знаменитым именем – Брэд Питт, Джек Николсон, Келвин Кляйн…

– Можешь и ты арендовать, – сказала Тамара. – Пока Николсон не приехал.

– У меня денег нет. А если б и были, вряд ли я захотел бы их потратить на понты. Пусть уж наши нувориши тратятся.

– Они сюда не ездят. – Тамара встала с песка; Паша успел подать ей руку. – Им в Довиле скучно.

– Почему? – удивился он. – Здесь же казино.

– Все равно. Здесь жизнь так устроена… Чтобы была сдержанная элегантность. Так герцог де Морни решил, когда курорт основал. А элегантность далеко не всем нравится. Во всяком случае, большого наплыва наших в Довиле не бывает. Не хотят за сдержанность платить.

– Но ты же платишь, – сказал он. И сразу же, решив, что обидел ее, смутился: – Ты не нувориш, конечно.

Тамара не обиделась. Во-первых, странно обижаться на слова человека, которого знаешь большую часть своей жизни и с которым за эту большую часть уже сказаны тысячи разных слов. А во-вторых, это ведь правда: она действительно может позволить себе и Довиль, и многое другое, что многим другим только грезится в несбыточных мечтах. И если не позволяет, то лишь потому, что не чувствует потребности во многом из многого. И многим это непонятно, и многие смотрят на нее поэтому не с завистью даже, а с ненавистью, гораздо большей, чем она вызывала бы, если бы потребовала у супруга виллу и яхту.

– Надолго ты здесь? – спросил Паша.

– Я на театральный фестиваль приезжала, – ответила Тамара. – Завтра уезжаю.

– И я завтра, – сказал он. – А что сегодня вечером делаешь?

– Да ничего особенного. По берегу пойду гулять. Поужинаю где-нибудь.

Паша помедлил, и Тамара поняла, что он хочет спросить, одна ли она собирается гулять и ужинать, но этот вопрос кажется ему бестактным. Она едва сдержала улыбку. Знал бы он, как легко ей отвечать на подобные вопросы! Мало осталось в ее жизни того, что заставляло бы сердце биться быстрее. Да просто ничего такого не осталось.

– Так, может, вместе? – наконец предложил он. – Погуляем и поужинаем.

– Я думала, ты в последний вечер в казино пойдешь, – улыбнулась Тамара.

– У меня смокинга нет. И фигура нестандартная, руки слишком длинные. В прокате не подобрать.

– В довильском прокате что угодно подберут. Но здесь смокинг не требуют. Иди в чем хочешь, только не в спортивном.

– Не знаю. – Паша покачал головой. – Я вчера в парке вечером сидел возле казино, видел, кто туда идет. Не то что спортсменов не наблюдалось, но и таких, знаешь… Для кого бы все это непривычно было. Исключительно подготовленные шли люди. Природно подготовленные, тремя как минимум поколениями. А ты в казино была? – с интересом спросил он.

– Была.

– И как там?

– Дивной красоты ампир. Особенно лестница хороша. И стены в зале тоже – рисунок на них изумрудный.

– А во что ты играла за зеленым сукном? – спросил Паша.

– Сукно здесь не зеленое, а алое. И абажуры над столами ярко-красные. И крупье не стоят, а сидят.

– Почему?

– Паша, спроси что-нибудь полегче! – засмеялась Тамара. – Думаешь, я дни и ночи в казино просиживаю? Я не азартная. Сыграла в прошлом году три раза во французскую рулетку, и все.

Разговаривая, они медленно шли по дощатому настилу. Паша пошел в кабинку переодеться. Ожидая его, Тамара думала, правильно ли будет провести с ним сегодняшний вечер.

Этот странный вопрос пришел ей в голову неожиданно и встревожил ее. Она сама не понимала почему, но чувствовала именно тревогу.

– Так как, идем вечером гулять? – спросил Паша, вернувшись.

– Да, – кивнула Тамара.

Делиться с ним своими необъяснимыми сомнениями она, конечно, не стала.

– А куда пойдем, кстати? – спросил он. – Я же ничего не знаю. Где здесь обычно ужинают?

– Да везде, – пожала плечами Тамара. – В казино. В отелях. На каждом углу. А, вот! – вспомнила она. – В Ульгате есть симпатичное местечко. Может, туда?

– Ульгат – это что?

– Городок на побережье. Деревня по-нашему. Я там знаю очень хороший ресторан, где морских гадов подают. Жалко же в Нормандии устриц не попробовать.

– Жалко, – согласился Паша. – Я здесь вообще что был, что не был. Переговоры целыми днями, на море только в окно смотрел. Сегодня начальник наконец с девушкой уехал – я хоть поплавать вышел.

– То есть вечером он не вернется? – уточнила Тамара.

– Надеюсь. Девушка достаточно красивая, по-моему.

– Тогда через два часа встречаемся у входа в «Нормандию», – сказала она. – Под часами. Вызовем такси и поедем в Ульгат.

Глава 8

– Не знаю, как кто, а ты точно вписываешься в сдержанную элегантность.

Паша смотрел так, что Тамара смутилась. Вот уж не ожидала этого от себя! Или ожидала?..

Во всяком случае, одеваясь к вечеру у себя в номере, она переменила перед зеркалом три наряда. Уже и не помнила, когда с ней такое бывало.

Тамара появлялась во многих местах, где встречали по одежке и по ней же провожали, поэтому одежек у нее было много. И все они были безупречны, об этом она заботилась, так что, собираясь куда-либо, могла без раздумий надеть любую. А сегодня и вообще не было необходимости тщательно выбирать наряд: ресторан, куда они с Пашей направлялись, был очень простой. Тот самый ресторан, в который будним вечером не чинясь приходят местные жители, чтобы попросту поужинать семьей или дружеской компанией. Тамара и выбрала его ради хорошей кухни и нормандской атмосферы.

И почему же тогда выбирает одежду так, как не выбирала ее уже… Невозможно припомнить, сколько лет она не выбирала ее так придирчиво.

Только поймав себя на такой необъяснимой тщательности, Тамара смутилась и перестала вертеться перед зеркалом. Но и само это смущение было ей удивительно.

В конце концов она надела те самые бледно-зеленые кюлоты, которые вернула перед ее поездкой Марина – надо же, именно они пригодились! – блузку из белого батиста и туфли ярко-изумрудного цвета.

Когда Тамара впервые заметила, что внешность ее становится все менее броской – насыщенность цвета уходит не только из губ, но даже из радужной оболочки глаз, и так от рождения светлых, – то стала продуманно, по одной добавлять в свой гардероб пятна такие яркие, каких не выбирала в молодости. Следила только, чтобы цвета их были чистыми, беспримесными, вот как изумрудные туфли, надетые сегодня.

Приноровляясь к своему возрасту, она и укладку перестала делать, и завивку, поэтому сегодня ее волосы выглядели так, будто разлетелись по плечам сами собою. Хотя на самом деле каждая прядь была продуманно подстрижена умелым мастером, к которому она приходила раз в месяц, и для каждой же пряди им был подобран отдельный оттенок.

Последним штрихом стали хрустальные кристаллы, похожие на кубики льда, на длинной платиновой цепочке.

В результате всех своих усилий – сначала неторопливых, потом поспешных – выглядела Тамара сегодня безупречно. Этого невозможно было не понять, бросив взгляд в зеркало уже у выхода из номера.

И Паша, значит, тоже это понял. А она постаралась не обращать внимания на то, что обрадовалась его понятливости.

Как и на то, что и сам он выглядит этим вечером безупречно и молодо. Может, просто оттого, что так выглядит теплым вечером у моря любой мужчина в светлых брюках и ярко-синей рубашке.

«А может, потому что я его таким вижу», – подумала она.

И поскорее прогнала из головы эту мысль.

Такси Паша уже вызвал. Всю дорогу до Ульгата Тамара ловила себя на том, что бросает на него удивленные взгляды. Она видела его каким-то другим и новым, не понимала, почему это сегодня так, и почти боялась понять.

Им повезло: столик на двоих освободился как раз в ту минуту, когда они вошли в ресторан.

– Ого! – сказал Паша, отодвигая стул, чтобы Тамара села. – Хороший ресторан, значит.

Ресторан был совсем не изысканный, но Тамара поняла, что он имеет в виду: в будний день, в конце курортного сезона, зал был полон.

Она любила то, что представлял собою этот зал: гул веселых голосов, простое радушие, которым здешние официанты отличались от парижских снобов, и, главное, раблезианские картины морского изобилия – их являл взору каждый стол.

– Можем взять рыбный суп, – сказала она. – Но не советую. Сытный ужасно, морских гадов после него просто не съесть.

– Берем, что ты скажешь. – Паша улыбнулся. – Я весь в твоей власти.

В самом деле он сказал это с какой-то особой интонацией или ей показалось?

К счастью, подошел официант, и можно было отвлечься от подобных размышлений.

– Может, не вина, а сидра выпьем? – спросила она. – Он хоть и без градуса почти, но мы же в его краю.

– Что хочешь, то и выпьем, – ответил Паша.

Пока ожидали еду, Тамара чувствовала неловкость от того, как они сидят друг напротив друга, и приходится смотреть друг другу в глаза совсем близко, потому что столик узкий, и потому что зал маленький, и потому что все в этом зале каким-то необъяснимым образом устроено так, что люди сближаются, оказавшись здесь.

Но когда принесли на двоих огромное трехэтажное блюдо с крабами, лангустинами, устрицами, ракушками трех видов и мидиями, Паша ахнул, Тамра рассмеялась, и оба с увлечением принялись за еду, только успевали губы и руки вытирать да запивать сидром весь этот пир. И смущение исчезло так же быстро, как возникло, остался только веселый яблочный хмель.

Вспоминали какие-то беспечные махринские эпизоды из своей юности, обсуждали детективы Джоан Роулинг, которые обоим казались скучными, восхищались новым фильмом Тарантино, Тамара рассказывала о театральном фестивале и о режиссере Синеглазом с его наивными и живыми мыслями, а Паша о том, что недавно попробовал переводить лимерики и неожиданно для себя увлекся этим занятием, вот ведь как силен английский юмор!..

Десерт брать не стали: Тамара сказала, что лопнет от одного вида еще какой-нибудь еды.

Она попыталась заплатить если не за ужин, то хотя бы за себя – «ну это же я тебя сюда затащила!» – но Паша на нее шутливо прикрикнул, и она не стала спорить. Выпили напоследок по рюмке кальвадоса, не только ведь сидра, но и его это край, и вышли из ресторана в таком прекрасном настроении, какого Тамара давно уже не помнила.

– Прогуляемся? – предложил Паша. – Ты ведь хотела. А когда устанешь, такси вызовем.

Они пошли по улочке, застроенной домами бель эпок, и вышли к морю. Ветер утих, волны едва плескались, последние краски просторного заката еще вздрагивали в небе длинными и широкими лентами.

– Хотел на пляж высадки союзников съездить, – сказал Паша. – Но не успел.

– Там хорошо. Памятник хороший – как будто осколки в песок вонзились. А кругом люди гуляют, в волейбол играют. Никакого пафоса, а по чувствам сильно бьет.

– Чего-чего, а пафоса в Нормандии вообще нет, – глядя на бесконечный песчаный берег, сказал Паша. – В «Мужчине и женщине» Трентиньян с Анук Эме по этому песку бегают, помнишь? – Она кивнула. – И Марсель Пруст ведь где-то здесь гулял? – спросил он.

– Если только в детстве, – махнула рукой Тамара. – Или в юности, может. Потом в отеле сидел, в Кабуре, и номер для него специально чем-то обивали, пробкой, что ли. Чтобы посторонние звуки не мешали ему фантазировать про девушек в цвету.

– Мне не понять, – улыбнулся Паша. – Как шум моря может мешать? Мне, правда, ничего стоящего и не нафантазировать, – добавил он.

– Мне тоже.

– Ты – другое дело.

– Почему? – удивилась Тамара.

– Ты умеешь понимать. Это не меньше, чем создавать самой.

– Не знаю, Паш, – вздохнула она, – так ли уж это важно.

– Важно, важно. Искусство и Бога понимают не многие.

– Как-как? – поразилась Тамара.

– Это не я придумал! – засмеялся Паша. – Хотел бы похвастаться, но проявлю честность. В мемуарах Коровина вычитал. Ему это сказала итальянская циркачка, в которую он был влюблен. Искусство и Бога понимают не многие.

– Никогда мне не делали такого изысканного комплимента!

– А это не комплимент. Это чистая правда. Между прочим, Коровина я стал читать после нашего с тобой похода. В Неголово, помнишь?

– Помню.

Она не то чтобы постоянно помнила день, когда они шли через сказочный лес, и сидели на траве над серебряной речкой, и лежали на песке у воды, и разговаривали о каких-то мгновенно приходящих в голову вещах, – но он встал в ее памяти сейчас, на берегу Ла-Манша, так ясно, как будто была между тем днем и сегодняшним вечером какая-то неразрывная связь.

– Ты тогда про Чехова говорила. Что в жизни нет ничего случайного, если ты свое существование считаешь не случайностью, а частью чего-то чудесного и разумного. Помнишь? – сказал Паша. – Я вернулся домой, стал его читать. И плавно к Коровину перешел, они же дружили. Так что ты присутствовала в моей жизни все полтора месяца, что мы не виделись.

Паша произнес это шутливым тоном. Но взгляд, которым он смотрел на Тамару, был взволнованным и словно бы ожидающим.

«Чего он ожидает от меня? Почему смотрит… вот так?»

Что-то заметалось у нее в груди: тревога, радость? Она не знала.

Они стояли на песке в некотором отдалении друг от друга, но Паша легко взял ее руку в свою.

Она вспомнила, как он говорил, что смокинг ему подобрать трудно. В самом деле, длинные руки. И если захочет, то не только за руку ее возьмет, но и обнимет, замкнет кольцом.

«А я этого хочу?» – в смятении подумала она.

Паша молчал. Тамара чувствовала, как вздрагивает его рука. Как провод, через который должен пройти сигнал от нее к нему.

Она повернула голову, посмотрела на море, на небо. Краски развеивались, исчезали. Вместо разноцветных линий на небе начинали мерцать звезды. Было в этом мерцании, в этом ясном взгляде множества глаз такое спокойствие, такая безмятежность… Как будто коснулось ее какое-то привычное облако, и окутало, и освежило голову.

Она слегка сжала Пашины пальцы и вынула из них свою руку. Он попытался ее удержать, но потом его пальцы разжались.

– Давай еще по городу пройдемся, – сказала Тамара. – Берег, он и в Довиле берег. А в Ульгате дома есть, где все эти прустовские девушки в цвету жили. Погуляем, посмотрим.

– Да, – помедлив, кивнул он. – Конечно, пойдем в город.

И дальше, уже когда бродили по городским улочкам, разглядывали фахверковые домики, обсуждали, чем французские отличаются от немецких, рассуждали о живом очаровании этой разницы, пили кальвадос в баре, – Тамара чувствовала уже полное спокойствие. Ничто не бередило больше ее сердце.

«Рада я этому? – мелькнуло в голове. – Пожалуй, да. Да».

Паша сначала смотрел с оттенком недоумения – наверное, и он почувствовал мгновенный промельк смятения, охватившего Тамару, когда он взял ее за руку, и не понимал, почему это ни к чему не привело. Но вскоре недоумение его развеялось, и они уже наравне, без всяких задних мыслей стали болтать об ульгатских скалах, прозванных Черными Коровами, и о ближнем городке Див-сюр-Мер, из которого отправился в Англию Вильгельм Завоеватель, и о нормандском овечьем сыре, таком мягком, что он, кажется, вот-вот оживет и сам из лавки уйдет…

Им было о чем поговорить, и Паша говорил обо всем этом с той же непринужденностью, с той же безмятежностью, что и Тамара. Наверное, рассудил: что ж, некие романтические отношения не складываются, зато привычные приятельские не теряются, а это неизбежно произошло бы, если бы… Она читала его мысли как книгу.

Бродили-бродили по улицам, устали, вызвали такси.

Когда вышли из него у «Нормандии», Паша спросил:

– Проводить тебя в номер?

Последняя попытка перевести отношения в другую плоскость. Не то чтобы запоздалая… Просто обреченная на неудачу.

А почему? Тамара не понимала.

– Прекрасный был вечер, – не дождавшись от нее ответа, сказал Паша. – Спасибо тебе.

– И тебе. – Она поцеловала его в щеку и коснулась его плеча легко, ласково. – Счастливо, Паша!

В лобби было много людей, стоял гул радостных голосов и смех, жизнь сияла и переливалась в свете хрустальных люстр, и ощущение ее полноты было так очевидно, что Тамара почувствовала быстрый укол в сердце. Но – кольнуло и прошло. Как на берегу, когда Паша держал ее руку в своей.

Она поднялась к себе в номер. Тишина, вьются по стенам светлые цветочные узоры. Брошены на кресло платья, которые примеряла, собираясь. Неужели в самом деле волновалась перед встречей с Пашей так, что даже платье выбрать не могла? А вот утихло все, и как не было. Самое странное – даже сожаления нет о том, что утихло.

«Мне надо было всего лишь позволить ему проводить меня в номер, – спокойно, будто не о себе, подумала Тамара. – Может, у нас и получилось бы. И я от этого переменилась бы, может».

Она думала так, когда стояла под душем, смывая с волос лавандовую пену, оглядывая себя в зеркале и понимая, что тело ее не приобрело еще ни единой старческой черты. Но как же спокойно она думала об этом! Будто не о себе, будто не о себе.

И ничто в ее теле не отзывалось при этих мыслях трепетом, страстью, желанием.

– Что же такое со мной стало?

Она сама не заметила, как проговорила это вслух, уже ложась в кровать – в свежую, ласково коснувшуюся всего ее тела постель.

Ей стало стыдно от этих вслух произнесенных слов. Зачем притворяться перед самой собою? Все она прекрасно знает – и что с нею стало, и почему, и когда.

Глава 9

– Огни Ялты поразили меня больше всего!

Тамара стояла на балконе, и дух у нее захватывало от этих огней. Казалось, они стекают с яйлы к морю переливчатыми ручейками или наброшены на гору, как мерцающая сеть.

– Чем они тебя так уж поразили? – Олег вышел из душа. – Огни как огни. Могло б и побольше их быть.

В Симферополе Ивлевых встречала машина, присланная из горисполкома. Приехали в Ялту, заселились в «Интурист» и сразу же отправились на гостиничный пляж: ужасно хотелось в море. То есть Тамаре ужасно хотелось, Олег на этот счет не высказывался. Но плавал с удовольствием, а потом, пристегнув протез и надев легкие летние брюки, с не меньшим удовольствием выпил коньяка прямо на пляже, где – невиданное дело! – имелся свой бар.

Лежа на полотенце, расстеленном на мелкой гальке, Тамара увидела, как какой-то парень со сплошь устланного людскими телами городского пляжа, обогнув вплавь заграждение, уходящее в море, выбрался из воды, выплюнул на ладонь металлический рубль и купил в интуристовском баре рюмку водки. А выпив ее, тем же путем вернулся обратно на городской пляж.

Купались, валялись на горячих камешках, не обращая внимания на косые взгляды, которые бросали на Олегов протез другие пляжники, поужинали в гостиничном ресторане, потому что больше негде было, ужин оказался вкусным, Тамаре понравилась жареная черноморская камбала, которая называлась калкан, поднялись наконец в номер…

И вот она смотрит с балкона на огни Ялты, а Олег стоит посередине комнаты, капли воды сверкают на его плечах в рассеянном свете настольной лампы, и смотрит он на нее, на свою жену.

«На свою любимую жену», – подумала Тамара.

И поняла, что не знает, так ли это. Да, Олег сказал однажды, что любит ее. Но она не понимала, какой смысл он вкладывал в то свое признание, потому что не понимала, что вообще означает это слово, «любовь». То ли, что она чувствует сейчас, когда смотрит на своего мужа – на его небольшие, близко поставленные, непонятные ей глаза, на его широко поблескивающие мокрые плечи?

И вдруг, одновременно со взглядом на его плечи в полумраке комнаты, Тамара почувствовала, что в груди у нее растет и дрожит, и звенит какой-то горячий шар. Это было такое неожиданное и такое сильное ощущение, что она едва не вскрикнула, и не вскрикнула лишь потому, что шар этот лопнул и жаром разлился по всему ее телу.

Она физически все это ощутила, глядя на Олега.

– Это не меня огни поразили… – пролепетала она. – Это Чехова. Он так про Ялту написал…

Олег шагнул к балкону. Но не вышел на него, а взял Тамару за руку и потянул в комнату. Она запнулась о порог. Он подхватил ее, чтобы не упала, но потом не отпустил, а, наоборот, прижал к себе очень сильно. Ей даже больно от этого стало. Нет, не больно, а… То, что она почувствовала в объятиях своего мужа, было сродни горячему звону, который возник у нее внутри при взгляде на его голые мокрые плечи. Но теперь этот звон сделалася сильнее, острее…

Полотенце было обернуто у Олега вокруг бедер, а когда он подхватил Тамару на пороге комнаты, оно упало на пол.

– Выключи свет, – шепнула она. И неожиданно для себя добавила: – Я боюсь.

Это были совсем уж глупые слова, конечно. Кисейные барышни прошлого века говорили их своим мужьям в первую брачную ночь. Но ей-то стыдно говорить такое! И чего, собственно, бояться? Наверное, будет больно, про это она читала… Но ведь… Ах, да не все ли равно!..

Это было последнее, что Тамара подумала внятно. Олег выключил лампу у кровати, и все, что после этого происходило с ними, освещалось только поразительными, прекрасными, счастливыми огнями Ялты за окном.

Больно не было совсем, но Тамара даже удивиться этому не успела. Желание сотрясало ее всю, переворачивало у нее внутри все и обо всем заставляло забыть.

Конечно, она этого не знала! Не знала, не понимала, даже предположить не могла. Муж был первым ее мужчиной, а то, что происходило сейчас между ними, нельзя было понять теоретически, гипотетически – так, как она привыкла понимать в своей жизни многое, да почти всё.

Тамара не сознавала, был Олег ласковым, или резким, или просто умелым в их первую ночь. Трудно было разобрать это в том восторге, который ее охватил. Но что восторг связан именно с ним, с каждым его движением у нее внутри и с каждым его поцелуем, – этого не понять было невозможно. Она подумала бы, что их тела созданы друг для друга, если бы вообще могла думать в те минуты, тем более такими книжными словами.

Она опомнилась, только когда Олег вздрогнул над нею, как-то выгнулся весь – и вдруг забился в таких судорогах и так захрипел, что она испугалась. Ей показалось, что он как-нибудь повредил себе – ноге, может быть? – что ему больно, что с ним происходит что-то мучительное, оттого он так стонет и бьется.

Но испуг прошел почти сразу же, потому что саму ее пронзило такое острое удовольствие, по сравнению с которым все, что происходило в предыдущие минуты, показалось лишь предчувствием. Она тоже вскрикнула, тоже застонала, и тоже, наверное, очень громко, прижалась к нему, сплелась с ним крепко, совсем…

– Не думал, что сразу так хорошо у нас получится, – сказал Олег.

Его голос звучал неожиданно спокойно. Как будто не из его горла вырывались только что прерывистые стоны и хрипы. Тамара удивилась бы этому, если бы могла сейчас удивляться. Но – не могла. Лежала рядом с Олегом на смятой, скрутившейся под ними простыне и не ощущала при этом своего тела настолько, что ей казалось, она парит в воздухе. То есть казалось бы так, если бы она не чувствовала руку мужа под своим затылком.

Или они парят в воздухе оба?..

– Когда я буду старая старушка, – сказала Тамара, – то вспомню эту ночь, тебя вот такого вспомню и стану опять молодая.

«Это я говорю? – подумала она удивленно. – Так открыто, без стеснения? Я совсем переменилась!»

– Ты никогда не будешь старушкой, – сказал Олег.

– Ну уж! – Тамара засмеялась. – Думаешь, мне никогда-никогда не будет больше тридцати девяти лет? Как Стелле Патрик Кэмпбел?

– Кто такая Стелла Патрик Кэмпбел?

– Актриса, подруга Бернарда Шоу?

– Не знаю, почему эта Патрик Кэмпбел странная…

Олег перевернулся на бок и притянул Тамару к себе. Она почувствовала, как его грудь всеми твердыми мышцами прижалась к ее груди, и огненный клубочек снова прокатился у нее внутри от горла к ногам.

– …и почему она не старела. А ты меня всегда будешь возбуждать. Сколько живой буду, столько ты мне будешь желанна.

Тамаре показалось, что у него перехватило горло, потому он и произнес это слово, «желанна», такое непредставимое в его речи. Она смутилась, а потом почувствовала, что вот-вот заплачет. Но не заплакала, а быстро поцеловала Олега и, вскочив с кровати, сказала:

– А давай будем пить «Бахчисарайский фонтан»?

Игристое крымское вино «Бахчисарайский фонтан», которое они попробовали за ужином и купили в гостиничном буфете с собой в номер, выглядело как шампанское, но понравилось Тамаре гораздо больше, потому что было сладким и темно-красным. На этикетке были нарисованы две пушкинские розы, белая и алая. Только такое вино, конечно, и надо пить в первую брачную ночь!

Она принесла из холодильника бутылку, Олег открыл ее, разлил вино по стаканам. Выпили без тоста, но про себя Тамара подумала: они пьют за то, что возникло между ними сегодняшней ночью. Кажется, это следовало назвать страстью. И страсть, физическая страсть, казалась ей теперь в их отношениях сильнее, чем простая житейская логика, приведшая их друг к другу и до сих пор бывшая самым сильным, что их соединяло.

«Наверное, этого хватит? – подумала Тамара. – Мне так хорошо! И Олег тоже сказал, что у нас все хорошо получилось».

Это было так ново для нее! Оказывается, они подходят друг другу темпераментами. Она совсем этого не ожидала, но поняла сразу, потому что их влечение друг к другу было сильнее всех чувств, которые она знала до сих пор.

Глава 10

Тридцать девять лет, названные в шутку, оказались символическими. Именно в этом возрасте в Тамариной жизни произошли события значительные и поворотные. Что их и объединяло, хотя по своему знаку эти два события были противоположны.

В день своего рождения, ровно в тридцать девять лет, она поняла, что беременна. Проснулась будничным, сумрачным, темным февральским утром и поняла отчетливо, словно кто-то вслух ей это сказал прямо перед пробуждением.

Тамара не то чтобы не хотела второго ребенка, но давно перестала предполагать, что он может появиться. Первые роды были у нее тяжелыми: с поперечным положением плода при узком тазе и с пропущенным временем для кесарева сечения. Его все равно пришлось сделать, но это едва не стоило жизни и ей, и ребенку.

Тамара думала, что никогда не забудет страх, которым обернулись для нее роды. Но оказалось, что страх этот особого толка – забывается так же быстро, как родовая боль. И она его забыла, и не прочь была родить еще. Ей почему-то казалось, что Олег хотел бы иметь сына, хотя он ни разу на этот счет не высказался.

Как бы там ни было, но беременность не наступала, и она перестала о ней думать, избежав таким образом одной из самых распространенных женских тревог.

И вдруг это произошло. Лежа в кровати в то утро, в тридцать девятый свой день рождения, Тамара даже пыталась понять, что же такого необычного они с Олегом для этого проделали, но ничего особенного вспомнить не смогла. Их супружеская жизнь была благополучна, и физическая страсть, хоть и не такая всепоглощающая, как в первую ночь, но все-таки сильная, по-прежнему связывала их на шестнадцатом году совместной жизни.

Тамара сказала Олегу о своей беременности в тот же день, и ей показалось, что он обрадовался. Она давно уже приноровилась к особенной манере мужа: он никогда не выражал открыто свои чувства, хотя всегда выражал открытым и прямым образом свои мысли.

Марине она решила пока не сообщать. Не из суеверия, а, как ни странно, от смущения. Та как раз переживала первую, во всяком случае, впервые так сильно взволновавшую ее любовь к новенькому из параллельного десятого класса, и Тамара всего неделю назад поговорила с ней о том, как быть осторожной, если отношения зайдут далеко. Дочка точно решит: ну мама, меня учит, а у самой такие сюрпризы!

«Стесняюсь, как советская школьница, – подумала она. – И очень глупая притом школьница».

Но все-таки решила, что Марине расскажет позже.

Неожиданная беременность взволновала Тамару, но больше эмоционально, чем житейски. Конечно, она работает, и много, и работа ее связана с командировками, и частыми. Но главное – родить благополучно, а там уж разберется как-нибудь. Няню возьмет, и не одну, если понадобится.

Тамара никогда не знала бедности или хотя бы материальной стесненности, но все-таки в первые годы их с Олегом жизнь была обычной жизнью семьи советского директора. С персональной машиной, которая иногда подвозила Тамару на работу, чем она, впрочем, не злоупотребляла, с пропусками в закрытые отделы магазинов, где можно было купить еду и одежду, никогда не появлявшуюся на прилавках или стремительно с них исчезающую, с южными пансионатами, в которых не выключали на полдня воду, и с прочими житейскими удобствами, которые в те годы казались ей очень существенными, а теперь убогими, как и весь тогдашний быт.

Но к тридцати девяти ее годам возможности переменились совершенно, потому что совершенно переменилась Олегова работа.

Тамара всегда считала, что ее муж может руководить чем угодно – хоть заводом, хоть и государством. Но постепенно она убедилась в том, что он может руководить не только всем, но и всегда, то есть вне зависимости от того, легко или трудно это делать по условиям времени.

На того, кто видел его впервые, Олег Сергеевич Ивлев производил впечатление человека тяжеловесного – и внешне, и внутренне. Но Тамара знала, насколько обманчиво это впечатление. Она знала, как стремительны и точны его реакции, а главное, как полно он обладает тем качеством, которое Лермонтов называл постоянством воли.

Она даже не удивилась, что девяностые годы, которые всеми вокруг не назывались иначе как развал, разруха и хаос, Олег совершенно определенно воспринял как чистое поле созидания. Он не стремился ловить рыбку в мутной воде – просто безбрежное пространство, в котором все очутились и многие утонули, вовсе не казалось ему мутным.

Как и Тамаре, кстати.

– Не понимаю! – воскликнула она однажды. – Просто не понимаю! Ну ладно в маленьком городке какая-нибудь одинокая мать с младенцем может говорить, что при советской власти все было прекрасно, а теперь стало плохо. Ей жить не на что, и работать она просто физически не может, и понятно, что отчаянье ей разум застит. Но когда то же самое режиссер московский говорит… Советская власть ему прекрасна была! Хоть теней убитых постыдился бы. Мейерхольда, что ли.

– Режиссер тоже физически работать не может, – заметил на это Олег.

– Может, – сердито фыркнула Тамара. – Если понимает, ради чего. – И добавила, словно оправдываясь за свою категоричность: – Ты же работаешь.

Олег действительно работал так, что она, глядя на это, считала его усилие более чем физическим и более чем умственным. Это было полное, безоглядное напряжение, и такой силы, что закипало само время, к которому оно было приложено.

Не зная подробностей, Тамара тем не менее знала, что завод волоконной оптики, на котором Олег был директором, не изменился, а просто перестал существовать. И тот завод, а вернее, те заводы, которые появились у ее мужа вместо него, возникли не из стен и не из станков, когда-то производивших что-то, годное только для существования в закрытом, плотно огороженном участке мира, а из его усилия, из того самого постоянства, с которым он прикладывал свою волю к созиданию.

– А московскому режиссеру прибедняться нечего, – запальчиво добавила она. – Если он чего-то стоит, то выйти ему в мир будет не труднее, чем тебе на Нью-Йоркскую фондовую биржу было выйти!

– Вот это сравнить не могу. – Олег пожал плечами. – Не знаю.

Ну а она знала. И потому что знала, потому что каждый день видела, каким усилием дается ее мужу создание чего-то толкового, работающего, необходимого большому числу людей, – именно поэтому блага жизни, появившиеся у нее в результате его усилий, воспринимались ею как результат, а не как цель. И часто, особенно когда Олег возвращался из сибирских командировок, которые стали постоянными, потому что в Сибири у него было теперь два завода, когда он, одновременно снимая пиджак и протез, погружал ногу в холодную ванну, – Тамара думала, что нет таких жизненных благ, которые она сочла бы соответствующими его усилию. И если бы он сказал, что усилия этого больше делать не хочет, не может, и благ, значит, никаких у нее не будет, – она восприняла бы такое его решение не то что без малейшего сожаления, но с радостью.

Однако ничего подобного Олег не говорил, блага входили в Тамарину жизнь неуклонно… И если шестнадцать лет назад она вызвала «Скорую» лишь в тот момент, когда начались схватки, то теперь стала изучать каталоги швейцарских клиник, как только поняла, что беременна.

Светские сплетни были ей известны, хотя она и следила за этой стороной московской жизни только из профессиональных соображений, и что жены и подруги состоятельных людей рожают в клинике одного из швейцарских кантонов, и почему-то именно там, она знала. Могло, конечно, статься, что это лишь дань непонятно откуда взявшейся моде, но изучить вопрос следовало тщательно. Снова оказаться в ситуации, когда даже знакомый, мамой найденный, замечательно к ней расположенный врач не удосужился положить ее в больницу заранее и потом только чудом сумел исправить свою оплошность, – такого Тамара допускать больше не собиралась.

Клинику она выбрала не ту, в которой рожали жены олигархов, а другую, менее пафосную и более толковую, и съездила в нее для обследования, и получила указания, когда следует прибыть для родов…

А на двадцатой неделе беременность ее прервалась, и ничего с этим и в Швейцарии не сделали бы – так оказался настроен ее организм, невозможно было это предсказать. Во всяком случае, так ей сказали, когда она приехала туда уже после, растерянная, подавленная, больная и пытающаяся понять, что она сделала неправильно.

Ничего, сказали ей. Ничего вы не сделали такого, за что следовало бы себя корить. Это природа распорядилась, не вы. Природа, судьба, высшая сила – называйте как вам больше нравится.

И решайте, что это значит, тоже как вам больше нравится, с тоской продолжила про себя Тамара.

Не знала она, что это значит. Не было у нее на этот счет ни соображений, ни предвидений.

Олег расстроился, но как-то иначе, чем Тамара ожидала. Она видела, что он воспринимает случившееся не как трагедию и даже не как драму. Может, дело было в том, что как раз в это время он был особенно погружен в работу и отстраненно воспринимал все, что происходило в семейной жизни – в жизни жены в частности. А может, для него, как для многих мужчин, ребенок, пока не родился, был абстракцией, которую вообще невозможно воспринимать в полную душевную силу.

Олег относился таким вот образом – краем чувств – ко многому, что было для Тамары важным. К работе ее точно. Когда она поняла это впервые, то была сильно уязвлена. Как можно не интересоваться тем, что отнимает так много времени и сил у близкого человека, что так важно для него, в конце концов? Почему ее муж никогда не спросит, как прошла премьера оперы, смотреть которую она летала в Новосибирск, и даже не прочитает, что она об этом написала? И вряд ли он вообще может сказать, зачем она туда летала, хотя Тамара рассказывала ему об этом, и даже подробно рассказывала.

Сначала все это обижало ее, а потом она не то что с этим согласилась, но как-то… приладилась. Что ж, мужу неважно, чем наполнена ее жизнь. Она спрашивает его о работе, хотя ничего не понимает в приборостроении, а он из всего, что она написала, прочитал, кажется, только самую первую ее статью.

Но при этом он по каким-то загадочным приметам всегда выявлял то, что считал в ее работе существенным.

Когда однажды у газеты появился новый владелец и тут же сменился главный редактор, Олег очень внимательно отнесся к Тамариному возмущению тем, что этот новый разговаривает со всеми хамским тоном и предъявляет какие-то странные, ни на чем не основанные и непонятно для чего нужные претензии.

– К тебе тоже? – уточнил он.

– Ну конечно! Я же говорю, ко всем, абсолютно ко всем!

– К тебе какие именно претензии?

Он выслушал ее перечень на удивление внимательно, а потом сказал:

– По-моему, тебе надо с этой работы уйти.

– С какой стати – уйти?! – возмутилась Тамара. – И куда?

– В другую газету. На телевидение. На радио. Куда угодно.

– Не хочу, – твердо сказала она. – Я в этой газете работаю десять лет, у меня сложился свой читательский круг. И вообще, мне там нравится.

– Тогда я позвоню твоему главреду, – сказал Олег.

– Не надо! – воскликнула Тамара. – Ты что?! Это стыдно даже!

Возражать он не стал, но ровно через день все претензии к ней прекратились. По тому, как мгновенно это произошло, она поняла, что главному редактору ее муж все-таки позвонил.

Тамара не знала, как к этому относиться – возмущаться, спорить? Но чем возмущаться и с чем спорить, собственно? С тем, что она может работать как работала, не тратя силы и нервы на ежедневную битву с глупостью?

Через полгода главный редактор из газеты ушел. Ушел также и владелец – его застрелил снайпер, когда он выходил из ресторана. После этого все в редакции стали вслух говорить, что он был самым обыкновенным бандитом и газета понадобилась ему для того, чтобы повысить свой статус.

В общем, Тамара знала, что ее муж обращает внимание только на те события ее жизни, которые являются существенными в его глазах. Значит, ребенок, который мог у нее родиться, таким событием для него не являлся.

Она попыталась отнестись к этому так же, как относилась к его невниманию к написанным ею статьям. Или к ее поездкам. Или… Но не получалось у нее так к этому отнестись. Не получалось. И ни дочкино сочувствие, ни мамины ежедневные звонки с расспросами и советами ничем в этом смысле не помогали.

Она взяла отпуск и уехала в Махру. Лето закончилось, все известинские вернулись в Москву. Только у Дугина да у нее светились вечерами окна. Время от времени Дугин подходил к Тамариному крыльцу и с некоторой опаской – что, мол, она здесь делает? – спрашивал, не боится ли, что ограбят, тем более и дожди пошли обложные, и крыши текут.

Она не боялась ни грабителей, ни дождей. Под дырку в крыше поставила тазик и всю ночь слушала мерное хлюпанье капель. Они отсчитывали время ее жизни.

Тамара никогда не думала о своем возрасте. Словно ей и правда никогда не должно было стать больше тридцати девяти заговоренных лет. Она не только не думала о нем, но, как ни странно, радовалась ему и понимала природу своей радости: сознавала, что с годами становится содержательнее, интереснее, даже красивее, быть может. Да, наверняка красивее – в ее самоощущении появилась свобода, которая дается уверенностью в себе и сознанием своего равенства всем, с кем сводит жизнь. А эта свобода как раз и питает в равной мере красоту и разум.

Годы всегда приходили к ней. И только сейчас, слушая унылое хлюпанье капель, она поняла, что они – уходят.

Олег приехал через неделю. Сидя на мокром крыльце, Тамара смотрела, как он идет от машины по тропинке под соснами, и не знала, что чувствует сейчас.

– Прости, – остановившись перед крыльцом, сказал он. – Не мог понять, что правильнее, приехать или дать тебе одной побыть. Ошибся.

Как он догадался о своей ошибке, едва взглянув на нее, Тамара не понимала. Но догадался правильно. Одиночество не успокоило ее, не помогло собраться с мыслями, не вытащило из отчаяния, а, наоборот, утопило в нем совершенно.

Ночью, когда лежали на широкой деревянной кровати – с супружеской близостью велели повременить врачи, поэтому просто лежали и смотрели на лунный луч в просвете между занавесками, – Олег сказал:

– А может…

Тамара замерла. Ей показалось, муж сейчас произнесет: «А может, снова ребенка сделаем?» – или что-то подобное.

Не будет у нее больше детей. Это ей в клинике сказали совершенно определенно, да она и сама это знала. Тот, который не родился, был каким-то неожиданным подарком на излете молодости. Отнятым подарком…

– Может, давай дом построим? – помедлив, сказал Олег. – Как-то не хватает нам его, а? Раньше ни о чем таком не думал, а тут вдруг… Построим, Тамар?

Он спросил об этом почти робко. Тамара удивилась. Меньше всего ее мужу были свойственны такие черты, как робость.

– Ну, если ты хочешь… – без уверенности проговорила она.

– Хочу. Мне шестой десяток все-таки. Пора смотреть на цветы и кусты. С тобой.

Он повернулся на бок и потерся лбом о ее висок. Жест был виноватый, Тамара это поняла.

«А как же Махра?» – чуть не спросила она в растерянности.

Олег никогда не задерживался в Махре дольше двух-трех дней. И кажется, даже не потому, что дощатый туалет в ольховых зарослях вызывал у него недоумение. Во всяком случае, сам он объяснял свою неприязнь к известинской жизни тем, что, оказавшись в таком количестве природы, всякий цивилизованный человек поневоле начинает думать о смерти, а ему таковые мысли не нравятся.

Как бы там ни было, а если появится дом, то Махра из ее жизни исчезнет, это понятно. Он сказал ведь, что хочет смотреть на цветы и кусты не один, а с нею…

Но высказывать мужу свои сомнения Тамара не стала. Она видела, что Олег взволнован, чувствует свою вину перед ней и хочет эту вину загладить.

– Давай построим, – сказала она. – Где?

И это было второе поворотное событие, случившееся с ней в тридцать девять лет.

Глава 11

Все друзья и знакомые Ивлевых удивлялись тому, что они до сих пор живут в квартире, которую Олег получил когда-то как директор завода. За прошедшие с того времени годы в Москве построилось множество домов совсем другого качества, чем сталинское номенклатурное жилье, не говоря уже о бесчисленных, на любой вкус коттеджах в ближнем Подмосковье.

Они не переезжали потому, что имевшаяся квартира была Олегу привычна, а соображения престижа его не беспокоили. Тамара тоже не жаждала влиться в ряды нуворишей, которые покупали квартиры и целые этажи в свежепостроенных элитных домах. Привычка была и в ее глазах достаточным основанием для того, чтобы этого не делать.

Для дочери Олег купил квартиру в трех кварталах от них. Предполагалось, что Марина туда переедет, когда почувствует в этом необходимость. А свою они только отремонтировали и обставили заново.

Мебель Тамара заказывала по каталогам или покупала на антикварных аукционах, интерьерные безделушки с большим увлечением выбирала во время своих поездок. Ей нравилось, что с каждой вещью связано какое-нибудь яркое впечатление.

Отец сделал для кухни керамическое панно невероятной красоты с любимыми своими цветами и птицами. У знакомых художников много лет покупались картины.

В результате всех усилий квартира на Краснопрудной приобрела тот выразительный и эклектичный вид, который всегда свидетельствует о живости воображения хозяев, а в данном случае свидетельствовал и об их вкусе.

Променять все это на какое-нибудь статусное, «как у всех», у Тамары и мысли не было, и точно так же не было у нее мысли о том, чтобы переместиться за город. Для насыщения природой ей хватало летней Махры, а для повседневной жизни нужна была Москва.

Москва!.. Ее Тамара любила сильно, пламенно и нежно, а кроме того, принимала в ее жизни – в ее премьерах, концертах, фестивалях – ежедневное участие.

И вдруг – какой-то дом непонятно где… И похоже, это в самом деле важно для Олега… Она растерялась.

Но растерянность длилась недолго. Через неделю муж повез Тамару посмотреть участок, который намеревался купить, если ей понравится.

Увидев то, что он назвал этим словом, Тамара улыбнулась. Участком в привычном дачном понимании это явление можно было именовать лишь условно. Это был гектар земли с еловым лесом, березовой рощей и озерцом, которое образовалось от родника. Неподалеку от озерца стояли сосны.

– Смотри, – показывая на них, сказал Олег. – Как в Известиях твоих. Не будешь скучать?

Тамара не поняла, утверждает он это или спрашивает. Муж смотрел чуть исподлобья, как ребенок, который не знает, позволят ли ему то, без чего он не мыслит своей жизни, и не умеет объяснить, что действительно не мыслит.

Ей на мгновение стало грустно. Невозможно было не видеть, как прекрасно это место, и тем более невозможно было сказать Олегу, что жить здесь ей не хочется.

– А какой ты хочешь дом? – спросила она. – Из чего их вообще строят?

– Строят много из чего. Я хочу из канадского красного кедра.

– Звучит красиво, – заметила Тамара.

– И выглядит тоже. Я такой в Канаде как раз и увидел.

Он в самом деле недавно летал в Канаду. Там и впечатлился, значит.

Что ж, решено так решено. Тамара оглядела поляну под соснами и вздохнула. Ей еще только предстояло ко всему этому привыкнуть. И удастся ли?

Привыкание, впрочем, пошло довольно быстро, потому что Олег предоставил строительство на ее усмотрение. Она догадывалась, что таким образом он не избавляется от забот, а надеется, что она привяжется к будущему дому.

Как к ребенку. Но эта мысль была ею отогнана, едва явившись.

Следовало признать, что если угаданная Тамарой цель у ее мужа действительно была, то канадский красный кедр являлся тем материалом, который соответствовал этой цели наилучшим образом. Это дерево напоминало живое существо, и сам его цвет создавал ощущение домашнего тепла. Красный кедр действительно привезли из Канады – из тихоокеанской провинции Британская Колумбия; выяснилось, что больше нигде он не растет.

Подрядчика выбрал Олег, архитектора Тамара нашла сама… И начался новый этап ее жизни. Он оказался гораздо длиннее, чем она предполагала, – на два года растянулся. И за эти два года незаметным образом произошло именно то, чего хотел ее муж: она привыкла к дому, полюбила его и стала ожидать, когда он будет готов, с нетерпением.

Да и как было его не полюбить? Все в нем было светлое, резное, весь он состоял из свободно перетекающих друг в друга пространств. Гостиная, задуманная как его центр, была сделана в два света, ее колонны и балки были украшены резьбой. Вдоль всего второго этажа тянулась легкая, как кружево, внешняя галерея, на которую можно было выйти из любой комнаты, с нее открывался вид на лес и озеро. И самих комнат было достаточно для того, чтобы в доме могли подолгу жить родители и друзья.

Чтобы все это получилось именно таким, каким было задумано, усилие понадобилось не только последовательное, но и, как Тамара это называла, мелкотравчатое. Такая фигурка будет венчать колонну или этакая, должны полы в спальне быть светлее, чем в гостиной, или наоборот, какой формы балясины выбрать для лестничных перил… На все это у Олега, как она быстро поняла, не хватало энтузиазма. Под конец строительства Тамаре показалось даже, что он вообще охладел к идее дома, но она решила, что, вероятно, не к идее, а к череде мелких дел, которые для воплощения этой идеи потребовались.

Что ж, она привыкла к тому, что у него бывают периоды, когда он погружается в свою рабочую жизнь полностью и ему становится ни до чего. В конце концов, ее тоже захватывала работа, и, когда в ее работе происходило что-то значимое, она могла забыть обо всем, и все становилось для нее посторонним, во всяком случае, с тех пор как дочка выросла, стала студенткой, и жизнь ее, как кораблик от берега, начала отплывать от родительской жизни.

Тамара знала, что отчуждение мужа не длится долго. Проходит время его рабочих трудностей, и он возвращается к их общей жизни. Она предполагала, что на сей раз это произойдет как раз к тому времени, когда их дом будет готов.

Она планировала переезд на сентябрь и понимала поэтому, что проводит в Махре последнее лето. И грустила бы из-за этого, если бы не дом у озера. Он стоял там среди сосен, как существо, которому они с Олегом вместе дали жизнь, и манил Тамару к себе, когда она оказывалась в отдалении от него, и принимал в себя, когда она приезжала. Она уже любила его и надеялась, что никакие дела и заботы не помешают мужу полюбить его тоже.

С этой мыслью Тамара приехала в дом августовским утром, чтобы посмотреть, как развесили люстры на первом этаже. Когда началось строительство, Олег купил для нее машину и взял шофера. Если раньше Тамара не ощущала в этом нужды и чувствовала себя свободнее, передвигаясь по Москве самостоятельно, то теперь без машины ей было не обойтись.

Глядя, как Дмитровское шоссе летит то в горку, то под горку по живописному озерному ландшафту, она размышляла, что надо все-таки осваивать самостоятельное вождение, что это умеют даже бестолковые девчонки, что «Мерседес» абсолютно надежен и бояться сесть в нем за руль – глупость несусветная…

Дом открылся перед нею сразу же, как только машина въехала в ворота. Даже издалека от него веяло обещанием счастья. Как все-таки ее муж точен во всем, что составляет основу жизни!.. Она бы до красного кедра не додумалась.

Олег побывал здесь вчера. В доме была пока обставлена только их спальня. Они ночевали здесь несколько раз, и оба решили, что эта комната получилась такой, какой и задумывалась, – просторной, уютной, красивой.

Все остальное еще доделывалось, отделывалось, окутывалось интерьерными подробностями. Вчера Олег позвонил ей отсюда в Махру, сказал, что спешит, долго говорить не может, проблем не обнаружил, за последнюю неделю все сделано на совесть. Люстры?.. Да, и люстры, наверное, тоже, он не обратил на них особого внимания.

Войдя в гостиную, Тамара увидела, что его телефон – тот, который предназначался для семейных разговоров, – лежит на подоконнике. Она вспомнила, что вчера Олег звонил ей с одного из рабочих своих номеров, и поняла, что этот, для родственников, он забыл в доме. Вообще-то муж не забывчив, но с каждым бывает.

Она перенабрала на своем телефоне тот номер, с которого он звонил ей вчера, и Олег ответил. По его тону, по краткости фраз она поняла, что он занят, поэтому обсуждать подробности отделки не стала, сообщила только про забытый телефон.

– Хорошо, оставь там, – сказал Олег. – Я пришлю водителя забрать.

Простились, Тамара хотела положить свой телефон в сумку… И вдруг из него послышался женский голос.

– Олешка, ну где ты? – тем тоном, который почему-то считается капризным и милым, протянул он. – Иди ко мне, и пусть весь мир подождет!

Тамара поняла, почему это слышит: Олег нажал не на ту кнопку после разговора. Но что она слышит… Впрочем, это она тоже поняла сразу.

– Иду, – произнес ее муж.

Скрипнула кровать. Конечно, кровать, а не стул и не кресло. Так скрипела любая кровать под ним, тяжеловесным. Когда Тамара услышала этот звук впервые – в Ялте, перед распахнутым в ночь балконом, – то поняла, что всю жизнь он будет будоражить ее сердце и тело.

Она понимала, что надо выключить свой телефон сейчас же, немедленно, но держала его перед собой, смотрела на него не отрываясь и не могла заставить себя это сделать.

– Она из домика звонила? – проговорил звонкий женский голос.

Да какое там – женский! Трудно не понять, что он принадлежит молоденькой девчонке. Молоденькой, незамысловатенькой. Наверняка хорошенькой.

Олег промолчал.

– Из домика, да? – повторила та. – Олешек, а правда же, нам вчера там классно было? В той спаленке… Поедем еще? Ну давай поедем! Вы же не завтра туда переезжаете. А ты там был дико сексуальный…

Кровать заскрипела сильнее, и по тому, что речь прервалась, Тамара поняла, что ее муж закрыл девочке рот поцелуем. Как в глупых романах. Которых он не читал, правда.

Она все-таки выключила телефон. Она не могла слушать звуки, которые неслись оттуда. И зачем ей, собственно, это слушать?

Несколько минут сидела как громом пораженная. Потом поняла, что все это следует осмыслить. То есть не осмыслить – что здесь осмыслять? все ясно, – а понять, что ей в связи с этим делать.

Теоретически она была к этому готова. Тамара никогда не обольщалась мыслью, что она особенная, не такая, как все, и отношения с мужем у нее не как у всех, и никогда не произойдет с ней поэтому того, что происходит если не со всеми женами, то с очень многими. И практически со всеми мужьями, когда они переходят во вторую половину своей жизни.

Им хочется потешить себя иллюзией, что это не вторая половина, а вторая жизнь. Другая жизнь, новая. И силы у них во второй этой жизни будут новые, и женщины, и будут в ней какие-то необыкновенные впечатления или даже приключения, которых не было раньше и в которых они раньше ничуть не нуждались.

Так бывает со всеми, вне зависимости от того, как складывается семейная жизнь. Ладно, не со всеми, но почти со всеми. Она всего лишь не стала исключением.

Тамара видела их бессчетно, стареющих красавцев, или совсем не красавцев и уже постаревших, которые вдруг начинали совершать светские выходы с новенькими, свеженькими, хорошенькими девочками. Поразительным образом они полагали, что взгляды, которые бросают на них при этом давние знакомые, – это взгляды завистливого одобрения, а не снисходительного сочувствия.

Олег, впрочем, совершал светские выходы неохотно и только по просьбе жены, так что по крайней мере позорище такого рода им обоим не грозит. Хотя кто знает? Может, ему и в этом смысле захочется переменить свою жизнь.

Как бы там ни было, а, видя подобное многократно, Тамара волей-неволей примеряла это на себя. Говорила себе, что это не обязательно произойдет, но все-таки примеряла. И, примеряя, приняла несколько решений.

Если такое случится, она не станет закатывать истерику.

Она вообще не станет сообщать мужу о том, что ей известно о его похождениях. Возможно, они для него не значат ничего, кроме потребности в новых сексуальных впечатлениях. Возможно, даже просто в новых позах; такое тоже бывает сплошь и рядом. Неприятно, но не судьбоносно. Она понаблюдает некоторое время, так это или нет, и только потом предпримет какие-то действия. Какие? Не стоит загадывать. В зависимости от обстоятельств.

Так она рассуждала, когда всего этого не было. И вот теперь это есть, а она не уверена, что сумеет следовать принятым решениям.

Тамара взяла с подоконника телефон мужа. Модель была другая, чем у нее, она не сразу поняла, где искать сообщения. Их оказалось немного: Олег предпочитал звонить, поэтому и она, и Марина сообщений ему почти не присылали.

Зато от девочки, которой, как выяснилось, было классно в их с мужем спальне, сообщений обнаружилось множество. Тамара пролистывала их, едва ли не вслух при этом говоря, что должна обращать внимание только на информацию: не беременна ли эта И. – так она была обозначена у Олега, – как давно она присутствует в его жизни и каковы ее дальнейшие планы.

Но, говоря себе, что ее интересует только существенное, Тамара не могла отрешиться от всех этих «мой пушистенький Олешек», от описаний того, как именно было вчера улетно, почему и в какую минуту, от изложения планов на выходные и на совместный отпуск, который И. планирует провести со своим мальчишечкой на Мальдивах.

Все это было такой же несусветной пошлостью, как и способ, которым это стало Тамаре известно – из случайно не выключенного телефона… И все это было невыносимо. Совершенно невыносимо. Она переоценила свои силы, думая, что сумеет отнестись к этому разумно.

В Махру Тамара не вернулась: начался Московский кинофестиваль, каждый день надо давать в газету репортажи и рецензии, две недели придется провести в городе.

Может быть, когда она вернется сегодня домой после вечернего просмотра, Олег уже будет спать, и она успеет привыкнуть к нему новому прежде, чем придется с ним разговаривать, завтракать, шутить – вести их общую прежнюю жизнь.

Так она думала, идя от дома к машине мимо сосен и озера. Мимо всего, на что не могла себя заставить оглянуться.

Глава 12

Вышло даже лучше, чем Тамара предполагала. Даже удачнее. Олег позвонил, когда она сидела в кинозале, сказал, что уезжает на неделю в Германию. Шел конкурсный фильм, была причина не разговаривать долго, а только ответить шепотом, что занята на фестивале и пусть он не беспокоится, если она редко будет ему звонить и не всегда сможет отвечать на его звонки.

Три дня Тамара провела как в инфекционной болезни – с болью в глазных яблоках, костях и мышцах, с плывущим сознанием. На четвертый ей показалось, что по крайней мере голова проясняется. На пятый она почти взяла себя в руки. Еще через день, к возвращению мужа, была уверена, что сможет с ним разговаривать.

Свое состояние она, может, оценила и правильно, но его – недооценила.

Олег понял, что с ней что-то происходит, как только вошел в квартиру.

– Что случилось? – спросил он.

С порога, кажется.

Тамара только что вернулась после бурного обсуждения фильма из внеконкурсной программы и резкого спора, который возник у нее с продюсером этого фильма.

Десять минут назад вошла, еще даже переодеться не успела.

– На фестивале что случилось? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безмятежно.

– С тобой, – глядя на нее исподлобья, сказал Олег. – Что с тобой случилось?

– Со мной – ничего.

Тамара пожала плечами. Она надеялась, что его удовлетворит такой ответ, что он устал в командировке, в конце концов. Или не в командировке.

– Ты сама не своя, – сказал он. – Почему?

И тут Тамара поняла: все, что она так рационально выстраивала в качестве каркаса, который должен будет ее поддержать, когда она встретится с Олегом, – рушится с грохотом. Все это, уже казавшееся ей прочным и надежным, не выдержало испытания взглядом ее мужа. И все доводы разума, которыми она пыталась усмирить то, что бушевало у нее в душе, испарились под его взглядом в единый миг.

– Я знаю про твою любовницу, Олег, – сказала она. – Случайно ее услышала, когда разговаривала с тобой. Потом прочитала сообщения в твоем телефоне. За это извини.

– Извиняться нечего, – сказал он. – Любая в таком случае прочитала бы. – И, помолчав, спросил: – Что ты собираешься делать?

Он остался собою и сейчас, в этом своем новом положении. И спросил сразу о самом существенном.

«А это самое существенное? – с горечью подумала Тамара. – Не что я чувствую, а что собираюсь делать?»

– А что я должна делать? – Она пожала плечами. – Объяснять тебе, что любовницу иметь нехорошо? Глупо объяснять такие вещи. Да и вполне тебе с ней хорошо, я думаю.

– Ты ошибаешься.

– В чем? В том, что она у тебя есть? Или ты хочешь сказать, что страдаешь?

– Второе.

– Может быть, – усмехнулась Тамара. – Допускаю, что тебе передо мной неловко. Но не льщу себе мыслью, что это тебя остановит.

– Правильно.

– Что – правильно? – не поняла она.

Олег посмотрел таким взглядом, какого она не видела за девятнадцать лет их общей жизни.

Тамара не знала, как повела бы себя, если бы в его взгляде проступили вина, отчаяние, горе, растерянность – любое чувство, которое она могла бы считать человеческим. Но в нем было только желание. Не желание даже – вожделение. То и другое было ей в муже знакомо, на то и другое она отвечала ему. Ему – такому, каким он был с нею…

И вот теперь его желание, его всё сметающее вожделение направлено на другую женщину, и оно ничуть не переменилось от того, что та другая – абсолютное ничтожество со своими «пушистенькими Олешками», и поцелуйчиками во все сладкие местечки, и всей своей бесконечной пошлостью, такой же отвратительной, как и подлой.

Он хочет ту девчонку – кто она, кстати? Тамара не смогла этого понять за неделю, сколько ни перебирала варианты, – так же, как всегда хотел ее, свою жену. В этом смысле между ними нет для него разницы. В этом состоит, быть может, сила человеческой природы, но в этом же и ее омерзительность.

– Ты правильно понимаешь, – сказал Олег. – Я от нее оторваться не могу. Не голова этим руководит. Но знаешь… – Он замолчал, потом закончил с каким-то необъяснимым для Тамары исступлением: – Кто сказал, что голова – правильнее? Может, Илонка… Может, то, что у меня с ней, – лучшее, что со мной в жизни случилось!

Вот так, значит. Лучшее, что в жизни случилось.

Тамара не знала, что на это сказать. Правда, Олег и не ждал от нее никаких слов.

– Пойми ты меня, – сказал он, делая к ней шаг. – Я всю жизнь по жесткой схеме живу. Не подумай, не жалею. Но больше не могу. Если сейчас от Илонки откажусь, конец мне. Просто сдохну. Она для меня – как кислородный баллон. Пойми же, Тамар! Кто меня поймет, если не ты?!

Его голос срывался. В глазах действительно стояло страдание. Тамара в растерянности смотрела на него.

«Он не видит себя сейчас со стороны, – подумала она. – Не видит, не слышит. Иначе не предложил бы мне понять, что он не может без любовницы».

От того, что она все это понимала в нем, ей было сейчас ничуть не легче.

– Я тебя все равно люблю, пойми, – сказал Олег. – И ее, и тебя. Обеих.

Это было уже слишком. Никакой разум, никакое сочувствие, никакая привычка не поможет это выслушивать!

«Надо уйти, – подумала Тамара. – Уйти, не слушать все это. Если не уйду сейчас же, сию секунду, то начну выть и биться головой о стенку».

Раньше, в прежней их жизни, она не могла бы сказать, что муж хорошо ее понимает – ее чувства, интересы, стремления. Но что он видит ее насквозь, Тамара знала всегда. А теперь, когда он впал в эту бешеную горячку, его проницательность, наверное, лишь обострилась.

– Не уходи, – сказал он, хотя Тамара еще не двинулась с места. – Ты поймешь. Я тебе объясню.

И взял ее за руку, притянул к себе. Обнял второй рукой за плечи. Прижался губами к ее губам и стал целовать, крепко, так, что ей даже больно стало. Он будто выпить ее хотел – такой это был поцелуй.

Муж никогда не целовал ее так. Она поняла, что именно так он целует эту свою Илонку. Именно так выглядит с ней его вожделение.

Тамара продумала все: как заставит себя разговаривать с ним прежним тоном, как постарается реже видеть его, как будет притворяться ежедневно, ежечасно… Потому что невозможно ломать жизнь из-за того, что мужчину потянуло к свеженькому тельцу. Потому что Марина выросла с чистым, ясным взглядом на людей, и для нее будет ударом, если родители расстанутся, и не так еще отдельна от них ее жизнь. Потому что мама придет в отчаяние, а сердце у нее больное. Потому что сама она не хочет с ним расставаться, в конце концов!..

Все она продумала, но вот это – как она будет ложиться с ним в постель по очереди с Илонкой, – осталось вне круга ее мыслей. И именно это оказалось непреодолимо.

Муж целовал ее ново, безудержно, а она чувствовала, что ее сейчас вырвет. Горло сжалось спазмом, по всему телу судорогой прошло отвращение.

Тамара откинула голову назад, уперлась ладонями Олегу в плечи. Его протез не был особенно заметен, походка у него была потверже, чем у здоровых и молодых. Но отвращение, физическое отвращение придало Тамаре такую силу, что Олег, когда она его оттолкнула, упал на диван, оказавшийся у него за спиной.

Диван скрипнул, ухнул. Как та кровать, на которой разыгрывались страсти с Илонкой.

Тамара отшатнулась, задыхаясь. Вытерла губы ладонью.

– Я не могу, Олег, – сказала она. – Мне не сохранить… Не получится.

И, проговорив все это, сбивчивое, но ему, без сомнений, понятное, она выбежала из комнаты.

Ночь Тамара провела в «Украине». Эта гостиница оказалась ближайшей из тех, чьи названия пришли ей в голову, когда она села в такси. Войдя в номер, успела увидеть из окна сверкающую реку внизу, Москву в огненном ночном сиянии, а потом заснула, будто в обмороке, не только без сновидений, но, казалось, и без жизни.

Ночью ее телефон был выключен, а утром пришло сообщение: «Возвращайся домой. Я ушел».

Что это значит, было непонятно. Ушел на работу или совсем – из ее жизни? Как бы там ни было, Тамара поехала на Краснопрудную. Не в доме же из красного кедра ей теперь жить.

Открыв платяной шкаф, она обнаружила, что Олег ничего с собой не взял. Это не объясняло его планов. На работе у него была одежда на любой случай, от неожиданной командировки до, кажется, Судного дня. Да и купить все что угодно в случае необходимости не составляет труда.

Через три дня ей позвонил растерянный подрядчик и сообщил, что Олег Сергеевич переехал в дом, и непонятно, как в связи с этим вести работы, отделка ведь не закончена. Тамара ответила, что по всем вопросам следует теперь обращаться только к Олегу Сергеевичу, и, положив трубку, перевернула эту страницу своей жизни.

Все дальнейшее – расстроенная Марина, испуганная мама, сердитый папа – прошло по ее сознанию краем. Она собрала все силы для того, чтобы это было так, и это стало так. В конце концов, у дочки целая жизнь впереди, своя жизнь – привыкнет к изменению родительской. Родителям труднее будет воспринять перемену в Тамариной жизни как данность, но тут уж она ничего поделать не может. А с собой – может. Может взять себя в руки и возьмет.

Через неделю она обнаружила, что Олег, как было заведено, положил деньги на ее карту. Он делал это ежемесячно – переводил ей и Марине определенную сумму на обычные расходы, а на непредвиденные давал отдельно. Может, это давно уже и не он, а программа какая-нибудь делает. Что ж, пусть перенастроит программу.

«Он платил мне за то, что я была его женщиной, – подумала Тамара. – Оплачивал услуги, которые женщина предоставляет мужчине. Ну так теперь ему платить мне не за что».

Она понимала, что Олег может воспринять вернувшиеся от нее деньги как чрезмерно эффектный жест. Но ей было необходимо от них отказаться. Следовало разорвать все связи с ним, чтобы перевернуть страницу окончательно, и поскорее. Только после этого она сможет жить. Так что ничего нарочитого, чистый прагматизм.

У Тамары было немало драгоценностей. Олег не умел их выбирать, но часто просил ее, чтобы она купила себе что-нибудь от него в подарок – к Новому году, ко Дню рождения, на память о совместном путешествии или об отдыхе у моря… Только не бижутерию свою любимую, а бриллианты от какого-нибудь известного ювелирного дома или что-то подобное. Она улыбалась, слыша это от него. Но в результате у нее набралось достаточно вещей, которые, каково бы ни было их происхождение, определенно принадлежали теперь ей. Их она намеревалась продать.

После того как она вернула Олегу деньги с карты, он не подавал ей никаких знаков своей жизни. Марина пыталась что-то о нем рассказать, но Тамара попросила ее этого не делать. Знала только, что он поселился в доме из красного кедра с Илонкой. Может, с уже беременной – такие девочки обычно знают, что свои позиции следует закреплять.

Можно было сказать, что год ее жизни прошел как сон пустой; полтора года, вернее. А можно – что она привыкла к своему новому существованию. Случается гораздо худшее с людьми. Один шаг с тротуара – и удар грузовика, и жизнь меняется необратимо или исчезает совсем. А она живет. Да, живет. Хотя и приходится немножечко уговаривать себя, немножечко напоминать себе, что это именно жизнь.

В новогоднюю ночь Марина, которая уехала со студенческой компанией праздновать в Суздаль, позвонила и сказала, что папа в больнице, она выезжает, но непонятно, сколько будет добираться, потому что здесь сильная метель.

– Мама! – воскликнула она. – Поезжай к нему, я тебя прошу!

«Она просит меня как постороннюю. Как дальнюю родственницу, которую неловко отвлекать от праздничного стола, однако приходится за неимением других вариантов».

Но это не так.

Тамара поняла, что это не так, в ту минуту, когда услышала дочкин встревоженный голос.

Марина сказала, что он в ЦКБ. Новогодней ночью дороги были занесены снегом вровень с тротуарами. Тамаре казалось, что до Крылатского ехали бесконечно долго. Такси на территорию не пустили, потребовали оформлять пропуск. Тамара вышла из машины, не глядя ни на кого и никого не слушая, обогнула шлагбаум и пошла, а потом побежала по аллее к корпусу, где находилась травматология. Ветер бил в лицо, широкие снежные змеи вились под ногами.

– Не так все страшно, – сказал дежурный врач. – Сядьте. Воды выпейте. Да успокойтесь же вы! Ну, упал, да. Ударился. Пока не двигается, но это еще не значит, что с головой что-то серьезное. Или с позвоночником. Понаблюдаем. Пьяные часто навзничь падают, – добавил он. – Хоть на протезе, хоть на своих двоих. Себя не помнят, что поделаешь.

Тамара вошла в палату. Олег лежал неподвижно, голова у него была забинтована. Она забыла спросить, как он упал. Лицо не разбито. Как он мог быть пьяным? Никогда не бывал.

Но, подойдя к кровати, она почувствовала именно запах выпивки, притом крепкой и долгой. Что такое запой, Тамара знала с молодости, выросла ведь в богемной среде. Но у ее мужа ни запоев никогда не бывало, ни даже склонности к ним.

Она смотрела на его закрытые глаза, на темные тени под ними, на ввалившиеся небритые щеки. Что она чувствует, только жалость или что-то еще? Этого она не понимала. Но равнодушия к нему, но отдельности от него – того, что, она надеялась, должно прийти за год, – не было точно.

Тамара села на край кровати. Олег открыл глаза. Взгляд был мутный, тяжелый. Но направленный при этом на нее, на ней сосредоточенный. Тамара видела: ничто не имеет для него сейчас значения: ни больница, ни собственная неподвижность, – только она.

– Простишь меня? – спросил он.

Губы едва двигались, голоса почти не было слышно.

– Да, – ответила она.

А к чему было себя обманывать?

Тамара вспоминала это ночью, лежа под невесомым, как цветок лаванды, одеялом в «Нормандии», потом утром, складывая вещи в чемодан. Все это выстроилось в ее памяти в структуру последовательную и стройную: их разрыв, ее попытка забыть его, невозможность это сделать, прощение, его возвращение к ней и то, как постепенно они привыкали, прилаживались друг к другу снова, и наладили жизнь, и довольно гармонично наладили, хотя, на сторонний взгляд, и несколько странно, быть может.

И только вчерашним вечером Тамара поняла, какой ценой далась ей эта налаженная гармония.

Она погрузилась в нее как в Вечность. В ту самую Вечность, которую должен был из льдинок сложить Кай в чертогах Снежной королевы. В этой Вечности, в этой абсолютной гармонии не было отчаяния, но только потому, что не было в ней вообще никаких страстей. Ни любви, ни ненависти, ни возмущения, ни даже простого физического влечения. Да, и этого последнего не было теперь тоже, по абсолютной шкале не было, ни к мужу, ни к кому бы то ни было еще. И друг юности, с которым на мгновение показалось возможным что-то волнующее, ничем не смог Тамаре помочь.

А кто смог бы, что смогло бы? Она не знала.

Глава 13

– Тебе правда нравится?

– Конечно, ма. Я такого никогда не видела.

– Тебе идет.

– Такой любому пойдет.

– Нет, именно тебе, – покачала головой мама. – Он трогательный и ясный. Как ты.

Марина хотела засмеяться этим словам, но не засмеялась, а только улыбнулась.

Кулон, который мама купила ей в подарок в маленькой ювелирной лавке в Довиле, был действительно хорош. И уж точно необычен – цветок лаванды с эмалевыми лепестками. Маленький бриллиант был закреплен в середине венчика таким образом, что вздрагивал от каждого движения, даже от дыхания. Мама сказала, что это особенная техника – танцующий камень. И объяснила, почему такой кулон пойдет Марине, вызвав у нее улыбку. Не очень веселую, но тут уж ни мама, ни кулон ни при чем.

Что в ней трогательного, Марина не понимала. Ясности в себе не чувствовала. Да и ничего она в себе не чувствовала. Пустота.

Марина зашла к родителям утром, по дороге на работу. И пришлось пожалеть, что зашла.

– У тебя что-то случилось, – глядя, как она застегивает на шее цепочку, сказала мама. – Марин, скажи мне лучше сразу.

– Ты так говоришь, что можно подумать, обычно я от тебя все скрываю.

Марина улыбнулась, но улыбка вышла кривоватая.

– Обычно не скрываешь. И сейчас не скрывай.

– Я была беременна, – сказала она.

– Что значит – была?

Марина увидела, как переменилось мамино лицо. Хотя вообще-то мама была не из тех, у которых можно по лицу прочитать не то что все, но хотя бы что-нибудь из того, что она думает и чувствует.

– Значит, что не получилось, – сказала Марина.

И замолчала. Мама молчала тоже.

– Большой срок был? – наконец спросила она.

– Десять недель.

Замолчали снова. И снова мама первой нарушила молчание.

– Почему это случилось? – спросила она.

– По моей… – Марина не могла подыскать правильное слово. – По никчемности моей, – наконец сказала она.

– Марина! – Мама возмутилась так, что глаза сверкнули зелеными искрами. Бывает, что развернешься на полном ходу, когда мчишься на коньках, и брызнут из-под лезвий ледяные осколки. А у нее они брызнули из глаз. – Не смей так говорить!

– Почему? – пожала плечами Марина. – Это правда. Это подтвержденная правда, – уточнила она. – Я раз за разом завожу какие-то бессмысленные – никчемные, именно никчемные – отношения с никчемными же людьми. От одного из таких людей я умудрилась забеременеть. Хотя у меня этого и в мыслях не было. Потом долго сомневалась, надо рожать или не надо. Потом решила родить. И как только решила, случился выкидыш. Притом не по медицинским показаниям, а исключительно из-за моей… безалаберности.

– Какой безалаберности? – перебила мама.

– Неважно. Глупой, просто идиотской, можешь мне поверить. Скажешь, все это, что я перечислила, не признаки абсолютной никчемности?

– Как ты себя чувствуешь? – спросила мама. – Когда это было?

– Неделю назад. Чувствую себя здоровой.

– Где это случилось?

Марина вспомнила пустынную ночную дорогу под созвездиями, мерцающие на асфальте искорки, из-за которых шоссе становилось похожим на Млечный Путь. И как все это показалось ей вдруг счастливым, беспричинно счастливым, но вышло, что показалось зря…

Она помотала головой, отгоняя воспоминание. Разочарование всегда хочется поскорее забыть, и неудивительно, что ей хотелось забыть все, что было той ночью.

– Я в больнице пролечилась, не волнуйся, – сказала Марина. – В нашей, Бассейновой. И теперь здорова.

– Теперь? – переспросила мама. – А потом?

– Про потом в таких случаях не говорят. – Марина пожала плечами. – Врачи не гадают на кофейной гуще. Мам! – сказала она. – Ты что? На тебе лица нет. Так хотела внуков? Ну, не у всех они бывают, в конце концов. И ничего.

– Ничего. И я совершенно не хотела внуков, с чего ты взяла?

«Да с того и взяла, – подумала Марина, – что все хотят, и ты хотела. А теперь станешь себя уверять, что нет».

Как и она уверяет себя сейчас.

Это была уже не мысль, а что-то непонятное. Возникшее помимо воли.

– Ты на работу? – спросила мама.

Кажется, при этом она подавила вздох.

– А куда же? Прием, потом визиты.

– Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? – встревоженно спросила мама. – Может, отпуск возьмешь?

– Я уже брала, – напомнила Марина. И повторила: – Все хорошо, я здорова. – Ей не хотелось больше об этом говорить и думать. Поэтому она спросила: – Что ты сегодня делаешь?

Мама, наоборот, явно думала только о том, что произошло с ее незадачливой дочкой.

– Хотела дома побыть. Но просят зайти в редакцию, – рассеянно ответила она. – Что-то срочное.

Сильно она расстроилась, этого невозможно не видеть.

– Мам, ну перестань, – сказала Марина. – Ты так странно смотришь… Как будто себя в чем-то обвиняешь.

– Возможно. Ладно! Успокойся и забудь. – Мама быстро поцеловала ее. – Цветок не снимай, он тебе в самом деле идет.

«В таких случаях обычно говорят, что все образуется», – подумала Марина.

Но мама не любит пошлостей, это всем известно.

Было все еще тепло, редкость для октября. Идя по улице утром, кое-где можно было наступать на яркие осенние листья. Марина так и шла по Соколу, от одного листа к другому. Какое же это недомыслие, какое безобразие, что их мгновенно убирают не только с асфальта, но и с газонов – так, будто, полежи они там хоть сутки, это нанесет городу непоправимый ущерб. А ведь, кажется, против этого даже экологи выступают, потому что очень вредно для травы и для насекомых, если палой листвы не будет.

Марина вошла во двор поликлиники, направилась к крыльцу.

– Здравствуйте, Марина Олеговна, – услышала она. – Рад вас видеть.

Андрей стоял прямо перед ней и смотрел на нее немного сверху. Она подумала даже, что он стоит на ступеньке крыльца, но потом поняла, что просто он высокого роста.

Марина вдруг вспомнила, как ей показалось в темноте той ночи, что он похож на созвездие Стрельца. Ей стало грустно и досадно. Сразу же прошла первая мгновенная радость, которая бывает просто от того, что ты видишь знакомого человека, и вместо нее появились именно эти два чувства.

– Здравствуйте, – кивнула она.

И замолчала. Подумала, что сейчас он спросит о ее здоровье. Это было бы еще более досадно. Ей совсем не хотелось отвечать на такой вопрос.

– О чем вы так глубоко задумались? – спросил он. – Когда шли через двор.

– О листьях, – ответила она.

– Хорошо.

Он улыбнулся и, Марине показалось, обрадовался.

– Что уж такого хорошего? – удивилась она.

– Хорошие мысли.

– Не очень. Я думала о том, что листья совершенно напрасно убирают так яростно. Это вредно для травы и для разных личинок. И это просто очень некрасиво. Они всегда лежали осенью под деревьями, и жалко, что теперь их нет. Ну что вы улыбаетесь?

Марину расстроила его улыбка. Так улыбаться, слушая чьи-либо слова, можно только в том случае, если слова эти – глупые.

– А!.. – вдруг вспомнила она. – Вы хотите сказать, что я говорю наивные вещи?

– В общем, да. И что я рад их слышать.

– Скажите еще, что вы для этого пришли, – пожала плечами Марина.

– Я пришел за матушкиной картой.

Пухлую медицинскую карту он держал в руке и для убедительности помахал ею.

– Она ложится в больницу? – обрадовалась Марина. – Знаете, ведь я не успела вам сказать… Когда вы ее на прием приводили, а оказалось, что у вас интоксикация из-за гриппа. Да и потом тоже не успела… Мне кажется, ей нужна операция на сосудах. Стентирование, возможно. Во всяком случае, серьезное обследование. Вне специализированного стационара его не сделать.

– Она ляжет в больницу, – кивнул он.

– В какую? Я бы посоветовала…

– В Израиле. Не вижу смысла обследовать ее здесь. Квоты на высокотехнологичную медпомощь все равно на этот год закончились. На следующий – очередь. Предлагают ждать или оперироваться за деньги.

– Я все это вижу каждый день, – расстроенно проговорила Марина. – Но меня не для этого учили! И я никогда к этому не привыкну.

– К чему?

– К тому, что больному предлагают ждать операции, которая нужна ему срочно. И эта их альтернатива… Что делать тем, у кого нет денег? И какие могут быть квоты, когда речь идет о жизни и смерти? Это бесчеловечно. А значит, неправильно.

Андрей посмотрел внимательно и, ей показалось, удивленно. Потом сказал:

– Ждать я, конечно, не буду. А если за деньги оперироваться, так уж лучше в Израиле. Собственно, и бесплатно лучше было бы там. Но я не еврей, к сожалению.

Марина засмеялась. Она вдруг поняла, почему он обрадовался ее словам про листья. Точно так же она обрадовалась сейчас его словам, потому что они были смешные. И он нисколько не обиделся на ее смех, видно, что не обиделся.

– Почему же к сожалению? – спросила она.

– А вы были в Израиле? – спросил он. Марина кивнула. – Неужели не заметили, какая страна? Сплошная жизнь, человечность и здравый смысл. Думаю, я был бы неплохим евреем. Во всяком случае, я ее любил бы и защищал.

«Уж защищал бы точно», – подумала Марина.

Она вспомнила, как он взобрался на дерево, чтобы перерезать веревку, как делал потом искусственное дыхание Толе…

И как только все это всплыло в памяти, смех будто выдуло из нее. Горечь снова заполнила сердце доверху, и снова ей стало досадно, что она видит человека, который был всему этому свидетелем. И даже слишком деятельным свидетелем.

– Всего вам доброго, Андрей, – сказала Марина. – Еще раз спасибо за помощь. И здоровья вашей матушке.

Она поднялась на крыльцо и не оглядываясь вошла в здание.

Глава 14

Поразительное все-таки дело! Меньше всего он ожидал, что она думает о листьях.

Но когда она сказала об этом, Андрей не удивился. Он еще тогда, во время ночной дороги с нею, заметил, что в этом состоит ее особенность: она говорит вещи ясные и здравые, но неожиданные. Или нет, в другом порядке: потому и неожиданные, что ясные и здравые. Ясность и здравый смысл – не самые распространенные черты человеческого сознания, в этом Андрей давно убедился. Они потому и выглядят наивными, что свойственны, кажется, только детям. Ну и вот этой Марине, как выяснилось.

Он не обманул ее, кстати, в самом деле шел в поликлинику лишь за маминой картой. Но увидел Марину и обрадовался. Хотя совсем о ней не думал. Видимо, неловкость от того, что он поневоле стал свидетелем тяжелых событий ее жизни, произвела тот эффект, который и всегда производит: ему хотелось поскорее объект этой неловкости забыть.

Лекарство, которое мама считала панацеей от грудной жабы, продавалось на Пушкинской, в какой-то конторе, расположенной в здании «Известий». Можно было уговорить маму обойтись без него, тем более что это и не лекарство даже, а какая-то сушеная трава и уж точно не панацея, но Андрей был рад выйти из четырех стен.

Дел у него давно уже не было, только доделки какие-то, и он проводил дома так много времени, что это вызывало у него растерянность. Тем более что проводить его приходилось теперь в одной квартире с мамой. Как ни тиха и неутомительна она была, но это было для него слишком непривычно.

Он с трудом отыскал, где приткнуть машину на Тверском бульваре. Центр Москвы становился все более пафосным и все менее пригодным для обычной человеческой жизни. И, похоже, это было еще только началом его преображения. Улицу мостили плиткой такого унылого цвета и такого явно отвратительного качества, что, лавируя между ее штабелями, Андрей мельком подумал: что ж они делают, все ведь перекладывать придется, и как бы не в следующем уже году. И тут же удивился, что мог так подумать. Как будто непонятно, для чего кладут убогую мышиную плитку, которую в следующем году придется перекладывать! Для того как раз и кладут. А для него, видно, не прошло даром даже мимолетное соприкосновение с Мариниными наивными мыслями.

Выйдя из подземного перехода на противоположной стороне Тверской, Андрей увидел, что у памятника Пушкину собрались люди. Ему стало интересно, что там происходит.

Он успел мельком подумать, что слишком много стало в его жизни места для праздного интереса.

– А зачем все собрались? – спросил он женщину, вид которой показался ему несколько комичным, хотя он не понял почему.

Та окинула его презрительным взглядом, но ответила:

– Сегодня девятнадцатое октября. Лицейская годовщина. Если вам это о чем-нибудь говорит.

Что такое лицейская годовщина, Андрей, конечно, знал. Но не думал, что ее еще отмечают вот так, спонтанным чтением вслух стихов на улице. А на организованное мероприятие это не было похоже.

– Еще пышней и бесшабашней шумите, осыпайтесь листья! – донеслось от памятника. – И чашу горечи вчерашней сегодняшней тоской превысьте. Привязанность, влеченье, прелесть…

Голос был звонкий, с подвыванием.

– Это Пушкина стихи? – спросил Андрей.

Соседка не удостоила его ответом. Он понял, почему ее вид показался ему комичным: на пальцах у нее были огромные кольца, по его впечатлению, с уральскими самоцветами, а на шее длинное двойное ожерелье из них же. Ожерелье вызывало просто оторопь: чего ради таскать на себе такую тяжесть?

Андрей вспомнил маленький лиловый цветок, который трепетал на шее у Марины Олеговны Ивлевой. Именно трепетал от каждого ее слова и вздоха, это его поразило. Кажется, он даже смотрел на этот цветок слишком пристально, потому и вызвал у нее досаду.

Ее фамилию он узнал по отметке о последнем приеме терапевта в маминой медицинской карте. Эта Марина Олеговна то и дело вспоминалась ему сегодня какими-то неожиданными связями со всем, что он видел вокруг. Даже с устрашающим ожерельем на шее неприветливой дамы.

«А чего к посторонним людям с вопросами пристаю? – сердясь на себя, подумал Андрей. – Отвык от социума!»

Он набрал в айфоне «привязанность, влеченье, прелесть» и тут же выяснил, что автор стихов Пастернак. Далее в этом стихотворении были строчки: «Ты так же сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья, когда ты падаешь в объятье в халате с шелковою кистью». Они показались Андрею манерными, но одновременно он понял, что так, наверное, надо, чтобы манерные слова стояли рядом с этим перечнем – привязанность, влеченье, прелесть, – от которого у него почему-то захватывает дух.

Очень это странно, что он стоит у памятника Пушкину рядом со странными людьми, слушает какие-то странные завывания и думает о том, о чем не думал никогда в своей жизни.

В офисе по продажам непонятно чего Андрея встретили с распростертыми объятиями. Он уже не первый раз приходил сюда за маминой панацеей, а здесь, видимо, ценили доверчивых клиентов.

Когда он снова вышел на улицу, поэтические чтения у памятника уже закончились.

Он медленно ехал по Тверской, долго стоял в пробке у Белорусского вокзала, еле влачился по Ленинградке – и все время думал о том, почему так взволновал его этот список: привязанность, влеченье, прелесть.

И, только доехав наконец до Сокола, понял: потому что всего этого никогда в его жизни не было.

Лина все понимала не хуже его. Даже лучше: Андрей долго полагал, что фарш не провернуть обратно в мясорубку, а она, оказывается, всегда видела происходящее иначе.

– Не было никакого фарша, Андрей, – сказала она, когда они решали, что им делать. – Люди всегда были те же.

– Что человеческая природа константна и несовершенна, я догадываюсь, – усмехнулся он.

– До человеческой природы мне дела нет, – отрезала его жена. – У руля всегда были одни и те же люди, вот я про что. От того, что их Дзержинский с какого-то момента перестал торчать посреди Лубянской площади, ничего не изменилось. И бороться с ними я не вижу смысла – они везде, сила их.

С этим Андрей еще недавно мог бы и поспорить. В конце концов, они с Линой работали вместе пятнадцать лет и никакой этой пресловутой силы знать не знали, и дела им не было до того, везде она или не везде. На выпуск бакелитов и компаундов эта сила никак не влияла.

Но теперь спорить не имело смысла. Точно так же не имело смысла размышлять, для чего или почему эта сила вдруг – или не вдруг – взялась разрушать все, что люди создавали полжизни: работу, репутацию, возможность смотреть на огромный мир с интересом и радостью, чувствовать себя в нем желанными и равными, о будущем своем думать…

И это еще у них с Линой хотя бы детей нет. А то пришлось бы теперь каждый день вычищать из их голов яд, который того и жди вольют туда в школе.

Бухгалтерша Ирина Платоновна рассказывала, как ее внучке, крошечной первоклашке, сообщили первого сентября на первом же уроке, что американцы бросили на японцев атомную бомбу и убили тысячи маленьких деток.

– Представляете, Андрей Александрович, так и сказали: тысячи таких деток, как вы, американские убийцы убили бомбой. Девочка домой пришла – рыдала до истерики, еле успокоили, ночью три раза просыпалась. Назавтра сын – к училке, орет: «Вы что детям маленьким рассказываете?! Ведь это не для их ума, ведь взрослые не могут разобраться, что там между американцами и японцами было!» А она ему так спокойно: «Во-первых, нам пришло указание, о чем говорить на Уроке Мира, а во-вторых, я и сама считаю, что в детях надо воспитывать сострадание».

– И что он ей на это сказал? – поинтересовался Андрей.

– Ну, сказал: надо было сказку Андерсена им на этом вашем Уроке Мира почитать, вот бы сострадание и воспиталось. Но что толку говорить? – махнула она рукой. – Они не слышат. Да и плетью обуха не перешибешь.

В первый год их совместной жизни Лина говорила, что с ребенком надо подождать, во второй, кажется, тоже… Потом говорить на эту тему она перестала, а он этого как-то и не заметил. Андрей не знал, хочет ли детей. Он тогда об этом не думал. А теперь думать об этом было бы уже и странно: другие мысли заполнили их с Линой сознание. Другие заботы, точнее говоря. А еще точнее, всего одна забота.

Они должны были сохранить свое дело. То есть сохранить его было уже нельзя – их завод работал слишком успешно, поэтому произошло неизбежное: он приглянулся как раз тем людям, о которых Лина говорила, что сила – их. Но сохранить хотя бы часть средств, вложенных в этот завод, было еще возможно. Их надо было вывести из бизнеса, и этим они были заняты.

Горькое это было занятие, но альтернативы Андрей не видел. И так уже повел себя как прекраснодушный идиот – предполагал, что удастся договориться, не может же быть так, чтобы совсем вне всяких правил, хоть каких-то правил…

Лина ничего такого не предполагала, и это оказалось для них спасением. К тому моменту, когда и Андрей наконец осознал действительность во всем ее окончательном виде – правил никаких нет, завода у них, считай, тоже уже нет, а если не будут действовать быстро, то лишатся и свободы, и жизни, может, – к тому моменту, когда это наконец стало для него очевидным, она уже представила ему план действий. Причем действий как раз таких, какие и требовались, – немедленных.

Развод оформили за день, раздел имущества приурочили к разводу. Андрей остался единственным владельцем завода, который представлял собою уже лишь имитацию того, чем являлся прежде.

Через месяц он за символическую сумму передал этот завод человеку неприметной внешности. Когда подписывали документы, Андрей спросил:

– Вы уверены, что без меня все это будет работать?

– Это, Андрей Александрович, забота уже не ваша, – был ответ.

Собственно, он и без ответа это понимал. Завод был отнят у них не для того, чтобы что-то производить, а для того, чтобы он закрылся и перестал создавать конкуренцию. Работать в условиях конкуренции эти люди не умели.

Что ж, все устроилось так, как в сложившейся ситуации можно было только мечтать. В быстром оформлении документов помог тесть, но предупредил, что это будет единственное, чем он может помочь.

– Сами живы, не в тюрьме, деньги хоть отчасти вывели, – сказал он. – Дальше что-нибудь придумаете. Скажите спасибо – другие такие, как вы, или сидят, или из окон случайно выпали, или от сердечных приступов скоропостижно скончались.

В день развода Лина уехала в Португалию. Вид на жительство стоил там не слишком дорого и получался без особенных хлопот. Андрей выждал некоторое время, продал их с Линой квартиру и купил билет до Лиссабона.

Маму он намеревался забрать к себе, как только подготовит необходимые для этого документы. Занимаясь предотъездными делами, жил в квартире, которую купил для нее год назад, когда она наконец согласилась переехать к нему из Томска.

Он опасался: как она воспримет необходимость нового переезда? Но, к его удивлению, мама отнеслась к этому едва ли не с радостью. Полюбить Москву она не сумела, слишком непонятным и жестким казался ей этот город, а сын был для нее единственным светом в окошке.

– В чем же мне сомневаться, Андрюша? – сказала она. – Что ты решишь, тому я и рада.

А он никакой радости не чувствовал. Из него словно кусок тела вырывали, и сердце его было как раз в этом куске. Огромная часть его жизни не завершена была, а обрублена, привыкнуть к этому было непросто.

Но он знал, что справится с этим. Должен справиться, потому что это единственный способ остаться самим собой.

Андрей никогда не задумывался о том, что это незамечаемое и естественное состояние, быть самим собой, может потребовать от него тяжелого и мучительного усилия. Но что же, жизнь обернулась так, что одна из двух перемен неизбежна – или перемена участи, или перемена всего, что он понимал как правду и достоинство. Вторая из этих перемен была для него невозможна, а значит, простая логика подсказывала, что надо смириться с первой. А сердце… Так и будет в нем теперь тоска, наверное. Но с этим уж ничего не поделаешь.

Он позвонил Лине за час до того как ехать в Шереметьево. Не успел продать машину, оставлял доверенность их общему, со студенческих лет, другу, еще какие-то мелкие частности надо было с ней обсудить…

Линин телефон долго не отвечал, наконец включился автоответчик.

– Андрей! – произнес ее голос. – Я так и не решилась сказать тебе все сама, извини. В Португалии ты будешь жить уже без меня. Я долго сомневалась, но поняла, что страна, которую мы выбрали от безысходности, меня не устраивает и никогда не устроит. Мне хочется, чтобы моя жизнь кипела. Такой характер, ты знаешь. Мне нужно новое, нужно развитие, я без этого не могу. Я уехала в Лондон. Начинаю новое дело. Вернее, начинаем. Не хотела тебе этого говорить, но я вышла замуж. Я тебе не изменяла, не думай. Все получилось очень быстро, отчасти спонтанно, но не совсем. И каким-то образом это совпало – что Генри встретился мне именно в точке перемен. Не стану утверждать, что это судьба, не знаю, да и не люблю красивостей. Но что-то такое в этом есть, безусловно. Еще раз прошу, прости, если можешь. Деньги я должна вложить в новое дело. Но мы вывели не так много, и если разделить, то всего, что я задумала, у меня не получится. Деньги от продажи квартиры и машины остаются у тебя. Думаю, все будет хорошо. Зная тебя, уверена в этом.

Она говорила отчетливо и последовательно – наверное, подготовила эту речь заранее. Даже тезисы написала, может. Но какая разница? Подготовленные или импровизированные, ее слова были предельно понятны.

В Лиссабон Андрей не полетел. Смысла в этом не было. Не потому, что там не было денег, на которые он рассчитывал, их ведь и в Москве теперь не было.

Не было вектора, стимула, мотива – да, именно смысла. Смысла жизни, как в школе объясняли, когда проходили про князя Андрея и Пьера Безухова. Тогда он пропускал это мимо ушей как не имеющее отношения к его жизни. А теперь вот вышло, что отношение имеется.

Он распаковал чемодан только через три дня, когда ему понадобилась бритва. Бритва же понадобилась только потому, что маме стало плохо с сердцем, и она попросила его не встречать врачей «Скорой» в непотребном виде.

Весь следующий год эта длящаяся медицинская необходимость оставалась единственной, по которой он брал бритву в руки каждое утро.

Подъехав к дому, Андрей сообразил, что не завершил парковку, когда уезжал с Тверского бульвара. Злясь на себя – с чего вдруг такая рассеянность? – достал айфон, остановил оплату. Разозлился теперь уже на то, что мог разозлиться из-за напрасно улетевшей сотни. В общем-то злость его была объяснима: при маминой болезни, которую никто не собирался лечить бесплатно, деньги тратились быстро, так что на операцию в Израиле их осталось впритык. Средств на собственное дело он не имел, и было понятно, что может рассчитывать только на наемную работу. Но наемную работу не начнешь с отпуска на неопределенное время, потому что тебе надо везти мать на операцию. Так что и наемной работы пока не было тоже.

Но парковочные деньги, вылетевшие зря, никаких проблем все равно не решили бы. Значит, злится только потому, что портится характер.

– К обеду как раз, Андрюша, – сказала мама, когда он вошел в квартиру. – Я шанежек напекла, горячие.

– Мама! – рассердился он. – Какие шанежки? Нельзя перегружаться, сказали же. А ты у плиты часами топчешься!

– Не сердись, – расстроенно сказала она. – Ты же их когда-то любил, я и напекла. С супом поешь, тебе нужно, не то гастрит наживешь.

«Совсем в руках себя держать разучился», – подумал Андрей.

Ему стало стыдно. Зачем ее расстраивать? Все равно ей не объяснишь, что ему безразлично, шанежки или гамбургер из «Макдоналдса». Или просто кусок хлеба.

– Ты совсем не изменился, Андрюша, – глядя, как он ест, сказала мама. – И в детстве такой был.

– Какой – такой? – пожал плечами он.

– Ответственный.

Андрей поневоле улыбнулся. Не очень ему было весело, но он не мог сдержаться, когда слышал наивности такого рода.

– Вот оттого и мучаешься теперь со мной, – вздохнула она.

Он махнул рукой. Всю жизнь, считай, прожил отдельно от нее и отвык от подобных умозаключений.

«Привязанность, влеченье, прелесть».

Он думал об этом все время, пока ел суп с шанежками.

– Добавки налить? – спросила мама.

– Зачем? – не понял он.

– Так ведь над пустой тарелкой сидишь.

– А!.. Нет, мам, спасибо. Я наелся.

Он ушел к себе, лег навзничь на кровать. Хорошо, что два года назад купил двухкомнатную квартиру, хотя мама причитала, что ей и одной комнатки хватит. Тогда исходил лишь из того, что к ней будут приезжать томские подружки, и нечего им тесниться на раскладушках. А вышло, что себе обеспечил возможность уединения. Сейчас оно было необходимо, чтобы максимально сосредоточиться на том, что стало для него вдруг предельно важным.

«Кроме работы, что нас связывало с Линой? – думал он, глядя на обои в синеньких цветочках; это мама выбрала такие, когда он делал здесь для нее ремонт. – Секс, драйв, азарт. Уважение. Неплохой, в общем, набор. Меня все это устраивало. Более чем. Но оказалось, что все это ничего не значит. А что, значит?»

Андрей не понимал, значит ли что-нибудь то, о чем он думает сегодня так неотступно, – привязанность, влеченье, прелесть… Может быть, и это непрочно. Может быть также, что ему вообще только кажется, будто он все это чувствует. К кому?.. К постороннему человеку, которого видел три раза в жизни!

Но стоило ему так подумать, как он увидел этого человека перед собою яснее, чем наяву. Лицо ее увидел прямо посреди цветочков на обоях. И увидел, как такой же, до смешного трогательный цветок трепещет между ее ключицами от дыхания, от слов: «Это бесчеловечно. А значит, неправильно».

Прелесть ее дыхания, ее слов, всего ее ясного облика была так сильна, что у него закружилась голова.

Влечение его к ней было таким, какого он не знал прежде. Не сильнее или слабее, чем он знал прежде, а совершенно другим оно было.

Привязанность он чувствовал так непреложно, как будто имел случай проверить эту привязанность не по третьей встрече, а по бесконечному множеству встреч и проведенных вместе дней.

И почему, собственно, их не может быть бесконечное множество? Что удерживает его от того, чтобы это стало так? Разочарование, опаска? Да что ж за мелкая, ничтожная чушь!

Андрей рывком поднялся с кровати и вышел из комнаты.

Глава 15

– Тамара Васильевна, вы прекрасно понимаете, почему написать об этом должны именно вы.

В глазах Солнцева не было ни капли жизни. Ни капли, ни тени. Одно только знание: жизнь гнусна, люди подлецы, это следует принимать как данность и извлекать из этого пользу для себя.

Это было для Тамары так очевидно, как если бы он проговорил все это вслух. Она видела нечто подобное в таком количестве глаз, в которые ей приходилось смотреть, что распознавала это, с позволения сказать, жизненное кредо с первого взгляда.

– Не понимаю, – сказала она. – То, что вы хотите получить, легко, а главное, с большим удовольствием напишет кто угодно. Пошлите девушку Лесю, не знаю ее фамилии. Из отдела репортажа.

Она ехала сегодня с Лесей в лифте. Та уже не плакала, а смотрела с открытой неприязнью, и длинные белесые волосы не падали ей на лицо, а были туго стянуты розовенькой резинкой на затылке, поэтому Тамара имела возможность лицо ее рассмотреть. И даже представить, каким оно будет, когда время смоет с него естественное обаяние молодости и полностью обнажит его суть. Впрочем, к тому времени Леся скорее всего приобретет возможность дорого ухаживать за собой, и ее мизерность будет замаскирована уже не молодостью, а наведенным лоском.

– Кто угодно не нужен. Нужны вы, – сказал Солнцев. И добавил: – Не завидуйте девушке Лесе. Каждому свое.

– Забыли, где это было написано? – поинтересовалась Тамара.

– Помню, – усмехнулся Солнцев. – В наши с вами времена в средней школе еще давали образование. А ведь во многом авторы этой надписи были правы, не находите?

– Не нахожу.

Тамара молча смотрела на главреда. А что она должна говорить? Это у него к ней дело, не у нее.

Не дождавшись от нее новых возражений, он вздохнул и сказал:

– Послушайте, в конце концов, это просто съемки фильма. Экранизация исторического романа по авторскому сценарию. Почему вам об этом не написать?

– Потому что роман бездарный, фильм будет еще бездарнее, а автор – чудовище, – сказала она.

– Автор не чудовище, а депутат. В будущем, возможно, министр печати. Или культуры. А если вам нужно мое мнение, то и повыше кто-нибудь. Потенциал у нее гигантский.

– Не сомневаюсь, – кивнула Тамара. – К сожалению, что бы я ни написала о ее книге, ее фильме и о ней самой, это не повредит ее карьере. Так что писать не вижу смысла.

Она увидела, что Солнцев наконец рассердился. И сильно рассердился – зрачки сузились от гнева, как от психотропного вещества.

– Вот что, Тамара Васильевна. – Он захлопнул лежащий перед ним блокнот, показывая таким образом, наверное, что приводит последний аргумент. – Она хочет, чтобы о ее фильме у нас вышел полосный материал. Подробный. Репортаж со съемочной площадки. Цитаты из книги. Интервью с исполнителями главных ролей. С режиссером. И с ней. Отдельно подчеркнула, что сделать все это должны вы. – И, предупреждающе выставив перед собой ладонь, добавил: – Да, соплячка Леся напишет что угодно. Но ее мнение никого не интересует. А ваше мнение – ваше положительное мнение – интересует. Ему доверяют. И пришло время, чтобы ваша репутация поработала не лично на вас, а на газету, в которой вы так приятно и успешно существуете.

Она смотрела на Солнцева, на его одутловатое лицо, и что-то знакомое, но давным-давно забытое тревожило ее сознание. Это уже было, но в самом деле так давно, что будто бы и не с нею, а с каким-то другим человеком, которого она почти не помнит…

И тут Тамара вспомнила, когда это было, что это было! Журнальный особнячок в старом Центре ей вспомнился, и товарищ Каблуков, и то, как она поняла, что он сделает с ней что угодно, раздавит и уничтожит, а ей нечего этому противопоставить, потому что в той жизни, на которую она обречена, никакого значения не имеют ни ум ее, ни знания, ни способности, а имеет значение только сила – не этого ничтожного Каблукова даже, а сила абсолютного зла, которое питает его и тысячи таких, как он. Она вспомнила, как ей, наивной и юной, показалось, что на ее будущее плеснули черной краской…

– Но ведь это прошло!

Тамара не заметила, что произнесла это вслух и даже, кажется, громко.

– Как видите, вернулось, – пожал плечами главред.

Она не предполагала, что он так проницателен, чтобы читать ее мысли. Впрочем, большой проницательности в данном случае не требовалось.

– Не хочу вас обидеть как женщину, – сказал Солнцев, – но взгляните правде в глаза. В вашем возрасте уже надо как-то держаться за рабочее место. Знаю, знаю, деньги в вашей семье зарабатываете не вы. Но я и не о деньгах.

– А о чем? – спросила Тамара.

Сама не поняла, как вырвался у нее этот вопрос.

Солнцев ответил на него с видимым удовольствием:

– О возможности быть в тренде. Быть элитой общества. Да-да, что вы так на меня смотрите? Сейчас вас читают, к вам прислушиваются, вашего внимания, так сказать, алкают. Ваше мнение создает успех. Или не создает. Думаете, если вы потеряете возможность излагать это свое мнение в газете с миллионными тиражами, то ничего не изменится? Думаете, какой-нибудь ваш фейсбучек, или что там, будет читать столько же народу, сколько нашу газету? Три ха-ха! Люди ленивы и нелюбопытны, Тамара Васильевна, вам ли не знать. А некоторые люди, обычно влиятельные, еще и мстительны. Через месяц, много через три, вас забудут напрочь. Потому что издания, которые решились бы вас печатать вопреки мнению мстительных влиятельных людей, можно пересчитать по пальцам. И во всех этих изданиях есть свои желающие писать про культурку, вы им без надобности. И в Нормандию вы в следующий раз поедете в качестве обычной состоятельной пенсионерки. Материал ваш с фестиваля, кстати, получился интересный, – будничным тоном закончил он. – Выйдет завтра. И завтра же можете выезжать в Ростов Великий.

– Почему в Ростов Великий? – машинально спросила она.

– Ну, выбрали его. Там же церкви, монастыри, старина всякая. Антураж для съемок. Сюжет-то у нашей авторши исторический. Про победу русского оружия вроде. Вам лучше знать, вы ее книжку читали, я так понимаю. Извините, Тамара Васильевна, у меня переговоры начинаются. Удачи!

Выйдя из солнцевского кабинета, Тамара прошла в редакционный опен спейс как сомнамбула. Села за стол. Посмотрела на свое отражение в выключенном мониторе.

«Он прав. Мне не двадцать лет. Я уже не успею подняться заново. Смогла бы, но не сейчас. Как сейчас подниматься? Соломинки действительно считаные. А утопающих много, и все за одни и те же хватаются».

Перед монитором лежала стопка конвертов с приглашениями, которые накопились в ее отсутствие. Тамара машинально перебрала их. Премьера в МХТ. Открытие выставки Серова в Третьяковке. День благодарения в Спасо-Хаус. Да, скоро ноябрь. Ее всегда приглашают туда на День благодарения. Приглашали.

«Я не могу! Мне еще рано! Я не пенсионерка, я не хочу ею быть!»

Она представила, чем станет ее жизнь без всего этого, и ее охватил такой ужас, что холодный пот выступил на лбу. Наверное, именно так выглядят панические атаки, о которых рассказывала Марина.

Последнее приглашение было в Дом музыки. Тамара открыла конверт дрожащими руками. Сегодня. Закрытие фестиваля «Яблоневый Лес». Туда она тоже ходила много лет подряд, как на День благодарения в резиденцию американского посла. И сегодня пойдет. Да, пойдет.

«В конце концов, в Ростов Великий ехать только завтра».

Поняв, о чем подумала, Тамара вскочила так порывисто, что чуть не опрокинула стул.

Когда она шла к двери, ей показалось, что Леся провожает ее насмешливым взглядом.

Глава 16

Дом музыки был одним из тех московских залов, которые Тамара любила не меньше, чем Большой зал консерватории. Это у нее критерий был такой: где ее охватывает ощущение праздника и красоты, а где нет. Дом музыки отвечал этому ее придирчивому критерию.

В такси она повнимательнее изучила содержимое большого светло-зеленого конверта с вытисненным золотистым яблочком. Кроме приглашения, в него была вложена программа вечера: в концерте в честь вручения наград «Яблоневого Леса» будет играть одиннадцатилетний пианист – вундеркинд, о котором все говорят, – потом Башмет, потом джаз.

В огромном светлом фойе Дома музыки стоял веселый праздничный гул. Гостей собралось много – событие было статусное, приглашения на входе чуть не рентгеном просвечивали. Официанты с приколотыми к фракам золотистыми стеклянными яблочками разносили кальвадос и сидр. Как в Нормандии. Впрочем, Нормандия ни при чем, просто то и другое делают из яблок. Тамара выпила подряд того и другого, и ей стало как-то полегче. Во всяком случае, она могла уже здороваться со знакомыми, которых встретила немало, могла разговаривать, даже болтать с непринужденностью, необходимой для этого занятия.

Но, разговаривая и болтая, она чувствовала: что-то странное, мучительное происходит у нее внутри. Как будто начинают вращать крыльями огромные мельницы, поднимают ветер, и ветер этот сдувает, сдирает с ее души защитную пленку.

Тамара смотрела на собравшихся и видела не их самих – веселых, непринужденных, одетых с безупречным вкусом, – а то, что они перестали в себе скрывать.

Не то чтобы она, как редактор Солнцев, полагала, будто вокруг одни подлецы. И не то чтобы обычные светские страсти – зависть, тщеславие, высокомерие, желание выставить себя более значительным, чем ты есть, – являлись для нее открытием.

Но сейчас она видела не эти привычные и в общем-то поверхностные черты, а какие-то глубокие темные сущности. Да, они вышли наружу именно потому, что их перестали скрывать, правильно она догадалась. И представали ей теперь буквально в виде черных пятен, будто в фантастическом триллере.

Она увидела в дальнем конце фойе свою давнюю приятельницу, актрису Катю, ставшую несколько лет назад телеведущей. Катины старенькие родители гордились этим дочкиным достижением необычайно – рассказывали друзьям, вместе с которыми много лет ходили в церковь в Брюсовом переулке, как Катеньку ценят на телевидении, потому что интеллигентного человека вообще трудно теперь найти, а она мало того что по-настоящему интеллигентна, глубинно, генетически, так при этом – надо же! – оказалось, что обладает харизмой, чем и вызывает доверие у зрителей. Родители говорили правду: Катя вела ежедневное политическое ток-шоу, рейтинг которого зашкаливал. Только не из-за харизматичной ее интеллигентности, а из-за виртуозного умения лгать на любую тему, хоть про мир, хоть про войну, и не просто лгать, а с абсолютно честным и вдохновенным видом.

Катя помахала издалека, улыбнулась широкой улыбкой. Тамара почувствовала, что если улыбнется в ответ, то ее вырвет. К счастью, Катю отвлек престарелый кинорежиссер. С ним Тамара была знакома тоже. Кино он в последнее время не снимал – возраст не позволял. Однако возраст вполне позволял ему громогласно одобрять со всех официальных трибун все, что бы хозяевами этих трибун ни делалось. Режиссер тоже лгал, как и Катя, это все понимали, потому что он всю свою жизнь сторонился официоза. Но, с другой стороны, на протяжении всей его жизни успех ему приносило фрондерство, теперь же время фрондерского успеха закончилось, и приносить успех стало прямо противоположное. Так что, может быть, он теперь и не лгал, а был совершенно искренним в своей непреходящей любви к успеху.

«Что со мной? Зачем я думаю об этом? Я что, не знала о них всего этого раньше? Отлично знала. И что, я хочу их исправить? Это невозможно. Они взрослые, стареющие уже люди. Они сознательно живут так, как живут. Да и что мне до них вообще!»

К счастью, по фойе побежали девочки с колокольчиками в виде золотых яблочек. Начинался концерт.

Тамара слушала вундеркинда, игравшего Бетховена. Ребенок в самом деле был талантлив, восхищение им не являлось данью светской моде. Бетховенские могучие аккорды летели из-под тоненьких пальцев вверх, и казалось, они не растворяются в светлых высоких ярусах зала, а вырываются в небо.

Лощеный мужчина, сидящий рядом с Тамарой на крайнем месте в ее ряду и одетый так тщательно, что это бросалось в глаза, все время, пока играл мальчик, переписывался в двух чатах на двух айфонах. Сначала Тамара бросала на него сердитые взгляды, а потом перестала: музыка захватила ее.

В паузах между частями сонаты мальчик поднимал взгляд на зал, вертел ушастой головой, и весь его вид говорил: неужели это я так играю, неужели это у меня получаются такие звуки, такая музыка? Он не гордился собой, не восхищался – лишь изумлялся тому, что музыку Бетховена воспроизводит он, обычный и даже не взрослый человек. Это было так трогательно и прекрасно, что Тамара улыбнулась, хотя ни капли радости не было в ее сердце.

Мальчик закончил играть, встал из-за рояля. Зал не взорвался аплодисментами, каких он заслуживал, но похлопал доброжелательно. Мальчику, кажется, было все равно, хлопают ему или нет. Музыка еще звучала у него внутри, и его удивление перед ней оставалось сильнее всех других чувств. Ему вручили большое стеклянное яблоко – приз фестиваля – и корзину отборной антоновки. Все засмеялись и снова захлопали.

Мальчика увели за кулисы, а на сцену вышел Башмет.

Тамара смотрела на него, и красота, коснувшаяся ее сердца, когда играл мальчик, угасала в ее воспоминаниях. Вернее, другое воспоминание охватывало ее…

Когда же это было? Лет пять уже назад, наверное; быстро время пронеслось. Они с Мариной пришли на выставку Тернера в Пушкинский музей. Стены в небольшом зале светились от его картин. Это Марина сказала, хотя обычно она не мыслила метафорически. Вдруг в зал вошли музыканты. Служительницы тут же закрыли двери, но посетителей, оказавшихся в зале, выгонять не стали. Тамара догадалась, что начинается репетиция сегодняшнего концерта – в музее шли Декабрьские вечера. Вошел Башмет, поднял альт и сразу начал играть. Вступил оркестр. Тамара смотрела на Башмета не отрываясь. Она не понимала, как такое может быть. Она чувствовала себя ребенком, впервые попавшим на настоящий концерт и переживающим поэтому самое сильное впечатление своей жизни. Башмет заметил, как она смотрит, улыбнулся и дальше играл, уже глядя только на нее. Светились тернеровские волны, горы и лица на стенах. Пел альт. Подпевали ему скрипки и виолончели. Тамара знала, что не забудет этот декабрьский день никогда.

Она пять лет не видела его, не слышала, как он играет. Так получилось. Слышала только, что он говорит по телевизору, и читала его интервью. Его было гораздо тяжелее читать и слушать, чем престарелого режиссера. Тот одобрял, восхвалял, льстил, клеймил врагов и лгал хотя бы через призму своего ушедшего таланта. А Башмет… Когда он, сказав несколько слов о «Яблоневом Лесе», начал играть, Тамара поняла, что его альт звучит сегодня с такой же красотой и силой, как в тот декабрьский день среди светящихся тернеровских картин.

И в то же мгновение с ужасом поняла, что не может его слушать. Не может.

Она говорила себе, что это глупо, что музыкант волен говорить что угодно, и льстить волен, и лгать, что так было везде и всегда, при царях, королях и большевиках, что он вообще лишь проводник, через которого приходит в мир музыка, и слова его не имеют никакого значения… Она повторяла себе все это, поднимаясь по ступенькам к выходу из зала. Хорошо, что место у нее близко к этим ступенькам, хорошо, что ушел сосед с двумя айфонами. По крайней мере, никто не обращает внимания, как она пробирается к двери. Ну да и в любом случае никто внимания не обратил бы.

«Это глупо, глупо! Это неправильно. Да что это со мной? Я не понимаю!»

Эти слова еще вертелись у Тамары в голове, когда она выходила на площадку перед Домом музыки, когда сбегала по длинной лестнице к набережной… Но она уже понимала, что с ней происходит.

Она ничем не отличается от тех, о ком не думает с ежеминутным отвращением только потому, что заставляет себя не думать вовсе. Она слушала игру мальчика и прикидывала, как ей лучше добраться до Ростова Великого. Она готова была восхвалять книгу чудовищной твари, которая – она своими ушами слышала – говорила перед телекамерами, что русским сиротам лучше умереть на родине, чем выжить в Америке, и грозила при этом пальцем, на котором сверкал каратный бриллиант.

Тамара стремительно шла по набережной, не чувствуя, как ветер распахивает ее незастегнутый плащ, и гнев, яростный гнев на себя, на свою трусость, на пустое любование собою сотрясал ее сильнее ветра.

Она остановилась только потому, что поскользнулась на прилипшем к асфальту одиноком желтом листе и пришлось схватиться за парапет, чтобы не упасть.

Впереди сиял цепочкой огней Большой Москворецкий мост. Она смотрела на него, на ярко освещенный храм Василия Блаженного, на звезды кремлевских башен, и гнев – на себя, на свое ничтожество – теперь не сбивал ее с ног, а разрывал изнутри.

«Меня не пообещали убить, арестовать, выслать, ввергнуть в нищету – меня всего лишь припугнули, что я потеряю возможность посещать сборища бомонда, на равных болтать с Катей и прочими. Что мне придется переменить привычки. И я, я… Я испугалась этого настолько, что оказалась готова юлить, угождать, унижаться… Лгать! Да, лгать. Я согласилась назвать черное разноцветным. Ну конечно, ведь я такая утонченная, я не делю жизнь на черное и белое, я вижу нюансы, за то меня и сочли нужным использовать! Боже мой, неужели это я?!»

Тамара задыхалась от гнева, не замечала, что стучит кулаком по парапету и обдирает пальцы о гранит.

На мосту перед нею маячили две фигурки зябнущих мальчиков – они охраняли немцовский мемориал. Она вспомнила, как всплывала и всплывала февральской ночью в Сети вот эта жуткая открытка: веселые луковки Василия Блаженного, ярко освещенные кремлевские орлы и звезды – и человек, мертво, страшно лежащий на мокром асфальте. Знакомство с ним было шапочное: встретилась на премьере в Ленкоме, Немцов сказал, что у них совпадают вкусы – когда он ходит на фильмы, о которых она пишет, то всегда впечатление оказывается в точку, она попросила об интервью, он удивился, улыбнулся и пообещал обязательно… Через неделю его расстреляли на этом сверкающем мосту, под этими луковками, звездами и орлами, посреди Москвы, прекрасной ее Москвы, которую она так любила.

Все это пронеслось в Тамариной памяти мгновенно, раскатами, как бетховенская музыка, и, вздрогнув, вскрикнув от физической совершенно боли, она закрыла лицо ладонями и в голос заплакала.

Сколько это длилось, Тамара не знала. Она вздрагивала, всхлипывала и не чувствовала ни холода, ни дождя.

Когда она опустила руки, они были мокрые и дрожали. Айфон выскользнул на асфальт, экран треснул. Машина высветилась на надтреснутом экране совсем рядом и пришла через минуту.

Водитель всю дорогу испуганно поглядывал на Тамарино мокрое лицо, на ее распухший нос и ободранные пальцы, которыми она вытирала слезы.

– Что? – сказал Олег, когда она вбежала в спальню и остановилась, задыхаясь. – Что?!

Он отбросил одеяло, сел, не отводя от нее глаз, протянул руку к протезу, стоящему у кровати.

– Я… Я просто дрянь… – пробормотала Тамара и, ударившись коленом об угол кровати, села на пол. – Ничтожная, трусливая дрянь, – повторила она.

И снова закрыла лицо ладонями. Ей казалось, что печать ничтожества пылает у нее на лбу. Она не плакала больше, не вздрагивала – утонула во тьме отчаянного стыда.

И не сразу почувствовала, как из этой тьмы, из черной пустоты поднимают ее, вытаскивают руки ее мужа.

– Ты живая. – Тамара услышала его слова затылком, к которому он прикасался губами. – Живая, все в порядке. У Маринки что?

Она впервые за целый день, за целый вечер вспомнила то, о чем с тоской думала все утро: Марина была беременна, и не получилось, и одна она, одна, и вроде бы ни в чем ее мама перед ней не виновата, но почему не отпускает сознание, что дочкина жизнь каким-то странным образом попала в орбиту ее жизни, что все дело в этом?..

– Ничего… – пробормотала Тамара. – У нее ничего.

– Успокойся, – сказал Олег. – Посиди, успокойся.

Она сидела неподвижно на краю кровати, куда он посадил ее, подняв с пола. Он тоже не двигался, обхватив ее сзади обеими руками. Его подбородок упирался в ее макушку. Оба молчали. Потом Тамара почувствовала, как Олег легонько подул ей в затылок. Может быть, он просто хотел получше ее успокоить, но то, что произошло с ней от этого дуновения, покоем вовсе не было.

Острое, сильное желание, идущее от него, отдалось в ее теле, заставив вздрогнуть, а потом не медленно, а мгновенно прижаться к нему. Она чувствовала его спиной, плечами, всем телом… И всей собою. Это было так странно! Нет, не странно – просто забыто, давно забыто. Она была уверена, что это улеглось в ней уже навсегда, – и вдруг все, что было в ней живого, поднялось, взвихренное ветром гнева, и слезами пролилось, и взметнулось теперь вот этой силой любви и влечения.

Тамара обернулась к мужу, и упали они вместе на кровать, и забыли обо всем, кроме чувств таких безоглядных и сильных, что в них вся жизнь собирается, будто в пронзительную точку.

Она не поняла, когда прекратился в ее теле этот пронзительный свет, или звук, или импульс. Но вдруг охватила ее невесомость, волшебная легкость, и она засмеялась, и открыла глаза, и обнаружила себя в кольце рук своего мужа, обвивающую его руками и ногами, совершенно с ним соединившуюся, слившуюся.

Он прижал ее к себе напоследок очень сильно, потом отпустил, положил рядом и сказал:

– Так что все-таки случилось?

Тамара засмеялась. Ее муж был неизменен, как ветер или утес. Да, ветер и утес ничем не похожи друг на друга, но неизменность – их общая черта.

Казалось, он слушает ее рассказ не слишком внимательно. Но она знала, что это обманчивое впечатление: такая у него манера слушать, выявляя главное.

– Только не говори, что ты позвонишь Солнцеву, – сказала Тамара.

– Я и не говорю. – Олег пожал плечами. Сердце у нее забилось быстрее от этого знакомого, любимого и сильного движения. – В этом нет смысла.

– Да, за ним серьезные силы, – вздохнула она.

– Не в том дело.

– А в чем?

– Что бы я ему ни сказал, он воспримет это как готовность договариваться. А ты с ним, по-моему, договариваться не хочешь.

– Не хочу. – Она даже головой помотала для убедительности. – Ни на каких условиях!

– Ну и не надо. Ты решила. Ты решилась. Дальше – будь что будет. Так бывает, Тамар, – сказал Олег. – Не слишком часто, но бывает. Похоже, у тебя именно такой случай. Ну и ладно! – Он повернулся на бок. Кровать заскрипела под тяжестью его тела, когда он поцеловал Тамару. – Что он тебе… решающего может сделать? Пока я жив, ничего.

– Что значит, пока ты жив? – насторожилась Тамара. – У тебя неприятности?

– У всех сейчас приятного мало.

– У всех ладно. У тебя, у тебя – что?

– У меня правда то же, что и у всех, ничего особенного. – Он успокаивающе коснулся ее плеча. – Будущего нет. Это угнетает.

– Меня тоже это, – вздохнула она. И спросила: – Думаешь, это навсегда? Они – навсегда?

– Думаю, нет. Людям это не нужно.

– А что им нужно, людям? – усмехнулась она.

– Ну да, о высоких материях мало кто думает. – Олег покосился на нее и улыбнулся. – Но людям все-таки не нужно, чтобы ты не могла писать про что хочешь. Или чтобы закрылись мои заводы. Их желания на это не направлены.

– Понять бы, на что они направлены…

– Пока вразнобой. Но когда каждый себе скажет, нет, так я жить не могу и не буду, вот как ты сегодня сказала, – тогда и выявится. Понятно ведь направление только сильных желаний.

– Стрела, летящая в цель? – улыбнулась Тамара.

– Можно и так сказать.

– Как ты работаешь, Олег? – посерьезнев, спросила она. – Ведь тебе тяжело, я же понимаю.

– Ну да, – нехотя подтвердил он. – Времени-то мне не так уж много осталось. Хотелось бы тратить со смыслом. Создавать, а не выживать. Одна надежда, что и всем того же хочется. Больше надеяться не на что.

– Никогда не слышала, чтобы ты говорил так пространно, – удивленно заметила она.

– А я так и не говорил никогда. Но по сути сказать мне пока нечего. Время мое для решения не пришло еще. Вот твое пришло, и ты решила.

«И ты решишь. Просто твои решения посерьезней моих», – хотела сказать Тамара.

Но не сказала. Это прозвучало бы слишком торжественно. А главное, это и так было понятно.

– Что там у Маринки происходит? – спросил Олег. – Я уж чего только не выдумывал, чтоб ее подбодрить. А она все равно грустная какая-то. Или кажется?

– Не кажется, – вздохнула Тамара.

– Ведь у нее-то все хорошо должно быть, – с горечью сказал Олег. – У кого-кого, но у нее-то точно! Может, наладится? – как-то почти жалобно спросил он.

Как будто Тамара могла это знать!

– Может… – Она потерлась лбом о его плечо. И сказала с необъяснимой уверенностью: – Должно. Точно наладится.

Глава 17

Возле жаркой газовой горелки Марина чувствовала себя так, как, наверное, чувствовал себя первобытный человек возле огня, добытого трением, – в покое и неге.

Горелка стояла под решетчатым навесом, плотно оплетенным девичьим виноградом, поэтому моросящий дождь не мешал оставаться на улице. А с началом этой легкой измороси прекратился ветер, и уходить из ресторанного дворика в помещение совсем не хотелось.

Во дворе стоял запах палой листвы. Собственно, потому они сюда и приехали: Андрей сказал, что знает место, где листья не убирают.

– И под горелками тепло, – сказал он. – И тишина, как не в городе. – И добавил для полной убедительности: – Даже музыки нет.

Не то чтобы Марина как-нибудь особенно любила тишину или не любила музыку, но сейчас ей было очень хорошо сидеть у мерно гудящего огня именно в тишине и в запахе осенних листьев.

Ресторан этот в закрытом со всех сторон дворе на Петровке был совсем маленький. Столик на двоих им вынесли на улицу чуть ли не из кухни, потому что все места были заняты. После работы Марина проголодалась, и мясо, которое подали на маленькой жаровне, съела просто-таки с неприличной быстротой.

Теперь ждали чая с лимонным пирогом.

– Здесь действительно хорошо, – сказала Марина, отводя взгляд от пламени. – Спасибо, что пригласили.

– Вам спасибо, – сказал Андрей.

– За что же мне? – удивилась она.

Он не ответил. Марина смутилась. Ее удивляла легкость, которую она чувствовала с ним. Но вот смутилась наконец, потому что не понимала, что означает сейчас его молчание.

А кроме того, она вдруг осознала, что весь вечер смотрит на него не отводя глаз. То есть это, конечно, можно было объяснить тем, что столик маленький, как носовой платок, они сидят друг напротив друга, и поневоле приходится друг на друга смотреть. Но она понимала, что смотрит на Андрея не поэтому. И, значит, не следовало выдумывать для себя какие-то лживые объяснения.

Тонкий серебряный шрам, поднимающийся от левой брови вверх, придавал его лицу изменчивое выражение; Марина еще в первую встречу с ним это заметила. Изменчивое, тревожное. Она знала цену этим качествам, и ей совсем не хотелось в очередной раз испытывать их на себе. Но смотреть на его лицо хотелось. Даже очень хотелось.

– А от чего у вас шрам? – спросила она.

– От знакомства со своей женой, – ответил он.

– Вы хотели ей понравиться? – догадалась Марина. – И сделали для этого что-нибудь опасное?

Все-таки удивительно, что он говорит о наличии жены прямо. Обычно мужчины это скрывают. Впрочем, скрывают в том случае, если имеют какие-то виды на женщину, с которой разговаривают. А для него сейчас, вероятно, не тот случай. Да и странно было бы, если бы оказалось иначе. Они видятся четвертый раз в жизни. И впервые по собственному желанию, а не по случайным обстоятельствам. То есть по его желанию – это же он ожидал ее у поликлиники, когда она вернулась с визитов, и предложил вместе поужинать.

Странно сознавать, что она этому обрадовалась.

– Я не хотел ей понравиться, – сказал Андрей. – Точнее, в тот момент об этом просто не думал.

– А что случилось в тот момент? – спросила Марина. И догадалась: – Это тайна?

– Совсем не тайна. Просто… ну, я не хочу, чтобы вы сочли, что я стараюсь казаться получше в ваших глазах.

– Все стараются казаться получше в чужих глаза, – заметила она. – И ничего плохого в этом, кстати, нет.

– В чужих – да. А вам я никем не хочу казаться.

Марину страшно смутили его слова.

– Почему? – вырвалось у нее.

Она тут же пожалела, что задала такой вопрос.

– Потому что чувствую привязанность к вам, – ответил он.

Она не знала, что сказать. Что говорят, когда слышат такие вещи от едва знакомого человека?

– Извините, Андрей… – наконец проговорила Марина. – Я не очень в это верю.

– За что же извиняться? Я и сам не очень в это верю. Это довольно странное для меня ощущение. Я от себя такого не ожидал. Но и обманывать себя не привык. Пришлось принять его как данность.

Они снова замолчали. Марина боялась, что он слышит, как сердце у нее стучит. Слишком быстро и громко.

К счастью, официант принес лимонный пирог и чай в белом чайничке, расписанном нежными цветами.

– Это все очень красиво, конечно, – сказала она.

– Цветы? – Андрей кивнул на чайник.

– То, что вы сказали. Но со мной подобное уже бывало. И не раз. Все получалось спонтанно и выглядело поэтому очень красиво. И всегда заканчивалось… В общем, всегда это заканчивалось болью и больше ничем.

Она проговорила все это как выдохнула. Ей казалось, что нужно высказать эту правду.

Но когда она ее высказала, то поняла, что в основе этой правды лежит подмена.

С ней ни разу не бывало ничего подобного. Спонтанно – бывало. Красиво – бывало. Больно – еще как. Но…

«Это всегда заканчивается болью. Раз за разом, – подумала Марина. – До тех пор, пока один раз – нет».

Эти странные слова, которые она не подумала даже, а услышала у себя в голове, так поразили ее, что она замолчала.

– Я знаю, – сказал Андрей. – Ну что вы так смутились? Я же видел этого вашего… Не беспокойтесь, я не собираюсь вешаться на сосне.

Он так смешно это сказал! Как было не засмеяться? Она и засмеялась. Андрей улыбнулся тоже и предложил:

– Давайте лучше чай пить. А то холодно даже рядом с горелкой.

– Вам холодно? – Она обрадовалась, что можно говорить о простых и понятных вещах. – Конечно, выпейте чаю. И пирог весь съешьте, пожалуйста. Я переоценила свои силы, в меня ни кусочка больше не влезет.

– В меня тоже, – сказал Андрей. – Давайте возьмем его с собой.

– Куда? – машинально спросила она.

Он не ответил. Она увидела, как тень пробежала по его лицу.

– Знаете, – сказала Марина, – если вы не собираетесь вешаться на сосне, то я тоже не собираюсь устраивать вам сцену из-за того, что дома у вас жена. По-моему, мы с вами не делаем ничего неприличного.

– У меня не жена. – В его голосе послышалось смущение. – Я с матушкой живу.

– Да? Почему же вы в таком случае смутились? – съехидничала она.

Андрей посмотрел удивленно.

– Потому что мне сорок три года, – объяснил он. – И такой мой ответ звучит глупо, вы не находите?

– Не нахожу. – Она пожала плечами. – Бывают разные обстоятельства.

– В таком случае, учитывая обстоятельства, давайте поедем в гостиницу? – предложил он. И поспешно добавил: – Не обижайтесь, пожалуйста!

– Почему вы решили, что я должна обидеться? – улыбнулась Марина.

– Почему!.. Да потому что вы меньше всего похожи на… Кстати, вы очень похожи на лиловый цветок, который у вас на шее.

Его голос стал звучать растерянно. Впервые за сегодняшний вечер. Впервые за все время, что Марина его знала.

Ей казалось, что она знает его очень долгое время. И потому ей была понятна его растерянность и его досада на себя за то, что он предложил ей ехать в гостиницу.

– Нам в любом случае пора уходить, – сказала Марина. – Мы последние остались. Официанты смотрят на нас с укоризной.

– Это совершенно не имеет… – начал он.

– Пойдемте, пойдемте, – перебила она. – Мы же не можем сидеть здесь вечно.

Они вышли на Петровку. Было уже поздно, улица была пустынна. Его «Ауди» одиноко стояла у обочины. Андрей открыл машину, сели – он за руль, Марина рядом. Он не заводил мотор. Непонятно было, куда они поедут и что вообще будет дальше. Марина вспомнила, как танцевала с Толей на травяной поляне, чувствовала ладонями трепет его тела, и ей казалось, что все это настоящее.

Тоска охватила ее от некстати явившегося воспоминания, и недавно пережитое разочарование захлестнуло ее с прежней силой.

Она не знала, что думает сейчас Андрей. Про гостиницу он больше не говорил, планы его были непонятны.

«Наверное, мне лучше выйти, – теребя молнию на сумке, подумала она. – Все это ни к чему не ведет и ничем не кончится. Я только ставлю его в неловкое положение, больше ничего».

И в то же мгновение, как Марина это подумала, Андрей вдохнул глубоко и быстро и положил на ее руку свою. Она замерла – вся, и рука под его рукой тоже.

– Ну что ж я молчу-то? – сказал он. – Что я, мальчишка, в самом-то деле?

Он проговорил это таким расстроенным голосом, что Марина улыбнулась.

– Вы не производите впечатление мальчишки, – сказала она.

– Ну ладно. – Он улыбнулся тоже, с облегчением, и чуть сжал ее пальцы. – Тогда я вам знаете что скажу? Только когда я взял вас за руку, вот сейчас, то понял, зачем мне нужна моя рука. До этого ее у меня наличие было совершенно бессмысленным.

И, быстро выговорив это, он обнял Марину.

Что-то переменилось в мире после его слов.

После его поцелуя.

После того как она почувствовала его ладонь на своей щеке, а кончики его пальцев вздрогнули у нее на виске, осторожно его погладив.

После того как он отстранился на мгновение, чтобы увидеть ее лицо, и она тоже увидела его изумленное лицо, очертания увидела – как ясное созвездие Стрельца в небесной тьме.

Она не знала, удача ли это, которую он обещал ей на пустынной ночной дороге, или что-то более важное.

Будущее не сделалось ей понятнее. Ни далекое, ни близкое. Даже следующая минута понятнее не стала – куда они поедут после того, как перестанут целоваться?

Ничего этого Марина не знала.

Но смысл, чудесный и разумный, уже преобразил все, что до сих пор казалось ей случайным. И мир, подчиняясь их влечению друг к другу, подчиняясь силе их общего желания, запел, как стрела, пущенная верной рукою.

Как стрела, летящая в цель.

Конец

Content

Анна Берсенева
Созвездие Стрельца

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17