Татьяна Булатова

А другой мне не надо

© Федорова Т.Н., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Семье Гольцовых завидовали и многократно желали: «Чтоб им жизнь маслом не казалась!» Иначе где справедливость? Одним – все, а другим – ничего. Те, которым «ничего», подозревали Гольцовых во всех тайных грехах и с удовольствием указывали на недостатки ремонта: «плинтус отошел», «наклеено криво», «тон не тот», «нормальные люди разве так делают?». Вырвавшись на волю из гольцовской квартиры, завистники, а по совместительству «друзья дома» единодушно выносили вердикт: «Это при таких-то деньжищах! Могли б и дизайнера нанять».

А у Гольцовых денег на хорошего дизайнера не было. Денег вообще не было. Точнее – их было столько, чтобы поддерживать более или менее достойное существование: одна поездка в год за границу, две-три – в Москву, абонемент в бассейн для каждого члена семьи… ну, и по мелочи. Просто Гольцовы не жаловались и молча платили свои многочисленные потребительские кредиты, успокаивая себя тем, что они владеют другим богатством. «Это любовь!» – становился серьезным сентиментальный Толя и с обожанием смотрел на свою Аню. А Аня – на него.

«Филемон и Бавкида!» – восклицала Толина теща и многозначительно поглядывала на внука, далекого от античной мифологии. Тот не реагировал. «Петр и Феврония», – взгляд ее становился все более красноречивым. «Отстань от него, мам, – посмеивалась Аня. – Он неграмотный». – «Ага, – соглашался с матерью Игорь. – Я неграмотный. Но ничего ужасного в том, что я не знаком ни с Филемоном, ни с Бавкидом, нет. Это можно организовать в любой момент…» Последние слова вселяли суеверный страх в сердце бабушки, бывшего библиотечного работника, и заставляли волосы на ее голове шевелиться. «А что такого-то? – удивлялся бабкиной реакции внук. – Заходишь «ВКонтакте» и задаешь: «Бавкид». «Бавкида…» – автоматически исправляла его Людмила Дмитриевна, и в ее глазах отражалась печаль. «Какая разница!» – пожимал плечами Игорь. «Большая, балбес», – смеялась Аня и, отвернувшись от сына, сначала смотрела на мужа, потом на мать и шепотом по слогам произносила: «У нас – лю-бовь».

«Лю-бовь?» – так же шепотом, вытаращив глаза, переспрашивала Людмила Дмитриевна. «Лю-бовь, – строго подтверждал Толя и, указывая глазами на дверь, дополнял: – Теперь у нас не дом, а юдоль страданий». – «Нет, Толечка, – волновалась Людмила Дмитриевна. – Ваш дом не юдоль страданий, ваш дом – приют любви». «Точно», – соглашался с тещей романтично настроенный Толя, а Аня морщилась и мечтала, чтобы мама ушла домой, мужа отправили в полугодовую командировку (вдруг повезет!), а Игорь уехал в Москву вслед за таинственной Леночкой, поклонницей спорта и здорового питания. Впервые за столько долгих лет Анна Викторовна Гольцова хотела другой жизни.

* * *

– Представляешь, Жан, вот смотрю на него и еле сдерживаюсь, чтобы не дать по рукам и не заорать: «Хватит меня трогать!»

– Правда, так надоел? – заинтересовалась Жанна Мельникова, забыв стряхнуть пепел с сигареты.

– Правда, – выдохнула Аня и, заложив прядь русых волос за ухо, заискивающе посмотрела на подругу: – Осуждаешь?

– Я? – ухмыльнулась Жанна. – Не просто не осуждаю, со-чув-ствую! Я, Ань, если честно, не понимаю. Тебе сорок три года, а ты до сих пор – в девках.

Анна быстро поняла, куда клонит приятельница, и сразу пресекла разговор:

– Мне это не нужно.

– А мне вот нужно! – объявила Жанна и загрустила: – Я на своего смотрю и думаю: «Где мои глаза были?» А ведь я, Анька, его любила. Как дура. Что ни скажет, все делала. Даже аборты. Потому что Коля сказал: «Пока рано. Давай поживем для себя». А потом поняла: на фига? Все равно никто не ценит.

– А по-моему, очень даже ценит, – как-то неуверенно произнесла Аня, и перед глазами замаячил образ чужого мужа в очках и с интеллигентной лысиной, загоревшей под солнцем садового участка.

– Много ты знаешь. – Жанна была непримирима. – Во-первых, Колян не мальчик. Это твоему сорок пять, а моему-то – посчитай, сколько. Двадцатку сразу накидывай: пенсионэр. Пен-си-о-нэр! – Мельникова подняла вверх указательный палец и прислушалась к звучанию произнесенного по слогам слова.

– Он по паспорту пенсионер. – Аня с готовностью вступилась за Николая Николаевича. – А душой и телом Гольцову фору даст. Зимой – лыжи, весь год – бассейн, летом – дача. Все время делом занят. За собой следит… Лишнего куска копченой колбасы не съест, потому что вредно.

– Много ты знаешь! – усмехнулась Жанка и передразнила подругу: – «Душой и телом!» Ты бы вот меня спросила, когда у нас с ним это было. Хочешь, скажу?

– Нет, – Аня смутилась.

Невзирая на то, что с Жанной они общались не менее семи лет, с того самого момента, как оказались соседями по дому, обсуждать с ней вопросы интимного свойства она не любила, потому что комментарии Мельниковой всегда были пошлыми и вызывали чувство неловкости. «Не бери в голову, бери – в рот», – советовала Жанна и гордилась собой, потому что, уверяла она всех, ей была присуща особая смелость раскрепощенного человека. «Я не ханжа. Что есть, то и говорю», – объявляла она во всеуслышание и обязательно вплетала крепкое матерное словечко в свою речь, считая использование обсценной лексики своей визитной карточкой. Окружающие к Жанкиным выкрутасам привыкли, перестали делать ей замечания, и только Аня Гольцова вводила категорический запрет на использование мата в своем доме: «У нас так не принято!»

«У вас много чего не принято», – бурчала Жанка, но Аню слушалась, потому что знакомством с Гольцовыми по-своему гордилась и при случае ссылалась на дружбу с ними, особенно в кругу своих приятелей по сельхозинституту. То, что Анна была директором Информационного департамента при Администрации губернатора Алынской области, а Толя возглавлял Инспекцию федеральной налоговой службы по Октябрьскому району, Жанна Петровна Мельникова воспринимала как пропуск в мир избранных. Что и понятно: она всегда мечтала о «внедрении» в городскую бизнес-элиту, но туда ее брать не хотели, несмотря на все ее мыслимые и немыслимые ухищрения в виде накладных ногтей и шляпки с вуалью. «Деревня!» – говорили о ней жены бизнесменов и многозначительно переглядывались. В отличие от своих мужей, никогда не пренебрегавших возможностью почесать с Жанкой язык и обменяться парой скабрезных анекдотов, они Мельникову не любили и приписывали ей такие недостатки, после упоминания о которых человек должен полгода простоять на коленях в покаянных молитвах. Но Жанна не унывала, «держала хвост пистолетом» и продолжала работать над осуществлением мечты. Правда, пока безрезультатно. Но чем черт не шутит!

«Устрой меня в Администрацию, – просила она Гольцову и сразу же предлагала вознаграждение: – Первая зарплата – твоя». «А ты что, думаешь, у нас большие зарплаты?» – посмеивалась Аня. «У вас большие возможности и большие люди по коридорам ходят», – объясняла свое рвение Жанка и выпячивала вперед татуированные по контуру губы. «Господи, Жан, – отмахивалась от нее Анна. – Да зачем они тебе? И потом, они все женатые». «Я тоже замужем», – напоминала ей Мельникова и кокетливо поправляла бретельку. «Тем более… – уходила от необходимости заняться ее трудоустройством Анна и в глубине души жалела Николая Николаевича – хорошего, образованного мужика, возглавлявшего совместное предприятие по производству сухих кормов для животных. – От добра добра не ищут».

Сегодня произнести это вслух Аня не осмелилась.

– Че молчишь? – набычилась Жанна, остановленная подругой на полуслове. – Коляна жалко? Так ведь?

Анна кивнула в знак согласия.

– Правильно, жалей. А тебе меня не жалко?

– Ну ты же знала, на что шла, – пожала плечами Аня, и снова перед ее глазами забрезжил многострадальный образ Николая Николаевича.

– Знала, – подтвердила Жанна. – Поэтому и не развожусь с ним. Оберегаю, так сказать, наше семейное счастье изо всех сил. В том числе и на стороне, потому что все нормальные люди знают: левак укрепляет брак. Не случайно французы говорят: «Хочешь сохранить отношения с женой – заведи любовницу». В твоем случае – любовника. Советую тебе. Для здоровья необходимо. Опять же – если мужик нормальный, то и материальное удовлетворение присутствует.

– А нормальный мужик – это какой? – заинтересовалась Аня.

– Нормальный – это как твой Гольцов, только с бабками.

– Мой Гольцов не по этому делу, – обиделась за мужа Анна и попробовала посмотреть на него Жанкиными глазами. Результат ей не понравился: Гольцов выглядел соблазнительно. Стало тревожно и показалось, что Жанна знает что-то такое про Гольцова, чего не знает она сама.

– Че, напугалась? – моментально рассекретила Аню Мельникова. – Не бойся. Просто глазыньки-то открой и вокруг себя посмотри. Новый появится – старый раздражать не будет. Прибежишь домой, душик примешь, чулочки спрячешь, ночнушку наденешь – и к Толику под бочок: «Здравствуй, милый. Как дела, милый?» – кривлялась Жанна. – Вот и увидишь: ты спокойная, он спокойный. Тишь да гладь, да божья благодать. Не семья, а загляденье. В общем, Анька, как хочешь, а мужик тебе нужен. Иначе вся жизнь насмарку.

– Можно подумать, без этого нельзя, – воспротивилась полученным рекомендациям Аня, испытывая чувство досады из-за того, что никчемный на первый взгляд разговор лишил ее покоя и заставил всерьез задуматься о той стороне жизни, которая прежде ее никогда не интересовала.

– Нельзя, – вздохнула Жанна. – Иначе на людей начнешь кидаться. Как собака.

– Знаешь, Жан, – Аня очень быстро пожалела, что поделилась своими переживаниями с Мельниковой, и попыталась увести разговор в другую сторону, – я просто устала: губернатор недоволен, Толька в детство впадает, у Игорька – несчастная любовь… А я подстраиваюсь: «Вам так удобно? А так? А может, так?» Вот и срываюсь. А на самом деле – все нормально.

– Конечно, нормально, – с готовностью поддержала ее подруга. – Поэтому не бери в голову, а…

– Помолчи, пожалуйста, – Анна приложила палец к губам, и Жанка тут же повиновалась, хотя раньше пыталась сопротивляться Аниной строгости.

Вначале и, кстати, довольно долгое время Анна Викторовна Гольцова держала Мельникову на расстоянии, обращалась к ней, равно как и к Николаю Николаевичу, на «вы» и не шла дальше обмена номерами телефонов. Не найдя отклика в душе церемонной соседки, Жанна ринулась в обход и, заприметив во дворе возившегося возле машины Гольцова, тут же отправила на прогулку Николая Николаевича, нагрузив того щедрыми дарами, прибывшими из сельской местности: домашние яйца, шмат сала, пол-литра самогонки.

Растерявшийся Гольцов от подношений отказался, но спокойный и доброжелательный Николай Николаевич отмел прочь все возражения и даже донес пакет до подъезда.

– Видите ли, Анатолий, к этому, – он показал глазами на презент, – я лично никакого отношения не имею. Жанна сказала, что с вашей супругой они обо всем договорились, та ждет, а наше с вами дело маленькое: один дал – другой принял. Пусть дамы сами разбираются.

– Пусть, – промямлил Гольцов и принял пакет из рук соседа.

– Неси его обратно, – не на шутку рассердилась Аня. – Никакой договоренности у меня с ней не было. – Назойливость Жанны была неприятна: ей – на дверь, она – в окно.

– Ничего я не понесу, – наотрез отказался Толя исполнить волю жены и, насупившись, уселся за кухонный стол.

– А че там у вас? – заинтересовался четырнадцатилетний Игорь и засунул руку в пакет. – Фу-у-у… – скривился он, как только увидел испачканные куриным пометом яйца. – Это че такое?

– Не че, а что, – автоматически поправила его мать и присоединилась к изучению содержимого пакета. Обнаружив в нем пол-литровую бутылку с самогонкой, она протянула ее Гольцову и криво улыбнулась: – Похоже, это для тебя.

– И это тоже, – быстро сообразил Игорь и принюхался к запотевшему свертку: пахло соблазнительно. – Сало!

– И это, Анечка, ты заставляешь меня нести обратно? – Толя облизнулся и подмигнул сыну: – Может, ты сходишь?

– Я че, дурак? – Позиция Игоря сразу стала понятна. – Кто подарки-то отдает? Или сразу не бери, или уж… Короче, дареному коню в зубы не смотрят.

– Слышишь, Анечка, – расплылся в улыбке Гольцов. – Устами младенца глаголет истина.

– Хорош младенец, метр семьдесят три ростом, – проворчала Анна и отправилась к телефону, чтобы поблагодарить хлебосольную соседку, телефон которой отличался от ее собственного ровно на одну цифру. – Здравствуйте, Жанна, – спешно проговорила она, услышав задорный голос дарительницы. – Огромное спасибо. Сколько мы вам должны? – Ане никак не хотелось сокращать дистанцию.

– Вы че, с ума сошли? Нисколько! По-соседски, так сказать, если не хотите по-дружески. – Мельникова упорно гнула свою линию. – Сегодня – мы вам, завтра – вы нам. А самогонка, между прочим, – чисто слеза. Папочка сам гонит. Только для себя.

– Спасибо. – Гольцовой хотелось побыстрее свернуть разговор.

– Кстати, а вы как к шашлыкам относитесь? – Жанна строчила словно из пулемета, нелепо соединяя этикетное «вы» с простецкой интонацией так и не исчезнувшей в ней сельской жительницы. – Мы тут с Коляном подумали: поехали к нам в деревню?

– Куда? – В голосе Анны послышался испуг.

– Ну на дачу, в Дмитровку.

При упоминании о Дмитровке стало немного легче. Это был знаменитый коттеджный поселок, большую половину которого «оккупировала» Москва, а остальная часть молниеносно оказалась раскуплена крупными представителями администрации: директорами заводов, владельцами крупных предприятий. «Элитка», – с гордостью говорила о Дмитровке Жанна. Туда, в загородный дом, как правило, приглашались не только друзья, но и «нужные» люди, которых Жанна стремилась всеми правдами и неправдами превратить сначала в хороших товарищей, а потом в не менее хороших и старательных слуг.

Получив приглашение, Гольцова смутилась: сначала этот безумный пакет с деревенскими продуктами, теперь – шашлыки. Отказываться категорически, прямо в лоб, не поворачивался язык. Но и соглашаться было страшновато, ибо в Жанне она сразу разглядела человека, который, назначив себя в друзья, явится к тебе в дом, примет душ и объявит, что теперь он будет здесь жить.

– Я должна посоветоваться с Толей, – нашлась Аня и пообещала перезвонить.

Как ни странно, предложение Жанны больше всего пришлось по душе обычно застенчивому и не расположенному к легкому приятельству Гольцову:

– Давай съездим, – откликнулся он. – Все-таки соседи.

– Вот и пусть остаются соседями, – попробовала возразить Аня.

– Да ладно тебе, мам, – поддержал отца Игорь. – Эта твоя Жанна прикольная такая. Все время спрашивает меня: «Ну че, пацан, не куришь еще?»

Гольцовы переглянулись.

– Не кипятись. – Толя приобнял жену и испытующе уставился на сына: – А ты?

– А я: «А че, теть Жан, стрельнуть хотите?»

– А ничего, что перед тобой взрослая женщина? – строго поджала губы Аня.

– А сколько ей? – задал встречный вопрос Игорь.

– Мы с ней ровесницы, – покраснела Аня, почувствовав себя полезным ископаемым в глазах сына. – А ты как думал?

– Да никак я не думал, – вывернулся тот. – Знаешь, у нас в школе училка по технологии такая же! Скоро на пенсию, а она все время из себя девочку строит…

Анна смотрела на сына со странным чувством стеснительности и глубокого женского интереса. Она не помнила себя в свои четырнадцать, не представляла, каким был Толя, но Игорь просто поражал ее какой-то недетской проницательностью, и это при условии, что он до сих пор играл с отцом в железную дорогу, просочившуюся из далеких семидесятых в двадцать первый век.

– А наша мама, – решил воспользоваться моментом Гольцов, – никогда из себя девочку не строит…

– Ваша мама, – огрызнулась Анна, имея в виду свекровь, – живет в доме через дорогу и в принципе в свои шестьдесят пять уже не может строить из себя девочку.

Гольцов знал, что жена на дух не переносила, когда он называл ее мамой, но тем не менее периодически заговаривался. Иногда даже казалось, что специально, для того, чтобы появился повод в очередной раз рассказать во всеуслышание об Аниных достоинствах: «И молода, и прекрасна, и никак не тянет на мать четырнадцатилетнего сына, и по-прежнему она для него девочка-припевочка, любимая-прелюбимая». И Игорь, надо сказать, всегда с любопытством вслушивался в отцовское соло, а потом как-то раз взял и вставил веское замечание: «Забыл про то, что с первого взгляда». Сначала это его родителей растрогало, а потом дальновидная Анна заподозрила подвох:

– Надоело? – спросила она его в лоб и уставилась на Игоря.

– Ну что ты, мам! Разве может надоесть растянувшееся на столько лет признание в любви?

Тогда Толе ответ сына понравился, а Аню – покоробил. «Что не так?» – думала она ночью и боялась признаться самой себе в том, что слышит в словах сына иронию. «Разве можно насмехаться над нежностью?» – осуждала Анна сына и с жалостью смотрела на похрапывавшего рядом мужа, даже не допуская мысли, что действительно для признания в любви существуют и другие слова, а не только те, которые она знала наизусть. И Игорь тоже знал. И это в свои четырнадцать!

– Я бы на вашем месте поехал, – порекомендовал тогда родителям Игорь. – А че? Халява, считай. Шашлыки-машлыки. Птички, листочки, сосенки.

– Банька… – мечтательно добавил Толя и с надеждой посмотрел на неприступную Анну.

– Правильно, – съязвила она. – Кому – птички, листочки, сосенки, а кому – ненужные откровения посторонних людей.

– А ты подружись с ней, мам, – посоветовал Игорь, – тогда легче будет. Не так обидно всякую глупость слушать, когда ее близкие люди произносят.

Так и завязалась с легкой сыновней руки трудная дружба двух женщин. Периоды отчуждения между ними сменялись периодами интенсивного общения, недовольство друг другом – взаимным любованием. Должно быть, и та, и другая изрядно устали от этих неровных отношений, но разорвать их никак не получалось, потому что каждая, не признаваясь даже себе, искала какую-то свою выгоду, не имевшую ничего общего с материальной. Анна ценила в подруге верность слову, делу и умение держать язык за зубами. Жанна – острый ум Гольцовой в сочетании с особой душевностью. И потом, Анна, в отличие от Жанкиных подруг, с которыми та периодически посещала городские дискотеки для взрослых, категорически отказывалась материться, смаковать интимные подробности и слушать пошлые анекдоты. Это не укладывалось в мельниковском сознании, поэтому вызывало в ней любопытство. Аня же приняла Жанну бесповоротно, когда узнала о ее тайной благотворительности.

Не ставя мужа в известность, а значит, рассчитывая только на себя, та легко оформляла кредиты, чтобы купить стиральную машину для подруги, перенесшей операцию по удалению груди, или телевизор для престарелой учительницы, забытой родными детьми. «Если я им не помогу, кто поможет, Ань?» – просто рассуждала Мельникова и сама же отвечала: «Вот именно, что никто. А ты говоришь!»

– Представляешь! – делилась потом с мужем Анна. – Она еще, ко всему прочему, и благородна. Даже в голове не укладывается! С одной стороны, ведет себя так, что оторопь берет: груба, невоспитанна, демонстративна. С другой – какой-то замаскировавшийся ангел.

– Ты знаешь, а мне Николай Николаевич нравится… – встречно торопился поделиться с женой Толя. – Он почти ровесник моих родителей, а с ним – интересно. Такой спокойный. Хорошие они люди, Ань.

– Хорошие, – соглашалась с ним жена и мысленно благодарила сына за совет: «Если бы не Игорь…»

«Да ты посмотри на нее! – недоумевали Анины подруги, обнаружившие Жанну в гостях у Гольцовых в красной блузке с вырезом до пупка и кожаных шортах поверх колготок цвета загара. – Из деревни-то ее вывезли. А деревню из нее? И потом: что за манера – без приглашения за стол усаживаться? Незнакомым людям «тыкать»? И все тосты произносить на генитальном уровне?»

«Не осуждайте, да не осуждены будете», – иронично парировала старым подружкам Аня, но, так или иначе, за Жанной присматривала, пресекая любые попытки Мельниковой явить себя миру во всей красе. Но Жанка сама прокладывала свой курс в жизни и легко сметала любые преграды на своем пути, поражая негативно настроенных к ней друзей дома Гольцовых веселым нравом и безмерной щедростью. Пять минут знакомства – и чужая компания становилась для нее своей: «Мой дом – ваш дом. Правда, Колян?» И Николаю Николаевичу не оставалось ничего другого, как повторить приглашение жены: «На следующие выходные к нам – в Дмитровку». И вот что самое интересное: приглашенные не просто не отказывались, а с воодушевлением собирались, периодически названивая Ане: «Что с собой брать?»

«Что хотите», – отмахивалась Гольцова и ждала того момента, когда перезвонит Жанна и голосом, не терпящим возражений, скажет: «А вам что, особое приглашение нужно?» И тогда Анатолий спешно заводил машину и мчался с женой ночь-полночь в заветную Дмитровку, чтобы услышать радостный Жанкин вопль: «Анька! Твою мать…» При этом Мельникова не выпускала из рук стакан с пивом и лезла обниматься с таким энтузиазмом, как будто в последний раз виделась с подругой года полтора назад. «Толян!» – раскрывала она объятия и Гольцову, а потом вела в дом, к накрытому столу, за которым, распаренные после бани, восседали гольцовские знакомые, не так давно перемывавшие кости прекрасной сельчанке и ее супругу.

– Интересная она у тебя… – делились потом с Аней ее подружки. – Пока мы в бане парились, она наших мужичков собрала, самогоночкой угостила и заручилась вечной поддержкой во всех делах.

– Пообещали? – смеялась Анна, неоднократно наблюдавшая нечто подобное в гостях у Мельниковых.

– Пообещали, – с неохотой признавались подруги, после приезда в Дмитровку молниеносно переведенные в должность служанок: «Галочка, давай, накрой на стол, дорогая», «Людок, картошку почисть», «Нарви зелень, Светуля».

– Ну все, девчонки, придется отрабатывать, – пугала их Аня, уверенная, что не сегодня завтра ее подруги взвоют от общения с Жанкой и объединятся перед лицом общего врага, разом отказав той от дома: «Черт бы ее побрал, эту твою Мельникову!» Но жизнь расставляла все по своим местам, и худо или бедно каждый оставался при своих интересах, смирившись с тем, что существует и другая точка зрения. Например, на ту же самую Жанну, для одних – неугодную, для других – желанную. Мало ли что объединяет людей?! – Лично мне она интересна! – заявила Анна Гольцова и отказалась считать Мельникову дурой.

– Наплачешься еще, – предупреждали ее подруги, недоумевавшие по поводу того, что их умнющая Анька приблизила к себе эту самозванку.

– Вам виднее, – саркастически комментировала та все поступавшие сигналы и тешила себя надеждой на то, что разбирается в людях.

– Время покажет! – обещали девочки и ждали со дня на день ошибки резидента. Но тот все не ошибался и не ошибался, прочно укрепляя свои позиции и становясь незаменимым в доме Гольцовых. «Ничего не понимаем!» – разводили Анины подруги руками и с надеждой смотрели на Толю, но тот тоже находился под обаянием четы Мельниковых.

– Между прочим, интеллигентный человек – это тот, кто может найти общий язык с любым! Даже со слесарем!

– Меняю слесаря на тетю Жанну, – покатывался Игорь, подмигивая отцу, пытавшемуся справиться с кухонным краном – прогнила прокладка.

– Это, сынок, гордыня. – Анна давала сыну шуточный подзатыльник.

– Гордыня, мамуля, – это когда вы с папахиным тетю Жанну за глаза обсуждаете, а потом к ним в Дмитровку на выходные едете как ни в чем не бывало.

После этих слов Гольцовым не осталось ничего другого, как прекратить даже безобидные обсуждения четы Мельниковых и окончательно возвести их в ранг «самых близких друзей дома». Почти родственников. А родственников, как известно, не выбирают. Они уже готовыми достаются. И исправить их невозможно. Да и такой цели Аня перед собой не ставила. Для того дружба и существует, чтобы общаться с открытым забралом, не пряча некрасивого лица. Кстати, Жаннино лицо было прекрасно. И оставалось бы таковым, если бы та не гналась за новомодными тенденциями в области эстетической косметологии: татуаж бровей, татуаж губ, ботокс, инъекции гилауроновой кислоты и т. д. Все это превращало ее в точную копию тысяч других женщин, прошедших через эти процедуры. Но Жанка, собственно, к этому и стремилась: быть похожей на них было ее заветной мечтой. Только так, верила она, и можно уничтожить проклятое деревенское происхождение, подтверждаемое отметкой в паспорте: «Место рождения – село Собакаево».

* * *

– Ну надо же, Анька, ты столько лет молчала! – Удивилась Жанна, внимательно выслушав жалобы подруги на то, что к сорока трем стало скучно: «Все знаешь, все видела, не надо даже глаза открывать: и так все ясно, что сейчас происходить будет. Абсолютно одинаково, каждый год, каждый день. Даже тосты за столом одни и те же. И уже сын вырос, ему двадцать третий, а не замечалось столько лет. И тут – вот раз, и как отрезало. Где силы взять на то, чтобы жить дальше? Не подскажешь?» – Где все берут, – расплывшись в улыбке, ответила Мельникова, вдруг почувствовавшая себя довольной от того, что в душе подруги появился разлад, за которым обозначилось общее несовершенство жизни в идеальной семье Гольцовых.

– Опять ты со своим, – раздражаясь, отмахнулась от нее Анна.

– А ты попробуй, – лукаво улыбнулась Жанка и потянулась с кошачьей грацией, не забывая погладить себя по груди. Это ее движение Гольцова хорошо знала. Оно появлялось всякий раз, когда Мельникова была чем-то довольна.

– А с чего ты решила, что я никогда не пробовала? – Анне вдруг стало неловко признаться в отсутствии подобного опыта, хотя раньше, видит бог, она ни о чем подобном не помышляла. Мало того, гнала от себя прочь любой соблазн, потому что это не укладывалось в ее представления о норме. В каких-то вопросах Анна всегда была максималисткой, искренне считая, что если ты замужем, то только за мужем. Иначе зачем?

– Как-то мне кажется, – Мельникова ухмыльнулась, – что не пробовала. Толян поди у тебя первый?

А он на самом деле был у Ани первым, но признаваться в этом не хотелось, и она практически возмутилась:

– Почему?

– Ну ты же никогда об этом не рассказывала!

– Ты тоже, судя по всему, о многом не рассказывала.

– Берегла тебя, – серьезно сказала Жанна и уставилась застывшими от многократных инъекций ботокса глазами на подругу: – У меня все просто. Мне с Коляном до конца жизни чалиться. Кто его из семьи увел? Я! Жил бы сейчас мужик со своей Тонькой, внуков бы нянчил. Но я его любила…

– Тогда? – не выдержала Аня.

– Я и сейчас его люблю, – отказалась от подсказки Мельникова. – Просто раньше я его любила как мужика, а сейчас – как ребенка. Ты вот своего Игоряна бросила бы? Вот и я нет. А для здоровья, знаешь ли, хочется. Чтоб молодой. И еще лучше неженатый. И чтоб при деньгах, при тачке. Где такого взять?

– Ну ты же где-то берешь.

– Да брось ты! Откуда? Из неженатых у меня только один на примете – Игорян ваш.

Гольцова заметно напряглась.

– Шучу-шучу! – тут же поспешила ее успокоить Жанна. – Я с родственниками не сплю. И с мужьями подруг тоже. Это железно. Принцип у меня такой. Ты меня знаешь. Так что про Гольцова своего не волнуйся. Толян не в моем вкусе. Это, можно сказать, брат. Кровный родственник. А связь с кровными родственниками знаешь как называется? – Жанка попробовала блеснуть эрудицией.

– Знаю, – Анна незаметно сглотнула комок в горле. – Инцест.

– Вот-вот. Я против инцеста. Так что спите спокойно, дорогие соседи. Жанна Петровна Мельникова слов на ветер не бросает. На чужое не зарится!

Гольцовой стало противно. Что значит «не зарится на чужое» при условии, что неженатых вокруг нет? То есть чужой муж в ее понимании считается чужим только в том случае, если он женат на женщине, с Жанной не знакомой?

– Хватит врать! – осадила Мельникову Аня. – Чужой муж – это всегда чей-то муж.

– Все правильно. Но ведь другие у подруг уводят, – напомнила Жанка. – А я нет.

– Тебя не переспоришь, – сдалась Гольцова и успокоилась: она поверила мельниковским словам, потому что была уверена в ее благородстве и знала, что та действительно придерживается пусть довольно уязвимых с точки зрения морали, но все-таки принципов.

Содержание разговора с подругой Анна переваривала довольно долго. Настолько, что могло показаться: разговор продолжается. Жанна невольно посеяла в ее душе сомнение в устойчивости и благопристойности мира. Поэтому на все Аня пыталась смотреть с двух сторон: со своей и с Жанкиной. И довольно часто сторона подруги брала верх над ее собственной. Проявлялось это на всех уровнях. Неожиданно для себя Гольцова обнаружила, что даже на работе, казалось бы, в серьезном учреждении, в Администрации губернатора, существует ранее неведомая ей параллельная жизнь: кто-то кому-то симпатизировал, кто-то с кем-то спал, кто-то находился в непрерывной переписке с коллегами противоположного пола, и эта переписка носила фривольный характер. Все, даже губернатор, недвусмысленно облизывавшийся при появлении своей молоденькой секретарши, а по совместительству дальней родственницы, думали о сексе, а Анна Викторовна Гольцова старательно барахталась рядом с проплывавшим мимо нее судном под названием «Зовы любви».

– О чем я тебе и говорила, – торжествующе рассмеялась Жанна, как только Аня поделилась с ней своими наблюдениями. – Я в стольких фирмах проработала, и везде одно и то же.

– А у вас? – поинтересовалась Анна у мужа и была обескуражена ответом.

– Так же, как и везде, – не задумываясь, подтвердил Гольцов и с любопытством посмотрел на жену: – А у тебя в Администрации по-другому?

Аня почувствовала себя дурой. «Может быть, я слишком много работаю?» – искала она объяснение собственной неосведомленности.

– Мне кажется, – делилась она с мужем, – я одна, кто не заморачивается по этому поводу и спокойно ходит на работу для того, чтобы на ней работать, а не предаваться грезам любви.

– О себе могу сказать то же самое, – вторил ей Толя и любовался женой, излучающей верность и спокойствие. – Мы, Анька, с тобой два анахорета.

– Гольцов, ты глупый. Если у анахорета есть анахорет, то эти оба уже не анахореты.

– Правильно, – неожиданно подал голос из своей комнаты Игорь. – Это мои родители. Если в нашем доме и есть кто-то, кто живет отшельником, то это, простите, я.

– А где же Леночка? – бестактно поинтересовался Гольцов и тут же получил тычок в бок от жены.

– Леночка, папа, подалась в Москву на поиски счастья, – попытался пошутить Игорь, но шутка прозвучала как-то неубедительно.

– А кто тебе мешает последовать ее примеру? – Анна была готова к тому, что сын уедет из Алынска в столицу.

– Вы, – мрачно буркнул Игорь.

– Мы?! – хором возмутились Гольцовы.

– Вы, – подтвердил сын и вышел из своей комнаты. – Вы ж не люди, вы ж старосветские помещики. Последний оплот семейного счастья на материке. Страшно оставлять.

– Да что с нами будет-то?! – захорохорился Толя и браво обнял жену.

– Это не с вами. – Игорь обнял родителей. – Это со мной.

Гольцовы переглянулись, а Аня поцеловала сына в висок: она чувствовала, что тому тяжело. Но Игорь демонстративно бодрился, старательно шутил и не хотел признаваться в истинных чувствах. Боялся расстроить.

– Что за человек! – возмущался Толя, лежа в кровати. – Ну, уехала, ну, бросила. Так догоняй, если любишь?! Если это твоя единственная!

– А кто сказал, что она его единственная? – вступилась за сына Анна. – Уехала и уехала. Раз отпустил, значит, не так уж любит.

– Это ты так думаешь, – не соглашался с женой Гольцов. – А я вижу в нем тебя: такой же гордый. Отказали – оскорбился.

– А ты бы не оскорбился? – живо заинтересовалась Аня.

– Оскорбился бы, – тут же согласился Гольцов. – Но потом все равно бы стал добиваться своего, если уж мы говорим о любви.

– Ну вот представь, – повернулась к нему лицом Анна и приподнялась на локте: – Например, я тебе говорю: «Гольцов! Я тебя разлюбила. И больше с тобой жить не могу. Давай разбежимся». Твои действия? Ты не оскорбишься?

– Оскорблюсь, – Толя игриво приобнял жену. – А потом скажу категорическое «НЕТ» и заставлю влюбиться в себя заново.

– А если я, например, откажусь?

– Тогда я у тебя поинтересуюсь: «А не замешано ли здесь третье лицо?»

– А я, допустим, говорю тебе: «Замешано».

– Тогда я его убью, – посуровел лицом Толя и отодвинулся от жены: разговор перестал ему нравиться.

– А я тебе честно скажу: «Не надо убивать, мы любим друг друга и хотим жить вместе».

– Тогда я убью тебя, – проворчал Гольцов. – И женюсь на Жанке.

– А Николай Николаевич? – живо заинтересовалась Аня судьбой Мельникова.

– А это не он часом третье лицо? – буркнул Анатолий.

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что я вижу: ты ему нравишься.

– Я?! – рассмеялась Аня и уткнулась мужу в плечо.

– А ты что, не видишь? Он с тебя глаз не сводит, когда ты что-то говоришь. И только на тебя и смотрит, если сам что-то рассказывает. Заметь, не на жену, а на тебя!

– Знаешь, Толик, этому есть очень простое объяснение, – Анна села в кровати.

– И какое же? – скривился Гольцов.

– Очень простое. Я ему, в отличие от Жанны, не хамлю и не затыкаю рот, как только он его раскроет. Я просто его слушаю. А любому человеку нравится, когда его слушают, не перебивая. Но дело не в этом. Я спросила тебя, что ты будешь делать.

– Я же сказал: убью и женюсь.

– А почему тогда на Жанне? Она что, тебе нравится?

– Ничего она мне не нравится! – возмутился Толя и поправил стоявшую на прикроватной тумбочке их с Аней свадебную фотографию. – Просто к слову пришлось…

– Бывает, – пожала плечами Анна и начала устраиваться в постели поудобнее. – Я спать.

– Спа-ать? – разочарованно протянул Толя, перевозбудившийся от одной только мысли, что его жена может испытывать нежные чувства к кому-нибудь другому. – Интересно ты, Анюта, поступаешь. Сначала, главное, испортила мне настроение, а потом взяла повернулась и сказала: «Спать».

– Это чем это я тебе настроение испортила? – не поворачиваясь к мужу, пробормотала Аня.

– Все тем же, – разобиделся Анатолий и накрылся с головой одеялом.

– Не дури, пожалуйста, – попросила его жена, но он не подал и вида, что ее услышал.

«Не хочешь, как хочешь», – подумала Анна и выключила свет, чтобы побыстрее избавиться от скопившегося за время бессмысленного разговора раздражения. Спустя пять минут до нее донеслось мерное посапывание Гольцова, и она искренне ему позавидовала: «Вот уж точно – сон подушки не ищет». Сама же Аня не могла уснуть довольно долго, но особых мучений от этого не испытывала, потому что старательно вспоминала все, что в ее взрослой жизни могло привести к отношениям вне брака.

Первым на память пришел Саша Хапман – преподаватель с факультета физической культуры и спорта, молодой, глупый и гордый своим телесным совершенством. Они встретились с ним, когда Анна уже была с Гольцовым, но, в отличие от своих сокурсниц, не торопилась впадать в беременность и планомерно двигалась к окончанию института, мечтая о карьере юриста. Знакомство состоялось на пляже, куда Аня устремлялась всякий раз, когда выпадала свободная минутка: уж очень хотелось ровного загара, на фоне которого так хороши бирюзовые платья, белые сарафаны и выгоревшие на солнце пепельные волосы.

Физкультурник не верил, что она замужем, и настоятельно приглашал в гости, благо жил неподалеку от городского пляжа, на знаменитом Веселовском спуске, где когда-то селилась городская беднота, а теперь – строились дома тех, кого принято было называть новыми русскими. К их числу Саша Хапман не принадлежал, но соседством с ними по-плебейски гордился.

Как Анна оказалась у него дома, она уже не помнила. Зато как оттуда бежала, не забудет никогда: до сих пор шрам на коленке. И вроде бы физкультурник был хорош собой, и нежен, и старался понравиться, но вот это: «Посиди ишшо», постеры с культуристами на стенах и его смуглая рука, жадно мнущая ткань ее белоснежного сарафана, – вызывали тошноту.

Толе сказала, что перегрелась на солнце, и не ходила на пляж неделю. А потом – еще неделю. И все это время Саша Хапман искал ее взглядом, но не забывал и о других – молодых и загоревших, открытых для отношений, без всяких предрассудков и условностей. «Свято место пусто не бывает», – фыркнула себе под нос Аня, заприметив поклонника в обнимку с белобрысой девицей, без смущения закинувшей на того свою смуглую ногу. «Здрасте», – мяукнул ей снизу спортсмен и сделал попытку встать с покрывала, но девица ловко пресекла все попытки, заткнув ему рот огненным поцелуем.

Второй случай произошел с Анной годом позже, когда сдавали госэкзамены. Проходили они на фоне скандальной смены руководства факультета, грозившей обернуться провалом для тех студентов, которые числились в любимчиках у старого декана. Аня была из их числа, потому что поступала в институт под патронажем великолепного Аркадия Дмитриевича и писала у него диплом. Новый – Вячеслав Александрович Рыкалин, из бывших милицейских начальников, – сразу невзлюбил птенцов Аркашиного гнезда и пообещал показать, где раки зимуют, всем без исключения. «Успокойся», – убеждал жену Гольцов и обещал вступиться, как только возникнет очевидная необходимость. Но когда она возникла, Аня предпочла скрыть сам факт ее существования и не сказала мужу ни слова о том, как новый декан пригласил претендентку на красный диплом к себе в кабинет, повернул ключ в замке и открытым текстом объяснил, что и в какой последовательности необходимо сделать. Был продиктован адрес, высказаны пожелания по цвету белья, и в качестве последнего напутствия бывший милиционер произнес следующее: «А иначе…» «Иначе что?» – побледнев, переспросила декана Аня. «Иначе встретимся в следующем году», – глядя точно в глаза, пояснил руководитель факультета и самодовольно улыбнулся. Эта улыбка привела Аню в бешенство, и она, словно из пулемета, перечислила все возможные аргументы из Уголовного и Гражданского кодексов с точным воспроизведением номеров статей и их пунктов. «Все сказала?» – в отличие от славного Аркадия Дмитриевича этот со всеми был на «ты». «Все!» – по-армейски рявкнула Анна и, браво повернувшись на каблуках, направилась к двери, чтобы рвануть ее на себя. «Закрыто», – тихо произнес Рыкалин у нее за спиной, и Ане стало страшно, хотелось по-бабьи заорать: «Помогите!» Но вместо этого она тихо потребовала: «Откройте дверь». И посуровевший лицом бывший милиционер встал, неспешно подошел к дверям, спокойно повернул ключ в замке и сделал шаг в сторону: выходи. «Как в камере», – подумала Анна и вместо того, чтобы толкнуть дверь, встала как вкопанная.

Декан смерил ее взглядом с ног до головы и аккуратно распахнул дверь: Аня вышла не оборачиваясь, а потом сидела в курилке на техническом этаже и молча глотала слезы. «Может, морду кому набить?» – предложил восстановившийся на факультете после армии оперуполномоченный Цыпленков, и Анна истерически засмеялась, представив его, маленького и полулысого, в кабинете у мерзавца Рыкалина, известного своим крутым нравом и не менее «крутым» весом. «А че… – помрачнел Цыпленков. – Я могу». «Я тоже», – всхлипнула Аня и поднялась. «Давай, юбку отряхну», – предложил сокурсник и действительно потянулся. «Я сама», – перехватила его руку Гольцова, даже не заметив плотоядного взгляда низкорослого Цыпленкова. «Господи, если бы у меня была такая фамилия, я бы удавилась», – захотелось Анне поделиться своими соображениями с парнем, но она вовремя остановилась и с жалостью посмотрела на сокурсника: «Пусть живет».

Видимо, этим же руководствовался и декан юридического факультета, когда объявлял результаты защиты студенческих дипломов. «Гольцова… – словно нарочно он взял долгую паузу, – «отлично». И Аня не поверила своим ушам и даже не подняла головы, потому что не знала, как вести себя в этой ситуации: то ли радоваться, то ли печалиться. «Анька! – кружил ее потом в коридоре взволнованный Толя. – Я же говорил тебе: все будет хорошо! А ты не верила!» «А зря», – бросил через плечо проходивший мимо декан, а потом остановился и, с завистью глядя на Анатолия, добавил: «У такой женщины, как ваша жена, все должно быть хорошо». «Спасибо», – смутилась тогда Анна, поймав себя на мысли о том, что ненависть к Рыкалину улетучивается прямо на глазах. Мало того, отважилась она признаться себе, ей по-своему льстило его замечание: «У такой женщины, как ваша жена…» Повторяя эту фразу про себя, Анна сроднилась с незримым присутствием бывшего милиционера и, наверное, поэтому практически не удивилась его звонку по поводу трудоустройства. Хотя нет, удивилась, но не столько звонку, сколько ответу на главный, по ее мнению, вопрос: «Что я буду должна?» «Ниче», – как-то неформально, по-студенчески буркнул декан и проложил бывшей студентке дорогу в городскую прокуратуру, где Анна, впрочем, не задержалась и плавно переместилась тогда в экспертно-аналитический отдел областной Администрации, впоследствии названный Информационным департаментом при губернаторе Алынской области. Тоже, кстати, не без содействия Рыкалина.

До Ани потом неоднократно доносились леденящие душу истории о том, как знаменитый декан юрфака, злоупотребляя служебным положением, «выпускал в свет» то одну факультетскую красавицу, то другую. И Гольцова им верила, потому что сама могла пройти через нечто подобное. Но смущало другое: отсутствие жалоб со стороны пострадавших. Тогда Аня пересмотрела свое отношение к Рыкалину, определившему ее карьеру, и наконец-то задала ему, уже изрядно постаревшему, мучивший ее вопрос: «А почему?» «Правда, не понимаешь, Анна Викторовна?» – недобро улыбнулся ей Вячеслав Александрович, а потом, хлопнув себя по груди, в сердцах выпалил: «Вот здесь ты у меня… Сколько лет!»

«Сколько?» – мысленно попробовала определить Гольцова, но в волнении никак не могла посчитать и, сидя на совещании у губернатора, считала в столбик, отнимая из 2010 1994. «Шестнадцать!» – ахнула про себя Анна и уставилась в окно: шестнадцать лет Рыкалин присутствовал в ее жизни, так и не став ни другом, ни любовником.

«А ведь мог», – подумала Аня и прислушалась к дыханию мужа: оно было спокойным и ровным. «Лежит и даже не догадывается», – она вдруг разозлилась на Гольцова и тепло подумала о Вячеславе Александровиче, ушедшем из жизни три года тому назад. «Больше ко мне так не относился никто», – с сожалением призналась себе Анна и попыталась представить перед собой Рыкалина, но вместо декана юрфака перед глазами вставал травматолог Веретенников, третий по счету поклонник, который до сих пор напоминал о себе идиотскими эсэмэс: «Вы замечательная», «Видел вас из окна машины: прекрасно выглядите», «Приходила на прием женщина с ребенком. Почувствовал запах ваших духов. Вы сексуальная».

Довольно часто не хватало терпения дочитать эсэмэс до конца: невероятно раздражала дурацкая манера Веретенникова не ставить знаков препинания. И Аня безжалостно нажимала на значок «удалить», даже не утруждая себя ответом.

Но так было не всегда. Было время, когда Анна не могла обходиться без этого человека, потому что от него, так она думала, зависело здоровье маленького Игоря.

Андрей Николаевич Веретенников, по всей вероятности, был прекрасным травматологом. А может, и не прекрасным. И уж точно не единственным. Но напуганная Аня считала по-другому и звонила ему всякий раз, как только с Игорем что-то случалось. Белый халат Веретенникова действовал на нее успокаивающе. Да и как могло быть по-другому?! Это же он обнаружил врачебную ошибку: неправильно наложенный гипс, смещение и предложил Гольцовым прооперировать сына, хотя в его обязанности это не входило, просто попросил коллега: «Проконтролируй, все равно твое дежурство». Вот он и проконтролировал, и сказал родителям Игоря правду, и блестяще провел операцию, и стал доверенным лицом. И все это в обмен на конфликт с недоумевающими коллегами, ибо нарушил врачебную солидарность, вынес сор из избы.

Помнится, Аня тогда «подняла на уши» всю Администрацию, включая самого губернатора, не поленившегося приехать в детскую многопрофильную больницу, чтобы на месте разобраться и восстановить порядок. Последствия визита главы Администрации Алынской области – отдельная двухкомнатная палата, ежедневные визиты начмеда, главврача и заведующего травматологическим отделением, свободные, не зависящие от расписания часов приема посещения друзей и родственников – значительно облегчили пребывание матери и сына в больнице, но осложнили и без того непростые отношения Веретенникова с коллегами.

Впрочем, это не помешало Андрею Николаевичу влюбиться в Анну Викторовну и признаться ей в этом. Случись это при других обстоятельствах, и Аня точно бы уж разглядела, насколько несимпатичен травматолог Веретенников: хамоват, надменен, многословен. Но белый халат сделал свое волшебное дело, и растворившаяся в благодарности мамаша простила травматологу даже цветастый полиэтиленовый пакет, в котором тот приносил на дежурство банки с едой.

Тревогу тогда забил измученный материнскими истериками Игорь, всерьез задумавшийся о том, почему дядя доктор приходит к маме ночью, чтобы поговорить о его здоровье. «И часто, сынок, дядя доктор это делает?» – мрачно поинтересовался Гольцов, заподозривший неладное. «Всегда», – преувеличил Игорь, и Анатолий, ни слова не говоря, отправился на пост изучать график дежурств врачей травматологического отделения детской многопрофильной больницы города Алынска.

Сама Анна ничего предосудительного в целомудренных беседах с врачом, спасшим руку их сына, не видела и потому искренне оскорбилась, когда муж недвусмысленно высказал свое неудовольствие. «Гольцов! – возмутилась она. – Ты дурак?! Ты о чем вообще думаешь?!»

А мысли Толика, между прочим, неслись в нужном направлении, и Аня стала это понимать довольно скоро, потому что Андрей Николаевич, обзаведясь номером ее телефона, все чаще и чаще присылал ей эсэмэс с предложениями о встрече. Они даже сходили в кафе, где довольно-таки мило провели время за приятной беседой о причинах и последствиях супружеского адюльтера, а потом дело застопорилось, потому что озверевший от Аниной медлительности Веретенников направил ей текст, в котором с хирургической точностью описал все ощущения, отмеченные им в своем теле, когда он представлял… И дальше шло, что именно представлял, как и каким способом.

У Гольцовой тогда пропал дар речи, и она в течение всего рабочего дня периодически перечитывала откровенный текст и даже чувствовала определенное возбуждение. Но с ответом Анна не торопилась и на прямые предложения не отвечала до тех пор, пока Веретенников не подъехал к воротам областной Администрации и не позвонил, чтобы она спустилась со своего третьего этажа.

Ровно пять минут Аня думала, что скажет Андрею Николаевичу. Еще пять решала: ходить или не ходить.

В результате пошла, села в машину, открыла рот, чтобы расставить все точки над i, и обнаружила, что у Веретенникова расстегнуты брюки и спущены плавки. Он перехватил ее взгляд и, властно взяв за руку, объявил: «Больше не могу. Хоть так, – Андрей Николаевич потянул ее на себя: – Давай…»

«Мы на «ты»?» – Анна сама не понимала, откуда берутся силы к сопротивлению. «Теперь – да», – Веретенников закрыл глаза, будучи уверенным в том, что сейчас Аня сделает все так, как он хочет. «Что-то не припомню», – ответила она и вырвала свою руку.

Больше они не виделись, хотя эсэмэс продолжали приходить с завидной регулярностью по несколько раз в год: на Анин день рождения, на Новый год, Рождество, 8 Марта, Пасху и День Победы. И в пяти случаях из шести Гольцова писала в ответ одно и то же слово – «Взаимно». Порой Андрей Николаевич выбивался из графика, отправляя на два-три сообщения больше, но Анна легко расставалась с не прочитанными до конца эсэмэс, нажимая на заветную клавишу, уничтожавшую все то, что Гольцовой казалось лишним.

«Одна, но пламенная страсть», – подшучивал над женой Толик, давно поменявший ревность на снисходительность к женскому тщеславию. «Я свою жену понимаю, – делился Гольцов с Николаем Николаевичем, мужем Жанны. – Какой женщине не хочется, чтобы ей оказывали знаки внимания? Мелочь, а приятно», – вспоминал он об эсэмэсках Веретенникова и чувствовал себя невероятно благородным, и то потому, что не был знаком с истинным положением вещей.

Больше вспоминать было не о ком. «Я не воспользовалась ни одной возможностью из числа тех, что мне предоставила судьба», – сделала вывод Анна и повернулась к Гольцову. Анатолий даже сквозь сон почувствовал, как супруга прильнула к нему, и тут же отозвался, ощупывая ее колени. Аня знала, что за этим последует, и сердито шикнула: «Спи давай. Завтра рано вставать». «Утром?» – пробормотал Толик, зная, что особенно в эти часы жена вспыхивает, как спичка, от любого прикосновения. «Утром-утром», – пообещала ему Аня и сознательно развернулась к мужу спиной, чтобы скорее заснуть.

* * *

Утро ворвалось в дом телефонным звонком. «Что-то случилось!» – вскочила с кровати Аня и, обернувшись простынею, понеслась в коридор, чуть не сбив Игоря с ног.

– Алло! – прокричала Анна в трубку, но вместо ответа услышала короткие гудки.

– Кто? – зевнув, поинтересовался Игорь и почесал подбородок, пытаясь на ощупь определить величину щетины: он отращивал бороду.

– Откуда я знаю? – вспылила мать и хлопнула трубку на рычаг. – Вы с отцом так до сих пор и не установили определитель номера.

– Мы установили, – напомнил ей сын, – но кое-кто до сих пор не оплатил эту услугу.

– Скажи об этом своему отцу, – буркнула Аня и, чмокнув сына в лоб, проворчала: – Доброе утро.

– Очень доброе, – саркастически ответил ей Игорь и поспешил в ванную комнату.

– Я первая, – оттолкнула сына Анна и постаралась его опередить.

– Не спорьте, – подал голос Гольцов, имевший право первого визита в «комнату со всеми удобствами».

– Куплю себе биотуалет, – проворчал Игорь, но право отца оспаривать не стал и, подпрыгнув, повис на турнике, помня о рекомендациях испарившейся Леночки, призывавшей его к здоровому образу жизни.

– Помогает? – поинтересовалась Анна, со стороны напоминавшая греческое изваяние женщины в хитоне.

– Попробуй, – предложил ей сын и подвинулся, освобождая место на турнике.

– Как ты себе это представляешь? – поинтересовалась Аня, придерживающая одной рукой свое импровизированное одеяние.

– Слушай, мам, – Игорь спрыгнул вниз. – Я, конечно, не знаю, но что это за привычка у вас, у женщин, спать без всего? Объясни мне, зачем вы тогда все эту розово-голубую фигню покупаете, чтобы потом ею не пользоваться?

Вопрос застал Аню врасплох, и, чтобы не выдать собственной растерянности, она автоматически выпалила:

– А сам ты что по этому поводу думаешь?

– Мам, я тебя умоляю. Неужели ты до сих пор не поняла, что, как только ты задаешь мне вопрос: «А сам ты что думаешь по этому поводу?», я сразу догадываюсь, что тебе нечего мне сказать?

– Ну почему же нечего, – приняла вызов Анна. – Очень даже есть что. Во-первых, не мог бы ты уточнить, какое количество женщин продемонстрировали тебе «розово-голубую фигню», чтобы я могла доверять твоим данным. Во-вторых, позволь тебе задать вопрос: почему в присутствии женщины, то есть меня, ты ходишь в трусах, да еще с изображением совокупляющихся кроликов? И в-третьих, с каких пор, Игоречек, ты стал так неадекватно реагировать на обнаженные женские руки и плечи, причем материнские? Или я уже выгляжу так, что мой собственный сын испытывает чувство неловкости?

– Один – ноль в твою пользу, – сдался Игорь и спрыгнул с турника, чтобы сменить отца в заветной комнате, но Аня ловко проскользнула мимо сына и, ласково шлепнув того по плечу, объявила, что сейчас ее очередь.

– Даже не обсуждается, – поддержал жену Анатолий, явивший миру чисто выбритое лицо и хорошее настроение: – Доброе утро, Анюта.

– Угу, – Аня увернулась от поцелуя и мгновенно скрылась за дверью в ванную комнату.

– По-моему, это геноцид, – пожаловался отцу Игорь и тут же нарвался на замечание:

– А ты что в трусах при матери ходишь?

– А ты? – не остался в долгу ущемленный в правах молодой человек.

– Мне можно, – заявил Гольцов. – Я ей муж.

– А я сын. Можно сказать, единственный среди вас кровный родственник. Поэтому имею право, ибо плоть от плоти, и в этом нет ничего постыдного.

– Посмотри на себя, плоть от плоти, – подмигнул отец сыну и показал глазами на увеличившееся в размерах причинное место. – Утро, юноша!

– Блин, пап, – охнул Игорь и метнулся в комнату, откуда появился в шортах и в майке.

– Ну, обнаженный торс не может выступать компрометирующим фактором, – одобрил сына Гольцов и, насвистывая, удалился готовить завтрак, который сам, между прочим, и съедал, потому что Аня с утра обходилась чашкой кофе, а сын по примеру Леночки игнорировал нездоровую пищу в виде яичницы, сосисок и бутербродов с колбасой.

– Зачем ты так много готовишь, Толя? – миролюбиво поинтересовалась у мужа Анна, смакуя свой кофе со сливками и параллельно наводя «парад на фасад». – Уже пятое яйцо бухаешь на сковородку. Ты же столько не съешь!

– Ты съешь, – ответил ей Анатолий, предусмотрительно убавляя огонь под готовившейся яичницей.

– Я?! – Аня чуть не выронила из рук кисточку от туши.

– Иногда, Анюта, нужно отходить от заведенных правил и совершать неожиданные поступки. Пора отказываться от чрезмерной традиционности, – провозгласил Гольцов и, уставившись на жену, подчеркнул: – И не только, кстати, в еде.

– Да неужели?! – ехидно воскликнула Анна. – И это говорит мне человек, который каждое утро готовит завтрак на троих, но ест его сам?

– Да, дорогая, – принял вызов Анатолий. – Это говорит тебе человек, который к своим сорока пяти годам неожиданно понял, что традиция – это тормоз в развитии человечества. И я решил меняться!

– Поэтому ты и приготовил завтрак в своем духе, – подколола мужа Аня. – На себя, на меня и на того – она показала глазами на дверь в ванную, – парня.

Анатолий не успел ответить жене – зазвонил телефон. Трубку взял вылетевший на звонок из ванны Игорь, и по тому, как менялась интонация, с которой он говорил, стало ясно – звонили не ему.

– По-видимому, Жанна, – предположила Аня и вопрошающе посмотрела на входившего в кухню сына.

– Теть Жанна, – не дожидаясь ответа, уныло сообщил Игорь, и Гольцовы переглянулись – очевидно, их сын ждал звонка от другого абонента.

– Чего хотела? – поинтересовалась Анна.

– Да я так и не понял, – пожал плечами младший Гольцов и полез в шкаф за мюсли: – Сначала чего-то говорила про доброе утро, потом спрашивала, где вы, потом сказала, что не может говорить, типа у нее звонит сотовый, а потом предложила пива попить в Дмитровке.

– Пива попить? – не поверила своим ушам Аня.

– Да, а че такого? – удивился материнской реакции Игорь.

– Ну как бы ты наш сын, – начала разъяснять обескураженная Анна.

– Ну и что, что я ваш сын! Ничто человеческое мне не чуждо.

– А, по-моему, очень даже чуждо, – включился Анатолий, тоже недовольный тем, о чем поведал Игорь. Гольцову так же, как и его жене, показался странным интерес Жанны к их двадцатидвухлетнему сыну, да еще в таком контексте – «пива попить».

– Например? – Игорь зацепился за «чуждо» и потребовал объяснений.

– Тебе сказать? – Глаза Гольцова сузились, и Аня напряглась: она знала это выражение мужнего лица. Как только оно появлялось, нельзя было оставаться уверенной в благополучном разрешении конфликта. И не то чтобы Анатолий становился агрессивным и лез на рожон, провоцируя других делать то же самое. Нет! Он просто входил в образ непримиримого воина и начинал клеймить всех и вся в округе, невзирая на лица. Таких вспышек гнева Анна по понятным причинам побаивалась, поэтому делала все, чтобы погасить их на корню.

– Скажи лучше мне, – Аня попробовала перевести внимание мужа на себя.

– Тебе я тоже скажу, – стало ясно: супруга не остановить.

– А че случилось-то? – Игорь никак не мог взять в толк, откуда такая реакция на обыкновенный рассказ по поводу телефонного звонка.

– Я запрещаю тебе строить какие-либо отношения с тетей Жанной, – строго, по-учительски, проговорил Анатолий и только собрался объяснить почему, как сын, уставившись на отца такими же сузившимися глазами (гольцовский знак), ехидно поинтересовался:

– Для себя бережешь?

Гольцов осекся, беспомощно взглянул на жену, а потом побагровел и членораздельно, буквально по слогам, проговорил:

– Я сей-час… набью те-бе мор-ду.

– За что-о-о? – завопил двадцатидвухлетний недоросль и спрятался за материнскую спину: дело приобрело фарсовый характер.

– Извинись, – побледневшая Анна повернулась к сыну.

– За что? – с лица Игоря исчезло шкодливое выражение.

– За то! – зашипел на сына отец и шлепнул того свернутым вдвое полотенцем.

– Блин, мам, чего он от меня хочет? – запросил подмоги Игорь.

– Разбирайтесь сами, – отмахнулась от сына Аня и, не допив кофе, покинула кухню.

– Чего это с ней? – удивился младший Гольцов и тут же получил полотенцем по плечу. – Да что я сделал-то?!

– Объясняю, – предупредил Анатолий и, минуя историю с предложением «попить пива», воспроизвел тот фрагмент их разговора, где сын имел неосторожность задать идиотский, «просто невозможный», как определил его Гольцов, вопрос: «Для себя бережешь?»

– Бли-и-ин, вот я дурак, па, – застонал Игорь. – Ты ж понимаешь, это автоматически, нечаянно, просто вылетело, сам даже не знаю, как… – начал оправдываться он, но, как только за Аней хлопнула входная дверь, замолчал.

– Слышал? – старший Гольцов расстроился.

– Ну извини, пап, – Игорь виновато посмотрел на отца. – Правда, не специально.

– Да я-то что, – развел руками Анатолий, – мать вот твоя обиделась. Перед ней извиняйся.

Игорь насупился. И отец, и сын побаивались, когда Аня на них обижалась, потому что, в отличие от других жен и матерей, она не спешила ничего объяснять, не требовала извинений, не вела долгих разговоров по поводу того, как тяжело одной женщине с двумя невыносимыми мужиками. Она просто игнорировала своих мужчин и делала это с такой холодной вежливостью, что Игорь, в детстве ходивший за матерью по пятам, просто умолял ее: «Мам, ну хочешь, я сам в угол встану» или «Мам, вот ремень, хочешь – ударь». Но Анна аккуратно обходила заглядывавшего ей в глаза сына и спокойно отводила протянутую руку с ремнем, чтобы оставить маленького Игоря наедине с его терзаниями: «Пусть помучается», казалось, говорил весь ее вид.

«Это жестоко, Анечка», – изредка, если становилась свидетелем экзекуции, пыталась ей сделать замечание мама, но, встретившись взглядом с дочерью, тут же опускала глаза и отказывалась от первоначального замысла. Иногда Людмила Дмитриевна про себя называла дочь Железной леди, но вслух ничего подобного не произносила, зная, что сама может попасть под раздачу. Конечно, по отношению к матери ничего подобного Аня никогда бы себе не позволила, но выражение ее лица становилось в момент обиды на близких таковым, что могло показаться: вся боль мира заключена в этих страдающих глазах. Какая мать выдержит?!

Когда детство миновало, Игорь, в отличие от своего отца, научился переживать происходящее по-другому. «Началось», – объявлял он во всеуслышание и запирался у себя в комнате, чтобы не видеть скорбно-равнодушного Аниного лица. Но мужества, с каким он закрывал за собой дверь, отделявшую его от обиженной матери, хватало ненадолго, и вскоре он выходил из своего убежища, чертыхаясь про себя, шел к родительской спальне, если чувствовал, что Анна там, и скребся в дверь со словами: «Мамуль, ну хватит. Правда. Виноват. Каюсь». Бо́льшая половина этих слов была подслушана им у Анатолия, но Игорю казалось, что так и надо: вроде они с отцом приносят свои извинения вместе.

Со временем, когда в жизни Игоря появились первые серьезные, как их называла Людмила Дмитриевна, отношения с женщинами, ему все больше и больше стало казаться, что мать несколько подзадержалась в детско-подростковой поре его воспитания. И тогда он осмелился на серьезный разговор с ней, о чем впоследствии сильно пожалел, потому что убедился: «подзадержались» не только родители, но и он сам. Во всяком случае, собственная реакция на укоризненно вопрошающие глаза матери его в этом убедила. Тем не менее самое главное он все-таки произнес: «Когда ты так на меня смотришь, не говоря ни слова, я чувствую себя последним мерзавцем. А ведь я не сделал ничего такого, чтобы испытывать подобные чувства». «Зато я никогда не повысила на тебя голос, и не подняла руки, и не унизила тебя описанием твоих промахов. Я всегда давала тебе время на то, чтобы ты сам осознал собственные ошибки», – возразила ему тогда Анна и получила в ответ фразу, которую переваривала несколько дней: «Лучше бы ты на меня орала. Или даже отлупила. Это было бы понятно. А ты, всегда щедрая на разговоры по душам, протестовавшая против любых запретных тем, вдруг замолкала, а я вместо того, чтобы сосредоточиться на своих, как ты не скажешь, промахах, приписывал себе страшные грехи, потому что не понимал, за что ты лишаешь меня своей любви». «Ты никогда не говорил мне об этом», – смутилась Аня и посмотрела на сына с любопытством: он снова сумел удивить ее. «Ты никогда не давала мне возможности это сделать», – ввернул Игорь и отплатил матери ее же монетой: развернулся и вышел, оставив ее один на один со своими мыслями.

Примерно в таком же положении она оказалась и сегодня, когда услышала это невыносимое «Для себя бережешь?». И хотя Аня знала, что в этой фразе нет ничего, что могло бы свидетельствовать о надвигающейся опасности, но чем дальше она уходила от дома, тем тревожнее ей становилось. Наконец Анна не выдержала и остановилась, чтобы достать из сумки сотовый телефон – сработало напоминание: «Руслан Викентьевич Бравин. Поздравить. 55 лет».

«Точно», – встрепенулась Анна и тут же перезвонила своему секретарю, чтобы та заказала букет для юбиляра, которого она от силы пару раз видела на совещаниях у губернатора. Но это ничего не меняло, потому что в Администрации существовало железное правило чествовать именинников, введенное руководством для укрепления корпоративного духа сотрудников. Опустив телефон в сумку, Аня вспомнила, что собиралась позвонить мужу, потому что было как-то не по себе, оттого что ушла, не попрощавшись и не пожелав хорошего дня. Странно, но она почему-то чувствовала себя не столько обиженной, сколько виноватой. Возможно, потому, что полночи провела за тем, что вспоминала своих несостоявшихся любовников, отчего возникло ощущение, что если и не изменила мужу физически, то виртуально сделала это сегодняшней ночью по крайней мере дважды.

– Толя. – Гольцов схватил трубку с первым же гудком.

– Да, Анютка. Что-то забыла?

– Забыла, – капризно произнесла Аня. – Забыла поцеловать тебя перед уходом и пожелать хорошего дня.

– Целуй, – приказал открывавший машину Анатолий и замер с телефоном у уха.

– Целую. – Аня в самом деле добросовестно поцеловала трубку, откуда доносился голос мужа. – Ты уже на работе?

– Нет, – пояснил супруг. – Игоря жду, и выезжаем.

– А что так долго? – удивилась Анна, зная привычку Гольцова всегда являться вовремя: минуту в минуту.

– Да приспичило парню, – хихикнул Анатолий. – С расстройства, наверное. Ты уж на него, Анюта, не сердись. Он же дурак. Сначала ляпнет – потом думает.

– Я не сержусь, – легко согласилась с мужем Аня, и ее обида молниеносно улетучилась после слов «С расстройства, наверное».

– Садись, – прошептал подошедшему сыну Гольцов и уселся за руль. – Анют, все. Опаздываю. Созвонимся ближе к обеду.

– Пока, – попрощалась с мужем Аня, и связь прервалась.

– Мама. – Анатолий показал сыну телефон и завел машину.

– Чья? – копируя Анну, уточнил Игорь.

– Твоя, конечно, – Гольцов не почувствовал подвоха. – Анечка моя. Ты понимаешь, – он в волнении повернулся к сыну, – я живу с ней уже двадцать с лишним лет, а до сих пор… как в первый раз, блин. Волнуюсь, когда ее с работы встречаю. Ни о ком другом думать не могу. Она у меня первая и последняя. И другой не надо…

Игорь, внимательно выслушав отца, в ответ не проронил ни слова и, включив радио, откинулся на спинку кресла, чтобы потом неожиданно спросить:

– Надо полагать, до мамы у тебя было много женщин?

– Почему ты так думаешь? – не поворачивая головы в сторону сына, поинтересовался Анатолий.

– Скажу, если не обидишься, – предупредил Игорь, искоса взглянув на отца, сидевшего за рулем.

– Может, лучше не надо? – сразу же пресек энтузиазм сына Гольцов, вспомнив об утреннем инциденте.

– Не хочешь, как хочешь, – легко согласился с ним Игорь и потянулся.

– Не хочу, – подтвердил Анатолий и притормозил возле работы сына: – Вы прибыли по месту назначения. Карета подана, милости прошу.

Игорь не пошевелился.

– Слушай, Игорек, что с тобой? – Гольцов легко коснулся его плеча. – По Лене скучаешь?

– Скучаю, – тот закрыл глаза.

– Да брось ты! Ты ж мужик! Знаешь, сколько у тебя таких Ленок будет?! Сто!

– Как у тебя до мамы? – В голосе Игоря не было вызова.

– Твоя мать у меня первая, я правду сказал…

– Тогда как ты можешь мне давать советы? – взвился младший Гольцов: «Ты ж мужик! Сколько у тебя таких Ленок будет? Сто!»

– Очень просто, – Анатолий пообещал себе держать себя в руках. Да и потом, ему было искренне жаль сына, так по-детски переживавшего разрыв с Леночкой, которую лично он даже не видел. – Я знаю жизнь. И много раз видел, как это происходит у других.

– Вот именно, что у других, – в сердцах заметил Игорь.

– А неужели бы ты хотел, чтобы это происходило в моей жизни?

– А неужели ты никогда не хотел, чтобы в твоей жизни хоть что-нибудь подобное происходило?! Ты ж мужик! – Игоря понесло. – Альфа-самец! Можешь выбирать! А ты двадцать с лишним лет у маминой юбки, как привязанный. О чем же вы с мужиками в бане говорите? Или тебе и правда сказать нечего? Или ты просто умело маскируешься и изображаешь из себя примерного, верного мужа, а на самом деле и в тебе черти водятся? Водятся?!

– А ты бы хотел, чтоб водились? – нахмурился Анатолий и, положив обе руки на руль, медленно произнес: – Чтобы тебе, щенок, было известно. Я не у маминой юбки. Я у Аниной. Хочешь – у юбки, хочешь – под каблуком. Мне все равно. Лишь бы рядом. И я не альфа-самец, я нормальный здоровый мужик. Однолюб просто. И если ты думаешь, что задел меня тем, что за двадцать с лишним лет брака я ни разу не изменил твоей матери, то ты ошибаешься. Мало того, может быть, это единственное, чем я могу в этой жизни гордиться. А тебе за твое паскудство надо бы набить морду, но я обещал твоей матери, что никогда не подниму на тебя руку. Поэтому я сейчас пошлю тебя на три буквы, иначе ты просто не дойдешь до своей долбаной работы, к долбаному Пруткову и таким же, как ты, долбаным айтишникам.

– Можешь не утруждаться, – скривился Игорь и вышел из машины, хлопнув дверцей так, что у Гольцова внутри все вскипело. Но он снова сдержался и отъехал от тротуара, чуть не врезавшись в припаркованную рядом машину, а потом, незаметно для самого себя, дважды нарушил правила, сначала проехав на красный сигнал светофора, а потом – развернувшись через сплошную. И все потому, что больше всего на свете ему хотелось примчаться к жене, чтобы, взяв ее за руки, рассказать о случившемся, но из-за того, что сейчас сделать это было невозможно, желание поговорить с Аней становилось все сильнее.

«Позвоню», – подумал Толя, но, увидев, который час, остановился – у Анны было утреннее совещание. «Я тебя люблю», – отбил он эсэмэс жене, потом вдогонку послал еще одну: «Встречу после работы. Уже соскучился».

* * *

К себе в кабинет Анатолий Иванович вошел ровно в тот момент, когда из него выходила уборщица с корзиной мусора в руках:

– Опаздываете, Анатоль Иваныч, – кокетливо поприветствовала его бабища в синем халате и прижала корзину к груди.

Гольцову захотелось сказать: «Не ваше дело», но вместо этого он почтительно посторонился, будто уборщиком был он, а не эта женщина, похожая на тролля:

– И на солнце бывают пятна, Нина Васильевна.

И Нина Васильевна обрадовалась этим словам, и засуетилась, и, смущаясь, пожелала хорошего дня, и даже призналась в том, что ставит Анатоль Иваныча в пример собственному зятю.

– А вот это лишнее, – неодобрительно произнес Гольцов, чем ввел уборщицу в еще большее смущение.

– Да как же лишнее! – воспротивилась она. – У кого хочешь, спроси: самый положительный человек у нас здесь – кто? Анатоль Иваныч! И говорить нечего. И пусть знают, а то распустились. Ни стыда, ни совести. Один обман и злоупотребление, а потом люди и говорят: нет честных людей. А на самом деле есть! – подняла руку вверх Нина Васильевна. – Пусть знают и детей учат, а то будут, как мой зять, сказать ведь стыдно…

Гольцову на минуту показалось, что вот сейчас уборщица попытается рассказать ему историю своей семьи, а заодно и всех тех, кто к ней причастен. Но она завершила свое выступление словами о том, что если кому в этой жизни и повезло, то, без сомнения, жене Анатоль Иваныча, хотя и неизвестно, за какие такие заслуги, но раз так, то уж пусть так и будет, потому что на все воля божья и жаловаться грех.

– Ну, спасибо вам за добрые слова, Нина Васильевна, – промямлил Гольцов и попытался протиснуться в дверь собственного кабинета, но снова не успел: из отдела кадров привели новую сотрудницу, молодую женщину с нечистой кожей лица, напоминавшую Анатолию его одноклассниц в пубертатном состоянии.

– Здравствуйте, – сначала пискнула та, а потом, видимо от волнения, пробасила: – Я Юля Деревяшкина.

– Очень приятно, – наврал Толя и запустил новенькую в кабинет. – Присаживайтесь.

Деревяшкина метнулась к стене и уселась на стулья, которые обычно пустовали, потому что сотрудники, как правило, располагались за столом у начальника.

– Не сюда, – остановил ее Анатолий Иванович и показал нужное направление. – Рассказывайте.

– А что рассказывать? – растерялась Юля и выложила перед собой руки с облупившимся лаком на ногтях. Гольцову стало не по себе, но он постарался не показать виду и спешно отвернулся якобы для того, чтобы просмотреть записи в ежедневнике.

– Что заканчивали, какой опыт работы в налоговых органах, – подсказал Анатолий, хотя, в сущности, это его нисколько не интересовало: зачем отнимать хлеб у отдела по работе с персоналом?

– Так я ж рассказывала… – Фамилия Деревяшкина, судя по всему, была более чем говорящей.

– Мне? – удивился Анатолий Иванович и уставился на свою посетительницу.

Перегнувшись через стол, Юля, чередуя писк и бас, прошептала, сделав при этом большие глаза:

– Я от Мельниковой Жанны.

– От кого? – не сразу понял Анатолий и поднял брови.

– От Жанны Мельниковой, – по слогам проговорила новая сотрудница, и Гольцов вспомнил, что какое-то время тому назад действительно хлопотал по поводу устройства в налоговую инспекцию какой-то мельниковской родственницы.

– Точно! – Анатолий Иванович, изображая на лице радость, быстро пролистал ежедневник и в разделе «Апрель» обнаружил своей же рукой сделанную запись: «Юлия Владимировна Деревяшкина, 1985 г. р., обязательно». Рядом с «обязательно» стояло три восклицательных знака. «Черт, совсем забыл», – смутился Гольцов и доброжелательно поинтересовался: – Какие-то вопросы ко мне есть, Юлия Владимировна?

– Нет… – Деревяшкина посмотрела на начальника с обожанием и, встав со стула, томно сказала: – Правильно Жанка мне сказала: «Глаз не оторвать».

– В смысле? – глаза у Анатолия округлились.

– Вот таким я себе вас и представляла, – Деревяшкина явно перевозбудилась: – Высоким, красивым… Вот точно…

«Если Жанна притащит ее к нам в гости, – с тоской подумал Гольцов, – я ее прибью!», но вслух произнес совсем другое:

– Ну, это вы преувеличиваете, Юлия Владимировна. Но все равно – спасибо.

Последняя фраза послужила сигналом к завершению разговора, и Деревяшкина, оглядываясь и спотыкаясь, отправилась к двери. Но не успела та за ней закрыться, как в гольцовской борсетке завибрировал сотовый и раздался механический китайский призыв: «Возьми трубку. Трубку возьми. Возьми трубку. Трубку возьми». Прослушав эту китайскую какофонию трижды, Анатолий достал сотовый и тут же сбросил: вызывала Жанна. Но Мельниковой действия Гольцова были не указ, и она снова перезвонила: «Возьми трубку. Трубку возьми», – сотовый, вибрируя, «ползал» по столу до тех пор, пока до Жаниных ушей не долетела дежурная фраза: «Абонент не отвечает. Пожалуйста, позвоните позднее».

«Позднее, так позднее», – пробормотала Мельникова и отбила Анне Гольцовой эсэмэс: «Анют, скинь рабочий номер Толяна. Нужно позарез. Жду».

Аня ответила сразу же, даже не поинтересовавшись, по какому «позарез» ее муж понадобился Мельниковой. «Мерси», – быстро отстучала ей Жанна и набрала телефон секретаря Анатолия:

– Алле, девушка, – развязно-манерно застрекотала она в трубку. – Мне бы Анатолия Ивановича.

– Одну минуточку, – ответила секретарь голосом пожилой женщины. – Анатолий Иванович, вас по городскому. Соединить?

– Не надо, – Гольцов появился в секретарской клетушке. – Здесь возьму. Я слушаю, – проговорил он в трубку и чуть не заплакал: на том конце зазвучал веселый Жанкин голос.

– Толян, это Жанна. Говорить можешь?

Анатолий хотел сказать «нет», но вместо этого ответил: «Пару минут».

– Толян, – в голосе Мельниковой появилась интрига: – Мы вас с Анютой сегодня приглашаем на ужин. К нам в Дмитровку: поляна, так сказать, за мою Деревяшкину. Отзвонилась уже. Два месяца, блин, девку мутузили, проверяли.

– Жан, давай не сейчас.

– А когда? – Мельникову явно не устроило то, что Гольцов не запрыгал от радости.

– Я перезвоню тебе после совещания, – пообещал Анатолий и собрался уже завершить беседу, как Жанна нежно проворковала:

– Буду ждать, Анатолий Иванович, – и спешно бросила трубку. А через секунду Гольцов получил сигнальную эсэмэс. Заглавными буквами было написано: «БУДУ ЖДАТЬ ОЧЕНЬ».

– У вас все в порядке? – сочувственно поинтересовалась секретарша и преданно посмотрела на начальника.

– Да, Ксения Львовна, если не считать того, что сегодня утром нас с женой поднял с кровати идиотский звонок соседки, а вы ведь знаете, как они ужасны, эти неожиданные звонки, способные испортить настроение. Потом я в пух и прах разругался с собственным сыном, и теперь мне звонит один человек и приглашает в гости, не понимая, что завтра рабочий день и нужно иметь ясную голову.

– А вы, – Ксения Львовна посмотрела преданными глазами на своего начальника, – так этому человеку и скажите.

– Вы думаете, это легко?

– Думаю, нет, – поддержала начальника Ксения Львовна и предложила свои парламентерские услуги: – А хотите, я позвоню этой даме от вашего имени и скажу, что у вас непредвиденная командировка?

– Уверяю вас, – Анатолий уже опаздывал на совещание, – эта дама задаст вам такое количество вопросов, что вам будет проще сказать ей горькую правду.

– Иногда, – Ксения Львовна искренне переживала за доброго Анатолия Ивановича, – лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

– Абсолютно с вами согласен, – признал ее правоту Гольцов и спешно покинул офис.

– Господи, – прошептала себе под нос умудренная жизненным опытом Ксения Львовна Иванкина и покачала головой: – Сорок пять лет человеку, а он так и не научился говорить «нет» наглым, невоспитанным особам. И куда только его жена смотрит?!

А Аня смотрела, как обычно, в нужном направлении – в монитор. С точки зрения Анны Викторовны, монитор компьютера был таким же гениальным изобретением человечества, как и памперсы. Главное – эффект один и тот же. Писаешь – и никто не упрекает тебя в том, что ты обмочился. Потому что сухо. То же самое монитор – смотришь в экран, а все думают: человек работает. И никто, заметьте, не догадывается, что ты просто сидишь и думаешь о чем угодно, а не обязательно о том, что скажет губернатор Вергайкин перед жителями какого-нибудь района Алынской области.

Сегодня это наблюдение над достижениями человеческого гения вновь подтвердило свою актуальность: Аня смотрела в монитор, но вместо проекта губернаторского доклада Законодательному собранию Алынской области видела перед собой какие-то блуждающие по экрану звездочки, точки, мерцающие знаки.

«Вероятно, я переутомилась», – сделала вывод Анна и потерла глаза, забыв о том, что они накрашены.

– Анна Викторовна, – в дверях показалась голова ее секретарши Вики, настолько молодой и настолько красивой, что Аня всерьез подумывала познакомить с ней своего сына. – Букет для Бравина доставили. Сами отнесете или мне сбегать?

– Сама, – подтвердила свою готовность Гольцова и посмотрела на Вику.

– Ой, – хихикнула та, – что это с вами, Анна Викторовна?

– А что со мной? – Аня не сразу поняла смысл вопроса, и перед девушкой встала необходимость объявить начальнице о существенно подпорченном макияже.

– У вас тушь размазалась, – выпалила Вика и тут же скрылась за дверью.

«У меня не только тушь размазалась, – проворчала себе под нос Анна, вынув из ящика стола инкрустированное перламутром зеркало. – У меня как-то жизнь размазалась. Причем непонятно, в какую сторону: то ли в белую, то ли в черную, – рассуждала она вслух и критично рассматривала себя в зеркальце. – Вон, пигментация по лицу. Здрасте – пожалуйста, – расстроилась Аня, обнаружив у правого виска несколько коричневых пятнышек. – Вот вам и критское послевкусие. Правильно Толик говорил: «Зачем тебе это море? Жила бы у Мельниковых в Дмитровке, ходила бы на залив, гуляла бы по лесу. Нет, тебе надо на острова…» А я, – Анна представила себе мужа, – хочу на острова! Хочу на море. И так, чтоб не было ни одной знакомой рожи. И твоей, – она набралась мужества и наконец-то выдавила из себя, – в том числе. Прости меня, Толик…»

От этого мысленного разговора с супругом градус Аниного настроения стал заметно выше, она поправила макияж, переодела туфли и выбралась из-за стола, прихватив с собой приветственный адрес, составленный по случаю юбилея Бравина Руслана Викентьевича, заместителя губернатора Алынской области по общественной безопасности.

– Вика, – Аня вышла в приемную, – пройдитесь, пожалуйста, по нашим: пусть адрес подпишут, а я схожу поздравлю.

– Сейчас, Анна Викторовна. – Девушка легко вспорхнула со своего места и выскользнула из комнаты.

«Умничка моя», – ласково подумала о ней Аня и зачем-то уселась на секретарское место.

На столе у Вики был абсолютный порядок: карандаши остро заточены, все одинаковой длины, ручки – в специальной подставке, блокнот для распоряжений начальницы – в кожаной папке с золотым тиснением – «Алынской области 65 лет». То, что за этим столом работала девушка, можно было определить только по засунутым под стекло валентинкам, и то наверняка забыла убрать.

Анна любовно погладила чистое стекло – ни пылинки – и нечаянно коснулась подмигивающей красным огоньком компьютерной мышки: на мониторе появился фрагмент незавершенного письма. Гольцова никогда не стремилась знать больше, чем этого требовала ее должность, но в данном случае как будто черт ее дернул. Аня скользнула взглядом по письму и профессионально выбрала несколько строк, показавшихся ей интересными. Прочитав их, она даже не сразу поняла, что те посвящены ее собственной персоне, коротко именуемой в тексте «АВ».

Не поверив своим глазам, Анна нарушила табу и внимательно прочитала письмо, адресованное некой Кукусе, целиком. «Вообще, мне АВ нравится, – писала Вика, – тетка она классная, но к себе не приближает, держит на расстоянии. Ее у нас боятся. И правильно. Говорят, у нее очень серьезные покровители. Даже не буду говорить кто. Но не один и не только в Администрации. Об этом знают все, кроме мужа…» Дальше шли знаменитые «скобочки», призванные передать интонацию и настроение адресанта. «Кстати, – продолжала глупая Вика, – у АВ очень красивый муж. Девчонки рассказывали, что он ее на руках носит и не знает, чем его жена занимается. Но мне, – секретарь великодушно прощала свою начальницу, – все равно. Я мужиков, между прочим, понимаю. Я бы тоже мимо такой женщины не прошла. Потом как-нибудь пришлю тебе ее фотографию, убедишься сама», – обещала Кукусе Вика, и дальше письмо обрывалось.

«Вот те раз, – ахнула Анна Викторовна. – А девочка-то моя все больше по «новостям» (так Анна называла непроверенную информацию) специалист». Неожиданно Анне стало грустно. И не то чтобы она разочаровалась в своей молоденькой секретарше! Все понятно: глупая, жизни не знает, но Гольцова почувствовала такое острое желание вмешаться в процесс личной переписки, что не удержалась и дописала от себя: «На самом деле, дорогая Кукуся, все то, что написала вам Вика, – это бессовестное вранье. С уважением, АВ».

«Пусть читают!» – улыбнулась собственной дерзости Аня и поднялась с секретарского кресла. Позволив этот хулиганский выпад, Анна повеселела и вернулась к себе в кабинет, где вновь превратилась в строгую бизнес-леди, внешний вид которой вполне соответствовал глянцевым картинкам из журнала «Деловое обозрение». Но при этом, правда, в нем присутствовало определенное несоответствие заданному контексту. Выражение Аниного лица существенно отличалось от выражения лиц деловых женщин: оно было слишком живым, отсутствовала типичная демонстрация собственной значимости. Вместо нее были явлены чувства внутреннего достоинства и искреннего интереса к тому, что происходит вокруг. Анна Викторовна Гольцова до сих пор удивлялась многообразию мира и интуитивно избегала «мест общего пользования» – косметических салонов, фитнес-залов и бутиков в торговых центрах, которые было принято посещать, потому что так делало большинство женщин, работавших в Администрации. Надо ли говорить о том, что и костюмы, и прически, и типы фигур, которые можно было обнаружить в приемной губернатора или на общих совещаниях, были похожи друг на друга, поскольку «формировались» они в одних и тех же «присутственных» местах. И очень малое количество сотрудниц могло как-то противостоять этой доминантной тенденции, этому «административному» тренду, придававшему всем, без исключения, лицам общее выражение, называемое «типичная представительница какой-нибудь Администрации».

Яркие косынки, авторские украшения, натуральный цвет волос, мешковатые сумки, платья в пол, узкие брюки семь восьмых, цветы в петлицах не превращали образ Анны Викторовны Гольцовой в образ директора художественной галереи, но делали его не типично для Администрации акцентированным. Хотя, безусловно, в ее гардеробе были и такие наряды, которые Аня иронично называла униформой, правда, несколько подкорректированной с учетом эстетических потребностей хозяйки.

Сегодня Анна была в чем-то подобном, если не считать увесистого колье, больше напоминавшего конскую сбрую, инкрустированную камнями, нежели женское украшение.

– Адрес готов, – доложила Вика, не пересекая порога кабинета начальницы.

– Спасибо, – поблагодарила ее Аня и вышла в приемную, чтобы взять цветы, предназначенные для Бравина.

Вытащив букет из стоявшей на подоконнике вазы, она минуту понаблюдала за тем, что творилось за окном приемной, выходившим на центральную площадь города:

– Жарко?

– Ужас, Анна Викторовна. – Вика встала рядом и тоже стала наблюдать, как на одной половине площади катаются на роликах и велосипедах, а на другой – монтируют огромную эстраду к предстоящему Дню города.

– А раньше, – поделилась с секретаршей Аня, – на этой площади запрещали кататься. А это было единственное место с хорошим асфальтовым покрытием. И вот когда появились первые скейты, мы бегали сюда, чтобы посмотреть на счастливых обладателей этих волшебных досок. И стоило им проехаться возле памятника Ленину, из Администрации, а тогда – из обкома, выбегали милиционеры и гнали их взашей. В школу могли позвонить, в институт, из комсомола исключить. А сейчас… катаются, песни поют, массовые гуляния устраивают…

– И что, это плохо? – Вике показалось, что в голосе начальницы зазвучали ностальгические ноты.

– Нет, конечно, – вздохнула Анна и потрясла букетом, чтобы стекла вода. – Это хорошо. Пусть катаются и поют, тогда меньше времени будет оставаться на всякие глупости.

– Сотовый не забудьте, – напомнила начальнице Вика.

– Зачем он мне? За полчаса ничего не случится, – отмахнулась Анна и ошиблась, потому что за те тридцать минут, что она отсутствовала на своем рабочем месте, случилось нечто, впоследствии перевернувшее с ног на голову все, что раньше составляло устойчивый мир семейного благополучия семьи Гольцовых. Но ни Анатолий Иванович, так и не перезвонивший назойливой Жанне, ни Анна Викторовна, принявшая приглашение принять участие в банкете по поводу празднования пятидесятипятилетия Бравина Руслана Викентьевича, не могли об этом знать. Иначе бы они просто не произвели вышеуказанные действия и прожили этот день, минуя искушения и соблазны.

Первой поддалась им Аня, обменяв букет юбиляру на конверт, внутри которого таинственно мерцало приглашение, сделанное на плотной темно-синей перламутровой бумаге с серебряным тиснением.

– На два лица, Анна Викторовна: жду вас в любом составе, с супругом или без, как сочтете нужным.

Поначалу Анна хотела вежливо отказаться от очередного ненужного банкета, но потом вспомнила строки из злополучного письма своей секретарши и почувствовала не характерный для себя азарт. «Вот заодно и проверим, где они мои серьезные покровители, о которых не подозревает красавец-муж», – подбодрила себя Аня и дала согласие, получив которое Бравин, полковник в отставке, бывший глава МЧС Алынской области, неожиданно смутился и покраснел: «Очень тронут, Анна Викторовна, что не отказались. А то, знаете, я здесь у вас человек новый, пока не приспособился. В моем ведомстве все проще…» – «Я не знаю, как в «вашем ведомстве», Руслан Викентьевич, но сразу скажу, что тоже изменила своим правилам. Обычно на мероприятия такого типа я не хожу. Да меня и не приглашают особенно».

«Как же!» – не поверил ей тогда Бравин и поймал себя на мысли о том, что практически уже жалеет, что пригласил эту женщину, директора Информационного департамента, по слухам – любовницу губернатора или еще кого-то, потому что не знает, как себя с ней вести, о чем говорить. Он всегда ненавидел все эти официальные мероприятия, торжественные собрания, банкеты «для своих». Может быть, поэтому и не особо обрадовался предложению Вергайкина стать его заместителем по безопасности. Считал это очередной случайностью, как и свое попадание в структуру МЧС много лет назад.

…Тогда, в девяностые годы, он собрался увольняться из армии, но воспротивилась жена, генеральская дочка. Катя не только потребовала пересмотреть решение, но даже позвонила отцу в Москву и попросила повлиять на Русика. И тесть, теперь уже покойный, вмешался, и «повлиял», и глубокомысленно произнес что-то про честь мундира, и поспособствовал переводу из Мурманска в Алынск, где Бравины осели и прижились. А ведь все могло бы сложиться по-другому, не упирайся он тогда. Жил бы сейчас в Москве, в знаменитых красных домах на Строителей, в генеральской квартире тестя, теперь оккупированной молодой генеральшей, с удовольствием проводившей престарелого супруга в последний путь. И вот уже лет пять, как умерла Катя, а жизнь все продолжается и балует должностями, но он так и не научился ими пользоваться, хотя мог бы. «Зачем?» – протестовал обычно Руслан Викентьевич, когда Машуля, жена его единственного сына Лени, бронетранспортером «наезжала» на него и давила, давила, уговаривая быть хитрее, смелее и думать о будущем. Вот и на банкете она настояла, пустив в ход весь арсенал средств, начиная от уговоров и заканчивая шантажом: «Неужели, Руслан Викентьевич, вы не понимаете?»

«Не понимаю», – признавался Бравин и с мольбой смотрел на сына, но тот, похоже, разделял позицию жены по поводу того, что нужно пользоваться тем, что предлагает жизнь. В сознании Лени, возможно, Машиными усилиями, сформировалось твердое убеждение в том, что родительское процветание – это залог успеха и благополучия его собственной семьи. Поэтому – надо двигаться, строить, добывать, знакомиться, чтобы становилось все лучше и лучше.

«Оформленная инфраструктура, Руслан Викентьевич, – это то, что позволяет оставаться на плаву даже тогда, когда ты больше не зам губернатора, а пенсионер. Вы что, хотите ужасной старости?» – пугала тестя невестка и прижимала к груди вазу с шоколадными конфетами, которые она поедала с удивительной жадностью, словно боясь, что отнимут. «Ну кто же ее хочет, Машуля?» – для вида сопротивлялся Бравин, подозревавший, что умрет на работе. «Тогда слушайте меня, Руслан Викентьевич! Я в этом разбираюсь, поверьте».

И Руслан Викентьевич поверил, как только увидел Машину маму. Эта мама вполне могла бы гордиться своей дочерью, легко усвоившей главное правило – «правило звонка влиятельному лицу». В погоне за такими «влиятельными лицами» Ленина теща незаметно для себя потеряла супруга (сбежал на двадцать шестом году совместной жизни), но зато благодаря дочери обрела внеочередную «влиятельную персону» – вдовца Бравина, завидного жениха, по поводу которого «стоило подумать» всерьез.

Первоначально Машуля пыталась помочь маме облегчить процесс «обдумывания» и даже намекала тестю на то, что вокруг него есть весьма и весьма замечательные особы. Вот, например, мама. Но скоро зареклась это делать, поскольку не выдержал не только Бравин-старший, но и младший, первоначально недолюбливавший тещу за ее мещанский колорит. Однако Машенька заставила Леню пересмотреть жизненную позицию и назначила себя главной в семье Бравиных, потому что только ей присущ «нормальный, рациональный» подход к жизни, а значит, «смиритесь и делайте то, что я скажу».

«Хорошо!» – согласился Руслан Викентьевич и позволил Машуле взять на себя организацию банкета при условии, что тот будет проходить в сугубо официальной обстановке и без участия родственников.

– Как хотите, – поджала тогда губы Маша, но протестовать не осмелилась, так как в душе побаивалась свекра и его гнева, о котором в городе охотно говорили, возлагая на Руслана Викентьевича огромные надежды: «Этот дело знает, он порядок наведет».

В это верил и губернатор Вергайкин, стремившийся окружать себя людьми, наделенными в первую очередь харизмой руководителя. И не важно, что она не всегда совпадала с профессиональной состоятельностью, как, например, в случае с Бравиным, бывшим ракетчиком, а потом главой МЧС Алынской области. «Ну не чиновник я», – резонно сопротивлялся Руслан Викентьевич уговорам губернатора. «Ну и что?! – Того было сложно чем-либо смутить: – Чиновниками, Руслан Викентьевич, не рождаются. Ими, дорогой мой человек, становятся».

«Привыкнете», – вслед за губернатором обнадежила Бравина невестка и окружила тестя заботой и любовью, предвосхищая значительное улучшение своего финансового и социального благополучия. И банкет по поводу юбилея в этом смысле был как нельзя кстати, даже и без ее, Машиного, присутствия. «Да и что бы она там делала? – рассудил Руслан Викентьевич, внимательно вглядываясь в лица тех, кто был в списке приглашенных. – Где Машка и где, например, Гольцова?»

А Гольцова стояла рядом и незаметно для себя улыбалась, поглаживая конверт с пригласительным. «Лысый. Похож на Пороховщикова», – когда-то она была влюблена в этого актера. Бравин смутился:

– Что-то не так, Анна Викторовна? – Он посмотрел на часы, сигнализируя таким образом, что Гольцова несколько подзадержалась у него в кабинете. – Вы как-то странно на меня смотрите.

– Простите. – Анна почувствовала себя пойманной с поличным. – Задумалась. Еще раз – поздравляю.

– До вечера. – Руслан Викентьевич изо всех сил старался показаться галантным.

Не ответив, Гольцова вышла из кабинета, в котором пробыла, как мог бы засвидетельствовать секретарь в приемной, от силы десять минут, но по ощущениям, например того же Бравина, это был целый час. «Столько времени впустую», – посетовал Руслан Викентьевич и, усевшись за стол, еще раз просмотрел список приглашенных, в котором галочками были помечены фамилии тех, кто подтвердил свою готовность присутствовать на банкете. Поставив очередную галку напротив фамилии Анны Викторовны, он посмотрел на наручные часы и замер: они остановились.

«Что за чертовщина?!» – удивился Бравин, уставившись на циферблат: с этими «Командирскими» часами он не расставался со времен службы в Мурманске, и ни разу они его не подводили, вселяя уверенность в том, что постоянство – не такая уж редкая вещь в нашем мире. И вот – пожалуйста. Ни с того ни с сего! Да еще и в день рождения. «Плохая примета», – расстроился суеверный, как и большинство людей экстремальных профессий, Руслан Викентьевич и почувствовал, как сердце забилось сильнее, чем обычно.

Пытаясь справиться с этим внутренним грохотом, Бравин встал с кресла и подошел к окну, за которым через площадь виднелся главный корпус Администрации губернатора Алынской области. У входа в него стояла, разговаривая с какой-то женщиной, вышедшая из его кабинета минут пять назад Анна Викторовна Гольцова. «Интересно, сколько ей лет?» – подумал Руслан Викентьевич и ощутил нехватку воздуха. «Лет сорок – сорок пять», – довольно точно определил он возрастной диапазон Гольцовой и снова судорожно вздохнул: стало полегче. Бравин несколько раз провел ладонью по чисто выбритому подбородку, расслабил галстук и медленно выдохнул, закрыв при этом глаза. «Возраст», – подумал он то ли про себя, то ли про нее и втянул носом воздух, чтобы потом его так же медленно выдохнуть.

Почувствовав, что сердце забилось ровнее и паузы между ударами стали длиннее, Руслан Викентьевич открыл глаза и посмотрел на массивные двери главного корпуса: возле них маячила фигура охранника. И в этот момент Бравин поймал себя на мысли о том, что что-то изменилось, пока не ясно, что именно, но чего-то не хватает. Через секунду ему стало ясно: не хватает Гольцовой.

Вернувшись к себе, Аня застала Вику в слезах и сделала вид, что удивлена:

– У вас что-то случилось? – доброжелательно поинтересовалась она, прекрасно понимая, по какому поводу убивается ее секретарь.

– Анна Викторовна, – всхлипнула Вика, – я все знаю. Простите меня, пожалуйста, я, правда, не хотела ничего плохого.

– Виктория Александровна, – Гольцова пристально посмотрела на девушку, честно отметив для себя, что та даже с опухшим от слез лицом была прекрасна, – есть такая пословица: «Благими намерениями дорога в ад вымощена».

– Я знаю, – скривилась Вика, пытаясь сдержать очередной виток подступивших к горлу рыданий. – Вы меня уволите?

– За что? За распространение непроверенной информации?

– Простите меня, пожалуйста, – девушка вскочила со своего кресла и, не справившись с эмоциями, ткнулась начальнице в плечо.

– Дурочка, – с несвойственной ей нежностью вдруг произнесла Анна, которой уже порядком наскучила роль вершительницы правосудия. Она обняла Вику и погладила по вздрагивающей спине. «Какая узенькая!» – У Ани перехватило горло, и она почувствовала, что вот еще немного – и расплачется за компанию с собственной секретаршей: – Ну ладно, ладно. Хватит. Успокаивайтесь. Хватит.

Интонация, с которой говорила Анна, возымела обратный эффект, и Вика завыла еще громче. Так громко, что Гольцова поволокла ее к дверям своего кабинета, чтобы в общий коридор не проникло ни одного компрометирующего ее департамент звука.

День показался окончательно испорченным: дурное утро, чужие секреты, глупое решение пойти на банкет к Бравину, воющая секретарша, разрывающийся в приемной телефон.

– С меня хватит! – возмутилась Аня и усадила Вику на стул. – Вот вода. – Она подвинула девушке графин. – Вот стакан. Наливайте. Пейте. Приводите себя в порядок и приступайте к работе. Ваши извинения я приняла, и на этом закончим.

– Закончим, – согласилась девушка, с новой силой расцветшая после рыданий, и отрапортовала: – Вам звонили. 10.45, 11.00 и 11.10 – звонил Анатолий Иванович. Просил передать, что будет ждать вашего звонка. 11.05 – звонил ваш сын. 11.07 – некая Жанна Петровна Мельникова.

– А губернатор?

– Нет, – доложила Вика. – Приходил Сальманский. Жаловался…

– По поводу?

– По поводу того, что если губернатор будет переиначивать то, что он пишет, то тогда он уволится, потому что ему надоело слушать претензии в свой адрес. А на самом деле – он пишет все правильно, просто он (Вика подобострастно подняла очи к потолку) не читает речь перед тем, как выступить, поэтому неправильно произносит слова и проглатывает целые предложения. А претензии – к Сальманскому, и никто не поинтересуется, что там было на самом деле.

– В следующий раз, Вика, как только Сергей Дмитриевич начнет вам жаловаться, передайте ему, что я готова подписать его заявление об увольнении сразу же, как только он положит его мне на стол.

– Не увольняйте его, Анна Викторовна, – вступилась за Сальманского девушка. – Он такой веселый: все время шутит…

«Ручки целует, глазки закатывает», – мысленно договорила Аня, представив перед собой своего сотрудника.

– Куда он пойдет?

– Откуда пришел, – оборвала разговор Анна и села за стол. – Еще что-нибудь?

– Нет, – стушевалась Вика и выскользнула из кабинета.

Аня набрала рабочий номер мужа. Трубку взяла обходительная Ксения Львовна и подробно рассказала о дальнейших передвижениях начальника.

– То есть он уже в инспекции не появится? – уточнила Анна и поискала взглядом сотовый.

– У себя – нет, он сегодня по филиалам, – подтвердила Ксения Львовна и порекомендовала: – Звоните ему на мобильный.

– Спасибо, – поблагодарила ее Аня и услышала звук своего телефона, доносившийся из-за закрытых дверей. Через секунду рядом стояла Вика и держала в руках аппарат, на экране которого мигала надпись: «Толя Супруг». – Алло, – ответила Анна и тут же отстранила трубку от уха.

– Сколько можно! – возмутился Гольцов. – Сотовый ты не берешь, на рабочем месте тебя нет.

– Тебя тоже.

– Я на выезде, – сообщил жене Анатолий и, поглядывая на сидящего впереди водителя, прикрыл рот рукой, наивно полагая, что так тому будет удобнее вести машину – меньше отвлекающих факторов.

– А я ходила поздравлять Бравина, – спокойно объяснила свое отсутствие Анна.

– Этого вашего нового зама по безопасности?

– И вашего тоже, – своими короткими репликами Аня возвращала супруга в сознание. – А что случилось?

– Сегодня у меня была родственница твоей подруги, – начал Толя.

– И что?

– Дай договорить! – взвился Гольцов и, с усилием сдерживаясь, продолжил: – В общем, звонила Жанна, они сегодня приглашают нас на ужин в Дмитровку. Я ехать не хочу. Давай договоримся, как будем отбиваться, потому что она обрывает мне трубки целый день, а я все никак не могу определиться.

– Скажи ей, что мы приглашены на банкет.

– К кому?

– К Бравину.

– Тогда я так и говорю. Потому что о том, что завтра рабочий день и надо быть с утра в форме, твоя подруга слышать не хочет. У нее же один ответ на все: «Не бери в голову…»

– Ты хочешь продолжить? – напряглась Гольцова и с неприязнью подумала о Жанне: «Надо же! И этого заразила!»

– Анют… – Голос мужа изменился. – Может, вечером вдвоем куда-нибудь сходим? Сто лет уже не ходили никуда.

– Я не могу, Толь, у меня ж банкет.

– Какой банкет?! – изумился Гольцов, разумеется, считавший историю с приглашением к Бравину чистым вымыслом супруги. Да и потом, Анатолий по пальцам мог пересчитать случаи, когда его жена присутствовала на мероприятиях такого рода. И то, как правило, час – не больше, чтобы просто отметиться в кругу избранных.

– А разве я не сказала? – Анне на самом деле показалось, что она предупредила мужа и банкет, в сущности, – это дело решенное: пара часиков – и домой. – Кстати, Толь, приглашение на два лица. Пойдешь со мной?

– Нет. – Гольцов даже не стал раздумывать. – Ты ж сама говоришь: «Пустая трата времени». Я тебя лучше встречу. В котором часу у тебя мероприятие?

– В пригласительном написано: «В 19.00».

– Значит, в районе девяти подъеду.

– Договорились, – согласилась с мужем Аня и перевела разговор на сына: – Тебе Игорь не звонил?

– Нет. А почему ты спрашиваешь? – напрягся Анатолий, заподозривший, что жена о чем-то узнала. – Он мне обычно в течение дня, если нет повода, никогда не звонит. Это у вас с ним космическая связь, а у меня – нормальные человеческие отношения.

– При чем тут это? – не поняла иронии мужа Анна и услышала, что в их с Толей разговоре прослушиваются сигналы, свидетельствующие о звонке по параллельной линии.

– Кто-то пробивается, – опередил супругу Гольцов и на секунду «выпал» из разговора, чтобы посмотреть, кто звонит. – Это Жанна, – оповестил он супругу. – Значит, как договорились, – на банкет, к Бравину. Целую, – заторопился Анатолий и переключился на Мельникову: – Жан, прости, вот только освободился. Собирался тебе перезвонить.

– Ага, расскажи кому-нибудь другому, Толян, – не поверила ему Жанна. – Я проверила: с Анькой висите. Я ей тоже звонила – у нее было занято.

«Тоже мне, мисс Марпл», – улыбнулся про себя Гольцов и приготовился к обороне.

– Ну че? – спросила Мельникова. – Накрываю поляну?

– Нет, Жан, извини. Аня сказала, что сегодня мы приглашены на банкет к ее коллеге.

– К какому? – тут же перебила Анатолия Жанна, как будто была знакома со всеми коллегами его жены.

– К Бравину, – сообщил ей Гольцов. – Анютка сказала, что обязательно нужно быть, а я ее сопровождать должен.

– Фигня какая-то, – усомнилась в предложенной Толей версии Мельникова. – Тебя ж Анька никогда на такие мероприятия не берет.

– Почему не берет? – В голосе Гольцова послышалась обида. – Просто я отказываюсь. Мы с Анюткой как-то стараемся разделять профессиональное и личное.

– Угу, – недобро усмехнулась Жанна. – Дай догадаюсь: это тебе так наша Анютка сказала? Понятно… – Она выдержала паузу. – Короче, Толян, приедешь или нет? – Мельникова автоматически вычеркнула Аню из списка приглашенных. – Или свою звезду караулить будешь? Вдруг кто-нибудь уведет?

Слова Жанны неприятно задели Гольцова, но он не подал виду, сглотнув эту маленькую, не достойную, как он считал, мужика обиду. Привыкший хорошо относиться к людям, всегда боявшийся причинить им какие-либо неудобства, ненароком задеть, Анатолий первоначально не поддался мельниковской провокации и твердо отказался от вечернего застолья в Дмитровке.

– Ну как знаешь, – обиделась Жанна и закончила разговор.

– Жан! – прокричал в пустоту Гольцов, наивно предположивший, что просто прервалась связь, и начал набирать мельниковский номер заново. Впрочем, дозвониться не удалось: было все время занято. Тогда Анатолий вышел из машины и, не успев сделать ни шагу, вновь схватился за мобильный: «Николай Николаевич Мельников».

– Толя? – Голос Николая был, как всегда, спокоен и доброжелателен. – Извините, что отрываю от дел, но мне позвонила жена и сказала, что у вас сегодня намечено какое-то мероприятие.

– Да, Николай Николаевич. Мы с Аней приглашены на банкет к ее коллеге.

– А вам обязательно там присутствовать? – поинтересовался Мельников и, не дожидаясь ответа, предложил: – Вы могли бы побыть там какое-то время, я бы подъехал, куда скажете, забрал бы вас, а утром отвез бы в город. Не сочтите меня назойливым, но Жанна так готовилась к этому ужину. И потом, знаете ли, это вроде бы как дело чести – отблагодарить вас за содействие: устроили ее племянницу. Одним словом, Толя, я бы попросил вас изменить свое решение и все-таки приехать к нам с Аней.

– Николай Николаевич, – застонал Гольцов, – сегодня же понедельник, начало недели, завтра рабочий день…

– Будет у вас ваш рабочий день. Даже не сомневайтесь. К тому же после бани будете себя чувствовать новорожденными: две рабочие недели вместо одной сможете оттрубить. Ну что? Уговорил вас?

По голосу Николая Николаевича Анатолий понял, что тот улыбается. Он даже представил его: в очках, с коричневой блестящей лысиной и глубокими поперечными морщинами, изрезавшими выпуклый лоб:

– Я должен посоветоваться с Аней. – Гольцов практически капитулировал.

– Так посоветуйтесь, – очень спокойно поддержал Анатолия Мельников и не потребовал, в отличие от своей жены, никаких встречных обещаний типа: «Перезвоните, как только выясните», «Перезвоните, я буду ждать», «Перезвоните, чтобы мы тоже могли строить планы» и т. д. Возникало такое чувство, что Николай Николаевич был заведомо уверен в положительном ответе Гольцовых.

Анна взяла трубку не сразу, по первой ее фразе – «Что-то срочное?» – Гольцов сразу же понял, что супруга занята и говорить сейчас ей даже если и удобно, но совершенно не хочется:

– Анют, я на секунду. Тебе Мельников не звонил?

– Нет. – Аня отвечала односложно.

– А мне звонил. Знаешь, может, ты побудешь на банкете пару часов, а потом все-таки сгоняем в Дмитровку. Он даже готов нас с тобой забрать и утром отвезти в город.

– Нет, – как автомат повторила супруга.

– Анют, неудобно отказываться, когда так приглашают. Может, все-таки поехать? – взмолился Гольцов.

– Поезжай, – поддержала его супруга.

– Я без тебя не хочу. – Голос Анатолия стал капризным.

– Тогда оставайся дома, – раздраженно ответила Анна и сослалась на занятость: – Мне через десять минут нужно текст сдать. До вечера.

– До вечера, – вяло попрощался Гольцов, даже не заметив, что Аня его уже не слышит. Но через секунду оказалось, что очень даже слышит:

– Толик, – виновато обратилась она к мужу. – Ну, правда, мне не до Дмитровки сегодня. Может, ты один поедешь, развеешься? – Анна была за справедливость. – Вот смотри, что тебе делать на этом чертовом банкете?! Это сплошные скука и пафо́с. Я – понятно. Раз не смогла отказаться сразу, надо идти. А ты вполне можешь позволить себе провести вечер в кругу наших друзей. Какая разница, что завтра рабочий день? У нас что, дети маленькие? Поезжай, а то действительно неудобно. Ты же знаешь Жанку, она обидится.

– Может, ты тоже поедешь? Я могу тебя забрать от этого твоего, от Бравина.

– Нет, Толь. У меня завтра день сложный, побуду – и домой, спать.

– Тогда много не пей, – засмеялся Гольцов.

– Ты тоже, – отозвалась Аня, но, в отличие от супруга, без иронии.

На алкоголь Анатолий реагировал таким образом, что его можно было заподозрить в отсутствии опыта употребления спиртного в принципе. Как-то оно в гольцовском организме не усваивалось, что ли, и бродило несколько дней, заставляя бедного Толика мучиться и клясться, что больше никогда ни при каком условии.

Игорь, наблюдая за терзаниями отца, изучил этот вопрос в Интернете и предположил, что у бедного родителя печень не выделяет каких-то ферментов, способных расщеплять алкоголь. Он даже называл каких, но Анна не запомнила, потому что искренне считала: «Не можешь пить, не пей».

Словно прочитав мысли жены на расстоянии, Гольцов сразу же отреагировал:

– Обижаешь ты меня, Анют. Я, может, совсем пить не буду, баня же.

– Вот и правильно, – уцепилась «за баню» Анна и напомнила: – И Игорю позвони, пожалуйста. А то я волнуюсь.

– А что? Он перед тобой до сих пор так и не извинился?

– Извинился, – зачем-то солгала Гольцова и добавила: – Все равно позвони ему. У него трудный период.

– Очень, – саркастически ответил Анатолий и звонить никому не стал, потому что, пока сидел на совещании, вспоминая утреннюю перепалку, умудрился настроить себя воинственно и на время похоронить жалость к сыну. Теперь Гольцов считал, что каждый человек должен пройти через испытание первой любовью. К тому же Леночка под эту категорию не подходила, а значит, ни о какой психологической травме не может быть и речи, успокаивал он себя. Хотел бы, поехал бы за ней в Москву, решал бы как-то вопрос, а не бросался бы с глупыми обвинениями на отца, думал Анатолий и чувствовал, что все больше и больше раздражается на сына.

«Ты ж мужик! Альфа-самец! Неужели за сорок пять лет! И в тебе черти водятся?!» – вспомнил он обидные слова Игоря и рассвирепел так, как будто у него собирались отнять самую главную ценность в его жизни – верность жене. То есть то, чем Анатолий Иванович Гольцов по-настоящему гордился и считал это качество своей визитной карточкой, не подозревая, что Игорь в этом плане – весь в него. Вот только Леночка подвела: надела спортивные штаны и унеслась в Москву вместе со своими марафонцами: там, видишь ли, условия для личностного роста лучше, чем в Алынске.

После трех минут таких размышлений раздражение на сына сменилось жалостью, и Анатолий набрал номер Игоря, но, услышав гудок в трубке, сразу же отключился. Шаг навстречу был явно преждевременным: он не был готов к разговору с ним. «Не хочу», – признался себе Анатолий и вспомнил, что надо перезвонить Мельниковым.

– Я приеду, – без предисловий объявил он Николаю Николаевичу, как только проинспектировал последний на сегодня филиал налоговой, и задал традиционный вопрос: – Что с меня?

– Присутствие, – быстро пресек энтузиазм товарища Мельников и уточнил: – А Анна Викторовна, судя по всему, не поедет?

– Нет, – подтвердил предположение Мельникова Гольцов, пропустив мимо ушей, что муж Жанны называет его Аню по имени-отчеству.

– Очень жаль, хотя, знаете, – произнес Николай Николаевич, – иногда женщинам нужно давать свободу. Хотя бы на день. Это я вам говорю с высоты своего опыта. Брак, знаете ли, такая штука…

– Знаю, – заверил его Гольцов и спешно попрощался, пытаясь скрыть раздражение, вызванное советом Мельникова, семейный опыт которого явно не отвечал выдвинутому положению: от первой жены ушел, а со второй прожил от силы десять лет. И это притом, что семейный стаж четы Гольцовых приближался к двадцатипятилетнему рубежу, а это, как говорила Аня, «не хухры-мухры».

«Может, того? Не ехать?» – снова заметался бедный Анатолий, все равно ощущавший себя изменником семье: прежде он никогда не отправлялся в гости один, только с женой или с сыном. Он физически не мог без них обходиться, иногда доводя этим своих домашних до исступления. «Толя, – периодически порыкивала на него Анна, – ну сядь на другой конец дивана. Ну почему тебе обязательно нужно усесться так, чтобы касаться меня?» «Потому что я тебя люблю», – объяснял свое рвение Гольцов и брал жену за руку. «Это меняет дело», – размякала Аня и впускала мужа в свое пространство.

Нечто подобное происходило у Гольцова и с сыном, возопившим о помощи в подготовительной группе детского сада. «Мама, – орал он. – Скажи папе, чтобы он не хватал меня за руку. Я что? Маленький?» «Если не маленький, скажи ему сам», – Анна, была в своем репертуаре. «Я не могу», – чуть не плакал Игорь и с мольбой смотрел на мать. «Почему?» – недоумевала Аня. «Он обидится». – Сын, нахмурившись, приводил неоспоримый аргумент. «А ты скажи так, чтобы не обиделся», – советовала Гольцова и самоустранялась, наблюдая за нравственными мучениями Игоря. «Ты не права, Анечка», – пыталась вмешаться Людмила Дмитриевна и тут же натыкалась на жесткое Анино «нет». «Может быть, тебе все-таки поговорить с Толей?» – Бабушке хотелось избавить внука от переживаний. «Мы это обсудили», – Анна и здесь не оставляла своей матери никакой надежды, хотя сама боролась с внутренней жалостью, запрещая себе стелить соломку там, где можно было без нее обойтись. «Пусть думает», – уговаривала она мужа не вмешиваться в эксперимент, и тому даже не приходило в голову, что можно просто не брать сына за руку прилюдно. «Вы просто садисты», – обвиняла их Людмила Дмитриевна и штудировала литературу по психологии, чтобы свернуть этих горе-родителей с неправильного пути. Но они так и продолжали наблюдать за происходящим до тех пор, пока сам Игорь не нашел оригинального решения. В открытке к 23 февраля в качестве одного из пожеланий он печатными буквами написал отцу следующее: «Я ОЧЕНЬ ЛУБЛУ КАГДА ТЫ МЕНЯ ДЕРЖИШ ЗА РУКУ. НО Я СТИСНЯЮС. ПАТАМУ ЧТА Я МАЛЧИК. СПАСИБА».

Прочитав эти строки, Гольцов чуть не заплакал и бросился к семилетнему сыну так, словно того собирались отобрать у него навсегда: «Почему же ты сразу вот так мне не сказал?!» «Я сказал», – опустив голову, пробубнил Игорь: ему было невыносимо смотреть в отцовские глаза. И тогда Анатолий поклялся, что больше никогда, никогда-никогда не возьмет сына за руку без спроса. И тот поверил отцу и разочаровался в отцовском слове на следующий же день, когда, выйдя из ворот детского сада, Гольцов автоматически схватил его за руку. «Папа! – заскулил Игорь и, вырвав руку, спрятал ее за спину: – Ты же обещал!» «Точно!» – смутился Анатолий и побрел за сыном, старавшимся опередить отца хотя бы на полшага. В первом классе проблема исчезла сама собой: Игорь категорически воспротивился тому, чтобы его провожали в школу и встречали из нее, благо располагалась она в десяти шагах от дома. Людмила Дмитриевна оказалась в разы понятливее своего зятя и встречала внука, стоя на балконе гольцовской квартиры, готовая в любой момент сорваться на помощь мальчику, если это потребуется.

«А я так не могу», – подумал Анатолий и испытал острое желание позвонить сыну, невзирая на то, что еще какое-то время тому назад совершенно справедливо чувствовал себя оскорбленным. Теперь от обиды не осталось и следа.

В этот раз Игорь ответил сразу же, и по голосу сына Гольцов понял, что тот так же, как и он сам, готов к разговору:

– Извини, – тут же выдал Игорь и замолчал.

– И ты меня извини, – встречно попросил Анатолий, усаживаясь в поджидавшую его возле входа служебную машину.

– Да ладно, пап, ты-то тут при чем? Мой косяк.

– Ну, я тоже погорячился. – Со стороны могло показаться, что Гольцов оспаривал у сына право быть самым виноватым.

– Ты еще молодец, я бы своего чайльда сразу прибил…

– Вот заведешь «своего чайльда», тогда посмотрим… – проворчал Анатолий и, придав голосу строгости, поинтересовался: – Ты матери позвонил?

– Позвонил, – доложил Игорь. – Но не дозвонился.

– А мне… – начал было Гольцов историю про то, как Аня поведала ему о разговоре с сыном, но осекся и уточнил: – То есть ты перед матерью не извинился?

– Извинился.

– Так ты же с ней не разговаривал!

– Я послал ей букет по мейлу. – У этих «NEXT» были свои приемы. – Этого достаточно.

– Я еду вечером в Дмитровку. Поедешь со мной?

– Нет уж, спасибо, – категорически отказался Игорь, до сих пор пребывавший под впечатлением от сегодняшнего утра. – Мне хватило. Езжайте сами. – Он не понял, что отец едет один.

– Мама остается дома, – сообщил сыну Анатолий.

– Вы что? Разругались?

– Нет, просто так складывается, – пояснил Толя.

– И че? Нельзя отказаться?! – изумился молодой человек, привыкший к тому, что родители всегда вместе.

– В том-то и дело, что нельзя, – вздохнул Гольцов, но вздох получился какой-то искусственный. – Встретишь маму?

– С работы? – снова удивился Игорь.

– С банкета.

– Такси вызову, – пообещал сын. И тут же нарвался на лекцию про то, что такси и дурак вызовет, а вот прийти к ресторану и встретить замужнюю женщину, чтобы ни у кого не возникло ощущения, что женщина ищет себе приключений на одно место, – это долг каждого порядочного мужчины. Поэтому надо присылать матери не электронные букеты, а обеспечивать ее безопасность в любое время дня и ночи. И раз он, ее муж, отсутствует, эта обязанность целиком и полностью ложится на плечи его сына.

– Понятно? – уточнил Гольцов у Игоря.

– Более чем, – усмехнулся молодой человек и поинтересовался: – А кто в Дмитровке будет обеспечивать твою безопасность? Николай Николаевич?

– Еще раз услышу от тебя нечто подобное… – моментально завелся Анатолий.

– Набью тебе морду, – быстро продолжил Игорь. – Ладно, пап, не злись. Хорошо тебе погудеть.

– Дурак, я в баню.

– Ну тогда – с легким паром, – заржал Игорь и отключился.

На часах было семнадцать ноль-ноль. Возвращаться к себе, в инспекцию, чтобы забрать машину, было бессмысленно, поэтому Гольцов отпустил водителя и побрел на трамвайную остановку.

Войдя в трамвай, Анатолий, к несчастью для себя, столкнулся с собственным папашей, державшим в руках два пластиковых карниза:

– Вот, – сообщил сыну бывший авиатехник. – Мамка заставила, пришлось слетать.

– А что не на машине? – поинтересовался Гольцов, не особо обрадованный неожиданной встречей с родителем.

– Так я того, – Иван Дмитриевич весело хлопнул себя ладонью по горлу, – под мухой маненько.

Эти «маненько», «мамка», «чем занимаеттессь», «это вот того» и прочие отцовские придумки, призванные развеселить собеседника, ужасно раздражали Гольцова-младшего, но он терпел и даже в общении с Иваном Дмитриевичем иногда сознательно позволял себе нечто подобное, чтобы быть с отцом на одной волне. Но старшему Гольцову такое созвучие абсолютно не требовалось, он привык развлекать себя сам и весьма преуспел в этом, обзаведясь компьютером, за которым проводил все свое свободное время, отсматривая все новости вперемешку с «приколами» и «фото дня».

– Чего-то ты рано, – усмехнулся Анатолий.

– Чего-то ты тоже, – хмыкнул отец и тут же призвал сына к ответу: – Машину стукнул или резину сняли?

– Нет. А должны? – Гольцов-младший пытался сохранять спокойствие.

– Конечно, – уверенно заявил Иван Дмитриевич. – Гаража нет, на стоянку, смотрю, не всегда ставишь, машина во дворе стоит под окнами. Не успеешь глазом моргнуть, как либо колеса проткнут, либо чего-нибудь нацарапают.

Нарисованные перспективы были настолько безрадостными, что у мнительного Толи душа заболела за свою машину, и сразу захотелось перезвонить верной Ксении Львовне и попросить ее проверить, все ли с его «красавицей» в порядке.

– Хочешь, мы тебе с мамкой гараж купим? – предложил веселый Иван Дмитриевич, внимательно изучая унылый вид ни много ни мало советника государственной гражданской службы Российской Федерации Первого класса.

– Нет, – Анатолий ожесточенно замотал головой.

– Зря-а-а-а, – доза, принятая отцом делала его щедрым не только на слова, но и на поучения. – Вы с Анькой живете так, будто всегда будете молодыми. Не бу-де-те! – по слогам, с очевидным удовольствием произнес Иван Дмитриевич. – И не надейся. Надо уже сейчас о своей старости заботиться. Чтобы гараж. Чтобы дача. Чтобы деньги на сберкнижке. А у вас что? У вас – нет ничего! – с удовлетворением отметил Иван Дмитриевич и почувствовал свои очевидные преимущества. – Хочешь анекдот расскажу?

«Уж лучше анекдот, чем инструкция по применению», – подумал сын и молча кивнул головой.

– Слушай, – объявил на весь трамвай Иван Дмитриевич и, придав своему лицу сосредоточенное выражение, начал вещать: – Короче, сидит мужик на скамейке. А рядом с ним… (тут последовала глубокомысленная пауза) – смерть.

После слова «смерть» все пожилые пассажиры с любопытством обернулись.

– Так вот. Мужик напугался, но вида не подал и так нахраписто спрашивает: «Вы, собственно говоря, кто?» – «Я, собственно говоря, смерть». – «А вы, собственно говоря, за кем?» – «А я, собственно говоря, за вами». «Собственно говоря, что?» – здесь Иван Дмитриевич глубоко вздохнул, обвел глазами притихший вагон и вымолвил: «Собственно говоря, все!»

– Что? – не расслышал мужик, сидевший в самом конце вагона.

– Все! – прокричала ему кондукторша и приготовилась обилетить вошедших пассажиров.

– Вот и у тебя будет «все», – гуманно пообещал сыну Иван Дмитриевич и, переложив карнизы из одной руки в другую, предупредил: «Следующая – наша».

При звуке этих слов у Анатолия окончательно испортилось настроение, поэтому на предложение зайти к родителям – «мамка окрошку сделала» – он отреагировал так, словно родной отец прокладывал ему дорожку в царство мертвых.

– Не хочешь, как хочешь, – обиделся Иван Дмитриевич и зашагал, не оборачиваясь, в сторону дома.

«Могу же я чего-нибудь не хотеть», – мысленно попытался оправдаться Анатолий и направился к подъезду, возле которого стояла машина Николая Николаевича. Внутри никого не было. «Уже дома», – рассудил Гольцов и заторопился: ему, как всегда, было неудобно заставлять себя ждать. Ровно через пятнадцать минут он стоял у машины Мельникова с рюкзаком за спиной.

– Точность – вежливость королей, – поприветствовал Гольцова Николай Николаевич. – Не уговорили, вижу, Анну Викторовну?

– Да я и не уговаривал, – признался Анатолий. – Раз Аня сказала: нецелесообразно. Значит, нецелесообразно.

– Прекрасно, когда между супругами такое взаимопонимание, – прокомментировал Мельников, садясь за руль, и было непонятно, то ли он говорит об этом с иронией, то ли совершенно серьезно.

Гольцову стало неуютно и, пристегиваясь, он нерешительно поинтересовался:

– А что, разве с Жанной у вас по-другому?

– У нас с Жанной? – не поворачивая головы, переспросил Николай Николаевич. – У нас с Жанной так же. Как Жанна скажет, так и сделаем.

– Ну, вот видите… – обрадовался Анатолий и выпрямил спину.

– Вижу, – подтвердил Мельников и очень спокойно добавил: – Но поступаю так, как считаю нужным, хотя со стороны, – он бросил испытующий взгляд на Гольцова, – может показаться, что я подкаблучник.

«Конечно, подкаблучник», – возликовал Анатолий, но в целях мужской солидарности произнес, что на самом деле это только кажется.

– Это вы мне как подкаблучник подкаблучнику? – странно пошутил Николай Николаевич, и у Гольцова снова возникло ощущение, что над ним недобро посмеиваются.

«Не надо ехать!» – промелькнуло в сознании Анатолия в момент, когда Мельников выехал со двора, но вместо того, чтобы довериться собственной интуиции и отказаться от визита в Дмитровку, Гольцов, влекомый порывом, набрал номер жены в надежде, что та сейчас скажет: «Вернись, ну его, этот банкет, к черту! Давай проведем вечер вместе. Сто лет нигде не были». Однако вместо этого Аня просто пожелала счастливого пути и объявила, что пойдет в ресторан прямо с работы, потому что ничего, как обычно, не успевает.

– А чем твои сотрудники тогда занимаются? – проворчал разочарованный ответом супруги Толя.

– Тем же, чем и твои. Ждут конца рабочего дня.

– А у тебя, конечно, конца рабочего дня не предвидится? – иронично поинтересовался Анатолий и, покосившись на Мельникова, добавил: – Знаешь, Анют, ты просто не умеешь наладить работу в своем департаменте. И, кстати, незаменимых у нас нет.

– У вас – нет, – согласилась с мужем Анна и попросила: – Позвони, как доберетесь! И передавай привет Мельниковым.

– Передам, – буркнул Гольцов и с раздражением начал засовывать сотовый в нагрудный карман.

– Вы никогда не думали, почему в семье Стива Джобса был введен запрет на пользование гаджетами? – неожиданно поинтересовался Николай Николаевич.

– Мне все равно, – отмахнулся Анатолий и уставился в окно.

– Стив Джобс был осведомлен о том, каково вредное воздействие мобильных телефонов на организм человека, и потому берег своих детей.

– И что? – Гольцов никак не мог понять, куда клонит Мельников.

– Да ничего. – Николай Николаевич по-прежнему смотрел на дорогу. – Просто я думаю, что в семье Стива Джобса никому не пришло бы в голову засунуть телефон в нагрудный карман. В отличие от вас…

Анатолий растерянно посмотрел на сидевшего рядом Мельникова и быстро вынул сотовый, пытаясь сообразить, куда определить телефон-убийцу. После слов Николая Николаевича вариант с карманами отпал сам собой.

– Положите в бардачок, – подсказал Мельников и показал поворот: в салоне мелодично запикало.

– Забуду, – отказался от предложения Гольцов и снова завертел головой по сторонам.

– Ну и что? Забудете и забудете. Что случится-то?

– Вдруг Анюта звонить будет…

– Не будет звонить вам ваша Анюта, – не отрывая взгляда от дороги, со знанием дела прокомментировал Николай Николаевич.

– Мы всегда связываемся перед сном, если оказываемся не вместе, – отказался верить предсказанию Мельникова Анатолий и положил сотовый на заднее сиденье.

– Зачем? – пресно поинтересовался Николай Николаевич. – Это же формальность – все эти ваши «Спокойной ночи, зайчик», «Спокойной ночи, зайка». По телефону можно наговорить все что угодно, а потом выйти – и пойти по своим делам.

– То есть налево?

– Какая разница: налево или направо. И вы, и Жанна не понимаете, что на самом деле сотовый – это очень мерзопакостная вещь. Во-первых, технологии дошли до того, что я легко могу определить ваше местопребывание, даже если вы не отвечаете на мои звонки. Во-вторых, при определенных усилиях я всегда могу получить распечатку, чтобы вычислить нужный мне номер. Вы думаете, что мобильный вас страхует, а на самом деле – он вас компрометирует. И потом, если вы разговариваете рядом с собеседником, то семьдесят процентов информации слышно, даже если вы рукой пытаетесь прикрыть трубку. Поэтому – выбросите свой сотовый и начинайте жить по-настоящему. Уж поверьте мне!

Последние слова Мельников произнес с такой злобной уверенностью, что Гольцов опешил. Во-первых, ему было не совсем понятно, почему Николай Николаевич автоматически объединил его со своей женой. Во-вторых, смущал сам ход мыслей Мельникова: какая-то распечатка, какой-то номер, какие-то семьдесят процентов подслушанной информации. И еще: прежде Анатолий никогда не чувствовал этой кричащей назидательности в словах старшего товарища. Наоборот, реплики Николая Николаевича всегда были ироничны, но вместе с тем никогда не задевали присутствующих. А сегодня Гольцову показалось, что тот сознательно пытается вызвать у него неприятные чувства.

«Зачем?» – недоумевал Анатолий и испытывал острое желание снова позвонить Анне, но в присутствии Мельникова сделать это было неудобно. «Позвони сама!» – мысленно взмолился Гольцов и приготовился ждать.

– Вы, молодые, – продолжил Николай Николаевич, – не понимаете очевидных вещей и пытаетесь контролировать друг друга вместо того, чтобы доверять и довольствоваться малым. Ну вот скажите мне, Толя, какая необходимость отправлять эсэмэс жене каждые полчаса?

– Да я и не отправляю, – начал оправдываться Гольцов.

– Да при чем тут вы? Я в целом, – перебил его Мельников. – Пусть не жене, не мужу, пусть подруге или любовнику. Как с ума все сошли! Вот, например, получаю от Жанны: «Ты где?» Что это значит – «Ты где?»

– Это значит, где ты находишься.

– Я понимаю, – согласился с Анатолием Николай Николаевич. – А если я отвечу: «Я здесь»? Что вы будете делать? «Здесь» – это где?

– «Здесь» – это вообще, – Гольцов подключился к размышлениям старшего товарища. – Обычно вопрос «Ты где?» подразумевает определение точных координат: где и когда.

– А еще он может подразумевать: «Сколько личного времени у меня осталось?», или «Когда ты явишься, чтобы успеть убрать все следы?», или «Где черт тебя носит, я хочу есть, спать, гулять и так далее?»

– Мне кажется, Николай Николаевич, вы усложняете.

– Нет, дорогой, – возрадовался Мельников. – Это вы с Жанной упрощаете и думаете, что правы. И даже не хотите себе представить, что у каждого слова много смыслов. И от того, как вы их считываете, ваша жизнь идет либо правильно, либо неправильно.

– Никогда об этом не думал, – признался Гольцов и схватил с заднего сиденья телефон.

– Проверить хотите? – съязвил Николай Николаевич и покосился на свой аппарат, закрепленный перед передней панелью автомобиля. – Тогда напишите Анне Викторовне и поинтересуйтесь, какие у нее планы на вечер. Или…

– Я знаю, какие у моей жены планы на вечер. – Анатолий оборвал собеседника и отложил телефон в сторону. Ему не хотелось участвовать в эксперименте.

Зато Анне предстоящий эксперимент с походом на юбилей к Бравину непривычно щекотал нервы. Гольцова поймала себя на мысли, что волнуется, и несколько раз подошла к зеркалу, чтобы перепроверить, все ли в порядке. Наконец критично осмотрев себя, Аня сняла с шеи «конскую сбрую», несколько противоречащую праздничной атмосфере предстоящего юбилея. Без нее костюм выглядел, как корпоративная униформа. Гольцова видела нечто подобное в американских боевиках, герои которых попадают на закрытые военные базы или секретные лаборатории ФБР.

Покопавшись в столе, Анна обнаружила несколько аксессуаров, способных спасти ее репутацию модницы: искусственный цветок огромного размера и довольно крупную брошь, выполненную как орден с подвесками.

Приложив по очереди и то, и другое, она отбраковала «орден», перекрасила глаза, добавив немного синевы во внешние уголки глаз, поменяла помаду на мерцающий блеск и в результате – практически сменила внешность.

«Сойдет!» – похвалила она себя и нацепила на лицо выражение богемной отстраненности. Через минуту Анна уже спускалась со своего третьего этажа, не пропуская ни одного зеркала, а их было много, потому что губернатор любил эти заключенные в золотые рамы амальгамы и настоятельно рекомендовал их использовать в дизайне коридоров, пролетов и комнат отдыха. Одним словом, многократно отразившись в зеркальной потусторонности, Анна Викторовна Гольцова наконец-то покинула свое рабочее место и, попрощавшись с доброжелательными охранниками, вышла из здания, не забывая оглядываться, не окажутся ли рядом с ней еще какие-нибудь приглашенные на банкет. Аня подумала, что определит их наверняка.

Скользя взглядом по лицам прохожих, Анна по пешеходной улице Кравченко медленно спускалась от площади, где располагалась Администрация, к знаменитому ресторану «Noblesse», в который любила захаживать в обеденный перерыв – там подавали кофе по-венски. В отличие от других городских кофеен, здесь, в «Noblesse», этот напиток готовили с добавлением апельсиновой цедры. «И что в этом хорошего?» – попробовав, удивилась Жанна выбору подруги, но уже через какое-то время козыряла тем, что кофе по-венски она пьет только в одном месте в городе.

Самым честным в этом вопросе оказался Игорь, признавшийся в том, что не видит никакой разницы между «этой вашей бурдой с апельсиновыми корками» и «фантой с кофейным сиропом». «Пейте эту гадость сами!» – разрешил сын матери и заказал себе воды, пытаясь нейтрализовать во рту дурацкий вкус «не пойми чего». «Не нравится, не пей», – пожала плечами Аня и улыбнулась про себя: она была уверена, что своих девушек сын будет водить именно сюда. Так и получилось, его «гастрономический роман» с поклонницей здорового питания Леночкой начался как раз с этого места. Причем кофе по-венски в их меню тоже присутствовал. Это Анна безошибочно определила по фотографиям, которые ее сынок выложил в Instagram.

У входа в ресторан Анна увидела столпившихся гостей Бравина, по преимуществу это были мужчины, часть из которых – в форме. «Некогда, что ли, было переодеться?» – с раздражением подумала она, а потом вспомнила, как собиралась сама, и простила приглашенным их не соответствующий банкету вид.

Присоединяться к ним Анна не стала, знакомых среди них не было. Проскользнув внутрь, она присела на обитую бархатом банкетку и приготовилась ждать появления коллег, попутно наблюдая за тем, как ведут себя собравшиеся.

«Кстати, а где Бравин?» – задалась она вопросом, внимательно вглядываясь в куривших за окном мужчин. «Хорош юбиляр!» – мысленно пожурила Руслана Викентьевича Аня и вытянула ноги: чувствовалась усталость. Пару минут спустя к ней подошла администратор Ирина Владимировна, которая обычно занималась проведением банкетов и приемов для сотрудников Администрации. Не решаясь присесть рядом с Гольцовой, она тихо пожаловалась:

– Гости собрались, а именинника нет. Не знаете, может быть, в области какое-то ЧП?

– Не знаю, – пожала плечами Анна и поднялась: разговаривать сидя было неудобно. – А из наших кто-нибудь есть?

– Мария Владимировна наверху, – прошептала администратор, не называя фамилии министра образования – крупногабаритной дамы, предпочитавшей платья в аляпистый цветочный рисунок, кстати, Аниной ровесницы. – И Ступникова там, – речь шла о министре здравоохранения Алынской области. – Не знаете, – поинтересовалась Ирина Владимировна, – а Максим Леонидович с женой будет?

– Не знаю. – Гольцовой было лень отвечать на вопросы администратора, но она старалась быть вежливой и потому что-то в ответ все-таки говорила: – Обычно на такие мероприятия Вергайкин приезжает один.

Ирина Владимировна почтительно сложила губы и уставилась в окно, Анна – следом за ней. Там за тонированным стеклом обозначилось некоторое оживление: народ зашевелился.

«Вергайкин», – догадалась Аня и оказалась права: губернатор собственной персоной. Причем на машине, хотя улица пешеходная, и в компании с Бравиным. Затратив пару минут на рукопожатие, губернатор «со свитой» стремительно вошел внутрь и, завидев Анну Викторовну Гольцову, снова усевшуюся на банкетку, решительно направился к ней, на ходу вынимая из внутреннего кармана пиджака свернутый вчетверо лист бумаги.

«Сейчас начнется!» – вздохнула Анна и приготовилась выслушать замечания Вергайкина по поводу составленной ее департаментом речи. Но вместо этого Максим Леонидович сделал замечания другого рода:

– Ты прямо как неродная!

От услышанного у Ани глаза полезли вверх, а стоявшая рядом Ирина Владимировна, администратор ресторана «Noblesse», вытянулась в струнку.

– Неужели не могла сказать, я б довез.

– Я прошлась, Максим Леонидович, воздухом подышала. – Анне стоило огромного труда сохранять спокойствие: прежде губернатор никогда не позволял себе обращение на «ты». Гольцова просто не знала, что и думать.

– Пойдемте, пойдемте, – заторопил всех Бравин и подал Анне руку: – Вставайте.

Гольцова поднялась и прошла к лестнице, пропуская перед собой юбиляра и его главного гостя:

– Мужчины, вперед, – скомандовал губернатор и легко начал подниматься по лестнице. Следом за ним бросились остальные.

– А вы что же? – криво усмехнулась Анна, давно привыкшая к тому, что в Администрации вопросы пола всегда решаются в пользу вышестоящего.

– А я после вас, – пробормотал Руслан Викентьевич и зачем-то подставил локоть.

– А давайте, – озорно засмеялась Гольцова и, взяв зама губернатора, составила ему пару.

Два дня спустя она поняла, что этот безобидный поступок приобрел масштабы хулиганской и крайне неосмотрительной выходки, потому что стал толчком к появлению слухов. «Наконец-то! – восторжествовали коллеги-завистники. – Прокололась! Говорили мы, в тихом омуте черти водятся! А вы спрашивали, с какой стати Бравин – ни много ни мало заместитель Вергайкина по безопасности. У речки быть и не напиться!»

Почему-то больше всех неистовствовала Ступникова. «Теперь понятно!» – моментально смекнула она, как только увидела Гольцову под руку с юбиляром. Поджав губы, весь вечер она наблюдала за Анной и многозначительно переглядывалась с министром образования до тех пор, пока кто-то из приглашенных Бравиным со стороны, не из числа представителей Администрации, не поднял тост за «боевую подругу», «украшение стола», нашу любимую Анютку.

«Совет да любовь», – странно пошутил губернатор и встал, автоматически настроив сидевших за столом на серьезный лад. По тому, как Вергайкин прокашлялся, Анна тут же догадалась, что сейчас последует заключительная речь, а значит, через пятнадцать минут можно будет смело покинуть собрание, ведь из ее коллег не останется почти никого, ну а те, кто в форме, подумала она, сами разберутся.

– Дорогой Руслан Викентьевич, – произнес Максим Леонидович это так, словно собирался вручить Бравину орден за заслуги перед Отечеством. – Ты, – он это любил быстро переходить на «ты», – моя надежда. Моя надежда и надежда наших жителей. Наведи порядок там, где нужно. И будь здоров, ну а мы все, – губернатор многозначительно посмотрел на Гольцову, – мы все тебе поможем!»

За столом захлопали, а бравые люди в форме на троекратный призыв «Гип-гип…» трижды прокричали «Ура!».

Перед уходом Вергайкин подошел к Анне и довольно громко прошептал ей на ухо:

– Отвезти тебя, Гольцова? Или сама?

– Сама, – подтвердила Аня и проводила взглядом губернатора, вслед за которым с банкета ринулись новоиспеченные коллеги Бравина.

– Вы тоже уходите? – грустно улыбаясь, поинтересовался у Анны юбиляр и оглядел оставшихся, представляя, как ему станет тоскливо после ее ухода.

– А нужно? – В Гольцову словно бес вселился. Еще пару минут назад она всерьез мечтала о завершении тех двадцати минут после ухода Вергайкина, которые должны пройти, прежде чем она встанет со своего стула. А сейчас поступала с точностью до наоборот.

– Нет, конечно, не нужно, – в отличие от своих гостей, Руслан Викентьевич был трезв и потому внимательно обдумывал каждое слово. – Я просто не знаю, какой на этих мероприятиях протокол. Знаете, словно кур в ощип…

– Да нет здесь никакого протокола. – Аня легко коснулась руки собеседника. – Здесь все очень просто: сначала дело, а потом – как получится.

– То есть деловая часть мероприятия завершилась?! – по-детски обрадовался Бравин.

– Почти, – подтвердила Анна. – Через какое-то время я тоже уйду, и вы вполне сможете насладиться общением со своими товарищами…

«Вставай», – мысленно скомандовала себе Гольцова, но команда ушла в безвоздушное пространство. «Вставай», – Анна повторила приказ, но тело по-прежнему не повиновалось, и тогда она поменяла формулировку и про себя по слогам произнесла ее: «Позвони-ка ты сыну».

– Подождите, – остановил ее Руслан Викентьевич, как только увидел, что Анна Викторовна Гольцова взялась за телефон. – Побудьте еще немного. Время… – Бравин уставился на свои «Командирские» часы, а потом вспомнил, что те встали, и поискал глазами по стенам, не найдется ли подсказки, который час.

– Время двадцать один тридцать, – ответила на непрозвучавший вопрос Гольцова и смутилась: полчаса, как покинули банкет ее коллеги по Администрации, в принципе здесь ее ничего не держит, остались только мужчины. – Мне пора, Руслан Викентьевич.

– Я понимаю, понимаю. – Анино смущение словно передалось Бравину, он вскочил, невольно всем своим видом показывая, что готов проводить гостью, а потом сел рядом и неожиданно для себя выговорил: – Мне было очень приятно видеть вас у себя.

– А мне приятно быть, – легко призналась Анна и направилась к дверям. – Не провожайте.

– Еще чего! – совсем уж неформально ответил юбиляр и устремился за Гольцовой. – Я могу вам вызвать такси.

– Не надо, – категорически отказалась Анна и показала глазами на сидевших за столом: – Вас ждут. До свидания, Руслан Викентьевич. – Она протянула руку имениннику.

– Я могу вас проводить, – вызвался Бравин, удерживая Анину ладонь в своей.

– До моего дома отсюда ровно десять минут быстрым шагом, пятнадцать – нормальным. Прогуляюсь перед сном. – Анна аккуратно высвободила руку.

– Тогда я тоже прогуляюсь, – сообщил Руслан Викентьевич и, не дожидаясь ответа, направился к выходу: – Пойдемте!

– Ерунда какая! – остановила его Аня. – У вас банкет, между прочим. Гости..

– Ну и что, – Руслан Викентьевич на самом деле решился проводить Гольцову до дома, невзирая на неподходящий для этого случая момент. – Мы пойдем быстрым шагом – это десять минут, а обратно – еще быстрее, пять. Так что моего отсутствия они даже не заметят.

– А если заметят? – почти сдалась Анна.

– Подумают, ушел налаживать личную жизнь, – рассмеялся Бравин. – Не волнуйтесь вы так!

– Мне-то какая разница? – пожала плечами Аня и подчинилась. Довольно долго они молчали, а потом, остановившись перед пешеходным переходом, Анна сделала еще одну попытку: – Может, вернетесь к гостям?

– Нет уж, Анна Викторовна, время нынче неспокойное, придется довести вас до квартиры.

– Спасибо, – усмехнулась Аня и вздрогнула, заслышав сирену «Скорой помощи»: – Как они воют! – пожаловалась она. – Когда я эти звуки слышу, у меня в животе холодеет. Сразу за трубку хватаюсь, чтоб проверить, все ли с моими в порядке.

– Повышенное чувство тревожности, – со знанием дела поставил диагноз Бравин.

– А что, у вас разве не так? – удивилась Анна, неоднократно наблюдавшая за мужем, который поступал точно так же, как и она сама.

– Не так, – качнул головой Руслан Викентьевич. – Профессия приучила.

– Ну, у вас, может, и не так, – согласилась с ним Аня, – но жена ведь наверняка реагирует так же, как и я?

– Я вдовец, – сообщил ей Бравин и отвернулся.

– Извините… – смутилась Анна и заскользила взглядом по разноцветным неоновым огням, украшавшим вывески магазинов и кафе. – Красиво стало, не то что раньше… Раньше, помню, идешь вечером по улице, а такое ощущение, что находишься в Душанбе в годы войны.

– А вы были в Душанбе в годы войны? – поинтересовался Руслан Викентьевич.

– Я – нет.

– Муж? – предположил Бравин.

– Нет, Толя тоже не был. Друг был, рассказывал. Это его слова.

Бравину хотелось спросить, что за друг, но по Аниной интонации почувствовал, что, наверное, уже и друга-то никакого нет.

– В Беслане погиб. – Анна словно слышала мысли собеседника.

– Извините…

– Все в порядке. – Она коснулась рукава Бравина и резко остановилась. – Дальше я сама.

– Как сама? – возмутился тот, внимательно оглядев вход в арку, соединявшую два дома первой послевоенной постройки в Алынске. – В эту темноту?! Нет уж, сказал, до квартиры, значит, до квартиры.

– Это лишнее, – воспротивилась Анна, но все-таки дала возможность проводить себя до подъезда. – До свидания, Руслан Викентьевич.

– Спокойной ночи, Анна Викторовна, – засмущался Бравин. – Спасибо, что пришли.

– Спасибо, что пригласили. Идите уже, Руслан Викентьевич, а то гостей не соберете.

Бравину показалось, что «костей не соберете», и он, удивившись, переспросил:

– А что я, такой старый?

– В смысле?

– В смысле – костей не соберу, – пояснил Руслан Викентьевич.

– Гостей! – расхохоталась Аня и открыла подъездную дверь.

– Анна Викторовна, – окликнул ее Бравин. – Извините, конечно, за бестактный вопрос, а вы часом не разведены?

– Нет, – поднявшись на пролет вверх, отозвалась Анна.

– А я-то уж подумал, – разочарованно протянул Руслан Викентьевич, придерживая тяжелую подъездную дверь концом ботинка. – Такая красивая женщина ночью возвращается одна. Значит, не все в порядке с мужем.

– Ну это, предположим, вы врете… (Бравин вытаращил на нее глаза.) Во-первых, вы сами выдали мне приглашение на два лица, значит, предполагали, что я замужем. Во-вторых…

– Во-вторых, – нахмурился Руслан Викентьевич, – вы несколько преувеличиваете мой интерес к вам, Анна Викторовна. Долг вежливости. И ничего больше, – криво улыбаясь, произнес Бравин и отпустил металлическую дверь: – Спокойной ночи.

– И вам, – сухо кивнула Анна и, не дожидаясь, пока дверь захлопнется, начала подниматься по лестнице, мысленно ругая себя за непонятно откуда взявшуюся смелость вернуться и отчитать ни в чем не повинного человека, да еще и мужчину, юбиляра.

«На каком основании?» – выговаривала себе Аня, испытывая острое желание догнать Бравина, чтобы как-то загладить свою вину. Но чем выше она поднималась по лестнице, тем медленнее становились ее шаги. И, остановившись возле двери в квартиру, чтобы достать из сумки ключ, Гольцова внезапно поняла, что уже сердится не на себя, а на него.

Войдя домой, Анна достала телефон и пролистала пропущенные вызовы. Два раза – «МАМА», один – «ВИКА». И все. Звонков от мужа в этом списке не было. Анна забеспокоилась и набрала его номер. Телефон взяла Жанна и, услышав Анин голос, радостно защебетала:

– Анька, привет. Мужики в бане. Ты там как? Типа на банкете?

– Я уже дома.

– Дома или типа дома? – напирала Мельникова на подругу, никак не признавая права той жить по своему расписанию. Анна молчала. – Ну ладно, не хочешь – не говори, – разрешила Жанна и поделилась дальнейшими планами на вечер. – Щас мужики выйдут, я в баню слетаю, и посидим по-человечески. По-домашнему: пивка с рыбкой… Мяско… Толяну че сказать? Чтоб перезвонил?

– Не надо. Я сейчас спать лягу. Завтра рано вставать.

– Кто рано встает, тому бог подает, – усмехнулась Жанна и, заметив, что в окнах стоявшей напротив бани наметилось какое-то движение, непроизвольно отметила: – Вон из парилки вышли. Ладно, Ань, отбой. Завтра созвонимся.

– Спокойной ночи, – попрощалась Гольцова и передернула плечами, пытаясь стряхнуть с себя раздражение, возникшее от разговора с подругой.

– Давай, Ань, тебе тоже того… времени даром не терять. Пользуйся, пока я тут за твоим Гольцовым присматриваю, – засмеялась Жанна и отключилась.

«Дай тебе волю, – подумала Анна, – ты бы себя в президенты назначила и следила бы за передвижением каждого, чтоб времени даром не терял».

«Спи, давай, – не осталась в долгу перед подругой Мельникова. – Работа, работа. Толику своему расскажи про работу, а то я тебя не видела: глаза голодные. А туда же – «устала, губернатор давит». Толян тебя твой не давит. Или плохо давит… Или не в те места…»

Конечно, говорить об этом с Гольцовой сейчас Жанна бы не рискнула. Уж слишком позиции не равные. «Она – там, я – здесь. Но при случае… обязательно скажу», – решила Мельникова, злившаяся на Анну за то, что та никак не хотела признавать факт своей сексуальной неудовлетворенности и называла это усталостью. А сама Жанка была за простое решение вопроса: не удовлетворяет – сходи налево. И то, что Аня отказывалась брать на вооружение совет бывалой подруги, возмущало Мельникову до глубины души.

В принципе Жанна Гольцову по-своему любила, искренне желала той добра, не завидовала, как она думала, ни ее положению, ни ее благополучию, но при этом не могла уразуметь одного: почему, как ни крути, между ними сохраняется эта дурацкая дистанция, словно она, Жанна, – человек второго сорта, а эта – из дворян? «Белая кость, голубая кровь», – пробормотала Мельникова и уставилась в окно, расположенное прямо напротив банного.

В светящемся в темноте двора прямоугольнике Жанна увидела, как Гольцов вылил на себя ведро ледяной воды. Ей даже на секунду показалось, что она слышит, как прервалось на мгновение его дыхание, как он охнул, шумно выдохнул и, убрав со лба мокрые волосы, снова нырнул в парилку, заскрипев рассыхающейся дверью. «Резвый какой!» – уважительно подумала об Анатолии Жанна и уселась возле окна.

Наблюдать за происходящим ей мешал свет, было страшновато: вдруг увидят? Тогда она поднялась, выключила его и вернулась на свой наблюдательный пункт. Пока ничего интересного не было: ожесточенно тер себя мочалкой Николай Николаевич, периодически отрываясь от мытья, чтобы заполнить ведра холодной водой. Заметив, что Мельников налил себе на лысину шампунь, Жанна чуть не забарабанила по стеклу: «Какого хрена добро переводишь? Все равно почти весь лысый! Нет, ему надо шампунь тратить». Но Николай Николаевич, естественно, не подозревавший, что за ним наблюдает собственная жена, с наслаждением гладил себя по голове, пытаясь взбить пену, которая благополучно соскальзывала на брови, на уши до тех пор, пока он не опрокинул на себя таз с водой. Потом Мельников ушел в предбанник. «Скоро выйдет», – догадалась Жанна, но тем не менее свет включать не стала и свое местоположение у окна не изменила.

Дождавшись очередного появления Гольцова, она замерла, пытаясь рассмотреть в деталях, насколько это возможно через пару стекол, его тело. Сравнение было явно не в пользу Николая Николаевича, хотя тот, нужно отдать ему должное, был сухопар, подтянут, ладно скроен. «И пахнет точно по-другому», – нечаянно подумала Мельникова и поймала себя на мысли, что чем дольше она смотрит на чужого мужа, тем больше ей хочется его потрогать: не ошиблась ли? Действительно ли у него упругая и гладкая кожа, мощные плечи? Взгляд Жанны скользнул ниже, она увидела четкий белый контур плавок и, когда Гольцов повернулся, чтобы облиться в последний раз, она увидела темный треугольник, ну а остальное ей дорисовало воображение.

Вернувшиеся из бани застали Мельникову в прекрасном расположении духа.

– Мальчики, – проворковала она, – я на секунду. Умыться, подмыться – и к вам. Колян, мясо на решетку выложила, можешь ставить. Пока готовится, по пивку.

Совершенно естественно, что непривычного к пошлости Гольцова затошнило: сразу же расхотелось и мяса, и пива. Он посмотрел на Николая Николаевича, пытаясь определить его реакцию, но Мельников был воплощенное спокойствие и невозмутимость. Эти Жанкины прибаутки, видимо, его абсолютно не трогали, он просто пропускал их мимо ушей, делая то, что считал необходимым.

– Дверь в парилку не забудь закрыть, чтоб до завтра осталось, – напутствовал жену Николай Николаевич, инспектируя стол. – А чего сало не нарезала?

– Нарезала, – огрызнулась Жанна. – Холодильник открой, слепота куриная.

Сняв очки, Мельников укоризненно посмотрел на Жанну, но ничего не сказал и обратился к Гольцову:

– И вот так, Анатолий, у нас всегда. Не успеешь в бане кайф поймать, как тебе его в твоем же доме и сломают.

– Не гунди, Колек, – пропела Жанка и, прихватив банное полотенце, проскользнула в дверь.

– С легким паром! – крикнул ей вдогонку Анатолий и уселся ровно на то место, где совсем недавно восседала Мельникова.

– Пива хотите? – предложил Николай Николаевич и включил аэрогриль. – Конечно, по-хорошему бы надо шашлык жарить на улице, но после бани как-то не хочется. Все-таки ленив стал современный человек. Казалось бы, сделай два шага: вот мангал, вот дрова, можно угли из печки вытащить, чтоб не ждать. Но нет. Мы пойдем другим путем… Кстати, а где ваш телефон, который вы так оберегали? Звонил?

Гольцов поискал взглядом трубку, обнаружил ее лежащей на камине и проверил вызовы: «Анюта моя».

– Аня звонила, – доложил он Мельникову. – И писала: «Толя, я дома. Ложусь спать. Не перезванивай, у меня все в порядке. Целую».

– О чем я вам и говорил! – торжествующе отозвался Николай Николаевич: «Не перезванивай. Целую».

– А что в этом особенного? – Анатолию стало тревожно.

– Что? – ухмыльнулся Мельников. – Напугались?! (Гольцов нервно сглотнул.) Не бойтесь, Анна Викторовна у вас не по этой части. Образцовая жена. Так ведь? – Анатолию снова послышалась в голосе Николая Николаевича ирония. – Можете не отвечать, дорогой мой человек. И так вижу: вы ревнивец и подкаблучник одновременно. Ваша супруга может вами гордиться! – Мельников осклабился.

– Вами тоже, – промычал Гольцов в ответ.

– Хотя я не ревнивец, – тут же внес коррективы Мельников, – я сторонник усиленного доверия.

– Усиленного доверия? – переспросил Анатолий. – Это как?

– Скажу проще. – Николай Николаевич поправил очки: – Я сторонник длинного поводка.

– Доверяй, но проверяй, – усмехнулся Гольцов.

– Не совсем. Проверяй незаметно. Никогда не видели, как собак тренируют идти рядом? Есть такой прием: длинный поводок бросают на землю, дают команду «Рядом!», и собака идет послушно, хотя никто ее не держит. Так же и с женщинами, – в глазах Мельникова вспыхнул недобрый огонек. – Пусть думают, что свободны. Но мы-то знаем: поводок есть! Просто он, подчеркиваю, длинный.

Образ поводка, используемый Николаем Николаевичем, вызвал в душе Анатолия бурю противоречивых чувств. С одной стороны, по-мужски, он был солидарен с Мельниковым. Чего скрывать, недоверие к женщинам – типичная черта мужского характера. С другой – неприятно резало слух сравнение жены с сукой на поводке. Во всяком случае, об Анне в таком ключе Гольцов категорически не мог думать.

«Дрессировщик гребаный», – хотелось выругаться Гольцову, но вместо этого он предложил хозяину помощь.

– Вы наш гость, Анатолий, – церемонно ответил Мельников и установил решетку с мясом в разогретый аэрогриль. – Ваша задача – получать удовольствие. Поэтому – отдыхайте после бани. Пейте пиво. Не хотите пива – пейте чай. И ждите, пока явится наша хозяйка.

– Тогда я покурю. – Гольцову просто не терпелось выскочить на улицу из сгустившейся в комнате духоты. Причем он прекрасно понимал, дело было не в температуре воздуха в помещении, дело было в психологическом дискомфорте, в котором он находился с того самого момента, как Николай Николаевич начал излагать свои взгляды на взаимоотношения мужчин и женщин. «От Жанки нахватался», – сделал попытку оправдать Мельникова Анатолий и сам себе не поверил. Рассуждения Жанны часто были пошлы и откровенно скабрезны, но они были лишены второго, иезуитского смысла, которого было хоть отбавляй во всех словах ее мужа. Мельникова была как-то честнее, что ли. А здесь, за внешней интеллигентностью, аристократическими очками и спокойным назидательным тоном, скрывался серый кардинал, неуловимый агент-провокатор.

– Курите здесь, – попытался остановить гостя Николай Николаевич и показал рукой на камин: – Отличная тяга!

– Нет, я на улице, – отказался от предложения Гольцов и выскочилкак ошпаренный, даже не дослушав слова Мельникова о том, что своим желанием покурить на свежем воздухе Анатолий напоминает ему инсулинозависимого диабетика, который ест ложками чистый сахар.

Оказавшись один на один с самим собой, Гольцов выдохнул с облегчением и с сочувствием подумал о Жанне: «Наверное, она с этим занудой повеситься готова!»

Странно, раньше ничего подобного он в Мельникове не замечал. Наоборот, практически все, что изрекал Николай Николаевич, казалось ему истиной в последней инстанции. Даже Анна, помнится, над ним посмеивалась. «Толя, – предупреждала она супруга, – раскрой глаза. Старше не значит умнее». «Перестань!» – бросался на защиту товарища Гольцов, даже не допуская мысли, что в чем-то его Анюта действительно права. «А если просто стареет?» – попробовал он объяснить изменения, обнаруженные в Мельникове, и расчувствовался: Николая Николаевича стало жалко. Вспомнилось знаменитое «Акела промахнулся!». Анатолий заспешил в дом.

– Поднимусь на второй этаж, – сообщил Николай Николаевич. – Включу фумитокс, а то вас комары загрызут.

«Какой заботливый», – тепло подумал о нем Гольцов и от нечего делать уставился в окно. Увидев, что в бане погас свет, он обрадовался: скоро за стол… Чтобы убедиться в этом, взглянул еще раз – и оторваться от вновь засветившегося в темноте окошка уже не смог.

Где Мельникова набралась этих манерных поз, догадаться было нетрудно. Они в принципе ничем не отличались от того, что можно было увидеть в самом обыкновенном порнофильме или в дешевом журнале определенного содержания. Но здесь, на расстоянии от силы четырех-пяти метров, эти позы обладали совершенно иной привлекательностью.

Жанна поднимала руки, делая вид, что проверяет, чисты ли подмышки, трогала свою грудь, вставала боком, изгибалась, нагибалась, лихо орудовала мочалкой, заставляя Гольцова следить за каждым своим движением. И как бы она ни делала вид, что совершенно не озабочена тем, видит ли ее в данный момент смотрящий из окна, было очевидно: у спектакля существует прямая адресация. И Анатолий это понял и отреагировал так, как, должно быть, в этой ситуации отреагировал бы каждый, пусть он хоть трижды влюблен в собственную жену.

Возбуждение неимоверной силы охватило Гольцова. По сути дела, Жанна была вторая женщина, которую он видел обнаженной. До этого была только Анна.

Анатолий почувствовал себя виноватым перед женой: в нем словно проснулся воспитанный мальчик, который точно знал, что подглядывать нехорошо, но именно поэтому не мог оторваться от дыры в заборе, или от замочной скважины, или, вот как сейчас, от светящегося в темноте окна.

Гольцов потер глаза, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение, но оно не исчезало. Напротив, невзирая на то, что Жанны в окне уже не было, воображение все равно дорисовывало ему соблазнительные очертания женской фигуры. При этом мысли о том, чтобы обладать Мельниковой, у Анатолия почему-то не возникло. Вместо нее появился дикий страх, что узнает Аня, или Николай Николаевич, или он сам себя нечаянно выдаст.

Пытаясь избежать разоблачения, Гольцов спешно покинул «место преступления» и поднялся на второй этаж, где Мельников, раскинувшись в кресле, мирно дремал под шум телевизора.

«Спит», – удостоверился Анатолий и подошел к окну: в бане погас свет. Отметив это, Гольцов испытал облегчение: вроде бы как соблазн исчез сам собой.

– Ну что? – очнувшись, проскрипел Мельников и процитировал знаменитую фразу из шукшинской «Калины красной»: – Народ к разврату готов?

– Готов, – кивнул Анатолий и вздрогнул от звука хлопнувшей внизу двери: вернулась Жанна.

– Что это с вами? – удивился реакции гостя Николай Николаевич.

– Как-то неожиданно, – залился краской Гольцов.

– Нервишки шалят, – прокомментировал Мельников и встал с кресла: – Шашлык, надо думать, готов. Пойдемте…

Гость послушно двинулся за хозяином дома, не отставая от него ни на шаг, хотя спускаться по лестнице, глядя тому в затылок, было не очень удобно. Но находиться рядом с Мельниковым для Анатолия было предпочтительнее, чем оказаться в свободном пространстве, в которое запросто могла ворваться бесцеремонная Жанка.

– И че это такое?! – возмутилась Мельникова, как только увидела мужа. – Ты че, Колян, дрыхнешь, что ли? А за мясом кто будет следить?

– А зачем за ним следить? – начал оправдываться Николай Николаевич. – В инструкции написано двадцать – двадцать пять минут.

– Расскажи мне еще! – Тут же поставила супруга на место Жанна. – На таймере что?

Мельников снял очки и нагнулся над аэрогрилем, чтобы рассмотреть показания:

– Сорок.

– То-то и оно, что сорок! – рассвирепела Жанна. – Ну что, блин, за мужики! Ну ничего доверить нельзя. Ты че, Колян, время не выставил?

– А зачем? Там же было. В прошлый раз ты в аэрогриле мясо делала.

– Колян, ты идиот, – не стесняясь Гольцова, обругала мужа Мельникова и откинула крышку: пахло вкусно.

– Ну ведь все же нормально, – Анатолий попробовал разрядить обстановку. – Запах прекрасный, даже слюнки текут.

– Давно потекли? – не поворачивая головы, бросила через плечо Жанна.

– Конечно, – не чувствуя подвоха, вставил Мельников. – У любого нормального мужика при виде даже сырого мяса слюнки текут. А тут – готовое.

– А за мясом у нас, получается, кто присматривал? Толян? – Жанна впилась взглядом в Гольцова.

– Какая разница?! – возмутился Николай Николаевич.

– Большая! – с вызовом ответила мужу Мельникова. – Ты даже не представляешь, Колян, какая большая разница в том, кто за кем присматривает!

– За чем, – исправил ее Анатолий и предательски покраснел.

– Один – за кем, другой – за чем… – усмехнувшись, бросила Жанна и потребовала, чтобы муж подал ей блюдо: – Шевелись давай! А то спишь на ходу, – невооруженным глазом было видно, как она раздражается.

– Может, помочь? – предложил Гольцов, избегая смотреть на Мельникову.

– Еще чего, – отмахнулась она и скомандовала супругу: – Самогон доставай.

Николай Николаевич покорно метнулся к холодильнику, вынул из него бутылку, сало и поспешил к столу, за которым, забравшись с ногами на стул, в банном халате, уже сидела Жанна и руками раскидывала мясо на тарелки. Было ощущение, что она куда-то торопится:

– Жрать хочу! – объявила мужчинам Жанна и подставила свою рюмку: – Давайте хлопнем!

– Подожди, – остановил ее Мельников и показал глазами на гостя. – У нас же повод есть.

– Да, Толян, – как ни в чем не бывало, включилась Жанка. – Спасибо тебе за мою Деревяшкину. Ты уж ее там не бросай. Она у нас такая дура! А че ты хочешь, – раскраснелась Мельникова, – Юлька, кроме своего Собакаево, ничего в жизни не видела. А тут хоть на нормальных мужиков посмотрит, глядишь, замуж выйдет. Короче, от всех тебе респект. Будь здоров, Толик, держи хвост пистолетом и нас не забывай! В общем, будь, – она лихо опрокинула рюмку и, не поморщившись, проглотила самогонку.

– Спасибо, – смутился Гольцов и последовал примеру хозяйки.

– За вас, Анатолий Иваныч, – криво улыбнулся Мельников и с трудом выпил до дна.

– Че, Колян. – Жанна тут же заметила реакцию мужа. – Не пробират?

– Тебя зато «пробират», – вернул ей муж и обратился к гостю: – Пива налить?

Анатолий отрицательно помотал головой.

– А я, пожалуй, выпью.

– Не мешай, Колян, – встряла Жанна. – Тебе завтра за руль. Лучше пей самогонку. Налей ему, – приказала она гостю и подвинула рюмку мужа. – Полную.

При слове «полную» Николая Николаевича передернуло.

– Че ты морщишься?! – ястребом налетела на него Жанна. – Будешь щас мозг выносить! Выпей уже по-человечески и иди спать, – разбушевалась она, а Гольцов почувствовал: Мельников ей мешает.

– Может, не стоит заставлять человека пить, если ему не хочется? – Для Анатолия было бы спокойнее, если бы Николай Николаевич остался сидеть за столом.

– А кто его заставляет?! – Искренне удивилась Жанна и попробовала по привычке вскинуть брови, но после ботокса они не сдвинулись с места, и лицо приобрело какое-то нелепое выражение.

– Ты! – Мельников вдруг осмелел и, чувствуя себя под защитой гостя, выпалил: – Может, я не хочу пить?! Почему должно быть по-твоему?!

Напрасно Гольцов ожидал, что Жанка взъярится и набросится на мужа с ругательствами: она только криво усмехнулась и застрекотала:

– Да делай ты, че хочешь, Колян. Хоть весь пивом улейся: тебе с третьего этажа вниз летать. О тебе ж забочусь. Налей ему пива, Толь.

Гольцов вопросительно посмотрел на Николая Николаевича, уткнувшегося в тарелку, и еле сдержался, чтобы не обозвать Мельникову сволочью. Анатолий просто физически ощутил то унижение, которому Жанна подвергла мужа, причем с такой легкостью, которая свидетельствовала о том, что делает она это бездумно, по-свойски, так сказать, по-домашнему. Но самое интересное, что бунт Мельникова закончился ничем. Николай Николаевич наконец-то оторвался от тарелки, поправил чуть сползшие на нос очки и, не глядя в сторону жены, обратился к Гольцову, саркастично именуя того по имени-отчеству:

– А налейте-ка мне, Анатолий Иваныч, самогонки.

Жанна в этот момент торжествующе хмыкнула, схватила бутылку, рюмку и прямо на весу налила супругу:

– Молодец, Колян! Давай до дна – и хватит!

Она точно знала, что делает. Жизнь с Мельниковым научила ее особой изворотливости, прикрытой заботой о возрастном супруге. «Выпей до дна» – быстрей заснет и, значит, не будет проявлять никаких прав на ее молодое тело. «Ешь, что сказала» – меньше вероятности, что прихватит желудок, иначе – прости-прощай, сладкая жизнь: придется обоим жрать овсянку. «Надень это, идем в люди» – пусть все видят, как с молодой женой мужик хорошеет.

Про «надень это» – вообще отдельный разговор. Этот пункт ненаписанного брачного контракта Жанна соблюдала с особым энтузиазмом, потому что он позволял ей рассчитывать хотя бы на две поездки в год по «неотложным делам». Эти «неотложные дела» можно было бы назвать походом по магазинам, иначе говоря, шопингом, но Мельникова в присутствии супруга не пользовалась ни тем, ни другим обозначением, потому что интеллигентный Колян считал это мещанством. И Мельникова не пыталась его в этом переубедить, отвоевав себе право регулярно улетать то в Италию, то в Эмираты. Вернувшись же, она снисходительно чмокала своего Коляна в лысину и заставляла примерить все то, что сама почтительно именовала бренда́ми. И логотип одного из них сегодня украшал самую обыкновенную футболку, по поводу которой Жанна не преминула сказать Гольцову:

– Видал, какой у меня муж нарядный?! Сланцы – адик, майка – лакоста. Трусняки и те фирменные. Че там на тебе, Колян?

Мельников уставился на супругу, плохо соображая, чего от него требуется. Жанна явно знала, что делала, когда щедро отмеряла ему нужную дозу. Еще пару тостов, причем самых непритязательных, вроде «За – лося…», «Лыхаем…» (Что это значит, Мельникова вряд ли знала), «Чтоб все было, а нам за это ничего не было…», и Николай Николаевич уронил голову на грудь, издав звук, больше похожий не на похрапывание, а на приглушенный свист.

– Готов, – икнула Мельникова и уселась поудобнее, даже не заметив, как распахнулся халат, обнажив ту часть бедер, которую сама Жанна обозначала следующим выражением: «По самое не хочу». Ниче, что я так? – Мельникова словно нарочно притягивала к себе внимание Гольцова.

– Как? – переспросил Анатолий.

– Так, – Жанка манерно облизала губы и потянулась за куском подтаявшего в духоте сала, – по-семейному.

– Ниче, – подтвердил Гольцов, а набегавший было хмель тут же улетучился.

– Шведы, блин… – Мельникова пьянела прямо на глазах. – Ты, я и Колян. А че? Слабо?! – Жанна покачивалась из стороны в сторону, не забывая про конечную цель: – Тебе, Толян, сорок пять лет. А ты ведь, поди, кроме Аньки своей, ни с кем? Ни с кем? – Она мерзко захихикала. – Я точно знаю, что ни с кем. Дурак ты, Толян…

– Дурак, – согласился с Мельниковой Гольцов и искоса посмотрел на Николая Николаевича. Жанна тут же перехватила его взгляд и, снова облизнув губы, посоветовала:

– Ты на него не смотри. Он тебе не помешает. Правда, Колян?! – Она толкнула мужа в бок локтем. Мельников, не просыпаясь, в ответ что-то буркнул, и Жанна повеселела: – Давай?

– Что – давай? – ошалел Анатолий.

– Выпьем давай! – скомандовала Жанна и подставила рюмку.

– Я пас, – отказался Гольцов и положил руки на колени.

– Это ты про че? – злобно поинтересовалась Жанна, и Анатолию показалось, что та совершенно трезвая.

– Про все, – ушел от прямого ответа Гольцов, чем еще больше разозлил Мельникову, уставившуюся на него исподлобья.

– Пппонятно… – усмехаясь, она налила себе сама и очень четко проговорила: – Аньки боишься? Хочешь ведь меня, а боишься… Не ссы, Толян, я у подруг мужей не увожу. Принцип у меня такой. Чужого не беру. Пока сам не попросит…

– Я не попрошу. – Гольцов медленно поднялся со стула, пошарил в карманах в поисках сигарет, снова сел и, глядя Жанне прямо в глаза, честно признался: – Мне стыдно.

– Стыдно, когда видно, – тут же отозвалась Мельникова и быстро запахнула халат: – Все-все. Проехали. Пятерка тебе, Толик. Так можешь своей Анюте, – она с ходу воспроизвела интонацию, с которой Гольцов произносил имя жены, – сказать: «Жанка поставила мне пятерку». Пусть радуется, что мужик цел остался. Если, конечно, сама сейчас экзамены не сдает…

Удар попал точно в цель: Анатолий взбеленился и схватился за телефон.

– Не психуй, – остановила его Мельникова. – Я пошутила. Давай лучше Коляна на диван перетащим. Спать надо, а то завтра не встанем.

– Встанем, – неожиданно откликнулся на предположение жены Мельников и завертел головой.

– Очки давай! – Жанна грубо стянула их с мужа и прикрикнула на гостя: – Че стоишь? Бери.

Гольцову было неловко даже касаться Мельникова, не то чтобы взвалить его на себя и дотащить до стоявшего рядом дивана. Мало того, пока дремлющий Николай Николаевич сидел рядом, Анатолий чувствовал себя пусть в относительной, но безопасности.

– Может, наверх его поднять? – предложил Гольцов, но тут же понял, что положительного ответа не будет.

– Чтоб он себе шею свернул, когда в туалет захочет спуститься? – Мельникова знала, что говорила. – Вон, на лысине шрам видишь? (Анатолий присмотрелся: действительно шрам.) Ладно, не шею свернул. А то бы так и похоронила его под кустами этой его долбаной ремонтантной малины, прям здесь, в Дмитровке.

– Не надо, – промычал Николай Николаевич.

– Че не надо? Че не надо?! – расшумелась на него Жанна и, проскочив вперед, быстро убрала с дивана разбросанные вещи. – Спи давай.

Мельников еще пару раз дернулся, Жанка заученным движением прижала его к подушке, и он мирно засопел.

– Ну все, – выдохнула она, – можно идти спать.

– Я покурю. – Гольцов тянул время, чтобы избежать соседства с Мельниковой.

– Я тоже, – подхватилась Жанка и потуже запахнула халат: – Подожди, щас шаль накину.

Анатолий подумал, что про шаль – это иносказание, а оказалось – пуховый платок серого цвета. «Неужели наденет?» – изумился Гольцов, памятуя о мельниковской любви к бренда́м.

– Мамина еще, – накинула платок Жанка и двинулась к двери. – Волосы мокрые, не дай бог.

– Так лето же, – буркнул Анатолий, идя за хозяйкой следом.

– Ну и что, что лето, – не согласилась с ним Жанна. – Мне мама рассказывала, у нее подруга была. Так же вот вышла после бани развязкой и простыла. Бах – менингит.

– И умерла, – улыбаясь, закончил за Мельникову Гольцов.

– А че ты ржешь?! – вскипела Жанна. – Правда умерла. Меня, кстати, в честь ее назвали.

Анатолий плохо представлял, что в каком-то Собакаево жили какие-то другие женщины с именем Жанна, но спорить не стал и только хмыкнул, подчеркнув значимость момента: «Умерла, так умерла».

– Теперь боюсь, – объяснила свою страсть к пуховым платкам Мельникова и с удовольствием затянулась, прислонившись к столбу, поддерживающему навес над крыльцом. – Не обижайся на меня, Толян, – повинилась Жанна и, не глядя на него, продолжила: – Иногда вот так накатит, блин, как сегодня. Ну не могу просто! Как подумаю, что мне с моим очкариком век доживать, тошно становится. Вроде он и мужик хороший, и ведь я сама этого хотела, а смотрю на него – и видеть не могу. Повезло вам с Анькой: вы ровесники, понимаете друг друга. А этот чуть что: «Так нельзя!», «Неприлично!», «Че ты позоришься?!». Задолбал просто! Не поверишь! И уйти нельзя! Вот и бросаюсь, как собака, на всех. Тошно мне, Толик. Ох, как тошно.

– Да я понимаю… – промямлил Гольцов, напуганный Жанкиными откровениями еще больше, чем представлением в помывочной.

– Ни хрена ты не понимаешь! – выпалила Мельникова и, подойдя к Анатолию вплотную, шумно втянула в себя воздух: – Дай хоть вспомню, как мужик пахнет.

– Вспомнила? – глухо переспросил Гольцов, понимая, что вот еще секунда – и все случится.

– Анькой пахнет, – скривилась Жанна и отступила. – Мешает она мне… И тебе. Иди, Толян, спать.

Анатолий ушел безропотно и долго лежал на диване, заботливо разложенном Мельниковым в гостиной на втором этаже, внимательно прислушиваясь к каждому звуку. В глубине души Гольцов был уверен, что Жанка не пройдет мимо и, когда будет подниматься к себе на третий этаж, обязательно заглянет. И может, даже к лучшему, если заглянет. Если сама… В конце-то концов!

Мысленно разрешив себе то, о чем еще час назад боялся и думать, Анатолий вытянулся под пледом в струнку и замер: скрипнула лестница. «Поднимается», – догадался Гольцов и сильно зажмурился: «Во сне не считается!» Но Мельникова даже не повернула головы, проходя мимо распахнутой двери. И потом Анатолий еще долго ловил редкие в ночной темноте звуки, пытаясь определить их природу. Вот скрипнула кровать наверху – наверное, Жанна переворачивается с боку на бок. Внизу – взрыдывал во сне Николай Николаевич. Звенел у уха комар, и где-то за окном ухала неведомая птица, словно предупреждала об опасности. «Засыпай!» – приказал себе Гольцов и повернулся лицом к стене: сна не было ни в одном глазу. «Сидел бы дома, дурак», – посетовал Анатолий и достал из-под подушки телефон, чтобы посмотреть время. На табло вместе с цифрами 3:10 высветилась надпись «Сын Игорь (5) пропущенный».

Как оказалось, что сотовый был переведен в беззвучный режим, Гольцов так и не понял. Память не сохранила момента, когда бы он мог это сделать собственноручно. В журнале звонков недвусмысленно значилось: последний сигнал от сына поступил ровно двадцать минут назад. «Что-то с Аней!» – напугался Анатолий и набрал номер Игоря.

– Да, – мгновенно ответил тот, и его голос отцу не понравился: уж очень тихий. Таким разговаривают, либо когда все спят, либо когда рядом тяжелобольной человек. Гольцов тут же дорисовал себе все необходимое и практически уверился в том, что с Анной что-то произошло, но из суеверных соображений решил задать вопрос по-другому:

– Ты мне звонил?

– Звонил, – прошипел Игорь.

– Зачем?

– За советом, – огрызнулся младший Гольцов и выпалил: – Но ты был занят.

– Я не был занят, я спал. – Анатолий пытался казаться спокойным. – Что-то случилось?

– Случилось, – подтвердил Игорь и весело добавил: – Замок в двери заклинило. Не мог открыть.

Гольцову поплохело:

– А что, мамы нет дома?

– Нет, конечно, – зашептал Игорь, – иначе, что бы я здесь делал. Но уже все нормально…

– Что нормально?

– Да все нормально, завтра замок поменяю и – все пучком.

– Я сам поменяю замок, – пресек инициативу сына Анатолий, предполагая, что речь идет о двери в его собственную квартиру.

– Не надо, – отказался от отцовской помощи Игорь. – Как ты себе это представляешь? Сначала – один мужик возле двери возится, потом – другой. И все это в течение одних суток, пока мать гостит у подруги на даче.

– Так ты не дома, что ли?! – До Гольцова медленно начало доходить, что произошедшее с сыном не имеет никакого отношения ни к нему самому, ни к Ане.

– Я дома, – очень серьезно произнес Игорь и тут же весело добавил: – Но не у себя. Все, пап, пока. Мы спим.

– А мама знает, где ты? – Анатолию не хотелось сразу обрывать разговор.

– Ну, конечно, знает, – проворчал младший Гольцов. – Мне двадцать третий год, между прочим!

– Про двадцать третий год я тоже знаю. – Анатолий попытался придать голосу оттенок строгости, но не выдержал и поинтересовался: – Ленка, что ли, вернулась?

– Нет, – холодно ответил Игорь, и разговор прервался.

«Отлично!» – обрадовался за сына Гольцов и почувствовал себя счастливым оттого, что все осталось на своих местах: Аня – дома, одна, он здесь, слава богу, один. И только молодое поколение скачет по койкам с удивительной резвостью. «Так и должно быть!» – подвел итог Анатолий и водрузил на ухо подушку, чтобы наконец-то уснуть: до шести утра осталось меньше двух с половиной часов.

* * *

Многолетняя привычка – вставать ровно за пятнадцать минут до звонка будильника – подняла Анну с постели, когда Мельников с Гольцовым уже находились на пути в город. Утро не показалось ей добрым, потому что события вчерашнего вечера оставили какое-то странное чувство недосказанности. Во-первых, как-то неудобно получилось с Бравиным. Во-вторых, ужасно раздражала Жанна, явившаяся в том числе и во сне для того, чтобы напомнить ей, Ане, как стремительно уходит время, а в ее жизни еще и не было и половины из того, что обычно обещано женщине. И в-третьих, очень беспокоил Игорь, словно с цепи сорвавшийся после отъезда коварной Леночки. Какое-то мимолетное, по мнению Анны, знакомство, и нате вам, пожалуйста, – сразу же в постель. Спасибо, хоть предупреждает!

Единственный, о ком сегодняшним утром Анна Викторовна Гольцова думала с благодарной нежностью, был Толя, неспособный, по мнению Анны, ни на что такое, что могло бы лишить ее спокойствия, в отличие от сына, который появился за пять минут до выхода Ани из дома.

По лицу младшего Гольцова было видно, что проведенной ночью он доволен и, скорее всего, она не последняя.

– Я в душ, – с порога объявил он матери и чмокнул ее в щеку. – Доброе утро, маман.

– Я просила меня не называть так, – сухо напомнила Аня и отодвинула дверцу шкафа-купе, чтобы подобрать подходящую по цвету пару обуви.

– Ты чего, обиделась, мам? – Игорю не хотелось видеть рядом с собой людей, чьи лица не украшает жизнерадостная улыбка. Его настроение требовало позитивного диалога с окружающим миром, и он рассчитывал на взаимность.

– Нет, – так же сухо ответила Анна, присев на банкетку для того, чтобы застегнуть босоножки. – Как на улице?

– На улице – лето, любовь и все такое, – с пафосом произнес Игорь и присел рядом. – Ну, правда, мам, чего ты дуешься?

– Я не выспалась, – ушла от прямого ответа Анна и встала. – Где ты ночуешь сегодня?

– Дома.

– А что так? – съязвила Гольцова и внимательно посмотрела на сына, пытаясь для себя определить степень его влюбленности в новую девушку.

– Понимаешь ли, мам, – лицо Игоря приобрело серьезное выражение. – Мне понятно твое желание знать, где я был и с кем… Но…

– Но?..

– Но, если можно, я не буду ничего объяснять, потому что как только мне кажется, что я встретил девушку своей мечты, все оказывается с точностью до наоборот.

– Главное, – Анне стало жаль сына, – не относись к этому слишком серьезно. Пусть это будет очередным приключением без далеко идущих последствий.

– Мне не нужны приключения, мам, – насупил брови Игорь и потупился. – Я хочу сразу и навсегда.

– А как же опыт? – Аня снова присела на банкетку и подвинулась поближе к сыну.

– А че опыт? – пожал тот плечами. – Вы же с папой живете без опыта. И ничего. Скоро серебряную свадьбу отпразднуете. Чем я-то хуже?

– Ничем, – Анна прижалась к плечу сына. – Мне, конечно, приятно, что ты ориентирован на серьезные отношения, но знаешь, что я хочу тебе сказать? Времена изменились. Раньше никому бы и в голову не пришло, что можно жить без штампа в паспорте. Поэтому, когда люди встречались, их отношения либо перерастали в брак, либо прекращались.

– Разве это плохо?

– С одной стороны, нет, – с готовностью ответила Анна. – А с другой… С другой – ты оказывался лишен выбора, лишен возможности сравнивать для того, чтобы понять, чего ты хочешь на самом деле. Вот и получалось, что люди могли жить рядом несколько десятилетий и так и не догадываться об истинных потребностях друг друга.

– Зачем ты мне это сейчас говоришь, мам? – насторожился Игорь.

– Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив, – прошептала ему в ухо Аня.

– Не уверен, что у тебя получилось, – пробурчал младший Гольцов и поднялся первым: – Может, того, поужинаем сегодня вместе? А то все в разных местах. Даже странно. Раньше такого никогда не было. Я прямо начинаю за вас с отцом беспокоиться!

– Ну что за ерунда?! – возмутилась Анна и спохватилась, что опаздывает. – Ужин с тебя. Ну или с вас с отцом, – смилостивилась она над сыном и махнула тому рукой на прощание.

Посмотрев на часы, Анна точно определила, что пешком до Администрации дойти не успеет, поэтому сразу же пошла на остановку, где, оказалось, не останавливается ни одна маршрутка, идущая в центр. И не потому, что не предусмотрен такой маршрут, а потому что все микроавтобусы шли заполненными битком. «Надо было сразу вызвать такси», – запаниковала Аня, прежде никогда не сталкивавшаяся с подобной ситуацией. «Господи, и я еще на жизнь жалуюсь! Столько лет работаю, а практически никогда не езжу в общественном транспорте. Бедные люди», – поддалась Анна порыву и решила отправиться пешком. Пока думала, какой маршрут выбрать, к тротуару подъехал Николай Николаевич, благополучно высадивший ее супруга возле работы.

– Доброе утро, Анна Викторовна, – поприветствовал Гольцову Мельников и потер лысину.

– Доброе утро, Николай Николаевич, – обрадовалась ему Аня и спешно поинтересовалась: – Вы домой или в центр?

– Я домой, – сообщил ей Мельников и тут же добавил: – Но судя по всему, окажусь там, проехав через центр.

– А зачем вам добираться до дома таким длинным путем? – прокричала Анна, пытаясь перекрыть шум проезжавшего мимо транспорта.

– Потому что моя соседка опаздывает на работу, – улыбнувшись, объяснил Николай Николаевич и толкнул дверцу: – Садитесь.

– Правда? – Аня не поверила собственной удаче. – Пожалуйста! Если можно, побыстрее. Опаздываю на заседание. Сегодня расширенное.

– Вы все равно не успеете, – «успокоил» ее Мельников и аккуратно тронулся с места. – К тому же вы женщина… К вам нужно быть снисходительным.

– К женщине, возможно, и нужно, но вот к директору Информационного департамента – вряд ли, – пригорюнилась Анна и, увидев который час, сначала чуть не взвыла, а потом громко вздохнула: – Можете не торопиться!

– А я и не тороплюсь, – сказал правду Николай Николаевич: – Вы же знаете, не опаздывает только тот, кто никуда не торопится.

После этих слов впервые за столько лет Гольцовой захотелось дать Мельникову подзатыльник за эту его «сверхпроницательность», на которую неоднократно жаловалась Жанна.

«Мертвого из могилы достанет!» – вспомнила она слова подруги и даже представила, как раздражает человек, говорящий обо всем с интонацией «истины в последней инстанции». «Ты только представь, – слышался ей голос Мельниковой, – все люди как люди, а мой в магазине каждую этикетку по полчаса изучает!» «Это нормально», – обычно вступалась за Николая Николаевича Анна. «Конечно, нормально, – легко соглашалась с ней Жанка, а потом в сердцах добавляла: – Если при этом не приставать к продавцам со словами: «А как вы можете объяснить мне присутствие в составе следующего вещества?» Они-то откуда знают?!»

– Никто никогда не узнает наверняка, по какой причине вы опаздываете, – назидательно сказал Мельников, и до Гольцовой дошло, что до этого он, видимо, еще что-то говорил, просто она переключилась.

– Конечно, не узнают, – заторопилась она поддержать разговор и тут же пожалела об этом, потому что Николай Николаевич, глядя прямо перед собой, ровно, без намека на эмоции произнес:

– Вот, например, я. Откуда я знаю, чем занимается моя жена в мое отсутствие? Или ваш муж? – Он искоса взглянул на Анну. – Вы знаете?

– Знаю, – уверенно произнесла Аня.

– Ну что ж, за вас можно только порадоваться. Я вот лично даже не хочу знать, чем занимается моя жена в мое отсутствие.

– А что, – Гольцова напряглась, – у вас есть основания подозревать Жанну?

– Не знаю… – протянул Мельников. – Если вы говорите, наверное, есть.

– А разве я что-то такое сказала? – Аня почувствовала себя предательницей.

– Такое – это какое? – Николай Николаевич припарковался возле Администрации. – Говорите точнее, Анна Викторовна.

– Спрашивайте точнее, – резко ответила ему Аня и, прежде чем выйти из машины, жестко проговорила: – Мне не очень приятен этот разговор, Николай Николаевич. Во-первых, потому, что он лишен конкретики. Во-вторых, потому, что здесь отсутствует человек, о котором мы говорим. И, в-третьих, я подруга Жанны. И это накладывает на меня определенные обязательства перед ней.

– Правильно ли я понимаю вас, Анна, – Мельников забыл добавить ироническое «Викторовна», – что, если бы вы не были подругой моей жены, то тогда мы вполне бы могли обсудить определенную конкретику?

– Нет! Неправильно! – отказалась подыгрывать ему Анна и распахнула дверцу машины: – Спасибо, что подвезли.

– Пожалуйста, – нарочито холодно ответил Мельников и, ехидно улыбаясь, бросил, словно в никуда: – Ох уж эта мне женская солидарность!

– Никакая не солидарность! – Анне никак не хотелось, чтобы последнее слово осталось за Николаем Николаевичем, потому что это «последнее слово» отдавало какой-то иезуитской двусмысленностью, рождая в сознании собеседника ряд абсолютно ненужных ассоциаций. – Просто вопрос доверия.

– Как же я вам завидую, Анна Викторовна! – Мельников снял с себя очки и уставился на них, как будто видел первый раз в жизни: – Вы еще кому-то до сих пор доверяете? Я-то уже давно…

– Вот поэтому я вам и не завидую, Николай Николаевич, – дерзко ответила Аня и вышла из машины.

«Все когда-нибудь случается», – успокаивала себя Анна. «Подумаешь, опоздала! Не я первая, не я последняя», – пробормотала она себе под нос и подошла к вахте, чтобы взять ключ от кабинета.

– Уже взяли, – оповестил ее охранник и с понимающей улыбкой посмотрел на Гольцову. – Какая-то Домановская…

– Долгановская, – исправила его Аня и поспешила вверх по лестнице в Зал заседаний.

Войти незамеченной спустя двадцать минут с момента начала совещания не получилось. Губернатор, завидев опоздавшую Гольцову, прервал свою речь и, уставившись на сотрудницу, заявил во всеуслышание:

– Долго спите, дорогая Анна Викторовна!

– Извините… – шепотом ответила Аня и уселась на свое место.

– Ну что ж, дело молодое, на первый раз прощается, – понес околесицу Вергайкин, пытаясь шутить «по поводу» и, как обычно, не очень удачно: – Хорошо почивали, Анна Викторовна?

– Спасибо, Максим Леонидович. – Анна пыталась сохранять спокойствие.

– И я хорошо, – подтвердил Вергайкин и кивнул в сторону своего зама. – Бравину спасибо. Что значит безопасность! Рекомендую, коллеги.

После слов губернатора присутствующие активно задвигались и понимающе заулыбались, переводя взгляд с Гольцовой на Вергайкина, с Вергайкина на Бравина, и так – по кругу.

Анна Викторовна почувствовала себя неловко и уткнулась в проект заседания, составленный, между прочим, вверенным ей департаментом.

– Как банкет? – неожиданно фамильярно поинтересовался сидящий рядом с ней министр труда, почему-то вчера пренебрегший приглашением. – Говорят, было весело?

– Как обычно, – пожала плечами Анна и почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд: в упор, тяжело смотрел Бравин.

Она кивнула ему и тут же опустила голову, пропустив довольно важный момент – так же внимательно, как и Руслан Викентьевич, за ней наблюдала сидевшая чуть поодаль от Бравина министр образования Алынской области, как всегда, наряженная в цветастое платье. При этом крупногабаритная чиновница выглядела весьма довольной. Казалось, еще немного, и она открыто начнет потирать руки, ибо ее предположения не беспочвенны: между этими двумя что-то есть. Значит, им вчера со Ступниковой не померещилось! Шила в мешке не утаишь! Все тайное становится явным! Выражение лица министра образования с каждой минутой заседания становилось все загадочнее и загадочнее. Наконец она не выдержала и, положив телефон на колени, набила эсэмэс какой-то Надюше, а потом переслала ее еще нескольким адресатам. Так что к моменту, когда Анна Викторовна Гольцова покинула зал заседаний, Администрация уже гудела, как разворошенный улей.

Догадаться об этом было несложно по тому, какими взглядами провожали Гольцову женщины-коллеги. Впрочем, не только женщины, но и мужчины. Не случайно, спустившись в столовую, Анна заметила, что только ленивый не посмотрел в ее сторону.

– Анна Викторовна! – окликнула ее из очереди Вика, приглашая занять место перед ней.

Аня отрицательно покачала головой и встала, как и положено, в конец очереди, руководствуясь принципом, что в столовой и в туалете все равны. Краем глаза заметила: в столовую входил Бравин.

Заприметив Анну, Руслан Викентьевич прихватил поднос и застыл возле витрины с закусками.

– Анна Викторовна, – обратилась к ней Вика, переместившаяся вслед за начальницей в конец очереди: – Руслан Викентьевич был у вас утром. Перед заседанием. Принес какой-то отчет.

– А почему же вы мне об этом не сказали? – удивилась Анна.

– Я не успела. Отчет лежит у вас на столе в кабинете, в файле с запиской… – начала оправдываться Вика.

– От кого записка?

– От меня, – Вика чуть не плакала, в свете произошедшего еще вчера ей хотелось быть на высоте. – И потом я переспросила: «Что передать Анне Викторовне?»

– А он? – Аня уже не замечала, что практически допрашивает собственную секретаршу.

– Передайте отчет, говорит, мол, Информационный департамент запрашивал. И все.

«И все?!» – мысленно возмутилась Гольцова, даже не замечая, что Бравин словно нарочно медлит, рассматривая выставленные в витрине закуски, лишь бы не вставать с ней рядом. «Хотя, что я хотела после вчерашнего?» – урезонила себя Анна и сделала несколько шагов вперед, к кассе, испытывая мощное желание вернуть все на место, потому что аппетит пропал окончательно. «Сейчас расплачусь и уйду», – решила Аня и уставилась на кассира, весело застучавшего по клавишам кассового аппарата.

– Еще что-нибудь брать будете? Кофе, шоколад? – приветливо уточнила кассирша, откровенно изучая стоявшую перед ней Гольцову.

– Спасибо, – отказалась Анна и выложила в хромированную тарелочку причитавшуюся сумму.

Подойти с нетронутой едой к стеллажам, на которые ставили подносы с использованной посудой, Аня не осмелилась. Она присела за столик возле окна, за которым виднелись служебные гаражи, и стала поджидать Вику, наивно полагая, что та присядет с ней рядом. Ничего подобного! Как только девушка заплатила за обед, она тут же направилась в другую сторону, считая совместный прием пищи с вышестоящим по должности лицом типичным нарушением офисной субординации.

– Вика! – тут же окликнула ее начальница и, привстав со стула, помахала рукой, обозначая свое месторасположение. Но девушка, смущенно улыбаясь, только кивнула и присела за другой столик.

– Да что же это такое! – проворчала Гольцова и решительно направилась к своей подчиненной: – Вика! – Та мгновенно вскочила со стула. – Я же вас жду!

– Да ну, Анна Викторовна, неудобно…

– Мракобесие какое-то! – тут же отбрила Вику Анна и решительно схватила поднос со стола: – Идемте!

Девушка послушно двинулась следом, даже не подумав о том, что можно было бы взять поднос из рук начальницы.

– Приятного аппетита, Анна Викторовна, – покраснев, пожелала Вика и, поблагодарив начальницу, взялась за ложку – кусок не лез в горло.

– Что с вами? – Аня внимательно вгляделась в ее лицо.

– Мне так неудобно, – чуть слышно ответила Вика и тут же потупилась.

– А чего вам неудобно?

– Здесь так не принято, Анна Викторовна, – девушка говорила все тише и тише. – Вон посмотрите: все рассаживаются по статусу.

– То есть секретарь рядом с секретарем, мелкий чиновник – с мелким чиновником, а те, что на высоких должностях, в свою стаю сбиваются. Так?

– Так, – кивнула Вика. – Например, губернатор у себя, наверху, обедает. Ему туда еду приносят, чтобы людей не смущать. Я специально узнавала.

– Вергайкин не в счет, – прервала девушку Аня и сказала, с точки зрения той, нечто совсем невообразимое: – Знаете, Вика, у меня взрослый сын, ему почти двадцать три. Теперь у него очередная любовь, а завтра – эта любовь может обернуться семейной жизнью. А мы с мужем так и не насытились общением с ним. Правда, вы не поверите, но я до сих пор скучаю по Игорю, даже если он находится в квартале от меня. Поэтому не лишайте меня возможности поговорить с красивой девушкой, модной, веселой, жизнерадостной. Мне правда это очень приятно. И потом здесь, в столовой, мы с вами не начальник и подчиненный, а люди, вкушающие пищу. И, между прочим, желательно делать это с удовольствием. Так вот – давайте не будем лишать друг друга удовольствия. Но… – Анна с хитрецой посмотрела на обалдевшую Вику, – если вам действительно очень со мной дискомфортно, вы можете вернуться на то место, откуда я вас утащила силком. Я не обижусь.

– Что вы! – Вика не верила своим ушам. – Мне комфортно! Правда!

– Ну, или почти правда, – рассмеялась Анна и в очередной раз пожелала девушке приятного аппетита: теперь, она была уверена, Бравину даже не придет в голову присесть рядом.

Но у Руслана Викентьевича на сей счет была иная точка зрения. Он точно знал, куда направится сразу же, как только заплатит за обед. Поэтому, в отличие от Гольцовой, Бравин не крутил головой по сторонам в поисках свободного места, а целенаправленно двигался в сторону обедавших женщин. Заметив, что Руслан Викентьевич направляется в их сторону, Вика тут же засуетилась и предложила отсесть за соседний столик.

– Ни в коем случае! – запретила ей Анна и подняла глаза на приближающегося к ним Бравина. – Присаживайтесь, Руслан Викентьевич, – пригласила она его прежде, чем тот попросил бы разрешения это сделать.

– Спасибо. – Бравин был немногословен и реагировал на все так, как будто здесь, в столовой, они периодически обедают в таком составе. – Приятного аппетита, – пожелал он дамам и с шумом втянул в себя первую ложку супа.

– Взаимно, – ответила ему от лица обеих Аня и тоже приступила к еде, не переставая наблюдать за Викой, которая, казалось, пребывала в полуобморочном состоянии от соседства с двумя начальниками, один из которых вообще замгубернатора. Страшный человек!

Поддерживать беседу за столом не получалось, поэтому ели молча, а Вика так в принципе не ела, а просто пробовала еду: две ложки супа, две ложки картофельного пюре, маленький кусочек рыбы. «Хорошо, кофе не взяла», – мысленно радовалась она, понимая, что вот теперь после того, как опробовано каждое блюдо, у нее есть все основания, чтобы встать из-за стола. Так Вика и сделала.

– Я скоро, – зачем-то предупредила девушку Анна и потянулась за салфеткой.

– Я подам, – буркнул Бравин и, проводив взглядом Вику Долгановскую, обратился к Гольцовой: – Красивая девушка.

– Чудо просто! – с готовностью поддержала его Аня и тут же добавила: – Причем не замужем.

– Мне это ни к чему, – отмахнулся Бравин, привыкший к тому, что ему, как вдовцу, периодически сигнализировали о том, что где-то рядом ходит его вторая половинка.

– А я вам ничего и не предлагаю. – Анне и правда ничего подобного не приходило на ум. – Просто констатирую факт: красивая, незамужняя, весьма неглупая девушка Вика Долгановская может составить счастье любого мужчины. И желательно, чтобы этот мужчина был достойным.

– Как я, – еле заметно улыбнулся Руслан Викентьевич.

– Ну если вы себя таковым считаете, то как вы, – так же, еле заметно улыбаясь, ответила ему Анна.

– А вы меня таковым не считаете? – В глазах Бравина заиграла хитринка.

– А я вас не знаю. – Ане никак не хотелось давать прямого ответа на вопрос.

– Но вы же в людях никогда не ошибаетесь, – напомнил ей Руслан Викентьевич. – Вон Митюшкина моего вчера в пух и прах раскритиковали. И мне заодно досталось…

– Вы тоже не подарок, – уставилась на него Гольцова, не выпуская вилки из рук.

– Собственно, по этому поводу я здесь. – Бравин смотрел на Анну, не отрываясь: – Извините меня.

– За что?

– «Вы несколько преувеличиваете мой интерес к вам, Анна Викторовна. Долг вежливости. И ничего больше», – с абсолютной точностью процитировал он себя вчерашнего и снова опустил глаза: – Я заходил к вам утром.

– Я знаю, – Ане вдруг стало трудно говорить, у нее даже вспотели ладони: – Мне Вика сказала про отчет.

– Отчет – это повод. – Бравин все так же говорил, глядя в тарелку. – Я хотел сказать вам, что вы правы. И вы не преувеличиваете мой интерес к вам. Он существует.

– Это вам кажется, – усмехнулась Гольцова.

– Вам нужны факты? – Голос Руслана Викентьевича тут же стал жестким, как будто он раздавал приказания.

Анна промолчала.

– У меня остановились часы, как только вы вошли в мой кабинет.

– Спасибо, не скисло молоко, – попробовала пошутить Аня.

– Мне не смешно, – Бравин стиснул зубы. – Я думаю, вам – тоже.

– Уже – нет, – подтвердила бравинское предположение Анна и, бросив скомканную салфетку на поднос, дала понять, что обед, равно как и разговор, окончен.

– Оставьте, я отнесу, – нужно было что-то говорить, поэтому Руслан Викентьевич озвучивал то, что первое придет в голову.

– Мне нетрудно это сделать самой, – отказалась Анна и встала из-за стола. – Спасибо за компанию, – довольно громко, чтобы слышали окружающие, поблагодарила она и пошла с подносом к стеллажам, предполагая, что Бравин поднимется следом и отправится за ней.

Ничего подобного: не успела она освободить место, как к нему кто-то подсел, о чем-то спросил… И Анне не осталось ничего другого, как в полном одиночестве вернуться к себе в кабинет, где она ровно на минуту почувствовала себя спокойно и даже собралась сменить обувь, потому что устали ноги, но потом вспомнила про неприятный разговор с Мельниковым и перезвонила Жанне.

Та, невзирая на послеобеденное время, все еще пребывала в постели в обетованной Дмитровке и, судя по всему, собиралась так провести целый день.

– Проверяешь? – зевнула она, не дожидаясь, когда Анна обозначит свое присутствие хотя бы формальным «привет».

«Не в духе», – определила Аня, но на мелочи размениваться не стала, потому что утренний разговор с Николаем Николаевичем, на ее взгляд, заслуживал особого внимания.

– Хочу тебя предупредить, – начала она и тут же почувствовала, как напряглась Жанна.

– О чем? – Голос Мельниковой изменился.

– Сегодня меня на работу подвозил твой супруг…

Жанна не дала подруге закончить фразу и тут же поинтересовалась:

– И что? Сделал тебе предложение?

– Жанка, глупая, – засмеялась Анна. – Он сделал не предложение, а выдвинул предположение, что ты ему неверна.

– Рассказывал про то, как никому не доверяет? – Судя по всему, Мельникова хорошо представляла, что мог озвучить Николай Николаевич.

– Рассказывал… – растерялась Аня и замолчала.

– Еще не говорил, что жалеет о том, что из первой семьи ушел? – саркастично поинтересовалась Жанна.

– Нет.

– Ну жди, скоро расскажет, – пообещала Мельникова и разом закрыла тему: – Слышишь, Ань, ты можешь мне ничего не говорить. Я все знаю. И мне, честно говоря, по хрен. А ты не бери в голову…

– Это я уже слышала, – изменившимся голосом произнесла Анна и объяснила причину своего звонка: – Просто предупредить хотела.

– Спасибо, подруга, – со странной интонацией то ли иронии, то ли доброжелательности ответила Жанна и быстро проговорила: – Я вот тоже тебя предупредить хотела. Посмотри на меня. Хорошо ведь я живу? Хорошо, – ей не был нужен ответ Гольцовой. – Дом – полная чаша, муж возле щиколотки, машина… Ну что я тебе рассказываю, Анька! Но на самом деле я живу отвратительно, потому что никого не люблю и никто меня не любит. А знаешь почему? – сдавленным голосом поинтересовалась она у Гольцовой.

– Почему?

– Да потому что в определенный момент все время смотрела Мельникову в рот, а надо было смотреть по сторонам. Глядишь, отрыла бы для себя чего-нибудь сто́ящее. Точнее – стоя́щее. Поняла, Ань?

Гольцова молчала.

– Секи момент, дарлинг. – Жанне нравилось использовать заморские словечки. – И помни, если че, можешь рассчитывать на меня: и квартиру предоставлю, и прикрою.

– Какую квартиру? – растерялась Анна.

– Свою. Чистенькую. Однушку. А я разве не говорила?

«Конечно, нет», – хотелось выпалить Гольцовой, но она удержалась, потому что прекрасно изучила Жанкину склонность к суевериям: пока свою задумку не реализует до конца, никогда не поделится. «Хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах», – частенько декларировали супруги Мельниковы, и поэтому со стороны могло показаться, что все жизненные блага сваливаются им на голову.

– И че ты молчишь? – Жанна ждала от Анны хоть какой-нибудь реакции.

– А что я должна сказать?

– Ниче. Просто, если че и надо, имей в виду. Только заранее скажи…

– В этом нет необходимости, – отказалась Аня и спешно попрощалась.

– Не приедешь? – с тоской поинтересовалась Жанка, не испытывая и тени неудобства перед подругой, особенно если учитывать вчерашнее банное представление.

– Нет.

– Как хочешь! – Тут же обиделась Мельникова и отключилась.

Вторая половина рабочего дня с лихвой возместила неплодотворную первую. К пяти часам стало ясно, что выйти из Администрации Анна Викторовна Гольцова сможет не сразу: завтра утром губернатор уезжал на экономический форум, что означало напряженные ночные бдения для всего Информационного департамента. Но Аня своих сотрудников жалела, поэтому оставила только специалистов по экономике и статистике, а остальных благополучно отправила домой.

– Я не пойду, – воспротивилась распоряжению начальницы Вика Долгановская.

– Это почему же? – удивилась отпору Анна.

– Потому что, Анна Викторовна, я тоже хочу участвовать.

– В чем, Вика?

– В подготовке, – Долгановская, разумеется, плохо представляла себе, что такое участие в подготовке материалов к визиту губернатора. Ей казалось, что любую речь или отчет можно составить путем выборочной компиляции выдержек из Интернета (в этом ее убедила высшая школа). Главное – «придумать связки», так выражался ее преподаватель по литературному редактированию.

«Пора девочку из секретарей убирать», – решила про себя Анна и сразу же предупредила: – Вика, это не оплачивается.

– Ну и что, – рвалась та в бой. – Зато где я еще такому научусь?

– Не исключено, что нигде, – согласилась с ней Аня и разрешила остаться.

Определив для себя круг работы, Анна вспомнила, что в течение дня они ни разу не созвонились ни с мужем, ни с сыном. «Значит, обходятся», – с некоторой обидой подумала Аня и набрала первым Игорю.

– Да, мам! – прокричал ей сын, и Анна услышала грохот проезжающего транспорта.

– У тебя все в порядке? – сухо поинтересовалась она.

– В порядке! По мосту иду, ничего не слышно.

– А что ты на мосту делаешь?

– Настю провожаю, – проговорился тот, а потом сразу же поменял тему: – Про ужин не забыла?

– Забыла, – поспешила признаться Анна.

– Ну ты даешь! – пожурил мать Игорь и осторожно поинтересовался: – У тебя все в порядке?

– В порядке, – подтвердила Гольцова. – Просто надо задержаться немного, – слукавила она.

– Ну и задерживайся на здоровье, – разрешил ей Игорь. – Суши все равно доставят к восьми. Я вот подумал: ну чего возиться? Устроим праздник. И заказал суши.

– А я-то, наивная, думала, что ты метнешься к плите и начнешь нас с отцом удивлять кулинарными изысками.

– Я метнусь, – пообещал ей Игорь. – Потом.

– Начинайте без меня, – предупредила сына Аня и попросила: – Передавай привет Насте.

– Это лишнее. – Голос сына стал недовольным.

– Ну, как считаешь нужным, – усмехнулась Анна и поняла, что ее уже никто не слышит. Телефон просто грел ее ухо.

Анатолию Аня звонить не стала, просто отправила эсэмэс: «Сегодня задерживаюсь. Как ты?»

Не дождавшись ответа в течение часа, Анна не выдержала и снова перезвонила мужу: Гольцов был пьян. Это она определила безошибочно по первой же произнесенной им фразе:

– Аню-ю-ют, я того…

– Ты дома?

– Нет, – пробубнил Анатолий.

– В форме?

– Ну что я, Ань, идиот? Нет, конечно. Висит в кабинете.

– Понятно, – Аня говорила односложно, не позволяя себе сорваться на крик, потому что, как только она слышала вязкую, невнятную речь мужа, ее охватывало раздражение, близкое к бешенству. – Могу я узнать, где ты?

– Я тут с Серегой, – с готовностью отчитался уже убеленный сединами сорокапятилетний мужчина.

– Ясно, – не дала ему такой возможности жена. – А где именно?

– На косогоре, прошлись около школы…

Дальше Гольцов собрался поведать жене, что вместе с другом, кстати, весьма маргинального вида, но зато из юности, обошел весь район, погрустил возле школы, стены которой были когда-то его же рукой исписаны хорошо известной всем формулой: А+А=Л, но Аня не дала ему этой возможности, потому что знала маршрут собственного мужа наизусть. Ее гораздо сильнее волновало, когда он окажется дома, потому что не хотелось, чтобы таким его видели соседи.

– Дай трубку Сергею, – потребовала она у Анатолия, точно зная, в какой компании тот пребывает.

– А его здесь нет, – пропел Толик, но тут же был сдан другом детства, который вырвал трубку из рук Гольцова и радостно поприветствовал его жену.

– Анька, здорово! – пробасил Сергей, нисколько не смущаясь, что разговаривает ни много ни мало с директором целого департамента, для него она по-прежнему была Анькой. – Не волнуйся, через два часа Голец будет на месте.

– Хорошо, – поморщилась Аня, услышав прозвище благоверного.

– Вот, знаешь, Аньк, за что я тебя люблю? – Сергея потянуло на лирику. – Вот ты никогда Гольцу разборки не устраиваешь. Сказал – с друзьями, ну и хрен с ним. Значит, с друзьями. Моя сто раз позвонит: «Где? Че? С кем?» Че я на тебе, дурак, не женился?! Ттиххо! – шикнул он на Анатолия, пытавшегося вырвать трубку из рук товарища. – Да отстань ты! Все, Аньк! Давай, пока! Скоро будем.

Гольцова была раздосадована. Ну почему сегодня?! Не вчера, не позавчера, а сегодня? Когда хочется тихого семейного вечера?

– Анна Викторовна, – донеслось до нее из приемной. – Вас – к Вергайкину.

– Иду, – быстро отозвалась Анна и, прихватив частично подготовленное выступление губернатора, направилась к нему.

– Идешь, Гольцова? – поприветствовал ее Максим Леонидович, и Аня заметила, что впервые видит Вергайкина «не в форме». Три верхние пуговицы губернаторской рубашки были расстегнуты, галстук валялся на столе прямо возле стакана с чаем. В кабинете пахло лекарством.

– Вы себя неважно чувствуете? – решилась спросить Анна и тут же приготовилась к резкому окрику: так происходило всякий раз, когда губернатора можно было уличить в незначительной слабости.

– Уже лучше. – В голосе Вергайкина появилось нечто, смахивающее на жалобу: – Понимаешь, Гольцова, завтра ехать, а у меня мать при смерти. Инсультнуло. В реанимации. Ступникова уже всех на уши подняла, а что толку? Ей семьдесят пять лет. Возраст.

– А вы не можете остаться? – робко поинтересовалась Анна.

– А кого я отправлю вместо себя? Поедешь?

– Ну я же не вице-губернатор, – пожала плечами Аня.

– Ты десяти вице-губернаторов стоишь, Гольцова. Но должен быть я. И там должен быть я, и здесь должен быть я.

– Чем я могу вам помочь, Максим Леонидович?

– Слышишь, Гольцова, скажи вот мне, у тебя интуиция есть?

– А при чем тут моя интуиция? – Аня не сразу поняла, чего от нее хочет Вергайкин.

– Вот можешь ты мне сказать: «Все будет хорошо»?

– Максим Леонидович. – Анна осмелилась коснуться губернаторской руки. – Вы же здравомыслящий человек. Как я могу вам такое сказать? Я бы хотела, поверьте.

– Я так и думал, Гольцова, – вздохнул Вергайкин и потер подбородок: – Все, только не ты.

– Но я очень хочу, чтобы все сложилось как нельзя лучше, – оправдываясь, объяснила свою позицию Анна.

– Если что, – голос губернатора стал жестким, – Ступникову зарою.

– А она-то здесь при чем? – искренне удивилась Аня. – Это несерьезно, Максим Леонидович. Вы пытаетесь перед отъездом найти человека, на которого можно переложить ответственность за жизнь вашей матери? – дерзко поинтересовалась она. – Тогда вы обречены на провал. Лучше попросите ее, чтобы она дождалась вас.

– Кого? – Вергайкин выкатил на Гольцову глаза.

– Вашу маму, – брякнула Анна. – Не меня же. Прямо вот поезжайте и скажите: «Дождись меня, мама».

– Так она же в реанимации, – напомнил ей Вергайкин, как будто в этом состояла единственная сложность.

– Ну и что? Вам-то какая разница? Пусть Ступникова распорядится, вас пропустят.

– А ты не могла бы со мной съездить? – Как за соломинку, схватился за Анино предложение губернатор, и его лицо приобрело какое-то детское выражение: этакий лупоглазый мальчик во взрослой одежде просит могущественную фею сделать его счастливым.

– Если надо, я съезжу, – дала свое согласие Анна и поднялась: стало понятно, что ни о каком докладе губернатор сейчас говорить не в состоянии. «Значит, вся ответственность – на меня», – молча вздохнула Аня и предложила выйти, чтобы губернатор мог собраться.

– Да ладно, Гольцова, ты что, мужиков без галстуков не видела, что ли? – Вергайкин вскочил следом и начал на ходу надевать галстук. – Какая кому разница? Я же к матери еду! Правильно?!

– Правильно, – кивнула ему Анна и точно поняла, что дома окажется, скорее всего, уже за полночь. «Ну и ладно! – подумала она. – Лучше уж на работе, чем возле пьяного Гольцова».

Вылетев из своего кабинета, губернатор лифт проигнорировал: уж слишком медленно, по его мнению, поднималась и спускалась зеркальная машина, в принципе абсолютно ненужная в административном здании на четыре этажа. И когда-то все легко без нее обходились, Аня даже помнила эти времена. Но с приходом Вергайкина все изменилось: появились лифт, зеркала в золоченых рамах, зоны отдыха, экзотические цветы в кадках. Максим Леонидович по праву мог считаться хорошим хозяином, это не вызывало никаких сомнений. Он даже люстру для Зала заседаний и ту из Италии выписал: на антураже губернатор не экономил, размах имел имперский. Поговаривали даже о том, что очередной ремонт в собственной приемной Вергайкин делал за свои деньги, чтобы избиратели не могли упрекнуть главу Алынской области в нецелевом расходовании бюджетных средств. «Я человек не бедный», – подчеркивал губернатор и вовремя сдавал декларацию о доходах, не пытаясь скрыть ни одного рубля. А зачем? Все равно весь бизнес на жене: это она, госпожа Вергайкина, активно увлекалась созданием туристических центров на территории области, в которых средняя цена за домик не превышала семи-десяти тысяч рублей. «И это по-божески!» – уверяли знатоки и радовались тому, что открываются горнолыжные трассы, частные фитнес-клубы и лингвистические центры во всех концах города.

«Ну и пусть», – всегда отмахивалась от свекра Анна, когда тот проводил частные расследования на своей или на Аниной кухне, в основе которых были тщательно отобранные факты из Интернета и популистских газет.

– А что ты на это скажешь?! – торжествовал Иван Дмитриевич и подсовывал невестке под нос какой-нибудь коммунистический «Левый марш».

– Ни-че-го, – тормозила свекра Аня и отказывалась обсуждать Вергайкина, потому что как никто другой знала, какую работу проводит тот для того, чтобы реально улучшить благосостояние Алынской области. Объемы инвестиций были ей прекрасно известны.

– Нет, ты от ответа не уходи! – требовал Иван Дмитриевич и призывал на помощь сына. И снова безрезультатно. Супруги Гольцовы отказывались развивать эту тему принципиально. И, разумеется, не из любви к Вергайкину, а просто из-за железного правила: «Дома о работе не говорим». По возможности.

Видимо, губернатор придерживался тех же правил. Во всяком случае, за восемь лет, что он возглавлял область, Анна впервые услышала от него что-то, что выдавало в нем живого человека. До этого момента Вергайкин в ее сознании ассоциировался с роботом, не нуждающимся ни в отдыхе, ни в еде, ни в общении с друзьями. Его интересовало только дело. И такого же отношения он требовал от своей команды, поэтому люди уходили, и некоторые из них – в мир иной. Не выдерживали перегрузок, как космонавты. И тогда губернатор осыпал семью покойного милостями, возможно, признавая таким образом и свою причастность к трагедии.

Только начав работать под руководством Вергайкина, Анна очень скоро поняла смысл общеизвестной фразы – «Сгорел на работе». Но, похоже, на самого губернатора это правило не распространялось: он всегда был бодр, чисто выбрит и выглядел так, как будто только что вернулся из отпуска.

Редко, очень редко знающим его людям было понятно, что Максим Леонидович не в форме, может, приболел, может, устал. Но эти предположения было принято держать при себе. Впервые за восемь лет сотрудничества Анна Викторовна Гольцова решилась на вопрос, выходящий за рамки делового сотрудничества, и вот что из этого вышло: в девятом часу вечера она неслась вместе с ним в областную больницу, чтобы Максим Леонидович Вергайкин мог поговорить со своей не приходящей в сознание матерью.

Поднявшись по мраморной лестнице старого здания областной больницы, Гольцова с губернатором оказались у дверей реанимации, возле которых их поджидали Руслан Викентьевич Бравин и зеленая от страха Ступникова.

– А заместитель ваш зачем? – прошептала на ухо Вергайкину Анна.

– Пусть будет, – вполголоса сказал губернатор: было ясно, он так и не отказался от мысли о том, что должен быть кто-то, кто будет отвечать за жизнь его матери. Вергайкину даже не приходило в голову, что существует только одна сила, способная вырвать его мать из небытия. Но с этой силой договориться нельзя, потому что в небесной канцелярии объемы инвестиций не были основанием для активизации божьей помощи.

– Максим Леонидович, – бросилась к губернатору Ступникова: – Вас ждут. Вы можете пройти. Только я должна предупредить вас: – Реанимация – это такое место… – Она сжала руки, словно в мольбе. – Здесь не всякий-то врач сможет работать. Может, вы откажетесь от посещения?

– Нет, – отмахнулся от нее Вергайкин и дернул за ручку металлической двери.

Дверь открыла реанимационная сестра и протянула губернатору какую-то пластиковую штуку, напоминающую воротник с уходящим вверх раструбом по бокам для ограничения бокового зрения.

– Это что? – Вергайкин повертел в руках непонятное приспособление.

– Это чтобы по сторонам не смотреть, – как могла, объяснила медсестра.

– Надень, Гольцова, – скомандовал губернатор, даже не уточнив, собиралась ли Анна сопровождать его в реанимации. – Пошли.

– Максим Леонидович, – обратился к нему Бравин, заметив, как побледнела Аня. – Может, не надо? Ирина Леонидовна, – он мельком взглянул на Ступникову, – права. Там делать нечего – во всяком случае, вдвоем.

– Я знаю, – буркнул Вергайкин и обернулся на Гольцову: – Ну что? Идешь?

– Иду, – выдохнула Анна и покорно нацепила себе на шею эту пластиковую штуку, поклявшись, что закроет глаза, как только губернатор повернется к ней спиной.

Так она и сделала. Просто стояла зажмурившись, стараясь не вслушиваться в то, что шептал своей утыканной трубками матери Вергайкин. Глаза Анна открыла ровно в тот момент, когда чудом почувствовала, что губернатор поворачивается к ней лицом.

– Ну все, Гольцова, – жалобно произнес он. – Если услышала – дождется. Как ты думаешь, умирает? – Вергайкин встал рядом, и Аня по одному незначительному касанию плечом ощутила, как того бьет мелкая дрожь. «Господи, ну почему это происходит со мной? Почему здесь стою я, а не его супруга, черт бы ее подрал!» Ей стало жалко губернатора, но ничуть не меньше ей было жалко себя саму, получается, по долгу службы прикоснувшуюся к чужому несчастью. «Хоть бы она выжила!» – взмолилась Гольцова и, преодолев сомнение, подхватила Вергайкина под руку и вывела из реанимации.

Первое, что она увидела, это были расширившиеся глаза Руслана Викентьевича Бравина.

– Все в порядке? – метнулась к ним Ступникова и, так же сжав руки, затараторила: – Все делаем, Максим Леонидович, все! Лучшие препараты, лучшее оборудование, высококвалифицированные специалисты. Даже батюшку пригласили…

– Много ваш батюшка может, – усмехнулся губернатор и, не попрощавшись, начал быстро спускаться по мраморной лестнице.

– Максим Леонидович! – догнал его Руслан Викентьевич.

– Чего тебе, Бравин? – устало отозвался Вергайкин, не останавливаясь.

– Мне кажется, вам стоит поехать домой, а Анну Викторовну я довезу.

– Не надо, – догнала их Анна. – Мне все равно в Администрацию, вернусь с водителем.

– Поезжай домой, Гольцова, – великодушию губернатора сегодня не было предела.

– Не могу, Максим Леонидович, – отказалась Аня, – у вас завтра ранний вылет: не все материалы готовы.

– А может, со мной полетишь? – Вергайкин, судя по всему, наделил Гольцову сверхвозможностями. – В самолете доделаешь.

– Нет, – воспротивилась Анна.

– Ну нет, так нет, – быстро сдался губернатор. – Тогда возвращайся.

«Сволочь, – пронеслось в голове у Бравина. – Совсем людей не жалеет». Зато Гольцова выдохнула с облегчением: на сегодня с нее хватит. Лучше еще два часа просидеть над этим чертовым докладом к экономическому форуму, нежели таскаться с Вергайкиным по реанимациям, а потом еще сопровождать его в поездке.

– Я все подготовлю, – пообещала губернатору Аня, по-человечески жалея его: все-таки уезжать из дома в ситуации, когда твоя мать фактически при смерти, не очень приятное стечение обстоятельств. – Поезжайте. И, знаете что, я, пожалуй, – с Русланом Викентьевичем. Подвезете? – решительно обратилась она к Бравину.

– Я же предлагал, – напомнил тот и остановился перед служебной машиной Вергайкина. – Желаю удачи.

– Не помешает, – губернатор пожал своему заместителю руку и, усаживаясь в машину, поблагодарил Анну: – Спасибо тебе, Гольцова.

– Спасибо вам, Руслан Викентьевич, – тут же оживилась Аня, оставшись с Бравиным вдвоем возле больничных дверей. Мимо пронеслась «Скорая», завывая и одновременно сияя синими с проблесками огнями.

– Не жалко вам себя, Анна Викторовна? – Руслан Викентьевич показал ей рукой в направлении припаркованной на служебной стоянке машины. – Нам туда.

– Вы не на служебной? – не ответив на вопрос, поинтересовалась Анна.

– На своей. Не люблю я эти служебные. Почти не пользуюсь, если только на дальние расстояния… Я бы, конечно, запретил вам возвращаться на работу, тем более, – он поглядел на светящееся на панели табло, – в двадцать один ноль-ноль, но ведь вы меня не послушаете?

– Не послушаю, – призналась Анна и взялась за дверку машины: – Как высоко! – оценила она габариты бравинского автомобиля и даже задрала узкую юбку, чтобы поставить ногу на подножку.

– Как раз по размеру, – отшутился Руслан Викентьевич и сел за руль. – Обратно пешком пойдете?

– Такси вызову. – Анна поняла, на что намекает Бравин.

– Это правильно, – согласился он, вырулив с больничного двора. – А могу я предложить вам свою помощь?

– Мне? – В животе у Ани предательски потеплело.

– Вам.

– Вообще-то у меня есть муж и взрослый сын, – начала она, но Руслан Викентьевич тут же ее прервал:

– Я помню, но вызвать вы собирались как раз такси.

«Все правильно, – хотелось согласиться с ним Анне. – Потому что пьяный Гольцов уже спит под громкий звук телевизора, а сынок обхаживает другую женщину, на что, собственно говоря, имеет полное право».

– Вы мне не ответили, – покосился на спутницу Бравин.

– А что вы хотите услышать? – «заскользила» по опасной дорожке Аня.

– Что вы не против.

– Не против чего? – Анне нравилась эта словесная игра.

– Не против того, чтобы я подвез вас с работы.

– А разве вам не нужно быть дома? – Аня сознательно к нему не поворачивалась: так было интереснее.

– А вам? – не остался в долгу Руслан Викентьевич и плавно вырулил на улицу, ведущую к городской площади.

«Не нужно», – хотелось ответить Гольцовой, но она промолчала.

– Вы мне не ответили. – Бравину важно было это услышать.

– И не только вам, – снова увильнула Анна и достала телефон из сумки: два звонка от Игоря.

– Мужу? – усмехнулся Руслан Викентьевич.

– Сыну, – призналась Аня и коснулась экрана: Игорь долго не брал трубку.

– Не берет?

– Наверное, обиделся, – посетовала Анна. – Мы сегодня хотели с ним вместе поужинать, а я – сами знаете, чем занимаюсь. К тому же трубку не взяла: телефон стоял на беззвучном режиме, перед входом в реанимацию отключила…

– Может, просто не слышит? – разумно предположил Бравин и, не задумываясь, нарушил правила, проигнорировав знак «Пешеходная зона». – В благих целях не считается! – подбодрил он сам себя и плавно подкатил прямо к крыльцу здания Администрации.

– Вас оштрафуют, – с очевидным одобрением в голосе сообщила ему Аня.

– У меня алиби, – усмехнулся Руслан Викентьевич и, заметив, что экран Аниного телефона засветился, добавил: – Вам звонят. (Анна так и не удосужилась включить звук.)

– Игорь, – зачем-то объявила она своему спутнику и ответила сыну: – Игоречек, прости, не слышала. Задерживаюсь, ничего не получается.

– Я понял, мам. Сушню засунул в холодильник, завтра съедим. И еще… – Младший Гольцов замялся. – Ночуйте сегодня без меня, ладно?

– А что случилось? У нас закончились спальные места?

– Мам… – Игорь берег свое настроение, поэтому был ласков. – Ну ты же понимаешь!

– Уверяю тебя, не все. – В голосе Анны появилось раздражение. – И мне неспокойно, когда мой сын говорит мне: «Ночуйте без меня». Я переживаю.

– Не переживай, – попросил мать Игорь. – Мы с Настей.

– И ты произносишь ее имя?! – подначила сына Аня, вспомнив, как тот смутился, оговорившись, несколько часов назад.

– Не иронизируй, мам, – Игорю не терпелось завершить разговор.

– Главное, чтобы тебе было хорошо, сыночек, – по-бабьи отозвалась Анна и пожелала ему спокойной ночи.

– Попробую, – пообещал ей Игорь и, немного подумав, добавил: – Кстати, там у нас папахен… Знаешь?

– Знаю, – вздохнула Гольцова.

– Ты тогда возьми такси, ладно?

– Возьму, – заверила сына Аня и бросила телефон в сумку. – Еще раз спасибо, Руслан Викентьевич.

Она взялась за ручку, но дверь не открылась, издав приглушенный пластиковый щелчок.

– Разблокируйте двери, пожалуйста. – Аня напряглась, происходящее напомнило ей ситуацию с Веретенниковым, агрессивно оголившимся в собственном автомобиле.

– Простите, – никакого тайного умысла у Бравина не было. – Это автоматически, сам иногда не понимаю, как это происходит.

– Бывает, – расслабилась Анна, услышав щелчок блокиратора, но выходить из машины не стала.

Руслан Викентьевич с удивлением посмотрел на нее:

– Раздумали возвращаться?

– Увы, – вздохнула Гольцова и снова взялась за ручку дверцы. – Нужно распустить людей, – она показала рукой на три светящихся окна на третьем этаже здания.

– Ничего себе! Штаб МЧС.

– Можно сказать и так, – согласилась с ним Аня и неожиданно поинтересовалась: – А вы не подадите мне руку?

– При одном условии. – Повернулся к ней Бравин. – Если вы пообещаете мне, что позволите довезти вас до дома.

– Я бы с удовольствием, Руслан Викентьевич, но ведь это произойдет не через двадцать минут.

– Ну и что? – обрадовался он. – Торопиться мне некуда. Посижу в машине. Вспомню молодость.

– Зачем сидеть в машине? – воспротивилась Аня. – Поднимайтесь вместе со мной, подождете в моем кабинете. Если Вика на месте, она еще и чаем вас напоит.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – отказался от предложения Руслан Викентьевич и вышел из автомобиля, чтобы подать Гольцовой руку. – Выходите.

– Была бы моя воля… – спускаясь, пожаловалась Анна.

– Не раскисайте, Анна Викторовна, – приободрил ее Бравин и остался стоять у машины до того момента, пока Гольцова не исчезла за массивными дверями Администрации.

Сев в машину, Руслан Викентьевич по привычке взглянул на отсутствующие на руке часы, потом перевел взгляд на панель, отсчитал время, которое планировал провести в ожидании, и выехал с площади. Проезжая по ночному Алынску, он с интересом посматривал по сторонам, отмечая обилие огней и пешеходов на улицах. Оказывается, в городе вовсю кипела ночная жизнь. «И днем – не у дел, и ночью – за бортом», – проворчал Руслан Викентьевич, в крови которого проснулся почти забытый азарт охотника. Бравин совершенно четко осознавал, что Анна Викторовна Гольцова привлекает его как женщина. Мало того, когда сегодня, забираясь в машину, она, задрав юбку, оголила колени, он испытал острое желание их коснуться, чтобы проверить, а не приснилось ли ему это все: уверенная в себе красивая молодая женщина, сверкнувшие буквально на секунду в темноте колени, незнакомый, еле заметный аромат, духи не духи, что-то странное.

После смерти жены Руслан Викентьевич никогда всерьез не думал о том, что наверняка мог бы еще определиться: жениться на ком-нибудь, может быть, стать отцом. Ему всегда казалось, что он однолюб, что женщина в его жизни может быть только одна. И в момент, когда образовывался какой-нибудь незначительный, пустой роман, Бравин испытывал чувство вины перед покойной, хотя все вокруг уверяли, что именно Катя, будь у нее возможность подать знак оттуда, надоумила бы его, дурака, чтоб не тратил впустую жизнь. Потому что неправильно жить прошлым. А ему нравилось! И он все время вел мысленный диалог с женой, отказываясь считать ее покойной. Поэтому и на кладбище ездить не любил, только по большим праздникам, о которых узнавал от сердобольных соседок. «Родительская», – стучались они в дверь к вдовцу, и послушный Бравин покорно ехал навестить могилу жены, но больше пяти минут там не мог находиться, потому что черная мраморная плита существовала в реальности, накрыв собою ту воображаемую жизнь, которая ни на секунду не прекращалась в сердце Руслана Викентьевича.

С появлением Анны, то есть на эти два дня, и Бравин не мог этого не заметить, диалог с Катей прервался. Как будто кто-то из них, то ли Катя, то ли он сам, временно отлучился. «Это ненадолго!» – успокоил себя Руслан Викентьевич, а потом взбунтовался: «А если я хочу, чтобы надолго?!» «Так женись», – почудился ему голос жены, и Бравину стало неловко: «А как же ты?» – «А что я? Меня нет». «Как нет?!» – возмутился он и посильнее сжал руль. «Вот так вот», – просто «ответила» Катя, и ему стало легче.

Руслан Викентьевич остановился возле киосков с цветами, удивившись тому, что те работают по ночам. Он так давно пережил этот букетно-конфетный период, что уже не помнил, что и в какой последовательности делается.

«Купить, что ли?» – никак не мог решиться Бравин и довольно долго наблюдал за тем, как идет торговля. Выйти из машины Руслан Викентьевич так и не рискнул, не нашел повода. Вдруг показалось, что дарить цветы Гольцовой ни к чему, уж слишком нарочито, неправильно истолкует. А отъехав, подумал, что зря не купил, было бы красиво, и ей, надо полагать, приятно. А может, все равно. «Подумает, напрашиваюсь», – рассудил Бравин, не забывая контролировать время, которое словно нарочно замедлило свой ход практически до полной остановки. «Всего-то полчаса!» – расстроился Руслан Викентьевич, с каждой минутой испытывая все большее и большее нетерпение. Поэтому, когда зазвонил телефон, Бравин схватился за него с надеждой – вдруг Гольцова?! Оказалось, сын.

– Ты скоро? – лениво поинтересовался тот.

– Нет, – односложно ответил Руслан Викентьевич.

– Машка волнуется, – объяснил свой звонок Леня и зевнул.

«А ты?» – захотелось спросить в лоб, но Бравин сдержался, осознав всю глупость такого вопроса: не девочка, в конце концов.

– Пап, – в голосе сына проскользнул неявный интерес, – ты не слышишь меня, что ли?

– Слышу, – пробурчал Руслан Викентьевич и слукавил: – Неудобно говорить.

– Ну так бы и сказал, – с пониманием признал право отца на какую-то отдельную жизнь младший Бравин. – Тогда мы тебя не ждем.

– Спокойной ночи, – пожелал Руслан Викентьевич и впервые подумал о том, что совершил ошибку, вовремя не отделив сына.

Звонок из дома оказал на Бравина странное действие: ему вдруг показалась настолько нелепой вся эта ситуация с ожиданием Анны, что он занервничал. «Зачем?!» – проклинал себя Руслан Викентьевич, объезжая беспорядочно припаркованные возле тротуара машины. Как бывший эмчеэсник, он точно определил так называемые опасные зоны – подъезды к ресторанам, кафе и ночным клубам – и тут же отметил для себя, что в случае чрезвычайной ситуации проезд к зданию окажется заблокирован. Это на какое-то время отвлекло бывшего главу МЧС от тревожных мыслей, но спокойнее не сделало. В душе Бравина боролись два чувства: стойкого мужского интереса и не менее стойкой мужской неуверенности. Проще сказать: Руслан Викентьевич трусил. И в первую очередь его страшила непредсказуемая реакция Анны Викторовны Гольцовой, с которой, думалось ему, ни один мужчина не может ощущать себя в абсолютной безопасности. «Как с ней муж-то живет?!» – вдруг озаботился судьбой ее супруга Руслан Викентьевич, но тут же признался, что с удовольствием занял бы его место. Анна казалась ему женщиной, которая одним только своим присутствием облагораживает того, кто рядом. Даже губернатор и тот вел себя рядом с ней иначе, чем со всеми остальными сотрудницами Администрации. Вон даже с собой в реанимацию к матери потащил! «А может, они на самом деле любовники?» – на секунду поверил Руслан Викентьевич. И мысль о том, что интерес к Анне мог испытывать не только он, но и любой другой, с кем она столько лет работает рядом, возбудила его не по-доброму. «А я-то дурак! Мотаюсь здесь, как дерьмо в проруби!» – рассвирепел Бравин и решительно повернул в сторону площади, собираясь расставить все точки над i. Но как только Руслан Викентьевич вновь оказался у дверей Администрации, его смелость тут же улетучилась, потому что никакого i между ним и Гольцовой не было. Мало того, он даже не удосужился оставить ей номер своего сотового, чтобы та могла перезвонить ему, как только освободится. «И еще, – разозлился на себя самого Бравин, – какое мне дело до ее отношений с губернатором?! Что я ей, муж, что ли?»

И тот факт, что не муж, показался Руслану Викентьевичу досадным недоразумением, которое достаточно легко было бы исправить, если бы сама Анна Викторовна Гольцова дала на это добро. Размышляя над тем, а возможно ли такое в принципе, Бравин незаметно для себя задремал. И к моменту, когда Анна, окруженная коллегами, вышла из дверей Администрации, мирно спал, положив голову на руль.

Опасаясь толков, Аня дождалась прихода такси, усадила в него своих сотрудников, выдала собственные деньги на проезд и разрешила завтра выйти на работу после двенадцати.

– Я приду вовремя, – пискнула на прощание воодушевленная доверием начальницы Вика Долгановская и с силой хлопнула дверцей.

– Осторожно, это не холодильник! – тут же сделали ей замечание сопровождавшие ее мужчины, и такси, мигая зеленым огоньком, отъехало от здания.

Только после этого Анна отправилась к бравинской машине, не переставая изумляться упорству ее владельца.

Услышав звук открываемой дверцы, Руслан Викентьевич тут же проснулся, с силой потер глаза и, перегнувшись через кресло, подал Гольцовой руку, не выходя из машины.

– Вот я вас и дождался, Анна Викторовна, – подтянул ее наверх Бравин, стараясь не смотреть на соблазнительно белеющие коленки.

– Вот и зря, надо было ехать домой, – пожурила его Аня, избегая смотреть в глаза собеседнику.

– А мне кажется, совершенно не зря, – заулыбался Бравин, не выпуская ее руки. – У меня такое ощущение, словно я на свидании.

– А что, у нас с вами свидание?! – засмеялась Анна и очень аккуратно высвободила руку.

– Свидание, – серьезно подтвердил Руслан Викентьевич и показал на табло: – Половина двенадцатого, Анна Викторовна. Самое время.

– Ну вы даете, – покачала головой Аня, а Бравин заметил – ей приятно.

– Домой?

– Домой. – Анна назвала адрес.

– Я помню, – снисходительно улыбнулся Руслан Викентьевич.

– Зато я еще немного – и забуду не только собственный адрес, но и как меня зовут.

– Вы очень много работаете, – с готовностью отозвался Бравин и еле сдержался, чтобы не коснуться этих светящихся в темноте коленей.

– Вы тоже, – подхватила Анна. – Сегодня, например.

– А я не на работе, – напомнил замгубернатора, – я, Анна Викторовна, на свидании. Хотите цветов? Могу я подарить вам цветы?

– Можете. Но больше всего на свете я хочу спать, – неромантично ответила Аня и вытянула ноги. – Можно я разуюсь?

– Вы можете даже прилечь, – предложил ей Бравин и нажатием какой-то кнопки сделал так, что переднее сиденье плавно опустилось назад.

– Не машина, а трансформер, – то ли похвалила, то ли проворчала Анна: – Может быть, мы уже поедем?

– Поедем, – кивнул Руслан Викентьевич, – но, если можно, не самым коротким путем.

– Хотите покатать меня по ночному городу? – усмехнулась Анна, в жизни которой никогда не было ничего подобного.

– Я бы с удовольствием. – Бравин не настаивал, и Аню это смутило. Ей представлялось, что ее спутник должен быть немного настойчивее, иначе она так и не сможет определиться, чего ей нужно на самом деле: то ли цветов, то ли ночной прогулки, то ли задушевного разговора. Одно Анна знала точно – домой возвращаться не хотелось.

– Вы чего-то опасаетесь? – уточнил Руслан Викентьевич, словно «подслушавший» ее мысли.

– Сидя рядом с бывшим главой МЧС? – нарочито удивилась Аня, а потом взмолилась: – Послушайте, отвезите меня домой. Я буквально с ног валюсь. Мне правда не до чего.

Интонация, с которой говорила Анна, тут же изменила настрой Бравина: чужая жена, уставшая женщина, надо просто отвезти ее домой и не пытаться строить из себя ухажера. Человека дома ждет муж, устроенный быт, а тут он со своими дурацкими чаяниями.

Вырулив с площади, Руслан Викентьевич не произнес ни одного слова, остро почувствовав всю тщетность своих притязаний. Но, как только Аня поняла, что тот прислушался к ее просьбе и просто везет ее домой, она мысленно возмутилась: «И это все?!»

Моментально собравшись, Анна надела босоножки и вызывающе уставилась на Бравина:

– Вы правда везете меня домой? (Тот молча кивнул.) Отлично!

– А что, собственно говоря, произошло?

– Вы ждали два с половиной часа, чтобы просто отвезти меня домой?! – с нажимом спросила Анна, даже не осознавая, что провоцирует сидящего рядом мужчину на совершенно определенные действия.

– Вы, кажется, сами об этом просили.

– Просила, – тут же подтвердила Аня. – А вы, вероятно, всегда делаете то, о чем вас просят?

– Нет. – Руслан Викентьевич въехал во двор Аниного дома. – Не всегда. Но если меня просит женщина, которая мне нравится, я не отказываю. Можете выходить, Анна Викторовна. Прямо – к подъезду.

– Спасибо, – злобно поблагодарила она и не сдвинулась с места.

– Что-то не так? – развернулся к ней Руслан Викентьевич.

– Не так. – Анна избегала смотреть ему в лицо. – Не так.

– Со мной? – глухо уточнил Бравин.

– Со мной, – все так же не глядя в его сторону, призналась Гольцова. – Еще вчера мне было абсолютно все равно, что вы обо мне думаете. А сегодня я, сама того не желая, провела с вами весь день (Руслан Викентьевич вопросительно посмотрел на Аню). И я не уверена, что вы мне нравитесь. Скорее, нет. Вы не в моем вкусе. Или абсолютно в моем…

– Все это можно сказать гораздо проще, – задыхаясь, проговорил Бравин и притянул Анну к себе. – Точнее, можно ничего не говорить.

– И все-таки я скажу, – попыталась высвободиться из его объятий Аня, словно проверяя, не ошиблась ли.

– Не надо, – прошептал Руслан Викентьевич и поцеловал Аню с такой страстью, которой у нее самой в данный момент не было. Но она знала, что будет, потому что всегда догадывалась, как быстро мощное сексуальное влечение одного заражает другого. В случае с Бравиным было именно так. Та дрожь, которая беспощадно его била, моментально передалась Анне, и она прямо сказала об этом, потому что ни о какой душевной близости в этот момент и не помышляла. Ее интересовало только одно – где? Почему-то казалось, что в машине неприлично, а ведь когда-то по молодости ей даже хотелось это попробовать.

– Не здесь? – Руслана Викентьевича явно смущала близость к ее дому.

– Нет, – скорее, промычала Анна, которую эта близость скорее возбуждала, нежели заставляла быть осмотрительнее.

– В гостиницу? – Бравин предложил то, что предложил бы практически любой мужчина в данной ситуации.

– В номера? – резко отпрянула от него Аня и криво усмехнулась: ей вдруг показалось все это необыкновенно пошлым.

– А одного нам не хватит? – подхватил тему наивный Руслан Викентьевич, даже не подозревая, как изменилось настроение его спутницы.

– Вы мне еще квартиру на час предложите, – высокомерно произнесла Анна и отодвинулась от Бравина. – Мне надо идти.

Обескураживал тон Гольцовой: высокомерный и язвительный одновременно. Это было странно, ведь сразу не оттолкнула, наоборот: отзывалась на каждое прикосновение. Руслан Викентьевич почувствовал себя обманутым и, перегнувшись через нее, резко распахнул дверцу:

– Идите.

Сказать, что бравинский жест не разочаровал Гольцову, – это ничего не сказать. Сначала она почувствовала себя точно так же, как и Руслан Викентьевич, обманутой. А потом – оскорбленной. А потом – униженной. И ей захотелось нахамить этому человеку и высказать ему все. Но что это «все», было непонятно, потому что слова никак не хотели связываться в предложения. Тогда ей не осталось ничего другого, как просто выйти из машины и, не оглядываясь, зайти в предусмотрительно открытый кем-то подъезд, на дверях которого висела записка: «Ждем «Скорую». Просьба не закрывать».

Ее, разумеется, Гольцова не заметила. Зато Руслан Викентьевич внимательно прочитал несколько раз, прежде чем отважился оторваться от дверей, за которыми скрылась невозможная Анна Викторовна.

«Что я сделал не так?» – мучился Бравин, сев обратно в машину. Чтобы добиться ответа на этот вопрос, он готов был проторчать в Анином дворе остаток ночи, дождаться утра и посмотреть, с каким лицом она выйдет из своего подъезда. Но было страшно, потому что выйдет наверняка с мужем и сделает вид, что не заметила. И настроение будет испорчено на несколько лет вперед. «Да ну ее к черту, эту недотрогу!» – наконец взбеленился Руслан Викентьевич и выехал со двора с такой скоростью, как будто его кто-то преследовал. Но уже через минуту он взял себя в руки, сбросил скорость и, объехав пару раз Анин квартал, уехал домой, где обнаружил хмурого Леню, уставившегося в компьютер.

– Ты чего не спишь? – прошептал Бравин сыну, разуваясь в прихожей.

– Тебя жду, – проворчал Леня и поднялся. – Новостью хотел поделиться. Дедом будешь, – объявил младший Бравин и посмотрел на отца исподлобья: как отреагирует.

– Я? – ахнул Руслан Викентьевич, тут же забыв про ночное недоразумение с Гольцовой, и, не справившись с эмоциями, обнял сына. – Не может быть!

– Может, – заверил отца Леня, значительно уступающий и по росту, и по весу, мелкий, весь в покойную мать.

– Поздравляю! – У Бравина в который раз за сегодняшний день перехватило дыхание.

– Спасибо, – пробормотал Леня в ответ, и Руслан Викентьевич почувствовал, что тот чего-то недоговаривает.

– Все в порядке? – уточнил он на всякий случай.

– Не совсем, – сын высвободился из отцовских объятий и отошел на полшага в сторону. – Маша сказала, нам нужно разъехаться. Теперь мы – полноценная семья.

Слова Лени неприятно резанули слух Бравина: он ощутил себя человеком, не вписывающимся в формат полноценной семьи. Такая лишняя хромосома, ведущая к уродствам, поэтому от нее нужно освободиться как можно быстрее. А ведь он не далее как сегодня сам был готов предложить детям обзавестись своим жильем. А получилось, дети его опередили, отчетливо дав понять, что теперь их дороги расходятся: им – в счастье, ему – в старость.

– Ты что, расстроился?! – искренне удивился Леня.

– Ну что ты! – заверил его отец. – Все правильно. Я и сам хотел вам предложить. Ты же понимаешь, пора становиться на ноги. Только надо решить. Может быть, вам взять ипотеку? – Бравин хотел добавить: «А я буду помогать вам ее выплачивать», но не успел, потому что Леня злобно перебил отца:

– А тебе не кажется это странным? Нас трое, а ты один. Зачем тебе трехкомнатная квартира? Ты что, жениться собираешься?

– Пока нет. – Руслан Викентьевич попробовал объяснить: – Понимаешь, здесь все-таки жили мы с твоей мамой. Для меня это важно. Это память. И потом – все равно же вам достанется. Рано или поздно.

– А жить нам, пап, когда?

– Так живите, вас же никто не гонит. Подбирайте варианты, можно в строящемся жилье. Я помогу, – зачастил Бравин, словно оправдываясь.

– Это несправедливо, – уверенно произнес Леня, и Руслан Викентьевич в это сразу же поверил:

– Хорошо, – покорно согласился Бравин, ощущая у себя за спиной Катино «присутствие». – Как скажете.

Быстрая капитуляция отца Леню нисколько не смутила. Он просто порадовался тому, что разговор состоялся, что главное сказано, что теперь можно наконец-то вить настоящее гнездо с Машей и больше не обращать внимания на то, как и что в этом доме располагалось при жизни матери. О том, как сложится отцовская судьба, младший Бравин не хотел думать. Надо жить сегодняшним днем, а не оглядываться в прошлое. И потом, Маша была права, забывать о том, что твой отец ни много ни мало заместитель губернатора, да еще по общественной безопасности, тоже не следует. «Не пропадет он, не расстраивайся!» – убеждала мужа объявившая о своей беременности Маша и выкладывала неоспоримый аргумент: «Уж мы-то знаем, на какие шиши они себе коттеджи строят».

Ничего подобного Леня не знал. Но из-за того, что привык верить жене безоговорочно, легко согласился на разговор с отцом, даже не потрудившись уточнить у Машули, а зачем же тогда все эти предпринятые ею же хлопоты: этот банкет ради установления дружественных связей с нужными людьми, эти мечты о ремонте, эти совместные чаепития? Но и в случае, если бы младший Бравин задался этим вопросом, Маша тут же нашлась бы, что на него ответить. «Ты просто не разбираешься в людях, – снисходительно потрепала бы она мужа по волосам. – Теперь ради внука он все сделает! Звезду с неба достанет. Только попроси».

Истосковавшийся по любви Бравин действительно ради счастья сына был готов на все. И известие о Машиной беременности воспринял бы как подарок судьбы, если бы не готовность сына молниеносно списать его со счетов. «Два удара под дых за один вечер – это слишком!» – подумал Руслан Викентьевич и попытался переломить ситуацию, сославшись на то, что с рождением внуков жизнь у дедов не заканчивается и что никогда не поздно начать с самого начала. Практически с нуля.

– Ты шутишь? – не поверил своим ушам Бравин-младший и непонимающе уставился на отца.

– Отнюдь!

– Ты же только что согласился! – взвизгнув, напомнил ему Леня, не ожидавший такого поворота.

– Я и сейчас не отказываюсь, – жестко ответил Руслан Викентьевич. – Но хочу, чтобы ты знал: свою первую квартиру я зарабатывал сам.

– Ты был военным, – мстительно напомнил отцу младший Бравин. – А сейчас время другое. Советского Союза больше нет!

– А мне кажется, есть, – не согласился с ним отец. – Во всяком случае, в твоей голове. Все твое – мое? Не так ли?

– Не надо делать из меня монстра! – сверкнул глазами Леня. – Тебя никто не выгоняет…

– Меня, сынок, нельзя выгнать, – печально проговорил Руслан Викентьевич: – Я, в отличие от тебя, сам себе хозяин. Под чужую дуду не плясал, не пляшу и никогда не буду. Чего и тебе желаю. Иначе твоя жена об тебя же ноги и вытрет.

– Не надо меня воспитывать. Поздно! И, если хочешь знать, ты ведешь себя как собака на сене: сам не ам и другим не дам.

– Бери, Леня! – горько усмехнувшись, выпалил Бравин и ушел к себе, не забыв аккуратно прикрыть дверь: не хотелось будить Машу, все-таки беременна.

Возмущенный тем, что последнее слово осталось за отцом, Леня еще какое-то время постоял возле двери в его комнату, пытаясь собраться с духом для того, чтобы сказать тому все, что, оказывается, накипело за столько лет. Просто он, дурак, раньше этого не замечал. А теперь – раскрылись глаза: кто есть кто и кто сколько стоит.

Младшему Бравину, к сожалению или к счастью, было невдомек, что примерно те же самые чувства переживал и его отец. Знай Леня об этом, он повел бы себя по-другому: постучался бы в закрытую дверь, попросил бы прощения, сказал бы немного корявые, потому что без привычки, слова любви и этим расположил бы к себе старшего Бравина до полного самоотречения. Но Ленин ум в этот момент спал в соседней комнате, а потому примирения не состоялось, время оказалось упущено, и каждый пошел по дороге глупых и ненужных ошибок.

«Была бы жива мама!» – чуть не плакал младший Бравин, ворочаясь в постели возле толстого и теплого Машулиного бока, наивно полагая, что все дело в том, что на отца некому повлиять. А старшему Бравину казалось, что истинная причина их с Леней непонимания – это неспособность сына жить собственным умом. Поэтому Руслан Викентьевич злился сначала на него, а потом и на себя с Катей. «Сами виноваты!» – был вынужден признать Бравин, никогда не вмешивавшийся в воспитание Лени, потому что целиком и полностью доверял жене, ни разу, между прочим, не упрекнувшей его в том, что тот по долгу службы часто отсутствует дома.

«Я выходила замуж за военного!» – оправдывала своего Русика Катя и продолжала с упоением мудровать над сыном, пытаясь добиться душевной близости с мальчиком. «Мы – словно две половинки», – признавалась она Бравину, а тот искренне радовался, потому что был уверен: Катя лучше знает, что нужно Лене. И правда, ни отца, ни мать не настораживало то, что мальчик растет каким-то не типично для своего возраста вялым, лишенным мальчишеской агрессивной энергии. Их это даже радовало: послушный и спокойный – чего еще желать?!

И вот сегодня этот «послушный и спокойный» повернулся к отцу совсем другой стороной, словно пребывавшей в тени столько долгих лет. «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу – задом», – грустно пробормотал Руслан Викентьевич и взял с прикроватной тумбочки старую фотографию, на которой молоденькая Катя держала на руках толстого синеглазого малыша с лихой белой челкой. «Эх, Ленька, Ленька!» – вздохнул Бравин и поставил карточку на место, попутно отметив, как та выцвела. «Теперь все другое, – подытожил он и лег на кровать, не раздеваясь. – И я, и Леня, и жизнь вокруг».

Подложив руки под голову, Руслан Викентьевич закрыл глаза и попробовал представить, как он будет жить дальше. Но вместо ответа на вопрос перед ним всплывало изображение фотографии, с которой вместо Кати улыбалась ему строгая Гольцова, и от этого на душе становилось еще тоскливее. «Вот зачем ты умерла?!» – с обидой обратился Бравин к жене и зажмурился: чувствовал, что еще немного, и заплачет. «Затем, что так надо», – послышался ему Катин голос. «Кому? – простонал Руслан Викентьевич и всхлипнул: – Мне?» «При чем тут ты?» – неожиданно серьезно и строго осадила его жена, присутствие которой Бравин ощущал физически: даже хотелось повернуться на бок, чтобы удостовериться в том, что вот она, Катя, рядом, только руку протяни и коснешься. «Спи, Русик», – донеслось до него из какого-то далека, и Бравин перевернулся на живот, закинув руку на ту половину кровати, где обычно спала Катя. «Спи!» – снова почудилось Руслану Викентьевичу, и он попытался открыть глаза, чтобы удостовериться, что кто-то есть рядом, иначе как он может это все слышать, не с ума же он сошел. Но, как Бравин ни старался, глаза никак не открывались, словно кто-то положил на них тяжелую руку. «Просто я сплю!» – успокоил себя Руслан Викентьевич и провалился куда-то в непроглядную темноту.

* * *

В такой же непроглядной тьме блуждал на исходе этой ночи и Толя Гольцов, мычавший во сне всякий раз, когда ему мерещилась Жанна Петровна Мельникова, протягивающая руки-щупальцы к его шее, в которой он даже во сне ощущал жуткий дискомфорт: очень хотелось пить. «Жан-на! Не надо!» – еле выговорил во сне бедный Анатолий Иванович и свалился с дивана.

Обнаружив, что находится у себя дома, Анатолий обрадовался: жизнь возвращалась к нему в прежних ощущениях. «Где ж я так набрался, господи?!» – пробормотал себе под нос Гольцов и рискнул встать на ноги. Ноги предательски задрожали. Понимая, что организм в данный момент алчет только одного: воды, Толя направился на кухню, не забывая отмечать по ходу, как каждый шаг отдается у него в голове. «Давление, как пить дать», – подумал Гольцов и вспомнил, что вчера вечером пил пиво в прикуску с суши, оказавшимися в холодильнике непонятно по какому поводу. «Вот я дурак!» – икнул Анатолий, как по команде восстановивший обратную последовательность вчерашних событий: сначала суши с пивом, перед ними – водка на косогоре, а перед косогором… Здесь Гольцов вздрогнул – перед глазами стояла обнаженная Мельникова и криво улыбалась: «Слабо, Толян?»

Гольцов почувствовал себя застигнутым на месте преступления и с опаской оглянулся: не подсматривает ли кто-нибудь. В квартире стояла абсолютная тишина, что и понятно, часы показывали пять часов утра. «Было или не было?» – засомневался Анатолий и поклялся себе, что больше никогда в жизни не возьмет в рот спиртного. «По-моему, все-таки ничего не было», – попытался он успокоиться, но вместо этого впал в такое перевозбуждение, справиться с которым, скорее всего, помогла бы новая порция алкоголя. Но впереди Гольцова ждал рабочий день, а перед ним – встреча с Анной. «Где, кстати, она?» – озадачился Толя, пытаясь определить, успел он вчера чего-нибудь ляпнуть жене или все-таки до объяснений дело не дошло. На всякий случай решил проверить телефон, местонахождение которого было неизвестно. Не найдя мобильного рядом с диваном, Гольцов притащился в прихожую и вывернул карманы ветровки, валявшейся на банкетке. В ней телефона не было. Тогда Гольцов пошарил глазами по полкам и обнаружил мобильный рядом с ключами от машины и бумажником, кем-то предусмотрительно выложенными на самое видное место. «Серега», – догадался Анатолий и с благодарностью подумал о друге, никогда, ни при каких обстоятельствах не терявшем головы. При мысленном упоминании его имени все встало на свои места, и Гольцов с уверенностью восстановил ход событий вчерашнего дня. «Накануне была Дмитровка. Жанка в бане. Точно ничего не было. Еще Игорь звонил, потому что замок сломался. На работе отмечали день рождения сотрудника. Показалось мало. Позвонил Сереге. Он отогнал машину во двор. Потом пили на косогоре. Ходили вокруг школы. Серега звонил Ане. Вечером посидели дома. Немного. Игорь тоже был. Перед сном выпил пива. Лег спать».

«Все!» – выдохнул Анатолий и воспрял духом, забыв про мобильный. Но ровно через минуту испытал странное чувство тоски, которая надавила на плечи, сгорбила и заставила заглянуть в спальню, где досыпала, как он думал, последний час перед звонком будильника Аня.

Каково же было удивление Гольцова, когда прямо перед собой он увидел абсолютно пустое супружеское ложе: Анны в комнате не было! «Черт!» – выдохнул Толя и подошел к кровати, чтобы потрогать рукой девственно ровное покрывало. «Ну и где она?» – Гольцов почувствовал себя брошенным и тупо уставился на окно, как будто от того зависело, услышит он ответ на свой вопрос или нет. Вскоре изумление сменилось молниеносно нарастающей тревогой, и Анатолий бросился к оставленному в прихожей сотовому, но, кроме пропущенных звонков от Мельниковой, не обнаружил ничего, что проливало бы свет на исчезновение жены.

«Может, теще позвонить?» – озадачился Толя, но вовремя одумался: сигнал об исчезновении Ани мог обернуться для пожилой женщины неотложкой. «Или Игорю?» Сыну звонить было страшно: вдруг и правда что-то случилось? «Да что могло случиться?! – успокаивал себя Гольцов. – Если что-то и в самом деле, наверное, давно бы сообщили. Не в лесу же живем!»

То, что не в лесу, стало ясно тут же, как только Анатолий набрал номер жены и услышал знакомую трель в комнате Игоря.

– Ты что? С ума сошла?! – набросился он на плохо соображавшую со сна Анну.

– Это ты мне звонишь? – удивилась та и уставилась на мужа, как на привидение.

– Представь себе, – огрызнулся Анатолий и присел на кровать: – Захожу в спальню, а жены след простыл. Даже не знал, что и думать!

– Да что ты говоришь! – Анна тоже была не в духе. – Зато у меня никаких сомнений: захожу домой и безошибочно по сгустившемуся амбре определяю, где находится мой муж.

– Ну и что?! – пробурчал Гольцов. – Это же не повод, в комнате сына прятаться.

– Я не пряталась, – возразила ему Аня и отвернулась, ей показалось, что предательски покраснело лицо. – Можно я досплю?

– Можно, – буркнул успокоившийся муж и рискнул прилечь рядом.

– Куда?! – взбрыкнув, показала на дверь Анна.

– Я соскучился, – пожаловался Гольцов.

– А я нет! – рявкнула Аня и повернулась к супругу спиной.

– А чего ты так поздно вчера? – никак не унимался Толя, словно у него открылось второе дыхание.

– А ты? – Жена по-прежнему не поворачивалась к нему лицом.

– Я не поздно, Анют. Я в половине восьмого уже был дома. Можешь у Игоря спросить, он подтвердит.

– Я знаю, – вздохнула Анна и, глядя на мужа через плечо, взмолилась: – Гольцов, ну будь человеком, уйди к себе. Дай поспать, в конце концов.

– Какой смысл? – со стороны могло показаться, что Анатолию нравилось мучить Анну: – Все равно через полчаса зазвонит будильник.

– А я его на половину седьмого поставлю…

– Кто рано встает, тому бог подает, – не вовремя пошутил Гольцов и еле успел схватить брошенную в него Аней плюшевую зеленую жабу, на груди которой черным фломастером было написано: «ЛЕНА». – Ты видела? – тут же поинтересовался Толя и протянул жабу обратно.

Анна расплакалась.

– Анют, – обомлел Гольцов, – ты чего?! Так спать хочешь?

Аня не ответила ни слова и зарылась лицом в подушку.

– Ну хочешь, – заметался Анатолий, – я тебе кофе сварю? Сначала смолю. А потом сварю. Как ты любишь, в джезве. А может, не ходи на работу?! Бог с ней, с твоей работой. Этот придурок Вергайкин вообще вас за людей не считает, до полуночи держит. Увольняйся, на хрен, и все! – развыступался Анатолий, войдя в образ защитника униженных и оскорбленных. – Проживем на мою зарплату. Что нам, Ань, не хватит, что ли? Ты посмотри, на кого ты похожа? Уже в одежде спишь, не раздеваясь, как солдат в окопе. Господи, – запричитал Гольцов, – бедная ты моя женщина! Уставшая! Измученная!

Он рыпнулся поцеловать Анну в плечо, но теперь вместо броска жабой, получил ногой в колено. Наконец-то Анатолий понял, что жену лучше оставить в покое.

– Истеричка! – пробормотал он чуть слышно и аккуратно прикрыл дверь.

– Придурок! – прошипела под нос Аня и уставилась перед собой, внимательно разглядывая сидевшие вдоль стены мягкие игрушки сына. «Надо же, – мысленно улыбнулась Анна, – парню двадцать третий год, а он до сих пор рассаживает зверушек на кровати! Детский сад, ей-богу». «Просто они для него памятны», – тут же нашла достойное оправдание сыновним слабостям Аня и закрыла глаза. Ей не хотелось думать об Игоре, не хотелось о муже. Бравин не шел у нее из головы.

Анна мысленно перебирала эпизод за эпизодом вчерашнего дня. Странный разговор в столовой. Ночные бдения возле Администрации. Страх, который она испытала, обнаружив, что в машине Руслана Викентьевича заблокирована дверь с ее стороны. Раздражающая нерешительность Бравина. Непристойное, как ей показалось, предложение поехать в гостиницу… «Надо было соглашаться», – вдруг честно призналась себе Гольцова и с силой сжала ноги, почувствовав нарастающее возбуждение. Сна больше не было ни в одном глазу.

«Так дело не пойдет», – пожурила себя Аня. И вместо того чтобы сосредоточиться на чем-то, что могло бы отвлечь ее от «дурных» мыслей, закрыла глаза и «прокрутила» перед собой все заново, не забывая «остановиться» на особенно пикантных моментах, от воспоминания о которых внутри все сжималось, а потом ухало вниз живота.

«Должно быть, я – сексуально озабоченная», – почти с удовольствием вынесла себе приговор Анна и зачем-то понюхала свои запястья, потом провела ладонью по шее и снова понюхала: ей не переставало казаться, что пахнет Бравиным, чужим мужчиной, и было неловко лечь в постель, которую она делила с законным мужем, в чьей верности никогда не сомневалась. «Кто бы мог подумать!» – неожиданно развеселилась Аня, всегда мнившая себя сильным звеном их с Анатолием брака. Ей, можно сказать, даже нравилось ощущать себя этакой роковой женщиной, увлекаемой страстью в пучины соблазна.

Пытаясь почувствовать себя в этой новой роли, Анна встала с кровати и с удовольствием потянулась. Хочешь – верь, хочешь, не верь – но жизнь сегодня показалась ей гораздо интереснее. Аня подошла к зеркалу, оправила на себе одежду, снять которую вчера просто не хватило сил, и с пристрастием уставилась на свое отражение. Как ни крути, она себе нравилась, хотя взыскательный взгляд с легкостью мог бы отыскать массу изъянов в виде четко обозначившихся носогубных складок, опустившихся вниз уголков губ. Да что греха таить, глядя на себя со стороны, Анна не испытывала никаких иллюзий – сорок три года, и точка. «Ну и что! – замахнулась Гольцова на зеркало: – Сколько есть, все мои. Главное – не больше!»

Словно в подтверждение ее мыслей жизнерадостно заверещал будильник, напомнивший о том, что, невзирая на вчерашние события, выход на работу никто не отменял. Да Анна и не согласилась бы остаться дома ни за какие коврижки: больше всего на свете ей хотелось увидеть Руслана Викентьевича, на лице которого, Аня в это верила, обязательно должно быть написано, что будет дальше.

«Бу-у-удет все, что ты за-хо-о-чешь…» – не попадая в ноты, провыл за дверью Гольцов и ударом ноги распахнул ее. «Бу-у-удет мир для нас дво-и-и-х…» В руках у свежевыбритого и благоухающего одеколоном Анатолия был поднос с завтраком.

– Кофе в постель! – объявил он и разочарованно уставился на направившуюся ему навстречу жену. – Ань, ты куда? Я вообще-то старался…

– Я вижу, – чмокнула его по ходу Анна и направилась в ванную.

– А давай я с тобой! – в надежде на взаимность предложил Гольцов и засуетился, не зная, куда деть этот злополучный поднос с завтраком.

– А давай не надо, – бросила ему через плечо Аня и закрылась в ванной.

– Пусти-и-и… – взмолился Анатолий, поставил поднос на пол и забарабанил пальцами по двери. – Я выбритый и трезвый. Слышишь?! – прокричал он. – Гладко выбритый и абсолютно трезвый.

– Мне все равно, – донеслось до Гольцова свозь шум воды из-за запертой двери.

– Знала бы ты, – усмехнувшись, проронил отверженный супруг и, остановившись возле зеркала в прихожей, с любопытством посмотрел на собственное отражение. И, что удивительно, впервые в жизни Толя Гольцов не нашел в нем никаких очевидных недостатков в виде оттопыренных ушей, длинного носа и неразвитой мускулатуры. Напротив, прямо на него уверенно смотрел седовласый мужчина, чем-то похожий на персонажа рекламы «Кэмел». Заметив сходство, Анатолий поднес к губам воображаемую сигарету, натурально затянулся и, выпуская изо рта несуществующий дым, брутально прищурился и с особой нежностью подумал о Жанне, в этот момент с ненавистью наблюдавшей за сборами супруга в бассейн.

– Вот скажи, Колян, – ехидно поинтересовалась Жанна, – куда ты прешься ни свет ни заря?

– На первом сеансе самая чистая вода. – Николай Николаевич не поддавался на провокации жены и продолжал спокойно складывать вещи.

– Кран включи, там тоже чистая вода, – тут же нашлась Жанка и, продефилировав мимо мужа, забралась с ногами на табурет, придвинутый к барной стойке: – Кофе налей…

Мельников безропотно прервал процесс сборов и занялся приготовлением кофе. Для этого он достал ручную мельницу, чтобы по правилам, высыпал в нее горсть зерен и начал вращать неудобную ручку.

– И долго ты так мудохаться собираешься? – поддела мужа Жанка и даже не догадалась соединить полы распахнувшегося халата, выставив на обозрение все, что женщины обычно скрывают за эротичными кружевами. Опустив вниз голову, Мельникова походя сообщила: – Надо снова эпиляцию делать, все отросло.

Николай Николаевич даже не повел ухом.

– Ты, че? Не слышишь меня, Колян? – Жанна соскользнула с табурета и подлетела к супругу. – Дай сюда, – рванула она из его рук мельницу и стала показывать, как надо молоть. – Вот так, Коля, надо. С усилием, быстро, чтоб хруст был слышен!

– Я так и делаю, – невозмутимо отметил Николай Николаевич и вновь овладел мельницей. – Подожди немного.

– Собирайся лучше в бассейн. – Жанка махнула рукой и достала банку с растворимым кофе. – И кстати, Колян, тебя что, жаба душит машину мне купить?

– А разве я тебе ее не купил? – недобро улыбаясь, уточнил Мельников, имея в виду дорогой «Пежо» небесно-голубого цвета. Как уверяла Жанна, «под цвет ее глаз».

– Ну и покажи, где она?

– Там, – кивнул в сторону окна Николай Николаевич и наконец-то убрал эту злополучную мельницу, потому что жена, неожиданно быстро сменив приоритеты, уже заливала в огромную бадью с растворимым кофе третью по счету порцию сливок. – Кофе в таких количествах не пьют, – назидательно произнес Мельников и протянул руку к четырехсотграммовой Жанкиной кружке.

– Лапы убери! – рявкнула та и снова взгромоздилась на табурет. – Будет у меня сегодня утро или нет, Колян?! Давай сваливай в свой бассейн.

– Ты бы тоже могла заняться плаванием. – Николай Николаевич упорно гнул свою линию.

– Зачем? – чуть не поперхнулась Жанна.

– Ну для чего-то же ты делаешь эпиляцию? – уколол жену Мельников.

– Ну почему «для чего-то же»? – прищурилась Жанка. – Может, «для кого-то же»?

– Ну и «для кого-то же»? – побагровев, повторил Николай Николаевич.

– Для тебя, Колян, – осклабилась Жанна. – Чтоб ты смотрел и получал удовольствие. – Нравится? – Она бесстыдно расставила ноги, не выпуская при этом кружку с кофе из рук.

Мельников не удостоил жену ответом.

– Конечно, нравится, – сделала неожиданный вывод Жанка. – Только у тебя, Колян, знаешь, как говорят: «Око видит, да зуб неймет». Иди уже, плавай, укрепляй здоровье.

– Движение – это жизнь, – с видом первооткрывателя изрек очередную банальность Мельников и устремился к дивану, на котором была разбросана вся его плавательная амуниция.

– Конечно, Колян, – язвительно поддержала его жена. – Двигайся, котик. Туда-сюда, туда-сюда, – похабно улыбаясь, зачастила она, а потом сразу стала серьезной и с неприкрытым раздражением посмотрела на мужа. – Давай, Коля, шевели ластами.

Отвечать Мельников не стал, сосредоточенно раскладывая по пакетикам плавки, шапочку, очки, шампунь, мочалку…

– И не клади мне свое плавательное барахло на кожаный диван! – взвизгнула Жанна и, соскочив с табурета, как фурия, пронеслась мимо мужа в спальню, дверь которой зачем-то закрыла на ключ.

– Хорошего дня, – жалобно произнес Мельников и застегнул молнию на сумке. – Слышишь?

В ответ из спальни не донеслось ни звука. Что и понятно, потому что в этот момент Жанна стояла, уставившись в окно, за которым Гольцов усаживал в машину Анну. «Посмотри!» – взмолилась Мельникова. «По-смот-ри!» – снова и снова повторяла она, не отрывая взгляда от соседа. И Гольцов «послушался» и на мгновение поднял голову, скользнув взглядом по знакомым окнам, и тогда Жанка рывком отодвинула штору и помахала ему. Анатолий сделал вид, что не заметил ее приветствия и быстро нырнул в машину. Утро, поверила Мельникова, обещало быть добрым.

В том, что Жанна обязательно позвонит или как-то даст о себе знать, Гольцов теперь не сомневался ни минуты, поэтому с опаской поглядывал на телефон, пока не подающий признаков жизни. «Главное, – взмолился Анатолий, – чтобы это произошло не в Анином присутствии».

– Ты какой-то напряженный, Толя, – миролюбиво отметила Аня и посмотрела на мужа: все было как обычно, но тем не менее между супругами словно выросла незримая стена, вдавившая каждого в свое кресло. «Ничего удивительного! – тут же определила природу своих ощущений Анна. – Я вчера чуть было не изменила мужу».

– Ничего удивительного, – произнес Гольцов и, спасая ситуацию, промурлыкал: – Ты отказала мне два раза, не хочу, сказала ты!

– Вот такая вот зараза, девушка моей мечты! – подхватила за мужем Аня и рассмеялась: – Не злись, Толик. Я была не в форме.

– Обычно по утрам, – напомнил ей муж, – ты в форме всегда.

– Утро на утро не приходится, – нахмурилась Анна и, бросив взгляд на мобильный мужа, валявшийся рядом с рычагом коробки передач, заметила, что засветилось табло. – По-моему, у тебя эсэмэс. Посмотреть от кого?

– Не надо, – как можно спокойнее ответил Анатолий. – Целый день проведем порознь, давай не будем отвлекаться на всякую ерунду.

– Одно другому не мешает, – Аня потянулась было за телефоном, но взять его не успела, потому что Гольцов резко дал по тормозам: – Что случилось? – напугалась Анна и тут же забыла про мобильный.

– Кошка, – моментально нашелся Анатолий и шумно выдохнул. – Ну не могу я их давить, Анют, ты же знаешь!

– Я чуть голову о панель не расколотила, Гольцов!

– «Чуть-чуть» не считается, – не к месту пошутил супруг, а Аня раскипятилась:

– Ты как-нибудь нас из-за своих кошек и воробьишек угробишь, Толя. Тебе сколько и Иван Дмитриевич, и Николай Николаевич говорили: «На дороге есть только люди. Все остальное – это помеха движению».

– Ань, не начинай, – буркнул Гольцов и плавно перестроился в другой ряд.

– Хорошо тебе говорить, – никак не могла успокоиться Анна. – С разбитой башкой на работу я бы явилась.

– Ну ведь ничего же не случилось, – начал оправдываться Анатолий.

– Сегодня – нет, – назидательно подвела итог Гольцова и подняла указательный палец: – А вот завтра, – она сделала глубокомысленную паузу, – может произойти все что угодно.

– Типун тебе на язык, Анют, – проворчал суеверный Анатолий Иванович и неожиданно для себя покраснел.

– Ты чего? – Тон жены тут же изменился.

– Не знаю, – пожал плечами Гольцов и уставился на дорогу, избегая смотреть жене в глаза. – Как-то мне не по себе…

– Может, – напугалась Аня, – в больницу?

– Не надо, – тут же отказался Анатолий. – Как будто давление подскочило.

– Из-за кошки?!

– Да кто его знает из-за чего, – Гольцову не хотелось врать. – Наверняка после вчерашнего.

Вспомнив про «вчерашнее», Анна насупилась:

– Пить, Толя, надо меньше. Тогда и давление будет в норме.

– Да ладно… – усмехнулся Анатолий и, паркуясь во дворе Администрации, добавил: – Напряжение надо снимать вовремя. Вот и все.

– Это ты про что? – не сразу поняла Аня.

– Это я про утро…

– То есть я виновата? – Анна чуть не поперхнулась от возмущения.

– Конечно. – Тон Гольцова стал шутливым. – Шерше ля фам.

– Вот и ищи себе ля фам… – буркнула Аня и открыла дверцу.

– Подожди, я руку подам, – заторопился Анатолий Иванович, но вместо ответа услышал долгожданный звук громко хлопнувшей двери.

Оказавшись в одиночестве, Гольцов шумно выдохнул и схватился за телефон: так и есть, рядом со значком эсэмэс значилось: «Жанна Мельникова». Нажав на иконку, Анатолий несколько раз прочитал одну и ту же фразу: «Я думаю о тебе». «Я тоже», – мысленно ответил Гольцов и медленно тронулся с места, не выпуская из руки сотовый.

Жанна знала, что делала. Обычно назойливая во всем, что касалось ее прямых интересов, она вдруг притаилась и замолчала. Но это не означало, что она исчезла из поля внимания Анатолия Ивановича, наоборот, она утвердилась в нем, заняв центральное положение.

На протяжении всего дня Гольцов периодически доставал сотовый и перечитывал текст эсэмэс, отгоняя от себя настойчивое желание послать в ответ то самое «Я тоже».

«Зачем?» – останавливал он себя и, прикрыв глаза, замирал в рабочем кресле, пытаясь воскресить в памяти те незабываемые ощущения, которые испытал, глядя на обнаженную Мельникову. Анатолия обуревали противоположные по заряду чувства. С одной стороны, ему хотелось стереть все, что связано в его сознании с взбалмошной Жанкой, в том числе и эту злополучную эсэмэс. С другой – всякий раз, нажав на значок «удалить», он отменял команду и перечитывал снова и снова: «Я думаю о тебе», «Я думаю о тебе», «Я думаю…»

К обеду желание напомнить Жанне о своем существовании овладело им окончательно, и чтобы справиться с собой, он позвонил по рабочему номеру жены и пригласил Анну Викторовну Гольцову к телефону.

– Анна Викторовна на обеде, – сообщила ее секретарь и весело поздоровалась, узнав мужа начальницы по голосу: – Здравствуйте, Анатолий Иванович. Может быть, что-то передать?

– Передайте ей… – промямлил Гольцов, пытаясь на ходу придумать, что именно, но так и не смог сформулировать ничего стоящего и отменил просьбу: – Ничего, Вика, не передавайте. Я перезвоню ей на сотовый.

– Как скажете, Анатолий Иванович, – моментально отреагировала Вика и предупредила: – Только звоните где-нибудь через полчаса, Анна Викторовна оставила телефон в кабинете.

Отключившись, Анатолий набрал телефон сына.

– Ну и как ты провел сегодняшнюю ночь? – кашлянув, поинтересовался он у Игоря, чем привел сына в замешательство, потому что обычно отец вел себя более чем тактично.

– В смысле? – не понял Игорь.

– В смысле, я тебя как мужик мужика спрашиваю, – объяснил свой интерес Анатолий.

– Пап, ты чего?

– Ничего. Могу я у своего взрослого сына поинтересоваться, как строятся его отношения с женщинами? Может быть, тебя что-то не устраивает? Или ты бы хотел что-нибудь для себя уточнить, по-мужски, так сказать…

– Если что, я в курсе, что детей находят не в капусте, – попробовал отшутиться Игорь, не понимая природы отцовской откровенности.

– Это все знают, – моментально откликнулся Гольцов и продолжил: – Просто, знаешь, Игорян, со мной мой отец никогда не говорил про то, как это происходит. Не делился, короче, никогда своим мужским опытом.

– А ты хочешь со мной поделиться? – напрягся младший Гольцов.

– Ну, не то чтобы поделиться, просто хочу сказать: «Гуляй, пока молодой». А то так и будешь думать, что на свете существует только одна женщина.

– Пап… – Игорь набрался мужества и в лоб поинтересовался: – Вы что? С мамой поругались?

– Почему? – удивился вопросу плохо соображавший, что делает, отец.

– Ну, как-то странно… – замялся Игорь. – Такое чувство, что у тебя роман на стороне…

– У меня?! – делано расхохотался практически пойманный с поличным отец. – Да у меня, кроме твоей матери, если ты хочешь знать…

– Я знаю, мы вчера это обсуждали, – напомнил младший Гольцов и наконец-то решился: – Пап, похоже, у тебя крышу сорвало?

– Ничего у меня не сорвало! – возмутился Анатолий. – Просто хотел с тобой поговорить. По-мужски. Как отец с сыном. Знаешь, иногда такого общения как не хватает.

– Не знаю. – Голос Игоря стал тусклым. – И, если начистоту, мне не очень-то приятно с тобой обсуждать особенности моей интимной жизни.

– Ну это мы в маму! – саркастически пророкотал Гольцов. – Интимная жизнь! Личное пространство! Добровольное одиночество!

– Не вижу в этом ничего дурного, – оборвал отца Игорь и, извинившись, повесил трубку, борясь с желанием тут же перезвонить матери.

Когда оно стало непреодолимым, набрал ее номер, но тут же сбросил. «Может, мне это все показалось?!» – попытался он успокоить сам себя, но тщетно. Вместо этого разбуженному воображению молодого человека рисовались страшные картины отцовской измены. И вот что странно, облик женщины, идущей с его отцом под руку, внешне напомнил ему тетю Жанну Мельникову: такая же вертлявая, с развязной походкой и вырезом до пупка.

Представив соседку, Игорь с облегчением выдохнул: уж с кем с кем, но с ней точно у его отца ничего быть не может. «Ерунда это все!» – пришел к выводу младший Гольцов и вернулся к работе, требующей серьезного ментального напряжения. Но даже при этом условии в его душе периодически копошилась невнятная тревога. «Вот что с ними делать, с этими родителями!» – возмутился Игорь и, как последний шанс, использовал «звонок другу».

– Петек, – поприветствовал он своего товарища Мишу Рокотова. – Есть тема.

– Ну… – Петек был немногословен.

– У тебя ведь родители в разводе?

– Ну… – Видимо, это «ну» занимало лидирующую позицию в списке используемых Рокотовым слов.

– Давно?

Петек, он же Миша, не выдержал:

– А че надо?

– Спросить хотел: ты не помнишь, перед тем, как они у тебя развелись, ничего странного не происходило?

– Странного – это какого?

– Ну, например, они стали уделять тебе больше внимания, старались поговорить с тобой по душам, лезли со всякой глупостью… Ничего такого не было?

– Такого не было.

– А какое было?

– Батя мать – на кулак, она ментов вызвала, потом сняла побои и уехала к родителям.

– С тобой? – зачем-то спросил Игорь.

– Со мной, – буднично подтвердил Петек-Миша.

– А потом?

– А че потом? Потом каждый пошел своей дорогой. Мы с мамкой – в одну сторону, батя – в другую. А че ты спрашиваешь?

– Так. Интересно.

– Понятно, – промычал Петек. – Сам-то как? Ленка не вернулась?

– Нет, – прямодушно ответил Игорь и отметил, что, по большому счету, сейчас ему до сбежавшей возлюбленной нет никакого дела.

– Забей, – успокоил друга Петек-Миша и, прокашлявшись, сообщил: – Я, Гоша, наверное, скоро в Питер махну.

– Зачем? – Игорь искренне удивился признанию товарища: – У тебя ж место хлебное! (Невзирая на молодость, Миша Рокотов возглавлял службу компьютерной безопасности в Алынском филиале крупнейшего столичного банка.)

– Предложили… – Петек замялся. – На повышение. В Питерский филиал.

– Ну тогда поздравляю, – без особой радости отреагировал Игорь Гольцов, ощутив небольшой укол зависти в сердце.

– Может, и ты со мной? Я бы того… – Рокотов снова замялся, – похлопотал бы… Вместе бы работали.

– Не сейчас, – решительно отказался Игорь и автоматически приврал: – У меня сейчас личная жизнь определяется. Может, потом… В следующем году…

– Ну, давай, в следующем, – безропотно согласился с доводами друга Петек и, завершая разговор, поинтересовался: – Если че, за мамкой присмотришь?

– Не вопрос! – с готовностью пообещал Гольцов и в который раз поймал себя на том, как коробят слух все эти «мамки», «папки», «братья» и так далее. Но сегодня, впервые за столько лет, ему показалось, что уж лучше бы так, как у Петька. Все просто: никаких тайн и загадок. Есть мамка. И Мишка о ней заботится, потому что хороший сын. И наверняка не ломает голову над тем, что в жизни этой мамки происходит и кто у нее там на стороне. А в его семье – все по-другому: одни намеки и предчувствия вместо прозрачной ясности. Не зря дед говорит, что все у них, у родителей, – «через задницу: из России в Китай через Америку».

Вспомнив знаменитую дедовскую фразу, которой тот невероятно гордился и использовал по поводу и без, младший Гольцов задумчиво уставился на клавиатуру компьютера, а потом задал в поисковике карту воздушных сообщений и проложил маршрут: Москва – Нью Йорк – Пекин. Пожалуйста – летайте на здоровье. «Любой каприз за ваши деньги», – усмехнулся Игорь и набрал новый запрос: «Туры в Таиланд», но, заметив в дверях своего начальника, тут же развернул файл, над которым работал с самого утра. Правда, в другом настроении. Теперь перед Игорем забрезжила реальная надежда на то, что родительский брак имеет все шансы продлиться во времени, потому что, наивно верил он, совместные путешествия позволяют освежить отношения между супругами и заставляют взглянуть друг на друга по-новому.

По-новому на свое нынешнее положение в свете последних событий попытался взглянуть и Руслан Викентьевич Бравин. Острое ощущение собственной неприкаянности не отпускало его ни на минуту, вне зависимости от того, чем он был занят: брился, завтракал, вел машину, проводил совещание, подписывал документы… «От перемены мест слагаемых сумма не меняется», – горько подшучивал над собой он и, пытаясь сохранить бодрость духа, старательно глубоко вздыхал… «Словно кол в груди», – нашел точное определение своему состоянию Бравин и, закрыв глаза, начал произносить, как мантру, знаменитое высказывание царя Соломона: «Всё проходит. И это пройдет», хотя не верил этому сказочнику ни на йоту. Разве не говорили ему об этом, когда ушла Катя? Говорили. Но ведь не прошло же! Так и не делось никуда это ощущение, что воздуха не хватает. И вот опять то же самое. Только теперь Леня. «Но ведь он-то не умер!» – урезонивал себя Руслан Викентьевич, стараясь найти в себе силы, чтобы понять сына. «Да лучше б умер! Не так больно!» – вдруг честно признался Бравин самому себе и напугался: пусть живет. «А Гольцова?» – усмехнулся он и вдруг испытал острое желание позвонить ей. Позвонить и сказать: «Знаете, Анна, у меня беда». «Какая?» – не поверит она ему и сошлется на занятость, лишь бы не включаться, не переживать, не брать на себя лишнего. «Зачем это ей, такой благополучной и самоуверенной, нужно?» – решил за Аню Бравин и практически поверил в то, что слышит эти слова из ее уст. «А затем, – объяснил он самому себе, – что человек – сам кузнец своего счастья. И нечего сопли распускать!» – Руслан Викентьевич с усилием сжал кулаки и встал с кресла, чтобы разогнать кровь.

Часы на стене показывали обеденное время, и неожиданно для себя самого Бравин почувствовал, что голоден и хочет мяса. Хороший шмат прожаренной свинины. И еще водки. Но водку одному пить не хотелось, а пригласить было некого, хотя товарищами, как говорят, бог не обидел. Зато отнял жену. А теперь – и сына. Проговорив это про себя, Бравин сник. И сразу же исчез аппетит, а вместе с ним испарилось и желание что-либо делать. А делать было нужно, в этом он даже не сомневался. «Как жить дальше?» – подумал Руслан Викентьевич о сыне и попробовал представить себя возвращающимся вечером в разом ставшую неуютной квартиру. Вот он входит, вот здоровается с детьми, вот идет к себе в комнату, потом – на кухню… И все время чувствует у себя за спиной презрительный взгляд Лени, уверенного в отцовском эгоизме.

«А если попытаться обсудить еще раз»? – попробовал найти точку опоры Бравин и снова попытался представить, как он входит в квартиру, здоровается с детьми, идет в комнату, потом – на кухню… Но картинка не складывалась, и Руслан Викентьевич, даже у себя в кабинете, продолжал физически ощущать этот презрительный Ленин взгляд.

«Эх, Катя, Катя», – по привычке бормотал Бравин, тяжело ходя по кабинету, пытаясь справиться с усиливающейся тоской.

Секретарь за дверью слышал эти тяжелые шаги начальника, но заглянуть не решался, потому что чтил протокол, согласно которому обед – это личное время каждого, в том числе и губернаторского зама по безопасности. Наконец Бравин не выдержал одиночества и, распахнув дверь кабинета, деловито поинтересовался:

– Не видел своего расписания. На сегодня встречи есть?

– Никак нет, – по-военному отвечает секретарь.

Кроме Руслана Викентьевича, подлинное имя Алпатова – Владимир Серафимович – знали только старожилы Администрации, все же остальные по привычке звали бравого майора в отставке за глаза просто Алпатычем, а при встрече вообще никак не называли, только «Здравствуйте», «Скажите, пожалуйста» и «Можно у вас узнать?».

Память у Алпатова была отменная, не чета современным референтам, всю информацию держащим либо в компьютере, либо в ежедневнике.

Вот и сейчас ему не составило труда по памяти перечислить все звонки, прозвучавшие в приемной заместителя губернатора по общественной безопасности.

– Не густо… – хмыкнул Бравин и выдвинулся в приемную, Алпатов продолжал стоять. – Почему вы не на обеде? – обратился к помощнику Руслан Викентьевич, обычно не позволявший себе никакой личной интонации в общении со своим референтом.

– Не обедаю, – отрапортовал Алпатыч. – Только чай. Крепкий, с тремя ложками сахара.

– За весь день? – удивился Бравин, никогда не жаловавшийся на аппетит.

– Так точно, – буркнул помощник. – Хотите?

– Нет, – молниеносно отказался Руслан Викентьевич и быстро отвел взгляд.

– Вот и зря, – насупился Владимир Серафимович. – Рекомендую: зверобой, душица, чабрец. Сам собирал, сам сушил. Магазинным чаям не доверяю. Только свое, собственноручно приготовленное.

– Тогда давайте, – безоговорочно сдался Бравин и уселся в собственной приемной на один из стоявших вдоль стены стульев, предназначенных для посетителей.

– Присаживайтесь к столу, – нахмурился Алпатов и жестом пригласил начальника занять подобающее тому место.

– Я здесь, – отмахнулся от секретаря Руслан Викентьевич. И тут же получив в ответ категоричное: «Не положено!», послушно пересел к столу, на котором его уже поджидал полный чая хрустальный стакан в мельхиоровом витом подстаканнике.

– Надо же! – обрадовался ему, словно доброму знакомому, Бравин и любовно коснулся изогнутой ручки: – У меня где-то дома такой же был! Сто лет, правда, его не видел, надо поискать.

– Поищите, – Алпатыч как будто был уверен, что ничего начальник искать не станет. – Не приживаются у нас такие вещи, Руслан Викентьевич, – посетовал Алпатов. – Никто за державу теперь не ратует, главное, чтоб удобно. А по мне, главное, чтоб достойно, как и положено официальному лицу. Специально ходил смотреть, не осталось ли у кого в Администрации чего-нибудь этакого…

– Не осталось?

– Не поверите, – сквозь усы улыбнулся Алпатыч. – Осталось! («Если сейчас скажет, что у Гольцовой, – молнией пронеслось в голове у Бравина, – пойду и позвоню ей».) Есть у нас в главном корпусе одна дама, некто …

– Гольцова Анна Викторовна, – абсолютно естественно продолжил Руслан Викентьевич, нисколько не смутив своего секретаря.

– Тоже заметили? – не удивился бравинской проницательности Алпатыч. – Особая, скажу я вам, дама. Много лет за ней наблюдаю и даже спросить хочу, не из семьи ли военнослужащих будет. Вроде так о женщинах не говорят, но выправка, знаете, как у Коллонтай: хочешь – форму надевай, хочешь – бальное платье… Так она, – подчеркнул Владимир Серафимович, – никакой другой посуды не признает… И это, поверьте, не случайно.

В том, что это действительно «НЕ СЛУЧАЙНО», Руслан Викентьевич даже не сомневался. Он просто с нетерпением ждал момента, когда можно будет поблагодарить помощника за чай и вернуться к себе в кабинет, чтобы перезвонить Анне и сказать ей о своих чувствах. «О каких только?» – задумался на секунду Бравин и поднялся. Дело осталось за малым, но, как назло, именно это малое и отказывалось подчиниться личной воле Руслана Викентьевича, ибо, как только он собирался с духом, на проводе оказывался кто-то, чей звонок проигнорировать было нельзя.

К концу рабочего дня желание позвонить Гольцовой незаметно растворилось в массе других, очень простых и очень человеческих. Бравину хотелось домой, хотелось есть, хотелось встать под душ и стоять под ним до тех пор, пока не надоест… И чтоб никто его не торопил и не стучал в дверь, напоминая, что ванная – это место общего пользования. «Катя себе такого никогда не позволяла», – с благодарностью подумал о покойной жене Руслан Викентьевич и вспомнил о том, что собирался позвонить Гольцовой.

– Соедините меня с Информационным департаментом, – попросил он Алпатыча, наводившего перед уходом порядок на рабочем столе, и замер в ожидании.

– Приемная Анны Викторовны Гольцовой… – молодым голосом отрапортовала трубка.

– Это Бравин, – напомнил о себе Руслан Викентьевич и замолчал.

– Добрый вечер, Руслан Викентьевич, – задорно ответила Вика Долгановская. – Одну минуточку, – прошелестела девушка и исчезла.

– Я вас слушаю, – донесся до Бравина усталый голос Анны, и он еле справился с острым желанием бросить трубку.

– Анна Викторовна. – Бравин прокашлялся, но потом взял себя в руки и выпалил, как на духу: – Возникла проблема. Нужен совет.

– По какому вопросу? – тускло уточнила Аня, встречно желавшая услышать нечто совсем иное.

– Мне бы не хотелось по телефону… – замялся Руслан Викентьевич. – Могу я довезти вас до дома?

– Исключено, – резко отказалась Гольцова, но тут же добавила: – Вы можете подойти ко мне в кабинет. Я буду на месте еще в течение часа.

– Невзирая на конец рабочего дня? – не удержавшись, съязвил Бравин.

– Просто мой рабочий день заканчивается гораздо позднее, чем ваш, – моментально отреагировала Анна и повесила трубку.

– Какого черта?! – заорал Руслан Викентьевич и вскочил из-за стола с твердым решением никуда не ходить, а взять и просто поехать в первую попавшуюся гостиницу и снять там номер. Но как только в кабинет заглянул встревоженный воплем начальника Алпатыч, Бравин тут же успокоился и пояснил: – Производственный конфликт, Владимир Серафимович! Придется разбираться.

– Сейчас? – спокойно уточнил майор-отставник.

– Завтра! – обнадежил его замгубернатора и, махнув рукой, приказал отправляться домой.

– Я не тороплюсь. – Алпатыч был готов служить не за страх, а за совесть.

– Зато я тороплюсь, – заверил его Бравин и решительно покинул свой кабинет прежде, чем его личный секретарь успел сообразить, как быть дальше.

Тех десяти минут, что Анна Викторовна Гольцова просидела после разговора с замгубернатора, уставившись перед собой в одну точку, оказалось вполне достаточно, чтобы засомневаться в правоте своих действий. По большому счету, никакой уверенности в том, что Руслан Викентьевич заговорит с ней о чем-то личном, у Ани не было. Мало того, не исключено, что совет, о котором говорил тот, вообще не имел отношения к нему как к человеку и вполне мог быть связан с какими-то профессиональными или кадровыми вопросами: Бравин в Администрации – человек новый. «В любом случае, – строго осудила себя Гольцова, – никто не давал мне права разговаривать с ним таким образом, а уж тем более бросать трубку».

Чувствовать себя виноватой было довольно неприятно, поэтому Анна тут же постаралась найти аргументы в свое оправдание. «С другой стороны», – начала было она и тут же остановилась. Никакой «другой стороны» не было. Ей, и Аня себе в этом откровенно призналась, просто захотелось поставить Бравина на место за то, что вчера тот не проявил той должной заинтересованности, которая заставила бы ее махнуть рукой на все условности и просто уехать с ним в гостиницу. «Да он просто струсил!» – скривилась Гольцова и на минуту успокоилась. Но ровно на минуту, потому что такое же обвинение смело можно было адресовать и ей самой. «Чему быть – того не миновать», – усмехнулась Аня и мысленно представила, где сейчас находится Бравин. Почему-то она была уверена, что он уже вышел из своего кабинета, спустился вниз, пересек площадь и, миновав вахту, уже стоит в вестибюле главного корпуса в ожидании лифта. «Или поднимается по лестнице», – внесла последний штрих Гольцова и приготовилась к тому, что через пару минут Вика сообщит ей о появлении Бравина. Но ни через пять минут, ни через полчаса, ни через час Руслан Викентьевич так и не появился. И обескураженной его отсутствием Анне Викторовне Гольцовой не осталось ничего другого, как отправиться домой не солоно хлебавши.

О том, что Анна почувствует себя обманутой и обидится, Бравин, разумеется, подумал. Но что делать, если решительность, с которой он покидал свой кабинет, оставила его прежде, чем он дошел до главного здания Администрации. «Кому это все нужно?!» – неожиданно запаниковал Руслан Викентьевич и замедлил свой шаг, сделав вид, что наблюдает за тем, как нарезают разнообразные вензеля катающиеся по площади роллеры. «Ну, приду… – рассуждал Бравин. – И что? «Здравствуйте, дорогая Анна?» «Здравствуйте», – ответит она. Что дальше? Дальше-то что-о-о? Ничего? Вот то-то и есть, что ничего!» «А если так?» – попробовал переиграть Руслан Викентьевич, но снова ничего не получилось, потому что слова никак не хотели складываться в предложения. «Тогда зачем?» – прижал себя к воображаемой стене Бравин и с облегчением обнаружил, что незачем, что слишком хлопотно и что не хочется выглядеть дураком. «Не пойду я никуда», – принял решение Руслан Викентьевич, но совсем некстати всплыла в памяти пантелеевская история про честное слово, которая когда-то так потрясла его детское воображение, что, став отцом, он даже Леньке ее в воспитательных целях рассказывал. «Дал слово – держи».

«Идти или не идти?» – заколебался Бравин и заскользил взглядом по площади в поисках каких-то знаков, которые могли бы подсказать правильное решение. Но, как назло, ничего особенного не происходило. Все так же метались из одного конца площади в другой роллеры, рядом с ними грохали досками скейтбордисты, на безопасном расстоянии от них толпились наблюдатели, играла музыка… «Ничего, черти не боятся!» – поразился Руслан Викентьевич смелости любителей экстремальных видов спорта и ни с того ни с сего загадал: «Если кто-нибудь из них в течение пяти минут грохнется на землю – поеду домой. Нет – сдамся».

«Время пошло!» – мысленно скомандовал Бравин и с пристрастием стал следить за особо отчаянными роллерами и скейтбордистами. Быстро определив среди них «лидеров», Руслан Викентьевич замер и через секунду сообразил, что задал неправильные параметры. Та легкость, с которой спортсмены «выходили из этих своих пике», свидетельствовала о том, что разговор с Анной как пить дать состоится. «Падай же, наконец!» – взмолился про себя Бравин и зажмурился, чтобы отстраниться от происходящего. Открыв глаза, Руслан Викентьевич почувствовал себя полной сволочью: прямо перед ним, скрючившись от боли, громко матерился красавец-роллер в красных наколенниках.

– Вам помочь? – склонился над ним Бравин, проклиная себя за кликушество.

– Не надо, – промычал парень, уже узревший летящих в его сторону товарищей-роллеров.

– А вдруг что-то серьезное?

– Да все нормально, отец, – заверил его обладатель красных наколенников и попытался сесть. Не с первого раза, но у него это получилось.

– Может, все-таки в больницу? – предложил свою помощь Руслан Викентьевич и вздохнул с лицемерной печалью, когда парень в очередной раз отказался.

Дождавшись, когда роллеры подняли на ноги своего товарища и тот медленно, но на своих двоих покатил к приспособленным под раздевалку трибунам, Бравин стремительно зашагал по направлению к зданию, на заднем дворе которого стояла его личная машина. Снова захотелось домой, «к Кате», но тут же вспомнилось, что там – молодые Бравины, отгородившиеся от него Машиной беременностью, как китайской стеной. «Поеду в гостиницу», – обреченно решил Руслан Викентьевич и медленно выехал со двора, соображая по ходу, в какую именно.

Примерно об этом же размышлял и Анатолий Иванович Гольцов, все-таки отправивший Жанне эсэмэс с многоговорящим «Я тоже». Ожидалось, что Мельникова, обычно оперативная во всем, что касалось звонков и сообщений, ответит незамедлительно, но почему-то она молчала. Причем весь день. И весь день металась Толина душа по замкнутому кругу сомнений, а так хотелось предельной ясности. «А еще… – мечтал Гольцов, закрывшись у себя в кабинете, и представлял, как на вопрос Жанны «Что, Толян, слабо?» решительно делает шаг вперед и, подняв Мельникову на руки, несет ее наверх, в спальню». Дальше воображение служить Гольцову отказывалось, подсовывая вместо постельной сцены четкое изображение Николая Николаевича. «И как вам, Анатолий, не стыдно! А как же Анна?» – спросит Мельников у вероломного друга и снимет очки, чтобы не дай бог не было никаких сомнений в том, что происходит перед самым его носом. «А при чем здесь Анна?» – возмутится Анатолий и примет вызов старшего друга. «Как при чем?!» – удивится тогда Николай Николаевич и, подумалось Гольцову, предложит поменяться женами. «И вот тогда, – размечтался Анатолий Иванович, – все и случится». А вот что «все», он так и не мог представить.

Промучившись до конца рабочего дня, Гольцов предположил, что такие испытания не приведут его ни к чему хорошему, а посему – надо выбросить всю эту глупость из головы, забыть, стереть, как ластиком карандаш. Но не успел Анатолий сродниться с этой мыслью, как в дверь постучались и в кабинет заглянула преданная Ксения Львовна, чтобы поинтересоваться, не будет ли в ее адрес каких-нибудь распоряжений, потому что рабочий день подошел к концу и ей хотелось бы уйти домой со спокойной душой и с чистой совестью. Заметив, что смысл ее вопроса доходит до начальника невероятно медленно, Иванкина изменила формулировку.

– Я могу идти, Анатолий Иванович? – проговорила она и перешагнула через порог кабинета.

– Можете, – привычно согласился Гольцов и уточнил: – На завтра какая программа?

– Одну минуточку, – чирикнула Ксения Львовна и с несвойственной для пятидесятисемилетней женщины прытью метнулась в приемную и вернулась обратно с листком, на котором с многочисленными вопросительными знаками были записаны все мероприятия грядущего дня. – Вот, – протянула она расписание и приготовилась выслушать пожелания начальника.

И впервые Гольцов просто скользнул взглядом по бумаге и не задал ни одного вопроса своему секретарю.

– С вами все в порядке, Анатолий Иванович? – обеспокоенно поинтересовалась Ксения Львовна и оправила на себе блузку.

– В смысле? – растерялся Гольцов.

– Я спрашиваю: «Как вы себя чувствуете?» – уточнила Иванкина и с жалостью посмотрела на сидевшего перед ней начальника.

– Хорошо, – немного подумав, ответил Анатолий Иванович и тут же полюбопытствовал: – А что, я плохо выгляжу?

– Что-то не пойму, – призналась Ксения Львовна. – С виду как обычно. Но такое чувство, словно у вас что-то случилось.

– Случилось, – подтвердил Гольцов и покраснел.

– Надеюсь… – сомневаясь, начала было Иванкина и замолчала.

– Ничего страшного… – добавил Анатолий Иванович и махнул рукой: – Так сказать, не опасно для жизни. Временные неудобства…

– Тогда я вам желаю… – смутилась Иванкина и прижала руки к груди, всем своим видом подчеркивая свое небезразличие к возможным трудностям начальника.

– Спасибо, Ксения Львовна, – растроганный ее участием, поблагодарил Гольцов и рискнул представить, что бы она сказала, узнай, по какому поводу весь этот сыр-бор. «Впрочем, какая мне разница!» – уже через секунду подумал Толя и начал разбирать на своем столе скопившиеся бумаги только для того, чтобы не выходить с работы вместе со своей секретаршей: в ее присутствии он уже заранее чувствовал себя неловко, как будто не оправдал ее ожиданий. «И не только ее!» – Анатолий вспомнил об Ане и сразу же потянулся за сотовым.

– Ты где? – недовольно поинтересовался он, как только услышал ее голос.

– Иду по улице, не слышала звонка…

– Тебя забрать? – больше по привычке, чем по желанию, спросил Гольцов и еле сдержал вздох облегчения, когда Анна ответила, что не надо, что в ее планах зайти в магазин, а только потом – домой. И сейчас ей очень неудобно разговаривать, потому что в центре – авария и из-за сирен ничего не слышно…

– Тогда до вечера! – прокричал жене Анатолий, как будто у него в кабинете тоже воют сирены, и, не дождавшись ответа, быстро отключился: ему показалось, что пришло эсэмэс. «Наверное, Жанка!» – обрадовался он и уставился на экран в надежде, что его ожидания оправдались. Номер высветившегося эсэмэс быстро вернул Гольцова в реальность. На табло значилось: «Оплата Мобильного банка». Таким разочарованным Гольцов не ощущал себя давно. Подумать только! Ничего не значащая поездка в Дмитровку, а он помнил, как не хотел туда ехать, обернулась для него целым «мильоном терзаний» на пустом месте.

– Именно – на пустом! – проговорил вслух Анатолий и тут же осекся, услышав собственный голос. «Дожили! – пожурил он себя. – Сам с собой разговариваю!»

Душа Гольцова требовала освобождения. Раньше бы Толя, не задумываясь, обратился к собственной жене, имевшей на него колоссальное влияние: только один звук ее голоса был способен вселить в него либо стопроцентную уверенность, либо стопроцентное отчаяние. Ни один человек в его окружении не обладал такими способностями: ни отец, ни мать, ни Серега… И вот теперь – нате вам, пожалуйста, даже не спросишь, как быть дальше… А ведь Аня для него была не только советчицей! Она чувствовала его так, что только рядом с ней он мог сообразить, что же испытывает на самом деле. «Любимая жена. Единственный друг», – чуть не плача, пробормотал Анатолий Иванович и ощутил себя полностью осиротевшим. «Господи! Какой же я идиот! Какая Жанна?!»

Чувство очередного озарения подняло Гольцова с места, заставило забыть про машину и выбросило в человеческую коловерть, где ему, и это странно, было комфортно как никогда. Он с благодарностью смотрел на усталые озабоченные лица прохожих, выискивая среди них те, что хотя бы внешне напоминали бы ему или Аню, или Игоря, или просто хорошего человека… Как будто у хорошего человека какое-то особое лицо! Гольцов чувствовал себя охотником: охотником за чужим хорошим настроением, за чужой улыбкой, за чужой радостью. Он чувствовал себя неуязвимым и спокойным, потому что был уверен в правильном выборе. И даже захотел «заякорить» этот свой «правильный» выбор каким-нибудь символическим подарком жене. И пусть она не знает, по какому поводу этот неожиданный презент, это совершенно необязательно! Главное, чтобы он сам помнил об этом, всякий раз видя его перед собой как предупреждение о возможной трагической ошибке, о неслучившейся катастрофе, о спасенном счастье их с Аней дома.

Размышляя таким образом, Анатолий стремительно сокращал расстояние между замыслом и его воплощением. Завернув в первый попавшийся ему на пути ювелирный магазин, он безошибочно направился к витрине и увидел ее – золотую улитку с раковиной, сделанной из муранского стекла.

– Это не бижутерия, – к нему тут же подошла девушка-консультант и склонилась над витриной. – Италия. Авторская работа. Золото, муранское стекло. Новая коллекция.

– Мне все равно, – чуть слышно ответил Гольцов, продолжая всматриваться в притягивающее взгляд ювелирное украшение.

Консультант с удивлением вскинула брови и выпрямилась: невысокого роста, с ярко очерченными бровями на высветленном лице, она напоминала глупую фарфоровую куклу со взбитыми буклями надо лбом.

«Луиза Тазикова, продавец-консультант», – прочитал Толя у нее на бейджике и поинтересовался, какова цена подвески. «Жлоб!» – тут же мысленно окрестила его продавщица и, манерно улыбаясь, ответила так, как ее учили на тренингах:

– Вам повезло. У нас сегодня акция. Покупаете два изделия, третье – в подарок.

Гольцов совершенно не разбирался во всех этих дисконтных программах, но, услышав, что можно приобрести три предмета по цене двух, тут же заинтересовался заманчивым предложением и с легкостью согласился на участие в акции. Заручившись поддержкой гипотетического покупателя, Луиза с неблагозвучной фамилией Тазикова сориентировалась мгновенно и уже через пару минут выложила перед Толей на подушечку из черного бархата сверкающую всеми цветами радуги улитку и приложила к ней изящную золотую цепочку венецианского плетения.

– В подарок? – поинтересовалась она у покупателя и ловко продела цепочку в специальное крепление на улитке.

– В подарок, – подтвердил Гольцов и добавил: – Жене.

– Ваша жена, – Луиза нацепила на себя самую обольстительную из известных ей улыбок, – счастливая женщина. Уверена, о таком мужчине, как вы, можно только мечтать. Хотите, примерю на себя, чтобы вы видели, как это смотрится на самом деле.

– Не надо! – испуганно замахал руками Анатолий, похолодевший при мысли о том, что предназначенное для Анны окажется на шее этой манерной куклы.

– Просто так было бы нагляднее, – стояла на своем продавец-консультант, а улитка, подвешенная на цепочку, раскачивалась в воздухе.

– Не надо, – уже сдержанно повторил Гольцов и попросил показать, что прилагается в подарок.

«Точно жлоб!» – утвердилась в своем предположении Луиза и небрежно выставила перед покупателем коробку с украшениями:

– Выбирайте!

Выбирать было не из чего. Перед Гольцовым предстали легковесные золотые кольца с мелкими поделочными камнями. Ни одно из них, он был в этом уверен, Аня бы на себя не надела. «Может, матери подарить?!» – задумался Анатолий: отказываться от дармового презента ему не хотелось. Но и эта шальная мысль быстро умчалась прочь, потому что выставленные украшения выглядели кустарно и дешево.

– Может быть, еще что-то предложите? – на всякий случай поинтересовался Гольцов и уставился на продавщицу.

– Это все, – недовольно буркнула продавщица, хотя хотелось сказать нечто совсем другое: «Ага! Как же! Бегу и падаю!»

– Тогда не надо, – отказался Анатолий, разочаровавшийся в самой идее подарка для Анны. Все равно настроение было испорчено. А в плохом настроении – это правило Аня озвучивала неоднократно – покупать что-либо, а особенно подарки, категорически запрещается, потому что мысль материальна и тот, кому дарят, обязательно этот негатив почувствует.

– А это? – Луиза сердито помахала перед носом Гольцова когда-то очень симпатичной улиточкой.

– И это не надо, – отказался Анатолий и направился к выходу, проклиная эту дуру Тазикову за загубленную мечту.

– А может, все-таки передумаете? – злобно выкрикнула ему вслед продавщица, мысленно попрощавшись с гарантированным процентом от продажи.

– Не передумаю, – не оборачиваясь, торжествующе объявил Гольцов и вырвался на волю с ощущением, что победил дракона: – Акция у них! Привыкли русского человека на халяву разводить! – возмутился он, словно забыв про то, что еще двадцать минут назад всерьез размышлял о том, куда определить дармовое колечко, даже родную маму вспомнил. В любом случае сюрприза не получилось. И Гольцов снова почувствовал себя виноватым: пообещал и не выполнил.

В растерянности от того, что никак не получалось преодолеть это дурацкое чувство вины, Анатолий спускался вниз по улице со странным ощущением, как будто разучился ходить. «Просто я отвык. Все время на машине», – успокаивал он сам себя и не верил в то, что говорит, потому что ходил много и подолгу, нарезая круги по центру Алынска с завидным упорством исследователя достопримечательностей родного города. Но сейчас его не радовали ни красота улиц, ни старые липы, растущие вдоль тротуаров, ни летние кафе, разместившиеся под ними, ни люди с хорошими светлыми лицами. «Это неправильно», – сначала зароптал Анатолий Иванович, а через минуту взбунтовался и дерзко бросил вызов то ли миру, то ли себе самому: «Да в конце-то концов! Что же я не могу своей жене подарок сделать? Из-за какой-то драной пигалицы с ее дурацкой акцией?!»

«Могу!» – перестал сомневаться Гольцов и завертел головой в поисках ювелирного магазина, где сбываются мечты. Результат не заставил себя долго ждать и замаячил перед глазами жаждущего жизнерадостной вывеской в розовом цвете: магазин назывался «Женское счастье».

«Или сейчас, или никогда!» – подбодрил себя Толя и решительно поднялся по ступенькам. Навстречу ему тотчас же бросилось загорелое до неприличия «женское счастье» с гламурной улыбкой на устах, грудью на подпорках и собранными в высокий хвост иссиня-черными волосами:

– Что-то интересует? – заворковала девушка и предложила ознакомиться с новой коллекцией: – Итальянский дизайн. Авторская работа. Все в единственном экземпляре. Стильно. Экстравагантно. Престижно. Вот, например, эта подвеска… Не хотите посмотреть поближе?

– Хочу, – уверенно заявил Гольцов и устремился вслед за валькирией – так он тут же окрестил продавщицу.

Каково же было изумление Анатолия Ивановича, когда обладательница привлекательных форм и гламурной улыбки выложила перед ним на витрину точную копию уже знакомой ему «авторской работы итальянского дизайнера, существующей исключительно в единственном варианте». Золотая улитка с раковиной из муранского стекла поприветствовала покупателя с черной бархатной подушечки, как старого знакомого, и, показалось Гольцову, даже «шевельнула» крошечными рожками.

– Где-то я уже это видел, – расплылся в улыбке Анатолий Иванович и лихо подмигнул статной валькирии.

– Уверяю вас: этого не может быть, – строго произнесла девушка и склонилась над витриной так, что Гольцову стало видно смуглое глубокое декольте.

– Могу поспорить, – уперся из принципа Анатолий и собрался было сослаться на их конкурентов, но не успел, потому что оказался сражен наповал неопровержимым аргументом.

– Подделка, – вынесла суровый приговор валькирия и кивнула в сторону расположенного выше ювелирного магазина, где правила бал глупая Луиза Тазикова. – Работают с китайцами, а выдают за Италию.

– Но ведь она точно такая же! – не поверил Гольцов.

– Уверяю вас: НЕ ТАКАЯ ЖЕ!

– А с виду…

– Только с виду. А на деле – дешевая бижутерия.

«Хорошо, не купил», – с облегчением вздохнул Анатолий Иванович, быстро поверивший в волшебную силы валькирии, и объявил:

– Беру.

– Каучук? Золото? – походя, поинтересовалась продавщица и «повела» покупателя за собой к другой витрине.

Гольцов выбрал каучук, валькирия похвалила выбор и внешне очень искренне похвалила за вкус. «Да, я такой», – снова с готовностью поверил ей Толя и, словно крыса на дудочку, послушно засеменил вслед за валькирией к кассе. Цена уже значения не имела, и улитка вместе с каучуковым шнурком была упакована в красную бархатную коробочку.

– Носите на здоровье, – расплылась в улыбке продавщица и протянула покупателю перламутровый подарочный пакет.

– Это я не себе, – зачем-то пояснил Анатолий Иванович.

– И не мне… – Валькирия хлопнула наращенными ресницами, колыхнула грудью и томно вздохнула. Настолько томно, что Гольцов почувствовал себя в опасности и, скомканно поблагодарив, вылетел из «Женского счастья» в предвкушении своего собственного и со словами о том, что никакая Жанна, будь она трижды неладна, никогда его не разрушит.

А Мельникова действительно не ставила перед собой такой цели, но ровно до того момента, пока не получила гольцовское «Я тоже», прозвучавшее как призыв. «Сколько веревочке ни виться…» – подумала Жанка и, не выпуская телефона из рук, улеглась на диван.

С одной стороны, Мельникова почувствовала себя влюбленной. С другой – и в этом Жанна признавалась неоднократно – любить она не умела. Точнее – умела, но только до тех пор, пока птичка сама себя не запирала в клетке. К добровольно сдавшимся она влечения не испытывала и интересовалась исключительно теми мужчинами, которые не торопились демонстрировать особой заинтересованности в ее, Жанкиных, прелестях. Вот тут-то Мельникова и заводилась с полоборота, а ее мысль начинала работать с бешеной скоростью и исключительно в одном направлении.

– Я – это… – пыталась умничать Мельникова. – Знаешь, кто?

– Кто? – уточняла Анна.

– Ну это… Как ее?.. Нимфетка.

– Может быть, нимфоманка? – Аня еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– Во! – радовалась, как ребенок, Жанка. – Нимфоманка.

– А ты, Жан, понимаешь, о чем говоришь? – очень аккуратно переспрашивала ее Гольцова, зная о пристрастии подруги к заумной, как та считала, лексике.

– Конечно, понимаю! – заявляла Мельникова и тут же давала свое собственное определение: – Нимфоманка – это такая баба, которую хотят все мужики. Хотя и не признаются в этом.

– Не совсем так, – пыталась внести свои коррективы Анна, как директор Информационного департамента, ратующая за точное определение понятий, но вскоре отказалась от этой мысли вообще, услышав в определенный момент, что ее способность сомневаться во всем вызывает в людях «недоумление».

– Да, да. Прямо недоумление, – с остервенением повторяла Жанна и поучала Гольцову: – Ты думаешь, умных баб мужики любят? Ничего подобного! Они их терпят. Поэтому нехер свой ум везде показывать, Анька. Делай, как я: с виду дура дурой, а в уме – калькулятор.

И вот теперь этот возлежащий на диване калькулятор подсчитывал, во что ему может обойтись предстоящая интрижка с автором многозначительного «Я тоже». Как ни крути, от перемены мест слагаемых сумма все равно не менялась, поэтому расклад оставался один и тот же: Колян, Толян и они с Анькой. «А как же дружба?» – на секунду пронеслось в сознании Мельниковой и тут же умчалось за ненадобностью. Где бы была эта пресловутая дружба, если бы она, Жанна, не была замужем за бизнесменом и не имела бы дома в Дмитровке? Кому-то легко: родился с золотой ложкой во рту и хлебай дальше. А ей, из Собакаева-то, пришлось лапами поколотить. Поэтому если она чего-то и добилась в этой жизни, то сама. И стыдиться здесь нечего! Поэтому имеет полное право на нормальное человеческое счастье. И не важно, что временное, зато свое собственное, собственноручно добытое, можно сказать, в неравном бою.

Побыв пятнадцать минут в образе разлучницы, Жанна поостыла и подумала о сложившейся ситуации совершенно в другом ключе. Ну вот уведет она Гольцова из семьи, и что? Новая жизнь начнется? Чего он ей даст-то? Три раза секс, на четвертый «есть хочу»? Опять же, Коляна куда? У Аньки-то вся жизнь впереди: найдет для здоровья кого-нибудь. А этот? «А этот – мое пожизненное заключение», – вздохнула Мельникова и повернулась на бок, предусмотрительно положив телефон рядом с собой. Так в ожидании звонка и задремала.

Каково же было ее удивление, когда, проснувшись, обнаружила, что в течение часа ни одна живая душа не побеспокоилась о том, где она, бедная женщина, чем занята и как себя чувствует. Предъявлять претензии Гольцову было неправомочно, а вот Коляну – в самый раз, решила Жанна и отправила ему эсэмэс-молнию: «Срочно перезвони».

«Срочно перезвони» не осталось незамеченным: на табло мобильного высветилось имя Мельникова.

– Ты че, Колян, сдурел? – завопила с ходу Жанка, на что Николай Николаевич отреагировал традиционно. Он просто отодвинул мобильный от уха на безопасное расстояние и приготовился ждать, когда в доносившихся до него воплях возникнет пауза, во время которой появится возможность обратиться к супруге. Мельникова припомнила мужу все: испорченное утро из-за того, что нет кофемашины, похороненную молодость, загубленную репутацию («Ради тебя отказалась от доброго имени»), отсутствие детей, машину-трехлетку и, конечно же, отказ от ежедневных радостей жизни во имя высокого долга, о котором напоминают штамп в паспорте и совместно нажитое имущество. После слова «имущество» поток иссяк: Жанна взяла пятисекундный тайм-аут, и Мельников наконец-то поинтересовался:

– А что случилось?

– Как это что случилось?! – снова взвилась Жанка и, набрав в легкие побольше воздуха, приготовилась изложить суть вопроса: – Ты где был, идиот?!

– Ты забыла? Я на работе, – невозмутимо сообщил Николай Николаевич и снова отставил трубку.

– Это ты сейчас на работе. А утром ты где был?!

– В бассейне.

– Вот то-то и оно, что в бассейне. И что, звонить после бассейна не надо?

– Зачем?

Жанна все-таки умела удивлять.

– А затем, Колян, что это бассейн. Водичка это, Коля. Хоп – поперхнулся и на дно.

– У меня разряд по плаванию, – напомнил кандидат в утопленники.

– Засунь себе свой разряд в одно место! Инфаркт не спросит, подплывет и обнимет. А я – вдова в сорок пять. Мне че, это надо, по-твоему? Я ж волнуюсь, придурок! Трудно, что ли, семь цифр набрать?!

– Ну извини, извини. Не подумал… – довольно запыхтел Мельников.

– То-то и оно, что не подумал. – Жанна уже остыла. – Была б у тебя другая фамилия, позвонил бы. А пока, Колян, ничего хорошего от тебя ждать не приходится: каждое утро прислушиваюсь – дышишь или нет? – бестактно призналась Мельникова и тут же добавила: – Это ведь кому сказать! Не смотришь на «СТОИТ – НЕ СТОИТ», – подчеркнула она, – а слушаешь: «ДЫШИТ – НЕ ДЫШИТ». Затрахалась я с тобой, Колян, – пожаловалась Жанна и миролюбиво поинтересовалась: – Че на ужин приготовить?

– Все равно, – выдохнул Николай Николаевич и отключился, но ровно на секунду, потому что Жанка тут же перезвонила и грозно полюбопытствовала:

– Я не поняла: это че такое, Колян?!

– Сигнал пропал, – выкрутился Мельников.

– Ага! Сигнал! Еще раз такой сигнал сделаешь, мало не покажется.

– Не очень-то и страшно, – попробовал отшутиться Николай Николаевич.

– Это пока, – заверила его жена. – А вот когда ноженьки-то держать тебя, дурака, перестанут, тогда и напугаешься.

– Вот тогда и поговорим, – огрызнулся Мельников и бросил телефон в спортивную сумку, даже не отключив звук. – Достала! – довольно громко произнес Николай Николаевич и с опаской оглянулся: не слышит ли кто-нибудь. Да и кто мог его слышать в собственном кабинете?! У него и секретарши-то нормальной не было: Жанна запретила. Точнее – не запретила, а приказала подыскать такую, чтобы во всех отношениях не представляла никакой опасности ни для семьи, ни для дела. Деревяшкину, например. Но Мельников тогда уперся и наотрез отказался, пусть и от дальних, но родственников.

– Хочешь испортить отношения с родней, – изрек он, – заведи совместную собственность или, на худой конец, общее дело.

– Да какое «общее дело»?! – бушевала Жанка. – Это ж просто секретарша!

– Любая, как ты говоришь, секретарша – это доверенное лицо, – назидательно объяснил Мельников. – Через нее все проходит!

– Тогда возьми меня на работу, – потребовала Жанна, посчитав, что только ее кандидатура идеально походит под то самое «доверенное лицо».

– Тебя?! – вздрогнул тогда Николай Николаевич и наотрез отказался «разводить семейственность»: – Хочешь выгуливать себя в свет, устройся в другое место.

– Я, Колян, не сучка, меня выгуливать не надо, – обиделась тогда на мужа Мельникова и демонстративно заявила, что на работу сама устроится. Да еще туда, «куда Макар телят не гонял». Контекст подтверждал: истинного значения выражения про Макара Жанка не знала, но, как это часто бывало, фраза ей нравилась, а потому использовалась ею направо и налево, но в особом, только ей доступном понимании.

– Да ради бога! – обрадовался Мельников, тут же уверовав в то, что свято место пусто не бывает. Но, как это ни странно, на такую лакомую позицию никак не удавалось найти претендента.

– Как заговорили! – не переставал удивляться происходящему Николай Николаевич и с опаской вспоминал Жанкины рассказы про бабку-колдунью, так и не передавшую его жене таинственную черную силу.

– Все равно че-то осталось, – периодически смущала его своими откровениями Жанна и томно закатывала глаза, воображая себя роковой женщиной со сверхъестественными возможностями. – И вообще, Колян, меня обижать нельзя: я – сирота. Тебя тут же боженька накажет.

– Прекрати, пожалуйста, – отмахивался от жены Мельников, свободный от суеверий и предрассудков. – При чем тут секретарша и божья кара?

– А при том! – воодушевлялась Жанка и рисовала мужу страшные и убедительные по своей силе картины: – Вот будешь ты, Колян, чай пить, поперхнешься. И оно, бац, не в то горло. Че делать?! К людя́м бежать. А людей-то рядом с тобой и нет! Пока ты на второй этаж в бухгалтерию спустишься, дыхание перекроет – и все! Нету Коли! А была бы у тебя секретарша, так она долбанула бы тебя по закоркам, глядишь – и спасла бы.

– Глупости говоришь! – сердился Николай Николаевич, не переносивший, когда Жанна заговаривала то о его возрасте, то о подкарауливавших его болезнях и роковых случайностях, то о маразме, поджидавшем Мельникова прямо у дверей собственной спальни, а то – еще лучше – о смерти.

– Сам дурак! – добродушно огрызалась Жанка, присвоившая себе роль ангела-хранителя при муже.

И вот теперь «дурак» с особой тщательностью пережевывал пищу, а чай спускался пить в бухгалтерию. Так и приспособился без секретаря. Но с надеждой на то, что рано или поздно рядом с ним появится женщина, немногословная, скромная, ответственная, хорошо знакомая с делопроизводством и имеющая навык работы на компьютере, не расставался и терпеливо ждал этого часа, не забывая въедливо изучать резюме каждой кандидатки на столь ответственный пост.

Рабочий день Мельникова подходил к концу. Точнее – он мог завершиться в любое удобное для него время. Но Николай Николаевич, как человек законопослушный, да притом и щепетильный в вопросах служебной иерархии, всегда отсиживал в своем кабинете положенные восемь часов с часовым перерывом на обед. Тщательно проверив, выключен ли из сети компьютер, не завалялось ли в мусорной корзине ничего такого, что к утру начнет дурно пахнуть, закрыты ли плотно окна, Мельников перед уходом уселся на всегда пустовавший кожаный диван, поднял очки на лоб и задумался. Не давали покоя слова жены о том, что она волнуется, пусть и переданные в таком экстравагантном виде. «Форма – ничто, содержание – все», – про себя изрек Николай Николаевич и почувствовал, как дрогнуло его состарившееся от житейских бурь сердце. Нежность к Жанне охватила Мельникова, подняла с дивана, заставила вытащить из спортивной сумки с мокрыми вещами телефон и позвонить жене, чтобы сказать ей о том, как он благодарен ей за все, за все. И за то, что молода и прекрасна, и за то, что умна, и за то, что заботится о нем, старом черте, и ничего не требует взамен. Просто делает – и все, потому что жена и потому что любит.

– Жанна! – взволнованно начал Мельников и тут же осекся: супруга была настроена на совсем другую волну, не имевшую ничего общего с той энергией благодарности, которая с лихвой переполняла ее супруга.

– Страшно стало? – хамовато поинтересовалась Жанка и ехидно хихикнула. – Не бойся, Колян, я с тобой!

Николай Николаевич промолчал, мысленно проклиная себя за излишнюю восторженность. Не услышав ответа на свой вопрос, Мельникова напряглась и встревоженно уточнила:

– Колян?! Ты там че? С тобой все нормально?

– Нормально, – выдохнул счастливый Мельников, почувствовав в голосе жены неподдельную тревогу.

– Ну раз нормально, так какого хера ты звонишь мне?! – возмутилась Жанна, и в этом она была вся, поэтому Николаю Николаевичу не осталось ничего другого, как приглуповато улыбнуться себе под нос и покинуть кабинет.

А ведь раньше Мельников нет-нет да пытался перевоспитывать Жанку, наивно полагая, что его возраст, жизненный опыт и высшее образование окажут соответствующее влияние на молодую и поверхностно образованную барышню. И действительно, на первых порах Жанна (рядовой бухгалтер его когда-то небольшой фирмы) с готовностью внимала тогда еще любовнику и старалась расцветить всеми цветами радуги его скучную семейную жизнь с женой-ровесницей, все свои силы отдававшей обнаружению у себя очередного смертельного заболевания. Болеть стало ее профессией.

– Мне не важно, кто ты, – ворковала она и целовала Мельникова в плечо. – Пусть говорят, что я расчетливая, что корыстная… Мне все равно. Был бы ты бедным, я бы любила тебя ничуть не меньше. А пока что есть, то есть: не просила, не прошу и просить не буду. Хочешь меня – оставайся. Не хочешь – не держу.

Николаю Николаевичу очень нравились эти разговоры по душам, и он старательно вторил молодой любовнице:

– Только по согласию, Жанна. По-другому – не приму.

– А ты думаешь, я по расчету?! – демонстративно вскидывала свои брови тогда еще не Мельникова и отодвигалась от возрастного любовника, стараясь смотреть ему прямо в глаза. – Мне ведь молодой не нужен. Молодой глуп. Молодой…

– Беден, – подсказывал Жанне Николай Николаевич и с пристрастием всматривался в ее лицо, наивно считая себя «ловцом человеческих душ».

– Молодые, они ничего не умеют, – словно не слышала подсказки Жанка и пускала в ход свое самое грозное оружие: скидывала с себя простыню и решительно вставала с постели якобы по своим делам, для того чтобы находившийся рядом мужчина мог с лихвой оценить великолепие ее молодого тела. Обычно в девяноста девяти случаях из ста этот прием гарантированно срабатывал. Сработал и в этот раз. Мельников бросился следом за обольстительной Жанной, предчувствуя, что еще пару встреч – и он уже не сможет вернуться домой, и никакая вина перед болезной супругой его не остановит.

– Нравится, да? – улыбалась Николаю Николаевичу Жанка и бесстыдно поглаживала себя то по груди, то по плоскому пока животу, то по бедрам; негромко постанывала, приоткрывая рот, как это делали в эротическом кино, и тяжело дышала, не отводя взгляда от любовника.

И Мельников забывал и о возрасте, и о семейном положении и об импотенции, на которую все время намекала его жена, и рвался вперед, к давно утраченным в прошлой жизни ощущениям. И это, представьте себе, без всякой виагры! И где придется: в душе, на кухонном столе, на ковре… Не важно.

Но Николай Николаевич все равно держался. И не делал предложения. И не приносил своей зубной щетки. И не давал денег ни на наряды, ни на угощение. И Жанка терпела, и уверенно шла к своей цели, четко рассчитав, что для жизни этот прижимистый Мельников гораздо полезнее, чем десяток молодых жеребцов без квартиры, без машины и с дурацкой привычкой жить на халяву.

«Такие из семьи просто так не уходят», – правильно рассудила Жанна и в порыве страсти «забыла» про презерватив. О беременности любовнику не сказала. Просто сделала аборт и выдала это за свой первый подвиг во имя любви.

– Мало тебе своих проблем! – чуть не плача заявила она любовнику: – А тут еще я! Ни два, ни полтора, неизвестно, кто. И потом – у меня принцип: без отца ребенок расти не будет.

– Я бы признал, – расстроился Мельников и присел рядом со свернувшейся в калачик Жанкой. – Я же знаю, кто отец.

– Ты знаешь, – «горько» усмехнулась Жанна, – а другие – не знают! Им все равно: мать-одиночка, любовница. НЕ ЖЕ-НА! – проговорила она по слогам и уткнулась лицом в подушку.

– Ты хочешь, чтобы я на тебе женился? – еле выдавил из себя Николай Николаевич.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив. – Жанна подняла голову и смело посмотрела на любовника. – А чужие дети никому счастья не прибавляют.

– То есть ты это сделала из-за меня?! – поразился Мельников и чуть не заплакал.

– Я это сделала ради нас, – высокопарно изрекла Жанка и потупилась вместо того, чтобы задрать голову вверх и торжествующе проорать прямо в потолок: «Тебе – шах!»

Мат она поставила Николаю Николаевичу и снова для того совершенно неожиданно.

– Я беременна, – просто сказала она через некоторое время и предъявила тест, подтверждающий ее нынешнее состояние. – Уходи.

– Почему? – У Мельникова тут же опустились руки. Он никогда не видел свою Жанну такой по-настоящему серьезной и решительной.

– Потому что у меня принцип. Ребенка оставлю. Рожу для себя.

– А я? – поскучнел Николай Николаевич.

– А ты уходи. У тебя есть жена. Есть дети. Есть семья.

– Но ведь у меня есть еще и ты.

– Я – это не жена.

– А как же он? – Мельников показал глазами на Жанкин живот.

– Это тебя теперь не касается, – сухо ответила Жанна и распахнула дверь съемной квартиры.

– Ну могу я хоть как-то быть для тебя полезен? – Николай Николаевич даже не знал, что сделать.

– Нет, – покачала головой Жанка и взмолилась: – Уходи, Коля, хватит. Я такая – мне или все, или ничего.

Это, конечно, была стопроцентная победа! Мельников почувствовал себя окончательно припертым к стенке, по одну сторону которой привычно хирели его старая семейная жизнь, несуществующая импотенция, вечно недомогающая жена и куча родственников, а по другую – разгорался костер нового счастья, возле которого грелись молодая женщина, гордая и независимая, и он сам, вновь молодой и уверенный в своем завтрашнем дне. Таким образом, приоритеты были расставлены, и Николай Николаевич сделал свой главный выбор, последствия которого не заставили себя ждать.

На предложение руки и сердца Жанна дала свое неторопливое «да». И, вернувшись из свадебного путешествия полностью измотанной жутким токсикозом, сделала очередной аборт. Свой поступок она объяснила довольно просто: «Надо пожить для себя, а то эти кровососы все жилы вымотают». И Мельников согласился, и пропустил тот момент, когда жена стала неуважительно называть его Коляном, снисходительно похлопывать по увеличивающейся лысине и требовать денег на омоложение. И процесс этот шел столь стремительно, что Николаю Николаевичу отказали от дома старые друзья, так и не принявшие его нового образа, над которым Жанка мудрила безостановочно.

«Молодая жена. Должен соответствовать!» – тут же заявила она, оказавшись в гостях у школьного товарища своего мужа, из-за спины которого выглядывала ошарашенная Жанкиной резвостью супруга.

– Прими, Колян, – Мельникова сбросила шубу с плеч и притопнула ножкой. – Расстегни, котик.

– Хотите, мы вам подадим скамеечку? – попыталась спасти репутацию котика жена школьного товарища и тут же нарвалась на Жаннину бесцеремонность:

– У меня для этого муж есть, а у вас… – Она критично посмотрела на мельниковского друга. – Только скамеечка.

– Прикуси язык, – прошипел ей тогда залившийся краской Николай Николаевич, на что получил молниеносное:

– Значит, когда тебя облизывать, это можно, а когда по правде, прикуси язык?

– Не ссорьтесь, – тут же включилась хозяйка дома, наивно предполагая, что жена Мельникова возьмется за ум, вспомнит о приличиях и начнет вести себя достойно. Но не тут-то было.

– Когда милые бранятся, у них деточки родятся, – зарифмовала Жанна и, подмигнув товарищу Николая Николаевича, поинтересовалась: – Или вы уже того? Старые друзья? Братья и сестры?

Весь вечер новоиспеченная Мельникова изображала из себя раскрепощенную леди, свободную от предрассудков, и вела себя так, словно завтра – судный день, а потому сегодня – последний шанс почувствовать себя молодой и красивой. Она призывала хозяев дома любить друг друга, а их гостей кричать «Горько!». При этом она игриво подмигивала супругу, периодически ощупывала его ширинку, облизывала лоснящиеся губы и нашептывала тому на ухо разную похабщину. И хотя предназначалась она исключительно для Николая Николаевича, слышали ее абсолютно все и растерянно переглядывались.

– С кем не бывает, – снисходительно крякал Мельников, пытаясь хоть как-то оправдать жену в глазах общественности. Заткнуть Жанне рот на глазах у всех Николаю Николаевичу не позволило воспитание, и он краснел целый вечер ровно до того момента, пока хозяин дома не вывел его на кухню и не произнес следующее:

– Слушай, Коль, уведи эту шлюху. И запомни: ноги чтобы ее в моем доме не было.

– Тогда и моей тоже, – еле разжимая узкие губы, проговорил Мельников, оскорбленный до глубины души.

– Тогда и твоей, – не стал церемониться с ним школьный товарищ, – и подал Николаю Николаевичу пальто: Жанкиной шубы хозяин дома даже не коснулся.

– Мы уходим, – объявил Мельников супруге и показал на часы.

– Мы не уходим, – еле выговаривая слова, воспротивилась набравшаяся в хлам Жанна и многозначительно подмигнула сидевшему напротив чужому мужу, мгновенно залившемуся краской от неожиданного доверия в свой адрес: – Правда, малыш?

– Что вы себе позволяете?! – тут же с негодованием вмешалась жена «малыша» и укоризненно уставилась на Мельникову.

– Это кто, мальчик? – Жанна показала глазами на свою визави и захихикала. – Мамашка твоя?

После этих слов Николай Николаевич почувствовал, что сегодняшний вечер завершится депортацией его старых школьных товарищей в кардиологическое отделение, и принял удар на себя, стащив окосевшую Жанку со стула.

– Ты че, Коля? – удивилась реакции мужа Мельникова.

– Мы уходим… – хриплым голосом произнес Николай Николаевич и, не выпуская Жанниной руки, повел ее за собой.

– Ну уходим так уходим… – согласилась с ним Мельникова. – Хер ли на меня орать? Я ж не глухая.

Такси пришлось ждать на улице около получаса. Николай Николаевич клял себя за неосмотрительность, что захлопнул подъездную дверь и теперь вынужден дрожать от холода. А Жанке, судя по всему, было все равно. Мороза, в отличие от своего супруга, она не чувствовала и периодически подбегала к краю дороги, пытаясь голосовать проезжавшим машинам. Правда, весьма странным способом – задрав у шубы подол и подняв ногу. Проводив взглядом так и не остановившийся транспорт, Жанна возвращалась к Мельникову и торжествующе сообщала: «Импотент».

Никогда Николай Николаевич не поджидал такси с таким нетерпением, поэтому, когда вдалеке показался зеленый огонек, он чуть не заплакал от радости, которая возникает в минуты встреч с близкими людьми. Мельников клял себя за неосмотрительность, за любовь к соблазнам, за то, что в одночасье потерял весь запас дружбы, копившийся столько лет. Тем не менее у него даже не возникло мысли отправить нашкодившую Жанну домой и вернуться к старым товарищам, чтобы умолять их о прощении и просить принять его назад, в атмосферу пусть и весьма состарившейся, но юности.

Вместо этого Николай Николаевич открыл перед женой дверцу, помог ей загрузиться в машину и, устроившись на переднем сиденье, продиктовал адрес водителю.

– Понял, не дурак, – весело отозвался таксист и, с пониманием посмотрев на Мельникова, дружелюбно поинтересовался: – Дочка?

– Жена, – буркнул Николай Николаевич.

– Это хуже, – по-своему поддержал его водитель и включил музыку.

– Выключите, пожалуйста, – воспротивился Мельников. – Может, заснет.

– Не успеет, – обнадежил его таксист и пообещал: – Пулей долетим, шеф.

«Ну, пулей так пулей», – смирился Николай Николаевич и закрыл глаза, чтобы не продолжать разговор с водителем, которому, наверное, было скучно в этой ночи и поэтому он жаждал общения.

– Спишь, отец? – заметив, что глаза у пассажира прикрыты, вполголоса поинтересовался таксист и, не дождавшись ответа, обернулся к Жанне, удобно устроившейся на заднем сиденье. – Ну, ёпт, бабы! Хуже мужиков…

Утром Николай Николаевич Мельников долго упражнялся в красноречии, наставляя жену на путь истинный. Он нудно рассуждал о том, что этикет никто не отменял, что нужно учитывать возраст компании, в которой находишься, что молодость не дает нравственных преимуществ и что красота только тогда красота, когда преисполнена духовности.

– Мне стыдно за тебя, Жанна! – с пафосом изрек опозоренный муж, даже не догадываясь о том, что последует дальше.

– Стыдно?! – тихо, со странной интонацией переспросила она и уставилась на Мельникова.

– Стыдно! – с очевидным превосходством подтвердил он, в волнении приподнявшись на носочки.

– Значит, трахаться со мной тебе не стыдно, а за меня стыдно?! – В голосе Жанны послышалась невнятная угроза. – Тогда в чем же дело?! Возвращайся в свой пенсионный фонд, к друзьям-товарищам, но сюда дорогу забудь. Пусть теперь тебе твоя бывшая дает. Че-то же она у тебя умеет?

– Прекрати! – прикрикнул на жену Николай Николаевич и попятился, потому что Жанка соскочила со стула и, не запахивая халата, который она носила исключительно на голое тело, двинулась прямо на него.

– Что? – грязно усмехнулась она. – Страшно стало? Кто же тебе, Коленька, теперь вот так сделает? – Жанна умело расстегнула мужу ремень на брюках, шустро раскрыла молнию и ловко обнажила то, что скрывалось за очередными фирменными трусами. – И заметь, Коля, никакой виагры… – Она сделала пару уверенных движений, а потом резко отдернула руку, спрятала ее за спину и выпалила мужу в растерянное лицо: – А теперь сам… Или к ней. Только не забудь перед этим заглянуть в аптеку, вдруг сами не справитесь…

Жалкий до слез Николай Николаевич покорно застегнул брюки и дрогнувшим голосом произнес:

– Прости меня, Жанна.

– Вот то-то! – удовлетворенно хмыкнула Мельникова. – Гордись мною, Колян. И охраняй мою молодость как зеницу ока. Понял?

«Понял», – кивнул Николай Николаевич и начал гордиться, периодически повторяя про себя один и тот же текст: «Молода, прекрасна, чертовски умна, прозорлива… Молода, прекрасна, чертовски умна… Молода, прекрасна…» Вскоре Мельников и правда уверился в истинности этого заклинания, равно, как и в том, что старательно ему внушала непобедимая Жанна: «Так, как я, тебя никто не будет любить. Я твой единственный и настоящий друг. Я твоя опора в старости. Твое счастье. Твоя жизнь».

Иногда, и чаще всего в присутствии Ани Гольцовой, Николаю Николаевичу хотелось считать иначе. Но, как только он вспоминал о пережитом унижении, желание рассасывалось само собой. Поэтому он старался никогда не сравнивать этих двух женщин, поскольку одна – это «его гордость, его счастье, его неожиданно вернувшаяся молодость», а другая – с виду МЕЧТА, а на самом деле – так… чужая жена, перешагнет и пойдет дальше, не спросив и не извинившись за причиненные неудобства. А неудобств Мельников боялся, так как Жанна давно приучила его к мысли о том, что чем старше он становится, тем больше их будет, поэтому обойтись без нее он никогда не сможет, как бы ни старался встречно улучшать качество свой жизни. Веря в это, Николай Николаевич практически всегда соглашался со своей благоверной, а если и пребывал в оппозиции, то исключительно внутренней, невидимой ни Жанне, ни кому бы то ни было еще.

Так, размышляя о парадоксах своей семейной жизни, Мельников повернул во двор и вспомнил, что не спросил у жены самого главного: что купить в магазине? Но не успел Николай Николаевич припарковать машину, как из подъезда вылетела расфуфыренная Жанна и, заметив мужа, в мгновение ока очутилась рядом с ним.

– Колян! – Она начала говорить еще до того, как Мельников выключил двигатель и открыл дверь. – Я в магаз, ты – домой. Звони Аньке с Толяном, пусть приходят на ужин.

– Мы же позавчера виделись, – заикнулся было Николай Николаевич, но тут же осекся, потому что Жанка выпятила вперед губы и полушутя-полусерьезно пропела:

– Это кто это меня тут учит? Коля?!

Коля тут же заткнулся и взялся за телефон. Впрочем, звонить Гольцовым не было никакой необходимости, Анатолий Иванович собственной персоной вышел из-под арки и направился к своему подъезду.

– Толя! – закричал ему вслед Николай Николаевич, а Жанна тут же раздумала бежать в магазин.

Завидев Мельниковых, Гольцов про себя чертыхнулся и как ни в чем не бывало подошел к соседям со словами приветствия.

– Как вы? – снисходительно поинтересовался Николай Николаевич, подозревая, что, раз сосед не на машине, значит, «праздник» продолжается.

– Отлично! – как-то нарочито бодро воскликнул Анатолий Иванович, избегая смотреть на многозначительно усмехавшуюся Мельникову.

– Че это у тебя? – Жанна бесцеремонно заглянула в подарочный пакет: – Аньке?

«Нет, блин, тебе», – разозлился Гольцов и переложил пакет в другую руку.

– Короче, так, – тоном, не терпящим возражений, скомандовала Мельникова, – бери свою благоверную и гоу на ужин.

– Точно нет, – решительно отказался Анатолий, озабоченный выполнением задуманного: ужин на двоих, улитку – на шею и нормальная человеческая близость с женой без всяких выкрутасов. Игоря в расчет не берем – у него наверняка своя программа на сегодня.

– Не торопитесь отказываться, – начал уговаривать Гольцова Николай Николаевич, предчувствуя, что неровное настроение жены обернется очередным скандалом на пустом месте. И появление Гольцовых в их доме в этом смысле служило определенной гарантией тому, что Жанна успокоится, придет в прекрасное расположение духа и мирно уснет рядом со словами: «Классно погудели, Колян».

– Я правда никак… – промямлил Толя и беспомощно оглянулся на собственные окна, словно оттуда могла прийти поддержка.

– Че-то ты, Толян, прошлый раз – никак, сегодня – никак… Может, хватит?!

– Я еще дома не был, – начал оправдываться Гольцов, не в силах противостоять Жанкиному натиску.

– Так сходи… – великодушно разрешила ему Мельникова и с пошлой интонацией пошутила: – Как раз успеешь, а потом в жемчугах к столу.

– Не знаю, – почти сдался Анатолий. – Как Анютка…

– Ну… это понятно. – В Жанну словно черт вселился. – Как же мы без Анютки-то?!

– Анну Викторовну я беру на себя, – тут же пообещал Николай Николаевич, почти уверовавший в то, что над его головой завис топор дурного Жанкиного настроения. – Уже звоню.

– Она, видно, еще не дома, – с надеждой предположил Гольцов.

– Дома! – воодушевился Мельников и пригласил Аню на ужин от лица всей честной компании. – Да-да-да, – пытался балагурить он, – именно всей честной компании… включая вашего супруга…

– Анька! – вырвала трубку Жанна и затараторила: – Че делаешь? Из душа вылезла? Из душа – это хорошо. В самый раз! – Она панибратски подмигнула Анатолию. – Как закончите, хватай своего Гольцова и приходи: я утку запекла. Давай! Жду.

Ответа от подруги Мельникова дожидаться не стала, торжествующе повернулась на каблуках и, вихляя задом в джинсовых шортах, направилась в магазин, помахав мужчинам рукой, даже не оборачиваясь. «Не знал бы кто, подумал бы – дешевая проститутка», – поймал себя на мысли Гольцов, продолжавший смотреть вслед Мельниковой.

– Что делать? Женщина! – с гордостью посетовал Николай Николаевич и попрощался ровно на полчаса. – Не больше! – прокричал он уходящему Гольцову и с облегчением выдохнул: буря в стакане оказалась локализована.

– Это мне? – Анна безошибочно определила назначение подарочного пакета в руках вошедшего в квартиру мужа.

– Отчасти, – интригующе ответил Анатолий Иванович и притянул жену, обернутую полотенцем, к себе. – Игорь дома?

Аня отрицательно покачала головой и прихватила рукой узел на полотенце, чтобы невзначай не упало.

– Иди сюда, – зашептал разгоряченный Гольцов и взялся за полотенце.

– Мы же на ужин приглашены, – напомнила ему Аня и вывернулась из цепких рук мужа. – Давай показывай, чего у тебя там.

– Потом, – пообещал Анатолий и, не выпуская пакета из рук, потащил жену в спальню.

– Гольцов! – возмутилась Анна и даже прикрикнула на него: – Может, сначала душ?

– Давай вместе?!

– Ну уж нет, – отказалась она и пообещала дождаться мужа в спальне.

– Только, чур, не одеваться! Мигом! – Анатолий перешел на шепот и даже умудрился поцеловать жену.

– Иди уже! – отмахнулась от него Аня и сдернула с кровати покрывало, понимая, что секса избежать не удастся. А если удастся, то только в одном случае: если между ними произойдет ссора. Ссоры не хотелось, значит, было проще уступить, что она и сделала, к явному неудовольствию Гольцова, заподозрившего, что происходящее между ними очень мало напоминает не просто страсть, но даже нежность.

– Что с тобой? – поинтересовался Толя, искоса наблюдая за тем, как Анна внимательно рассматривает маникюр на руках. – Тебе не понравилось?

– Понравилось, – спешно сообщила она и села в кровати. – Ты знаешь, я устала. Может быть, мне взять отпуск?

– Это можно, – поддержал ее Анатолий и легко коснулся ее спины: Анна тут же обернулась. Выглядела она какой-то виноватой.

– Толь, не сердись. Как-то мне не по себе.

– Ты меня разлюбила? – задал глупый вопрос Гольцов и впился в нее взглядом.

– Что ты! – напугалась Аня и потрепала мужа по волосам: – Это невозможно, ты же знаешь.

– Знаю, – эхом отозвался Толя и, переполненный нежностью, обнял жену. – Конечно, знаю… Что бы ни случилось, Анют, – прошептал он. – Я всегда буду любить тебя.

– И я, – прижалась к нему Анна, но долгожданного умиротворения не наступило. Мало того, она даже на секунду представила, что эти слова, наверное, могла бы сказать другому человеку, другому мужчине, если бы он был. Может быть, Рыкалину, может быть, Бравину… И как только Аня себе в этом призналась, она очень остро ощутила неискренность своих слов и автоматически отодвинулась от мужа.

– Не уходи… – захныкал Гольцов и потянулся за ней.

– Опоздаем, – напомнила она ему про ужин, и у Анатолия испортилось настроение.

– Может быть, ты одна? – схватился он, как утопающий за соломинку.

– Это с какой стати? – удивилась Анна и встала с кровати. – Давай поднимайся. Вручай презент.

– А-а-а! Презент! – засуетился Анатолий и начал шарить возле кровати в поисках приготовленного сюрприза.

– Ты еще под кроватью посмотри, – подняла его на смех Аня и покрутила пальцем у виска.

– А что ты смеешься? – огрызнулся Гольцов и вытащил из-под кровати подарочный пакет. – Идем. Будешь мерить.

Достав из пакета коробочку, Анатолий Иванович протянул ее жене и замер в предвкушении ее реакции. Улитка Ане понравилась.

– Застегни, – попросила она супруга и схватила с прикроватной тумбочки зеркало. – Красота!

– Вот в ней и иди! – поцеловал ее в шею Гольцов и разразился тирадой, подслушанной у валькирии: – Итальянский дизайн. Авторская работа. Все в единственном экземпляре. Стильно. Экстравагантно.

Анна с недоумением посмотрела на мужа.

– Трусы не забудь надеть, – глупо пошутил Анатолий Иванович и смутился: – Будешь носить?

– Буду, – пообещала ему жена и с благоговением прикоснулась к подвеске.

К Мельниковым Гольцовы собирались в спешке: с опозданием на час. Анна даже глаза красить не стала, просто нарисовала рот и накинула на плечи голубой шелковый палантин.

– Жарко будет, – предупредил ее Анатолий и предложил снять это голубое недоразумение.

– Не сниму, – уперлась Аня и обернула палантин вокруг шеи.

– Дурочка, – заулыбался Гольцов и потянул шарф на себя.

– От дурачка слышу, – не осталась в долгу Анна. – Осторожно, задушишь!

– Я аккуратно, – запыхтел Анатолий Иванович и, секунду помучившись, распутал затейливо закрученный палантин, чтобы ловким движением фокусника сорвать его с Аниной шеи. – Ап! – взмахнул шарфом Гольцов и замер: чего-то не хватало.

– Что там? – тут же спохватилась Аня, заметив, как изменилось лицо мужа.

Она приложила руку к груди и тут же сообразила, что на каучуковом шнурке не хватает подвески:

– Сломал! – расстроилась она и села на корточки, чтобы удостовериться, нет ли на полу улитки. Расстроенный Гольцов в задумчивости перебирал в руках палантин, пока не наткнулся на что-то жесткое: так и есть подвеска застряла в рыхлом переплетении ткани.

– Похоже, брак, – сообщил жене Анатолий Иванович и поднес улитку к глазам: – Ничего не вижу!

– Очки надо носить, – пожурила его жена и поднесла улитку к свету, чтобы попытаться определить дефект: так и есть, кольцо, за которое подвеска крепилась к фиксатору, было зажато не до конца.

«Вот и верь им после этого!» – взбеленился Гольцов и двумя пальцами сжал золотое крепление:

– Это временно, – предупредил он жену. – Все равно надо нести в мастерскую. А лучше – обратно в магазин.

– Не надо, – тут же воспротивилась его предложению Анна и с нежностью погладила стеклянную каплю. – Она мне нравится…

В квартиру к Мельниковым Гольцовы вошли, держась за руки, что и понятно: атмосфера состоявшейся между ними близости еще не развеялась, и Жанна это моментально почувствовала:

– Ну что? Успели, голуби?

Анна с Анатолием переглянулись.

– А че, – продолжила Мельникова, – если хочется, надо. Дело святое… У речки быть да не напиться. Правда, Ань?

– Это ты про что? – Анна не собиралась подыгрывать подруге.

– Да ни про че, – цинично улыбнулась Мельникова и бросила к ногам Анатолия тапочки. – Надевай. Из отеля сперли, – не скрывая, прокомментировала она, ничуть не смущаясь. – Имеем право: оплачено. Правда, Колян?! – заорала Жанка, и на ее голос с балкона выскочил бодрый Мельников, пропустивший встречу гостей.

– Наденешь, Анют? – предложил было Гольцов переобуться жене, но даже не успел дождаться ответа: Жанна тут же выставила перед подругой уродливые войлочные тапки с загнутыми носами.

– Ручная работа, между прочим, – прокомментировала она и уставилась на Анну. – Это че у тебя? – Мельникова потянулась к подвеске. – Бижутерия, что ль?

– А ты как думаешь? – Аня не стала повторять пафосного «Итальянский дизайн. Авторская работа. Все в единственном экземпляре. Стильно. Экстравагантно».

– Ну, я точно говорю тебе, бижутерия! – бестактно настаивала на своем Жанна, даже не задумываясь, что ее выводы могут как-то задеть обладательницу украшения.

– А по-моему, очень даже ничего, – встрял Николай Николаевич и, подойдя к Гольцовой, поднял на лоб очки, чтобы внимательно разглядеть висевшую на Анниной шее подвеску.

– А по-моему… – Ане очень хотелось сказать «Не ваше дело», но она удержалась и, мило улыбаясь, проговорила: – По-моему, вы все уделяете мне слишком много внимания.

– Просто ты нам нравишься, Анют, – отважился спасти положение Гольцов, но тут же удосужился такого взгляда, каким можно воду в лед оборачивать.

– Пойдемте, пойдемте, – засуетился Мельников, подталкивая гостей к накрытому в гостиной столу. – Жанна утку приготовила.

– Кто стрелял? – пошутил Анатолий, но шутки никто не оценил, потому что Жанна тут же отрапортовала:

– Деревяшкина привезла. Своя, домашняя.

– А я-то думал дичь, – не сдавался Гольцов, стараясь развеселить присутствующих.

– Дичь, Толян, – это улитки всякие да червяки, а утка – домашнее животное, как корова. Бошку под топор – и почти говядина.

Образ, созданный Жанкой, оказался столь убедительным, что Анатолия начало подташнивать, потому что он вполне зримо представил себе мельниковскую жену в обагренном кровью кожаном фартуке с топором в руках среди птичьего двора, по которому разгуливали ни о чем не подозревающие белоснежные утки.

– Че, Толян, – от Жанны не ускользнуло странное выражение на лице гостя, – слюнки потекли?

– Угу, – хмыкнул Гольцов, не разжимая губ.

– Ты смотри, Аньк, какой он у тебя нежный. Только покажешь что-нибудь интересненькое, – в этот момент Жанка впилась взглядом в Анатолия, – как у него слюнки текут. Тебя, че, не удовлетворяют, что ли, дома, Толик? Есть не дают? Никакой вкусняшкой не балуют? – Мельникова немного сгладила возникшую неловкость.

– Нет, конечно! – нарочито весело ответила за мужа Анна. – Откуда? Родственников в деревне нет. Уток, гусей и прочую живность только на картинках видели.

– То-то и оно, – миролюбиво поддержала подругу Жанна. – Говорила я тебе, Толян, возьми на работу Деревяшкину. Не пожалеешь… На! – Мельникова быстро метнулась к холодильнику, вытащила оттуда замороженную утку и протянула Гольцову. – Это тебе от Деревяшкиных.

– Может, нам ее удочерить? – развеселилась Анна, по заслугам оценив крупное подношение.

– Удочери, Анька. Знаешь, какая жена для вашего Игоряна будет?!

Гольцов тут же представил несимпатичную барышню с нечистой кожей и облупившимся лаком на ногтях и замотал головой, всем своим видом демонстрируя несогласие с поступившим предложением.

– Ты че, Толян, против?! – нарочито изумилась Мельникова. – Тебе че, моя Деревяшкина не понравилась?

– Я, Жанна, – наконец-то к Гольцову вернулся дар речи, – служебное с личным не смешиваю. И своих сотрудников в качестве членов семьи не рассматриваю.

– Это точно! – Тут же поддержал товарища Николай Николаевич. – Хочешь испортить дружбу, обзаведись общим имуществом или родственниками.

– Но пасаран! – воодушевился Анатолий и предложил уже присесть за стол: – Предупреждаю! Бойся гостя стоящего! Больше влезет!

– Согласен, – подтвердил мало чего понявший в этой словесной эскападе Мельников, но на всякий случай браво хлестнул и себе, и Гольцову самогонки. – Но пасаран! – сморщившись, повторил он, а женщины многозначительно переглянулись.

Внешне этот вечер в гостях у Мельниковых ничем не отличался от десятка других подобных вечеров. Все так же пошло, как обычно, балагурила Жанка. Но в этот раз она так и норовила смачно чмокнуть захмелевшего Николая Николаевича в лакированную лысину, а потом – шлепнуть по ней с каким-то особым остервенением. Отвесив мужу затрещину, она победоносно переводила взгляд с Гольцова на Анну и высокопарно произносила подслушанную в «Покровских воротах» фразу: «Высокие отношения!», автоматически добавляя к ней традиционное для себя «блин».

Почему-то обычно капризный Мельников сегодня на охамевшую жену не обижался и, поймав ее руку, многократно целовал блестящие от утиного жира пальцы, многозначительно поглядывая на Гольцова, набравшегося быстрее, чем обычно.

– Как я вас люблю! – периодически взрыдывал Толя и шел по кругу, обходя каждого, чтобы, обняв, крякнуть и пообещать в сотый раз золотые горы. Дойдя до Жанны, он манерно опускался на колени, брал ее руку и галантно целовал. Куртуазности Гольцова не было предела, поэтому, как только Жанка подсовывала ему свою коленку, он целовал и ее, а Мельникова потом весело орала через весь стол:

– Ты, Аньк, не против?

– Не против, – кивала ей Гольцова, лихорадочно соображая, так ли это.

«Так», – с определенным облегчением призналась себе Анна, относившаяся ко всему, что происходило за столом, как к игре: каждый в своей роли, не больше и не меньше. Жанка как Жанка. Гольцов как Гольцов. Немного смущал Мельников, но ведь, по большому счету, она никогда не верила в то, что перед ней особенно умный человек. Да, начитанный. Да, опытный. Но этого недостаточно! Мало ли она видела этих «энциклопедических» мальчиков, абсолютно беспомощных перед элементарными жизненными сложностями, абсолютно не разбирающихся в людях. «Как он может с ней жить?!» – вдруг с ужасом подумала о Николае Николаевиче Анна, наблюдая за тем, как Мельникова забрасывает на него ноги, невзирая на то, что тот склонился над тарелкой, пытаясь подцепить вилкой то и дело соскальзывающий маринованный опенок. «Что я здесь делаю?» – мигом протрезвела Гольцова и, резко отодвинув от себя фужер с вином, встала из-за стола.

– Ты куда? – Тут же встрепенулся Анатолий и попытался вскочить со стула, веря в то, что сделает это легко. Но благодаря выпитому легкость обернулась нарушением координации, и Гольцов опрокинул не только стул, но и стакан с томатным соком, ловко растекшимся по всему столу.

– Домой, – объявила Анна и еле слышно проговорила: – Собирайся, Толь.

– Куда-а-а?! – возмутилась Мельникова и скомандовала: – Давай, Колян, наливай. Есть тост.

– Я – пас, – тут же отказалась Анна и, понимая, что править бал сегодня уготовано не ей, вышла на балкон.

Все, что происходило за столом, ей решительно не нравилось, а ведь прежде она даже умилялась простоте мельниковских нравов, легко прощая этой паре все, что называется моветоном, во многом потому, что не переставала ощущать собственное превосходство над ними: этакая барышня, временно переодетая в крестьянское платье. Но сегодня от этого превосходства не осталось ровным счетом ничего, потому что Аня почувствовала себя отчетливо чужой на творившемся в гостиной празднике жизни. Ее никто не уговаривал, не приглашал к беседе, не потчевал разносолами. Между этими тремя, оставшимися за столом, шел какой-то только им понятный разговор, как будто их объединяла неведомая ей общая тайна.

«Черт с вами!» – рассердилась Аня и собралась покинуть балкон, но не успела: навстречу ей вышла Мельникова.

– Гниешь? – вопросительно уставилась она на Анну, и Гольцова тут же определила, что Жанкино веселье есть не что иное, как игра в поддавки, – на самом деле Мельникова была трезва, ну или почти трезва.

– Зачем ты это делаешь? – хмуро поинтересовалась у нее Аня и села в плетеное кресло – Жаннино место для курения.

– А че такого-то? – пожала плечами Мельникова. – Подумаешь, расслабились мужички. Тебе же лучше!

– Это чем же мне лучше? – усмехнулась Анна и поправила подвеску на шее.

– Ты думаешь, я не вижу, как тебя твой раздражает? Тебя аж перекашивает, когда ты на него смотришь. Вот скажи мне откровенно, подруга, смотришь на Толяна, а думаешь про другого?

– Нет, – решительно опровергла мельниковское предположение Аня.

– Че ты мне врешь, Анька? – не поверила той Жанна, и через секунду Анне начало казаться, что в словах подруги есть здравый смысл. – Вот посмотри на него, – неожиданно предложила Мельникова и показала рукой на Гольцова, сидевшего в обнимку с Николаем Николаевичем.

Анна послушно перевела взгляд.

– И после этого ты будешь меня уверять, будто я не понимаю, что происходит?!

– Я сама не понимаю, что происходит, Жан, – как-то очень по-человечески посетовала Аня и отвернулась.

– А я тебе скажу, что происходит. Секса тебе хочется, Анька. Нормального секса, а не этих ваших муси-пуси, ручки-подручки, тру-лю-лю, тра-ля-ля. Мужика тебе охота, чтоб драл как положено. Так?

Анна промолчала.

– Так, – удовлетворенно подытожила Мельникова. – И наверняка кто-то есть на примете? Да?

– Нет, – ответила Гольцова и тут же покраснела.

– Толе своему расскажи, – не поверила ей Жанна. – Подожди… – Она выпорхнула в гостиную, попутно наполнив мужикам рюмки, а потом исчезла в неизвестном направлении, чтобы через секунду вернуться и вручить подруге ключи.

– Это что? – Анна прекрасно понимала что, но, пытаясь скрыть собственное смущение, все-таки поинтересовалась.

– Бери. Звони. И действуй.

– Ерунда какая-то! – Гольцова спрятала руку за спину, но Мельникова на такие мелочи внимания обращать не стала, а взяла и просто вложила в Анину ладонь связку ключей.

– Адрес пришлю эсэмэской, – прошептала она на ухо подруге и, чмокнув ту в щеку, довольная, вынеслась с балкона со словами приветствия заскучавшим мужчинам: – Ну че, босота, еще по одной?!

– Еще, – еле выговорил Мельников и потянулся к жене, чтобы поцеловать, но не успел, Жанна тут же усадила мужа на место.

– Сидеть! – рявкнула она и, даже не оборачиваясь на Анну, нежно погладила Гольцова по голове: – Все в твоих руках, – чуть слышно проговорила она ему и тут же отдернула руку. – Понял?

– Понял, – невнятно пробормотал Анатолий и покрепче обнял Николая Николаевича, всем своим видом показывая, что вот уж кого-кого, а Мельникова он «никогда не предаст, не продаст».

Заслышав это «не предаст, не продаст», Аня решительно потребовала полного послушания и, уже не сопротивляясь очередному «на посошок», помогла мужу подняться, лелея в душе чувство злорадства: завтра, она знала это наверняка, Гольцов будет мучиться целый день. «Так тебе и надо, сволочь!» – мысленно пожелала она ему всего хорошего и, подхватив под руку, потащила в прихожую, где стало ясно, что самостоятельно обуться Анатолий не в состоянии.

– Можно он пойдет в ваших тапочках?

– Можно, – любезно разрешила Мельникова, косясь на оставленного за столом Николая Николаевича, так и норовившего завалиться набок. – Щас пакет тебе дам. Обувь заберешь.

– А можно она у тебя останется? – усмехнулась Анна, решившись на мелкую месть. – Пусть завтра ищет.

– Пусть, – кивнула Жанка и, словно забыв о своей причастности к тому, что происходит, заявила: – Чтоб в следующий раз, козлам, неповадно было. Давай, Амиго! – послала она воздушный поцелуй подруге и открыла дверь: – Дотащишь?

– Придется, – буркнула Гольцова.

– А то давай, Анька, пусть сам катится, – захихикала Жанна, но тут же стала серьезной: – Ладно, счастливо. И не забудь – взяла, значит, чтоб не просто так, а для дела.

– Тихо! – шикнула на подругу Аня и помогла мужу спуститься. Слава богу, во дворе уже было темно, что и неудивительно – время перевалило за полночь.

Очутившись на улице, Гольцов, словно очнувшись после наркоза, добрел до скамейки и достал зажигалку:

– Покурим? – зачем-то предложил он Анне, хотя та никогда не курила.

– Толь, – Ане неожиданно стало холодно. – Пойдем домой.

– Пойдем, – согласился Анатолий и, не торопясь, закурил. – Пять минут, Анют.

Спорить было бессмысленно, Анна присела рядом, поклявшись про себя сохранять спокойствие:

– Так, как я, – Толя с трудом соединял слова, – тебя не будет любить никто. Поняла?

– Поняла, – вздохнула Аня.

– Хоть сто голых баб мне будут себя предлагать…

«Про голых баб – это что-то новенькое», – подумала Анна и заинтересованно повернулась к мужу.

– Если б я хотел… – мычал Анатолий. – Только руку протяни. Вот прям стоит передо мной… Но я, – он громко икнул, – не хочу. Только тебя. Веришь?

– Верю. – Анна хранила верность семейному протоколу.

– А я – тебе верю, поэтому все и говорю… Чтоб ты знала. – Гольцов докурил сигарету и бросил окурок в стоявшую рядом урну. – Где моя машина? – неожиданно вспомнил он.

– На работе, – напомнила ему жена.

– А телефон?

– Дома.

– Тогда все, – успокоился Анатолий и из последних сил направился к подъезду, возле которого стояла большая серебристая машина, по виду напомнившая Ане бравинскую. – Совсем охренели! – возмутился Гольцов и начал дергать за ручку, чтобы открыть дверцу.

– Те чего надо, мужик? – грозно полюбопытствовал, опустив стекло, раздосадованный водитель, внешне напоминавший громил из гангстерских боевиков.

– Простите! – спешно извинилась за мужа Анна и подтолкнула того к подъезду.

– Ничего, бывает, – с пониманием ответил молодой мужчина и отвернулся к своей спутнице, пропищавшей что-то вроде: «Напьются и лезут…»

«А если б Бравин?» – представила Аня и помрачнела: весь вечер он не шел у нее из головы, заставляя всякий раз переживать нелепое разочарование, когда ты ждешь, ждешь, а желанное проплывает мимо тебя. «Все надо было делать вовремя», – чуть не плача, открывала дверь в квартиру Гольцова, мечтая только об одном – уложить мужа на диван и скрыться в спальне, один на один со своими мыслями.

«Как же я тебя сейчас ненавижу!» – тихо сообщила она моментально захрапевшему супругу и почувствовала в себе жуткое желание накрыть его подушкой. «Нельзя!» – одернула себя Аня и мысленно попросила у бога прощения за дурные мысли: «Толя хороший. Надежный. Преданный. Просто слабый. Ему совсем нельзя пить. Ну, в остальном-то – грех жаловаться! О таком другие мечтают!»

«Вот и пусть мечтают! – послышался ей Жаннин голос. – Со стороны чужой кусок всегда слаще!» «Это со стороны», – успокоила себя Анна, присев на диван. Она еще какое-то время посидела в темноте, пытаясь отыскать в себе хоть каплю любви к храпевшему мужу, но вместо этого испытала очередной прилив раздражения, погнавшего ее в спальню. Там Аня, посмотрев на себя в зеркало, сняла улитку и начала через голову стаскивать с себя юбку, из кармана которой на пол вывалилась связка ключей, издав звонкий металлический звук.

Аня посмотрела на нее с недоумением, а потом быстро нагнулась, подняла и, засунув в тумбочку со своей стороны кровати, озадачилась: «Звонить или не звонить? А то ведь буду жалеть… Или, наоборот, не буду…»

* * *

В таких же сомнениях несколько часов тому назад пребывал Руслан Викентьевич Бравин, заполняя карточку гостя в первой попавшейся ему по пути гостинице.

– Надолго к нам? – любезно поинтересовалась одетая в униформу с логотипом отеля девушка-администратор и попросила отксерокопировать паспортные данные.

– Да ради бога, – тут же согласился Бравин, готовый на все, лишь бы скорее заполучить номер.

– Спасибо, – поблагодарила его девушка и, закончив оформление, выдала гостю ключ.

– Двести пять, – пробормотал Руслан Викентьевич, разглядывая деревянный брелок. – Как к себе домой…

– Что? – не расслышала слова гостя девушка-администратор, думая, что они обращены к ней.

– Так… совпадение. Номер моей квартиры – двести пять. И здесь номер – двести пять.

– Вот видите, – обрадовалась девушка. – Значит, чувствуйте себя как дома.

– Этого-то я как раз и боюсь, – признался Руслан Викентьевич и направился по указанному направлению.

Навстречу ему с боковой лестницы вывернула роскошная блондинка – директор гостиницы, Марина Олеговна Вайсман, – критично осматривающая все, что попадалось ей на пути. Лицо Бравина показалось ей странно знакомым – она заинтересовалась.

– Кто? – уточнила Марина Олеговна у администратора и, получив карту гостя, ахнула: – Это ж Бравин.

– Ну да, – подтвердила напуганная присутствием директора девушка. – Бравин.

– Ира, ты правда не знаешь или придуряешься? – Глаза Вайсман сузились, а ее миловидное кукольное лицо моментально стало презрительным.

– Правда не знаю, – пролепетала администратор, вытянувшись по стойке «смирно».

– Вот и плохо, Ира, – ледяным тоном пожурила ее «хозяйка гостиницы» и тут же провела ликбез: – Бравин – это заместитель Вергайкина по вопросам безопасности. Кто такой Вергайкин, надеюсь, знаешь?

– Знаю, – пискнула Ира, не спуская глаз с начальницы. – Губернатор.

– Правильно, – подтвердила та и очень строго спросила: – В какой номер ты его поселила.

– В двести пятый…

– В двести пятый?! – Возмущению директора не было предела. – А ты что, не могла ему предложить хотя бы полулюкс?

– Он не спрашивал. – Администратор была готова расплакаться.

– Господи! Всему вас учить надо… Ты бы подумала своей головой, что может делать в гостинице одно из первых лиц области? Ну?

– Я не знаю. – Девушка от волнения пошла красными пятнами.

– Я тоже не знаю, – с виду демократично призналась Марина Олеговна, а потом еле слышно предположила: – Но думаю, что не просто так. Согласись, дорогая моя Ира, когда номер в гостинице снимает замгубернатора, он это делает для чего?

– Для чего?

– Не для чего, – назидательно поправила ее Вайсман, – а для кого. И значит, нужен номер с особыми удобствами, а не обыкновенный стандарт. Разбираться надо немного в людях, на то ты и администратор, – напомнила директор и отправилась «спасать положение».

Услышав стук в дверь, Бравин, надо сказать, очень удивился, но с кровати вскакивать не стал, логично предположив, что «кто-то ошибся номером». Когда же стук повторился, Руслан Викентьевич быстро поднялся и распахнул дверь.

– Здравствуйте, – любезно поприветствовала его стоявшая за дверью женщина лет этак сорока и протянула руку. – Я директор гостиницы, Марина Олеговна Вайсман.

– Очень приятно, – откликнулся Бравин и пригласил жестом войти. – Чем могу быть полезен?

– Я хотела предложить вам немного другие условия, более, так сказать, комфортабельные, – мило улыбаясь, проговорила Вайсман и замерла в ожидании ответа.

– Меня все устраивает. – Руслан Викентьевич оказался весьма неприхотлив.

– Я понимаю, – многозначительно затрясла головой Марина Олеговна. – У нас прекрасный номерной фонд, рассчитанный на то, чтобы любой гость мог полноценно отдохнуть и расслабиться. Но, возможно, вы будете принимать у себя посетителей. И вам было бы удобнее… Например, в полулюксе… – Она немного замялась, но потом все-таки озвучила: – Причем за те же деньги. Вы у нас гость особенный…

– Меня все устраивает, – повторил Бравин. – Мне просто нужно несколько дней переночевать вне дома. И ваша гостиница в этом смысле мне вполне подходит. А полулюкс – это излишество. Большое спасибо.

– Не смею настаивать, – мгновенно приняла все доводы гостя Марина Олеговна Вайсман, не переставая ломать голову – что же на самом деле привело заместителя губернатора по безопасности в ее «владения». – Как сочтете нужным. По любым вопросам – лично ко мне, – она протянула ему визитку и корректно откланялась.

«Какая ухоженная. И пахнет приятно», – подумал Руслан Викентьевич, закрывая за посетительницей дверь, а потом снова улегся на кровать, размышляя над тем, сообщать ли Лене, что сегодня он не будет ночевать дома, или не сообщать. Выбрал последнее, а потом долго не мог найти себе места и все время поглядывал на телефон: зазвонит или не зазвонит? Хватятся или не хватятся?

К полуночи стало ясно, что никто его не ищет. «Почему?!» – изумился Бравин. Он попытался поставить себя на Ленино место, чтобы представить, что чувствует взрослый сын, когда его отец в назначенное время не приходит домой с работы, но у него ничего не получилось, потому что он не знал своего отца, его растила мать. Однако Руслан Викентьевич был уверен, что, произойди это с ним, он бы бросился бить тревогу, обзванивать знакомых, сослуживцев, больницы, морги. «Но ведь Леня тоже, может быть, это делает?» – робко предположил Бравин, но тут же усомнился. «Я бы почувствовал!» – заверил он себя и с тоской посмотрел на телефон. Ему мучительно захотелось позвонить сыну и наврать, что в области ЧП, поэтому он до сих пор не дома, но скоро будет, поэтому не волнуйтесь и ложитесь спать: завтра увидимся, и все пойдет своим чередом, как раньше.

«Не будет так, как раньше», – вздохнул Руслан Викентьевич и нашел в сотовом номер Алпатыча. – И что я ему скажу? – горько усмехнулся он. – Я пропал, объявите меня в розыск?..» «Нецелесообразно», – ответит Владимир Серафимович и будет прав. Прав на все сто процентов – кому нужен человек, который сам себе не нужен?

Ответ на этот мучительный вопрос Руслан Викентьевич искал даже во сне. Ровно до тех пор, пока «не явилась» его Катя, теперь почему-то маленькая и сгорбленная, как старушка, и надтреснутым голосом не проскрипела: «Мне нужен». «И мне нужен», – повторил за ней какой-то чужой голос, молодой и звонкий, каким читают жизнеутверждающие стихи. «Гольцова!» – улыбаясь во сне, догадался Руслан Викентьевич и побежал искать Анну. А следом за ним устремилась Катя, в нелепом старушечьем платье. «Домой!» – кричала она своему Русику и показывала в другую сторону, а тот все не слушался и не слушался и озирался по сторонам, но, кроме пустого поля, не видел ничего. А потом все пропало, и Бравин «провалился» в какую-то дыру, наполненную вязкой, теплой жижей. «Лужа, что ли?» – только и успел сообразить Руслан Викентьевич, и сон закончился, сменившись беспросветной тьмой, спокойной и равнодушной. Настолько, что утром Бравин почувствовал себя отдохнувшим и полным сил. «Говорят, так люди чувствуют себя перед смертью. Хотя на самом деле думают, что выздоровели», – поймал себя на мысли Руслан Викентьевич и обнаружил, что в номере нет ставшего привычным умывального набора и тапочек. «Не домой же за всем этим барахлом ехать», – рассудил Бравин и набрал телефон администратора.

– Могу я у вас приобрести тапочки и умывальные принадлежности? – полюбопытствовал он.

– Одну минуточку, – радостно чирикнула девушка и уже через пару минут скреблась в дверь к почетному гостю, держа в руке пакет с логотипом гостиницы.

– Я что-то должен? – смутился Бравин, припомнив вчерашний визит директора.

– Что вы?! – замахала руками администратор и тут же испарилась.

«Вот это школа!» – с уважением подумал Руслан Викентьевич о «хозяйке гостиницы» и даже пообещал себе, что при выселении обязательно оставит благодарственную запись в Книге жалоб и предложений. Когда только оно произойдет, это выселение, пока было неизвестно.

Ясность в данный вопрос внес Леня, молча дожидавшийся отца в его приемной под неусыпным оком недремлющего Алпатыча, где-то в глубине души догадывавшегося, что в бравинском семействе что-то неладно.

– Что ты о себе думаешь?! – возмутился младший Бравин, как только увидел входившего в приемную отца.

– Во-первых, здравствуй, – не поддался на провокацию Руслан Викентьевич.

– Ну… здравствуй, – смерил его презрительным взглядом Леня, и по его лицу было заметно, что он еле сдерживается.

– Проходи, – показал ему на дверь кабинета Бравин и предусмотрительно распахнул ее перед ним.

– Как это все объяснить? – начал с порога Леня, отказавшись присесть к столу.

– Что именно?

– Ты не ночуешь дома и даже не считаешь нужным позвонить, чтобы предупредить, – выпалил младший Бравин.

– Ты тоже не считаешь нужным.

– Что-о-о-о? – не поверил своим ушам Леня и в изумлении разинул рот.

– Ты тоже не считаешь нужным позвонить и поинтересоваться, где я. А вдруг со мной что-нибудь случилось? – пояснил Бравин, пообещав себе держать себя в руках и не раздражаться.

– Если бы с тобой что-нибудь случилось, нам бы сразу же позвонили. Ты, как-никак, не последний человек в городе, – съязвил Леня, опешивший от отцовской, как он считал, наглости.

– Тогда зачем вообще переживать? – не остался в долгу Руслан Викентьевич. – Раз не звонят, значит, все нормально.

– Нет, не нормально! – взвизгнул Леня. – Не нормально! Я просто хотел тебя проверить, проснется в тебе совесть или нет. Ты ведь скоро дедом станешь!

– Я тоже хотел проверить, – объяснил свой поступок Бравин.

– Проверил? – Леня чуть не плакал.

– Проверил, – кивнул Руслан Викентьевич, – Пока из морга не позвонят, не хватитесь!

– Ты это серьезно?!

– Вполне.

– Да как ты можешь?! – Леня сжал кулаки и двинулся на отца. – Мы с Машкой всю ночь не спали… Все думали…

– Зачем было так мучиться? – язвительно усмехнулся Бравин. – Можно было просто нажать на кнопку, – он вынул сотовый и даже показал на какую. – Прос-то на-жать, – по слогам проговорил он и сбился. – Видела бы тебя сейчас твоя мать…

– Не меня… – с вызовом поправил отца Леня. – А тебя…

– Нас, – неожиданно обобщил Руслан Викентьевич и сделал шаг навстречу сыну: – Прости меня, сынок. Ерунда какая-то. Понимаю, что неправильно поступаю, а ничего с собой поделать не могу. Обида душит, – он показал рукой на горло.

– Меня тоже, – сквозь зубы проговорил Леня и пулей вылетел из отцовского кабинета.

– Вот и поговорили, – усмехаясь, подытожил Бравин, выйдя в приемную. – Хоть следом беги.

– Если по делу, то тогда беги, а если вгорячах – лучше постой, подумай. Как там говорится – «в сомнении воздерживайся»? – уточнил Алпатыч.

– Сейчас что воздерживайся, что не воздерживайся, дело сделано. Думать надо было раньше…

– Думать, Руслан Викентьевич, надобно всегда. Нам, отцам, особенно, – по-житейски рассудил Владимир Серафимович и, встав из-за стола, протянул Бравину заявление. – Три дня за свой счет.

– Не надо заявление. И без бумаг разберемся. – Бравину захотелось сделать для Алпатыча что-то приятное.

– Не положено, – уперся бывший майор и повторил попытку: – Подпишите, пожалуйста, Руслан Викентьевич. Дальше как хотите – можете запускать в оборот, можете под стеклом оставить, а мне – кровь из носу эти два дня нужны.

– Надеюсь, ничего серьезного? – подчинился своему секретарю замгубернатора и принял заявление.

– Дети проездом, ровно три дня – с внучкой понянчиться, – улыбнулся невозмутимый Алпатыч и тут же смутился: – Все-таки дед.

– Ну… – У Бравина отлегло от сердца. – Внучка – это святое. Я вас понимаю.

– Никак нет! – рявкнул Владимир Серафимович, но тут же пояснил: – Пока сам дедом не станешь, не поймешь.

– Говорят, стану. – Голос Бравина помягчел.

– Тогда распишитесь, – напомнил Алпатыч, продолжая стоять на месте. – И я пойду.

– Идите, Владимир Серафимович, – отпустил секретаря Руслан Викентьевич, а потом спохватился и полюбопытствовал: – А вы не подскажете, как мне узнать номер сотового телефона Анны Викторовны Гольцовой?

– Так разве это секрет? – удивился Алпатыч и протянул начальнику справочник со всеми телефонами сотрудников Администрации.

– А я и не знал, что здесь сотовые указаны, – смутился Бравин и сделал вид, что внимательно изучает справочник.

– А они здесь и не указаны, там – служебные. Но сотовые тоже есть, сам вписывал, – охотно пояснил преисполненный благодарности майор в отставке. – На всякий случай, чтоб были. Мало ли что…

«Да уж, – не мог не признать правоту Алпатыча замгубернатора. – Чего только не бывает! Думал ли я еще неделю назад, что начну мыкаться по гостиницам, а мой собственный сын отчитает меня, как мальчишку? Нет, конечно. И про Гольцову не думал… Откуда она вообще взялась на мою голову, эта чертова эта Анна Викторовна!» – совсем сник Руслан Викентьевич и открыл брошюру на нужном месте: вот он, заветный номер, бери, пользуйся. Но не тут-то было, чем ближе Бравин оказывался к намеченной цели, тем сложнее было сделать первый шаг.

Сложившееся положение показалось Руслану Викентьевичу патовым: все в его жизни трещало по швам и грозило полной капитуляцией. При этом было не ясно: то ли брать удар на себя, то ли тупо отсиживаться в окопе, пока не отгремят залпы. «В сомнении воздерживайся», – как нельзя кстати припомнил он слова Владимира Серафимовича, произнесенные им меньше получаса тому назад. «Не буду звонить, – решил Бравин. – Завтра Вергайкин возвращается с форума, значит, точно будет экстренное совещание, где все и станет ясно…» Только вот что «станет ясно», Руслан Викентьевич так и не придумал, но в судьбоносное значение завтрашнего собрания просто-таки уверовал.

Подобной позиции – «В сомнении воздерживайся» – еще вчера вечером постановила придерживаться и Анна Викторовна, то вынимавшая связку ключей из прикроватной тумбочки, то засовывавшая их обратно. После того как это действие повторилось кряду не менее трех раз и соответственно не менее трех раз поменялись шкатулки, куда помещались жалобно позвякивавшие ключи, Анна заподозрила у себя паранойю и объявила ей борьбу. Для этого она отправилась с ревизией на кухню, всерьез подумывая над тем, а не выпить ли ей кофе, но довольно быстро сообразила, что глоток энергии в два часа ночи ей совершенно ни к чему. Хлопнув пару раз дверцей холодильника, Аня уселась возле барной стойки и уставилась перед собой в одну точку, пытаясь избавиться от наваждения. Снова – Бравин. Причем чем раскатистее и громче становился храп Гольцова, тем сильнее становилась ее решимость воспользоваться советом подруги. Анна даже рискнула представить, как все это будет, но ничего толкового из этого не получилось. Она все время отвлекалась на разные мелочи: что сказать, что надеть, какой аромат использовать, как объяснить свое отсутствие дома… Последний пункт ее особенно беспокоил, ей не хотелось врать. «А как же по-другому?» – удивилась самой себе Аня и тут же призналась, что предпочла бы просто промолчать. «Это невозможно!» – огорчилась она, но, вспомнив о Жанне, сочла себя слишком категоричной: «Не я первая, не я последняя». В этом вопросе осознавать, что ты одна из многих, было довольно приятно, не так остро ощущалось свое нравственное несовершенство. «А если Гольцов?» – вдруг неожиданно задумалась Анна и прислушалась: в квартире было тихо. «Может, апноэ?» – встревожилась за мужа Аня и вылетела из кухни. Правда, ее стремительный полет прервался ровно на половине, потому что затишье оказалось временным: Анатолий захрапел с удвоенной силой. «Заткнись наконец, Толя!» – вскипела Анна и завернула в комнату к сыну.

То, что сегодня его в ней не было, Аня определила моментально. На советском перекидном металлическом календаре, доставшемся самому младшему Гольцову от деда Вани, красовалось уже позавчерашнее число. А если бы Игорь заходил к себе в комнату, то первое, что бы он сделал, так это перевернул алюминиевую коробочку, чтобы, щелкнув, сменилась картинка с цифрой. Так происходило изо дня в день, из года в года с того самого момента, как дед Гольцов заговорщицки предупредил внука: «Не забывай следить, Гоша, а то расти перестанешь. А так: новый день – новая риска». Что такое «новая риска», Игорь поначалу не понимал и упорно приставал к Аниной маме, чтобы та объяснила ему значение этого слова. И бедная Людмила Дмитриевна не придумала ничего лучше, чем притащить с собой деревянную линейку, чтобы на ее примере объяснить, что означает каждая черточка, то есть, многозначительно говорила она, «риска». Бабушкин ликбез привел маленького Игоря в полнейший ступор. Он думал полдня, а потом не выдержал и, подойдя к матери, поинтересовался:

– Риска – это чуть-чуть?

– Чуть-чуть, – отмахнулась от него уставшая мамаша и забыла о разговоре с сыном ровно до ужина, во время которого Игорь уточнил:

– А чуть-чуть плюс чуть-чуть – это много?

– Чуть-чуть плюс чуть-чуть – это два раза по чуть-чуть, – подшутил над сыном Толя и потянулся, чтобы потрепать того по голове.

Игорь мужественно вытерпел отцовскую ласку, а потом довел до родительского сведения:

– Дедуля сказал, что каждый день я расту по чуть-чуть… Чуть-чуть – это риска, мне бабуля Люда показывала. Значит, чем больше дней, тем больше рисок, тем я быстрее стану взрослым. Так?

Анна с Анатолием переглянулись:

– Так.

– Поэтому попрошу вас не переворачивать мои риски, чтобы не было путаницы.

Вывод сына оказался для родителей за пределами понимания, но, надо отдать им должное, разубеждать его они не стали и с уважением отнеслись к поступившей просьбе. Право переворачивать корпус автоматического календаря принадлежало исключительно Игорю, и только в редких ситуациях, когда тому не разрешалось вставать с постели из-за высокой температуры, мальчик слабеньким голоском требовал:

– Принесете мне риску…

«Так хотелось быть взрослым!» – с ностальгией подумала Анна и начала рассматривать висевшие над столом сына фотографии, которые видела, казалось, сто раз. Но вместо ставших привычными Леночкиных снимков Аня неожиданно для себя обнаружила массу семейных фотографий. Вот она беременная, в обнимку с Толей. Вот все вместе, втроем, в Крыму. Анапа: Игорек на осле, а они с Гольцовым по бокам и почему-то с индейскими перьями на головах. Снова – вдвоем с Анатолием, держатся за руки: Турция, пирс возле отеля. Фотографии со школьного выпускного: сразу видно – глаза на мокром месте. Вручение дипломов в университете…

«А это что?» – Анна прищурилась, чтобы рассмотреть вставленный в рамку коллаж из маленьких снимков, и по-настоящему увлеклась. «Это я!» – легко узнала она себя в асимметрично подстриженной девочке в белом фартуке: «По-моему, на комсомольский билет». «А это Толька!» – обрадовалась она соседнему изображению. Так и есть: юный Гольцов с голым торсом возле турника на школьном стадионе, и уши торчат.

Аня не сразу смогла определить чувство, охватившее ее от просмотра развешанных фотографий: то ли радость, то ли грусть, то ли нежность, а может, одновременно и радость, и нежность, и грусть. В поисках нужного слова она прилегла на кровать Игоря и поняла: это благодарность. Благодарность за то, что сын не стесняется собственной любви к родителям, выражая ее, может быть, не совсем обычным способом. «Не всякий устроит такой семейный иконостас у себя над столом», – растрогавшись, признала Анна и почувствовала себя предательницей по отношению к сыну и мужу. «Да идите вы все к черту! – неожиданно разозлилась Гольцова и свернулась калачиком, чтобы заснуть. Но вместо умиротворяющего сна она впала в тревожную дрему, во время которой вела мысленный разговор с самой собой, то оправдываясь, то нападая. В результате к утру ее решимость позвонить Бравину заметно поубавилась. «Не надо бегать впереди паровоза, дорогая», – пожурила себя Анна, а потом, не выспавшаяся, поплелась в душ, чтобы смыть с себя ночную тревогу. И что удивительно, впервые за столько лет дорога к нему оказалась абсолютно свободна. «Не иначе как Игоречек надумал сменить место жительства», – иронично подумала о сыне Аня и тут же простила ему его вчерашнюю небрежную эсэмэс: «Если что – я у Насти».

«Ох уж мне эта Настя!» – совсем немного приревновала сына к неведомой избраннице Анна, но тут же объективно признала: появление этой барышни на их семейном горизонте, скорее, выгодно, во всяком случае для Игоря, отвлекшегося от страданий в связи с упорхнувшей в Москву Леночкой. «Только вот что это за манера – спать на первом же свидании и начинать семейную жизнь прежде, чем закончится конфетно-букетный период?» – посетовала Аня, отворачивая кран в душе. Но потом вспомнила свои же собственные слова о том, как необходим этот добрачный сексуальный опыт, чтобы выбрать партнера, интересного тебе во всех отношениях, и успокоилась. Сын явно следовал материнским рекомендациям. Правда, делал он это с отцовской основательностью: если любовь, то до гроба.

«Ну и пусть!» – Анна сочла нужным закрыть эту тему: на то она и молодость. «А в противном случае было бы, как у нас с Толей, – не муж с женой, а почти брат с сестрой. Но Игорю об этом говорить нельзя. Пусть думает, что мы с его отцом пара».

В том, что Гольцовы – «пара», верили все. В том числе и сама Анна. Иначе чем объяснить их с мужем телепатическую связь, когда один подумал, а другой услышал, один начал, другой продолжил. Стоило одному потянуться за чем-то, как другой молча протягивал нужный предмет. Так было всегда, но почему-то в последнее время перестало радовать. Наоборот, стало вызывать ощущение удушья, поэтому Анна периодически впадала в меланхолию из-за нежелания Гольцова признать, что она, его жена, нуждается в одиночестве. «Не может быть!» – наотрез отказывался верить Аниным словам Анатолий и приводил себя в пример: «Я так ни одной минуты без тебя не могу. А ты?» «И я», – вынужденно подтверждала Аня, а потом чувствовала себя лицемеркой.

Ей, разумеется, хотелось обсудить это с третьим лицом, но в своем окружении она не видела никого, кто мог бы разделить ее сомнения. Что тоже понятно: Гольцова принято было считать рыцарем с большой буквы, неправдоподобно верным и неправдоподобно любящим. «Счастливая ты, Анька», – может, даже по-доброму завидовали ей подруги и ставили Анатолия в пример собственным мужьям, которые тоже были рыцарями, но не с такой большой буквы и не такими неправдоподобно верными и неправдоподобно любящими. Они были нормальными, как все. Поэтому и жили без ощущения трагедии. Естественно и просто. Чего совсем нельзя было сказать о Толе, поджидавшем беду ежеминутно. Она грезилась ему всюду, как «Скорая», летящая на вызов к дорогим тебе людям, а ты еще не знаешь об этом и несешься к ним с тортом в руках и цветами под мышкой. Иногда он представлял себе беду валявшейся на дороге сбитой собакой с вывороченными кишками, по которой одна за другой едут машины. Но самое страшное, что могло пригрезиться ему и наяву, и во сне, – это то, что он теряет Аню. Причем точно знает, что теряет, потому что откуда-то известно ему, что это последняя их встреча, что, как только закроется за ней дверь, уже ничего не будет. Поэтому он тянется к ней и пытается обнять крепко, чтобы удержать рядом с собой еще на какое-то время, но ничего у него не получается, и он плачет навзрыд, не зная, как жить дальше.

Именно с таким жутким ощущением утраты Гольцов вынырнул в утро и обнаружил, что жены действительно нет дома. Бросив взгляд на часы, Анатолий быстро сообразил, что так и должно быть. Беспокоило другое: то, что перед уходом на работу Анна даже не удосужилась потрясти его за плечо, чтобы вовремя предотвратить нежелательные последствия. Напротив, не только не разбудила, но даже не проверила будильник и не оставила записки. «Будем считать, отомстила», – рассекретил планы жены Гольцов и еле поднялся с дивана. Какая уж тут служба: голова раскалывается, а сердце стучит прямо под подбородком, грозя выскочить наружу, как только он откроет рот, в ногах – слабость. Да и к тому же на них почему-то были надеты белые тряпочные тапочки, внешне очень похожие на те, что выдают в гостиничных номерах. «Будем считать, пошутила», – хмыкнул Анатолий Иванович и попытался стянуть их с себя, но вскоре отвлекся на телефон и отыскал в списке «Избранное» номер своей верной секретарши.

– Ксения Львовна, – Гольцов намеренно звонил на сотовый, – это я.

– Доброе утро, Анатолий Иванович, – радостно поприветствовала его помощница и озабоченно поинтересовалась: – Колесо? Пробка?

– Не то и не другое, – прокашлялся Толик, а потом слабым голосом сообщил: – Прострел.

– Господи! – ахнула Ксения Львовна. – Как же так?! Летом?!

– Сам понимаю, – вошел в роль Гольцов, – нарочно не придумаешь. На дворе – под тридцать, а я…

– Ничего удивительного… – со знанием дела начала секретарь. – Это вы под кондиционером. Типичный случай. Но лучше к врачу. Блокаду там или уколы какие-нибудь.

– Уже, Ксения Львовна, – притворно вздыхая, признался Толя и почти сам поверил в то, что говорит.

– Так уходите на больничный, Анатолий Иванович.

– Не время, – отказался Гольцов. – Пол-отдела в отпусках. Сегодня отлежусь, а завтра будет видно.

– Это безответственно, – пожурила начальника Иванкина и пообещала звонить только в том случае, если возникнет что-то срочное.

– Огромное вам спасибо, Ксения Львовна, – хрипло произнес Анатолий Иванович, и душа его помощницы воспарила к потолку в молитве о здравии болящего Анатолия. – Надеюсь, до завтра.

– До завтра, – тепло попрощалась с Гольцовым незаменимая Ксения Львовна, воодушевленная доверием САМОГО. Да что и говорить, начальника она любила искренне и безоговорочно, потому что тих, потому что светел и в целом – понимающий человек.

Второй звонок, предпринятый Анатолием Ивановичем, призван был внести ясность в смутное вчера.

– Гольцов, – Анна тут же взяла трубку. – Давай по делу…

– Я по делу, Анют, – заблеял Анатолий Иванович и на всякий случай спросил: – Это ты на меня нацепила белые тапки?

– Какие тапки? – Гольцова еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

– Анют! Ну что ты дурака валяешь? И так плохо.

– Толя, я тебе клянусь. Ни к каким тапочкам я отношения не имею. Но не исключаю, – Аня мельком взглянула на притихшую в приемной Вику Долгановскую. – Так вот, Гольцов, я не исключаю, что в них ты пришел от Мельниковых.

– Я? – Анатолий не поверил своим ушам.

– Ну не я же, – огрызнулась Анна. – И знаешь, в отличие от тебя, я работаю.

– Я тоже работаю, – заявил Гольцов, – только дома.

– Вот и работай, дорогой. И будь любезен, к моему приходу сделай все так, чтобы от вчерашнего фейерверка не осталось и следа.

– Я понял, – буркнул Анатолий и добавил: – Ну, извини, Анют.

– Мне все равно… Кстати, рассказ про сто голых баб был очень увлекательным.

– Про каких голых баб? – обмер Гольцов.

– Не знаю, тебе виднее, – иронично произнесла Аня, и разговор прервался.

– Анют! – в запале прокричал Анатолий и, не дождавшись ответа, сник.

Никогда еще молчание жены не действовало на Гольцова так отрезвляюще. Сначала ему стало жарко, потом – резко холодно, через пару минут на лбу выступила испарина, а сердце заколотилось так, что впору было класть под язык таблетку нитроглицерина. «Неужели я вчера ей рассказал про Жанку?» – растерялся Анатолий Иванович и почувствовал себя обложенным со всех сторон. И главное, спросить было некого: Анну – опасно, Мельникова – тоже, Игоря вчера с ними не было… Оставалась одна Жанна, но сама мысль, что ему сейчас придется набрать ее номер и задать этот вопрос, приводила его в ужас. Ему казалось, что любой интерес с его стороны может быть истолкован ею превратно, и тогда на самом деле ему придется обороняться уже от нее.

Оставлять все так, как есть, Гольцову было страшно. Как ни крути, Жанка – единственная, кто мог стать его союзником в данном вопросе. И если вчера он действительно что-то брякнул, то ее положение, должно быть, ничуть не лучше его собственного. Осознав, что выбора нет, Анатолий Иванович позвонил Жанне.

– На проводах, – после первого вызова откликнулась та и замолчала.

– Жан, – промычал Гольцов, – спасибо за вчерашний вечер. Все было, как всегда, прекрасно: гостеприимно, по-домашнему…

– А я-то думала, ты по делу, Толян, – бесцеремонно прервала его Мельникова.

– По какому? – Анатолий приготовился к худшему.

– Мокасы твои у нас, – пояснила Жанна и тут же «подколола» бедного Гольцова: – Или тебе белые тапочки больше нравятся?

– Тапочки? – повторил за Мельниковой Анатолий и беспомощно посмотрел на ноги.

– Ну да, ты да Колян вчера так набрались, что…

– Я понял, – заторопился прервать Жанну Гольцов, чтобы поинтересоваться: – Скажи, я у вас там не очень наследил?

– О-о-о-чень, – захихикала Мельникова. – Все пучком, Толян. Бывает. За мокасами зайдешь?

– Сейчас?

– А ты что, не на работе? – мигом смекнула Жанка и тут же предложила: – Тогда давай сейчас. Заодно поправлю тебя…

– Нет, – как мог твердо отказался Анатолий Иванович и пообещал, что скоро придет.

– Давай, жду, – по-товарищески сообщила Жанна, и в голосе ее не прозвучало никакой особенной томности, которая могла бы насторожить Гольцова. Наоборот – он даже немного успокоился, услышав это «Давай, жду», столь типичное для прежней Мельниковой, легко открывающей дверь всякому, кто в нее постучится.

Воспряв духом, Анатолий Иванович нацепил старые шорты, пляжные сабо, темные очки и без задней мысли отправился к Мельниковым. Подъездная дверь была открыта. Гольцов медленно поднялся на пятый этаж и позвонил. «Заходи-и-и!» – донесся до него Жанкин голос, дверь оказалась не заперта. В прихожей никого не было. «Я сейча-а-ас!» – откуда-то прокричала Мельникова, и ровно через секунду она стояла перед соседом в накинутом на голое тело халате, сквозь шелковую ткань которого топорщились два острых соска.

Анатолий с трудом отвел от них взгляд и, опустив голову, пробормотал, глядя себе под ноги:

– Я за мокасинами.

– Не вопрос, – ухмыльнулась Жанка и, присев на корточки, вытащила откуда-то гольцовскую обувь и поставила перед ним со словами: – Может, надеть? Я могу. – Она подняла голову и посмотрела на гостя снизу вверх, не поправляя соскользнувшего с плеча халата. – Ты че, Толян?

Гольцов молчал.

– А-а-а, – как ни в чем не бывало протянула она, заметив, куда направлен взгляд Анатолия. – Сползает, сволочь. Натуральный шелк. Потрогай. – Жанна протянула ему край халата, настолько короткого, что сразу стало видно все, что под ним скрывалось.

– Не надо, – тяжело дыша, отказался Гольцов.

– Почему? – Мельникова выпустила ткань из рук и, переступив через мокасины, подошла к нему так близко, что он увидел черные точки вдоль вытатуированной линии бровей. – Понюхай, – прильнула к нему Жанна и подставила шею. – Вкусно?

– Нормально…

– Вку-у-сно, – прошептала она и, ловко обернувшись, прижалась к Гольцову спиной, моментально определив степень его возбуждения. Удостоверившись рукой в том, что она не обманывается, Жанна настойчиво взяла Анатолия за руку и положила ее себе на грудь. – Чувствуешь?

Гольцов не проронил ни слова, лихорадочно соображая, что делать дальше.

– Да забудь ты про нее, Толян… Всего-то и делов… – понесла Жанка какую-то чушь. Но Анатолию было не до этого, он даже не понимал смысла того, что та произносит. Единственное, в чем он признавался себе честно, так это в остром желании нагнуть Мельникову и, задрав халат, сделать то, на что она ему недвусмысленно намекает.

При мысли, что это можно сделать здесь и сейчас, Гольцов застонал и положил Жанне руки на плечи, нажимая на них достаточно сильно, чтобы та поняла, чего он от нее хочет.

– Так? – оглянулась на него Жанка и, прижавшись еще сильнее, потерлась ягодицами о выпирающее сквозь шорты мужское достоинство.

– Та-а-ак, – прорычал Анатолий и резко рванул молнию, чтобы наконец-то высвободить набухший член, но войти в Мельникову не успел: из глубины квартиры послышался голос Николая Николаевича:

– Жан-на-а-а!

– Блин… – простонала Жанка и тут же выпрямилась: – Проснулся.

– Он что, дома? – обомлел Гольцов и в недоумении уставился на отважную соседку.

– Дома, – буркнула та. – Всю ночь блевал, сволочь. Думала, хоть сейчас отдохну… Ан нет «Жанна-а-а!» Че? – проорала Мельникова в ответ и, обернувшись к Анатолию, прошептала: – Иди в зал. Он не встанет, так и будет лежать полдня. А мы тихо, – глаза ее плотоядно сверкнули, она манерно облизала губы и поправила на себе халат. – Подождешь?

– Нет.

– А че так? Колю испугался? – В голосе Жанны появилась какая-то вызывающая хрипотца.

– Я так не могу, – признался Гольцов. – Это нехорошо.

– Тогда как хорошо?

– Не здесь…

– А где? – Жанне очень хотелось, чтобы Анатолий назвал конкретное место, поэтому она медлила, не отзываясь на призывные крики Николая Николаевича. – Где?

– Где скажешь. – Гольцов сдался, а Мельникова просияла от счастья.

– Иду-у-у! – прокричала она, а потом впилась Анатолию в губы, умудрившись засунуть тому в рот свой язык.

– Перестань, – высвободился Гольцов и нагнулся за мокасинами.

– Не перестану, – предупредила его Жанка и заскользила по паркету в сторону спальни. – Че орем, Коля?! – поприветствовала она мужа. – Опять, что ли, тошнит?

– Кто заходил? – Мельников безошибочно определил, что в квартире кто-то был.

– Толян, – ответила Жанна и даже не покраснела. – Мокасины забирал.

– А-а-а, – протянул Николай Николаевич и поморщился, видимо, припоминая свои ночные бдения. – Свари жижку. Вот здесь печет. – Мельников положил руку на грудь.

– А хер ли ты, Коля, столько пил? Я те че всегда говорю: сто-парь! Налил свои сто пятьдесят и тяни весь вечер.

– Я так и собирался…

– Ты, Колян, на Гольцова-то не смотри. Он мужик молодой. Не чета тебе. Он пузырь вылакает, а ему хоть бы хны, болтает только лишнего и слюни пускает. А в остальном, – Жанна даже зажмурилась, – в остальном – че такое сорок пять, а че такое шестьдесят пять?! В сорок пять мужик мясо жрет, а в шестьдесят с хвостом – жижку просит. Сварю я тебе твою овсянку, не смотри на меня, как дитя на титьку.

– Ну неужели нельзя это сделать как-то по-другому? – обиделся на жену Николай Николаевич, как ребенок, нуждавшийся в материнской заботе. – Просто пойти и сварить без этих «сорок пять – шестьдесят пять».

– Да сварю я, сварю, – миролюбиво проворчала Жанна, отправившись на кухню, и, стоя возле плиты, обдумывала, ГДЕ и КОГДА все должно случиться. А в том, что это произойдет, она была уверена, оттого-то в ее голове звучали фанфары, а сердце в груди переворачивалось, как неваляшка, – вверх-вниз, вверх-вниз. От этого «вверх-вниз» по Жанниному телу бродили жаркие волны, заставляя ее снова и снова перебирать в памяти все, что происходило сегодня в прихожей. В этом смысле она была похожа на всех женщин, испытывающих наслаждение от внутреннего созерцания особенно возбуждающих подробностей. И эти подробности мешали ей сосредоточиться на процессе приготовления живительной овсянки, почему-то упорно именуемой Николаем Николаевичем жижкой.

– Жан-на! – подал голос в очередной раз Мельников и, не дождавшись, поднялся с постели, чтобы, кутаясь в теплый махровый халат, доплестись до кухни, где, судя по всему, эта бестолковая Жанка сгубила овсяную панацею, о чем свидетельствовал доносившийся до Николая Николаевича запах подгоревшей каши. – Жанна, – проскрипел бледный до желтизны Мельников и потер лысину, встав у жены за спиной.

– А! – вздрогнула Жанка и обернулась к супругу. – Блин, напугал меня! Совсем, что ли?

– У тебя горит, – печально произнес ослабевший Николай Николаевич и присел на барный табурет. – Мне кажется, наш образ жизни мало похож на здоровый.

– Ваш – не знаю, мне мой нравится. – Жанна начинала просто лютовать, когда Мельников пускался в долгие рассуждения о том, что есть здоровье и каковы пути его сохранения и приумножения.

– Ты не права. Сырокопченая колбаса, спиртное, фрукты вперемешку с овощами, майонез в салатах – все это не что иное, как вредные привычки. А ведь ты знаешь, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу.

– А че ж ты вчера, Колян, про это забыл?! – с издевкой поинтересовалась Жанна, упершись рукой в бок. Другой она продолжала помешивать кашу, явно уже не имевшую ничего общего со здоровым питанием.

– К сожалению, – вздохнул Николай Николаевич и скрючился, как будто его пронизала острая боль.

– Че ты корчишься? – возмутилась Мельникова. – Ну вот че ты корчишься?

– Я не корчусь, – еле выдохнул тот и с трудом выпрямился. – Мне кажется, у меня аппэндицит.

– У тебя, Колян, не аппэндицит, – передразнила его Жанна, – у тебя уже старческое слабоумие. Понимаешь? Сла-бо-у-ми-е. Повторить?

Мельников промолчал.

– Сколько можно, Коля?! – всплеснула руками Жанка. – Ну сколько можно? Ты же не дэбил? Ну а раз не дэбил, то как я тебе говорю, так и делай! Иначе – вали к своим родственникам, пусть они из-под тебя, – Мельникова на секунду запнулась, подыскивая нужное выражение, чтобы побольнее задеть мужа, и выпалила: – Продукты твоей здоровой жизнедеятельности выносят. Вот так вот берут… – Она схватила кастрюлю с пригоревшей кашей, – и выносят! Смотри! – Жанна швырнула ее в мусорное ведро. – Говно, а не кастрюля. Все пригорает, – попутно прокомментировала она свой поступок и включила электрический чайник. – Это тоже говно!

– Ну так возьми и его выкини. Не ты ж его покупала.

– Я бы такое дерьмо никогда не купила!

Последняя фраза окончательно вывела Мельникова, всегда покупавшего, как он считал, самое качественное, а потому самое дорогое, из равновесия. Он медленно поднялся с табурета, подошел к жене и тихо, зато невероятно четко, произнес:

– Я к тебе не навязывался. Силком замуж не тянул. Не хочешь со мной жить, не живи. Но оскорблять и унижать меня в моем собственном доме я не позволю. Не позволю!

– Че? – Жанна сделала вид, что недослышала.

– Не че, а что, – так же тихо произнес Николай Николаевич.

– Ты че, Коля, – Жанна изменилась в лице, – угрожать мне вздумал?

– Я никому не угрожаю. – Мельников переступил с ноги на ногу. – Я просто требую уважения к себе.

– Ах, уважения к себе?! – распалилась Жанна. – Ну тогда слушай меня внимательно. Значит, блевотину за тобой всю ночь убирать – это не уважение? Пипирку твою дергать каждый вечер, чтоб хоть как-то тебе было приятно – и это не уважение? По первому зову нестись – тоже? А че ж тогда, Коля, у тебя уважение? Когда твоя жена тебя всю жизнь попрекала, что денег мало приносишь? Когда твои собственные дети к нам на свадьбу не пришли? Когда до сих пор из отца тянут? Это уважение?! – Жанна перевела дух, а потом медленно проговорила: – Тогда хреначь, Колян, в свою Дмитровку, а обо мне забудь. Я баба молодая, жизнь еще устрою. И унижать себя не позволю. Не один ты у нас гордый. Понял?

Мельников стоял молча.

– Я не слышала, – грозно напомнила Жанка и смерила мужа взглядом с ног до головы. – Ты понял?

– Я понял, – очень спокойно ответил Николай Николаевич. – Я понял, что женился на женщине, которую не люблю. Я просто запутался. Мне всегда казалось, что в тебе очень много наносного, но я был уверен – внутри-то ты настоящая. А ты так…

– Как? – с презрением спросила Жанна.

– Так… – Мельников собрался с духом и выговорил: – Дешевка.

– Сука ты, Коля, – только и вымолвила Жанна, а потом плюнула в лицо мужу и завизжала: – Ненавижу тебя! Всеми фибрами души ненавижу. Утром на тебя смотрю – и ненавижу. Как ты ешь, ненавижу. Всего тебя ненавижу…

– Спасибо за честность, – через силу усмехнулся Николай Николаевич и, не вытерев лица, ушел в комнату, куда еще какое-то время доносились Жаннины проклятия и ругательства. Когда же та успокоилась, Мельников подошел к окну и внимательно посмотрел вниз: выброситься? Один шаг – и все. Все равно в такой жизни нет смысла. «В такой – нет, – резонно заметил Николай Николаевич. – Но ведь другую-то никто не отменял! Просто жить надо так, как хочется. И с кем хочется. По-честному надо жить. Для себя». «По-честному» получалось одному, и Мельников практически согласился с собой в том, что следующий шаг должен стать решительным. Надо просто взять и сказать Жанне: «Хватит».

– Хватит, – произнес вслух Николай Николаевич и прислушался: в этом его «хватит» не было никакой убежденности. – Хватит, – уже потверже повторил Мельников, а потом еще несколько раз, пока сам не поверил в то, что хватит. Преисполненный решимости, он собрался выйти в гостиную, к Жанне, чтобы, не откладывая в долгий ящик, сказать ей все. Но не успел, потому что та предстала перед ним с тарелкой дымящейся каши в руках:

– На вот. Твоя жижка. Ешь.

– Я не буду, – гордо отказался Николай Николаевич и отвернулся от жены.

– Хватит крыситься, Коля! Побазарили – и хватит. Ты – мне, я – тебе. Сам виноват, не надо было доводить меня до белого каления. Я ж женщина страстная, – пропела Жанна, подлизываясь: – В сердцах че только не скажу. Ты, между прочим, тоже не лучше! Я тебя дешевкой не называла.

Мельникову все, что говорила жена, показалось полным безумием. Плюнуть в лицо, визжать, проклинать, по ее мнению, даже в сравнение не шло с тем, как ее оскорбили: «Дешевка».

– Дешевка и есть, – повторил Николай Николаевич, откуда только силы взялись.

– Ну и ладно, – защебетала Жанка. – Дешевка так дешевка. Зато верная и надежная. Куда ты без меня, Коля?

– Туда же, куда и ты, – мстительно напомнил Мельников: – Жизнь устраивать.

– Да устраивай ради бога, – не стала возражать Жанна, заранее чувствуя себя победительницей. – Сколько угодно! Желудок-то тут при чем? Сам же знаешь: война войной, а обед – по расписанию.

Последний довод показался Николаю Николаевичу вполне убедительным: он даже взял из рук жены тарелку, но, заметив, как Жанна самонадеянно расплылась в улыбке, тут же швырнул ее в стену, намеренно целясь в репродукцию картины Сальвадора Дали «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения». К ней его жена относилась с особым пиететом, искренне считая фигуру спящей женщины точной копией собственной.

– Че ты творишь?! – завизжала Мельникова, оскорбленная в своих самых лучших побуждениях: сама сварила, сама принесла, первой пошла на мировую – и тут на тебе: выстрел в цель. Возмущению Жанны не было предела – Николай Николаевич, с ее точки зрения, переступил все мыслимые и немыслимые границы. Поруганная женская душа жаждала мести, но, рассудила Жанка, предпочитавшая высокопарные цитаты: «Это блюдо, которое лучше подавать остывшим». «Вот я тебе его и подам!» – мысленно возликовала Мельникова, имея в виду Гольцова, и неожиданно и для себя, и для мужа успокоилась: – Убери за собой, придурок! – приказала она и выскользнула из комнаты.

– Сама убери! – выкрикнул вслед жалкий в своем протесте Николай Николаевич и начал собираться в Дмитровку.

Заметив, что муж собирает вещи, Жанна обрадовалась. Вопрос «где?» решился сам собой. Никаких сомнений больше не было. Достаточно было только дождаться, когда эта старая перечница выметется из дома, чтобы можно было продолжить то, что так бездарно оказалось прервано этим блеющим «Жан-на!». «Давай быстрее!» – мысленно подгоняла супруга Мельникова, наблюдая, как тот тщательно упаковывает вещи, причем в таком количестве, которое свидетельствовало о намерениях переехать в загородный дом как минимум на неделю. «Вот уж я оторвусь!» – пообещала самой себе Жанна и миролюбиво поинтересовалась:

– Ты надолго?

Мельников не ответил.

– Я, между прочим, с тобой, Колян, разговариваю…

Николай Николаевич никак не реагировал на попытки жены возобновить общение.

– Не хочешь – как хочешь, – отмахнулась та и присоединилась к сборам, не забывая контролировать, что еще нужно взять в Дмитровку: – Продукты я тебе сложила, щи перелила, кефир, масло… Огурцы, зелень там есть… Колбасу возьмешь?.. Можешь не брать, она вредная… Кстати! – вспомнила Жанна, бродя по квартире, – постельное белье. Обратно поедешь – собери грязные полотенца и постель, надо выстирать.

– Я не приеду… – предупредил ее Мельников, складывая в сумку очередной пакет.

– Приедешь, – усмехнулась Жанна. – Поживешь там недельку-другую, соскучишься и приедешь. А то я тебя не знаю!

– Не знаешь. – Николай Николаевич пытался как-то сопротивляться.

– И Аньку с собой еще возьми, – неожиданно ополчилась она на подругу. – Пусть тоже воздухом подышит. Та еще работница!

– Я бы пригласил, – ответил Мельников, – только разве она поедет? У нее же семья, муж…

– У меня – тоже, – напомнила супругу Жанна.

– Бывший муж и бывшая семья…

– Откуда ты знаешь? Может, и у нее – бывший муж и бывшая семья?

– Не дождешься! – На секунду оторвавшись от сборов, процедил Мельников и странно посмотрел на жену. – Не по Сеньке шапка.

Над словами мужа Жанка даже раздумывать не стала, просто ушла в спальню, из окна которой был виден двор, уставленный машинами: некоторые жильцы возвращались домой на обед. Дождавшись появления Мельникова внизу, Жанна распахнула окно и легла грудью на подоконник.

– Пока, Колян! – радостно проорала она мужу и дружелюбно помахала: – Доедешь до Дмитровки, пришли сэмэсэ (она категорически отказывалась произносить это слово по-другому).

Николай Николаевич сделал вид, что не слышал, уселся в машину и через пару секунд выехал со двора. Тогда Жанкино сердце забилось с такой скоростью, что ей на какое-то мгновение стало не по себе. Но радость, охватившая Мельникову, была столь велика, что сосредоточиться на странных ощущениях в груди Жанна просто не успела, потому что думала только об одном: «ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС».

– Толян, – рвущимся голосом выдохнула она в трубку, – приходи.

– Куда? – Гольцов не сразу сообразил, о чем говорит Жанка, ее звонок вырвал его из крепкого дневного сна.

– Ко мне… Мой в Дмитровку уехал. Хата свободна. – Мельникова пыталась шутить, но по голосу чувствовалось – она нервничает.

– Я не приду, Жан, – отказался Анатолий. – Я не могу у вас. Это как-то не так.

– Да что не так? – крикнула в трубку обескураженная Мельникова, а потом зачастила: – Какая тебе разница, Толя? Час тому назад все было так, ты даже о нем не вспоминал! Просто пристроился сзади и все… Колян не крикнул бы, ты б даже не заметил. А сейчас-то что изменилось? Я – на месте. Ты – на месте. Лучше не придумаешь! Трахнулись – и разбежались…

– Я не могу так: «Трахнулись и разбежались», – снова отказался Гольцов, хотя, вернувшись от Мельниковых, только и представлял себе, как все это будет между ним и Жанной. – Лучше не начинать, ты же сама потом жалеть будешь…

– Я не буду, – поспешила заверить его Жанна и попросила: – Приходи. Другой такой возможности, может, не представится.

– Наверное, к лучшему…

– Не хочешь сейчас, – взмолилась Жанка, – приходи завтра. Не завтра – так послезавтра. Я же чувствую, ты меня хочешь.

– Хочу, – признался Гольцов, и его прорвало: – Так хочу, как еще не хотел ни одной женщины. Только глаза закрою – передо мной… – Он никак не мог выдавить из себя слова, которые так легко произносились, когда рядом была Анна. Но все, что имело красивое поэтичное название, когда он обладал женой, в случае с Жанной превращалось в грязные ругательства. И Анатолий никак не осмеливался это произнести, потому что немыслимо произнести такое в адрес женщины. Но Мельникова, думалось ему, не была обыкновенной женщиной. Она была сучкой, бегущей в окружении кобелей, которая отдастся самому сильному и наглому, готовому порвать за нее глотку другим. И Гольцов почувствовал себя таким. – Я приду, – пообещал он Жанне.

– Сейчас?

– Нет.

– А когда?

– Когда почувствую, что мне это действительно нужно, – ушел от ответа Анатолий и отключил телефон, оберегая себя от соблазна вскочить и помчаться туда, где она ждала его, манкая, вульгарная, с торчащими сосками и наглым языком.

Обнаружив, что Гольцов «временно недоступен или находится вне зоны действия Сети», Мельникова пришла в бешенство. Так ее хотеть и не взять?! Это было вне ее понимания. Она набирала и набирала, набирала и набирала номер абонента, не веря своим ушам: «недоступен», «вне зоны», «недоступен», «вне зоны».

«Сволочь!» – Жанна не просто почувствовала себя обманутой. Сама мысль, что Гольцов желает ее так, как не желает собственной жены, но никак не решается окончательно перешагнуть через эти никому не нужные условности, ранила ее настолько глубоко, что она расплакалась навзрыд.

Мельникова не любила проигрывать и всегда долго переживала настигавшие ее неудачи, но такое фиаско произошло с ней впервые. Прежде со стороны мужчин она никогда не знала отказа, всегда добивалась, пусть и не самым честным способом, того, чего хотела. А если и не добивалась, то легко успокаивалась тем, что избранник – подкаблучник и трус. Однако в тех случаях ею руководил азарт, Жанна с удовольствием играла в опасную, но очень увлекательную игру, от которой можно было отказаться в любой момент, особенно если мужчина надоедал и переставал быть интересным. Но отказаться от Гольцова было выше ее сил, потому что связь с ним нужна ей была не только для того, чтобы в очередной раз удостовериться в своей женской привлекательности. Нет, чужого мужа она хотела прибрать к рукам по двум причинам. Во-первых, за много лет Жанна вдруг честно призналась себе в том, что кто-то ей действительно нравится. А во-вторых, и это немаловажно, наконец-то она могла сравняться с этой гордячкой Гольцовой, в глубине души, Мельникова была в этом просто уверена, считавшей ее, Жанну, человеком второго сорта. А ведь она ничуть не хуже! А может, и лучше! – рвала и метала Жанна, пытаясь преодолеть эту невидимую чужому глазу пропасть, и наивно предполагала, что знает средство, способное уравнять их. И вот теперь это «средство» молча лежало на диване вместо того, чтобы выстрелить в цель и одним-единственным попаданием восстановить вселенскую справедливость.

Знай Анатолий о возложенной на него миссии, он мгновенно бы встал на сторону жены. Но оттого, что истинный смысл мельниковских действий был для него недоступен, Гольцов всерьез размышлял о раскрывшихся перед ним возможностях. Никогда еще он не нуждался в совете так, как сейчас. В любом другом случае он позвонил бы Анне, но не теперь, когда стоял перед выбором между изменой и верностью. «Я же не собираюсь уходить из семьи, – оправдывался он перед самим собой, все больше и больше склоняясь к адюльтеру. – Но дожить до сорока пяти, так и не познав другой женщины, по меньшей мере глупо».

– Конечно, глупо, – тут же заверил его Сергей, призванный, как третейский судья, разрешить сомнения. – Ты, Голец, думаешь, что один такой неверный? Вот сколько раз ты с ней переспал?

– Нисколько, – признался Анатолий, а потом сам себя поправил: – Точнее – один. Только не до конца…

– Это как это «не до конца»? – опешил его товарищ и с изумлением уставился на Гольцова: – Можно не доесть, можно не допить, но как бабу можно не дотрахнуть, этого, брат, я не понимаю! Ты того? Не смог, что ли?

– Да при чем тут это? – возмутился Анатолий. – Мы семьями дружим, обстоятельства так сложились.

– Ну тогда это ты зря, – осуждающе произнес Сергей: – Хуже нет в собственной квартире пакостить. Денег, что ли, на гостиницу нет? Ты любую газету открой, там объявления: «Сдаю квартиру почасово…»

– Да ну, – решительно замотал головой Гольцов. – Мне как-то брезгливо…

– Брезгливо, говоришь? – с какой-то странной интонацией уточнил друг детства и, поморщившись, добавил: – Сидел бы ты тогда возле своей Аньки, Голец, и не лез бы в чужую койку. Ты ж все равно не сможешь!

– Смогу!

– Смочь-то сможешь. Только как потом жить будешь?!

– Ты же сам говорил, не я один такой, – поймал товарища на слове Анатолий.

– Говорил, – подтвердил Сергей. – Но я бы ради одного раза рисковать не стал, тем более с подругой жены. Да и потом, тебя же Анька с ходу спалит, у тебя ж на роже все написано!

– А у тебя не написано?! – разозлился Гольцов и швырнул в товарища диванной подушкой.

– У меня рожа наглая, – увернулся Сергей и с гордостью заявил: – Хоть через детектор пропускай, глазом не моргну. Пойдем-ка, Голец, лучше выпьем с тобой на бережок. Все лучше, чем семью рушить.

– Нет, Серега, не уговаривай. Я вчера так принял, что сегодня на работу не пошел.

– А тебе че? Ты начальник, сам себя назначил, сам себя уволил.

– А то ты не знаешь, какой надо мной начальник?!

– Анька-то? – усмехнулся Сергей. – Да ради такого начальника я б знаешь что?

– Что? – Гольцову не очень понравился тот пыл, с которым говорил его школьный товарищ.

– Я б все. Просто ты живешь и не понимаешь, как тебе повезло.

– А ты понимаешь, как мне повезло?

– Я? Понимаю… И потом, вот что я тебе скажу: не умеешь – не суйся. Это дело любить надо. А ты не дело любишь, ты – Аньку. И другого тебе не дано, поэтому сиди на жопе ровно и не лезь, куда не просят. А даже если просят, все равно не лезь. Как друга тебя прошу…

Не исключено, что Гольцов прислушался бы к словам Сергея, не будь они произнесены с недопустимой между двумя друзьями презрительной интонацией, утверждавшей превосходство одного над другим в делах сердечных.

И хотя такой посыл присутствовал в речах Сереги всегда, сегодня он возымел обратный эффект, вызвав в Анатолии жуткое сопротивление привычной роли верного супруга. Надо ли говорить, что сама мысль о необходимости отказаться от соблазнительного предложения почувствовать себя мужчиной вдруг оказалась для Гольцова абсолютно невыносима?

«Какой дурак отказывается от того, что само плывет в руки?» – резонно рассудил Анатолий и заметно приободрился, оправдав себя тем, что кто угодно, а уж он-то как раз и «НЕ ДУРАК». Но вот что странно: чем очевиднее становилась уверенность Гольцова в том, что от судьбы не уйдешь, тем сильнее ослабевала его решимость хоть что-то сделать самому. Он словно наслаждался последними минутами покоя, твердя, как мантру: «Будь, что будет! Будь, что будет! Будь, что будет!»

* * *

Под знаком того, что должно произойти нечто, причем пока не ясно, хорошее или плохое, прошел и рабочий день Анны Викторовны Гольцовой, все время ловившей себя на мысли о том, что все ее ужасно раздражают. И Вика, то и дело заглядывавшая в кабинет со словами: «Не нужно ли чего?» И Жанна, названивавшая через каждый час-полтора для того, чтобы поинтересоваться, воспользуется ли она, Аня, ее квартирой или нет. И когда? А если нет, то почему? О Гольцове Анна вообще старалась не думать, потому что любое воспоминание о вчерашнем вечере приводило ее в ярость. Как знать, покажись здесь Руслан Викентьевич Бравин, не постигла бы его та же участь? Даже Игорь и тот своим звонком вызвал в ней такую бурю эмоций, что Аня сама засомневалась в собственной адекватности и с екающим сердцем набрала в поисковике – «климактерические расстройства». Открыв первую попавшуюся ссылку, она тут же обнаружила, что девять из десяти характеристик – это точно про нее, а значит, пора принимать меры, ну или хотя бы вспомнить, когда были последние месячные. Каково же было ее удивление, когда обнаружилось, что последние регулы у нее закончились две недели тому назад. «Середина цикла. ПМС», – Анна тут же поставила себе диагноз и поклялась сходить к знакомому гинекологу для того, чтобы определить свой истинный гормональный статус.

Как женщина разумная, Гольцова философски относилась к приближению менопаузы, не впадая в истерику по поводу того, что «заканчивается» ее женская жизнь. Она понимала, что паника, которую испытывают по этому поводу многие женщины, – влияние на их сознание существующих стереотипов. Свое же сознание Аня оберегала, а потому тщательно перепроверяла каждый факт, который грозился быть превратно истолкованным. Тем не менее, как и любой другой человек, она не была абсолютно свободна от мифов, часть которых, кстати, была создана ею же самой. Иногда одной небрежно брошенной фразы оказывалось достаточно для того, чтобы Анино воображение начинало работать с лихорадочной скоростью, порождая химеры, заметно снижающие качество внутренней жизни человека. Например, Анна Викторовна безумно боялась высоты, хотя в жизни не жила на высоких этажах, никогда не залезала на крыши, на трубы кочегарок. Но когда-то услышав от старших девочек, что у выбросившегося из окна девятого этажа голова раскололась об асфальт, как орех под ударом молотка, она представила себе этот звук и умудрялась услышать его всякий раз, когда оказывалась высоко от земли. Разумеется, в условиях реальной жизни Анна не могла наотрез отказаться от полетов, но всякий раз, когда самолет «терял» высоту, в ее ушах раздавались звонкие щелчки, которые она пыталась заглушить, декламируя про себя знакомые со школы стихотворения. Этому ее научила мать, Людмила Дмитриевна, как библиотекарь свято уверившая в удивительную силу поэтического текста: «Читай стихи! Тренируй память! И увидишь, что книги – это лучшее лекарство от старческого слабоумия». С помощью поэтических строк Аня, конечно, боролась не со старческой деменцией, а со страхом, пытаясь сконцентрироваться на звучании стиха, а не «треска ореха под молотком». Иногда, особенно когда рядом находился панически боявшийся летать Гольцов, ей это удавалось. Близость чужого страха дисциплинировала Анну, заставляла держать себя в руках и сохранять спокойствие, невзирая на внутреннюю дрожь, которая никогда не позволяла ей уснуть в полете, в отличие от Анатолия. И только Игорь, пока был маленьким, внимательно заглядывая в материнские глаза, смущал ее своими непосредственными вопросами:

– Ты правда не боишься? Представляешь, а если мы упадем?

– Не упадем, – уверенно отвечала Аня и предлагала внимательно изучить лица бортпроводников: – Видишь, какие они спокойные? А ведь они тоже люди, как и мы. Значит, также должны бояться.

– А может, – волновался Игорь, – они боятся?

– С какой стати? – делано удивлялась Анна. – Они же знают, что все в порядке.

«Все в порядке?» стало любимым вопросом в семье Гольцовых. Все трое, они избегали переводить этот вопрос в «личную» форму, отказываясь использовать традиционное для большинства семей: «Ты как? Что с тобой? У тебя что-то случилось?» «Человек сам часто не понимает, что он чувствует, а тут мы со своим ненужным любопытством. Вот и получается, испытываем одно, а декларируем другое. Отсюда путаница и полный беспорядок в душе», – отстаивала свою позицию Анна, охраняя как свое личное пространство, так и пространство своих близких. Но иногда, вынуждена была признать Гольцова, искренне хотелось, чтобы вопрос звучал не обтекаемо – «Все в порядке?», а в лоб – «Как ты себя чувствуешь?». И сегодня был именно такой день.

Анна безостановочно думала о том, что ждет ее дома. Сценарий, как правило, был один и тот же: букет цветов, бутылка хорошего вина, стол, уставленный разносолами, и долгая речь мужа, общий смысл которой можно свести к детскому «Я больше не буду». «Будешь», – мысленно ответила Анатолию Аня и поняла, что торопиться домой не станет. Другое дело, что, наверное, стоит предупредить об этом и мужа, и сына, иначе ее отсутствие вечером будет восприниматься ими как протест против установленного порядка.

– Я буду поздно, – сообщила она мужу и собралась повесить трубку.

– Ладно, – безропотно согласился тот, и Аня насторожилась: в чем дело?

– Мне не звони, – она закинула очередную наживку, традиционно срабатывающую на все сто процентов, но супруг снова не проявил никакой чрезмерной заинтересованности.

– Хорошо, – пообещал тот, хотя обычно фраза «Не звони мне» вызывала у него бурную реакцию.

– У тебя все в порядке? – Сердце Анны дрогнуло.

– Нет, – глухо сказал Анатолий. – Я сижу дома один и чувствую себя полным говном. Настолько полным, что передать тебе не могу.

– И не надо, – тут же упредила его жена. – Лучше позвони Игорю.

– Зачем? – искренне удивился Анатолий.

– Просто так, – пожала плечами Анна.

– Не хочу. Мне надо побыть одному…

– Что? – Гольцова чуть не выронила из рук трубку. – Тебе? Одному? (Анатолий промолчал.) Тогда не смею мешать, – пробормотала Аня и замерла: в телефоне раздались гудки. Впервые за столько лет Гольцов первым повесил трубку.

«ЧТО ПРОИСХОДИТ?» – разволновалась Анна и подумала о сыне. Тот же, словно почувствовав настроение матери, позвонил сам.

– Игорь, – с облегчением выдохнула Анна Викторовна. – Слава богу!

– Мам. – Голос младшего Гольцова звучал явно недовольно: – Ты там как? У тебя ничего не случилось? Я звонил утром, ты на меня всех собак повесила. Звоню в течение дня – трубку не берешь. Перезваниваю отцу, тот тоже не отвечает.

– Потому что он дома, – вставила Аня.

– Откуда мне знать, что он дома?

– Игоречек, как-то мне неспокойно, – призналась Анна и секунду помолчала, возможно, в расчете на то, что сын сейчас спросит: «А что тебя беспокоит?» Но Игорь молчал. – Ты знаешь, я разговаривала с твоим папой. Он какой-то странный.

– «Какой-то странный» – это какой? – уточнил сын.

– Сама не могу понять. Вчера мы были у Мельниковых… – начала было Аня, но недоговорила, потому что Игорь возмущенно ее перебил:

– Здо́рово! Вы были у Мельниковых, а потом ты удивляешься, что он «какой-то странный». А каким он должен быть, по-твоему? Что вы как дети? У твоего мужа похмелье, а ты, как девочка, руками разводишь и удивляешься. Может быть, пора посмотреть правде в глаза?

– Какой правде, Игорь?

– Такой. Твоему мужу нельзя пить категорически.

– Ты предлагаешь мне хватать твоего отца за руку?

– Я предлагаю тебе как можно меньше посещать те места, где это происходит.

– Раньше ты никогда не разговаривал со мной в таком тоне, – печально констатировала факт Аня.

– Раньше ты тоже не звонила мне для того, чтобы сказать: «Твой отец какой-то странный». Он, мама, странный ровно настолько, насколько ты ему позволяешь, – отчитал Анну сын. – Поэтому надо идти домой и быть рядом с ним.

– А мое мнение ты не хочешь услышать?

– Нет, – Игорь был явно на взводе.

– А если я не могу?

– Тогда пойду я! Хотя у меня, честно признаюсь, были совсем другие планы.

– Ты делаешь мне одолжение, Игорек? – не приняла сыновней жертвы Гольцова. – По-моему, твои родители взрослые люди и могут сами разобраться со своими проблемами.

– Мне так не кажется, – признался Игорь, и второй раз за день Анна оказалась с немой трубкой в руках.

Домой Анна Викторовна Гольцова возвращалась со смешанным чувством: ее не покидало ощущение надвигающегося несчастья. При этом не было никаких объективных причин, способных вызвать все нарастающее чувство тревоги, одни предчувствия. Но их оказалось достаточно для того, чтобы Гольцова представила себя в роли человека, обнаружившего рядом с собой чемоданчик с тикающим часовым механизмом.

«Мама!» – подхватилась Аня и, проклиная себя за нерасторопность, начала рыться в сумке в поисках сотового телефона. Обнаружив, что тот разряжен, она взяла такси и назвала адрес ни о чем не подозревающей Людмилы Дмитриевны. Удостоверившись, что с матерью все в порядке, Гольцова чмокнула ту в щеку, легко сочинила, что была поблизости, поэтому не смогла не забежать, но точно проходить не будет, потому что домой-домой-домой и так далее…

Обескураженная Людмила Дмитриевна закрыла за дочерью дверь и вышла на балкон, чтобы проводить ее хотя бы взглядом.

– Пока! – прокричала ей снизу Аня и заторопилась в сторону остановки, откуда в разные концы города уезжала добрая половина района, в котором прошло ее детство.

«Что-то случилось», – встревожилась Людмила Дмитриевна, все не решавшаяся вернуться в комнату, и так и стояла, облокотившись на балконные перила. Раньше Анна никогда не позволяла себе визитов такого рода. Напротив, прежде чем появиться в родительском доме, она всегда звонила, интересовалась планами матери и приходила только в том случае, если та приглашала. А та приглашала всегда, но Анна никогда ее гостеприимством не злоупотребляла, предпочитая принимать Людмилу Дмитриевну у себя, чтобы не погружаться в атмосферу разоренного родительского гнезда. Она, как дочь, до сих пор не могла смириться с уходом отца из семьи, по-детски считая, что тот бросил не только свою жену, но и ее, Аню. А ведь она гордилась и восхищалась им, полковником в отставке, интеллигентным и образованным человеком.

Когда это случилось, Анна решительно встала на сторону матери, не принимая отцовский выбор. Его новая избранница была ровесницей Людмилы Дмитриевны. «Я понимаю, ушел бы к молодой женщине!» – поделилась она с Толей и заплакала, продолжая мечтать о том, чтобы родители воссоединились. Но этого не произошло, и Анна запретила себе вспоминать об отце, а когда думалось, все равно гнала прочь эти глупые, как она говорила, «детские» мысли. И святая Людмила Дмитриевна периодически напоминала дочери о необходимости позвонить отцу и всякий раз натыкалась на бурное подростковое сопротивление.

– Анечка, – уговаривала она дочь. – Все-таки это твой папа. Кстати, немолодой. Может быть, не стоит резко рвать отношения с человеком, который тебя так любит? Ведь сегодня он есть, а завтра нет.

– Что ты хочешь этим сказать, мама? – вспыхивала в ответ обычно уравновешенная Анна.

– Только то, что нужно уметь прощать. Я лично его простила. И отпустила. И ты отпусти…

– Не могу, – теряла весь пыл Аня и отворачивалась в сторону.

– Значит, не время, – вздыхала Людмила Дмитриевна и всячески пыталась поспособствовать примирению дочери с отцом. Через три года, правда, она сдалась, сопроводив это словами «Нашла коса на камень», и прекратила миротворческую деятельность, записав себе поражение. Но все равно ее не покидало чувство вины за то, что не удержала мужа, а значит, не сберегла покой своей единственной дочери. И поэтому, глядя ей вслед, Людмила Дмитриевна всегда молилась о долгожданном мире в Аниной душе. В том числе – и сегодня.

Навестив мать, Гольцова на какое-то время успокоилась и, махнув рукой, остановила маршрутное такси, так и не дойдя до официально утвержденной остановки.

– Женщина, вы не видите, где люди стоят? – прокричал ей водитель, но тем не менее остановился. – Мне штраф, думаете, охота платить?

– А кто вас заставляет? Ехали бы мимо, – буркнула Анна и прошла в конец салона в поисках свободных мест. Их оказалось предостаточно. Но почему-то некоторые из них были мокрыми.

– Осторожно, – предупредил ее загорелый парень, вынув из одного уха наушник. – Пиво.

– Пиво? – удивилась Гольцова и принюхалась: действительно в салоне неприятно пахло. – Остановите автобус! – потребовала Анна и вернулась к дверям.

– Ща! – хамски отреагировал водитель-человеколюбец и, только подкатив к остановке, открыл дверь. Аня вышла. От дома Людмилы Дмитриевны до ее собственного было не более двадцати минут ходу. «Прогуляюсь», – решила она и медленно побрела по улице, внимательно вглядываясь в лица прохожих. Не заинтересовавшись ни одним из них, Анна стала рассматривать попадавшиеся ей дома, которые она, разумеется, видела неоднократно, но, как выяснилось, некоторых особенностей просто не замечала. Так, например, на здании бывшего казначейства висели как минимум три мемориальных доски с тремя неизвестными фамилиями разных веков плюс памятный знак, что дом находится под охраной государства. «Архитектор Шодэ», – прочитала Аня и удивилась: столько лет ходить по этому маршруту и никогда не обращать внимания. «Может быть, их не было?» – разумно предположила Гольцова и следующий дом осмотрела с особым пристрастием: почта как почта, с синим ящиком из советских времен и высоким крыльцом, на которое в дни получения пенсии с трудом взбирались окрестные старожилы. «Неужели нельзя сделать удобный вход?» – поразилась она и прошла мимо дома слепых, на фасаде которого висела убогая реклама о производстве корпусной мебели и наличии стоматологического кабинета под звучным названием «СТОМАМЕД». «Здесь, кажется, была молочная кухня», – вспомнила Анна бывшее предназначение следующего дома, половина которого оказалась обшита бордовыми панелями. «Салон красоты «VIP-Эстетик» – сообщала красочная вывеска невероятных размеров, заманивая посетителей. Вторая половина здания сохранила первозданный вид и деревянные двери, на которых висела скромная табличка: «Приемная депутата Колесниченко». «Народный избранник», – усмехнулась Гольцова и пересекла дорогу по пешеходному переходу, ставшему притчей во языцех: не так давно на нем сбили женщину с ребенком какие-то отморозки. Людмила Дмитриевна, частенько добиравшаяся до дочери пешком, потом рассказывала об удивительной солидарности горожан, несущих к этому злополучному месту цветы и детские игрушки. Теперь о трагедии не напоминало ничего, но все равно двигаться по этому переходу было не так уж и приятно. Как мать, Анна легко могла представить, что чувствуют те женщины, дети которых идут этой дорогой в школу. «Хорошо, что есть сотовые! – порадовалась Аня. – Дошел до школы, позвонил. Домой вернулся, дал знать». Когда учился Игорь, мобильные телефоны только-только появились, а сейчас без них невозможно представить человеческое существование в принципе. Даже далекая от любой техники Людмила Дмитриевна и та научилась пользоваться чудо-аппаратом и даже читала эсэмэс от подруг, но отвечать не пыталась: «Все равно не получится!» – твердила она и использовала телефон только для разговоров. «Хотя бы так!» – соглашалась с ней Аня и благодарила время за подаренную возможность взаимодействовать с близкими на любом расстоянии.

Так, размышляя о достоинствах сотовых телефонов, Анна добралась до пятиэтажной сталинки, на первом этаже которой когда-то находился известный на весь Алынск комиссионный магазин, с его директором лично была знакома ее свекровь, периодически сдававшая туда какие-то вещи. Кто их покупал, Аня представляла плохо, но былую славу данного заведения помнила: сама с девчонками сюда забегала неоднократно в поисках дефицитных товаров, продававшихся только на рынке, и то из-под полы. Но рыночные приобретения всегда были небезопасны: неизвестно, какого кота в мешке притащишь домой, а магазин – все-таки официальное учреждение, какая-никакая, а все-таки гарантия безопасности.

С мыслью о том, что жизнь изменилась к лучшему, Анна, не торопясь, подошла к знакомой арке и, миновав ее, оказалась во дворе, заставленном машинами, часть которых вообще расположилась на территории пустовавшей детской площадки.

– Все лучшее – детям! – иронично пробормотала Анна и направилась к подъезду, возле которого, к счастью, никого не оказалось: не пришлось даже здороваться. «Наверное, все на дачах», – предположила она и нырнула в прохладное нутро парадного. От своей квартиры ее отделяло ровно два этажа.

– А вот и наша мама пришла! – радостно объявил Гольцов, как только услышал звук открывающейся входной двери.

– Не наша, а моя, – тут же по привычке исправил его сын и достал из мешка очередной бочонок с цифрой. – Одиннадцать – «барабанные палочки», – сообщил он и, аккуратно закрыв клетку, поднялся из-за стола. – Ну слава богу. – Игорь вышел навстречу Анне и вполголоса предупредил: – Я не один.

– С Настей? – одними губами, почти беззвучно уточнила мать и заглянула в гостиную: – Добрый вечер, – поприветствовала она гостью, сухо кивнула мужу и пообещала присоединиться к веселой компании ровно через минуту.

– Все в порядке? – задал традиционный вопрос Игорь и двинулся следом за матерью.

– Все хорошо, – заверила Анна сына и собралась проскользнуть в ванную.

– Только давай побыстрее, мам, – взмолился младший Гольцов, утомленный ролью спасателя.

Включив воду, Аня уставилась на себя в зеркало, придирчиво оценивая свой внешний вид, и прислушалась: сквозь шум воды до нее доносились радостные возгласы мужа и переливистый девичий смех. «Жизнерадостная девочка!» – подумала Анна с оттенком осуждения и выбралась из убежища, но в гостиную выходить не стала, оставив за собой право немного понаблюдать за тем, как идет игра в лото, с безопасного расстояния. Наконец Гольцова собралась с духом, напомнила себе, что так долго отсутствовать неприлично, и вышла к заждавшимся ее игрокам.

– Анна Викторовна, – протянула она руку Насте, поражаясь про себя вкусовым предпочтениям сына: в них не было никакой логики. В упорхнувшей в Москву Леночке имелось не менее ста восьмидесяти сантиметров роста, эта же, судя по всему, еле дотягивала Игорю до плеча. Любительница фитнеса и здорового питания, а по совместительству виновница страданий ее сына, была жгучей брюнеткой, волосы носила длинные, уплотняя их искусственными прядями, красилась ярко, даже, Аня сказала бы, вызывающе, с Игорем разговаривала снисходительно и все время требовала к себе внимания.

Настя же принадлежала к другому женскому типу. Это была природная блондинка субтильного телосложения, с узкой костью и с прозрачной, почти не тронутой макияжем кожей. В выражении ее лица не было никакой агрессивности. Наоборот, та интонация, с которой она обращалась к Аниному сыну, свидетельствовала об абсолютной покорности и готовности к самопожертвованию. «Игорек» – называла она Гольцова-младшего и так и норовила прикоснуться к нему. Причем Анна прекрасно это понимала, в этих прикосновениях не проглядывало никакой сексуальной озабоченности. Напротив, они были весьма целомудренны и преисполнены удивительной нежности. Ей просто было важно ощущать его рядом. «Как и мне», – Аня преисполнилась к сидевшей перед ней девушке искренней симпатией.

– В игру примете? – Анна аккуратно высвободила руку, которую разволновавшаяся Настя продолжала сжимать в ответе на рукопожатие.

– Конечно! – Девушка вскочила со стула, всем своим видом показывая, что готова уступить свое место.

– Не нужно. – Аня положила ей руку на плечо. – Стульев достаточно.

– Садись рядом, – предложил жене Гольцов и сдвинул карточки лото в сторону. – Одну партию – и хватит. Неплохо бы поужинать.

– А что у нас сегодня на ужин? – памятуя утренний разговор с мужем, поинтересовалась Анна и почувствовала, как вновь начинает раздражаться.

– Пока ничего, – с определенным вызовом ответил жене Анатолий и демонстративно пожаловался: – В нашей семье, Настенька, прием пищи – явление необязательное. Правда, Анют? Ты бы подумала, в гостях – дети.

– Дети сейчас уходят, – заверил всех Игорь, отметив про себя, что игра в лото приняла какой-то странный вид обмена претензиями. – Можно тебя на минуточку?

– Меня? – в один голос воскликнули родители, выжидательно уставившись на сына.

– Тебя, мам, – нахмурился Игорь, а старший Гольцов тут же добавил, обращаясь к Насте: – И вот так у нас всегда. Чуть что – сразу «Мам!». Мое слово, дорогая Настенька, здесь не котируется.

– Да что вы, Анатолий Иванович! – моментально сориентировалась девушка, несколько обескураженная выпадом последнего, Игорь-то ей рассказывал о взаимоотношениях родителей нечто совершенно противоположное. – Просто мы-то с вами целый вечер общаемся, а с Анной Викторовной – всего пять минут. Да и потом, может быть, Игорек хочет сказать ей что-то важное.

– Важное – это что? – заинтересовался Анатолий, временно забыв об образовавшейся на кухне коалиции родственников.

– Да я не знаю, – тут же пожала плечами Настя. – Мне показалось, что у Игоречка с Анной Викторовной совершенно особенные отношения. Он говорит о ней с таким уважением.

– О ней – да, – саркастически изрек Гольцов, выдав себя с головой.

– О вас – тоже, – бросилась успокаивать его Настя. – Игорек говорит, что вы с ним очень похожи. Гораздо больше, чем с Анной Викторовной.

– Не знаю даже, – кокетливо произнес Гольцов, – хорошо это или плохо…

– Конечно, хорошо. – Настя с легкостью бросилась грудью на очередную амбразуру. – Игорек говорит, что вы очень правильный: верный, внимательный, заботливый…

– Есть такое, – смутившись, проворчал Анатолий, не забывая еще чуть-чуть поднять себе цену: – Только вот кто это ценит?

– Все ценят! – с готовностью отозвалась Настя. – Даже я, хотя и знакома с вами всего несколько часов.

Этого признания оказалось достаточно, чтобы отношение Гольцова к миру изменилось. Реабилитированный, он вновь почувствовал симпатию к своему окружению и заочно перевел Игоря в сан жениха. «Хорошая девочка. Теплая. Милая. О такой невестке можно только мечтать», – размяк Анатолий, наивно предполагая, что эти отношения Игоря должны непременно закончиться свадьбой, о чем и сообщил жене, как только дети скрылись за дверью.

– Не думаю, – грустно покачала головой Анна, расстроенная разговором с сыном.

– А что тебе не нравится? – возмутился Гольцов, немного воспрявший духом после всех пережитых сегодня потрясений.

– При чем тут я? – искренне изумилась Аня. – Главное, чтобы Игорю нравилось.

– Ему нравится, – убежденно заявил Анатолий, недоумевающий по поводу того, как эта девочка может быть кому-то несимпатична.

– Не настолько, чтобы… – Анна осеклась. – Чтобы связать с ней жизнь. Мне кажется, это не его тип.

– А его тип – это ты? – Голос Гольцова странно изменился.

– С точки зрения психологии это абсолютно оправданно. Мальчик всегда интуитивно ищет в своей избраннице то, что бы ему напоминало его собственную мать.

– Это не аксиома, – воспротивился Аниным словам Анатолий. – Не ты ли говорила, что тебя я выбирал от противного.

– Говорила, – легко согласилась с мужем Гольцова. – Но это не означает, что я спорю с законами, проверенными жизнью. Просто мне не хочется признавать, что во мне есть то же, что так не нравится мне в твоей матери.

– И что же это? – помрачнел Анатолий.

– Зачем тебе это знать? Тебя же все устраивает? – Анне не хотелось распространяться на эту тему.

– До сегодняшнего дня казалось, что все, – туманно ответил Гольцов, а Аня, и так уставшая от перепадов собственного настроения, насторожилась: «Что не так?»

– Знаешь, Толь, ты сегодня какой-то странный. И главное, я понять не могу, с чем это связано. То тебе хочется побыть одному, то тебя, оказывается, не все устраивает во мне или в наших отношениях, я так и не поняла. Что случилось-то?

– Ничего, – потупился Гольцов, понимая, что если разговор будет продолжаться, то ни к чему хорошему это не приведет. – Я, Анют, собой очень недоволен.

– Есть такое дело, – не стала разубеждать мужа Анна.

– Обычно ты говорила иначе… – попрекнул жену Гольцов.

– Обычно. Из-за этого и у тебя это ощущение возникло гораздо позже, чем положено.

– То есть ты понимаешь, в чем дело? – усмехнулся Анатолий.

– Возможно, – уклончиво ответила Аня.

– Тогда почему столько лет молчала?

– Я не молчала. Ты не спрашивал.

– А о чем я, черт возьми, должен был тебя спросить? – взвился Гольцов.

– Откуда я знаю, – выкрикнула Анна.

– Все же было нормально?!

– Было. – Гольцова чуть не плакала.

– Тогда что изменилось?

– Я, – вымолвила Аня и виновато посмотрела на мужа.

«И я», – захотелось признаться Гольцову, но он не смог. Да в этом и не было нужды: умница Анюта поняла все без слов.

Остаток вечера супруги провели врозь: Анатолий – сидя у телевизора, Анна – за компьютером в комнате сына. Обычно дружные и верные слову обязательно обсуждать любую возникшую проблему, Гольцовы избегали любого соприкосновения друг с другом. И даже когда звонил городской телефон, каждый оставался на своей территории, оставляя звонки без ответа. Но ровно до тех пор, пока по настойчивости звонящего не определилось: «Это Жанна».

– Вы че? Охренели, что ли? – возмутилась она, услышав голос подруги. – Сколько можно? Вы же дома, я знаю.

– И что? – отстраненно ответила ей Аня.

– Проблемы, да? – Голос Мельниковой изменился.

– В некотором роде. – Анне не хотелось ничем делиться.

– А-а-а-а… – обнадежила ее Жанка, – не бери в голову…

– Я это уже слышала, – оборвала ее Гольцова и встречно поинтересовалась: – Ты что-то хотела?

– Я? – В голосе Мельниковой послышалось нечто, напоминающее обиду. – Вообще-то я о тебе беспокоилась. Хотела узнать, получила ли ты мое сэмэсэ?

– Эсэмэс, – непроизвольно исправила ее Аня и вспомнила, что так и не поставила телефон на зарядку.

– Какая, хрен, тебе разница: сэмэсэ, эсэмэс? Ты ж понимаешь, о чем я?

– Пока нет. – Анна не давала подруге спуску, защищая свое личное пространство, куда та, судя по всему, собралась в очередной раз внедриться.

– Ну, так прочитай, – разозлилась Мельникова и повесила трубку, проклиная неблагодарную подругу.

Перезванивать Аня не стала. Аккуратно положила трубку рядом с аппаратом и снова вернулась к Игорю в комнату, пытаясь скрыться от разлившегося в квартире напряжения. Мысль о том, чтобы зарядить сотовый, упорно не приходила ей в голову, в то время как ее супруг не находил себе места от того, что периодически перечитывал весьма откровенные послания, с завидным постоянством приходившие ему на телефон, который он включил, как только почувствовал себя в относительной безопасности от Мельниковой. Конечно, по большому счету, он мог просто стирать поступавшие сообщения, даже не читая, но в том-то и дело, что знакомство с ними приносило ему ни с чем не сравнимое удовольствие, которое рождается в момент столкновения нравственного запрета и сильнейшего сексуального желания. Такое в его жизни происходило впервые: и чем активнее вела себя Жанна, тем с большей скоростью он сдавал свои высоконравственные позиции. Сладкая мука вечной борьбы!

Гольцов четко понимал, что так долго продолжаться не может, потому что постоянные мысли о сексе с Мельниковой гораздо опаснее для него, чем единожды нарушенное правило хранить верность жене. Не она ли сама говорила, что поступок есть не что иное, как короткое завершение длительного процесса, во время которого определяются твои истинные цели и желания. Поэтому лучше один раз совершить неправедный поступок, чтобы извлечь урок и, возможно, понести показание, чем долго блуждать в поисках истины, как выясняется в итоге, никому не нужной. И потом, Анатолий пытался убеждать себя словами Анны: «Ложь – не всегда зло. Иногда – огромное благо».

«Зачем мне знать, что происходит в твоей жизни на стороне? – Аня всегда легко выдавала мужу карт-бланш. – Я никогда не буду рыться в твоих записных книжках, тайком читать твои сообщения, изучать список звонков. Все мы люди. Может случиться всякое. Никто не застрахован. Но если это случайная связь, мужская блажь, женская хитрость – это отнюдь не повод для расставания. Поэтому я ничего не хочу знать сверх того, что положено».

«Ты и не будешь», – мысленно пообещал жене Гольцов и отправил Мельниковой сообщение: «Где и когда?»

Получив его, Жанна обрадовалась, потому что не было ничего проще, чем осуществить это «ГДЕ и КОГДА» при условии, что ты владелица своей собственной, отдельной от мужа однокомнатной квартиры. Правда, ключи от нее были неосмотрительно переданы ближайшей подруге, но это делу не помеха: «Приду и заберу». Правда, через минуту раздумала, потому что хорошее настроение пробудило в ней благородство. А благородство – сочувствие: Жанна решила не лишать Гольцову возможности предаться утехам с любовником, которого, скорее всего, просто не существует. «Успеем», – уступила дорогу подруге Жанка и впала в полное благодушие: все складывалось как нельзя лучше.

Утром, вернув сотовый к жизни, Анна наспех изучала пропущенные в течение вчерашнего дня эсэмэс, некоторые стирая сразу же, как только высвечивался адресант. Мельниковское послание с названием улицы и номером ее однокомнатной квартиры она малодушно стирать не стала и даже бросила в сумку злосчастные ключи от Жанкиной квартиры, после чего, нацепив на шею улитку из муранского стекла, отправилась на работу, не дожидаясь, когда Анатолий выйдет из душа. Измученная вчерашней невнятицей, Анна решила действовать на опережение, наивно полагая, что таким образом сможет заставить биться свое сердце иначе.

В том, что это не так, она убедилась, как только увидела Руслана Викентьевича Бравина, немного осунувшегося, что вполне можно было бы списать на жару и отсутствие аппетита. «Какое мне дело!» – Аня дала слово не поддаваться порыву и присоединилась к коллегам, собравшимся в ожидании Вергайкина, который был в кабинете уже с семи утра, но, как это за ним водилось, сознательно держал людей в отдалении, чтобы повысить градус тревожности…

– Не знаете, почему так долго? – нервничал министр труда и спрашивал каждого, кто сталкивался с ним взглядом.

– Как обычно, – пожала плечами Анна и опустила голову, сделав вид, что изучает принесенные с собой бумаги.

Наконец к Вергайкину пригласили.

– Соскучились? – неформально поприветствовал собравшихся губернатор и, начав с итогов экономического форума, плавно перешел к вопросам ужасающей неграмотности алынских чиновников. – Будем осваивать опыт соседей, – пообещал Вергайкин и потребовал ввести для сотрудников Администрации обязательный экзамен на знание русского языка и делопроизводства.

«Зачем?» – хотела спросить Вергайкина Анна, но промолчала, понимая, что первым, кто гарантированно провалит экзамен, окажется сам губернатор.

Пока Вергайкин давал распоряжение составить график тренировочных занятий для работников Администрации, а министр образования подобострастно делала на сей счет пометки в своем блокноте, Гольцова незаметно наблюдала за Бравиным, методично чертившим что-то на лежавшем перед ним листе. Выглядел Руслан Викентьевич каким-то очень уставшим, даже удрученным. Анне вновь стало не по себе.

«Посмотри на меня», – мысленно скомандовала она и в упор уставилась на заместителя губернатора по общественной безопасности. Бравин тут же поднял голову и вопросительно взглянул на Гольцову, нисколько не заботясь о том, что может быть превратно истолкован коллегами, которых продолжал распекать Вергайкин, и не потому, что для этого были какие-то причины, а исключительно из своей склонности к публичным выступлениям «ни о чем».

«Что он хочет?» – не отводя глаз, озадачилась Анна Викторовна и смутилась. Взгляд Бравина был тяжел и вязок, она физически ощущала эту плотность и казалась себе мухой в гудроне чужих обстоятельств. «Позвоните мне», – жестом показала Руслану Викентьевичу Аня и первой опустила голову, не забыв при этом проверить, кто из присутствующих оказался свидетелем ее немого разговора с ним.

– Да позвонит он, позвонит! – подскочил на месте Вергайкин и обратился к Бравину: – Позвонишь ведь?

– Зайду, Максим Леонидович, – с достоинством ответил тот. – Много вопросов накопилось. Необходимо кое-что обсудить.

– С Гольцовой-то? – Губернатор задался целью разрядить обстановку, даже не догадываясь, что его слова звучат немного двусмысленно. – С Гольцовой обсуждать вопросы – это я вам скажу, – обратился он к присутствующим, – одно удовольствие. Как скажет, так и будет. Слышишь, Гольцова?

– Вы преувеличиваете, Максим Леонидович. – Анне явно было неприятно столь пристальное внимание к ее персоне.

– Я никогда ничего не преувеличиваю, – напомнил присутствующим Вергайкин и объявил, что совещание закончено. – А вас, Гольцова, – фраза из «Семнадцати мгновений весны» надежно встроилась в небогатый губернаторский лексикон, – я попрошу остаться.

«Господи, что еще ему от меня надо?!» – возмутилась про себя Анна и беспомощно взглянула на задержавшегося в дверях кабинета Бравина – он отвечал на вопрос руководительницы инвестиционного отдела, имевшей репутацию дамы весьма увлекающейся, а потом не совсем разборчивой в связях. «Взяла в оборот!» – мысленно усмехнулась Аня, неожиданно придя в хорошее расположение духа.

– Что вы хотели, Максим Леонидович? – не вставая с места, спросила она губернатора и раскрыла блокнот, чтобы, если понадобится, записать интересующие его вопросы.

– Подожди, Гольцова. – Вергайкин метнулся к дверям, отдал какое-то распоряжение и, обогнув стол, присел рядом с Анной. – Кофе выпьем, – известил ее он, даже не поинтересовавшись, что она предпочитает.

Секретарь внесла кофе и бесшумно скрылась за дубовыми звуконепроницаемыми дверями кабинета.

– Дождалась она меня, Анна Викторовна, – просиял губернатор и обнял Гольцову за плечи.

– Кто? – Аня от неожиданности не сразу сообразила, о ком идет речь.

– Ну как кто?! – изумился ее беспамятству Вергайкин. – Мать моя. Помнишь?

– Да, простите, – смутилась Анна и развернулась к губернатору лицом. – Как она себя чувствует?

– Нормально, – с облегчением выдохнул Вергайкин. – Говорят, жить будет. Теперь главное – уход. А уж уход-то, Гольцова, я своей матери обеспечу… И все равно спасибо тебе. Так подкатывало, не поверишь: я на форуме, мать в реанимации… А вспомню тебя и думаю: нет, не дождетесь. Все будет хорошо. Думал даже премию тебе, – усмехнулся губернатор, – а потом сообразил: за что? За доброе слово?

– За доброе слово, Максим Леонидович, премии не выписывают, – улыбнулась Вергайкину Анна и вспомнила сказочное: «Должо-о-ок!»

– Это ты, Гольцова, правильно говоришь, – насупился губернатор и в порыве благодарности снова ее обнял, приговаривая при этом: – Эх, Гольцова, Гольцова, встретил бы я тебя раньше… Как жизнь могла бы сложиться, подумать страшно!

– В смысле? – отстранилась от губернатора Аня, пока не рискуя вскочить с места, а уже хотелось. Она не понимала, чего от нее хочет Вергайкин.

– В прямом, Гольцова, – закачал головой тот. – Ты даже не представляешь, насколько в прямом. Но… – Губернатор, видимо, искренне считал, что может осчастливить любую женщину. – Теперь поздно. У меня жена. Маленькие дети. Хотя кому это когда-нибудь мешало, Гольцова?.. (Анна не знала, что ответить.) Так ведь и ты, я ж знаю, в любовницы не пойдешь! Не пойдешь ведь?

– Не пойду.

– И я про это. Я же чувствую, там у тебя, – он легко коснулся пальцем ее лба, – принципы. Скажи, Гольцова, чтоб я успокоился…

– Принципы, – подтвердила Анна. – Могу я идти, Максим Леонидович?

– Не держу, – развел руками губернатор и, что было для него характерно, не потрудился встать со стула, чтобы проводить женщину к дверям. – Не прощаюсь, Гольцова! – окрикнул он ее с места и, не дожидаясь ответа, переключился на что-то другое.

«Идиот! – вынесла приговор Вергайкину Аня, как только за нею закрылась дверь губернаторской приемной. – Двадцать минут ни о чем, вместо того чтобы просто поблагодарить. «За доброе слово премии не выписывают…» – передразнила она губернатора и, раздосадованная, подошла к лифту, хотя обычно поднималась и спускалась по лестнице. Дождавшись подъемник, Анна не глядя шагнула было в кабину, но тут же остановилась: навстречу ей с забрызганными побелкой ко́злами, со стремянкой и инструментом выдвинулась компания женщин-строителей.

– Здрасте, – вежливо поздоровались они с Гольцовой и двинулись по коридору в сторону губернаторского кабинета, продолжая громко переговариваться:

– Проверяют, как в Кремле.

– А как же? Вла-а-сть…

– Власть не власть, а безопасность – первое дело…

«Бравина на губернаторский этаж переселяют? – заподозрила Анна, всегда недоумевавшая по поводу того, как новый заместитель Вергайкина по безопасности, считай, второе лицо в области, может сидеть в другом корпусе Администрации. – Давно пора», – одобрила она грядущее перемещение Руслана Викентьевича и повторно нажала на кнопку вызова, но заходить в кабину не стала, решила все-таки спуститься по лестнице.

– Доброе утро, Анна Викторовна, – поприветствовала ее Вика, и Аня снова не смогла удержаться, чтобы не отметить ее красоту.

– Прекрасно выглядите, Виктория Александровна. И если угодно – снова здравствуйте.

Надо ли говорить, что через секунду лицо Долгановской приобрело странное выражение:

– Здравствуйте, Анна Викторовна, – пробормотала та, а потом не выдержала и пояснила: – Мы с вами сегодня еще не виделись.

– Разве? – изумилась Гольцова.

– В журнале регистрации ключей стоит ваша подпись…

– Надо же! – рассмеялась Аня. – Я настолько привыкла к тому, что, как правило, вы приходите на работу задолго до моего появления, что автоматически решила: мы здоровались.

– Вы просто сегодня раньше чем обычно, – отметила Вика и потупилась.

– Да, – подтвердила Анна и нахмурилась, вспомнив, какая сила подняла ее сегодня ни свет ни заря и выгнала из дома, заставив даже забыть про утренний кофе.

– Заходил Бравин, – сообщила девушка, а Аня поймала себя на мысли, что нисколько не удивлена.

– По какому вопросу?

– Не знаю, Анна Викторовна. Оставил вам свой сотовый и попросил позвонить, как только вы освободитесь.

– Возможно, что-то срочное, – для отвода глаз пробормотала Гольцова и, забрав бумажку с номером телефона, удалилась к себе, пытаясь сохранять спокойствие.

Набирая номер Руслана Викентьевича, Аня понимала, что от того, кто к кому зайдет или кто кому позвонит первым, уже ничего не изменится: какая, в сущности, разница? Но все-таки она была, и Анна сразу ее почувствовала, как только услышала бравинский голос, показавшийся ей неприветливым и недовольным.

– Не вовремя? – не представляясь и не здороваясь, уточнила Аня, готовая к тому, что ее попросят перезвонить через какое-то время.

– Вовремя, – отозвался Руслан Викентьевич и, коротко вздохнув, добавил: – Анна Викторовна.

– Я… – начала было Гольцова, а потом замялась, сбилась, ругая себя за то, что не подготовилась к разговору.

– Не надо ничего говорить по телефону, – предостерег ее Бравин. – Я сейчас спущусь к вам.

«Значит, ждал», – догадалась Аня, совершенно точно определив, что тот еще в основном корпусе: к себе не ушел. Она невольно подумала: «Ради меня!», но тут же посоветовала себе не обольщаться: мало ли какая причина могла задержать Бравина в здании?! Гольцова вся, незаметно для себя самой, обратилась в слух, пытаясь представить, как он войдет в приемную, как подойдет к дверям ее кабинета, и Вика, разумеется, не встанет у него на пути, пустит сразу же, потому что он уже был и спрашивал ее, Анну… Задумавшись, Аня вздрогнула: Руслан Викентьевич входил в приемную. Она слышала каждый его шаг, жесткий голос, которым он произнес: «Я пройду». И в этом «я пройду» не было и тени вопроса, он просто походя поставил ее секретаря в известность и прошел туда, куда и планировал.

– Я вас жду, – поприветствовала Анна Бравина и поднялась ему навстречу.

– Я тоже, – невпопад ответил Руслан Викентьевич, остановившись возле дверей.

– Чай? Кофе? – Гольцова тянула время, не зная, как вести себя дальше.

Бравин отказался.

– Я хотела спросить, – Аня сделала несколько шагов вперед, а потом остановилась и показала рукой на стул: – Присядете?

Руслан Викентьевич усмехнулся:

– Вы хотели меня спросить, присяду ли я?

– Я хотела вас спросить, все ли у вас в порядке? – Анна медленно шла к своей цели.

– Нет. У меня не все в порядке. Точнее – все в полнейшем беспорядке. Я живу в гостинице, у меня, похоже, больше нет дома, нет сына и еще…

Сердце Гольцовой екнуло.

– И еще женщина, которая мне нравится, – чужая жена.

– Ну что ж, – Анна не узнала свой собственный голос, – мне тоже есть, что вам сказать. Но если я скажу, что мне сейчас хуже, чем вам, – это будет неправдой. Я живу в своем доме, у меня доверительные отношения с сыном, но есть другая проблема, – она перевела взгляд прямо на Бравина. – Мне тоже нравится мужчина, но я – чужая жена.

– Мы можем называть вещи своими именами?

– Мы можем называть вещи своими именами, – подтвердила Аня. – Я искренне сожалею, что той ночью не поехала с вами в гостиницу.

– Возможно, – Руслан Викентьевич взял вину на себя, – мне нужно было быть настойчивее. Я просто не знаю… допустимо ли это, когда интересующая тебя женщина замужем. У меня нет опыта в таких вопросах…

– У меня тоже. – Анне было не стыдно признаться в этом. – В этом смысле у меня небогатая биография. Скорее – наоборот. Но все можно исправить: мы взрослые люди. И как вы сами только что сказали, давайте называть вещи своими именами.

Бравин не поверил своим ушам:

– Это говорите мне вы?

– Это говорю вам я, – подтвердила Аня. – И готова была сказать то же самое в тот день, когда вы так и не решились зайти ко мне, хотя сами, если мне не изменяет память, об этом просили.

– То есть я дурак? – смутился Руслан Викентьевич, продолжая стоять.

– Или я – дура, – грустно пошутила Гольцова и сделала первый шаг, продиктовав Бравину адрес мельниковской квартиры и выдав ключи.

– Сколько у меня времени на подготовку? – по-военному уточнил Бравин.

– Нисколько. – Аня не сводила с него глаз, пытаясь определить, не поторопилась ли она и не напугала ли своей смелостью. – Не нужно никакого романтического антуража, Руслан Викентьевич. Мне это не важно, мы же договорились называть вещи своими именами, – напомнила ему Гольцова и посмотрела на часы.

– Откуда мне вас забрать? – Бравин по-своему истолковал ее взгляд.

– Ниоткуда, – отказалась Анна. – Я приеду сама, на такси, так будет лучше. И еще – у вас есть право отказаться. Даже сейчас.

– Это оскорбительно, – побледнел Руслан Викентьевич, а Гольцовой показалось, что вот сейчас он опомнится и уйдет, оставив ее одну переживать это унижение. А завтра они просто станут врагами из-за того, что не совпали в своих желаниях и не познали друг друга, как это делают тысячи мужчин и женщин, невзирая на свое семейное положение.

– Я буду ждать вас, Анна Викторовна. – Бравин сразу же заметил, как после этих слов просветлело лицо Гольцовой. – Я буду ждать вас столько, сколько понадобится. Хоть тысячу лет…

– Уверяю вас, это произойдет гораздо быстрее, чем вы думаете, – очень тихо проговорила Аня и подошла к своему визави так близко, что почувствовала, как пахнет его абсолютно новая рубашка. Анна даже умудрилась разглядеть на воротнике микроскопические дырочки от булавок, которыми скрепляют детали сорочки. А еще она слышала, как тяжело дышит Бравин, и чувствовала, как тому трудно держать себя в руках, но отпустить его не хватало сил. И Аня продолжала стоять рядом, ощущая, как внутри растет возбуждение.

Первым опомнился Бравин. И то потому, что в приемной заверещал телефон и Руслан Викентьевич по характерному звуку безошибочно определил: звонили сверху.

– Тебя, – прошептал он Анне и, с силой притянув к себе, прижался щекой к ее виску.

– Я выйду, – высвободилась Гольцова и, не чуя под собой ног, нетвердо пошла к двери, плохо соображая, что от нее требуется. – Меня? – с трудом выговорила она и похолодела, представив, как может выглядеть со стороны.

– Нет, Анна Викторовна, – не отрывая глаз от монитора, пробормотала Вика. – Материал запросили: губернатор завтра перинатальный центр открывает. Речь.

– Это к Сальманскому, – выдохнула Анна, сообразив, что Бравину не место у нее в кабинете.

– Я знаю, Анна Викторовна. Уже написала и отправила, – отрапортовала девушка, не заметив в начальнице ничего особенного.

– Спасибо, Виктория Александровна, – поблагодарила секретаря Гольцова, лихорадочно соображая, что бы ей такое поручить, чтобы та вышла хотя бы на пару минут. Пытаясь скрыть собственное замешательство, Анна какое-то время постояла рядом с нею и предложила: – А хотите сами попробовать? Помните, вы говорили, что всегда мечтали о том, чтобы из секретарского кресла пересесть в спичрайтерское?

– А можно?! – ахнула девушка и уставилась на Гольцову, не веря своим ушам.

– Можно, – обнадежила ее Аня и добавила: – Правда, пока только под руководством Сергея Дмитриевича.

– Сейчас? – Вика была на редкость сообразительна.

– Конечно, сейчас, – подтвердила Гольцова и показала глазами на дверь, в которую через пару минут выпорхнула красивая и счастливая Вика в расчете на скорейшую смену рабочего места. Вслед за ней покинул приемную Информационного департамента и заместитель губернатора, озабоченный предстоящим свиданием гораздо сильнее, чем общественной безопасностью Алынска и Алынской области.

«Наверное, надо предупредить Жанну», – промелькнуло в голове и тут же распалось на сотню мыслей, обрывочных и беспорядочных, как рассыпанные скрепки на столе. Анна перестала понимать, что происходит. Точнее, из всего, что творилась вокруг, она могла контролировать только одно направление деятельности, связанное с Бравиным. Для этого Аня соотнесла время своего предстоящего отсутствия в Администрации с расписанием на день. Обнаружила, что самое важное на сегодня уже состоялось. Взмолилась, чтобы не дай бог не возникло никаких нештатных ситуаций. Вернула в срочном порядке на место Вику. Позвонила Игорю, поинтересовалась, не поменял ли он своего решения съехаться с Настей и когда они смогут это обсудить спокойно, не так, как вчера… Потом Гольцова с облегчением выдохнула: дорога к адюльтеру оказалась проложена. О муже в этот момент она даже не подумала.

Выполнив все меры внешней предосторожности, Анна Викторовна придумала легенду о плохом самочувствии, с которой и объявилась перед Викой Долгановской, явно разочарованной экстренным возвращением в приемную.

– Меня какое-то время не будет, – предупредила Гольцова своего секретаря. – Не исключено, что до конца рабочего дня.

Вика с недоумением посмотрела на начальницу: за последние полтора года такое заявление она произносила впервые. Девушка насторожилась:

– Анна Викторовна, надеюсь, ничего серьезного?

– Пока не знаю, Виктория Александровна, – отвела она взгляд и уставилась на носки собственных туфель: врать было неприятно. – Если что-то экстренное, позвоните мне, я приеду. Если смогу, – зачем-то добавила Анна.

– Я буду вас ругать, – пообещала Вика.

– Спасибо, – кивнув, Гольцова откланялась, «скорее всего, до завтра».

По дороге к Бравину ее донимала звонками Мельникова и делала это ровно до тех пор, пока взбешенная Анна не ответила ей.

– Ты че, у губера? – как всегда, не здороваясь, выпалила Жанна, недовольная тем, что Аня так долго не брала трубку.

– Нет, – честно сообщила ей Гольцова, решив, что вранья на сегодня хватит.

– На ланчике, что ли? (Так Мельникова называла бизнес-ланч. Время было обеденное.)

– Нет. – Анна была последовательна.

– А где? – Жанне не терпелось знать, чем занята ее подруга вместо того, чтобы заседать у губернатора или вкушать пищу.

– Это не важно.

Если бы Гольцова вместо этого неприемлемого для Жанки «не важно» произнесла какую-нибудь чушь, Мельникова бы и бровью не повела, но любое отстранение ее персоны от интересных событий в жизни знакомых, нежелание «делиться информацией» воспринималось Жанной как оскорбление чести и достоинства. Надо ли говорить, что она тут же взвилась и перешла к обвинениям:

– У тебя че, ПМС, ты такая злая?

– Нет. – В Гольцову словно бес вселился.

– Ну ладно, – как-то быстро сдалась Жанна. – Не хочешь, не говори. Я, собственно говоря, по делу. Квартира еще нужна?

– Нужна, – не лукавя, ответила Анна.

– Все, не вопрос, – Мельникова тут же повеселела, наконец-то, как она считала, заполучив Гольцову в лагерь союзников. – Так бы и сказала.

– Не все говорят об этом так легко и свободно, как ты. – Аня почувствовала, что перегнула палку.

– Я тебя умоляю… – заверещала Жанна. – Это только в первый раз, а потом – как по маслу. Уж поверь мне.

– Посмотрим, – уклонилась от ответа Анна и, вспомнив, что Мельникова звонит «по делу», для приличия переспросила: – Тебе ключи вернуть?

– Если тебе завтра не понадобятся… – Жанка была готова застелить путь подруги к супружеской измене красной дорожкой, ведь это и ей развязывало руки. – Мастера хотела пригласить, соседи жалуются, у них под моей ванной потолок мокнет. Представляешь? Новая квартира, новые трубы, а у них, блин, потолок…

Мельникова еще долго могла бы расписывать минусы современного жилстроительства, но Аня не дала ей такой возможности, для пущего правдоподобия прошептав в трубку:

– Все, больше не могу говорить.

– Поняла, – тоже шепотом ответила ей Жанна и отключилась.

«Господи, какая дура!» – развеселилась Гольцова, расплатилась с таксистом и вышла в полдневную жару, разогнавшую всех в округе. Задрав голову, Аня быстро пересчитала этажи, приблизительно прикинула, где может находиться мельниковская квартира, и поймала себя на мысли, что вроде как и не волнуется перед встречей с Бравиным. Признания такого рода всегда опасны, потому что автоматически заставляют работать наши мысли в таком направлении, которое оборачивается вдруг молниеносно нарастающим беспокойством. «А вдруг его там нет?» – похолодела Аня, представив, как она будет стоять возле воющего домофона, привлекая внимание жильцов, обеспокоенных вторжением чужака на их территорию. «Я становлюсь подозрительной», – призналась самой себе Анна и вдруг испытала острое желание уйти отсюда, чтобы не сталкиваться ни с какими разочарованиями. «Да ты просто трусишь!» – взбунтовалась в ней та половина души, что настойчиво подталкивала к измене и заставляла говорить все эти бесстыдные слова Бравину. Гольцова набрала «пятьдесят девять», домофон сразу же запиликал, и она стремительно вошла в подъезд с четким пониманием, что от ее недавнего спокойствия не осталось и следа. В волнении она даже забыла о существовании лифта и начала быстро подниматься вверх, планируя обнаружить Жаннину квартиру как минимум на шестом этаже. Ее расчет полностью оправдался, можно было даже не смотреть на номер, нужная дверь оказалась предусмотрительно приоткрыта.

– Ты… – только и сумел вымолвить Бравин, как только Аня перешагнула порог квартиры.

– Я. – Анна смотрела на него не отрываясь.

– Анечка… – Руслан Викентьевич сгреб ее в охапку и сжал с такой силой, что ей стало трудно дышать.

– Отпусти, – взмолилась она и попробовала отстраниться от Бравина.

– Ну уж нет. – Он даже пробовал шутить, но Аня видела, как трясутся у него губы и рвется дыхание. – Не сегодня…

Они так и стояли в прихожей, забыв закрыть дверь и никак не решаясь сделать следующий шаг.

– Проходи… – Руслан Викентьевич легко подтолкнул ее к распахнутым дверям, сквозь которые виднелся разложенный и аккуратно застеленный диван.

– Подожди, – вдруг уперлась Анна. – Дай отдышаться…

– Конечно, – неожиданно смутился Бравин и двинулся следом за Гольцовой, непонятно зачем отправившейся осматривать Жанкину квартиру.

Оказавшись на кухне, Аня замерла возле окна, так и не рискуя повернуться к Руслану Викентьевичу лицом: ей почему-то было неловко на него смотреть, он неожиданно показался ей жалким и неуверенным, легко отпустившим ее в тот момент, когда так требуются мужские сила и волеизъявление.

– Анечка, – снова прошептал Бравин и начал целовать ее в шею с такой нежностью, которая, скорее, раздражала, чем возбуждала. Но Анна знала, зачем она здесь, поэтому решительно обернулась к Руслану Викентьевичу, взяла его за руку и повела в комнату, желая закончить все это прямо сейчас, чтобы потом просто уехать и никогда больше не видеться. Интуиция ей подсказывала, что она сделала неверный выбор, сочтя проявление долгого мужского воздержания за грубую страсть, которой так хотелось подчиниться тогда, в машине, и здесь, в прихожей. Но на самом деле, она это уже чувствовала, Бравин – плохой любовник. Или, наоборот, для кого-то очень хороший. Для того, кто не знает этой тихой нежности в семье. «Например, для Жанны», – подумала она и дала возможность раздеть себя, не проявив встречной инициативы в адрес партнера. Впрочем, Руслан Викентьевич в этом и не нуждался. Не торопясь, как будто они знакомы ту самую пресловутую тысячу лет, он снял с себя брюки, аккуратно сложив, повесил их на стул и, оставшись в рубашке, лег рядом с Аней.

– А это? – хрипло поинтересовалась она и расстегнула пару пуговиц.

– Сейчас. – Бравин тут же стянул с себя рубашку, на носки Анна решила не обращать внимания.

Все, что происходило потом, очень мало напоминало тот секс, о котором мечтала Гольцова. Руслан Викентьевич действовал с невероятной осторожностью, заботясь о том, чтобы удовольствие получила именно она, Аня. И она действительно его получила, и даже не один раз. Тогда в порыве благодарности Анна открытым текстом спросила Бравина о том, что бы предпочел сейчас он. И, немного смущаясь, Руслан Викентьевич попросил, чтобы она повернулась к нему спиной, и это так напомнило ей почти ежевечерний секс с Гольцовым, что она просто закрыла глаза и терпела досадное совпадение, пытаясь определить, сколько тому еще осталось до конца. И когда у Бравина все состоялось, она с облегчением выскользнула из-под него и легла рядом, стараясь не касаться его разгоряченного тела.

– Спасибо, – глухо поблагодарил Руслан Викентьевич, а Аня насторожилась, ей померещились слезы в его голосе. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что это действительно так: лежавший с ней рядом мужчина, крупный и жестко скроенный, тихо плакал, уставившись в потолок.

Смотреть на это было невыносимо, Анна встала с дивана, сгребла валявшуюся на полу одежду и ушла в душ, ломая голову над тем, что же произошло. Такую реакцию она видела впервые, хотя сама неоднократно ловила себя на том, что после бурной разрядки испытывает состояние, близкое к слезам, но она – женщина, это объяснимо.

«Все люди разные», – стоя под душем, рассуждала Аня, но от готовности извинить Бравину его минутную слабость легче не становилось. То несовпадение представлений и реальности, которое ощутила сегодня Гольцова, томило ее, заставляя признать, что все это напрасно, что «от добра добра не ищут», что «не нужно подчиняться порывам и совершать необдуманные поступки». «Какие же они необдуманные?!» – со злостью пресекла Анна преступный ход мыслей и вылезла из душа с четким решением – отношений с Бравиным не продолжать.

Пока Гольцова занималась самоанализом, стоя под струей воды, Руслан Викентьевич, как дисциплинированный солдат, собрал за собой диван и сложил в пакет использованное белье, чтобы выбросить его в мусоропровод. Ход его рассуждений был до примитивного наивен: конечно, он не предполагал, что Анна расторгнет отношения с мужем, но в том, что они станут любовниками надолго, Бравин почему-то не сомневался. С его точки зрения, по-другому просто быть не могло. Правда, когда Аня появилась перед ним уже одетой, его уверенность пошатнулась: Гольцова выглядела какой-то отстраненной, как будто сидела на совещании, а не принимала душ после продолжительного, так, во всяком случае, ему показалось, секса.

– Мы уже уходим? – Руслан Викентьевич представлял себе все несколько по-другому.

– Ну, раз диван уже собран, значит, да, – довольно язвительно ответила Анна и присела рядом с Бравиным. – Мне уже пора.

– Мы даже не поговорили, – расстроился Руслан Викентьевич, естественно, не понимая, как невыигрышно он смотрится рядом с нею, в трусах и носках, явно купленных им самим, и то на скорую руку.

– О чем? – удивилась Аня, готовая к тому, что после сказанных ею слов он просто быстро оденется и выйдет отсюда вместе с нею. Все же и так понятно.

– Подожди меня минуту, – попросил Бравин. – Как-то неудобно с тобой почти голым разговаривать.

– Так оденься, – непринужденно посоветовала Анна и отвернулась, чтобы не смущать его.

Одевшись, Руслан Викентьевич присел рядом, взял Аню за руку, поцеловал ее и снова произнес: – Спасибо.

– Пожалуйста, – зачем-то ответила Гольцова, но руки не отняла, хотела понять, что будет дальше.

– Я купил шампанское, фрукты. Давай хотя бы немного посидим вместе. Ведь неизвестно, когда в следующий раз появится такая возможность.

– Неизвестно? – Анну это задело.

– Конечно, – Бравин не чувствовал подвоха. – Все будет зависеть от тебя.

– А от тебя?

– А со мной все просто. Сниму квартиру и буду тебя ждать.

– Послушай, – Аня никак не могла назвать Бравина по имени, – это не совсем правильно.

– Это совсем неправильно. – Руслану Викентьевичу казалось, что он ее понимает. – Но что поделаешь? Вряд ли ты решишься на что-то, кроме эпизодических встреч.

«Я и на эпизодические-то соглашаться не собиралась», – подумала Гольцова и жестко произнесла:

– Мы не будем больше встречаться.

Бравин изменился в лице.

– Так будет лучше. – Анна зачем-то начала что-то объяснять. – И честнее.

– Честнее в чем? – с трудом выдавил Руслан Викентьевич.

– Честнее в том, что «эпизодические встречи», как ты говоришь, – напрасная трата времени.

– Тогда зачем все это?

– Для меня это было важно.

– Было? – Голос Бравина дрогнул, и он взглянул на Гольцову с такой неподдельной печалью, что та, не выдержав, опустила голову. – Ты пытаешься судить обо мне по одной-единственной встрече. А она не самая лучшая, ведь правда? Может быть, ты рисовала себе нечто совсем другое, а я не оправдал твоих ожиданий?

Анна поежилась: интуиция Руслана Викентьевича потрясла ее, она промолчала.

– Пожалуйста, дай мне еще один шанс, – попросил Бравин, и Аня почувствовала, что еще одно слово, и она расплачется от жалости к нему и от презрения к себе самой. «Зачем я во все это влезла?» – Гольцова была готова встать перед Русланом Викентьевичем на колени и просить прощения за этот глупый эксперимент, который она проделала над собой, пытаясь определить всю меру своей порочности и тайных желаний. Анна легко могла предположить, что он обернется для нее разочарованием, но вот о том, что он может обернуться для Бравина трагедией, она даже и не подумала. Разве нас волнует судьба тех, кого мы бездумно втягиваем в процесс познания самих себя?! Но зато, как потом мы ненавидим их за то, что они невольно заставляют нас испытывать чувство вины. Руслан Викентьевич не заслуживал такого отношения. «Кто угодно, только не он!» – взмолилась Аня, но тем не менее не нашла в себе сил обнадежить человека и пообещать ему хоть что-нибудь. Поэтому вместо уклончивого – «как бог даст», «как жизнь сложится», «время покажет» – она с трудом вымолвила:

– Не дави на меня.

– Что ты! – Бравин, как ребенок, цеплялся за любую возможность, чтобы отсрочить момент, когда Гольцова встанет и уйдет, может быть, даже не прощаясь, как она уходит обычно – уверенная в собственной правоте.

– Прости меня…

– Анна намеренно очень легко коснулась руки Руслана Викентьевича, а он все понял, бедняга, и начал снова уговаривать ее остаться с ним, обещая «никогда, ни при каких обстоятельствах не мешать ее жизни», «просто быть рядом», чтобы «иногда… если, конечно, Анечка это позволит…».

– Это несправедливо, – покачала головой Аня и очень аккуратно высвободила свою руку, словно пытаясь отодвинуть от себя чужое страдание.

– Почему?!

– Потому что «просто быть рядом, чтобы иногда» означает: ты караулишь чужую жизнь. А я хочу, чтобы ты жил своей собственной. Понимаешь, своей! И ты должен эту свою жизнь наладить. Наладить во всех смыслах. Полноценно. Не урывками. С женщиной, которая оценит тебя по достоинству. Не со мной.

Анна хотела еще добавить, почему не с ней, почему с другой. Но побоялась, что эти многословные объяснения превратятся в перечисление бравинских достоинств и возникнет нелепая ситуация, когда ты, с одной стороны, возвеличиваешь человека, а с другой – отказываешь ему в малости. А ведь один шанс – это действительно малость, не могла не признать Гольцова и промолчала. Зато Руслан Викентьевич, внимательно выслушав пространные высказывания Анны Викторовны, просто заметил:

– Нам всегда кажется, что мы лучше знаем, что нужно другому человеку. Когда умерла Катя, все говорили мне: «нужно налаживать личную жизнь», «свято место пусто не бывает», «вон, посмотри, сколько их, незамужних и разведенных». И все крутили пальцем у виска, подозревая меня в патологической привязанности к жене или в боязни женщин. А дело не в этом, в другом – в отсутствии той, возле которой начинает по-другому биться сердце. Или, – он усмехнулся, – ломаться часы. И поэтому, Анна Викторовна, мне лучше знать, на что делать ставку. В моем случае, если «просто быть рядом», – уже хорошо… – Бравин сбился, потер виски и покорно промолвил: – Но вас я понял, настаивать не могу.

На какой-то момент Гольцова почувствовала нечто вроде сожаления – «вас я понял, настаивать не могу». Сначала расстроилась, а потом быстро сообразила, что это – проявление ее женского самолюбия: хотел, звал, а потом – раз, и отступился. И вроде бы появился соблазн вновь пококетничать, но Анна сдержалась и мысленно поблагодарила сама себя за проявленное благоразумие, хотя и на фоне общего безрассудства.

– Я выйду первым, подгоню машину. – Руслан Викентьевич держал слово.

– Не подгоняйте, – отказалась Аня. – Я вызову такси.

– Ох уж мне это такси! – Через силу попытался улыбнуться Бравин и, не переча, вышел из мельниковской квартиры, не переставая удивляться собственной невезучести.

Через пятнадцать минут к подъехавшему такси спустилась Анна, села в машину и, обнаружив, что попала к тому же водителю, что привез ее сюда, надела темные очки и молча уставилась в окно. Ей было неприятно это совпадение, оно привносило в случившееся избыточную, как ей казалось, значимость. Даже возникло ощущение, что «в деле появился новый свидетель». К тому же машина Руслана Викентьевича так и продолжала стоять возле мельниковского дома. «Гонки с преследованием», – мысленно усмехнулась Аня и решила, что на работу не вернется, сразу поедет домой. Интуитивно избегая всего, что так или иначе сейчас могло связать ее с Бравиным, она даже не повернула головы в его сторону, не махнула на прощание, хотя боковым зрением успела зафиксировать, что тот разговаривает по телефону. «Свято место пусто не бывает», – с иронией повторила она уже звучавшую сегодня фразу и закрыла глаза. Так и ехала, пока какая-то невидимая сила не заставила ее обернуться: так и есть, Руслан Викентьевич следовал за нею. Гольцова запаниковала, разом вспомнив и Рыкалина, и травматолога Веретенникова, и ужас, который охватывал ее всякий раз, когда она оказывалась в замкнутом пространстве. «Он что, с ума сошел?!» – возмутилась Анна и хотела было попросить водителя перестроиться в другой ряд, но, представив послужной список Руслана Викентьевича (глава МЧС Алынской области, заместитель губернатора по вопросам общественной безопасности), тут же успокоилась, упрекнув себя в чрезмерной подозрительности.

Догадывайся Бравин о том, какие чувства испытала Аня, обнаружив у себя за спиной агрессивную морду его машины, он наверняка не позволил бы себе ничего подобного. Но понимание того, что эта женщина теперь останется за пределами его жизни, заставило тянуться за нею, чтобы хоть на минуту продлить ощущение приближенности к ней. «Мог бы просто быть рядом…» – периодически повторял Руслан Викентьевич, не реагируя на телефонные звонки. «Проводив» таким образом Анну до дома, Бравин остановился при въезде в арку и, отрешенно глядя в никуда, представил, как она выходит из машины, идет к подъезду, входит в него, поднимается вверх по лестнице. «Дождавшись» того момента, когда Аня должна была открыть дверь собственной квартиры, Руслан Викентьевич приспустил стекло и, с жадностью вдохнув горячий городской воздух, наполненный запахами плавящегося от жары асфальта и выхлопных газов, закашлялся. Торопливо вернув стекло на место, Бравин повернул ключ в замке зажигания, а потом вспомнил, что всю дорогу «разрывался» сотовый. На экране значилось – «Леня. Дом». «Надо же! – удивился Руслан Викентьевич, и внутри мелко задрожала какая-то невидимая жилка родительской радости. – Вспомнил!»

– Здравствуй. – Он незамедлительно набрал номер сына. – Ты мне звонил.

– Маша в больнице, – не здороваясь, тут же выпалил младший Бравин, и голос его дрогнул.

– Что-то серьезное? – напрягся Руслан Викентьевич, которому тут же передалось волнение единственного сына.

– Не знаю. – Леня всхлипнул. – Маша сказала: «Позвони отцу».

– Зачем? – не удержался Бравин.

– Потому что мы одна семья, – с готовностью выпалил сын. И в этой его торопливости чувствовалось «чужое слово», вряд ли он сам мог догадаться про то, что «беременным расстраиваться нельзя», что «обижать беременных грех», что «если просят, беременных нужно сразу прощать, незамедлительно, чтобы тот, кто родится, был здоровым». «Как видно, Машуля с тещей настропалили», – догадался Руслан Викентьевич и поинтересовался:

– А сам-то ты что об этом думаешь?

– О Маше? – запнулся Леня.

– Почему о Маше? О нас с тобой, – Бравин не дал сыну уйти в сторону.

– Ты хочешь, чтобы я перед тобой извинился? – растерялся Леня.

– Я хочу, чтобы ты простил меня, – обезоруживающе попросил Руслан Викентьевич и замер в томительном ожидании, опасаясь, что сын произнесет нечто такое, что поставит под сомнение весь смысл его отцовского существования. «Так, наверное, чувствуют себя дети, от которых отказываются родители», – пронеслось в голове у Бравина. А еще он вспомнил свою одноклассницу по начальной школе, Лину Якушеву, маленькую и тщедушную, последнюю в списке, плачущую всякий раз, когда раздавали новогодние подарки или вручали похвальные грамоты: боялась, что не достанется.

– Ты тоже меня прости, – недолго думая, отозвался Леня. – Я тоже дурак.

– Оба мы с тобой хороши, – повеселел Бравин и спросил, в какой больнице лежит Маша.

– Заедешь?! – с надеждой воскликнул сын, довольный состоявшимся примирением. – Только ничего ей не завози. И не говори ей про наш разговор.

«А то она не знает», – хмыкнул себе под нос Руслан Викентьевич и с готовностью пообещал: «Ни словом, ни полсловом…» Спросить, возвращаться ему домой или нет, у Бравина не хватило духу. «Позовут – вернусь», – решил он и снова завел машину, не очень-то надеясь на приглашение. Но оно состоялось, и Руслан Викентьевич пообещал, равно как и пообещал беременной невестке не держать зла и забыть про все, что случилось, потому что «причина – в Леньке». «Сроду не разберется, – свалила вину на мужа Маша, – и лезет». Бравин знал, что это не так, но со всем согласился, потому что очень хотелось вернуться домой, где во всем «жила» Катя и будет «жить», невзирая на ремонт, который задумали младшие Бравины. Тогда Руслан Викентьевич решил, что отдаст молодым их с Катей спальню и переедет в бывшую детскую, лишь бы они больше не задумывались о том, как живут «полноценные семьи». А уж он постарается и что-нибудь придумает. Чем черт не шутит, может, даже дом выстроит. И пусть в нем будет одна хозяйка на десять комнат, а одну из них, Бравин поклялся, он сделает под Ленькину тещу, чтобы та спокойно могла приезжать и нянчиться с внуками. Руслан Викентьевич был уверен, что их будет несколько.

А пока этого не случилось, он станет жить жизнью молодых, не докучая и не требуя к себе внимания, а Анна… Да бог с ней, с Анной. Спасибо, что была. И спасибо, что не стала близкой, такой, как Катя, иначе бы не было ему жизни. «А это забудется», – уверил себя Бравин и отправился собирать вещи в гостиницу, уговаривая себя, что теперь все пойдет по-другому, по-новому или, может, по-старому, как привык и как провел без нее, без Гольцовой, большую часть своей не такой уж никчемной жизни, чтобы взять и упрекнуть бога в том, что снова отнял. «Значит, не мое», – философски рассудил Руслан Викентьевич и, оставив хвалебный отзыв в книге жалоб и предложений приютившей его гостиницы, с успокоившимся сердцем вернулся домой, где ждал его присмиревший Леня, а у него за спиной – полнейший бардак.

– Ну-у-у, с этим мы справимся, – пообещал Бравин и начал наводить порядок, не забывая заглянуть в каждый уголок, так же, как это когда-то делала покойная Катя, не жалея ни сил, ни времени. Тогда Леня не выдержал и присоединился, а Руслан Викентьевич в этот момент явственно ощутил: все вернулось на круги своя. Дом становился чище, а печаль светлее. И не было больше страданий, хотя наворачивались слезы, но Бравин тайком смахивал их с глаз, всякий раз оптимистично насвистывая при этом, чтобы не напугать еще больше и так напуганного сына. «Все будет хорошо!» – вдруг громко, на весь дом объявил Руслан Викентьевич и уселся на диван, критично осматривая результаты собственного труда.

– Ты слышишь? – прокричал он разбиравшемуся у себя в комнате сыну и, дождавшись ответа, улыбнулся. Так и будет.

В противовес Бравину у Анны такой уверенности не было. Поднявшись к квартире, Гольцова вспомнила, что не отдала ключи, и спешно спустилась, не заботясь о том, что Мельниковой нет дома. Полагаясь на такой не типичный для себя авось, Аня забралась на пятый этаж и позвонила. Жанна отозвалась сразу же, как будто сидела и ждала.

– Вот, – Анна протянула ключи, даже не перешагнув порог мельниковской квартиры. «Хватит, нагостилась».

– Накувыркалась? – с пониманием улыбнулась ей Жанна и пригласила войти: – Давай кофе? Или вина? – за возможность узнать, состоялось у Гольцовой что-нибудь или нет, она была готова выставить на стол все сокровища мира.

– Нет, Жан, извини, – отказалась от приглашения Анна, понимая, что Мельникова не слезет с нее, пока хоть что-нибудь да не выудит.

– Значить, не понравилось, – решила Жанка и уставилась на подругу.

– Почему не понравилось? – Ане неожиданно оказалось неприятно предположение Мельниковой.

– Если бы понравилось, легче пуха бы сейчас летала, – скривилась Жанна и была абсолютно права. – Ты думаешь, я не вижу?

– И что ты видишь?

– Ну или он сплоховал, или ты расслабиться не сумела. Так?

– Нет, не так, – Гольцова еле сдерживала в себе рвущийся наружу гнев. – Бывают и другие причины. Может, ты об этом просто не догадываешься?

– Где уж мне?! – приняла вызов Мельникова и, перешагнув через порог собственной квартиры, отчеканила: – Других причин не бывает, Анька, что бы ты мне по этому поводу ни говорила. Уж поверь мне!

– Верю, – усмехнулась Гольцова и направилась к лестнице.

– Дура ты, Анька! – прокричала ей вслед Жанна, нисколько не заботясь о том, что их кто-то может услышать. – На то друзья и существуют, чтобы помогать. Но ведь ты у нас гордая?! Гордая! – с издевкой уже пробормотала себе под нос Мельникова и пулей вылетела на балкон. – Ань! Вернись!

Гольцова даже не обернулась. «Плохо бабу оттрахали», – вынесла свой единственно возможный диагноз Жанка и искренне посочувствовала подруге, ей стало ее жалко. «Но, с другой стороны, – подумала Мельникова, – так тебе и надо. Нечего на двух стульях сидеть», – осудила она Анну и вспомнила, что один из этих «стульев» ее. «Вот мы и квиты», – проворчала Жанка и тут же отправила Гольцову эсэмэс со словами: «Хочу тебя». Анатолий оказался немногословным: «Да». «Что – «да»?» – быстро отреагировала на неконкретное сообщение Мельникова. «Я тоже». «Тогда лови адрес», – набирая текст, Жанна улыбалась во весь рот. «Во сколько?» – уточнил Гольцов. «Как сможешь», – таинственно прошептала Жанка и даже не стала дожидаться ответа, была уверена – явится.

Остаток дня Мельникова провела в сборах, о ходе которых периодически докладывала Анатолию, даже не подозревая, что таким образом отвлекает его от дел. По ее мнению, ничего важнее предстоящего события просто быть не могло. Поэтому она то предупреждала его, чтобы не тратил время на магазины в поисках конфет и цветов: «Сама все приготовлю»; то интересовалась, что ей надеть: «черное кружевное бесстыдство или просто платье без трусов»; то била тревогу, чтобы позвонил Аньке, потому что та «уже дома», «напрыгалась где-то, отдыхает». Но Гольцов намека не считал и правда позвонил, чтобы поинтересоваться, почему дома, даже не беспокоясь о том, что та может что-то заподозрить. И Аня сразу же определила, откуда информация, но никаких лишних вопросов задавать не стала, наивно полагая, что это отголоски Жанкиной заботы о ней. В том, что Мельникова ничего не станет рассказывать ее мужу, она была уверена. «У самой рыльце в пушку», – рассудила Анна и легко отпустила Гольцова на сегодняшний вечер, тем более что «с Серегой, и на машине». Подумать только! Могла ли Аня представить, что она всерьез пожалеет о том, что ее супруг после «встречи с закадычным товарищем» вернется домой абсолютно вменяемым, без всяких сентиментальных: «мы с ним как два брата», «на всю жизнь»? При этом уговаривать Анатолия принять на грудь вместе с другом показалось ей совершенно неуместным, поэтому Анна обрадовалась уже самому факту временного отсутствия супруга. А повод лечь от него отдельно, решила она, обязательно найдется, ибо сама мысль о том, что ей сегодня придется разделить ложе еще и с Гольцовым, удручала ее, Анну, как никогда.

Не унывала только Мельникова, готовая обнять в порыве благодушия весь мир, включая и Николая Николаевича.

– Колян, – позвонила она ему как ни в чем не бывало. – Арбайтен?

– Что ты хотела? – Мельников явно был на жену обижен.

– Хватит дуться, Коля, – застрекотала Жанна. – На обиженных воду возят и хрен накладывают. Приеду я завтра. Давай все сегодня в порядок приведи, свари там чего-нибудь и встречай любимую женщину с распростертыми объятиями. Понял, Мельников? Не слышу.

– Я могу тебя завтра забрать. – Николай Николаевич пока продолжал сопротивляться этому унизительному «Понял? Я тебя не слышу», но Жанна чувствовала, что сердце Мельникова дрогнуло и уже через пару часов из него можно будет вить веревки.

Обеспокоенная самую малость соблюдением необходимой конспирации, Жанна периодически звонила мужу, чтобы дать очередное задание, не выполнив которое он мог снова лишиться ее доверия. И когда измученный этими звонками Мельников предложил забрать ее прямо сегодня и вместе уехать в Дмитровку, Жанна поняла, что переусердствовала и тут же дала Николаю Николаевичу от ворот поворот:

– Ну уж нет, Колян! – возмущенно проговорила она и отказалась «быть домработницей», потому что «ты за день засрешь дом так, что я потом разбираю его неделю». – Поэтому, – кривлялась перед зеркалом Жанна, – уж будь любезен, сначала – порядок, а потом и твоя лягушонка в голубеньком коробчонке прискачет. Понял?

– Не утруждайся, – проворчал Мельников, а Жанна быстро сообразила, что добилась того, чего хотела.

День, по ее мнению, и впрямь был чудесный. Сначала – эта блаженная с ключами, потом – моментально отреагировавший на призыв Гольцов. Что может быть лучше, когда ты свободна, как ветер, и не скована никакими обязательствами? Коляна в расчет можно не брать: «Как скажу, так и будет», – подумала Жанна и приступила к сборам, распаляя себя мыслями о том, как это произойдет. Ей по-прежнему не терпелось произвести на Анатолия какое-то особенное впечатление, чтобы у того и мысли не возникло пожалеть о случившемся. «А то дальше собственного носа ничего не видит!» – торжествовала Мельникова, довольно быстро приближающаяся к заветной цели.

Впрочем, цель у нее с Гольцовым сегодня была общая.

То, что Анатолий Иванович, вчера отсутствовавший на работе по «уважительной» причине, сегодня как-то рассеян и озабочен, первой заметила чуткая Ксения Львовна, заглянувшая к начальнику в кабинет с вопросом о том, не желает ли он чаю.

– Чаю? – Гольцов обалдело посмотрел на своего секретаря.

– Чаю, – повторила Иванкина и осторожно поинтересовалась: – Как вы себя чувствуете, Анатолий Иванович? Спина болит?

– Болит! – подтвердил Гольцов, как выяснилось, весьма способный ко вранью, и потер поясницу.

– А мне кажется, – Ксения Львовна на свой страх и риск пошла в расспросах дальше, – у вас не просто болит спина. Вас что-то тревожит, ведь верно?

– Верно, – признался Иванкиной Анатолий Иванович и почувствовал, как предательски краснеет. Он довольно нежно относился к своему секретарю, часто в присутствии этой женщины ему бывало гораздо комфортнее, чем в присутствии собственной матери, которая все свое свободное время тратила на то, чтобы в Интернете отыскать для себя очередной диагноз. (Типичная в общем-то ситуация для дам за шестьдесят.) Найдя новый недуг, она обязательно обсуждала его с сыном, нисколько не заботясь о том, что тому может быть неприятно или даже неловко. А что было делать бедной женщине, если ее супруг, Иван Дмитриевич Гольцов, реагировал на ее открытия одним и тем же образом:

– Все умрут: кто-то раньше, кто-то позже. Кому сколько отмерено. Поэтому не мечтай, Лар, лишнего не задержишься.

– Да я и не собираюсь, – словно оправдывалась Лариса Петровна, а старший Гольцов тут же переводил разговор на себя:

– Ну и зря! Я вот, например, до девяноста лет жить собираюсь. До девяноста доживу, потом опять покаюсь – и хватит. Поэтому – смотри, не подведи меня раньше времени! – бушевал Иван Дмитриевич, на самом деле обожавший свою «бестолковую Ларку». «Она у нас добрая», – всякий раз подчеркивал он это свойство в жене, даже не задумываясь о том, как ее доброта легко уживается с удивительной решимостью взять и отрубить хорьку, подпортившему урожай на участке, голову.

Этой стороны в своей матери младший Гольцов никогда не принимал, равно как и ее озабоченности по поводу того, как живут другие, плохо ему знакомые люди, о которых она могла говорить часами. Надо ли говорить, что на ее фоне Ксения Львовна Иванкина казалась Анатолию воплощением такта и выдержанности, хотя, возможно, это было обманчивым впечатлением. Но Гольцов был рад обманываться и свято верил в непогрешимость Ксении Львовны.

– Простите меня, если вмешиваюсь не в свое дело, но мне думается, может быть, проблемы дома?

Анатолий утвердительно кивнул, не говоря в ответ и слова.

– Я так и думала, – призналась ему Иванкина, но дальше расспрашивать не решилась, только коснулась руки Гольцова и прошептала: – Если понадобится помощь, можете рассчитывать на меня.

Какую помощь могла оказать Ксения Львовна своему начальнику, здоровому и сексуально озабоченному мужику, представить было сложно. Но Иванкиной очень хотелось думать, что именно ее поддержка поможет Анатолию Ивановичу справиться с временными невзгодами в личной жизни, потому что, по большому счету, уверовала она, более надежного, верного и любящего супруга, отца, сына, наконец, начальника природа просто не создавала. «И вообще – таких людей надо беречь!» – подумала про себя Ксения Львовна и оставила Гольцова наедине со своими мучительными, как она полагала, мыслями.

Это не помешало Анатолию Ивановичу бегло просмотреть пару отчетов по ведущим направлениям налоговой деятельности и даже сообщить секретарю, что неплохо было бы вызвать уборщицу, потому что корзина с мусором переполнена и пыли больше, чем достаточно. Впрочем, о бытовых вопросах он думал недолго – Жанна прислала ему очередное сообщение, на этот раз в новом формате. Мельникова отправила ему свое селфи с обнаженной грудью и томной улыбкой. Сначала Анатолию показалось это пошлым, а потом погнало в дорогу, невзирая на то, что до конца рабочего дня оставалось больше получаса.

– Уходите? – поднялась ему навстречу Ксения Львовна.

– Не могу больше, – пожаловался Гольцов и притворно скрючился.

– Уходите на больничный, Анатолий Иванович! – засуетилась Иванкина и распахнула перед начальником дверь приемной. – Здоровья вам! – прижав руки к груди, пожелала она в спину ковылявшему начальнику и вернулась на место отсиживать положенные полчаса.

Пытаясь не выходить из роли разбитого радикулитом человека, Гольцов миновал проходную, через боковой вход вышел во двор и, скрючившись, уселся в машину, подав знак охраннику, дежурившему на воротах. «Проезжай!» – махнул тот и козырнул начальнику инспекции.

– Счастливо! – Через опущенное стекло отсалютовал ему Анатолий и медленно выехал со двора в поисках места, где можно было бы временно остановиться. И хотя никакой острой нужды в этом не было, Гольцову не терпелось собраться с мыслями, чтобы во всеоружии встретить все возможные перипетии долгожданного вечера.

– Анют, – на всякий случай он еще раз перезвонил супруге. – Ну, если хочешь, я останусь.

– Зачем? – полусонным голосом поинтересовалась Гольцова.

– Ну как зачем? Все-таки мы муж и жена. Когда одному не можется, другой должен быть рядом. Я буду дергаться, что ты там одна, – притворно посетовал Анатолий.

– А ты не дергайся, Толь. Все нормально.

– Точно? – Это была третья попытка Гольцова усыпить Анину бдительность.

– Точно.

– Тогда до вечера?

– До вечера, – уже простонала Анна, чего ему и было нужно, чтобы со спокойной совестью задать на навигаторе нужное направление и в скором времени оказаться в объятиях Мельниковой.

Езды оказалось не более двадцати минут с учетом пробок, периодически возникающих то на одном, то на другом участке дороги. Добравшись до мельниковского дома, Гольцов не решился припарковать машину неподалеку и объехал практически весь микрорайон в поисках подходящего места. Не найдя такового, Анатолий оставил автомобиль возле универсама и направился по адресу, указанному в эсэмэс. Шел быстро, стараясь не поднимать головы, чтобы не дай бог не столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Этих незапланированных встреч сегодня Анатолий боялся как огня. И причина была проста – его не покидало ощущение, что он собирается совершить нечто противозаконное, а когда идут «на дело», соблюдают конспирацию. Вот Анатолий ее и соблюдал, насколько это было возможно. Из соображений конспирации Гольцов пренебрег, как и его жена, лифтом и быстро взлетел на заповедный шестой этаж, по открытой двери определив нужную квартиру. Но, перешагнув порог, Анатолий вдруг замешкался и, не увидев перед собой Жанны, начал стаскивать с себя знаменитые, почти трофейные мокасины.

– Че стоим? Кого ждем? – послышался из-за стеклянных дверей, ведущих в комнату, мельниковский голос, и Гольцов шагнул вперед с бешено заколотившимся сердцем.

В томной позе на шелковой простыне с тигровым принтом возлежала хозяйка квартиры, готовая к приходу гостя.

– Ну-у-у… – протянула Мельникова, изогнувшись. – Смотри…

Взявшись за край полупрозрачной туники, Жанна приступила к процессу соблазнения, не переставая облизывать ярко накрашенные губы, смотревшиеся на ее загорелом лице, как сургучная нашлепка на почтовом конверте. Гольцову стало немного не по себе.

– Страшно, Толик? – Мельникова поменяла позу, подтянув тунику вверх, ровно до границы просвечивающего сквозь полупрозрачную ткань маленького темного треугольника.

– Нет, – покачал головой Гольцов, но тем не менее опуститься рядом не рискнул.

– Иди сюда, – Жанка похлопала по дивану и хищно прищурилась.

«Сейчас коснется груди», – промелькнуло в голове у Анатолия, а Мельникова, словно услышав, потянула шнурок, и туника разъехалась чуть ли не до пупка. – Можешь потрогать, – разрешила она и взялась двумя пальцами за сосок. – Или полизать…

Этого оказалось достаточно, чтобы Гольцов вновь испытал то тяжелое нестерпимое возбуждение, которое вчера настигло его в прихожей мельниковской квартиры. Заметив, что состояние партнера изменилось, Жанка мгновенно вскочила, повернулась к нему спиной и призывно оголила ягодицы, не забывая поводить ими так, что у Гольцова задрожали руки.

– Трусы-то сними, – обернувшись, напомнила Мельникова и вновь принялась призывно извиваться перед ошарашенным Анатолием.

– Сейчас, – засуетился тот, и момент оказался упущен.

– Че? – не удержалась Жанна. – Опал?

– Подожди, – смутился Гольцов, пытаясь возродить в себе то состояние, которое привело его сюда.

– А че ждать-то? – искренне удивилась Мельникова и, уложив Анатолия рядом с собой, прильнула к его бедрам, а дальше все произошло ровно по тому сценарию, который был хорошо известен Гольцову со времен ранней молодости, когда в повсюду открывавшихся видеопрокатах за энную сумму в день выдавались видеокассеты с привлекательной пометкой «ЭРОТИКА».

Почувствовав, что Гольцов получит свое удовольствие раньше, чем она сама, Жанна быстро перевернулась на спину и глухо произнесла:

– Ну давай, Толян, трахни меня.

И тогда Гольцов незамедлительно приступил к выполнению поставленной цели, при этом стараясь не смотреть на Мельникову, на то, как она манерно облизывает губы и вьется под ним юркой ящеркой, не забывая при этом стонать и приговаривать что-то, напоминающее: «Ну давай, Толян… Давай… Сильнее… Сильнее». И Толян старался изо всех сил, закрыв глаза и механически двигаясь ровно до того момента, пока страшным взрывом не разлетелось сознание, а тело не содрогнулось так, что Жанка пискнула, взревела, а потом замерла, обхватив ногами его бедра.

Высвободившись из объятий, потный и обессиленный, Гольцов упал рядом, закрыл глаза и вытянулся в струнку, непроизвольно отодвинувшись от Мельниковой.

– Куда? – тут же возмутилась Жанка и, опершись на локоть, повернулась на бок. – Ну че? Как тебе мой производственный станок? Не хуже, чем Анькин?

Анатолия замутило.

– Я же тебе говорила, – как ни в чем не бывало, продолжала Мельникова, – зря ты, дурак, от меня бегал!.. Коля… Аня… На хер они нужны, Коля-Аня. Давай! Получай удовольствие! Че молчишь-то? Думаешь, когда опять? Можем прям щас, – предложила она и соскользнула с дивана. – Иди сюда.

– Не сейчас… – еле выговорил Гольцов, избегая смотреть на Жанку, призывно раздвинувшую ноги.

Сказанное Мельниковой не выходило у него из головы. Как странно: то, что обещало быть удовольствием, превратилось в грубое надругательство над человеческим достоинством. «Такое, – подумал он, – если и допустимо, то среди сексуально озабоченных подростков и примитивно устроенных шлюх, но никак не среди влюбленных друг в друга мужчин и женщин. Впрочем, о какой влюбленности я говорю?» – самому себе удивился Гольцов и смело назвал причины, побудившие его сегодня изменить жене: дутое мужское тщеславие, похоть и порочное любопытство.

Заметив, что Анатолий изменился в лице, Жанна насторожилась и села:

– Ты че, Толян? – Голос ее зазвучал тревожно, она занервничала.

– Мне нужно домой… – Гольцов начал собираться.

– Зачем?

Анатолий не ответил.

– Тебе че, не понравилось?

Гольцов снова промолчал, никак не решаясь встать с дивана голым.

– На, – проницательная Мельникова быстро поняла, чего он хочет, и бросила ему валявшиеся на полу трусы и брюки. – Мне отвернуться? – Она попробовала пошутить, но безуспешно. – Да ё-мое, Толик, че случилось-то?

– Я не могу… – промямлил Гольцов, застегивая ширинку.

– Это я вижу. – Жанка изо всех сил бодрилась, но по тому, как она стянула с дивана одну из шелковых простыней, чтобы прикрыться, было ясно – ей не по себе.

– Не могу с тобой… прости…

– А с ней?

– Я люблю ее, Жан… – не выдержал Анатолий и в сердцах добавил: – Зря мы все это затеяли…

– А это не только мы затеяли, – ехидно усмехнулась Жанна и уставилась на Гольцова.

– А кто еще? – Анатолию показалось, что в груди остановилось сердце, он тут же подумал об Анне.

– А никто, – ушла от ответа Мельникова и, обернувшись простыней, подошла к Гольцову: – Чмо ты, Толя.

– Чмо… – повторил за нею он и опустил голову: смотреть на раздавленную отказом Жанку было просто невыносимо.

– Уходи, – приказала Мельникова, но из комнаты не вышла. – И прибери свое барахло.

– Сейчас, – засуетился Анатолий и бросился подбирать разбросанные по полу вещи. Одного носка не хватало. Можно, конечно, было плюнуть и уйти, но как-то было неловко оставлять после себя Жанне хоть что-то, тем более один носок.

И тогда Гольцов опустился на колени и начал шарить под диваном: не там ли? Носка не было, но зато под руку попалось что-то твердое. И, недолго думая, Анатолий вытащил находку на свет божий. Оказалось – миниатюрная подвеска, точно такая же, как у его Ани, – крошечная улитка: муранское стекло с золотом. «Таких совпадений не бывает, она была здесь», – вздрогнул Гольцов и почувствовал себя в западне. Теперь, если все подтвердится, упрекнуть жену в неверности было так же нереально, как и рассказать ей о своей собственной. Никогда еще мир не казался Анатолию таким сложным и непримиримым к его промахам.

«Черт бы побрал эту Мельникову!» – негодовал Гольцов, медленно спускаясь с шестого этажа. Но настоящей злости не было. Круг, который замкнулся на Жанне, на самом деле был очерчен его собственной рукой. «При чем здесь она?! Как говорят – по обоюдному согласию и без принуждения приглашающей стороны», – признал Анатолий и от этого почувствовал себя еще омерзительнее. Он вспомнил свой недавний разговор с сыном, свои слова о том, что однолюб. Вспомнил, как гордился тем, что познал одну-единственную женщину, Анну, и это к сорока пяти годам, когда донжуанский список его сверстников переваливает хотя бы за десять. И вот теперь появилась другая – чужая, манкая, но жизнь от этого, как выяснилось, не заиграла новыми красками. Наоборот, перед Гольцовым открылись стороны, ранее ему неведомые, но, ей-богу, он предпочел бы не знать об их существовании, не томиться от похоти и не слышать слов, которыми объясняются вспотевшие от возбуждения подростки, таким образом подбадривая друг друга, чтобы невзначай не выдать своей растерянности перед этим соблазнительным и пугающим миром взрослых. А ведь Серега его предупреждал: «Надо любить это дело…» «Знал ведь, черт, о чем говорил!» – не мог не признать его правоты Анатолий, судорожно сжимая в руке проклятую подвеску.

Выйдя из подъезда, Гольцов растерянно повертел головой по сторонам в поисках машины, даже не сразу сообразив, что оставил ее возле гастронома. Пока ориентировался на местности, сделал вокруг мельниковского дома несколько кругов, интуитивно пытаясь отложить встречу с женой на неопределенный срок. Правда, при этом, и Анатолий не мог этого не понимать, возникала другая опасность – Жанна, теперь вызывавшая в нем смешанное чувство брезгливости и жалости одновременно. «Вот я и сел между двух стульев», – печально признался самому себе Гольцов и заторопился к магазину, пообещав, что больше никогда не появится в этом микрорайоне.

С неожиданной для такого случая ясностью Анатолий составил для себя примерный план действий в отношении Анны: «Сначала поинтересуюсь, почему не надевает мой подарок. Потом – попрошу надеть. Если признается, что потеряла подвеску – предъявлю эту чертову улитку. Пусть потом объясняется, где была». Пробыв какое-то время в состоянии воодушевления и решимости, Гольцов вскоре сник, потому что улитка грозилась превратиться в грозную улику, свидетельствующую против него самого. «Не буду ничего выяснять», – отказался от разработанной стратегии Анатолий и через секунду почувствовал, как поднимается давление: голова словно увеличивалась в размерах, как будто кто-то плотно набил ее изнутри ватой.

«Как же дальше мне жить с этим?!» – ужаснулся Гольцов, представив, что всякий раз, глядя на жену, он будет испытывать ревность и мучиться подозрениями. – Не лучше ли сразу начистоту?» – задумался Анатолий, но готовности признаться в содеянном не ощутил. Не появилась она и в момент, когда Гольцов въехал к себе во двор, припарковал машину, выкурил неизвестно какую по счету сигарету. В какое-то мгновение у него даже появилось желание перезвонить Сергею, но потом он вспомнил о пережитом фиаско и отказался от этой мысли: «После драки кулаками не машут».

Уговаривая вести себя как ни в чем не бывало, Анатолий вошел в подъезд с бьющимся сердцем, суеверно загадав, что, если навстречу ему попадется женщина, все будет нормально, если мужчина – значит, не повезло. Каково же было его удивление, когда вместо соседей ему под ноги бросилась сукотная кошка, и Гольцов долго смотрел ей вслед, гадая, что бы это значило. «Может, к гостям?» – предположил он и позвонил в дверь.

Открыл ему Игорь, при виде которого Анатолий испытал неимоверное облегчение:

– Тебе тетя Жанна звонила, – сообщил тот отцу и протянул руку для приветствия.

– Мне? – на этот раз предельно искренне удивился Гольцов.

– Тебе, – подтвердил Игорь. – Я точно не понял, но, по-моему, у нее там что-то с трубой: то ли течет, то ли капает. Просила, как появишься, зайти. Может, сразу?

– Я не слесарь, – буркнул Анатолий, – пусть вызовет аварийку.

– Мама ей то же самое сказала…

– Ну и… – Гольцов разулся и прошел в ванную, Игорь двинулся за ним:

– Может, хотя бы позвонишь? – поинтересовался младший Гольцов, даже не представляя, как тяжело это будет сделать его отцу.

– Позвоню… – пообещал Анатолий и насухо вытер руки.

– Так позвони, – Игорь протянул ему трубку.

Не позвонить означало выдать себя с головой, поэтому Гольцов набрал номер мельниковской квартиры и приготовился услышать Жаннин голос. На звонки никто не ответил:

– Никого нет, значит, все нормально, – сообщил сыну Анатолий и вернул трубку.

– Наверное. Не утопилась же она… – сморозил глупость Игорь, посеяв в душе отца мучительную тревогу: а вдруг и впрямь что-нибудь.

– Ерунда какая! – отмахнулся Гольцов и, нисколько не смущаясь присутствия сына, позвонил Мельниковой на сотовый: – Жанна, это я. Я из дома, – не удержался и предупредил он.

– Кто бы сомневался… – попыталась иронизировать Мельникова, и по ее голосу Анатолию стало ясно: она плакала.

– Что ты хотела?

– Я нашла твой носок…

– Выброси его.

– Может, заберешь? – Жанна хваталась за любую возможность.

– Не стоит… – пробормотал Гольцов и, покосившись на сына, добавил: – Мы все обсудили…

– Ну… – В голосе Мельниковой появилась привычная дерзость, – обсудили мы, предположим, не все. Кое-что еще осталось…

Внимательно выслушав ее, Анатолий почувствовал приступ бешенства, а непреодолимое желание свалить всю вину на Жанну стало еще сильнее. Гольцову захотелось прижать ее к стенке и потребовать, чтобы рассказала, как на духу, была ли у нее его жена или это просто роковое совпадение.

– Испугался? – с издевкой прошипела в трубку Мельникова. – Боишься, подружке расскажу?

– Ты заблуждаешься, – проронил Анатолий и, заметив в конце коридора Анну, добавил: – Дело закрыто и обжалованию не подлежит.

– Чего это ты с ней так? – удивился Игорь, внимательно наблюдавший за отцом все это время.

– Как? – пробурчал Гольцов и выключил телефон, невзирая на то, что Жанна еще продолжала что-то говорить.

– Как-то по-хамски, – с опаской сформулировал сын и замолчал, как только к ним приблизилась Аня.

– По-мужски, – пряча собственную трусость, исправил Игоря Анатолий и обернулся к жене:

– Здравствуй, Анют.

– У нас гости, – предупредила она мужа и, кивнув в сторону сына, сообщила: – Надо поговорить.

«Надо поговорить» прозвучало в ушах Гольцова набатом: он покорно поплелся вслед за всеми на кухню и обнаружил там улыбавшуюся во весь рот Настю.

– Дети собрались жить вместе, – как-то не очень радостно объявила Анна, избегая смотреть на мужа.

– Отлично! – чересчур активно оживился Анатолий и подмигнул Игорю: – Надеюсь, у нас?

– Нет, – в нетерпении вскочила со стула Настя и радостно затараторила: – Мы с Игорьком подумали и решили: начинаем совместную жизнь с нуля. Благо для этого есть все условия, мои родители взяли бабушку к себе, а я перебралась в ее квартиру.

– Это называется «начнем жизнь с нуля»… – иронично добавил Гольцов-младший, на лице которого мелькнула тень раздражения. «Не слишком ли рано для романтического этапа отношений?» – отметила про себя Анна и предложила все-таки разрезать торт.

– Я сейчас, – тут же опередила ее Настя и бросилась к шкафчику со столовыми приборами чуть ли не на правах хозяйки.

«Хорошо ориентируется девочка», – удивился Гольцов и уселся за стол в ожидании чая. Объяснение с Аней откладывалось, и эта временная передышка чрезвычайно его порадовала.

– Толя, – обратилась к нему жена. – Будь другом, составь Насте компанию. А мы пока с Игорем кое-что соберем…

– Давайте я помогу, – тут же предложила свою помощь чрезмерно активная девушка, но Анна быстро остудила ее энтузиазм:

– Я это сделаю быстрее. С вас – чай. Анатолий Иванович покажет, где взять чашки.

– Правда, Насть, – разволновался Игорь, – мы ненадолго…

– Они ненадолго, – как умел, сгладил возникшую неловкость старший Гольцов и пригласил девушку в гостиную, чтобы познакомить ее с семейными фотографиями, к которым его жена относилась с особым трепетом, не признавая электронных версий и по старинке подписывая каждый снимок.

Анна буквально втолкнула сына в его комнату:

– Какая в этом необходимость?

– В чем?

– Какая необходимость в том, чтобы, как говорит Настя, «начинать жизнь с нуля».

Игорь ощетинился и недовольно проворчал:

– Я предупреждал тебя об этом еще вчера.

– Еще вчера ты говорил об этом в условном наклонении, с серьезными оговорками, – тут же напомнила ему Аня. – А сегодня вы объявляете об этом как о решенном.

– Потому что мы так решили! – уперся Игорь.

– Мы – это кто?

– Я и Настя.

– Именно поэтому она все время говорит от твоего лица и не дает тебе рта раскрыть? Вчера, мне помнится, она вела себя немного иначе. Не так по-свойски. А сегодня у меня возникает ощущение, что я у себя дома в гостях.

– Быстро входит в роль, талантливый человек, – иронично охарактеризовал Игорь Настю и уставился себе под ноги.

– Я хочу знать, что случилось, – потребовала Гольцова и усадила сына на кровать.

– Мам… – Игорь подыскивал нужные слова: – Ты же сама хотела, чтобы я жил от вас отдельно.

– Хотела. Но всегда говорила, что это должно быть твое решение.

– Это мое решение.

– Это не твое решение. И я это чувствую.

– Чувствовать и знать – это разные вещи, – напомнил ей Игорь.

– Тогда – знаю. – Аня упорно гнула свою линию. – Ну, скажи мне, куда ты торопишься? Ты встречаешься с этой девушкой не больше двух, а то и меньше, недель. Наверняка, знакомясь, действовал по принципу замещения, чтобы отвлечься и не так мучительно переживать разрыв с Леной. Ты слишком похож на своего отца, чтобы через такое короткое время вдруг встретить девушку своей мечты. Разве не так?

Сын молчал.

– Я тебя очень прошу: подожди.

– А что я скажу ей? – Игорь, скривившись, кивнул головой в сторону, где, по его мнению, должна была сейчас находиться Настя. – «Извини, я передумал»?

– В таком случае, ЧТО тебе сказала она, раз ты действительно взял и передумал?

Анна ждала, когда сын скажет хоть что-то вразумительное, но он упорно молчал. И тогда она заплакала. Заплакала неожиданно для себя, закрыв лицо руками, отвернувшись в сторону. Гольцова прекрасно понимала: не происходит ничего такого, ради чего стоило бы лить слезы, но от этого чувство тоски из-за рассыпающейся на глазах счастливой, в сущности, жизни становилось все сильнее. «Нельзя предавать то, что имеешь. Нельзя предавать самого себя», – хотелось ей сказать сыну, но она не решалась сделать этого вслух, потому что просто не имела на это права. Разве не она предала все, что связывало ее с мужем? Разве не она предала Игоря, пусть и незаметно для него, но разрушив тот идеал брака, к которому тот всегда стремился? Разве не она отказала в поддержке Бравину, хорошему человеку, просто, по иронии судьбы, заинтересовавшемуся замужней женщиной? И разве не она предала в себе себя лучшую, способную отличать истинное от мнимого?

– Мам… – Игорь легко коснулся ее плеча. – Когда ты плачешь, я чувствую себя преступником. Не ставь меня, пожалуйста, перед необходимостью выбирать между тобой и Настей. Я дал ей слово… Ты же сама говорила…

– Говорила, – подтвердила Аня. – И я сейчас приму любое твое решение. Как ты скажешь… И я обещаю, что больше никогда не вернусь к этому разговору и не буду тебя выспрашивать ни о чем, пока ты сам не захочешь поделиться. Но сегодня я скажу, что сдержать слово по отношению к самому себе гораздо труднее, чем по отношению к кому-то. Поверь, сложнее всего делать элементарные, простые вещи. И строить новые отношения, когда не закончены старые, поверь, ни к чему. Любовь к одной женщине нельзя заместить сексом с другой… Самое сложное – это самое простое. Не обрекай себя на бесконечный поиск и не доверяй быстрому успокоению… – Гольцова всхлипнула и, притянув сына к себе, прошептала ему на ухо: – Я так хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я тоже хочу, мам, – растрогался Игорь и осторожно, так же, как в детстве, погладил Анну по голове…

Обнявшись, мать и сын молча сидели на кровати, усаженной старыми плюшевыми игрушками, наслаждаясь удивительной близостью родных по крови людей, когда всякое слово считывается другим до того, как оно будет произнесено. И в Анне, и в Игоре – в каждом вызревало нечто такое, без чего дальнейшая жизнь ими уже не мыслилась. В Гольцовой – спокойствие, а в ее сыне – твердость.

– Мам, – чуть слышно позвал ее Игорь, – я пойду к ним…

– Иди, – легко отпустила его Аня и разжала объятия. – Только без меня, Игоречек, ладно? Не хочу твою Настасью пугать, – объяснила свое нежелание Гольцова и махнула рукой. – Скажи, голова разболелась…

– Ты точно не выйдешь?

– Точно, – подтвердила Анна, и к горлу подкатила новая волна рыданий. – Иди, – она легла на кровать лицом к стене и закрыла глаза.

– Укрыть тебя? – Игорь никак не решался оставить ее одну и все ждал, что она ему хоть что-то ответит. Но Анна намеренно не реагировала на его вопросы, понимая, что через пару минут он просто устанет сидеть возле притворившейся спящей матери и тихо уйдет. Она знала своего сына, знала его особую душевную тонкость, удивительный такт, благодаря которому он даже в детстве всегда чувствовал момент, когда нужно оставить человека одного, чтобы тот мог справиться со своими эмоциями.

Так Игорь и сделал, оставив мать доплакивать свое уже наполовину облегченное горе.

– Ну что вы так долго? – выскочила ему навстречу Настя. – Собрали?

– Не все сразу, – как-то уклончиво ответил младший Гольцов и объявил отцу, что они уходят.

Решению сына Анатолий сопротивляться не стал, с готовностью поднялся, проводил их в прихожую, поинтересовался, что за сумки, не их ли…

– Наши, – с готовностью ответила за себя и за Игоря Настя и даже попыталась схватить ту, что поменьше.

– Оставь, – не очень любезно остановил девушку Гольцов-младший. – Потом.

– Почему потом? – изумилась Настя. – Они же не тяжелые.

Ей, судя по всему, очень хотелось, чтобы переезд Игоря состоялся прямо сегодня, поэтому она цеплялась за любую соломинку, чтобы ускорить это событие. Нежелание младшего Гольцова забирать вещи из дома показалось ей тревожным знаком: Настя, очевидно для всех, расстроилась и сникла.

– Там что? – пришел на помощь сыну Анатолий, по отсутствию Анны догадавшийся, что между ними состоялся какой-то очень непростой разговор. – Золото?

– Если бы, – вздохнул Игорь.

– Тогда, если не боитесь, что мы с матерью нанесем урон вашему имуществу, оставляйте. Я завтра привезу его вам куда скажете. Пойдет?

– Пойдет, – младший Гольцов с благодарностью посмотрел на отца и направился к дверям.

– До свидания, Настенька, – Анатолий, буквально сложившись вдвое, обнял девушку сына и прошептал той на ухо: – Присматривайте там за моим оболтусом.

– Даже не сомневайтесь, – заверила его девушка и поцеловала в колючую щеку.

– До завтра, – попрощался с детьми Гольцов и, довольный, закрыл дверь: Настя по-прежнему ему очень нравилась, как нравятся нам люди, на нас похожие, и главное – чем-то хорошим. Только в таком ключе Анатолий воспринимал безмерную готовность Насти сделать жизнь его сына счастливой. «Почти, как мы с Аней», – подумал Гольцов и, нащупав в кармане улитку, направился к жене, решив, что пришло время объясниться. Мысль о том, что все бы это неплохо спустить на тормозах, постараться забыть, стереть из памяти, чтобы не разрушить то, что есть, даже не пришла этому «правдолюбцу» в голову.

– Нам надо поговорить, – объявил он Анне, не особо обращая внимание на то, что та заплакана и совсем не расположена к разговору.

– Не сейчас, – отмахнулась от мужа Гольцова, продолжавшая переживать уход сына из дома к девочке, которая, она была уверена, не сделает его счастливым, лишит свободы, породит в ее сыне чувство вины вперемешку с раздражением.

– Нет, сейчас, – с несвойственной ему твердостью потребовал Анатолий и присел на кровать..

– Толя, пожалуйста… – взмолилась Аня, переживающая свою материнскую драму.

– Только один вопрос: ты носишь улитку, которую я тебе подарил?

– Конечно, – удивилась Анна. – Сегодня надевала.

– Могу я посмотреть? Там ведь крепление барахлило?

– Далась тебе эта улитка, – проворчала Гольцова и села. – На тумбочке в спальне. Сам найдешь или принести?

Анатолий не ответил: просто поднялся и вышел в предвкушении того, что вот три шага – и станет ясно: совпадение или действительно его жена была там. Тогда только останется спросить, что она там делала. В поисках никому не нужной истины Гольцов словно перестал понимать, что одна правда повлечет за собою другую. Но эта взаимосвязь двух явлений тут же перестала быть для него видимой, как только он вошел в спальню и обнаружил каучуковый шнурок лежавшим на прикроватной тумбочке с Аниной стороны. Так и есть – подвеска отсутствовала, только крошечное золотое крепление – и все.

Трясущимися руками Гольцов поднес украшение к глазам, как будто еще надеялся увидеть ту его часть, что дожидалась своего часа у него в кармане. Плохо соображая, Анатолий вернулся к жене и протянул ей свой подарок.

– Ты видела? – с нажимом спросил он.

– Что? – не сразу поняла Анна, настроенная совсем на другую волну.

– Улитки нет.

– Как нет?! – встрепенулась Аня, хоть убей, не помнившая, как она снимала с себя это украшение, когда вернулась домой после встречи с Бравиным.

– Вот так, – произнес Гольцов и достал подвеску. – Она?

– Она! – обрадовалась Аня и начала ее прилаживать к непрочному креплению. – А где ты ее нашел?

– Там, где ты ее потеряла.

– А где я ее потеряла? – поинтересовалась Анна, не чувствуя никакого подвоха в словах мужа.

Анатолий назвал адрес, Аня побледнела, сразу же подумав о том, что Жанна рассказала Гольцову о том, что она была у нее в квартире, а вот о том, что она там делала, догадаться было нетрудно. Застигнутая врасплох, Анна даже не сообразила, что у происходившего сейчас может быть другое объяснение.

– Что скажешь?

– А что я должна сказать? – Она старалась сохранять спокойствие и не торопиться с ответами.

– Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда нашел ее под диваном? – выдал себя Анатолий, даже не подозревавший о том, насколько выигрышной была его позиция пять секунд тому назад, когда жена еще не предполагала, что все, о чем он сейчас говорит, связано не с подлостью Мельниковой, а с его личным присутствием в этой квартире.

– И что ты чувствовал? – чуть слышно проговорила Анна, в голове которой наконец-то начала складываться более или менее объективная картинка случившегося.

– А ты подумай…

– Подумаю, но только после того, как ты мне скажешь, что делал там ты?

– Похоже, мы делали там одно и то же, – признался Гольцов и виновато посмотрел на жену.

– Я не хочу ничего знать, – как отрезала Анна и встала с кровати.

– И как ты будешь жить с этим?

– Так же, как и ты, – не осталась в долгу Гольцова.

– Ты должна мне рассказать, – потребовал ошарашенный таким поворотом в разговоре Анатолий и тоже встал, чтобы следовать за женой.

– Мне нечего тебе рассказывать, – Аня смотрела ему прямо в глаза. – Это была ошибка. Я поняла, что не смогу ни с кем, кроме тебя…

– Так у тебя с ним, с этим, ничего не было? – с надеждой спросил Гольцов, хватавшийся за все, что могло бы сейчас ему облегчить душу.

– В том-то и дело, что было. Поэтому и поняла, – не жеманясь, признала факт своей измены Анна, не опуская глаз.

– Я тоже понял, – поспешил признаться Анатолий. – И я хочу рассказать, чтобы было легче… Я сам виноват…

– Я ни-че-го не хо-чу об этом слы-шать, – шагнула она к нему и вырвала из рук болтавшуюся на шнурке улитку: – Дай сюда. – Анна стремительно подошла к окну, распахнула форточку и вышвырнула подарок во двор. – Ни-че-го! – обернулась она к мужу и тихо добавила: – У тебя всегда есть выбор. Можешь уходить…

– Прости. – Анатолий бросился к ней, схватил за руки, потом обнял – Аня стояла не шевелясь. – Ну прости меня, дурака, пожалуйста. Я же понял. Я все понял: ни с кем никогда. Я и Жанне так же сказал… – выболтал Анатолий и осекся. – Прости меня…

– И ты меня прости, – автоматически повторила за ним Анна, и на секунду ей померещилось, что она умерла.

Игорь вернулся домой под утро и очень удивился, заметив, что родители спят в разных комнатах: отец – на диване, мать – у себя. Анна слышала, как сын прошел на кухню, как включил чайник, как скрипнул рассохшийся табурет. Она вышла.

– Спи, – увидев ее, махнул рукой Игорь и отвернулся.

– Не хочу, – буркнула Аня и налила себе чаю.

– Поссорились, что ли? – младший Гольцов показал глазами в сторону гостиной. Анна утвердительно кивнула. – Бывает, – грустно улыбнулся Игорь. – Все люди ссорятся.

– А вы? – бесстрастно спросила Аня.

– Мы расстались…

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – пожала плечами Гольцова, уставившись в чашку с чаем.

– Теперь понимаю. Я ее не люблю, мам.

– Нельзя любить каждую девушку, Игоречек, – вздохнула Аня. – Любовь на самом деле – не такая уж частая гостья, как кажется.

– Но к вам же пришла, – без всякой иронии уточнил Игорь.

– Пришла, – печально согласилась с ним Анна. – Вот теперь и карауль ее, чтоб не пропала…

– Вот и караульте, – наказал Гольцов-младший и взмолился: – Я с ног валюсь, можно уйду в горизонталь?

– Можно, – похлопала его по плечу Аня и, выключив свет на кухне, быстро ушла к себе – досыпать, потому что наступившая последняя суббота июня по воле губернатора была объявлена рабочей. Надо сказать, нужды в этом не было никакой, но Вергайкин посчитал, что дополнительный выходной по поводу Дня города окажется для горожан приятным подарком, и с широкого барского плеча презентовал им понедельник.

* * *

С приходом субботнего утра в квартире Гольцовых снова начался переполох, вызванный несмолкаемыми телефонными трелями. Первым добрался до аппарата Игорь и, схватив трубку, сонно промычал:

– Алло.

– Вы че, спите? – изумилась Мельникова.

– В некотором роде…

– Хватит бока отлеживать, – скомандовала Жанна и потребовала к телефону одного из родителей.

– Они спят, – отказался подчиниться Игорь.

– Бабушке своей расскажи… Ты на время-то посмотри, мальчик. – Мельникова явно перегнула палку, и младший Гольцов рассвирепел:

– Вы че такая назойливая, теть Жан? – хамовато поинтересовался он.

– Поговори еще, – закипятилась не знавшая отказа Жанна.

– Звоните им на сотовый, – отбрил ее Игорь и, бросив трубку, провозгласил на всю квартиру: – До подъема будильника осталось ровно пять минут. Граждане, отъезжающие на работу, займите свои места согласно купленным билетам… – Гольцовы молчали. – Иначе я первым занимаю волшебную комнату!

– Только попробуй, – проворчал Анатолий и шутливо ткнул сына кулаком под ребра. – Уважай отца, щенок. И вообще – ты же съехал?!

– Тебе показалось… – ухмыльнулся Игорь и повис на турнике.

– Понятно, – пробурчал Гольцов-старший, снял с зарядки сотовый, нашел номер Мельниковой и переименовал его: «НЕ БРАТЬ».

Точно такая же мысль пришла в голову и Анне. Но потом она подумала, что Мельниковой будет слишком много чести, и оставила все, как есть. «Все равно еще встретимся», – была уверена Гольцова, и как в воду глядела. Встретились они ровно через полчаса. Жанна поджидала ее возле своей машины:

– Ты че, на своих двоих? Может, подвезти? Я – в Дмитровку.

– Счастливого пути, – выдавила из себя Гольцова и приостановилась возле бывшей подруги.

– Твое? – Жанна протянула ей каучуковый шнурок с улиткой. – Во дворе нашла, как раз под твоими окнами. Богатая, что ли, такая – золотыми бирюльками швыряться?

– Это бижутерия, – еле заметно улыбаясь, произнесла Аня и не удержалась, добавила: – Добилась чего хотела?

– А че случилось-то? – безуспешно пытаясь поднять брови, цинично поинтересовалась Мельникова.

– Ты села между двух стульев, – жестко сказала Гольцова, внимательно глядя ей в глаза.

– Я не села, Аня, дорогая, я сижу. – Жанна демонстративно размахивала каучуковым шнурком, словно провоцируя Анну на более резкий разговор.

– Вот и сиди, – посоветовала ей Гольцова и спокойно направилась к арке, чувствуя на себе мельниковский взгляд.

– А с этим что делать?! – прокричала ей вслед Жанка и затрясла шнурком.

– Что хочешь, – отозвалась Анна. – Можешь себе на память оставить.

– На хер мне эта бижутерия нужна! – возмутилась Мельникова. – Отдам Деревяшкиной: чего добру пропадать! В хозяйстве все сгодится, – пробормотала она и перезвонила Николаю Николаевичу, предупредила, что выезжает.

– Не лихачь! – предостерег жену Мельников и поинтересовался, взяла ли та ключи от дома.

– Хватит делать из меня дуру! – заорала на него Жанна, но, завидев выходивших из подъезда отца и сына Гольцовых, тут же нацепила на себя самое приветливое выражение и помахала им рукой: – Приезжайте в Дмитровку!

– Обязательно! – с сарказмом ответил ей Игорь и тут же обернулся к помрачневшему отцу: – У них что? Развод и девичья фамилия?

– У кого? – не понял Гольцов.

– У мамы с тетей Жанной…

– С чего это ты решил?

– А то бы ты так себя вел, если бы ничего не было. Вы ж вроде друзья.

– Бывшие друзья, – уточнил Анатолий и повернул ключ.

– Бывших друзей, пап, не бывает. Это враги, – со знанием дела прокомментировал Игорь отцовское высказывание и пристегнулся.

– Не драматизируй, пожалуйста, – усмехнулся Гольцов и мысленно поблагодарил судьбу за сегодняшнее утро, убеждавшее в том, что жизнь обязательно наладится и будет все как раньше…

«Не будет!» – в унисон с мужем размышляла Анна Викторовна Гольцова, внимательно вглядываясь в лица всех тех, кто сидел на утреннем совещании у губернатора. Поднимаясь к Вергайкину, она больше всего боялась столкнуться с Бравиным. Но, увидев его разговаривающим с губернатором, сразу успокоилась: «Этот справится». Действительно, в поведении Руслана Викентьевича не было никакой нервозности, он производил впечатление уверенного в себе человека, с добротной правильной биографией и открытым сердцем. Почувствовав на себе взгляд Анны, Бравин не стал делать вид, что они незнакомы, и приветливо кивнул, не задумываясь о реакции окружающих.

Все шло своим чередом. В полном благодушии сидел возле песочницы отставной майор Владимир Серафимович Алпатов, любовавшийся внучкой, то и дело призывавшей деда «попробовать куличик». В приемной Информационного департамента призывно блистала своей удивительной красотой Вика Долгановская. Через стену от нее, мечтая о завершении и так укороченного рабочего дня, корпел над губернаторской речью, посвященной празднованию Дня города, низкорослый и любвеобильный Сальманский. А в другом учреждении – преданная Ксения Львовна Иванкина, шевеля губами, вычеркивала из списка запланированных дел те, что были выполнены на этой неделе.

– Хотите уйти пораньше? – предложил ей начальник и заговорщицки подмигнул. – Я бы подвез…

– Ни в коем случае, – категорически отказалась принципиальная Ксения Львовна, довольная тем, что снова в той или иной форме облегчила жизнь дорогому Анатолию Ивановичу.

– Спасибо вам. – Гольцов и правда был искренне признателен этой женщине, но солидарности проявлять не стал и покинул налоговую ровно в тот момент, когда стрелка часов показала – рабочий день на сегодня подошел к концу.

Не стала задерживаться и Анна. Попрощавшись с сотрудниками и пожелав им хороших выходных, она медленно спустилась с третьего этажа, не обращая внимания на свои множественные отражения в вергайкинских зеркалах.

– Отработали? – поприветствовал ее охранник и предусмотрительно открыл перед ней огромную дверь. «Ну надо же», – по-доброму удивилась Аня и ускорила шаг: очень захотелось домой.

«Мой дом – моя крепость», – как заклинание повторяла Гольцова, торопясь вниз по пешеходной улице. И чем ближе она подходила к знаменитым сталинкам, соединенным аркой, тем сильнее билось ее сердце – так страшила ее встреча с мужем один на один. «Но, видимо, есть бог на свете», – призналась себе Анна, обнаружив в квартире всю семью Гольцовых в полном составе, да еще и в компании Людмилы Дмитриевны, с увлечением пытавшейся пересказать Игорю очередной номер журнала «Чудеса и приключения», совершенно не соотнося это с реальным возрастом внука.

– По какому поводу сбор? – поинтересовалась Аня и, не глядя на мужа, прошла в гостиную.

– С именинами тебя, Анечка, – обрадовалась дочери Людмила Дмитриевна, а свекор тяжело вылез из-за стола и протянул невестке конверт с деньгами:

– Это, конечно, баловство все, два раза в год именины праздновать, но это, как его, с Днем ангела тебя, дорогая. И будь здорова…

– И богата, – влезла свекровь и тут же засобиралась: – Пойдем…

– Подожди… – осадил ее Иван Дмитриевич и, расцеловав Анну, вернулся на место.

– Спасибо, – растерялась Аня, совсем забыв, что сегодня двадцать шестое июня.

– Бабуля Люда пирог принесла, – сообщил Игорь и тут же виновато добавил: – Честно забыл. Подарок за мной.

– И за мной… – потянулся было поцеловать ее Анатолий, но вовремя остановился – жена одарила его таким взглядом, что всем стало неловко.

– Ты у нас, Ань, как улитка, – ляпнула свекровь. – Только руку протяни, раз – и в домике.

После этих слов Анна заплакала…

Content

Татьяна Булатова
А другой мне не надо