Галина Артемьева

Девочка по имени Ривер

У стен есть уши, у тьмы – глаза, у страдания – время, у любви – бесконечность…

Под звездами

– А у кого-нибудь бывает такое: вот ты одна в темноте, и кажется, что за тобой кто-то стоит и дышит в спину?

Совершенно закономерный вопрос, если сидишь у костра, из-за яркого огня которого летняя ночная мгла кажется особенно плотной и наполненной тайной, чужой жизнью.

Маруся оглядела любимые лица людей, улыбавшихся ей сквозь языки пламени. Рядом с ней сидела бабушка, милая, дорогая, – друг, все понимающий. Справа от бабушки примостилась на чурбачке младшая Марусина сестра Маринка, появившаяся на свет на шестнадцать с половиной лет позже Маруси и, справедливо говоря, благодаря исключительному Марусиному терпению. Четырнадцатилетняя Марусина дочка Аля, стройностью и тревожной робостью подобная олененку, смотрела прямо в глаза матери, ожидая ответа на прозвучавший вопрос. Варя, главная и самая давняя подруга Маруси, молча кивнула, явно не собираясь отвечать первой.

Маруся словно со стороны взглянула на собравшуюся у костра компанию. Пять женщин разных возрастов.

«Надо же, – подумала она, – только женщины собрались. Странно. Одни женщины. Что-то в этом грустное, ненадежное. Такая ясная ночь. Поднимаешь голову вверх, к небу, и встречаешься глазами с мириадами звезд. Все эти тысячи тысяч светил и планет обещают тебе вечную любовь и надежду на счастье. Голова кружится от этого звездного гула, и поневоле ждешь объятий любимого человека или хотя бы нежного его прикосновения. В такие моменты веришь в гармонию жизни и ее справедливость. Почему же вместо блаженного наслаждения редким покоем возникает беспокойство и ощущение, что во тьме за твоей спиной притаился кто-то страшный?»

– Марусь, у меня все школьные годы такое было, и не в темноте, а при свете дня, – послышался добрый Варин голос. – У меня даже игра особая возникла: поднимаюсь в подъезде по лестнице и чувствую ЭТО САМОЕ за спиной. Я – хоп: оборачиваюсь. Конечно же, совершенно неожиданно для ЭТОГО. И, ясное дело, никого и ничего не обнаруживаю. Но я-то уверена: за мной никого нет не потому, что ЭТОГО не существует. Просто ОНО теперь впереди. ОНО всегда оказывалось быстрее меня. В общем, бежала я домой через три ступеньки, чтобы поскорее избавиться от этой жуткой жути. За школьные годы личный рекорд поставила по скорости бега вверх по лестнице.

Маруся поежилась. Она хорошо знала, что у Вари с лестницей собственного подъезда связаны по-настоящему трагические воспоминания. Столько лет прошло, а тот ужас не забыть.

– А у меня днем ничего такого не возникало, – бодро заявила она, чтобы отвлечь подругу от ее печалей. – Только вот так: ночью, на даче. И кажется: из кустов – ОНО выглядывает.

Последние слова Маруся произнесла с подвыванием.

– Да ну! Чего вы все выдумываете! – презрительно фыркнула сестрица Мариша. – Никогда и ничего я такого не чувствовала. Реальных людей надо бояться, живодеров, а не это самое ваше ОНО.

– А я тебе скажу, почему ты ничего такого не испытывала, – слегка обиделась Маруся. – Это потому, сестричка, что за твоей спиной всегда были мы! В частности, я. Ты когда-нибудь одна в школу – из школы ходила? Не было такого!

– Было! В старших классах! – запротестовала Маришка.

– Ха! В старших! В старших уже не то! – по-девчоночьи хмыкнула Маруся. – У тебя к тому времени выработалась полная уверенность в надежности собственного тыла.

– Эй! Ты спросила – я ответила! – возразила сестра.

– Мариша права, – вздохнула бабушка. – Бояться надо не самой тьмы и не своих фантазий, а людей. Такие темные люди иной раз встречаются, что и днем от них шарахаешься, как от пропасти.

– Хорошо, если шарахаешься, а иногда так и тянет к ним, как мотылька на огонь, – назидательно произнесла Маруся, пристально глядя на дочь.

В последнее время она особенно остро чувствовала беззащитность своего ребенка перед жизнью: девочка выглядела уже вполне взрослой, оставаясь при этом доверчивой, по-детски открытой глупышкой. Маруся помнила свои юношеские приключения и с ужасом понимала, что от многого она свою дочь не убережет. Да что там – от многого! Ни от чего не убережет. Каждый живет свою жизнь сам. В этом и заключается главная жестокость и главное приключение человеческого существования.

– А я еще вот о чем недавно думала, – продолжила Маруся. – Вот говорят: страх – удел неверующих. Верующий человек полностью полагается на Бога, потому и страха не знает. Ну хорошо. Вот ты верующий, допустим. Идешь себе, страха не ведаешь. А за тобой крадется неверующий с ружьем или с каменюкой. Всегда ли Бог сбережет?

– Это практически тот же самый вопрос, как «всегда ли добро побеждает зло», – задумалась Варя. – И знаешь, на моей памяти – практически всегда. Только добру порой очень много времени требуется, чтобы победить. Потому и возникает ложное ощущение торжества зла. Мы же нетерпеливы. Нам сразу и все подавай. Являй чудо, и все тут. Кстати. Верующие разве не боятся? Они боятся Бога. Разве не так?

– А что такое – Бога бояться? – спросила бабушка. – Это жить по Его законам. Всего-навсего. Не отступать. И будь что будет. Все принимать. Положено, чтобы тебе удар в спину нанесли, – это все равно случится. Но почему? Может, сила молитвы твоей была невелика? Или вера слаба? Вон, Серафим Саровский лютого медведя укротил верой и безбоязненностью.

– Эх, – вздохнула Варя, – вот это «будь что будет» – самое страшное и есть. Никогда заранее не знаешь, что будет. Ведь приключиться может очень даже страшное. И совсем неожиданно. Можно ли быть готовым? Ко всему ведь не подготовишься. Человек слаб…

Маруся подумала: вот посмотрел бы на них кто-то совсем чужой, запросто мог бы подумать, что они колдуют тут, у костра. Их же пять! Пентакль! Пятиконечная звезда – заветный символ ведьмовства. У колдунов пентаграмма – символ позитивной силы и защиты. Пятиконечная звезда – амулет чародеев. Она защищает их от нападений демонов и духов, к тому же позволяет им общаться с демонами и даже повелевать ими.

Маруся еще девчонкой, когда в стране шли повальные разоблачения коммунистических идеалов, вычитала занимательные факты, связанные с любовью большевиков к пятиконечным звездам. Кто-то даже сделал открытие: руководство страны, все поголовно, увлекалось сатанизмом. И вовлекало все население в поклонение духу зла. Отсюда и октябрятские звездочки. Чтоб с детства приобщались, незаметно для себя.

Вторым открытием для Маруси был факт, что обвинение коммуняк в сатанизме – чистейшей воды клевета. Сатанисты считают своим главным амулетом перевернутую звезду, тогда как все советские звезды, включая кремлевские, были звездами с одной верхней точкой. Однако мысль о том, что магия и колдовские обряды серьезно изучались строителями новой идеологии и применялись ими на практике, казалась бесспорной. Кто, как не демоны, были в подчинении у строителей новой жизни, истреблявших миллионы людей «именем народа»? Древние колдуны использовали для своих обрядов круглые диски из глины, воска, меди или серебра, на которых выдавливалась пентаграмма. А сколько таких невинных значков – «звездочка в кружочке» – носили на груди ни о чем не подозревающие советские человеки?

Ну какие из них, собравшихся у костра, ведьмы? Хотя – каждая женщина обладает колдовской силой, в каждой таится возможность созидания и мощь разрушения. И вся эта сила дается ради продолжения рода, ради обретения спутника. Так ли? И почему тогда они одни сидят в такую чудесную ночь под звездным небом?

Бабушка, словно услышав Марусины мысли, заговорила задумчиво:

– Смотрю я на нас со стороны и думаю: как же так? Почему мы здесь одни? Словно в нашей семье мужчины не водятся. И мы даже привыкли без них обходиться.

– Ба, ты как всегда! Я только подумала, а ты уже говоришь, – восхитилась Маруся.

– А о чем еще думать? Где они, далекие наши?

– Вернутся, вернутся, съедутся скоро, сама еще будешь не рада шуму и хлопотам, – засмеялась Маринка.

– Ну-ка, давайте подсчитаем, сколько их и сколько нас, – не сдавалась бабуля.

Итак. Бабуля давным-давно одна. Дедушка ушел слишком рано, в расцвете сил, в пятьдесят шесть лет. Марусе было тогда четырнадцать, как Альке сейчас. Дедушка именно ушел. Ложился спать, позвонил сыну, поговорил, подозвал внучку, пообещал, что в субботу пойдут на лыжах кататься, а утром его уже не было. Во сне остановилось сердце. Почему так? Исследовательский институт, которым он руководил, расформировывали, а по факту разрушали, действуя подло, никчемно. Он боролся, отстаивал и – ушел. Не сдался. Видимо, высшие силы решили, что дальше крест будет ему не по силам. Так и осталась бабушка одна. Полная еще жизненных сил, интереса к окружающему. Маруся хорошо помнила ее молодой. Она привыкла, что все ее детство бабушку принимали за ее маму, а потом удивлялись: «Когда это вы успели?»

Удивляло Марусю то, что дедушка ушел, а бабуля так с ним и осталась. За ней пытались ухаживать, делали предложения, но она неизменно отказывалась: «Как же я потом с Мишенькой встречусь?» Она твердо верила, что встреча им еще предстоит, и жила так, словно ей придется перед ним отчитаться о годах, проведенных в разлуке.

После ухода дедушки главным мужчиной в семье стал Марусин папа. Потом Маруся вышла замуж, родила дочь, четыре года спустя появился у них еще один мужчина, сын Андрейка. Вот и все пока их мужчины. Правда, есть еще Маринкин жених. Все у них давно решено. Наверняка. Потому что подобрались – два сапога пара.

– Мариш, слушай, а правда – где Федя? – вдруг запоздало удивилась старшая сестра.

Она так была обрадована неожиданному Вариному приезду и так увлечена их разговорами, что упустила из виду отсутствие Феди. Видимо, слишком привыкла к тому, что он есть.

С десятого класса Маришкиной школы объявился у нее Федя, нескладный, высоченный, тощий. На первый взгляд, ничего общего с ладной красавицей Маришкой. Но родство душ не предусматривает внешнего сходства. Главное в другом. Сдружились они в один миг, хотя учились в параллельных классах все годы, видели друг друга каждый день и – не замечали, пока не настал особый момент.

Маришка в тот день возвращалась домой из школы и в проходном дворе соседнего дома заметила страшное: на протоптанной дорожке между домами лежал мертвый голубь с глубокой кровавой раной в груди. Кто его знает, что с ним случалось? Может, кошка дворовая на него напала? О том, что в смерти птицы может быть виноват человек, даже думать было невыносимо.

Однако девочку поразил не только вид безжизненного существа. Рядом с бездыханным растерзанным тельцем стоял другой голубь. Живой. Он стоял, не двигаясь, глядя в одну точку. Он не сделал ни шажка и не отвел взгляда даже тогда, когда Маришка подошла совсем близко. Живой голубь словно окаменел в своем горе. Ему явно было безразлично, что с ним самим произойдет. Девочка читала о такой птичьей верности, но никогда в реальности не сталкивалась с проявлением горя живого существа. Она испугалась за птицу.

– Кыш, – сказала она тихо, почти шепотом. – Улетай отсюда. Тебя могут убить. Улетай.

Голубь глядел куда-то вдаль и не реагировал на ее предупреждение.

– Он не уйдет, – услышала она за спиной мальчишеский голос. – Так и будет стоять рядом с подругой. Долго-долго. Может, и его прибьют. Только ему все равно. Он сам жить не хочет.

Она вздрогнула, оглянулась и увидела Федины глаза. Прежде всего – глаза! В них стояли слезы. Он протянул руку и вытер слезу на ее щеке. А она и не заметила, что плачет.

– Что же делать? – спросила она.

– Он так не уйдет, – повторил Федя. – Знаешь, надо похоронить. Тогда, может быть, этот как-то опомнится.

Маришка прежде никогда никого не хоронила. Наоборот. Она оживляла. Подбирала всякое зверье, лечила. Просто редкостным специалистом была по возвращению к жизни несчастных братьев наших меньших, на которых постоянно изливалась безумная человеческая жестокость.

– А как хоронить? – почти беззвучно спросила она. – Я не умею.

– Как сможем, так и похороним, – решительно ответил Федя.

Он завернул птицу в пакет из-под сменки. В мягкой рыхлой земле под деревом металлической линейкой вырыли ямку, уложили в нее останки. Живой голубь все еще не шевелился. И только когда Марина с Федей отошли от могилки, вдруг встрепенулся.

– Улетай! – сказала ему громко девочка. – Ты лучше улетай!

– Живи! – велел Федя и свистнул, как заправский голубятник.

Птица, словно послушавшись, взмыла в воздух.

– Летит! – радовалась Маришка. – Летит!

С тех самых пор голубиная любовь досталась в наследство Марине и Феде. Они были рядом, и по-другому происходить попросту не могло. Вместе, получив аттестаты зрелости, поступили в ветеринарную академию, вместе мечтали о будущем.

– Так где Федя? – повторила Маруся. – Что за дела?

– А Федю кошка укусила, – объяснила Мариша. – И теперь у него палец гноится. И уколы от бешенства приходится делать.

– Что это за бредятина такая? Какая кошка? Вы, похоже, совсем обезумели со своими зверями! – пораженно воскликнула бабушка.

– Не, ба, не обезумели. И не бредятина. Кошка соседская. Но с редкой судьбой. Соседи считают, что она понимает человеческую речь. И даже несколько слов говорит. Она у них умела говорить «мама», «мясо», «ау»…

– Ну, это часто хозяева желаемое за действительное выдают. На самом деле это все «мяу». Обычное кошачье «мяу», – возразила бабушка.

– Нет, бабуль. Она все по делу произносила. Когда хозяйка домой возвращалась, кошка бежала ее встречать и кричала «мама», когда есть хотела, говорила «мясо», а если ее звали, отвечала «ау». Бывают такие кошки.

Все дружно засмеялись.

– Ах, Маришка, какая ты у меня еще маленькая, – нежно проговорила Маруся сквозь смех.

– Мне двадцать лет, я скоро диплом о высшем образовании получу! – обиделась Маришка.

И эта искренняя обида доказывала, что детство ее никуда не ушло, так и живет в ней.

– Мариш, а что дальше с говорящей кошкой? – настойчиво потребовала продолжения истории Алька.

– А дальше то, что семья поехала на машине в Воронеж навестить старших родственников. Кошку не на кого было оставить, да и не хотели они. Приехали, погостили там за городом. А ее выпускать боялись: вдруг, мол, убежит, нагуляет котят и все такое. Она у них все время в комнате сидела взаперти и очень обижалась, ругалась на них, орала. Наконец собрались в обратную дорогу, сели в машину, поехали и стали между собой разговаривать о том, что надо уже кошку кастрировать, тогда она гулять сможет, а то душа болит за беднягу. А она, видно, все поняла, – я ж говорю, что она у них все-все понимала, – и как сиганет в окно! Прямо на трассе! Они остановились, звали-звали, кричали-кричали, мать плакала, винила себя, клялась, что никто ей ничего не сделает, лишь бы только вернулась. Потом пришлось ехать без кошки домой. Месяц они переживали, страдали. А потом, представьте, она сама вернулась! Дошла до дому из Воронежа в Москву! Вот характер, а! Пришла и стала кричать у дверей квартиры. Они ушам не поверили. «Мама», – слышат. Открывают дверь, там она сидит. Ну, конечно, она уже не та, что была. Не домашняя котюлечка, а хищная, худая, с горящими глазами. Шерсть клочьями. Дикая кошка. Они ей так обрадовались, запричитали. А она в дом не вошла. Смотрит на них, и они понимают, о чем она. Короче, она им телепатически сообщила, что в дом не пойдет, но кормить ее они должны. Они все поняли. Тут же ей в миску навалили мяса, она сожрала, распушилась вся, но даже умываться не стала, как обычно кошки делают после еды, а убежала куда-то вверх по лестнице.

– Ничего себе кошечка! Вот сила! – восхитилась Варя. – Дошла сама из Воронежа! Это она им доказывала, выходит, что они не вправе на ее свободу посягать. Да, Мариш?

– Кто ее знает, чего она доказывала. В общем, позвали соседи Федю, как специалиста, чтобы тот им помог зверя домой вернуть. Он, конечно, согласился. Его все звери любят, доверяют ему. Он поднялся на верхний этаж, там она и сидела, отдыхала от еды. Ну, он присел на ступеньку, стал ей объяснять, что надо бы домой, что никто ничего ей не сделает, что все плакали-рыдали, тосковали без нее. И она вроде слушала благосклонно. Даже мяукнула пару раз в ответ. А когда Федя руку протянул, хотел попробовать погладить, она его за палец и цапнула. Не поверила до конца. Так и живет сейчас отдельно от своих. Но за едой приходит. Хотя ее, конечно, надо бы отнести к ветеринару, обследовать. И в ближайшее время Федя сумеет ее уговорить. А палец тяпнутый нагноился, хотя он сразу рану тщательно обработал. Значит, надо ее обследовать и лечить.

– Ну как же так? Это же опасно! Это не шутки! – всполошилась бабушка.

– А никто про шутки и не говорит. Все будет хорошо, бабуль, не волнуйся. Вот он меня на дачу отправил, потому что видит, что я тоже переживаю за него, боюсь. А ему надо сейчас просто палец вылечить и от бешенства проколоться. Хотя он уверен, что бешенства у нее нет, по внешним признакам по крайней мере.

– Если бешенство, их ведь сразу уничтожают? – спросила Маруся.

– Давай пока не будем об этом. Федя уверен, что завтра сможет с кошкой договориться. И все будет тогда понятно. Обследуют, диагноз поставят. Я вам все расскажу.

– Ох, грехи наши тяжкие. Каждый день сюрпризы, – пожаловалась бабушка, – Теперь вот за Федю еще бояться…

– А неужели ты боишься, бабуль? – поразилась Маруся.

Бабушка всегда выглядела такой уверенной и спокойной, что казалось, страх ей неведом.

– Боюсь, – спокойно ответила бабушка. – Больше всего боюсь кого-то из близких потерять. Боюсь пережить кого-то из любимых. Потому что это неправильно и несправедливо. Молюсь о вас всех, о том, чтоб здоровые были. Остальное – беситесь, как хотите.

– А мы разве бесимся? – удивилась Алька.

– А то нет? Каждый по-своему. Со своими закидонами. Вон папа твой: зачем он при жене и двух детях по горам шастает? Альпинизм – это риск для жизни ежеминутный. Покоряет горные вершины, а мама твоя изводится. И я вместе с ней.

– Не надо, бабуль! Все будет хорошо! Главное – о плохом не думать, – встревожилась Маруся.

В сердце ее многие годы жил страх за мужа. Она научилась с ним договариваться, справляться. Самое важное было: молчать и думать только о хорошем. Они обо всем договорились перед свадьбой. Маруся знала, что ее любимый не представляет себе жизнь без покорения вершин, без экстремальных путешествий. И без нее, Маруси, тоже не представляет. Но, зная себя, Саша честно предупредил, что не сможет вынести монотонное существование по формуле «работа – дом» больше трех месяцев. Да, он тогда готовился к защите кандидатской, да, он преподавал в университете, да, он был однолюбом, мечтающим прожить со своей избранницей всю оставшуюся жизнь. И при этом силу свою он черпал в опасных восхождениях. И про жизнь понимал там же. Он говорил про риск, нешуточный, настоящий риск, от которого отказаться не сможет, даже если сейчас она попытается заставить его отречься от гор. Он просил только об одном: понять его и принять их будущую жизнь именно такой, со всеми ее сложностями.

– Я не пью, не курю, у меня отличные профессиональные перспективы. Но раз в несколько месяцев я буду покидать тебя ради путешествий. Ты принимаешь меня? Ты согласна?

– Я постараюсь все принять, я люблю тебя, – пообещала тогда Маруся.

Она и принимала, и старалась привыкнуть, молилась о нем, заставляя себя не мучиться страхом за его жизнь. Но не всегда это давалось легко. Бывало, в голову лезли рассказы о Черном Альпинисте, которыми развлекал ее Саша в первые дни их знакомства.

Маруся, знавшая кучу всяких страшилок и всегда смеявшаяся над «черной рукой, идущей по вашему городу», была тогда почему-то очень напугана. Призрак Черного Альпиниста когда-то был человеком, погибшим в горах при странных обстоятельствах. Обстоятельства эти в разных легендах звучали по-разному. Одна история повествовала о двух друзьях, совершавших восхождение. Они оба были влюблены в одну девушку. Они шли в связке, и один из них сорвался, а другой перерезал соединявший их канат. Несчастный соперник разбился в пропасти. Тело его так и не было найдено. Но вскоре после этого выжившему альпинисту явился тот, кто погиб по его вине. Он был в черном, лица не различить, но живой сразу понял, что обречен. Нашли его утром неподалеку от палатки, где он устроился на ночлег. Следов насилия обнаружено не было. Но все шептались о Черном Альпинисте и о том, что в горы можно идти только с чистым сердцем.

В другой легенде речь шла о целой группе альпинистов, которые во время восхождения постоянно ссорились между собой и гибли один за другим. Самый сильный и справедливый из них все время пытался примирить ссорящихся, но ему это не удавалось. Наконец он остался в живых один, но прожил недолго: на той высоте, на которую они забрались, выжить в одиночку было бы равноценно чуду. Получилось, что погубили всех ссоры и неумение примириться. А потом… Потом стал в тех местах появляться призрак Черного Альпиниста, который забирал с собой тех, кто не умел сосуществовать с товарищами в мире.

Все настоящие альпинисты, сильные и мужественные люди, привыкшие полагаться на себя, почему-то по-детски верили в существование этого зловещего призрака и опасались даже лишний раз говорить о нем, чтобы не накликать беду. И Маруся изо всех сил старалась не вспоминать о нем, не думать. И не бояться.

Муж ни в чем не отступил от обещанного: в тридцать пять защитил докторскую, стал профессором, видным специалистом в своей области. И путешествовал регулярно и неуклонно.

Иногда Маруся думала, что, может быть, именно из-за его путешествий и сохранялась свежесть их чувств? Она так и чувствовала себя влюбленной в мужа, все эти пятнадцать лет, прошедшие со дня их свадьбы.

– Не надо, бабуль! Ты же знаешь…

– Не будем, не будем, Марусенька! Вырвалось, прости. Ну что? Четыре мужика мы насчитали. Дай им Бог здоровья. Через пару недель, надеюсь, вернутся ваши родители с Андрейкой из Испании, Саша с гор спустится, пир закатим. Все будет хорошо. Может, и твой спутник жизни, Варюша, к нам пожалует? Понимаю, что дела у него, но иногда и отдохнуть не грех среди друзей, – старательно заглаживала тревожную тему бабуля.

– Спутник жизни больше не приедет, – вздохнув, проговорила Варя. – Нет больше спутника.

– Да что ж такое-то! – расстроенно воскликнула бабушка. – Прости меня, Варенька, полезла я со своими разговорами…

– Вы не волнуйтесь, Мария Андреевна, мы же родные. Почему и не спросить? К тому же спутник жизни ни в чем не виноват. Это я приняла решение расстаться. И изо всех сил стараюсь решение свое осуществить.

– Уверена, что надо было расставаться? – осторожно уточнила бабушка.

– Да. Уже долгое время была уверена. Сил набиралась. У нас цели разные. И не совпадают они. И не совпали бы.

– Ну, раз решила, держись тогда, Варюша. Жизнь все управит, как ей надо.

Бабушка внезапно спохватилась:

– Да что ж мы болтаем, а про картошку-то и забыли? Наверняка ведь готова! Мариша, раздавай-ка миски, соль неси. Сейчас будем колдовать!

Маруся заулыбалась, вспомнив, что совсем недавно представляла себе, что могли бы подумать о них чужие, глядя со стороны. Пентакль, колдовство… А они всего-навсего картошку молодую в костре пекли. Но бабуля всегда чего-нибудь придумает. Умеет она отвлечь от грустных мыслей, развеселить.

– А как колдовать, бабуль? – заинтересовалась Алька. – Про что колдовство?

– Доброе колдовство, про то, у кого какая семья будет. Сколько картофелинок попадется, столько человек в семье и окажется.

– На всю оставшуюся жизнь гадаем? – деловито спросила сестричка Маришка.

– Нет, на ближайший год. От лета и до лета, – определила мудрая бабушка.

Вот хитренькая, подумала Маруся, это когда же она придумала? Прямо сейчас или еще когда картофелины в фольгу заворачивала? Сказала, чтоб не мешали, что сама управится. Наверное, уже тогда решила развлечься.

Бабушка тем временем вооружилась железными каминными щипцами и скомандовала:

– Подходите с мисками. Сейчас все узнаем про каждую из вас.

– Кидай, бабуль, – резво подскочила первой Маришка.

– Только, чур – разворачивать все вместе будем! – велела бабуля, ухватив щипцами первый пакет. – На, получай!

Наконец, все расселись в прежнем порядке, вполне готовые узнать свое будущее.

– Давайте по очереди раскрывать, – предложила бабуля. – Начнем с меня. А у вас пока фольга чуть остынет.

Она ловко подцепила вилкой фольгу, надорвала.

– Видите, какое верное гадание? Одна у меня картофелина! Зато самая большая. Я еще, когда заворачивала, думала, кому же такая красота достанется?

– Как это одна? Значит, твоя семья – это только ты? И все? А мы как же? – расстроилась правнучка Алька.

– Моя семья – это вы, мои ненаглядные! Вы все! Но живу-то я одна. Так и продолжу, – ласково засмеялась бабушка. – И все тут правильно, все совпадает.

– Сейчас и у меня будет одна, – безнадежно сообщила Варя.

– Исключено, – отвергла бабушка Варино предположение. – Сразу скажу: там одна картофелина была в единственном числе. Такая судьба. Остальные уродились пока что маленькими. Так что – все по справедливости! Только мне быть одной, девчонки, не бойтесь!

Варя раскрыла свой пакет.

– Три! – удивленно протянула она.

– Ну, видишь! Значит, ждет тебя новая жизнь. И не быть тебе одной! – возрадовалась бабуля.

– Ну-ка, ну-ка, а у меня что? – нетерпеливо развернула свой пакет Мариша. – Ой! Ну, как хочешь, бабуль, не может быть! Четыре штуки! Даже если мы с Федей… Прям в ближайшее время… Но чтобы за год двоих!

– А вот и посмотрим! – торжествующе засмеялась бабушка. – Вот было бы здорово, а! Мне надо успеть побольше правнуков увидеть.

– Еще и праправнуков дождешься, не за горами, – пообещала Маня, раскрывая свою фольгу. – Ого! У меня, смотрите-ка, пять! Смотри, Алька, пять! Папа, я, ты, Андрейка и – вот! Еще кто-то! Неужели, бабуль?

– А чего ты меня спрашиваешь? Это судьба тебе сулит, не я! – таинственно провозгласила бабушка.

– Смотрите! И у меня пять!!! А я не замужем, – протянула разочарованно четырнадцатилетняя Алька.

– А твоя семья – это пока что те, кто живут с тобой в родительском доме, солнышко! И гадание посулило тебе пять и мне пять. Значит, все верно, – пояснила Маруся дочери.

– Да будет так! – провозгласила бабушка. – Давайте-ка попробуем, какая картошечка получилась. Пахнет бесподобно! И там в костре еще несколько пакетиков осталось, но те уже просто так, без волшебства. Добавка. Достань, Маруся.

Что может быть вкуснее картошки из костра? Рассыпчатая, душистая, с солью… Как хорошо! И никаких страхов! Хотя бы в ближайший год. Пусть будет, как бабушка нагадала.

– Звезды падают! Звезды падают! Смотрите! Загадайте желание!

Счастливая Алька двумя руками тянулась к небу.

– Загадали! Только говорить никому нельзя, иначе не сбудется! – предупредила Мариша.

– Волшебная ночь! – улыбнулась Варя.

Когда все разошлись наконец по своим комнатам, Маруся, укладываясь, почему-то вспомнила про свои мысли у костра, про пентакли, про бабушкино волшебство. Она давно уже поняла, что никакие мысли просто так в голову не приходят. Надо бы посмотреть, что значит пятерка пентаклей. Почему пятерка – это понятно. Их было пять. А почему именно пентаклей? Тут она легко ответила себе, что человек, если встанет, расставив руки и ноги, сам уподобится пятиконечной звезде. Она набрала в поиске свой вопрос и получила сто тысяч ответов, которые сводились к тому, что искомая карта Таро обозначает возможную утрату любви, неудовлетворенность в эмоциональных связях и просто дефицит любви. Ключевые слова, относящиеся к пятерке пентаклей: любовник, любовница, супруга, друг, страсть, склонность, любить, лелеять, обожать. Карта хороша для любви, но не для денег.

Жалко, конечно, что денег много не обещают, подумала Маруся, зато чувств и сердечных отношений должно быть огромное количество. И забавно: ко всем из них подходит: и к Варе, с ее утратой любви, и к ней, Марусе, ждущей мужа, и к сестре, скучающей без своего Феди, и даже к Альке…

В этот момент в дверь к Марусе тихонько поскреблась дочка:

– Мам, а можно я с тобой сегодня посплю?

– Прыгай, сокровище, – пригласила Маруся. – Давай, пока папа не вернулся.

– Мам, а можно я скажу, что загадала, когда звезды падали?

– Нет. Не сбудется ведь!

– Хорошо. Тогда я тебя просто спрошу. Можно?

– Конечно.

– Ну вот если человек сказал, что позвонит, а сам не звонит… Он позвонит или нет?

– Вот ты о чем, моя маленькая! Что ж мне сказать тебе? Позвонит или нет? Я не знаю. Я ничего не понимаю в мужчинах. Я не знаю, что и почему происходит. Почему человек обещает позвонить или приехать, а потом не объявляется совсем. Никогда. Хотя обещал. Случаются странные вещи. Просто знай это. И не жди так, чтобы сердечко рвалось. Может быть, позвонит, может быть, не позвонит. Может быть, стерся твой номер, может, потерялся телефон. В любом случае знай: все к лучшему.

– А у тебя так тоже было? – жадно спросила Алька.

– Было. И я до сих пор не знаю ответа на один вопрос из времен моей юности. Но смотри: у меня есть любимый муж, вы… Все же к лучшему? Разве не так?

– Так, но… Но, может быть, он позвонит?

– Спи, моя радость, усни. Завтра будет новый день. И все произойдет, чему суждено. Спи.

Самое скучное лето

Дочка уснула быстро. А Маруся лежала без сна, вспоминая свои давние вопросы. Как все в жизни повторяется! И она когда-то вот так же ждала, томилась, надеялась, не понимала…

Бабушка той весной сломала ногу. На даче ее одну никак нельзя было оставить. Кроме того, у родителей случился переходный возраст: они все время ругались, хоть и старались скандалить «не при ребенке». А у Маруси оставались последние в ее жизни школьные летние каникулы. Последние. Других не будет. Она себе столько уже намечтала про них! И ей даже клятвенно обещали. Круиз по Средиземному морю – раз! И белые ночи в Швеции – два!

Никогда прежде ее не обманывали. А вот – обманули. И еще как! Все сошлось против нее: и судьба, и разлюбезные папочка с мамочкой.

– Марусь, будь человеком! С бабушкой просто некому остаться, пойми, – отчаянно убеждал отец. – Мы в раздрае, сама видишь. Бабушка беспомощна. Есть такое слово – «надо». В следующем году точно поедешь – обещаю!

– Ты в этом обещал, – отчаянно напомнила Маруся.

– Но кто же знал про перелом! – с горечью возразил папа.

Крыть было нечем. Про перелом бабушкиной ноги никто не знал, это точно. И родителей сейчас напрягать было опасно. Вдруг перепсихуют и пойдут разводиться? Пришлось согласиться.

– Только учтите! Вы испортили мне самое лучшее лето моей жизни. Мне не о чем будет вспомнить! – прорыдала дочь, дав согласие просидеть безвылазно три месяца на даче.

– Не горюй! – посоветовала бабуля. – Кто его знает, как потом вспомнится тебе это время.

– Я знаю, как вспомнится, – отмахнулась Маруся.

И продолжать не стала. Ясно же всем, что останется в голове о лете, проведенном на даче в одиночестве. Не лето, а ссылка. О чем говорить?

Переехали. Зажили. Вообще-то Маруся любила оставаться с бабушкой. В городе они вместе не жили, виделись от случая к случаю, зато летом, на даче, общались как лучшие подруги. Даже когда собиралось в их доме много народу, бабушка и внучка главное внимание уделяли друг другу.

Загородный дом построил бабушкин папа еще в конце послевоенных сороковых годов. Он вдохновился творением художника Лагорио «Дача». Репродукция этой самой картины так и висела в дачной гостиной. Маруся в раннем детстве была уверена, что живописец запечатлел именно их дом, только забор у них выглядел иначе и клумбы перед главным входом не было. Прадедушка явно был фантазером и мечтателем. Никому в их загородном поселке и в голову не пришло создать нечто подобное. На высокий деревянный двухэтажный дом с двумя башенками приходили полюбоваться из близлежащих поселков и деревень. Потому-то и пришлось прадеду воздвигнуть глухой двухметровый забор: уж очень бесцеремонно вторгались соглядатаи в их обыденную отпускную жизнь.

Лето стояло жаркое. По утрам Маруся бегала за молоком и творогом к молочнице в соседнюю деревню, потом они завтракали с бабушкой на веранде. После завтрака внучка вовсю наслаждалась тайной, которую открыла ей бабушка. Тайна заключалась в особом пространстве, о котором девочка, выросшая на даче, и не подозревала и которое теперь принадлежало ей.

– На вот тебе, – вручила бабушка в день их переезда за город старый почерневший ключ. – Твое время настало. Поднимайся по правой лестнице до самого верха. Отпирай дверь. И разбирайся сама: там теперь все твое. Когда-то мой дорогой папа отвел мне этот уголок. А когда ты появилась, заперли мы дверь наглухо, чтобы младенец не залез куда не следует. Я теперь выше первого этажа со своей ногой не рискну подняться. Так что – хозяйничай. Мне там было хорошо. И тебе будет.

Маруся, не веря, что ей где-то тут может быть хорошо этим пропащим летом, отправилась наверх. Скептическая улыбка, застывшая на ее лице, недвусмысленно обозначала, что она обо всех этих так называемых тайнах думает. Первый и второй этажи дома родители отремонтировали прошлым летом. Наверное, остальное отложили на потом. А теперь им не до того. Им ругаться интереснее и попрекать друг друга какой-то ерундой.

– Вампиры! – произнесла Маруся обиженно, вспомнив, как и что говорили друг другу мать с отцом, не смущаясь ее присутствием.

Она распахнула незапертую дверь в конце коридорчика и оказалась на площадке перед другой дверью: дощатый некрашеный пол, блеклые обои, кое-где отставшие от стен, облупившаяся краска на двери. И запах старины. Пахло прошлым, тем, чего не вернешь. Маруся сразу поняла, что ключ, врученный бабулей, отомкнет именно эту старую дверь. Так и получилось. За дверью оказалась очень светлая полукруглая комната. Свет настойчиво пробивался сквозь пыльные стекла окон. Вид открывался восхитительный. Маруся долго разглядывала соседние участки, дома, лес на горизонте, небольшое озеро за лугом и излучину речки, в которой она когда-то в туманном младенчестве научилась плавать.

– Неужели это все теперь мое? – изумилась она. – Неужели бабушка подарила мне эту комнату навсегда, а не только на это несчастное лето?

Она скатилась по лестнице вниз, не сдерживая восторга и умиления:

– Бабуль! Бабуль! Это ты мне? Насовсем? Комнату?!

– Конечно, тебе, и конечно, насовсем! – улыбнулась ей навстречу бабушка. – Мой этаж теперь первый. Да я давно уж туда не поднималась. Еще тем летом решила, что подарю тебе этот ключ. Правда, думала, что на выпускной. Но почему бы и не сейчас, а? Там пыльно, наверное? Убираться долго придется, окна мыть.

– Я все сделаю, бабуль! Там так классно! Все вокруг видно! – не унималась Маруся.

– Да, все вокруг видно. Твой прадедушка говорил: всех своих женихов я за километр смогу отслеживать. Особенно с башенки.

– С башенки? – не поняла внучка.

– Ну вот, – засмеялась бабуля. – Ты со своим щенячьим восторгом ничего толком и не разглядела. Иди, разбирайся хорошенько, что за чудо тебе досталось.

Но прежде чем бежать разглядывать доставшуюся волшебную комнату, Маня спросила:

– А что, ба, папа там не был?

– Нет, – покачала головой бабуля, – это же девичья светелка. Так и было задумано. Я мечтала: если дочка у меня родится, ей потом башенка и достанется. А родился сынок. У мальчишек свои забавы. Вот видишь – все дожидалось именно тебя.

– Вот мне везука! – завопила Маруся, убегая исследовать свое сокровище.

Наверху оказалось в тысячу раз интереснее, чем она поначалу решила. Книжные полки, большой стол, на котором покоились кипы нот, тетрадей, какие-то коробочки, безделушки… И во всем этом можно было рыться, разглядывать, фантазировать! Маленькое пианино у дальней стены. В городской квартире у бабушки стоял рояль. Но в последнее время никто на нем не играл. Надо же! Здесь бабуля занималась, когда была маленькой девочкой. Мечтала, росла. Росла, росла и вот стала бабушкой. В такой счастливой комнате проходило ее детство! Лучше бы так тут и оставаться всю жизнь. Смотреть вдаль, играть чудесную музыку, читать, покачиваясь в кресле-качалке, дремать на узенькой тахте под пледом. Разве что-то еще нужно человеку?

– Другие люди нужны, – ответила сама себе Маруся.

И вдруг пожалела, что нельзя обойтись без других людей.

Она открыла первую попавшуюся нотную тетрадь. Вальсы Штрауса. Ох, когда изданы! В незапамятные времена. На титульном листе прочитала четко выписанное посвящение:

«Дорогой любимой доченьке в день пятнадцатилетия!

Желаю тебе больше времени проводить за инструментом и наслаждаться поистине прекрасными сторонами жизни. Отворачивайся от неправды и безобразия.

К свету!

Мама».

Это прабабушкин подарок бабушке. Как хорошо, что они у нее такие! Маруся погладила слова поздравления ладонью, вбирая их в себя. Когда-нибудь и у нее будет дочка. И ей она передаст этот старинный заветный ключ. И что-то добавится в этой комнате от нее самой…

Девочка снова взглянула на пианино и тут только заметила, что стоит оно не вплотную к стене, а, будто ширма, отгораживает что-то в углу комнаты. Так и было! За пианино обнаружилась узкая винтовая лестничка. Маня немедленно вскарабкалась по ней и оказалась перед небольшой, задвинутой на широкую щеколду дверцей. Она решительно распахнула дверь настежь, и вот тут-то до нее дошла вся бесценность бабулиного дара. Она оказалась на той самой башенке с плоской верхушкой, попасть на которую было всегда самым заветным ее желанием. Только взрослые постоянно говорили, что туда никак не попадешь, что это просто крыша такая – и все.

А вот и не все!!! Вот она, главная тайна! Вот он, панорамный обзор! В сравнении с этими далями вид из окон бабулиной комнаты явно проигрывал. Настоящая сторожевая башня! Кованые чугунные перила надежно защищали от случайного падения с высоты. Рядом с маленькой будочкой (именно в ней и находилась дверь, ведущая на башенную площадку) имелась – ого! – душевая кабинка. Старая-старая, ржавый шланг, ржавый кран. Зачем она здесь? И тут же Маруся догадалась: это же солярий! Бабулин папа сделал для своей дочки персональный солярий, чтобы можно было загорать без помех и любоваться прекрасными далями, верхушками деревьев, птичками в полете.

Она с трудом повернула кран. В трубе заурчало, засвистело, и – вода пошла. Холодная, конечно! Но в жару – это же условия класса люкс!

– Бабуля! Я все нашла! У тебя там солярий, да? Ты там загорала? – вопила Маруся, сбегая по лестнице.

– Это у тебя там солярий, Манюня. И загорать можешь голышом. Никто не увидит. Я всегда так делала.

Маруся бросилась в объятия самой лучшей и самой любимой на свете бабули. Оказалось, даже скучное лето способно на сказочные неожиданности!

Каждое утро после пробежки за молоком Маруся забиралась на свою башенку и загорала. Солнце палило нещадно: ей повезло. Уже через две недели дачной жизни она выглядела как после отдыха на южных морях. Бабушка готовила обед: неизменные овощные супы, салаты (всё с грядки). Маруся, напитанная солнцем, спускалась со своей высоты и даже эту легкую еду глотала с трудом.

– Воздухом сыта? – кивала бабуля. – Значит, не ешь, не заставляй себя. Человек свою меру знает, если его не заставлять.

Благодарная Маруся мыла посуду, полола грядки, даже научилась косить траву самой настоящей косой.

А долгими светлыми вечерами они устраивались в беседке, увитой плющом, высаженным когда-то прадедом, и резались в карты на интерес. «Интерес» каждый раз объявлялся новый, но побеждала почти всегда бабуля – как менее азартный и увлекающийся игрок, она умела просчитывать ходы. Маруся отрабатывала проигрыши мытьем окон, покраской забора: у нее же ничего не было, чтобы поставить на кон в игре. Правда, однажды внучка сумела выиграть у бабушки дивной красоты брошь, которая в следующий же вечер вернулась к законной владелице. Отыграла ее бабуля легко и просто.

– Ты учись свое удерживать, – советовала старшая младшей. – Выиграла – все. Спрячь выигрыш. Передохни. И уж его-то никогда потом в игре не используй. А будешь выигрышем швыряться – это для судьбы что значит? Что ты не оценила! Он и уйдет. Обязательно. Выиграла – цени. Делай другую ставку. Или не играй какое-то время. Поняла?

– Поняла, – тянула внучка. – Но как это – не играй? Скучно же!

– Можно просто болтать. Или музыку слушать. Книжки читать.

– А если хочется играть? – капризничала Маруся.

– Тогда играй. Но помни о проигрыше.

– Вот о чем помню, о том помню. С тобой не забудешь, – вздыхал бедный ребенок, упрямо не отказываясь от азартной игры.

Перед отъездом в летнюю ссылку Маруся пригласила всех, кого могла, навещать ее на даче. Заманивала купанием в речке, свежим воздухом, просторами… И добираться к ним было легко: на электричке тридцать пять минут из центра города. И от станции всего десять минут прогулочным шагом по удобной асфальтированной дорожке. Проще не бывает. Всем друзьям и подругам были вручены листочки с адресом и подробным описанием местонахождения райских кущ. И главное: все обещали! Но никто не ехал.

Целый месяц прошел в пустом ожидании. Маруся иногда встречалась с дачными подружками, знакомыми с младенчества: когда-то их скучающие мамы выгуливали своих драгоценных новорожденных на дачном воздухе, потом младенцы делали первые шаги, держась за ручки, ну и так далее… Трудно дружить, когда все-все известно про человека. Скучно. Хотя в переходные моменты жизни все люди меняются, открывается что-то совсем новое в каждом.

Маруся даже принялась жадно дружить с никогда прежде особо ее не интересовавшей Ленкой, внучкой дачных соседей, родившейся на пять дней позже нее. Но Ленке тем летом невероятно везло: ей позволили жить в городе. Она бывала на даче лишь наездами, на пару-тройку дней, когда родители подвозили своим старикам продукты. Ленка заходила к Марусе, лениво устраивалась в плетеном кресле в беседке и искушенно делилась историями из собственной личной жизни: у нее весь прошлый учебный год бурно развивались отношения с парнем из выпускного класса. Она подробно описывала свои чувства – сначала жар любви, потом пристальное и неодобрительное рассмотрение черт характера любимого, вместе с которым они уже переступили заветную черту. Теперь Ленка была почти готова бросить надоевшего партнера.

– Только одно и держит, – вздыхала она с досадой. – Надо всему у него научиться! Всему! Понимаешь?

– А разве ты еще не научилась? – стыдилась своей неопытности Маруся. – Вы же почти год… ну… вместе.

– Не всему! – кокетливо пожимала плечами Ленка.

Ей явно хотелось распространяться о деталях «науки страсти нежной», но она ждала расспросов. Маруся же ни о чем не спрашивала из гордости, давая своим молчанием понять, что она не менее опытна, но более мудра, сдержанна и молчалива.

– А у тебя что? Давай, делись! – потребовала как-то Ленка.

– Я слово дала молчать, – таинственно промолвила Маруся.

– Он что? Старичок, да? Женатый? – жадно приникла к самому ее уху подруга.

– Я дала слово молчать. Обещала. Ни слова не имею права сказать, – упрямо повторила хитрая Маруся.

– Да можешь не говорить. И так же все ясно. Дядька у тебя завелся. Завидую. Дядька всегда лучше, чем сопляк. Он хоть заценит, что ты молодая. Баловать будет. А он знает, что ты еще в школу ходишь? – Ленка явно всерьез завидовала. Настолько всерьез, что делалось смешно.

Интересно, чему берутся завидовать люди! Ведь Маруся ни слова не вымолвила, ни намека не высказала, а смотрите-ка! Подруга детства уже корчится от мук зависти! Чему? Ведь она не знает ничего! Совсем-совсем. Она сама нафантазировала, сама себя уверила, что права в своих домыслах, а потом начала завидовать, что ее молчаливой собеседнице достался такой заманчивый вариант, о котором именно она почему-то мечтает. При этом у Маруси никогошеньки нет и не предвидится. Она всего лишь молчит! А подруга уже почти ненавидит ее! Вот как оно устроено в человеческом мире!

– Лен, что ты выдумываешь? Какого-то дядьку непонятного приплела. Зачем? С чего ты взяла?

– По тебе же видно! Иначе – чего тебе молчать? Если у тебя просто парень, ты бы с ним ходила, а не пряталась. И не молчала бы. Что тебе не ясно?

Можно было бы, конечно, возразить, что молчат люди по разным причинам. Но какой смысл? Маруся загадочно улыбалась, ничего о себе не рассказывая.

Ровно через неделю после того дурацкого разговора Ленка приехала на дачу не одна. Притащила и своего любимого, и нескольких друзей и подруг, оказавшихся по случаю в Москве. Всей толпой заявились к Марусе: Ленке хотелось показать народу уникальное архитектурное сооружение. Маруся едва удержалась, чтобы не похвастаться своей комнатой в башне. Хотелось ужасно, но что-то ее остановило. Ей почему-то показалось, что если она приведет в заветное убежище чужих, произойдет какое-то искажение ее жизни. Она боялась потерять зарождающуюся в ней новую силу, которая возникла, Маруся была уверена, именно благодаря чудесному действию бабушкиного подарка.

Гости разлеглись на лужайке, загорали, болтали о всякой ерунде. Потом сбегали искупаться на речку, потом бабушка кормила всех оладушками со сметаной. Вечером у Ленки на участке делали шашлыки. Разожгли костер. Ленка со своим парнем целовались, никого не стесняясь. Другие парочки разбрелись кто куда. Маня болтала с Ленкиным одноклассником. Он приехал один, и как-то само собой получилось, что общался он весь день с Марусей. Они сидели рядом, и девочка думала, что, может, лето ее и не пропащее вовсе, раз она сейчас с таким интересным и красивым человеком. Ей было все равно, что будет завтра. Просто хотелось, чтобы эта ночь подольше не кончалась. И все. Они говорили о книгах. Маруся нашла на бабушкиных полках один том из трехтомника Гофмана. Прочитала про Песочного человека, про крошку Цахеса. Пыталась найти в доме остальные два тома, но их попросту не было.

– Увез, наверное, кто-то, – равнодушно ответила бабуля на нетерпеливый вопрос внучки. – Может, в Москве, надо будет посмотреть. У папы спроси. Жаль, конечно. Там про кота Мурра очень интересно. Почитай потом.

Очень хотелось почитать. Но где же взять книгу, если ее нет?

Маня поделилась огорчением со своим собеседником. Оказалось, он читал Гофмана!

– Хочешь, – предложил он, – я тебе привезу «Житейские воззрения кота Мурра»? У нас дома есть.

Маруся даже не поверила такому счастью.

– Неужели это возможно?

– А что тут такого? – пожал плечами человек, и не подозревающий, что сегодня именно он сделал ее лето прекрасным. – Возьму и привезу.

– По-моему, это чудо. Вот я сижу тут одна, мечтаю о чем-то. А потом приезжает вдруг кто-то и говорит: «Я исполню твою мечту». Если желание сбывается – это же самое настоящее чудо, правда?

Мальчик кивнул в ответ. Он с улыбкой смотрел на нее. Она любовалась его светлыми волосами, падающими на лоб, внимательными глазами, всем его обликом. Он тоже не отводил взгляд. Как будто старался запомнить. Маруся была счастлива, что так удачно заговорила о поисках книги. Ведь благодаря этому появился повод для их встречи. Они долго еще болтали о чем-то неважном, что совсем не запомнилось. Прощаясь, мальчик обещал приехать недели через две: он улетал с предками к южным морям спустя несколько дней.

В дачной жизни ее с тех пор появился особый смысл. Вроде ничего не изменилось: утром – к молочнице, дообеденное время – на башне, вечерние посиделки – с бабушкой. Но теперь она ждала! И еще вспоминала: костер, его улыбку, обращенную к ней. Она, как оказалось, помнила весь их разговор, каждое слово! Все теперь казалось очень значительным и помогало ждать. Заглянувшая на пару дней Ленка все пыталась завести разговор о том мальчике. Все, мол, в него влюблены, а он ни с кем…

– А мне какое дело? – равнодушно пожимала плечами Маруся.

– Сидели как голубки, я же видела, – бесцеремонно разоблачала Марусино притворство въедливая подруга.

– Сидели, потому что все по парам разбрелись. Вот и сидели, и разговаривали. Из вежливости. Не молчать же, – Маруся выглядела абсолютно невозмутимой.

Ленка поверила.

– Все ясно с тобой! По своему дядечке скучаешь, – сделала она вывод. – Если б у тебя никого не было, разве ты бы в Даньку не влюбилась? Я, если хочешь знать, специально его с собой взяла, чтобы убедиться, что у тебя кто-то есть.

– Может, хватит? – обиделась Маруся. – Какое тебе до меня дело? Есть у меня кто-то, нет кого-то… Какая тебе-то разница? Что это в твоей собственной жизни меняет? И какое ты имеешь право что-то проверять, в чем-то убеждаться по моему поводу?

Ленка обиделась непонятно на что. Перестала даже заходить. А Маруся упорно ждала. Но так ничегошеньки и не дождалась. Он так и не приехал.

Однажды, именно в тот день, когда, по ее предположениям, он мог бы появиться, она обнаружила в беседке ту самую книгу, которая стала поводом для их встречи. Книга лежала в плетеном кресле, на самом виду. А ведь вечером, когда они с бабулей уходили в дом, наигравшись в карты, никакой книги не было. И быть не могло, потому что в этом кресле сидела весь вечер сама Маруся. Она бросилась спрашивать у бабушки, но та очень удивилась находке.

– Это не наша, ты же сама знаешь. Была бы у нас, я бы тебе давно вручила. Безо всяких загадок, – отвергла бабуля внучкины подозрения. – Кто-то, скорее всего, зашел потихоньку и положил. Кто-то знал, что ты об этой книге мечтаешь.

Об этом знал только один человек. И он обещал. И она ждала. А сейчас получается: книгу принес кто-то третий. Зачем? В насмешку? Или… Или Ленка специально подложила? Она наверняка слышала, о чем они говорили с тем мальчиком. И худшее, что могла предположить Маруся, было ее подозрение о том, что подруга из мести рассказала о придуманном ею же дядечке. И тогда Даня вручил ей книгу, не желая ехать сам. Эта догадка казалась логичной и убедительной. Она сбегала к соседям, но те сказали, что внучка в тот день не приезжала.

Тогда – кто?

Этот вопрос так и остался загадкой ее жизни. Потом, думая о своей первой любви, она называла другое имя. Но память о мальчике из того, самого скучного ее лета, не изгладилась. Про себя она называла этого человека тем, кто мог бы стать ее первой любовью. Но не стал. И книгу, непонятно как оказавшуюся в беседке, она хранила как память именно о нем.

Но скучала она тогда, как оказалось, не напрасно. Родители, оставленные на произвол судьбы, к концу лета передумали ссориться. И даже совсем наоборот: у Маруси в следующем апреле появилась на свет сестра Марина, Маришка. Как говорили счастливые родные, полная Манькина копия. Значит, три дачных месяца действительно имели какой-то особый глубокий смысл.

* * *

Есть вещи, которые почему-то узнать бывает не дано, даже если они касаются непосредственно нас самих. И остаются на память лишь вопросы. Может, потому и остаются, что ответов на них не суждено дождаться никогда.

А ответ такой: он там был!

Он каждый день после их встречи думал о необыкновенной девочке из необыкновенного дома с башенками. Он помнил ее глаза, улыбку, рассыпающиеся по плечам волосы. Помнил, как она прыгала в воду с тарзанки в тот прекрасный день, когда он с ней повстречался. Она не орала, как все остальные, не визжала. Ныряла с высоты в воду, как дельфин. Нет, скорее как русалка, наверное. Если только русалки умеют нырять, а не просто сидят себе на ветвях. И еще она была похожа на богиню охоты Диану, какой ее изображали художники и скульпторы. Хотя нет. Она была стройнее и выше Дианы. Но ее легко было представить прицеливающейся из лука, молча и точно бьющей в цель.

Он считал дни и часы до своего возвращения в Москву. Он точно знал, что сделает, когда вернется: первым делом достанет с полки книгу, которую обещал ей, потом поедет на вокзал, сядет в электричку, добежит до ее дома, увидит ее и протянет ей свой дар.

Про потом он не думал. Он додумывал только про тот момент, как протягивает ей книгу. Дальше она что-то должна сказать. Дальше – от нее зависело. Может быть, они побегут на речку через сосновый бор, по мягким желтым иголкам, устилающим песчаную почву. Или просто пойдут гулять. И он возьмет ее за руку. Это все несущественно, что они будут делать, когда увидятся. Главное, прилететь домой, взять книгу и отправиться наконец к ней.

Они возвратились рано утром. Даня принял душ и улегся поспать с дороги: в самолете спать у него не получалось. Он думал, что поспит час, максимум два, но когда открыл глаза, ужаснулся: было уже семь вечера! Он беспробудно проспал весь день!

– Ма, что ж ты не разбудила меня? Я же просил! – крикнул он, судорожно одеваясь.

– Ты так сладко спал! Зачем тревожить сон растущего человека? Это вредно, – безмятежно отвечала мама.

Что она понимала в растущих людях?! Впрочем, винить некого: сам должен был завести будильник. Все равно настроение у него было бодрое. Какая разница, в принципе, когда он приедет? Ну, не утром, а вечером. Еще лучше. Будет не так жарко. Гулять же все равно можно пойти. Или костерок развести и сидеть хоть всю ночь рядом. Он успокоился, поужинал даже, предупредил, что едет к другу на дачу и вернется завтра.

– Друга случайно не Ленка зовут? – шутливо поддела мать.

Она иногда бывала очень проницательна.

– Нет, не Ленка. Можешь ей позвонить, удостовериться. До завтра, мам!

Он не стал дожидаться лифта, расслабленно потрюхал по лестнице с заветной книгой в руке.

– Дай знать, что добрался! – крикнула вслед мама.

– Постараюсь! – ответил сын беззаботно.

Вечером, как оказалось, электрички ходили нечасто. Он подошел к ее участку около десяти. Долгий летний день уступал место быстро сгущающимся сумеркам. Он увидел башенки, которые так отчетливо все эти дни представлял себе, и внезапно смутился. Как это он войдет к ней сейчас, на ночь глядя? Что скажет? «Пустите переночевать, я книжку привез»? Ну и идиот же! Надо было все-таки дождаться утра! Он загадал: если калитка будет заперта, он не станет стучать, отправится на станцию и уедет в Москву. А завтра поутру вернется.

Калитка оказалась открытой настежь. Пришлось войти. Он неслышно шел по теплой траве по направлению к беседке. Оттуда доносились голоса, смех.

– А! Вот ты, значит, как со мной? Да?

– А что ж ты думала! Не все же мне проигрывать!

– Ничего-ничего… Мы сейчас пойдем по-умному! Оп-па! Ну как?

– Ну бабуль! Ну опять ты!!!

Он увидел ту, к которой стремился. Она сидела к нему вполоборота. Пушистые волосы ее светились: на столе горели свечи, много свечей в разных подсвечниках. От беседки исходил дух праздника и легкомысленного веселья.

Он стоял, прячась за стволом векового дуба. Бабушка, хоть и смотрела прямо на дерево, увидеть его не могла: яркие язычки свечей делали окружающую тьму еще гуще. Он медлил, почему-то не решаясь подойти. Ему не хотелось их испугать, появившись внезапно. Надо было, конечно, окликнуть хозяев, стоя у калитки. Почему он не догадался? И вот сейчас выйти из темноты он никак не мог. Какое-то оцепенение неожиданно напало. И даже мыслей в голове не находилось. Взгляд его фиксировал красоту девочки. Слух улавливал каждый оттенок беседы увлеченных игрой картежниц.

Надо было подойти! Или хотя бы из-за дерева как-то покашлять, что ли. Или просто сказать: «Добрый вечер! Здравствуйте!»

Нет! Так нельзя! Ни в коем случае! Они испугаются. Они же не знают, что это он. Подумают, вор. Закричат. И потом ясно будет: он круглый идиот. Залез к ним, чтобы так по-дурацки напугать.

– Ну что? Пора на боковую! Завтра продолжим, – произнесла между тем бабушка.

– Бабуль, может, я еще отыграюсь, а? – взмолилась Маруся.

– Вот завтра и отыграешься. Ты уже сегодня сильно отыгралась. Я тебя чему учу? Ты, во-первых, думай, а во-вторых, рискуй. Держи карты с таким лицом, будто у тебя одни козыри. А ты куксишься – все же ясно становится. Если человек выглядит как жертва, его остается только добить. Даже если у него объективно очень неплохие карты. Это и в жизни работает. Учти!

– Учту, – вздохнула Маруся и тут же рассмеялась. – А ты хитрая, бабуль! Ты всегда так и живешь. Как будто с козырями.

– А как иначе? Эй, кстати! Ты калитку заперла или опять настежь оставила?

– Бегу! Сейчас запру! Не волнуйся! Ну никто же к нам не придет, бабуль!

Маруся схватила лежащий на столе большущий древний ключ и поскакала к калитке.

«Ну все, – подумал горестно нежданный гость, старательно прячущийся во тьме, – сегодня я отсюда не выберусь».

Через двухметровый забор не перескочить. Теоретически оставался вполне цивилизованный вариант: все же окликнуть Марусю, ну и так далее. Но почему-то именно это он сделать не мог. Никак и ни за что.

Маруся стремглав промчалась туда-обратно, и вот они с бабушкой уже задули свечи в беседке и отправились в дом. Мальчик подождал, когда в окнах первого этажа зажегся свет, и подошел ближе, удивляясь беспечности обитательниц дачи. Ведь кто угодно мог оказаться на его месте: стоять вот так вот, как он сейчас, во тьме и подглядывать за ними, замышляя что-нибудь ужасное. Бабушка и внучка оказались в комнатах по соседству. Их разделяла лишь стенка. В обеих комнатах имелись балконные двери, через которые можно было попасть на общую веранду. Они даже окна не зашторивали, эти беспечные прекрасные существа!

Однако стоило ему об этом подумать, как бабушка подошла к своему окну, захлопнула балконную дверь и, растянув складную металлическую решетку, задернула шторы.

– Маруся, ты решетку не забыла замкнуть? – крикнула невидимая теперь бабушка.

– Бабуль, сейчас! Посмотри лучше, как я загорела! Я не облезаю?

Девочка голышом стояла перед старинным шкафом с зеркальной дверцей, пытаясь разглядеть свою спину. Она была уверена, что темнота за ее окном бездушна, безглаза и нелюбопытна. Он видел ее всю и не мог отвести глаз, презирая себя за это. Надо повернуться и отойти от дома. Переждать ночь. И все. Но он стоял и смотрел. Не сказать даже, что любовался. Как можно любоваться, ненавидя себя? Хотя она хороша была необыкновенно: длинноногая, тонкая, гибкая, загорелая. И – пугающе живая. Ни одна картина не передала бы прелести ее живого тела.

– Видишь, что значит на башне загорать! – бабушка, стоя в дверях, тоже любовалась внучкой.

– Но точно не облезаю?

– Совершенно точно! Надевай ночнушку! И не стой на свету с открытыми окнами, сколько тебе говорить!

– Ну кто тут меня увидит, ба? – легкомысленно возразила Маруся, подходя к окну и задвигая решетку. – Привидение садовое, ау!

Садовое привидение в ужасе притаилось под окном.

– Не отзывается, – засмеялась девочка.

Бабушка засмеялась тоже.

– Глупышка ты. Помню, как тебя из роддома привезли. Пушинка. Легче легкого. А уже человек. Глаза свои распахнула и так внимательно на меня посмотрела. Знакомилась! Тогда только одна мысль была: уберечь. Да и сейчас – та же самая мысль, непрестанная. Ты посмотри на себя: выросла. Наступает время твоей силы. Помни об этом. Смотри, цени себя. Уважай. Не расшваркай то, что дано тебе.

– Как это – не расшваркай, бабуль? Чего мне шваркать?

– Себя! Помни, что жизнь у тебя одна. Душа одна, тело одно. Не будь игрушкой в чьих-то руках. Ищи сильного и достойного. Ты для любви создана. А любовь – это вся жизнь. Это весь твой мир. Выбор близкого человека, дети… Полная чаша должна быть. Я не о материальном. Пойми это. И помни.

– Буду помнить, бабуль! – серьезно отозвалась девушка. – Я понимаю.

Бабушка снисходительно рассмеялась.

– Да что ты там понимаешь, глупыха! Небось и влюблена уже в дурачка какого-нибудь, который и своего-то пути не представляет, а твоего – тем более.

– Может, и не в дурачка, – произнесла Маруся с вопросительной интонацией. Словно у себя самой что-то спрашивала.

Она снова оказалась у балконной двери, теперь уже в коротенькой рубашечке, одним движением задернула плотные шторы. Вскоре свет в окнах погас.

Гость, соблюдая невероятную осторожность, пробрался в беседку. Ночь была теплой и тихой. Он наконец-то избавился от книги: положил ее на стол, улегся на лавку и долго лежал без сна. Он думал о девочке, к которой так стремился, и о себе. Он впервые понял, нет, скорее ощутил, что она – совсем отдельный от него человек, со своей волей, своей силой и даже отдельной судьбой. Она, кажется, сказала, что влюблена. Не совсем так, но можно и так понять, разве нет? В кого же, интересно? Не может быть, чтобы в него. Хотя… Процентов пять вероятности существует, что влюблена она в него. Он вот – влюблен. В нее!

– Влюблен? – спросил он у себя.

– Да! – вырвался ответ из самой глубины души.

И при этом он точно знал, что нет в нем той силы, о которой говорила ее бабушка. Будь он по-настоящему сильным, разве глупо трусил бы он, прятался бы за деревом, подслушивал бы тайком? Нет, конечно. Подошел бы просто, открыто. В конце концов, он же ничего позорного не сделал. Книжку долгожданную привез, которую раньше ей обещал. Ну, припозднился. Все равно – ничего страшного. Но он не смог перебороть своего дебильного страха. Значит, получается, по всем параметрам слабак. Сегодня вечером – слабак, точно. Он отчаянно подумал, что можно утром все исправить. Незаметно выбраться, когда они откроют калитку, а потом – дубль два. Тук-тук-тук! Вот он я! Явился! Чем плох такой вариант? Да вроде ничем. Но он, подглядевший ее наготу, как последний никчемный сопляк, не сможет ей об этом сказать. Она будет ему верить, а у него на сердце заляжет тяжелым грузом стыдная тайна о ней и о себе самом.

Ему стало жестко лежать на лавке. Он встал, уселся в плетеное кресло, в котором недавно сидела она, взял со спинки бабушкиного кресла плед, укутался, вытянул ноги, как в самолете, и неожиданно для себя самого уснул.

Проснулся он, когда было совсем светло. Надо же! Всю ночь проспал сидя!

– Маруся! – послышался крик со стороны дома. – Не забудь: на завтра, скажи, творогу килограмм нужен, наши приедут.

– Не забуду, бабуль! – ответила девочка, пробегая совсем близко от его убежища.

Странно, что она не заметила его. Он ведь даже пригнуться не успел. Слышно было, как открывалась калитка. Он подождал пару минут и, остерегаясь, направился к выходу. За забором вздохнул полной грудью: уффф! Только на станции вспомнил про книгу. Сердце его упало. Он понял, что теперь – все. Теперь путь назад был точно отрезан. Она же вернется и найдет этот его нечаянный дар. И спросит – откуда? А он заявится без книги, хоть и обещал. Все! Они же догадаются, что он у них тут ночью торчал! Это все! Конец!

– Со мной все ясно: я слабак, – объяснил он сам себе.

Через десять минут подошла электричка. Он уехал.

Вот и вся загадка.

Он не забывал о ней. Думал, что когда-нибудь они все-таки встретятся, и он расскажет ей, откуда в беседке появилась книга про кота Мурра. И они вместе легко посмеются. Но – когда-нибудь. Когда все станут взрослыми, сильными и мудрыми.

* * *

Прошло двадцать лет.

– Даниил Александрович! Нашелся вариант, подходящий по всем статьям. И близко, и, если что, электричка рядом, и участок большой, и дом представительный. Из первых рук. Поедете смотреть?

Он несколько месяцев назад развелся со второй женой и присматривал себе для спокойной и размеренной жизни дом за городом. Захотелось к деревьям, на свежий воздух, чтобы после работы можно было продышаться в тишине.

– Конечно, поеду смотреть. Диктуйте адрес.

Он записал название поселка, улицу, номер дома.

– Только, Даниил Александрович, я поехать не смогу. У меня тут серьезные обстоятельства. Но – так даже лучше. Я вам скажу, где взять ключ. Он у соседей, через пару участков всего. Вы спокойно все осмотрите, хоть ночуйте там. Потом вернете ключ соседям. А мы по телефону с вами свяжемся. Скажете мне о своих впечатлениях.

Что ж. Так действительно было лучше. Не слушать ласковый голос агента по продаже недвижимости, посмотреть все внимательно самому, не подвергаясь чужому нажиму, понять, твое это место или нет.

– Договорились. Завтра же поеду. Дайте адрес соседей. Их надо как-то предупредить?

– Нет, просто скажете, что вы за ключом от дачи Копыловых. И все, никаких проблем. Я же такой вариант с ключом не каждому доверю. Только самым надежным клиентам.

Да, да! Надежный клиент уже дважды покупал жилье через это самое агентство. И потом благополучно оставлял его своим бывшим. Еще бы ему не доверять. Интересно, будет ему покой на этом свете?

Проснулся он рано утром от яркого солнца и решил ехать смотреть дом, пока пробки не перекроют возможность двигаться и делать дела. Поутру в будний день за город добраться проще, чем из дачной местности в город. Так что надо было ловить момент. Доехал вполне благополучно, свернул с автострады именно там, где надо, хотя съезд был не особо заметным, мог бы запросто и проскочить. Полкилометра протрясся по кочкам, выехал на асфальт, остановился, вгляделся. Поселок показался ему знакомым. Похоже, он тут когда-то бывал. Или только показалось? Он заглянул в бумажку с адресом соседей, у которых хранился ключ от его потенциального дома. Часы показывали девять. Не рано ли он к этим соседям нагрянет? Дачники все же. Спят себе еще, наверное. Хотя при таком солнце – вряд ли. Он ехал медленно, вглядываясь в таблички с номерами домов. Наконец появилось искомое число. Здесь и обитают добрые соседи, хранители заветного ключа. Припарковаться можно было где угодно – вот она, загородная вольница! Он вышел из машины и не спеша направился вдоль высокого глухого забора к воротам.

И тут, у распахнутой настежь калитки, его разом отбросило на двадцать лет назад! Как же он мог забыть эту дорогу к тому самому дому! И этот забор! И название поселка! Нет, не забыл, конечно. Просто – не сопоставил сразу. Не готов был именно к этому сейчас. Дом с двумя башенками – одна остроконечная, другая с плоской площадкой – выглядел обновленным, башенки были заново покрыты металлочерепицей, к дому вели дорожки из разноцветной плитки. Кто же здесь сейчас обитает? Новые владельцы, скорее всего. И где прежние хозяева?

Он старательно постучал и окликнул:

– Добрый день! Можно к вам?

Навстречу со стороны беседки выбежала к нему девочка. Сердце его упало. У него не осталось ни малейшего сомнения, что у этого дома хозяева те же, что и в незапамятные времена его ранней юности.

Пушистые волосы девочки сияли на солнце. Она подбежала, не запыхавшись, и с улыбкой вопросительно взглянула на гостя.

– Мне сказали, что у вас можно взять ключи от дачи, – начал Даниил Александрович.

– А! Да, да! – кивнула девочка. – Я сейчас, минуточку.

И в этот момент на башенке с плоской верхушкой появилась она. Та самая. Воспоминания о ней он прятал старательно и, казалось, укрыл их надежно.

– Аля! Кто там? Кто пришел? – послышался ее вопрос.

– Это за ключом от копыловской дачи, мам! – ответила девочка, обернувшись к башенке.

– Ты знаешь, где ключ? Принеси! – отозвалась мать.

Девочка легко побежала к дому.

– Вы чаю не хотите с дороги? – спросила женщина со своей высоты.

– Нет, спасибо. Я только из дома. И добрался быстро, без пробок.

– Вам повезло! Ну, если что – милости просим.

Голос у нее совсем не изменился. В нем, как и прежде, звучала радость.

Подбежала девочка с ключом.

– Там калитка на щеколде. Просто руку просуньте и отодвиньте. А от дома – вот, – пояснила она приветливо.

– Спасибо. Я осмотрюсь там и верну ключ, – проговорил он, обращаясь к той, что смотрела на него сверху.

Негромко сказал, но она услышала.

– Вы можете его просто в почтовый ящик к нам кинуть. А мы потом достанем, – сказала девочка. – Ничего с ним не сделается. – Она показала на синий ящик у ворот.

– Так и поступлю! Спасибо!

Он помахал женщине на башне. Та помахала в ответ и исчезла.

Он шел к машине и думал: зачем судьба так настырно привела его снова в этот дом? Что от него требуется? Раскрыть наконец загадку книги, появившейся непонятно как в беседке? Или поведать ей все-таки о своей первой любви? Какой смысл во всем этом и есть ли он вообще в событиях его жизни? Может быть, повернуться сейчас, забросить этот ключ от чужого дома в почтовый ящик и уехать безвозвратно?

– Ну что ж, – сказал он себе, – это ты можешь. Смыться – это, похоже, твое, заветное.

Тут же вспомнился ему недавний разговор с давним, школьным еще другом, ставшим священником. Тот рассказал о какой-то недавней телевизионной полемике по поводу падения нравов в стране, в которой ему пришлось поневоле принимать участие.

– А почему поневоле? – не понял тогда приятеля Даниил. – Тема насущная.

– Пустая болтовня, трата драгоценного времени жизни, – ответил тот. – Достаточно оказалось на участников взглянуть, чтобы пожалеть, что согласился. Вот Н. Б., знаешь такого? О чем может говорить он, трижды разведенный, ранивший трех доверивших ему свою жизнь женщин? Нравственность – это поступки, дела, а не слова. Иначе что ж? Пустая потеря времени и есть.

Даниил тогда почувствовал, что эти слова касаются и его. Он всегда поступал, как ему легче, не думая о том, что кто-то ранен им. И вроде зла никому не желает. Просто – так выходит почему-то. Так выходит. Судьба так ведет…

Женился он одиннадцать лет назад. Даже женясь, не был уверен, что по любви. Увлечение было. Надежды были. Настрой на долгую и счастливую жизнь, похоже, имелся. Девушка была хороша. Красивая, умная, легкая в общении, радостная.

Он был к тому времени молодым, но уже более чем успешным архитектором, востребованным теми, кто способен платить за проект дома огромные деньги. Он создавал шедевры, которыми по сей день гордится. Денежные мешки скупали старые дачи, объединяли участки, сносили деревянные дома прежних хозяев и обустраивали поместья в своем вкусе. Даниил оказался не только одаренным архитектором. У него отлично выходило свести безумные купеческие пожелания башлеметов до минимума, внушить им собственные взгляды на красоту и гармонию, да так, что заказчики были совершенно уверены, что это им, таким талантливым и чутким к веяниям времени, удалось уловить буквально из воздуха самые современные тенденции домостроительства. Было у него свое архитектурное бюро, офис, помощники, все как полагается. И вот почему-то – для солидности, что ли, – захотелось обзавестись семьей, парочкой детей. Он купил подходящую квартиру, обустроил все по своему вкусу. Оставалось найти жену. И она на удивление быстро и просто нашлась. Соответствовала всем исходным требованиям.

Это потом он понял, что не он искал, а его искали. И тоже по определенным параметрам. Девушки в поиске умеют так подстраиваться под удачно найденный объект, что диву потом даешься, куда оно все девается, когда мечты их становятся реальностью. Нет, первое время все было почти идеально. Просто как в кино. Красивая женщина в продуманном интерьере радовала глаз. Для него это было важно: гармония облика. Но гармония разрушилась вдрызг после рождения дочери. Беременность прошла на удивление просто, без ожидаемых капризов, о которых предупреждали женатые друзья. К этому он как раз был готов, но – не случилось. За это Даниил был благодарен жене вдвойне. Однако материнство меняет женщину до неузнаваемости. С рождением ребенка рождается и его мать. До этого была женой и любимой девочкой, котенком, опасной красавицей, женщиной-вамп. И вдруг откуда ни возьмись за несколько часов родовых мук и усилий вылупилась из красавицы и умницы отталкивающего вида клуша, плюющая на твои представления о красоте, гармонии, покое, наконец.

Молодая раздавшаяся телом мать занята только ребенком. И чем дальше, тем больше. Памперсы с какашками, внимательное их разглядывание и требование того же от супруга, полное пренебрежение к своему внешнему виду и к тому, чего хочет муж. И самое страшное из тех месяцев – кормление «по требованию». Так велено было в роддоме, где родилось на свет их чудо-дитя. По требованию – это значило, что ни минуты покоя, ни днем, ни ночью, не предвидится. Стоило младенцу закряхтеть, жена бросалась к нему и совала в ротик молочную сисю. И днем, и ночью!

– Да это же глупость какая-то! – пытался образумить жену Даня. – Она же у нас человек! Не жвачное животное! Мы же не только жратвой живы, нам нужно как-то в мире оглядеться…

Жена смотрела на него с ненавистью и продолжала кормить дитя, как научили. Он решил для себя, что не всю оставшуюся жизнь будет все это продолжаться. Когда-то ведь дочка подрастет, откажется от груди, станет ходить, говорить. Они подружатся. Надо только потерпеть.

Он терпел и эту почти чужую неопрятную женщину, и срач в доме, и непрестанное кормление, и ее раздражение. И терпел бы долго, если бы не подруга жены. Лучшая подруга, свидетельница на их свадьбе, наведывалась в их дом чуть ли не каждый день. Что удивительно: с ней жена была приветливой, улыбчивой. Даже шутила, даже смеялась над собой и своим нынешним видом. Она высмеивала собственное перерождение! Даня однажды случайно услышал их веселую болтовню и поразился: так вот, оказывается, какой она может быть! Вполне сносной, а не такой мегерой, как с ним. Он радовался визитам подруги как возможности на какое-то время передохнуть от враждебной атмосферы, воцарившейся в доме. А потом, будто незаметно для себя самого, стал с этой подругой сближаться. Она ему сочувствовала! Она его понимала! И, наконец, она была красивой, ухоженной, стройной, веселой, радостной. А потом стала и желанной. Жену-то он больше хотеть не мог. Ну не получалось ее хотеть. При одной мысли о близости фоном возникал детский ор. И все сопутствующие ему моменты.

Связь с подругой жены длилась два года. К тому моменту дочери уже было два с половиной. Жена все еще жила интересами и потребностями своего чада, ничего не чувствуя, не понимая, что происходит с мужем. И тут подруга поставила вопрос: или – или. Как это? Спит он с ней, а женой называет ту, которая и прав на это не имеет. Ну, логично. Так ему показалось. Тем более чувства к жене уже не было. Вернее, были чувства. Исключительно негативные.

Он ушел. Ушел с уверенностью в собственной правоте. Ведь он оставил бывшей жене прекрасную квартиру, обязался помогать дочери до совершеннолетия. Он не мог понять, почему жена потом тяжело заболела, почему совершенно не поняла его мотивов, почему наотрез отказалась общаться с ним и его новой супругой, бывшей своей лучшей подругой. Она отказывалась давать ему дочь на выходные, объясняя это тем, что не может позволить, чтобы к ее ребенку прикасались руки предательницы.

Он обставил новую квартиру. С новой женой долгое время было весело. Детей он не хотел совсем. Она поначалу соглашалась с ним. «Нет, нет! Плавали, знаем! Зачем нам дети? Ведь мы есть друг у друга!» Удивительное взаимопонимание, редкостное! Он ценил. Теперь он был уверен, что вот такими трудными окольными путями пришла к нему настоящая любовь.

И все-таки она забеременела. Уверяла, что случайно. Но не делать же аборт, если есть муж, материальная база? Он согласился. Надо сказать, что она старалась изо всех сил. Помнила опыт бывшей лучшей подруги. Родила сына, быстро вернула прежнюю форму, никаких кормлений по требованию – только четкое расписание. Ребенок спал ночами. Вечерами помогала няня. Он не уставал сравнивать и радоваться. Вот, оказывается, как можно! Первое слово, сказанное сыном, – «папа» – растопило сердце отца. Он был доволен созданной семьей абсолютно. Работа отнимала уйму времени. Заказы так и сыпались. Он не отказывался ни от чего: на нем лежала ответственность за двух детей и за любимую женщину, вторую, любимую жену. К сыну он прикипел душой. Все получилось, как он и предполагал, еще когда дочка была маленькая. Сын подрос, и стали они лучшими друзьями. Такая мощная мотивация жизни – ребенок, который рожден в любви, повторяет твои черты, любит тебя как самого дорогого и нужного человека.

Он был зол на первую жену, не давшую расцвести его отцовской любви к дочке. И еще иногда Даниил вспоминал, как она, услышав от него, что он уходит и подает на развод, несколько раз отчетливо и медленно произнесла: «На чужом несчастье счастья не построишь! На чужом несчастье счастья не построишь!» Тоже – Кассандра! Вот, он построил счастье. Реальное счастье. Значит, не было никакого несчастья у той, первой. И зря она пророчила свои гадости. Всё злоба ее, раздражение, всё нелюбовь ее. Об этом они порой и с любимой говорили. Вторая жена искренне недоумевала, откуда столько злобы в ее бывшей самой близкой подруге. Неужели нельзя было принять все цивилизованно, не быть собакой на сене, понять, что любовь есть любовь?

Все было удивительно хорошо. Зимой он отправлял свое маленькое семейство на пару месяцев в Таиланд, чтобы наслаждались они теплым морем и ласковым солнышком. Они общались по скайпу. Одно удовольствие было видеть счастливые загорелые лица, любящие, радующиеся ему.

Потом обещание первой все-таки настигло. Именно тогда, когда он меньше всего этого ожидал. В феврале вернулись его дорогие из теплых краев. Сын подрос, стал чисто говорить, даже читать научился. Конечно, пять с половиной мужику. Пора. Радостная встреча, красивый ужин… Утром он зашел к сыну обнять перед уходом на работу. Сын спросонок протянул ручки и нежно проговорил:

– Дядя Сережа!

Даниил почему-то все понял в секунду, хотя и мысли прежде ни о чем подобном не допускал.

– Кто это, дядя Сережа? – спросил он у сына, стараясь казаться спокойным.

– Пап, а ты ругаться не будешь? – доверчиво спросил сын. – Мама сказала, чтоб я тебе не говорил, а то ты будешь ругаться.

– Не буду, – покачал головой отец.

Ему жутко хотелось плакать. Но мужчины на это права не имеют.

– Просто дядя Сережа с нами в домике жил. Он мамин друг. Ну, они дружат, понимаешь? А друзьям надо помогать. У него не было домика. А у нас был.

Еще бы! У них был очень даже хороший и просторный домик. Отец семейства об этом позаботился.

– И что же? Он тебя спать укладывал? – сдержанно выяснял Даниил.

– Да. Когда мама уставала. Он хороший, пап. Он мне сказки читал.

– Понятно. Спи. Я на работу.

Он поцеловал сына и действительно поехал на работу. Ему надо было все спокойно обдумать. А вдруг и правда – какой-то старый приятель? Деньги кончились, встретил знакомую, она и предложила. Вокруг людей с деньгами всегда вьются прихлебатели. Он старался себя убедить, что именно так и обстояли дела. Пару часов старался. Потом поехал домой. Вошел в дом, не разуваясь, взял, ничего не объясняя, телефон жены, открыл эсэмэски и… Все выяснилось в один миг насчет дяди Сережи. Были там всякие разные слова: и «любимая», и «сладкая», и «бесподобная». И подписи «твой Серый» под каждым сообщением.

Жена сразу все поняла и от неожиданности начала вопить. Она просто не успела собраться и надеть подобающее лицо. Она орала, что он вечно на работе, что он, может, и импотент, а она – нет, ей мужик нужен. Ей химия нужна. И к семье это никакого отношения не имеет.

– К сыну моему не имеет? – спросил он таким голосом, что сам испугался.

– А сына ты вообще больше не увидишь! – завопила любимая.

Вот оно, подумал Даня, вот оно, несчастье. Все сошлось. И именно так, как обещала первая жена. Хотя разве она виновата в том, что произошло? Просто вернулась к нему бумерангом боль, испытанная когда-то матерью его дочери. Только тогда он и понял, как это бывает больно, когда предает тебя человек, которому веришь безоговорочно.

И снова он ушел. Оставил квартиру сыну. Платил деньги на его содержание. И не позволял себе вспоминать. Видеться с ребенком бывшая не давала. Можно было судиться, отстаивать. Он с удивлением узнал, что факт супружеской измены не играет в суде никакой роли. Ну и законы! А с другой стороны, когда он изменил, это было ему на руку.

Мы сами творим и множим зло, понял он наконец. Поздно понял. Когда дважды все потерял. Все эти месяцы ему остро не хватало семьи. Ему нужно было, чтобы его ждали после трудового дня, чтобы на него сердились, что позже пришел, чтобы ему радовались, выбегали навстречу. Пусть растрепанные, неухоженные, простые. Пусть даже с грязным памперсом в руке. Какой же он был идиот! И вместе с тем он не хотел ничего! Еще раз разочаровываться – нет, спасибо. Умному человеку вполне хватит двух раз, чтобы понять, что в расставаниях и заключается некий код его жизни. Система. Такая система. Тогда-то он и решил купить себе старую дачу неподалеку от Москвы. Ничего там не переделывать, жить в надежном мире навсегда ушедшей прежней жизни, в которой люди, соединив свои судьбы, доживали вместе до старости, становились одним целым навеки. О такой судьбе лично для себя он даже и не мечтал. Но старые стены вполне могли подарить ему дух чужого, пусть и ушедшего счастья.

Он все-таки подъехал к нужному участку и посмотрел дом. Агент не ошибся: это именно то, что он искал. Полное и редкое совпадение. Он немедленно позвонил и сообщил, что готов оформлять покупку, потом вернулся к дому с башенками, чтобы оставить соседям ключ, но передумал и положил его в карман.

– Дом мой, – говорил он себе всю обратную дорогу. – Глупо отказываться. А встречаться, объясняться – это же совсем не обязательно. Все забыто. Все давно прошло.

Человеческая жизнь слишком длинна для любви. Просто-напросто слишком длинна. Даниил возвращался в Москву, повторяя про себя слова любимого им когда-то Ремарка. Давно не перечитывал. А вот эти слова остались. Человеческая жизнь слишком длинна для любви.

Все так.

* * *

Маруся лежала без сна и думала обо всем на свете. Она вспомнила сегодняшнего покупателя дачи Копыловых. Интересно, кто он? Жалко будет ужасно, если захочет дом сносить, построит жуткий замок-дворец, как тут многие и наваяли. И что будет с кошкой? Оставят ли ее в доме? Маруся пыталась забрать ее к себе, но та, поев, всегда уходила в старый дом. Бедная прежняя жизнь! Уходит, стирается напрочь…

Как они все дружили! И бабушка с дедушкой ходили к соседям по вечерам, и те наносили визиты. И копыловские дети дружили с Марусиными родителями, а внуки с ней. И где сейчас та жизнь? Старики умерли весной, один за другим. А остальные члены семьи давно уже перебрались в Штаты. Дача их не интересовала. Далеко летать, накладно поддерживать дом в порядке. Выставили на продажу. Дорого запросили, словно судьбу испытывали, надеясь, что не купят у них старый дом. Покупатели смотрят, но не возвращаются. Но что-то подсказывало Марусе, что этот покупатель приезжал не просто так. Ключ он должен был в почтовый ящик кинуть. А она и забыла забрать. Ничего, никуда ключ не денется.

Уснуть бы уж скорее, что ли…

Бывают такие бессонные ночи. Не часто, но случаются. Может быть, звездный дождь виноват, что вспоминается ей вся прошлая жизнь. Или безмятежно раскинувшаяся во сне Алька, о которой чем дальше, тем больше приходится тревожиться.

Мысли о дочери заставили вспомнить о собственных приключениях юности. Как бы ей хотелось, чтобы Алька была осмотрительнее, чем она сама. Но вряд ли будет. Гены отца и матери наверняка возьмут свое. А родители ребенку достались рисковые. Рискующего человека порой хранит сама судьба, если он безоглядно лезет куда не надо. Только на судьбу и остается надеяться. Своей судьбе в этом отношении Маруся была благодарна за снисходительность и терпение.

«Словом останавливавший дождь»

Маруся в тот день в очередной раз прогуливала лекцию. Вот сказал бы ей кто, когда она поступала в университет, что не пройдет и полугода, как она научится сбегать с лекций, причем будет делать это регулярно и с удовольствием, посчитала бы говорящего злостным клеветником. Однако именно так сейчас и происходило. Не получалось у нее высидеть полтора часа невыносимой, гладкой говорильни. Конечно, это касалось не всех предметов, а тех, что у родителей, когда они учились, были связаны с коммунистической идеологией, а у ее, Марусиного, поколения приобрели более туманные названия, хотя речь шла все о том же «ни о чем», как и у ее предков.

Маруся заходила в аудиторию, отмечалась. Сидела минут пять, а потом виртуозно выскальзывала в боковую дверь. В университет она приходила всегда с пустыми руками, без сумки. Ручка и блокнот легко помещались в кармане платья или джинсов. Так удобнее всего сбегать. Если возникнут какие вопросы при выходе – смотрите, я ж на минуточку. Даже сумку в аудитории оставила. Девушка без сумки – это просто представить себе невозможно! Только на минуту и может настоящая барышня разлучиться со своим переносным домиком.

Оказавшись на воле, Маруся шла в Александровский сад, садилась на скамейку и тупо смотрела на прохожих. Чувствовала она себя при этом несказанно счастливой. Она не думала ни о чем! Она жила почти как неодушевленный предмет. У неодушевленных предметов, как оказалось, вполне пристойная доля. Живешь в вечном релаксе. Абсолютно все – все равно. Ни страха, ни радости, ни боли, ни лишних мыслей. И ведь хорошо! Ну хоть иногда.

– Курить есть у тебя? Эй! Слышишь?

Маруся не сразу поняла, что не одна на скамейке. И что случайный сосед обращается именно к ней.

– Я не курю, – бесцветно отозвалась она, не поворачивая головы.

– А я курю, – тут же сообщил нахальный незнакомец.

Маруся кивнула, давая понять, что приняла информацию к сведению, но развивать тему не собирается.

– Хочешь, расскажу о тебе все? О твоем прошлом, настоящем и будущем.

Маруся равнодушно пожала плечами.

– Молчание – знак согласия. Слушай. Это бесплатно, не волнуйся, – парень явно не собирался умолкать. – Ты с журфака. С первого курса. Готовилась, готовилась, поступила. А теперь видишь, что все – туфта. Прогуливаешь.

– Прям так сложно догадаться, – саркастически хмыкнула Маруся.

– А для меня вообще ничего сложного в жизни нет, – заявил собеседник.

Маруся взглянула на наглеца с интересом. Тощий, высокий, шмотки на нем классные, лицо необычное, красивое, но какое-то неправильное. Необычный тип.

– Кто ты такой, чтобы такое говорить? – поинтересовалась она.

Она, конечно, догадывалась, кто он такой. Наверняка старшекурсник или аспирант, который видел ее на факультете, а теперь сеанс фокусов тут устраивает.

– Я – лист опавший, – грустно продекламировал тип.

– Ага, – кивнула Маруся, не сомневаясь уже в своей догадке, – колдовской ребенок, словом останавливавший дождь…

Она любила эти строки из «Памяти» Гумилева и часто повторяла их про себя.

– Ну, видишь, я ж говорю: с журфака, – с удовлетворением в голосе произнес «лист опавший».

– А что? Гумилева только на журфаке, что ли, знают? – не согласилась Маня.

– Не только. Но ты – с журфака, – уверенно провозгласил парень.

– Видел меня там? – раскололась Маруся.

– Не обязательно видеть. Просто мне – дано.

– Ха-ха-ха! – четко выговорила девушка.

– Как тебе будет угодно.

Некоторое время знаток прошлого, настоящего и будущего хранил оскорбленное молчание. Но молчать долго чудо-человек явно не умел.

– Вообще-то я психолог. Психотерапевт по специальности.

– А! Ясно. Знаток человеческих душ! – опять же с иронией выговорила Маруся. – Очень приятно.

– И мне очень приятно, – неожиданно миролюбиво поддержал психотерапевт. – Если надо, обращайся. Я таких знаменитостей лечу, ты даже не представляешь. Жаль, рассказать не могу – этика профессиональная запрещает. А то бы закачались все. У меня один пациент есть, известнейший всей стране персонаж, – представь, тараканов жрет!

– То есть? – оторопела Маруся. – Каких тараканов? В каком смысле?

– К сожалению, в самом прямом, – вздохнул психолог, – обычных тараканов ловит и жрет. Ну, и третья жена уже не выдержала.

– Фууу, гадость какая! – активно включилась в разговор Маруся. – Где он берет их? Жены разводят, чтоб было чем закусить?

– Нет. Дома у него тараканов нет. Извне откуда-то приносит. Думает, что борется так с мировым злом. Ну и всякие сопутствующие соображения. Долго пересказывать.

– Так он – псих настоящий. Кто с таким жить согласится?

– Ты в жизни бы не подумала, что он псих. Совершенно нормальный, разумный человек. Только один этот пунктик у него. Тараканы. Но, конечно, не каждая осилит. Хоть и богатый, и знаменитый. А представь, он после того, как тараканами поужинает, ложится с женой, целуется с ней…

– Не продолжай, умоляю, – попросила Маруся. – Меня сейчас вырвет. Буэээ…

– Вот тебя вырвет, а мне с такими работать приходится, – горестно вздохнул специалист.

– И чё? Помогаешь? Перестал он тараканов употреблять?

– К сожалению, пока только на время могу помочь. Потом опять у него встает этот же самый вопрос об уничтожении зла. Заманал меня совсем. Вообще, учти. Психов гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Просто каждый второй, кого на улице встречаешь, – реальный псих. Хоть и кажется нормальным.

– И кто же из нас двоих псих? Если каждый второй? – поинтересовалась Маруся. – Только не говори, что я.

– Ты пока не псих, – согласился интересный собеседник. – А я… Вот пообщаешься со всякими нездоровыми страдальцами, точно крыша поедет.

– Ага, – поддержала Маруся, смеясь, – и тараканы заведутся. Будешь ими своего знаменитого пациента кормить. Внуши ему, чтобы ел не настоящих тараканов, а твоих, невидимых. Можешь так сделать?

– Хорошая идея! Надо попробовать, – поддержал шутку психолог.

Они немного помолчали. Но молчание не казалось тяжелым. Они теперь улыбались друг другу, как старые знакомые.

– А про меня что можешь сказать? Кроме того, что на журфаке учусь? – спросила Маруся, проникшаяся по необъяснимой причине доверием к «колдовскому ребенку».

– Да все что хочешь, не проблема. Москвичка. Центровая. Из обеспеченной семьи, с традициями. Воспитание хорошее. Не белоручка. Но сама себя пока не знаешь. Но время узнать будет, спешить тебе некуда. Все успеешь. Только доверчивой особо не будь. Тогда все сложится. Ну, в чем ошибся?

– Ну-у-у, это легко. Не ошибся. Но тут же и ошибаться не в чем. Москвичка – это ты по говору определил. Ну и все такое про воспитание…

– Центровая – сидишь тут как дома, – подхватил психолог, – без сумки. Провинциальные или окраинные девчонки без сумки никуда. И без макияжа. А ты подкрашиваешься очень в меру. Достойно. Тут явно пример положительный в семье. Только каблуки у тебя высоченные. Но это пройдет. Это по молодости.

– А не белоручка – это потому, что маникюра нет у меня. Ведь да? – легко догадалась Маша.

– Да. Именно.

– Мне ногти мешают. И тем более лак.

– Вот я и говорю: кому ногти и лак мешают? Тому, кто руками все делает.

– Твоя правда, – вздохнула Маша. – У меня сестричка маленькая. Купаю ее, играю. Ногти с ребенком ни к чему, еще оцарапаю.

– Хорошая ты девчонка, – повторил знаток человеческих душ, – знай себе цену. К хорошим часто всякое дерьмо липнет. Будь бдительна.

Они опять немного помолчали.

– А хочешь, – услышала Маруся, – хочешь, покажу тебе интересное место? Рядом с факультетом. Пойдем?

– Ну пойдем, – согласилась она будто бы не по своей воле.

Маруся соглашалась пойти куда-то с совсем незнакомым и довольно странным человеком, которого не знала совсем. Но почему-то встала и пошла за ним.

Он оказался еще выше, чем она себе представляла. Очень высокий, очень худой и необычный. Марусе нравилось идти рядом с ним.

– Эх, жаль я тебя раньше не повстречал! – вздохнул ее спутник. – Иду рядом и радуюсь. Хорошее от тебя передается, светлое.

– А чего жалеть? Вот, идем же рядом. Какие проблемы? – удивилась Маруся, только сейчас заметив, насколько у ее забавного знакомца грустные глаза.

– Подожди, курить жутко хочется, – попросил тот, отходя к табачному ларьку.

Он по-быстрому купил несколько пачек курева, рассовал по карманам, вытянул сигарету, жадно затянулся, выдохнул облегченно.

– Ух. Ну, идем. Посмотришь, как тут в округе устроено.

Они миновали здание ее факультета, свернули в переулочек, оказались во дворе дореволюционного обшарпанного дома. Марусин спутник открыл дверь подъезда ключом и пропустил ее:

– Заходи, не бойся.

Вообще-то она немного опасалась. Удивительно: она живет всю жизнь тут неподалеку, а про этот дворик и высокий, благородный, но предельно запущенный дом понятия не имела. И чего ради она тащится сейчас в чужой грязный подъезд? Что она там забыла? И – зачем он ее сюда ведет? Вопросы так и роились. А все равно она шла. Вечно она ввязывается во что-то. А может, психолог владеет приемами гипноза? Разумный внутренний голос настойчиво твердил: «Уходи! Повернись и беги из этого дурацкого подъезда! Ну, давай же! Не медли!» Но она все шла и шла по выщербленным ступенькам. На лестнице нестерпимо воняло кошками и какой-то отвратной тухлой жратвой.

Наконец они поднялись на последний, шестой этаж. На площадке имелась всего одна квартирная дверь, а также металлическая лестница, ведущая на чердак. Люк на чердак был надежно защищен от вторжения огромным амбарным замком.

– Куда теперь? – спросила Маруся, стараясь казаться равнодушной и бесстрашной хозяйкой положения.

– Наверх теперь. Я тут первый поднимусь, открою. Ты – за мной. Осторожнее на каблуках своих, – велел новый знакомый.

Маруся карабкалась, судорожно цепляясь руками за поручни.

На чердаке оказалось клево.

– Вот, милости прошу, любуйся. Я тут хозяин. Приватизировал. Бумагу показать?

Огромное помещение было светлым, сухим и чистым. Небольшие полукруглые окна блестели чистотой. Под одним из окон стоял письменный стол с двумя креслами. Вот и вся мебель.

– Тут дел еще много. Денег нужно немерено. А сил нет, – грустно вздохнул хозяин.

– Все силы тратишь на больных с тараканами? – поддела Маруся.

– Силы уходят на все! На каждый шаг – буквально. И нет в жизни никакого настоящего интереса и смысла, – с тоской в голосе постановил собеседник. – Ну иди, посмотри, какие виды отсюда открываются.

Маруся, переходя от окна к окну, поражалась везению владельца чердака-мансарды. Она видела как на ладони Кремль, крыши домов, московскую уличную жизнь, ясно различимую, но далекую, кажущуюся игрушечной.

Психолог что-то быстро и задумчиво писал, сидя за письменным столом.

Маруся совсем расслабилась. Она радовалась своему приключению. Вот испугалась бы – не увидела бы тогда, как здоровско можно устроиться под крышей московского дома.

– Иди сюда! – позвал ее хозяин.

Он перестал писать и стоял с исписанными листками в руках.

Маруся подошла, решив, что он сейчас станет читать ей только что сочиненные стихи. Она ненавидела, когда ей читали стихи. Но, кто знает, может, у этого что-то хорошее получилось?

– Вот смотри. Я решился. Мне все надоело, и пора кончать. Это – предсмертное письмо. Возьми, отнеси по адресу. А я сейчас встану на стол, открою окно, а ты меня подтолкнешь. Сам могу не решиться.

– Чего? – растерялась Маруся.

Вот уж чего она совсем не ожидала, так это подобной просьбы.

Потенциальный самоубийца внятно и деловито повторил свою просьбу: отнести прощальное письмо по указанному адресу и выпихнуть его в открытое окно.

– А больше ничего не хочешь? – крикнула Маруся, поняв, что перед ней сумасшедший псих.

– Я тебе за помощь ключи от помещения передам. Будешь тут хозяйкой. Владей.

– Знаешь что, психотерапевт, – сказала Маруся, повелительно глядя на больного на всю голову человека, – хочешь прыгать, валяй. Прыгай сам. Письмо свое отправляй сам. И ключи свои лучше проглоти перед прыжком. А я с тобой прощаюсь. Будь здоров!

Она решительно пошла к люку, спустилась по железной лестнице, стараясь не медлить, не обращая внимания на подъездную вонь, почти бегом сбежала по ступенькам и распахнула дверь подъезда. Свежий воздух ее осчастливил. Ей было страшно, что вот именно сейчас этот ее чокнутый психолог может выпрыгнуть из окна и разбиться у самых ее ног.

– Скорей отсюда! – велела она себе.

Но сбежать не получилось. Она с ужасом увидела, что со всего двора к ней подтягиваются желто-рыжие крупные бродячие псы, не ведающие любви и жалости к человеку. Маруся попятилась к двери подъезда. Та уже захлопнулась. Вот тут девушка пожалела, что нет у нее в руках сумки. Нечем будет отогнать зверье. Она совсем растерялась и молила судьбу, чтобы дверь каким-то чудесным образом хоть на миг открылась. Хоть на миг!

И случилось по ее мольбе. Дверь распахнулась, и из нее вышел живой и невредимый безумный психотерапевт. Маруся обрадовалась невероятно. Жив! И – дверь открыта. Лучше и быть не может! Человек властно произнес что-то, обращаясь к собакам, и те разошлись, опустив лохматые головы и поджав свалявшиеся хвосты.

Маруся ушла не оглядываясь, пораженная могуществом странного индивидуума. Одно слово – и псы свалили! А ведь скалили на нее клыки и смотрели такими горящими оранжевыми глазами, что даже от воспоминаний мурашки бегут по спине. Значит, мог он что-то! Что-то – точно мог! И что за дела с этим прощальным письмом? Зачем все это? Ей хотелось вернуться в свой нормальный мир, на семинар по английскому и – забыть поскорее весь этот нереальный бред.

Все и забылось, как лишнее и пустое в ее жизни. Через пару лет в клубе, где они собрались отмечать день рождения Варюши, любимой Марусиной подруги, она неожиданно увидела своего давнего знакомца. Он совсем не изменился с той весны, все такой же высоченный, худой, странно элегантный и неправильно красивый. Маруся издали видела, как он за руку поздоровался с парнем из их компании.

– Ты его знаешь? – спросила она у приятеля, когда тот вернулся к их столику.

– Старый знакомый, – кивнул тот. – Соседи мы с ним.

– Он правда психотерапевт?

– Психотерапевт? – удивленно переспросил Гарька. – Нет, какое там! А с чего ты взяла?

– Да так. Говорили как-то, случайно. Он и сказал, что по специальности психолог.

– Психолог! – хмыкнул приятель. – Ну да, все может быть. Психолог он хороший. Он за счет баб богатых живет. Находит таких… Сердобольных… И доит их. На жалость давит.

– А есть такие бабы, которые деньги дают? – недоверчиво спросила Маруся.

– Полно! Главное – подход найти. Удивить, пронзить. Это он так мне сам объяснял. Я-то не пробовал, – засмеялся Гарик.

Так вот что это было! Маруся наконец решила давнюю загадку. Это что же? Он тогда на чердаке на жалость давил? Ждал душещипательного разговора, предложений помочь с ее стороны… Ну и так далее. Ох, скукота. Всего-то.

«Но собак-то он все-таки отогнал! Одним непонятным словом!» – вспомнила Маруся и отчего-то утешилась.

Письмо

Была еще не дающая до сих пор покоя история с письмом, когда Маруся безоглядно сунулась в пучину чужого горя.

Ярко-желтый конверт с сине-красными «авиа»-полосочками по краям так и просился: «Подними меня». Странно, что есть сейчас люди, которые все еще пишут друг другу письма. Что-то в этом есть трогательное, магическое даже. Летит к тебе через расстояние бумага, до которой дотрагивался думающий о тебе человек.

«Подними меня!» – звал конверт. Как только проезжающие машины его не заляпали? Ну, ребята и подняли.

Конверт оказался аккуратно открытым, – значит, письмо прочли и выронили, наверное: вон, какое оно большое!

Ребята-первокурсники только что сдали первый в жизни экзамен первой университетской сессии. Гора с плеч! Шли отмечать. А тут вон письмо подвернулось.

– А знаете что? Давайте купим конверт побольше, адрес надпишем и отправим, – предложила Маруся.

Почта как раз находилась неподалеку.

– Ага, – согласился Михей, доставая из конверта желтые листочки с веночками синих незабудковых цветочков на полях. Он встал в позу и прочитал ораторским голосом:

– Здравствуй, сука!

Поднялся восторженный смех.

– Во прикол! – восхитился Колян. – Как это там: «Здравствуй», но – «сука»! Или – «сука», но все-таки хрен с тобой – «здравствуй»! Ржунимагу!

Будущие журналисты ощутили гурманский восторг от нелогичной состыковки двух достаточно привычных, обыденных слов. Все окружили Михея, который снова по-дикторски возвестил:

– «Здравствуй, сука! Как ты смеешь разыскивать нас с Алешей? Что тебе еще от нас надо? Два года нет со мной моей ненаглядной Ирочки, а ты все поганишь воздух своим мерзким дыханием. Из-за тебя, тварь, я не могу быть рядом с доченькой, не могу посадить цветочки на ее могилке, яичко на Пасху принести, показать Алешеньке, где его мамочка спит вечным сном…»

– Все, не могу! – Михей передал письмо Марусе. – Читай сама, если хочешь. А мне от этой злобы мозг выносит.

Маруся взяла листочки у Михея, расправила их и тихо продолжила:

– «Что ты, сволочь, сотворила с моей девочкой, со всеми нами? Ты думаешь, твой муж – министр бывший, так тебе все позволено? За что вы Ирочку гнобили, в чем все время ее подозревали? Что она что-то урвать от вас хочет, что не по любви за вашего сына вышла, а ради каких-то благ немыслимых?

Ну и какие блага вы своему-то сыну дали? Дачу с машиной? Какое от них счастье? Так ведь и того ж не дали. Все боялись, вдруг Ирочка чем-то попользуется, что-то ей перепадет. Больные люди! Я помню, как Андрей от вас, родителей своих, приходил и плакал: «Они меня заставляют из квартиры выписываться, не нужен я им, Ириша!» И я тогда пришла твоего сына утешать: «Мы тебя любим, Андрюшенька, ты наш». И из вашей пятикомнатной – в нашу двухкомнатную. Еще паспортистка очень удивлялась, тоже думала, что мы какую-то махинацию затеваем, раз человека со ста сорока метров на двадцать семь прописываем. «Все равно, – говорит, – вас на очередь не поставят». А то мы не знали! А ничего, главное – в любви жить, пусть в тесноте, да не в обиде.

Я все думаю, думаю сейчас, вспоминаю… За что можно было мою Ирочку ненавидеть? И мне кажется, я поняла. Не надо думать, за что. Тебе же все равно, кто перед тобой. Ты попросту от человеконенавистничества бодреешь, как тесто на дрожжах расправляешься. Тебе же вечно с кем-то бороться надо. Я все вспоминаю, вспоминаю… Ира в первый раз в дом ваш пришла, невестой сына вашего единственного, а будущий свекор ей лекцию устроил по вопросу дружбы народов. Бывают, мол, хорошие евреи, а бывают и очень плохие. Отчество Ирочкино вас не устроило. Ирина Ильинична. Сразу встопорщились. Ну да. Папа у нее Илья Моисеевич. Испугались за чистоту своей крови.

А еще интересно, вспоминаешь ли ты, стерва, что именно своему же собственному сыну сказала, когда он вас порадовать захотел известием, что внук у вас должен на свет появиться? Наверняка не вспоминаешь! Слово не воробей. Вылетело – и нет его! Ничего! Зато я помню. Ты вместо поздравлений вот что произнесла: «Ну что, добилась твоя красавица своего, захомутала тебя окончательно?» Да было бы кого хомутать! Он же пить из-за вас, зверей, начал, он мучился, он любви вашей хотел! А вы тряслись над своим имуществом, как будто оно хоть что-то стоит.

Ирочка все терпела, ангельский характер у нее был. Все просила Андрюшу тебе звонить – мол, это же твоя мама, она скучает. А тот как позвонит, так чуть не со слезами трубку кладет: хорошо поговорили!

А помнишь, что твой старый козел про Алешеньку сказал, когда его новорожденного увидел?

«Настоящий иудей!» – говорит.

Это нормальное приветствие собственному внуку? Эта кроха маленькая только на свет появилась, а вы его уже определили, куда положено. И как это он еще сдержался, «иудей» вымолвил, а не «жид». Выдержка министерская сказалась. Мы с Ильей оценили.

Ну хорошо. Родился на свет Божий Алеша Антонов – «настоящий иудей». Ну и ушли бы вы из нашей жизни, дали бы дышать спокойно. Нет! Тебе надо было свое диктовать: «Ира, надо работать, нельзя на мужниной шее сидеть». Ты у своего всю жизнь сидела, тебе оттуда, с шеи его, видней всегда было, что хорошо, что плохо. А как ты ей хвасталась, что тринадцать абортов сделала? Мать-героиня! Может, тебе орден за это потребовать? Или пенсию персональную назначить? Похлопочи, а вдруг и правда получится.

Ты бы хоть оценила, что Ира тебя слушалась, мальчика по выходным в гости возила: к дедушке с бабушкой. А бабушка еще иной раз и от ворот поворот даст – почему приехали без предупреждения, мы сегодня никого не принимаем. Стыд-то какой! Это своим детям такое говорить! И земля тебя до сих пор носит!

А деточки моей нет! Из-за тебя, черная ведьма!

Ты ее довела своим эгоизмом. Как она мучилась, как страдала от каждой твоей выходки! Вот все и сказалось. А она все о папе своем беспокоилась, все просила не говорить ему, что с ней: он после инфаркта, ему нельзя волноваться. Но пришлось Илье Моисеевичу поволноваться, на могиле своей дочери поплакать. Пришлось ему решение принять. Уж до чего кроткий он человек, а не выдержал. Смрад от всех вас исходит. Нельзя с такими, как вы, одним воздухом дышать. Вот и увез нас Илюша, жену свою русскую, сиротину горькую, и внука своего, «настоящего иудея».

А ты теперь, Зина пишет, верующей стала, в церковь ходишь. Думаешь, Бог простит тебя, убийцу? Теперь ты Алешенькину фотографию на иконке нацеловываешь! Что ты опять наколдовать хочешь? Чего вымаливаешь? Не видать тебе нашего мальчика, не достать, не найти! У него и имя другое, и фамилия. И все его здесь любят, ласкают. И учится он лучше всех. Но не твоими молитвами. За сына своего лучше молись, который от бутылки до бутылки живет. И если мы с Алешенькой приедем на Ирочкину могилку, когда он взрослый станет и вы не сможете его отнять, он тебя даже не узнает. Другого ты не заслужила».

– Все, – выдохнула Маруся, – прочитала. Подписи нет.

Казалось, что во всем мире наступила серая вечная зима, что нигде нет солнца, моря и смеха.

– Класс! – не очень-то восторженно произнес Михей. – Хорошо, что все. Жесть жестяная.

– Да бросьте вы это, ведь шли же куда-то, – заныл Колян. – Настроение хорошее было. Зачем всякую дрянь с земли поднимать?

Незабудки по-сиротски трепетали на зимнем московском ветру.

* * *

– Надо отнести этой. Которая убийца, – упрямо сказала Маруся. – Тут совсем близко. Пусть прочитает.

– А если допустить, что она прочитала и выбросила эту кучу добрых слов на дорогу? Я б, например, выбросил с первого же приветствия, – попытался втолковать Михей. – От письмеца такой злобой веет, что меня прямо мутит.

Он взял конверт, повертел в руках, вглядываясь в штемпели.

– Смотри, как отправительница шифруется! Я так понял, что они на Земле обетованной обитают. А письмо с Урала пришло. И адреса обратного нет.

– Ну дали кому-то, кто в Рашку летел, они и отправили. Ясное же дело, – захныкал снова Колян. – А тут получили, прочитали и выкинули. Ну, пойдем уже, хватит.

– А если это кто-то другой выбросил? Ну там – почтальон? – засомневалась Маруся.

– Ага. Прочитал, перед тем как по адресу отнести, не понравилось содержание, ну и фиг с тобой. Валяйся на земле, пока добрые люди не подберут, – парировал Колян. – Идем, что ли, уже, а?

– Хорошо, идем, – согласилась Маруся. – Идем, правда, отметим. А письмо я потом все равно занесу.

Она сунула листочки в конверт, открыла сумку и уложила его рядом с учебником.

– Оно тебе надо? Баба явно не в адеквате, которая писала. Все у нее убийцы, алкоголики. Только она со своим Моисеевичем страдальцы невинные. А между прочим, похоже, ребенка-то они незаконно вывезли из страны. Ты просекла момент? Мать ребенка умерла (типа – убили ее как-то непонятно), а отец-то жив! С чего это дед с бабкой ребенка от отца увезли? – втолковывал Михей.

– Вот я отнесу и вручу в собственные руки. Заодно и посмотрю на убийцу, мужа убийцы и их сына-алкоголика, – упрямо заявила Маруся. – Раз уж подняли это письмо, значит, что-то я должна сделать.

– Идеалистка, – хмыкнул Колян.

– Пусть идет, – глубокомысленно провозгласил Михей. – Она стремится до сути добраться, познать жизнь. Во всех ее проявлениях. Потом поделишься впечатлениями, расскажешь.

– Ага, – беззаботно согласилась Маруся.

Разговор пошел о другом, о приятном. Стали вспоминать, кому какой билет достался, как сначала было чувство, что ничего не знаешь, а потом вдруг откуда что взялось! Хорошо посидели в гостях у однокурсницы, поболтали. О письме Маруся вспомнила уже дома, перед сном. Полезла в сумку за учебником, увидела конверт и испугалась. О жутких вещах думать больше не хотелось. Чужая жизнь. И какая-то искореженная, неправильная. Не должно так быть, чтобы людям доставалось столько страданий.

«Наверное, правы ребята, – подумала она. – Выбросить надо все это. Раз было уже кем-то выброшено, пусть так и будет. Это не моя забота. И что я могу сделать? Я же ничего не изменю».

И все же, вопреки собственным здравым размышлениям, решила она, что занесет завтра с утра письмо по адресу. Наверное, детское любопытство взяло верх. И ощущение, что вся жизнь – сплошное приключение, от которого нельзя отказываться, иначе со скуки увянешь. Ко всему примешивалось еще чувство справедливости: пусть убийца, причинившая зло неведомой Ирочке, хотя бы ознакомится с написанной в письме правдой о ней.

Утром она вспомнила о консультации к следующему экзамену, помчалась – еле успела. Потом долго сидела в библиотеке. О письме вспомнила, когда доставала номерок от пальто в гардеробе. Яркий конверт напомнил о себе. Она решила не откладывать. Раз уж задумала вручить, надо сделать. Хватит таскать с собой тяжесть чужой беды. Тоже – талисман нашелся.

Через пять минут Маруся уже стояла перед подъездом огромного сталинского дома, раздумывая, как же попасть внутрь. Попробовала набрать номер квартиры, раздались долгие гудки: то ли действительно дома никого не было, то ли что-то не так она нажала. Наконец ей повезло. Человек, явно возвращающийся домой, уверенно набрал код, дверь запищала.

– Вам сюда? – спросил мужчина.

– Мне письмо передать, – пролепетала Маруся, наученная с детства бояться маньяков-насильников, особенно идущих за тобой в подъезд.

– Так заходите, – услышала она.

Пришлось войти. Она не знала, на какой этаж подниматься.

– Вы не подскажете, а квартира 25 – на каком этаже? – пришлось обратиться к источнику опасности.

– Двадцать пятая? А вы к кому там? – с интересом спросил ожидающий лифта жилец.

– К Антоновым. Мне письмо им передать. Лично, – почему-то принялась лепетать Маруся.

– Это значит – ко мне. Я Антонов. Давайте ваше письмо, – велел мужчина.

Тот самый Ирочкин муж, догадалась девушка, не сомневаясь ни на мгновение. Выглядел он лет на тридцать пять, ну плюс-минус, конечно. Может, и все сорок ему. На алкаша не похож. Одет очень даже прилично, выбрит чисто. Глаза только смутные какие-то. Печаль в них.

– А как вы докажете, что Антонов? Я должна лично вручить, – неожиданно для самой себя проговорила Маруся.

– Хорошо. Поедем на шестой этаж, к двадцать пятой квартире. Я открою ее своим ключом. Этого достаточно?

– Ну ладно, – нехотя согласилась она, чувствуя себя при этом самой последней дурой: ведь точно знала, что в лифт с незнакомцем нельзя заходить ни при каком раскладе. Ни за что и никогда. Но, словно под воздействием злых чар, полезла в кабину.

На шестом этаже все произошло именно так, как и обещал Антонов. Он отпер дверь, из которой немедленно вышла кошка и мяукнула вернувшемуся хозяину.

– Ну, давайте ваше письмо, – с улыбкой в голосе произнес человек.

Маруся почему-то медлила.

– Знаете, письмо вообще-то не вам. Оно – Антоновой Е.А. Я должна лично вручить.

Лицо человека сразу осунулось. За кратчайший миг, на глазах. Маруся про такое читала в книгах, но никогда еще собственными глазами не видела, чтоб лица так мгновенно менялись.

– Антоновой Е.А… – сказал он тихо, – Антоновой Е.А. нет.

– А когда она будет? – растерялась Маруся. – Вы скажите, я попозже зайду. Или завтра.

– Ее не будет. Никогда уже. Неделю назад похоронили.

– Простите, – оторопела девушка. – Простите меня, пожалуйста.

– Можете отдать письмо мне. Я хотя бы напишу этому человеку, который письмо прислал, что мамы больше нет. Чтоб человек знал.

– Да, конечно, – Маруся полезла в сумку за письмом, чувствуя себя очень плохом человеком, приносящим зло. – Вот. Только там обратного адреса нет.

– Нет так нет. Прочитаю, тебе на словах ответ передам. Этого вполне достаточно. Давай, заходи, – велел Антонов, переходя почему-то на «ты».

И снова Маруся безропотно подчинилась. Ей было нестерпимо стыдно, что он увидит, во-первых, что письмо вскрыто, хотя они его таким и нашли, а во-вторых, она ужасалась тому, что предстояло прочесть человеку, совсем недавно похоронившему мать. Надо было с Михеем пойти, он бы просто отдал письмо и ушел, думала она, прекрасно понимая, что потому-то и пошла одна, что хотелось разобраться в людях, о которых говорилось на незабудковых листочках.

Просторная прихожая оказалась красиво обставленной: вешалка для одежды скрывалась за раздвижной дверцей, огромное зеркало в старинной резной раме, два кресла и небольшой инкрустированный столик между ними. Сразу чувствовалось, что попадаешь в дом с традициями и давно сложившимся стилем.

– Садись, – указал на кресло хозяин. – Можешь не разуваться.

Маруся села, боясь смотреть, как читает ужасное письмо человек, устроившийся в кресле напротив.

Кошка ходила у его ног и урчала. Он не обращал на нее внимания. Читал.

– Сама, я вижу, уже прочитала? – произнес он, откладывая листочки.

– Мы вчера с ребятами его на улице нашли. С экзамена возвращались днем. А оно лежит. Открытое уже. Кто-то выбросил. Или потерял случайно.

– Я не о том сказал. Я сказал: сама-то прочитала?

– Да, – ответила Маруся, не глядя человеку в глаза.

– Зачем?

– Не знаю. Просто так. Мы не думали, что… То есть – вообще ни о чем не думали. Раз валяется, значит – ничье.

– А понесла зачем? Сюда?

– Я… Думала, что надо отнести тому, кому оно послано.

Человек иронически хмыкнул.

– Я тебе скажу, что ты думала. Ты думала: пойду посмотрю на этих злодеев. На этих подлых убийц. Ты же дура еще полная. Бабское любопытство тебя распирает. Вот и пошла. Что – скажешь, не так?

– Так, – Марусина голова склонилась еще ниже.

– А если б тебе тут морду набили? Например. Или прикончили бы, – как-никак к убийце закоренелой шла, а? – настойчиво допытывался бывший муж убитой Ирочки. – Чем же ты думаешь-то? О чем?

– Я не знаю, – всхлипнула девушка. – Это действительно ужасно глупо. И необъяснимо. Простите меня.

– Не делай так больше! Не делай! – убежденно произнес человек. – Ты очень рискуешь! Со всех сторон – рискуешь, поняла? И совершенно бессмысленно, бесцельно.

– Не буду, – пообещала Маруся. – Я поняла. Уже когда в лифт с вами вошла, поняла, какая я дура.

– Ну что, давай чаю попьем, раз все поняла, – вздохнул человек, поднимаясь, – Я тебе расскажу кое о чем. Может, поймешь что. Выводы сделаешь. Ты же хотела разобраться? Вот и разберешься. Или хотя бы мнение противоположной стороны выслушаешь. В состоянии?

– Да, – нерешительно кивнула Маруся.

– Меня Андрей зовут, – представился человек.

– Я знаю. Там, в письме, есть. А я – Маша, Маруся.

– Ну, будем считать, что очень приятно, Маруся. Хотя – приятного мало. И не ты тому виной. Не первое это письмо. Наверное, всю жизнь теперь не расхлебаю последствия своей давней женитьбы по большой любви. Кидай пальто на кресло, пошли.

На кухне царили порядок, чистота. Андрей включил чайник, ловко расставил чашки, открыл коробку зефира в шоколаде, привычно заварил чай. Красивый человек. Ловкий. Совсем не такой, каким казался, когда она вчера письмо читала. Почему у него такая печальная судьба?

– Вот. Пей, – пододвинул ей чашку Андрей и сам отхлебнул из своей большой кружки. – Горячий, осторожно. Ну – жди, пока остынет. И слушай. Меня достали эти обвинения. Ни с кем об этом не говорил, не мог. Хотелось выговориться, но молчал. Ладно, раз пришла, слушай тогда. Насчет убийства Ирочки – это все полная бредовая чушь. Это мать ее от отчаяния пишет, винит всех вокруг. У Иры была онкология. Вот причина. И мы с ней, как узнали, решили бороться с болезнью и не уступать. Она маму свою боялась огорчить, молчала до последнего. Но когда уже молчать не получилось, тут и началось.

Андрей взялся руками за голову, губы его побелели. Он явно делал над собой усилие, чтобы говорить дальше.

– Почему-то все вокруг у тещи оказались виноваты: и я, и мои родители… Не может до сих пор с потерей смириться. А отчаяние – вот, выливает на нас. Теперь на меня. Отец месяц назад ушел. Сейчас мама… И все мы, как выясняется, убийцы. Себя она к ним не причисляет, если уж на то пошло. А могла бы, если бы голову включила. Она – террористка по жизни. Всегда знает, как правильно. И попробуй сделать что-то не по ее велению – живого места на тебе не оставит. И мозг, и печень выклюет.

– Это чувствуется, – вставила Маруся. Ей хотелось, чтобы несчастный человек успокоился. Хотелось встать и уйти. И больше не слушать о чужой беде. Но уйти не получилось бы. На это она не смогла бы решиться.

– Хорошо, что чувствуется, – подхватил слова незваной гостьи бывший Ирочкин супруг. – Еще бы не чувствовалось! Муж ее, Илья Моисеевич, – классический подкаблучник. Полностью под ее дудку пляшет. Все, как скажет женушка. Хотя я все удивлялся: на работе он вполне волевой мужик. А дома – половая тряпка. Бывают такие варианты. Правда, попробуй не быть тряпкой. Супружница жизни не даст. Распластает и утрамбует. И Ира была полностью в ее власти. Хотя все понимала, но противостоять не могла. При этом в теще моей с деспотизмом соседствовала удивительная самозабвенная жертвенность. То есть – когда тебе плохо, она отдаст всё, все силы, вплоть до собственной жизни. Искренне и без остатка. Но если тебе хорошо, попробуй только это показать – придавит, и захрипишь, и пощады запросишь. Не будет уже хорошо. Такие ножницы.

Андрей попробовал Марусину чашку рукой.

– Пей, уже можно. Не ошпаришься, – предложил он. – Ну что? Рассказывать дальше? Или хватит?

– Рассказывайте, – безвольно согласилась Маруся. Она понимала, что человеку пришла пора выговориться. И пусть. Может быть, ее именно за этим прислала к нему судьба.

– Мои тоже были властные, Царствие им Небесное, – заговорил Андрей снова. – Со своими тараканами. Но по-другому. Моя мать перед отцом трепетала – кормилец. А в остальном – она была хозяйкой дома. И другую хозяйку рядом терпеть не хотела. Поэтому, когда мы с Ирой расписались, она предложила нам квартиру снять. Ну, мол, они будут помогать с квартплатой. Но тут теща встопорщилась. Подняла дикий хай. Не позволила дочери жить на съемной квартире. Пусть, мол, свекру со свекровью будет стыдно, в какой тесноте по их вине ютится семья их сына. Я, конечно, обалдел от всего этого. Мы же с Иркой планировали счастливую жизнь друг с другом. А наткнулись на рифы. И корабль наш дал течь. Мне домой не хотелось идти. Я хотел к жене. Но к теще не хотел совсем. На работе напряжение: я тогда только диплом получил, хирургом стал, оперировать боялся панически. А рука должна была быть твердой. Вот и совмести. Дома тебе мозг выносят, идешь работать оглушенный. Оперируешь на грани возможного. А потом – да, я выпивал. Иначе бы не выжил. И мне это помогало. Я хоть мог вернуться «домой», если можно так выразиться. С Ирой мы наедине оставались только ночью. Все остальное время – теща рядом. И ни одно движение не проходит без внимания. А уж когда Алеша родился, тут невыносимо стало совсем. Одни команды, одни приказы. Своей жизни не осталось ни на глоток. «Ребенку надо!!!» И все – беги исполняй! Тебя уже нет. Ты – автомат. Приказали – действуй. Я, если хочешь знать, подозревал, что Ирочкина онкология возникла как раз от постоянного стресса, который мать ее создавала. Но, конечно, молчал и молчу об этом. О чем теперь говорить? Отстрадала свое, ушла в мир, где нет боли. И пусть покоится с миром.

– Надо было вам квартиру снять. Все так делают, – сказала Маруся, не понимая, зачем она вообще говорит о том, чего не вернуть.

– Надо было! Тысячу раз себе это говорил! А все чего-то ждал. Растерялся тогда совсем, – вздохнул Андрей. – Я молод был, не понимал еще многого. А ты откуда все знаешь, умная такая?

– Ну, просто никто сейчас не хочет с родителями. Зачем лишние люди в своей личной жизни? – рассудительно высказалась Маруся. Ничего она, конечно, толком не знала. Но все вокруг только и говорили, что пора от родичей съезжать. Вот она и повторила. И оказывается, в самую точку попала.

– Вы другое поколение, – кивнул Андрей, – вы от нас далеко ушли, свободные. Правильно мыслите. А я вот… – Он махнул рукой. – Не успел я. Жены лишился. Куда уж хуже. Но мать Ирочкина все ищет виноватых, все жаждет мести. И мстит. Сына моего лишила отца. Совершенно незаконно. Поехали они в Израиль, якобы на отдых, на две недели. Я согласие дал, нотариально заверил. Так бы их с ребенком не выпустили. У них другая фамилия, они не оформлены как опекуны. Я, несмотря ни на что, им доверял, думал, общее у нас горе. А они вот что сотворили. Там, оказывается, можно, если это твоя историческая родина, приехать, заявить о желании остаться и тут же разрешение получить. Что они и сделали. И кроткий Илья Моисеевич и его супруга решили за меня судьбу моего сына. Я бился и бьюсь. Но пока безрезультатно. Что там они Алеше насчет папы и мамы объясняют, не знаю, но представить себе могу. Хотя и страшно это представлять. Хоть волком вой.

Андрей сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Долго сдерживался человек, поняла Маруся. Как долго он скрывал в себе эту боль? Смогла бы она так?

– И вы совсем-совсем его не видели с тех пор, как его увезли? – не удержалась она от вопроса.

– В том-то и дело! Совсем! А мои родители – разве они не имели такое же право на внука? За что их на такое страдание в конце жизни обрекать? И кто дал право причинять такую боль? И ребенка лишать самого главного в жизни права: знать своих предков? Да, мама в конце жизни обратилась к Богу. Да, молилась. И рядом с иконой всегда у нее стоял портретик внука. Что в этом плохого? За что казнить? Она и отец вполне могли бы еще пожить. Тоска их изнутри сожрала. Ушли оба. И оттуда не возвращаются. Алеше теперь некого будет вспомнить, когда сам станет отцом или дедом. А без этого человеку трудно. И по своей воле такие трудности создавать ребенку – страшный грех. Не от любви это идет. Не дай тебе Бог такое пережить! Хотя ты – женщина! Ты сейчас в силе. Если что – ребенок останется при тебе.

– Я никогда у отца ребенка не отниму, – возмутилась Маруся.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Человек про себя мало что знает. Особенно молодой. Но лучше так не поступай. Никогда. И раз уж мы здесь сегодня собрались, – Андрей иронично усмехнулся, – я тебе еще некоторые мысли изложу. Животрепещущие. Национальный вопрос, будь он неладен. Проклятый вопрос, который все уничтожает, все из-за него летит в тартарары. Смотри. Я влюбился в однокурсницу. В красивую девушку по имени Ира. Кареглазая, улыбчивая, нежная, безропотная даже. Трогательная невероятно. Полюбил ее, думал о ней, не мог без нее. Предложил ей себя, чтобы быть до конца жизни вместе. Я, идиот, вообще не думал про национальность! Это была моя девочка, моя жена! Моя любовь и надежда. Что такое национальность? Какое мне дело до этого? Почему мне должно быть до этого дело? Эх, мала ты. Не поймешь меня. Это надо прожить, чтобы такое понять!

– Я хорошо понимаю, – произнесла Маруся. – Я много об этом думала и думаю. Во мне, как в вашем сыне, четверть еврейской крови, по материнской линии. И я пыталась разобраться в нюансах.

– Это хорошо, что пыталась. Хорошо, когда смолоду о таких вопросах задумываешься. А я не задумывался. Ну причин не было. Живут себе люди. Хорошие, плохие. С кем-то хочешь иметь дело, с кем-то нет. Ну и пусть все будут счастливыми. Место под солнцем найдется. Это только потом я вник. И такое мне открылось! Вот скажу тебе, раз, тем более, ты какое-то отношение к этой теме имеешь. Ты по возрасту мне почти как дочь. Тебе сколько? Восемнадцать? Около того?

– Восемнадцать, – подтвердила Маруся.

– А мне тридцать восемь. Вполне мог быть твоим отцом. Алеше вот-вот пятнадцать будет. И пять лет я его не видел. И даже, видишь, не знаю, как его теперь зовут.

– Это ужасно.

– Это ужасно, да. И главное: с этим надо как-то сживаться. Стараться принять, не думать, – подтвердил Андрей.

Он снова взялся за голову и замолчал. Потом, словно очнувшись, продолжил:

– Ладно, вернемся к самому тяжкому. Национальный вопрос. О мигрантах не говорю. Это совсем другая тема. Говорю о тех, кого всегда считал своими, с детсада бок о бок рос и не догадывался о чьих-то проблемах и чьей-то боли. Ну что поделать? Чужую боль можешь понять, только если сам с чем-то подобным столкнешься. Или дорастешь до невероятной способности сочувствия. В общем, еврейская тема. Это какой-то безысходный надрыв. Причем в общенародном масштабе. Может, и в мировом. Не знаю. Но – надрыв. А где тонко, там и рвется. Насовсем.

Он даже не представлял, как много пришлось думать об этом его неожиданной гостье. И ей вопрос этот был мучительно близок.

– Смотри, – обращался к ней тот, о котором она еще недавно думала как об убийце, – смотри: те евреи, которые веками живут на этой земле, стараются, учатся, работают, они же, по сути своей, русские люди. Общая судьба, общий язык, основы, культура. Они свои. Но каждый из них так или иначе сталкивался с тем, что права их ущемляют из-за национальности. Они терпят. А обида сидит в сердце. Они отверженные. И не знают, за что, почему. Только из-за фамилии? Что мы сделали не так? Вопросы эти не дают покоя. Обида живет. Этот антисемитизм – его не замечаешь, пока не столкнешься. А если и столкнешься, но тебя это не касается, ты не воспримешь. Ну, мол, мало ли, что какой-то дурак сказал. Плюнуть и растереть! А если лично у тебя наболело – не плюнешь. И оказываешься со всеми своими чувствами в тупике.

Ты обращала внимание, Мария, что слово «еврей» – само по себе слово – нельзя произносить в присутствии евреев без опаски? Потому что если, например, ты скажешь о ком-то «настоящий еврей», не имея в виду ничего плохого, ты можешь стать врагом человека на всю оставшуюся жизнь. Тебя проклянут на веки вечные. А вот, скажем, «настоящий русак» или «типичный русский Ванек» и тому подобное – это говорить можно и не считаясь с чувствами присутствующих русских. Они должны пропустить мимо ушей. Им больно быть не может.

– Вопрос риторический, – сказала Маруся. – Все это замечают. Только большинству на это плевать. Кому не больно, тот не почувствует. Надо учиться чувствовать.

– И тут ты права! Да, надо учиться чувствовать чужую болевую точку. И не давить. Но и прощать тоже надо учиться, а? Да, мой отец, когда увидел впервые новорожденного Алешу, сказал: «Настоящий иудей». Что тут оскорбительного? Ну вот, к примеру, сказал бы он: «Настоящий француз» или «Настоящий испанец». Это повод для смертельной обиды? У Алеши оказались огромные карие глаза. Не молочно-синие, как у других младенцев, а именно темно-карие, в мать и в дедушку Илью, соответственно. Красивый младенец. Неделя от роду, а черты лица четкие, выразительные, взгляд осмысленный. Что такого сказал мой отец? А теща – русская женщина, кстати говоря, – дернулась, как будто ее хлыстом ударили. Отец мой тысячу раз уж потом пожалел, что это сказал. Хотя ничего, повторяю, оскорбительного в его словах не было. Но надо вообще молчать. Заткнуться. А теще передался этот еврейский невроз на национальную тему. Болезненная реакция на слова, которые ни капли оскорбления не содержат.

Думаю все над этим. Что понимаю? Здоровая нация не ощущает своей национальности, как здоровый человек не ощущает, что у него есть кости. Это не я сказал. Это Бернард Шоу. Но я – подписываюсь. Национализм – это путь к трагедии. В любом масштабе: в семейном ли, в глобальном, общенародном. Это же пестование ненависти. А ненависть – дорога к смерти. Но знаешь, какой парадокс наблюдаю? От русских требуют, чтобы они отвергли национализм, так? При этом другим народам национализм позволен. Они маленькие. Они пострадали. Им надо выживать, беречь себя. И получается, в том же Израиле, если ты в курсе – там национализм тот еще! Если брак смешанный, мать еврейка – ребенок рождается полноправным евреем. Если отец еврей, а мать нет – ребенок не имеет уже тех прав. Так где же национализм? Почему народ, переживший ужасы геноцида, позволил себе так устроить свое государство? Получается – им можно. Их национализм законный, потому что они пострадали. А мы? Мы, жаль, не подсчитываем, не делаем мемориал, сколько священников умучили, растерзали, сколько русских полегло в лагерях… Мы не имеем право себя оплакивать и ценить! Вот какая штука! Порочный круг! Они, с одной стороны, правы. А с другой – полная неправда. Кого жалеть? Кого оплакивать? Поняла, о чем я? – Андрей перевел дух, глотнул остывшего чая.

– Да. Поняла. И так же об этом думала. Но ответа у меня нет. Никто не изменится. Не может меняться. Все такие, как есть, – горько сказала Маруся.

– Мудрая ты птаха. Но не ходи больше так по чужим подъездам, обещай!

– Обещаю. Но все равно – я не жалею, что пришла. Все равно, – убежденно сказала девушка. – Спасибо вам.

– Ну что? Вопросы есть еще у тебя? – Андрей пристально взглянул ей в глаза.

– Знаете… Не вопрос, просто мысль. Я тут подумала. Вот в письме говорится о какой-то Зине, которая туда пишет. Значит, Зина эта знает адрес, понимаете? Может, через нее получится Алешу найти?

Ее собеседник удивленно засмеялся.

– Смотри-ка, сообразительная какая! Я ведь тоже, когда читал, подумал, что тут теща моя бывшая промашку допустила, оговорилась. Я знаю эту самую Зину. Это подруга матери, чуть ли не с детских лет. Конечно, она и на свадьбе нашей была, и в курсе всех дел. А потом и с тещей подружилась. И стала с ней очень близка. Что тут роль сыграло, не знаю. Может, жалость – все-таки несчастная женщина дочь потеряла, к тому же убедительно так рассуждала об убийцах Ирочки. Наверное, именно жалость. Вот она и стала, так сказать, связующим звеном. Доносила туда-сюда разные разговоры. Я догадывался. И маме говорил, что перестал Зине доверять. Она не знает, что родителей уже нет. Я не сообщал. Не мог почему-то. Теперь понял, что прав. Я вот тебя ругал, а ты мне неоценимую службу сослужила. Я твой должник, понимаешь? Я же поиски не прекращаю. И адвокат все говорит, что хоть бы какую зацепку иметь. Вот она, зацепка. Зина. Подумаю, как с ней разговор вести. Тут сгоряча нельзя. Но, может быть, услышит Бог мои молитвы о сыне. Вот – ты же откуда-то взялась, пришла. Вестник.

Маруся несказанно обрадовалась. Все не зря! Значит, не случайно что-то толкало ее отнести письмо адресату. Но был у нее и еще один вопрос. Не менее важный.

– Андрей, а как вы думаете, кто мог выбросить это письмо? И почему? – спросила она.

– Я думаю… – начал было отвечать Андрей.

Но в этот момент кто-то открыл входную дверь. Кошка, дремавшая у ног хозяина, вскочила и побежала в прихожую.

– Подожди, – сказал Марусе человек, которого она хотела бы считать своим другом, – подожди, сейчас мы спросим. Уточним.

В тот же миг в дверях кухни показалась женщина. Похоже, ей вот-вот предстояло рожать.

– Наташа, – обратился к ней Андрей, вставая. – Вот, Наташ, познакомься. Это Маруся. Она принесла письмо. Ты узнаешь его?.. Маруся, это моя жена. Может быть, она знает, что к чему.

Лицо Наташи покрылось красными пятнами. Муж подошел к ней и обнял:

– Ты не волнуйся только. Все в порядке. Все в полном порядке.

– Я, Андрюш, его достала из ящика. И прочитала. Мне самой плохо стало. Я испугалась этого письма ужасно. Прости. Оно очень страшное. Я не смогла это зло в дом… Тебе и так хватает, – объясняла жена, прерывисто дыша.

– Я тебя понимаю. И ты не вздумай себя винить. Но удивительно же как! Письмо ведь все равно дошло. И в нем – очень важное для меня. Я, может быть, Алешу теперь найду! Видишь, нашлась добрая душа, подобрала, принесла. Не кори себя, дорогая, – Андрей прижимал к себе жену, гладил по голове.

– Весь день сегодня места себе не находила. Пошла туда, где его бросила, а его, конечно, и след простыл… Стыдно мне перед тобой. Стыдно…

– Я пойду, – сказала Маруся. – Мне пора. А то поздно уже.

– Ты приходи. Я твой должник. И вот – номера мои телефонные. Вдруг пригожусь…

– Пусть Алеша найдется, – пожелала Маруся.

Она упрямо верила в чудеса.

Генетические уроды

О приключении с письмом Маруся никогда никому не рассказывала. Забыть не могла, но рассказать – значило увеличить тот груз, который она приняла в свое сердце. Может быть, стоит об этом дочери поведать? Она уже достаточно взрослая, чтобы понять. И вопросы задает интересные. Пару недель назад говорили о том, возможно ли равенство между людьми. И если люди изначально не равны, что такое – равные права? Может быть, равные права уничтожают индивидуальность? Может быть, в них таится зло? Совсем недавно о том же самом Маруся говорила с мамой.

Как она любит эти, теперь такие редкие, разговоры. Узнавая о прошлом мамы, она словно узнает о себе.

В тот день с утра во всем доме отключили воду. Всякую – горячую и холодную. Все домашние разбежались по делам, не умывшись, не почистив зубы и не выпив чаю. Форс-мажор. Есть такое красивое слово, за которым скрываются неприглядные обстоятельства.

Неумытый муж увел неумытых детей в школу, а потом отправился работать. Осталась одна Маруся. Ей особенно повезло: она лежала с температурой. И теперь даже лекарство ничем не могла запить. Одна! До самого вечера.

Конечно, на помощь явилась мама. Принесла две пятилитровые бутыли воды, напоила Марусю чаем с лимоном, потом дала жаропонижающее, помогла умыться. Жизнь чуть-чуть наладилась. Но тревога не отпускала: будет вечером вода или нет? В диспетчерской ответили, что ничего прогнозировать не могут. Авария – и все тут. Ждите, сколько можете. Бригада напряженно работает.

Мама не поленилась, оделась и вышла посмотреть, где и как работает ударная бригада. Конечно, нигде, никак и никто не работал. У большой мутной лужи возле соседнего подъезда расслабленно стоял чумазый таджикский гастарбайтер. На мамины настойчивые расспросы он ничего ответить не мог. Не умел пока по-русски. Говорил «Нэ знай» на каждую ее реплику. Глупо было на него сердиться. Мама вернулась домой и решила звонить в мэрию. Не так давно в подъезде на самом видном месте повесили телефон горячей линии – вот и пригодилось.

– Ёптать! – откликнулся мужской голос после непродолжительных гудков. – Слушаю вас! Мэрия.

Мама поняла, что междометие «ёптать» обращено не к ней, и решила не обижаться.

– Помогите, – обратилась она к горячей линии. – В доме воды нет. Никакой. Ни горячей, ни холодной. Как нам жить?

– Сколько времени нет? – вздохнул устало голос.

– С утра. Может, раньше, но заметили с утра. Часа четыре, как заметили, – стараясь быть предельно точной, отрапортовала мама.

– Это не время, – успокоенно отозвался человек из учреждения, где вода, ясное дело, была. – Аварийное время – это когда восемь часов нет воды. Восемь и больше!

– Но что нам делать? – не сдавалась мама.

– А ничего не делать. Там наверняка аварийная бригада уже работает, – убежденно провозгласил дядька на проводе.

– Нет там никакой бригады. Лужа. И возле нее один человек стоит. Охраняет. Но не делает ничего.

– Ну хорошо, слушайте тогда. Я сейчас диспетчерскую наберу. Чтоб не искать – диктуйте номер.

Потом дежурный по мэрии громко и театрально распекал тетку из диспетчерской. Все было слышно: и ее жалобные оправдания, и его стращание. Театр.

– Ну, слышали? – обратился к маме рачительный работник.

– Что я должна была слышать? – уточнила мама.

– Бригада-то работает! Делает все возможное и невозможное!

– Но я же только что своими глазами видела…

– Пока мы с вами тут время теряем, бригада вполне могла начать работу, понимаете?

– Понимаю. Сейчас пойду и еще раз гляну, работает ли кто-нибудь. Простите, а как ваше имя? С кем я сейчас говорю? – решила уточнить мама.

– Оператор номер два, – послышалось из трубки после некоторой паузы.

– Спасибо, оператор номер два, я вам, кажется, скоро перезвоню.

– Добрый день, оператор номер два! Я с вами недавно разговаривала, – начала второй раунд переговоров мама, вернувшаяся после поисков аварийной бригады.

– Помню, – мрачно отозвался оператор. – Значит, так! Берите ведро, идите ко второму подъезду. Туда сейчас воду подвезут.

– А у нас нет ведра.

– Как это нет ведра?

– Понимаете, мы в городе живем. Мы не знали, что уже ведра нужны. А то бы купили. Но пока – у нас нет.

– Тут я не советчик. Решайте сами. Вода будет. У второго подъезда. Остальное – в процессе.

– Будет вода. Когда-нибудь. Не волнуйся, – успокоила мама Марусю. – Вон уже ко второму подъезду цистерну подогнали. Знают о наших чаяниях.

– Значит, долго не дадут, – расстроилась Маруся. – И вечером все будут грязные, злые.

– А ты ни о чем не думай. Ищи в жизни светлые стороны, – посоветовала мама. – Расслабься. Я с тобой. Температура падает. Сейчас вкусного тебе дам. А вечером чумазики наши вернутся, будем их веселить, чтобы были добрыми. Как тебе вариант?

– Хороший вариант, – довольно согласилась Маруся. – Правда. Давно мы с тобой вдвоем не оставались, мам. Давно не болтали просто так. Не хочу думать об этих генетических уродах.

– А генетические уроды – это кто? – полюбопытствовала мама.

– Да все вокруг. Все разваливается в быстром темпе. То света нет, то воды. Ведрами вот уже надо запасаться. Может, дровами нынче пора закупиться? И буржуйку завести? И коромысло, чтоб удобнее от второго подъезда воду носить.

– И хорошо. С песнями будете по воду ходить. Встречаться у цистерны, новости друг другу рассказывать. А то отъединились все друг от друга, не знаете соседей в лицо, – подхватила мама.

– Эх! – вздохнула Маруся и закашлялась.

– Ладно, лежи. Как с тобой болтать? Давай расскажу тебе историю.

– Как мама была маленькой, – подсказала Маруся.

Она снова очутилась в детстве, когда болеть было хорошо и приятно из-за маминых рассказов, чтения, малинового варенья и сладкого ничегонеделания.

* * *

– Вот ты говоришь: генетические уроды. Далеко идущее заявление. То есть наследственность плохая у окружающих, да? – начала мама.

– У кого-то – да, мам. Но вообще-то я просто так. От злости, что воды нет.

– Странное совпадение. Я, знаешь, очень долго думала о себе: генетический урод. Без обиды. Без досады. Просто – определяла себя в этом мире. И, определив, дала себе название. Вот сейчас тебе и поведаю, почему и отчего.

Маруся укуталась в одеяло и с удовольствием приготовилась слушать.

– Училась я в школе в советские времена, как известно, – продолжала мама, – И внушали нам с младенчества, что главное – трудись, старайся, помогай другим, сам погибай, а товарища выручай. И так далее. И только в этом случае сложится твое счастье. Потому что – кто не работает, тот не ест. Кто плохо работает, тот мало ест. Ну и так далее. Если ты сильнее – помоги слабому. И воздаваться тебе будет всегда по мере вложенных в дело усилий.

Мы были маленькие и во все это свято верили. Очень старались расти хорошими, добрыми, помогать, выручать и прочее. До сих пор радуюсь, что именно так нас учили. У нас даже, представь себе, были организованы занятия с отстающими. Вот если ты хорошо учишься, то остаешься после уроков и помогаешь делать домашнее задание своему однокласснику, которому труднее, чем тебе, а дома некому помочь.

У меня лично был такой прикрепленный ко мне отстающий. Миша Огородников. Я с ним носилась, как с малышом настоящим. Водила его руки мыть и уши, учила ботинки чистить. И зубы, кстати, тоже. За ним дома совсем не следили. Тетрадки я ему оборачивала. Тогда обложки не продавались, мы сами их сооружали из цветной бумаги. Я Мише их и делала. И надписывала аккуратно. А он сидел и смотрел. Так что был у меня свой родной отстающий, перед которым я оказалась в долгу только потому, что мне легче давалось учение. Хотя, надо сказать, он не был таким уж тупым. Просто не приучили его родители думать, работать. Не занимались им. Соображал он вполне хорошо, только его заставлять все время надо было.

А училась еще у нас в классе девочка, про которую поначалу трудно было понять, какая она. То есть – к какой категории относится. Девочку звали Лена Стефанова. Одета она всегда была очень нарядно. Да, мы все ходили на занятия в школьной форме. Но все равно – выглядели по-разному. К коричневому форменному платью полагалось пришивать белый воротничок и манжеты. Воротничок должен был быть белого цвета. В выборе фасона и материала предоставлялась полная свобода. Вот тут все зависело от фантазии и умения рукодельничать. Воротнички делали кружевные, с рюшечками, с вышивкой. И менять их приходилось чуть ли не каждый день: пачкались быстро. За чистотой воротничков и манжет следили в классе строго, по утрам дежурные проверяли у входа в класс.

Так вот у Ленки всегда все было очень красивое, чистое, сияющее. И косички аккуратнейшие, и бантики отглаженные. И фартук самый модный. Поверх коричневого платья по форме полагался черный повседневный фартук и белый для торжественных случаев. Ленкин фартук был самый престижный, как сейчас бы обозначили, с плиссированными крылышками. Они будто бы продавались в магазинах школьной одежды, но мало у кого получалось достать именно такой. У Стефановой имелся как раз этот. Но что интересно: ей никто никогда не завидовал.

При всей своей нарядности, аккуратности и умытости Ленка была самой незаметной девочкой в классе. Мало того: ее даже к доске никогда не вызывали. То есть почти никогда. Ну, бывало, стишок еле-еле наизусть прочитает. А так – нет. В тетрадках ставили оценки, что-то как-то выводили в четверти. Одни тройки, конечно. Мама ее, дородная, красивая, ухоженная, заходила в школу почти каждый день, спрашивала о дочке у учителей, просила одноклассниц позаниматься с ее девочкой.

Вот моя лучшая подруга Лялька и стала Ленку опекать. Они жили рядом, так что Лялька приходила к Стефановым домой и старательно делала со своей подопечной уроки. В принципе, Ляльке очень нравилось ходить в их дом. Там царили чистота, уют и покой. В столовой, на полированном столе, за которым занимались Лялька с Ленкой, всегда стояла хрустальная ваза, наполненная самыми лучшими конфетами: «Трюфели», «Мишки», «Белочки», грильяж. Ленкина мать уговаривала брать конфеты, не стесняясь, сколько душе угодно. Нам дома такие конфеты выдавали только по праздникам. И то – не сколько хочешь, а не больше двух.

Конечно, каждый день ходить делать уроки к девочке, которая вообще, как оказалось, ничего не понимала, Ляльке было тяжко. Она звала меня с собой. Ну я и ходила, ради подруги. Мы как приспособились? Я писала ей задания по русскому языку, а Лялька по математике. Ленка все это старательно переписывала. Потом мы проверяли, не наделала ли она при переписывании ошибок. Она, конечно же, ошибалась, не понимала же совсем ничего. Тогда приходилось переписывать. Ленка никогда не роптала: она отличалась исключительным терпением и старательностью. Устные предметы она зазубривала, ничегошеньки не соображая. Вообще. Пересказывая, путала слова, произносила что-то невообразимое, не понимая, о чем речь. Ее мама умоляла нас помогать, приходить, угощала деликатесами. Известно было, что папа у Ленки – знаменитый летчик, прославившийся в войну герой, занимает какой-то высокий военный пост. Ну а мама всю жизнь посвятила мужу, дому и дочери. Дом их был идеальным. Дочь – с проблемами. Хотя, если не брать способность к наукам в расчет, Ленка была симпатичной и доброй девочкой, хорошо воспитанной и любящей родителей. Мы тогда не догадывались, что это-то как раз и есть самое главное, а не пятерки по школьным предметам.

А потом мы вообще узнали кое-какие детали, многое объясняющие. Мама моя вернулась после родительского собрания в школе и рассказала, что к ней подходила Ленкина мама и очень благодарила меня за помощь ее дочери. Мама моя, конечно, ответила, что взаимопомощь – это главный принцип юных пионеров. Или мы тогда еще октябрятами были? Нет, уже пионерами. Хотя не в этом суть. А суть в том, что мама Стефановой рассказала, что дочь свою они взяли в детдоме! Мол, жили-жили с мужем, а детей все не было. Ну, она и взяла девочку грудную, от которой в роддоме мать отказалась. Взять взяла, а про наследственность не подумала! Девочка была хорошенькая и, сказали, здоровенькая. И не обманули. Так здоровенькая и растет. И характер хороший. Но умственно развивается плохо. Тут наследственность, ничего не поделаешь. Еще Ленкина мать сказала, что ей не раз предлагали дочку в школу для умственно отсталых перевести, ей там, мол, легче будет учиться. Но Стефанова-старшая ни в коем случае не хотела забирать ребенка из нормальной школы. Сменить школу – это же значит всю судьбу человеку поломать. Дочка-то так вполне нормальная. А что с ней станет в школе для дурачков?

В общем, мы с Лялькой поняли, что у Ленки ситуация – ужас. И учиться не может (это же каждый день какую муку выстрадывает!), и родители неродные! Ну, содействовали, чем могли. Помню, помогали ей устные уроки зазубривать. По словечку вбивала она непонятное для себя в свои не приспособленные к учению мозги. Старалась изо всех сил. Результат оказывался почти нулевым. Но мы всегда заступались за нее перед учителями. Она же не от лени ничего не запоминала! У нее наследственность! Сейчас бы сказали – гены. А тогда слово это только-только перестало быть опасным. Генетиков ведь при Сталине травили, расстреливали. Ну и старшее поколение как-то привычно остерегалось пользоваться иностранными терминами, признанными когда-то вражескими. Как бы там ни было, никто не сомневался, какую роль играет то, что унаследовал человек от своих кровных родителей.

Были у нас и свои собственные мечты и планы, никак не связанные с отстающими учениками. Я, например, мечтала попасть в «Артек». Лучший в стране пионерский лагерь. Крым. Черное море. Медведь-гора. В «Артек» попадали самые лучшие. Надо было очень хорошо учиться, но этого мало. Необходимо было себя еще в чем-то проявить. Ну я и старалась. Училась, общественные поручения выполняла, в олимпиадах по истории и литературе постоянно участвовала. И всегда первое место занимала, заметь! Но как ни старалась, кроме грамот, ничего не получала. Я не горевала по этому поводу. Понимала, что нет предела совершенству: надо стараться еще больше, тогда будет мне «Артек». Я к тому времени еще ни разу не была на море. Вообще! Только мечтала о нем. Представляла, как увижу его бескрайнюю даль, синеву… Еще все, кто был уже на море, говорили, что оно как-то особенно пахнет. Как же мне хотелось вдохнуть его запах!

Я все повторяла слова Пушкина: «В морях твои дороги». От этих слов так и веяло духом странствий. И я мечтала, мечтала, стремилась. Я и сейчас к морю стремлюсь, знаешь сама. Оно для меня по-прежнему очень много значит. А уж тогда! Детские мечты – они же такие настырные, никак не давали о себе забыть. При этом я знала, что надо набраться терпения и трудиться. И все тогда будет.

Наконец, примерно после шестого класса, когда мы уже выросли настолько, что надоело носить пионерские галстуки, я поняла, что «Артек» так и останется моей несбывшейся мечтой. То есть на море я когда-нибудь обязательное поеду, а вот в «Артек» не получится. Возраст брал свое. Стара я становилась для пионерлагеря. Я даже не очень горевала: понимала, что страна у нас огромная, на всех ее необъятных просторах много очень достойных ребят, которым этот лагерь – единственная, может, радость в жизни. Я-то в Москве жила. У меня все рядом: и музеи, и театры, и Дворец пионеров, и кружки всякие. А ребята с Крайнего Севера, например, – что они видят? Благодаря своей сознательности я легко решила, что о море мечтать продолжу, а об «Артеке» лучше забыть.

После каникул возвращаемся в школу. Все высокие, почти взрослые уже, загорелые. Одна Ленка осталась небольшого росточка. Она почему-то в переходном возрасте перестала расти. На личике у нее испуг и угнетенность – ее обычное школьное выражение. Но выглядела она чудесно: у нее теперь были не косы, а стрижка-каре, ей очень шло. Стали расспрашивать друг друга, кто где летом был. Ленку тоже из вежливости спросили. Она и говорит:

– Я в «Артеке» все лето была.

Без хвастовства сказала, просто: спросили – ответила. Она, видно, и значения никакого этому не придавала. У Ленки, я давно заметила, начисто отсутствовали честолюбие, амбиции и, кажется, умение мечтать. Ей будто бы ничего от жизни не требовалось. Она даже не мечтала, чтоб школьные годы скорее закончились, чтоб перестать зубрить непонятно что. Жила себе покорно, все принимая, не протестуя, без надежд.

А мы все ахнули! Ничего себе Стефанова отдохнула! В «Артеке»! Туда ведь самых-самых лучших берут! Как же так?

– Как ты там оказалась? – спрашиваем.

– Папе на работе дали для меня путевку. Так и оказалась.

Я просто ушам своим не поверила: разве такое возможно? Как это – папе на работе? А как же – «честь поехать в «Артек» надо заслужить»? Чем Ленка-то заслужила?

Тут звонок прозвенел, классная наша заходит, тоже отдохнувшая, веселая, поздравляет с началом нового учебного года, каждому слова хорошие говорит, а потом достает из папки кучу грамот и объявляет:

– Ребята! Хочу особо поздравить Лену Стефанову. Она провела лето в «Артеке» и времени зря не теряла! На адрес школы пришли ее грамоты: она завоевала первое место в беге на короткие дистанции, первое место в соревновании по плаванию, по прыжкам в длину…

Что-то еще классная перечисляла, вручая Ленке грамоты. Та стояла, как обычно у доски, пунцовая от стеснения, опустив глаза. Совсем не гордилась своими успехами, а явно хотела, чтобы ее скорее отпустили сесть.

– Мы все рады, что ты, Лена, отстояла честь нашей школы в спортивных соревнованиях! И не где-нибудь, а в самом главном для пионеров лагере – «Артеке»! Поздравим Лену, ребята!

Мы, конечно, дружно зааплодировали. Ленка спрятала свои грамоты. Она им никакого значения не придала. Запихнула в портфель – и все.

Вернулась я домой в большом беспокойстве. Что-то во мне надломилось, что ли. Какой-то вопрос не давал покоя. Я потом, когда стала взрослой, поняла, что терзала меня тогда экзистенциальная тема высшей справедливости. Я все думала: как же так, я старалась, все делала, как учили: отстающим помогала, пятерки получала, в олимпиадах побеждала, а в «Артек» поехала Стефанова со своей тяжелой наследственностью! Как такое может быть? При этом к Ленке у меня никакой ревности не было вообще. Завидовать ей было невозможно. Я же прекрасно знала, как тяжела ее повседневная жизнь. Она же даже не гуляла во дворе, как мы! Она каждый день только и знала, что зубрила и переписывала, переписывала и зубрила! Ни под каким видом я не хотела бы такой жуткой доли, даже при условии поездки в «Артек». Мы же были вольные люди: быстро настрочим домашние задания – и гулять! Гуляли где хотели, никто нас не ограничивал ни в чем. Главное, чтобы точно в назначенное время вернулись домой. И все! И это была настоящая, свободная, счастливая жизнь. Разве можно хотеть променять ее на рабскую бессмысленную и бесполезную зубрежку бедной Ленки?

Другой вопрос: почему все-таки не я? Он прямо топором висел в воздухе. И вечером, когда старшие вернулись с работы, я, конечно, эту тему подняла.

– Не буду больше стараться, – говорю. – Все мои старания ничего не дают. В итоге – Стефанова оказалась в «Артеке», а я нет.

Долго я на эту тему разорялась. Мама внимательно слушала. А потом спрашивает:

– А в чем проблема? Почему ты считаешь себя достойнее Стефановой?

Я прямо поперхнулась.

– Ну хотя бы потому, что учусь гораздо лучше. И не она мне помогает уроки делать, а я ей. Это не доказательство?

– Не-а, – качает головой мама. – Давай подумаем: у тебя есть способности. Тебе легко учиться. Это разве твоя заслуга?

– А чья? – насторожилась я.

– Это тебе передалось по наследству. Это твой изначальный багаж. Хорошо, что ты его используешь, еще и другим помогаешь. Но в принципе никакой твоей заслуги в этом нет. И гордиться тут нечем. Использовать что дано – да, это каждый обязан. Но гордиться и ждать каких-то себе привилегий за это – с какой стати? А у Лены – другая наследственность, ей очень и очень трудно. Ты же сама знаешь. И труда она вкладывает в учение в сто раз больше, чем ты. А результаты – гораздо хуже. Получается, у нее вообще нет никакой компенсации за ее усилия, разве не так?

Я поразилась маминым рассуждениям. Неужели она права? Неужели все так просто? И где же взвешивается мера усилий? Кто за них вознаграждает? Ведь не пионерская организация? Да, кстати: Ленке же не пионерская организация путевку на все лето дала! Ей папа достал! Разве это честно?

Об этом я маму и спросила. Она ответила, что да, какая-то часть путевок распределяется не только по заслугам детей, но и по заслугам родителей. Оказывается, так. Но нигде же не сказано, что так не делают. И в основном едут же туда замечательные ребята!

– Посмотри: и Ленка ваша какая оказалась молодец! Столько соревнований выиграла. А никто из вас и не подозревал, что она такая способная к спорту. И еще вот над чем подумай: ты бы там, в «Артеке», захотела состязаться? Бегать, прыгать, плавать? Ты же физкультуру ненавидишь! Тебе там было бы тяжело. Как думаешь? Помнишь, сколько раз мы тебе предлагали летом в пионерлагерь путевки взять, даже на море? Ты отказывалась. Ты любишь побыть одна, когда хочешь, ты не любишь, чтобы тобой командовали, тебе не нравится ходить строем. И спорт – не твое. Неужели ты выдержала бы три месяца такой жизни?

И тут до меня дошло! Мне не досталась путевка в «Артек» потому, что мне туда не надо! Именно так! Я не гожусь для «Артека», а он не годится для меня! И это совершенно правильно! А Ленке «Артек» как раз подошел, она там была на своем месте!

Таким образом, мы с Ленкой как бы уравнялись в жизненных правах. Я впервые тогда поняла, в чем суть равенства. Да, люди рождаются разными. Совсем-совсем. И если кому-то учиться трудно, это не значит, что этот человек не имеет права на счастливую и полноценную жизнь. И, в конечном счете, каждый получает именно то, что ему надо. И горе у каждого свое, и радость. Именно поэтому зависть бессмысленна и глупа.

И еще я тогда же уяснила, что у каждого от рождения есть свои способности и возможности – или отсутствие каких-то способностей. Значит, каждый полноценен. Или, если рассуждать с недоброй позиции, каждый из нас по-своему генетический урод.

– Так, мам, я же не о том. Просто ругнулась, – возразила Маруся. – А что дальше было? С Ленкой? И вообще?

– А я вот об этом как раз и хочу тебе рассказать. Важное. Для меня, во всяком случае, это был опять же серьезный момент, как тема «Артека». Слушай.

* * *

– Если сейчас вспоминать, школьные годы кажутся счастьем. Но это только если издалека, в целом. Мелкие заботы, страхи, неприятности забываются быстро, а остается главное: память о том, как прибывали силы, память о радости жизни, мечтах. И хорошо, что так.

После окончания неполной средней школы, сдачи всех экзаменов, получения свидетельства большинство из нас осталось учиться до получения аттестата зрелости. Но несколько человек ушли. Кто-то поступил в техникум, одна девочка – в музыкальное училище. Не осталась в школе и Ленка Стефанова. Вообще чудо, что она кое-как сдала экзамены. Мы, конечно, ей помогали, натаскивали, как могли, но сами же и видели, что все это совершенно бесполезно. У нее просто не держалось ничего в голове. Правда, я тут недавно о Ленке думала, когда получила письмо от одного молодого человека, студента университета, между прочим. В письме том были такие ошибки, что у меня просто в глазах помутилось! Как же он учится в университете, если писать грамотно не способен? Как он туда поступил? Пустые вопросы, я все понимаю. Но они поневоле возникают, ничего не поделаешь. И я вспомнила о Ленке и поняла, что чему-то в школе она как раз научилась. Да, с мучениями, да, с огромным угнетением и напряжением всех сил. Но писала она вполне сносно, если сравнивать с современной повальной безграмотностью. И читала уверенно. Медленно, но не по слогам, как сейчас это порой бывает. Ударения ставила верно. Стихи знала наизусть. То есть – какие-то результаты, вполне терпимые, учение-мучение принесло. Но все равно мы так и не поняли, как она сумела сдать экзамены. Потому что по тем честным требованиям на тройку она не могла написать работу по русскому языку. Никак. Она делала больше шести допустимых ошибок. Всегда – больше. Хоть на одну, но делала. А устный экзамен по русскому? Разборы предложений, которые она не понимала вообще? Или математика? Сейчас я понимаю, что учителя сами сжалились, поднатужились, что-то подправили, о чем-то не спросили, лишь бы выпустить старательную девочку из школы.

Мать определила ее в какое-то самое простое профтехучилище. На этом наши пути разошлись. Иногда встречались на улице с ее мамой, она неизменно приглашала в гости, говорила, что дочка учится, скоро получит профессию. Ну и хорошо. У нас шла своя школьная жизнь, с мечтами, надеждами, предположениями. Пока учишься, ты словно находишься в каком-то коконе и отделен от реальности устоявшимся школьным порядком.

О чем я мечтала? О поступлении в университет, о большой вечной любви, о свободе взрослого человека, чтобы самой все за себя решать и за себя же отвечать. После окончания школы оказалось, что на пути меня ждут некоторые непредвиденные препятствия. То есть – не то чтобы уж совсем непредвиденные, кое-что я уже слышала, кое о чем догадывалась и могла предполагать. Но пока сама не столкнешься с преградой, не поймешь, насколько она преодолима. Мое личное препятствие стало для меня огромным шоком. Моя проблема, как оказалось, заключалась в фамилии папы, которую, естественно, носила и я. Ничего не принималось во внимание: ни русская мать, ни то, что отец мой прошел всю войну от начала до конца. Мы с ним оказались поражены в правах. Негласно, противозаконно, если уж так говорить. Ведь в законе о праве на образование, на получение работы мы признавались равными со всеми остальными гражданами нашей великой страны. Но кто и когда у нас всерьез принимал написанное в законах! Было указание: препятствовать лицам с неугодными фамилиями поступать в ведущие вузы страны. И точка. Его и исполняли.

Я пошла подавать документы в университет, со всеми своими почетными грамотами и дипломами олимпиад, уверенная в своих силах и знаниях. И, конечно же, в своих правах. Вот тут-то меня и ждал облом. Добрая тетенька, рассматривавшая мои документы, почему-то вышла из-за стола и предложила мне отойти с ней туда, где мы остались одни. И тут она сказала:

– Я вижу, ты хорошая и умненькая девочка. Хочу тебя предупредить: документы можешь подать сейчас. И я их приму. Но на первом же экзамене тебя завалят. Если ты решишь сделать так, то не падай духом, когда провалишь экзамен. Это не из-за твоих плохих знаний. Есть указание не принимать к нам студентов с такими фамилиями, как у тебя. И вторая возможность: просто не тратить нервы, идти в другой вуз. Ты поступишь, я уверена. И нервы сбережешь. А выучишься не хуже, чем тут. И диплом твой будет ничем не хуже этого. Выбор за тобой.

Я просто обалдела. Я абсолютно поверила ей. Разговоры такие ходили. И вот – так оно и есть, оказывается. Мало того, что я ей поверила. Я еще и чувствовала признательность. Она могла бы просто принять у меня документы, а дальше – горюй, девочка, сама. Но она предупредила. Это тоже с ее стороны был поступок настоящего человека. Ведь она мне доверилась. Ну естественно, я не стала подавать туда бумаги. Пришла домой, наревелась, нажаловалась на жизнь.

Мама особо не участвовала в моих стенаниях и плачах.

– Ничего, – говорит, – злее будешь! Поступишь в другой институт, выучишься, диплом получишь, а знания твои у тебя никто не отнимет. И потом жизнь покажет, кому больше повезет.

Она, конечно, была права. Но обида в моем сердце поселилась жгучая. Я стала пристально вглядываться во все происходящее, ища в каждом встречном антисемита и в каждой своей мелкой неурядице антисемитскую выходку. Это явно было невротическое состояние, как результат того шока.

В итоге все получилось именно так, как мама и говорила. И поступила, и выучилась, и дальше многих пошла. Но боль не проходила. В юности ужасно реагируешь на несправедливость, просто до саморазрушения.

Потом еще кое-что добавило масла в огонь моей обиды. Я была студенткой, чувствовала себя совсем взрослой. И мне было стыдно просить у родителей денег на свои нужды. Я была настроена зарабатывать сама. Тогда в восемнадцать лет человек считался вполне взрослым и обязанным сам себя обеспечивать. Я многое умела, многое могла, но опять же – столкнулась с той же самой проблемой: из-за моей фамилии меня никуда не брали. Когда я звонила предварительно, разговаривали с энтузиазмом, но, увидев паспорт, сразу сникали. И мое обостренное к тому времени чувство боли возникало с новой силой. В итоге нашлась работа на почте, приняли меня на должность телеграфистки. Она, с одной стороны, была мне очень удобна, потому что я могла выбирать сама, в какую смену работать. Учение не страдало. А с другой стороны, я чувствовала жуткое унижение, что при знании иностранных языков, при всех своих признанных способностях должна была идти вкалывать на работу, не требующую никаких знаний и даже сообразительности. Но деньги платили. Таким образом, каждый день я продавала за небольшие деньги кусок своей жизни. Вместо того чтобы читать, гулять, заниматься в библиотеке и мало ли чего еще, я сидела на почте и принимала телеграммы. И смысл этого труда для меня заключался только в небольшом количестве денег, которые я зарабатывала на свои нужды.

Ты еще помнишь, что такое телеграмма. А вот внукам надо будет объяснять. Не думала, что придется про такой когда-то обыденный вид связи рассказывать, как про историческую реликвию. Дожила! Сейчас вместо телеграммы – СМС. Сам пишешь, сам отсылаешь, доходит мгновенно, стоит ерунду. Всем доступно. Во времена моей молодости люди писали друг другу письма от руки и посылали их по почте. А если возникала необходимость что-то срочно сообщить, тут самым верным средством и становилась телеграмма. Телефонов ведь почти ни у кого не было, если о провинции говорить. Да и в столице – далеко не у всех. Телеграммы тоже делились на обычные и срочные. Если обычная, слово в ней стоило три копейки. И люди экономили слова, потому что три копейки – это были деньги. Бублик, например, три копейки стоил. И стакан газировки с сиропом. Одна поездка на трамвае. Стакан чая с сахаром – дешевле, две копейки. Народ жил скудно, копейки считали. Поэтому в телеграммах всегда опускали предлоги. Например, писали: «Поздравляю днем рождения» и тому подобное.

В срочных телеграммах каждое слово стоило целых десять копеек! А это уже совсем большие деньги! На сорок копеек в студенческой столовой МГУ можно было комплексный обед съесть – первое, второе и третье. Поэтому срочные телеграммы посылали в самых экстренных случаях. Зато и доставляли их в течение часа. Я не просто так это рассказываю, скоро поймешь почему.

В мои обязанности входило принимать телеграммы, следить, чтобы все – и адрес, и текст в них – было разборчиво написано. Потом я подсчитывала количество слов (слова в адресе, кстати, тоже входили в цену телеграммы), брала деньги и выдавала квитанцию. После этого я относила заполненный бланк, чтобы текст передали на телетайпе в указанное почтовое отделение. А там уже узенькие полосочки наклеивали на бланк и доставляли на дом адресату.

Так вот. Когда я отнесла свою первую телеграмму для передачи, меня ожидал сюрприз. За телетайпом сидела Ленка Стефанова! Так вот какую профессию приобрела она после того, как ушла из школы! Ленка ужасно мне обрадовалась, бросилась на шею. А для меня эта встреча стала поводом для очередного моего страдания. Как же! Ведь к предыдущим унизительным ощущениям добавилось еще одно: я работаю с одноклассницей, которая была признана умственно отсталой! Я помогала ей как совершенно недееспособному индивиду все ее школьные годы. Было дело, мы даже снисходительно посмеивались над ней. А теперь? Теперь мы в равном положении! И мои школьные успехи и заслуги ровным счетом ничего не значат перед лицом реальности!

Ленка со своей плохой наследственностью равнялась мне – с моей наследственностью выше среднего. (Это я так в своих горделивых рассуждениях сопоставляла.) И я знала почему! Теперь – точно знала! Жизнь таким образом показывала мне, что я такой же генетический урод, как и Стефанова. Да, она с трудом читала и писала и почти не умела решать задачки по математике. Зато она плавала, бегала и прыгала. И не гордилась этим. Просто жила с тем, что есть. А я легко читала, писала и прочее, и прочее, зато к спорту способностей не имела. К тому же теперь я знала и о главном своем генетическом недостатке, о котором молчал только ленивый: о так называемом пятом пункте в анкете моего папы. Из-за него я везде была отвергнута и оказалась в итоге на одной работе с Ленкой. О как! Жизнь в нашей стране равных возможностей причесывала всех под одну гребенку, безжалостно и безучастно к нашим пожеланиям.

Конечно, я утешала себя, что это временно, что потом, учась на старших курсах, подыщу себе работу получше. Но все равно – обида имелась. И эта лишняя обида только добавляла болезненные ощущения к вполне сложившемуся у меня комплексу страданий из-за антисемитизма.

Но с Ленкой мы жили мирно. Она-то никак не могла быть причиной моих страданий. Она старалась, работала, набирала тексты телеграмм (вот и пригодилась ее невероятная усидчивость) и радостно бросалась обниматься, как только меня завидит. Дело, конечно, было не в Ленке. Чего с ней ссориться?

Однажды на почту зашли мужчина и женщина, пожилые, скорбные, в черных одеждах. Они посылали срочную телеграмму, содержание которой уместилось в два слова: «Фира умерла».

Я этих людей очень пожалела. Собственно, в моей небогатой практике это была первая телеграмма, сообщающая о смерти. Я, конечно, сейчас же передала ее Ленке, чтобы та отправила этот траурный текст по назначению. И она отправила – без секунды промедления.

Через пару дней на почту снова зашли те самые скорбные муж с женой. Они все еще были в черном. Однако лица их выражали не тоскливую скорбь, а гнев и ярость.

– Мы телеграмму недавно подавали! Как раз вам, – обратился ко мне мужчина тоном, который, если очень мягко выражаться, можно было бы назвать неприязненным.

– Да, я помню, – подтвердила я, – конечно. Что-то случилось? Не дошла телеграмма?

– Дошла! – грозно выкрикнул мужчина, потрясая той самой телеграммой. – Вот она! Люди приехали на похороны, привезли!!! И что же вы все за люди! Я воевал! Я честно трудился всю жизнь, а каждый проклятый антисемит, каждая шлюха (тут он сделал жест рукой в мою сторону) норовит оскорбить!!!

Я просто окаменела. Шлюхой меня никогда не называли. Ни до, ни после. Я даже не представляла, какую боль может причинить это короткое слово, если оно обращено к тебе. Ответить мне было нечего. Я чувствовала, что жутко покраснела. Меня просто бросило в жар. «Что это с ними? Они с ума сошли?» – подумала я, стараясь не разреветься.

– Вот что они получили! Довольна? Думаешь, любое издевательство с рук сойдет?

Я посмотрела на смятый листок телеграммы, который разъяренный человек швырнул мне прямо в лицо. На бланке значилось:

«Срира умерла».

– Не может этого быть! – воскликнула я.

– Даже смерть им не помеха! – выкрикнул мужчина, сжимая кулаки.

Его спутница смотрела на меня со скорбной ненавистью.

– Я прекрасно помню, что было написано. Там у вас было: «Фира умерла», – стараясь не разрыдаться, оправдывалась я. – Подождите, я сейчас принесу ваш бланк, который я приняла. Они у нас подшиваются и хранятся.

Бланк нашелся немедленно. Только взглянув на рукописный текст, я сразу поняла, в чем дело. Прописная буква Ф была изображена отправителем так, что Ленка, с ее тупостью и непониманием элементарного факта, что не существует в природе имени Срира, приняла Ф за сочетание букв Ср. И никаким антисемитизмом тут не пахнет.

Я понимала, что несчастные люди задеты за живое полученным сообщением. Мало того, что дорогая им Фира скончалась, так негодяи еще и над именем поиздевались. Конечно, сочетание Ср рождает в сознании русскоговорящих людей оскорбительное продолжение.

Естественно, пришлось позвать Ленку. Она жутко испугалась, хотя не понимала, в чем причина ярости оказавшихся против нее людей. Она стояла, низко опустив голову, в хорошо знакомой мне по школьным временам позе вечно виноватого и задавленного этим человека. Ее безукоризненная прическа, дорогая одежда, модельные туфельки вызвали новый приступ гнева у несчастных людей.

– Стыдитесь! – кричали они хором, со слезами на глазах. – Позор!

Ленка смотрела на бланк и очень тихо говорила, так, что слышно было только мне:

– Но ведь тут Ср написано! Вот С, вот р! Что же мне было думать?

Я надеялась, что супруги ее не услышат. Но они услышали.

– Бесстыжая! – закричали они. – Дурочку из себя строит!

Мне очень хотелось отвести их в укромный уголок и там объяснить, что Ленка никого из себя не строит. Она и есть дурочка. Бедная дурочка. От природы.

– Фашисты! – разошелся тем временем оскорбленный посетитель. – Антисемиты! Я этого так не оставлю!

Как я желала бы оставаться спокойной и с уверенной настойчивостью убедить мужа и жену, только похоронивших дорогую им Фиру, в том, что мы – не сборище антисемитов! Собственно, мне достаточно было бы просто показать им свой паспорт с говорящей фамилией. Может, тогда они поняли бы, что ошибаются, и поверили бы, что все произошло случайно. Но сделать это мне мешало слово «шлюха», произнесенное в начале разбирательств и адресованное лично мне. Я понимала все чувства этих людей, я сама испытывала в последнее время подобные чувства и подозрения, но простить мужчину, оскорбившего меня, не могла. Никак. Потому и говорить с ними как с людьми не могла. Не хотелось мне о Ленкиных проблемах им рассказывать. Лучше все равно не станет, что уж.

И тут из глубины зала выступила наша начальница. Мы ее и не заметили в суете и расстройстве.

– Вы не собираетесь «так оставлять» то, что наша телеграфистка опечаталась? Ваше право. А я не оставлю без внимания оскорбление, нанесенное нашей лучшей работнице. Вы помните, как вы ее назвали? И у меня есть свидетели. Сейчас я вызову милицию, составим протокол. И пятнадцать суток вам обеспечено. Поверьте.

– Не надо, – попросила я, почему-то гордясь тем, что меня назвали лучшей работницей. Еще вчера меня бы это определение ничуть не тронуло. Подумаешь, лучшая работница на почте! Великое дело! Сегодня слова эти стали для меня серьезной поддержкой.

– Вас никто не хотел обидеть. Просто поверьте, – обратилась я к обидчикам.

Они явно не верили мне, но угрозу начальницы приняли всерьез. Это было видно по тому, как изменилось выражение их лиц.

– Пойдем отсюда, что с ними говорить, – горестно махнул рукой мой обидчик. – Их не перевоспитаешь, не переделаешь! Эх! Разве надо было за них воевать, жизни свои отдавать!

– За меня папа мой воевал! – выкрикнула я, не сдержавшись.

– Пойдем, пойдем, – подхватила женщина, – им не докажешь. Воевал за нее. Папа! Ишь!

Они медленно ковыляли к выходу. Сироты, прожившие всю жизнь, но не согретые любовью мачехи-родины. Они и не догадывались о том, кому и что сейчас сказали. Я была из их племени! Сколько раз слышала я жестокие и несправедливые слова о том, что евреи не воевали! Сколько раз бросалась на защиту, доказывала что-то, говорила о ранениях отца, о дяде, которого не суждено мне было увидеть, потому что он убит под Сталинградом. Кровь у всех красная! Никто не хотел умирать! Зачем делить? Зачем множить зло?

Однако мои доводы никого не останавливали. Зло множилось само по себе, как и положено злу.

– Идите, работайте, – велела нам начальница.

Потом она вгляделась в мое лицо попристальнее и произнесла:

– Забудь. Мир злой. Еще много чего услышишь на своем веку. Не бери в голову, пусть все гадости отскакивают. А примешь всерьез, в тебе всякая пакость и поселится. Плюнь и разотри!

Ленка быстро забыла об этой неприятности. Ей вообще очень повезло с памятью. С короткой памятью трудно постигать азы науки, но насколько же легче жить! Для меня же важно было помнить. Я почему-то в результате пережитого эпизода с текстом телеграммы очень успокоилась по поводу антисемитизма. Да, он несомненно существует. И это факт. Но много было и ложных ощущений, основанных на предыдущих обидах и на ожидании новых обид. Если случались в моей жизни ситуации, когда я чувствовала некий укол, некое подозрение, в голове всплывало сразу: «Срира умерла». И все. Ощущения улетучивались. Я приказала себе не думать на эту тему вообще. С обидой на сердце долго не проживешь.

Единственным человеком, которому я рассказала о произошедшем, была мама. Мудрая мамочка зачитала мне цитату из Марка Твена:

«У меня нет никаких предрассудков ни по поводу цвета кожи, ни касты, ни вероисповеданий. Достаточно знать, что речь идет вообще о человеке – хуже все равно уже некуда».

Это никак не сочеталось с многократно повторяемым горьковским лозунгом «Человек – это звучит гордо», внушенным нам со школьной скамьи, но почему-то слова американского классика успокоили меня и примирили с действительностью. И сейчас, когда я старше, чем тогда была моя мамочка, могу подтвердить всю правоту слов мудрого писателя.

Люди… Наверное, мы все очень далеко ушли от первоначального замысла Создателя. И продолжаем удаляться, уверенные, что двигаемся к свету… Или уже не уверенные…

– А потом? – спросила Маруся, как в детстве, когда не хотелось отпускать маму от себя после того, как сказка досказана.

– Что потом? Ты о чем? – Мама взяла Марусю за руку, погладила. – Температура спадает, чувствуешь?

– Да, полегче стало. Но – расскажи еще. Про потом…

Мама засмеялась.

– Хорошо быть ребенком, да? – спросила она ласково.

– Да, мамуль. Хорошо. Даже если при этом болеешь.

– Ну слушай, ребенок. Я недолго еще оставалась на той работе. Нашлось место в библиотеке моего института. И это, конечно, оказалось невероятным везением. Про телеграммы постаралась забыть, как про страшный сон. Иной раз, вспоминая, думала: вот потерпела бы месяца два – и сразу бы начала работать в институте. Зачем мне были те унижения и страдания? И я отчетливо понимала зачем. Чтобы не возносилась. И чтобы не обижалась. Два очень серьезных пункта. Значит, почта была важной вехой на моем пути.

– И все? – разочарованно протянула Маруся.

– Не все. Я тебе сейчас еще о Ленке расскажу. Она так и осталась работать на телеграфном аппарате. С ней я долго не встречалась. А вот с мамой ее случайно столкнулись на аллее парка: тогда уже у меня ты была, в колясочке. Я тебя выгуливала, она прогуливалась одна. Совершенно не изменилась: все такая же холеная, статная, подтянутая. Настоящая красавица. Обрадовалась мне несказанно, начала жаловаться на жизнь. Муж-то умер год назад.

«Не стало, – говорит, – моего сокола, и я крыльев лишилась. И вот думаю, думаю, сколько же я сил отдала в жизни на пустое. Не на себя, а в пустоту. Все боялась, что он меня бросит, к другой уйдет. Они же, мужики, все чего-то ищут, беспокоятся, у них такой привязки к дому нет, как у нас, женщин. Поэтому в любой момент могут за чужой юбкой пойти. Тут надо было все время начеку оставаться. Особенно, конечно, переживания у меня были из-за бездетности. Ну никак не получалось у меня родить. Даже беременела. Но не донашивала. Три-четыре месяца – и все. И каждый раз разные обстоятельства, как проклял кто. То гриппом заболела с высоченной температурой, и – чпок… То с крыльца на даче свалилась – на ровном месте. То еще что-то… Врачи говорят: здоровый организм, никаких проблем. А у меня – дела да случаи. Завидовал, наверное, кто-то. Мы хорошо жили. Вот глаза злые и старались. И потом я уж сдалась. Предложила ему сама ребенка из детдома взять. И будет готовая дочка. Он дочку все хотел. Ну вот и взяли. Ух, он гордился! Счастливый отец! Ничего ему больше и не надо было.

А Ленка маленькая такая хорошенькая была. И спокойная – вообще удивительное дело. Ночами спала, не кричала. Даже есть особо не просила. Дам соску – сосет. А так, чтобы от голода кричать, этого не было. Я ее приучала к чистоте, порядку, дисциплине. Много сил на нее ушло, а здоровья сколько! Особенно когда в школу она пошла. Тут уж понятно стало, что у нее с мозгами не все в порядке. Сколько трудов стоило ее читать научить! Не запоминала буквы – и все! Но я терпеливая. Долбила и долбила! Это когда муж на работе. А когда он дома – все. Тишина и покой. Он с дочей гуляет, играет, все у них хорошо. Он и не видел, каким трудом мне Ленка дается. Не могу сказать, чтоб не ценил, как я дом вела. Но, конечно, до конца не понимал, во что мне это вставало. Ценой каких нервов и усилий. Я сейчас так скажу: если б не боялась мужа потерять, ни в жизнь бы чужого ребенка не взяла. Ни при каких условиях.

На что силы уходили! Подумать только! Днями с ней стишок дурацкий учила, чтобы папочку порадовать. Вбивала ей в дырявую голову. И вот приходит он домой, она ему эти четыре строчки декламирует, он счастлив. Послушал – и принял как должное. У других дети читают стишки, и наша читает! А как же! Так мы и жили: вся моя жизнь утекала меж пальцев, в пустоту. Ее ж учить – только себе нервы портить… А я все прикидывалась, что у нас полный порядок. Вот что страх пустой с людьми делает! Боялась его потерять, а свою жизнь прожила не для себя. Впустую! Потом-то он понял, что у дочки не все в порядке. Это классу к третьему. Когда тройки пошли косяком. Но он этому вообще никакого значения не придавал. Все время говорил, что главное, чтоб здорова была. А отметки – дело десятое. Живут люди и с тройками. Он не знал, как мне эти тройки давались! Это хорошо, вы, девочки, приходили помочь. А так я бы вообще на стенку лезла. Ну да о чем теперь говорить. Все прошло, и ничего нет. И его нет! Случилось то, чего я так всю жизнь боялась. Ушел. И какая разница, что не к чужой бабе, а на тот свет? Нет его больше рядом! И все. А наследство его – вот оно! Живу с дурочкой. Дурочке все и достанется. Всю жизнь потратила на чужую слабоумную дочь. Кто ее мать-отец? По пьянке ее зачали? Или вообще род у нее такой – ни к чему не годный? Откуда мне знать было, что такое чудо именно нам достанется?»

Она так говорила, идя рядом с коляской, в которой лежала ты: маленький человек, который, еще не родившись, был мне дороже собственной жизни. Несопоставимо дороже.

От ее слов меня знобить начало, хотя и лето стояло на дворе. Жаркое лето. И еще – меня жуткая жалость к Ленке пронзила. Она же очень хорошая девчонка была! Вообще не способная на зло. Совершенно. Она не умела хитрить, притворяться, у нее не хватало мозгов на коварство, хитрость. И самое главное: она так беззаветно любила родителей! Мама для нее была главный человек, которого она уважала, боялась, любила. Она готова была матери жизнь отдать, служить ей беспрекословно. Знаешь, как любят собаки? Люди обычно завидуют такой любви.

И вот мать ее идет рядом со мной и говорит ужасные вещи: что дочь для нее – чужой человек и прочее. Я этого понять никак не могла. И уйти не могла. Боялась показаться невежливой. А она тем временем продолжала:

«После смерти мужа я ей сказала, что теперь все заботы обо мне ложатся на нее. Хотя как на нее можно положиться? Ну в магазин сходит, суп сварит – это да. Погладит, приберет, тут я ее приучила. Порядок она соблюдает. Но ведь понимания-то нет! Нет самого главного – понимания! Как между родными людьми бывает! Как на такую положиться?

А тут еще был интересный момент. Жених к ней свататься приезжал! Замуж она надумала выйти! Как тебе это понравится? Муж-то мой ее несколько раз в «Артек» отправлял. Счастливое детство ей устраивал. Ну ты вот, например, была в «Артеке»? Нет! А училась – другим на зависть! Но какая разница? Она – дочь любящего папы. Она ездила, отдыхала на славу. И я хоть чуть-чуть в себя приходила после очередного учебного года с ней. Так вот: каждый раз после лета к ней куча писем приходила. Я ее приучила на все письма отвечать. Закон вежливости. Ошибки ей проверяла, переписывать заставляла. Тоже польза ведь!

Ну вот. Они все уже повырастали, эти ее пионерские герои. А письма все идут. Не так много, как сначала, конечно, но есть несколько человек постоянных, которые не забывают. Она и отвечает, как приучена. И вот недавно, ты только представь, она мне говорит, что в Москву прилетел Вадик, с которым она в «Артеке» вместе была сто лет назад. Спрашивает, можно ли ему в гости к нам зайти. Ну, я думаю, пусть зайдет. Все-таки не на помойке с ним познакомилась, в главном лагере страны. Посмотрю, что там за Вадик.

Пришел. Приличный такой парень, высокий, красивый. Букет принес, торт, какую-то огромную рыбину, неподъемную просто, как только довез! Это он с Камчатки прилетел, там живет. Институт уже закончил, в командировку вот в Москву его послали. И знаешь, зачем он к нам пришел? Держись, не падай! К Ленке свататься! Замуж ей предложил! Как тебе вариант? Я лично просто чуть в обморок не упала! Он хоть в курсе, кого замуж зовет? Какая у нее наследственность, гены какие? Что за дети у него родятся от нее? И чему она их научит? Но не буду же я ему об этом говорить. Да это, в общем-то, не самое главное. Пусть рожают уродов, сколько хотят. В стране одни уроды и так. Не моя забота. А другой вопрос: это что же? Они тут, в моей квартире плодиться и размножаться собираются? Это он долго думал, как ему московскую прописку заиметь! Планы вынашивал!

Ну, он, конечно, отказывается, говорит, что на Камчатку ее увезет. Там ему как специалисту квартиру дали хорошую. И родители там. И работа у него там интересная, и природа – лучше не бывает. Конечно, все верят. Видела я этих, кто свою природу хвалит. Как только когтем уцепятся за Москву, не отодрать. Но и это не самое главное. Ленка свои глазищи вытаращила, смотрит на меня, ждет, что я скажу. Ей, конечно, уж замуж невтерпеж, ясное дело. Природа свое берет, сколько ни воспитывай. Я у него спрашиваю, а подумал ли он, что у Лены мать – вдова, что за матерью надо ухаживать, что сначала родители ухаживают за детьми, а потом дети возвращают долги родителям. Вот об этом он подумал?

И знаешь, что он мне отвечает? Что подумал! Что предлагает мне с ними поехать. Там, мол, на Камчатке, места всем хватит. И я ни в чем нуждаться не буду. Все у него продумано оказалось. Хозяин жизни, а? Ну, я ему и сказала, что лично я крайне против. Ни сама никуда из Москвы не поеду, ни дочь свою не пущу. Потому что дочь должна быть при матери, которая нуждается в помощи. Потому что неизвестно, сколько матери еще жить осталось. Вот отца уже нет. И мать совершает последние витки в космическом пространстве. Ну, посидели, поговорили, чаю попили с его тортом. Он и ушел. Сказал, что будет надеяться на то, что я решение свое изменю. Вот такая моя жизнь. Такая мне благодарность за все мои усилия. Нет покоя, понимаешь. Просто нет покоя ни минуты. Теперь они смерти моей будут ждать. Куда же мне деваться?»

Я ее спросила, а не лучше ли было бы Ленку просто отпустить к ее Вадику. Пусть бы жили на Камчатке. А она бы тут, в Москве. Тут у нее и поликлиника ведомственная, и больница, и пенсия за мужа хорошая. Она аж взвилась вся. Ей нужно было именно с Ленки долг взыскать за то, что в ту было вложено.

Тяжелый разговор. Я не рада была нашей встрече. Ленку жалко стало невыносимо. Я все думала о ее судьбе. Может, лучше ей было в детдоме расти? Или не лучше? Материальные условия у нее в семье, конечно, были превосходные. Но что с того? Легче ей от этого? А с другой стороны, не будь «Артека», не было бы этого верного жениха. Ничего я так для себя не решила. Просто сочувствовала бедной школьной подружке как могла.

Потом встретила ее, когда ты уже в садик ходила. Все та же Ленка, аккуратная, с прической, маникюром, в лакированных туфельках, с тяжеленной сумкой: продукты домой купила.

– Как ты? – спрашиваю.

– Все по-прежнему. Работаю, за мамой ухаживаю. Ей уход нужен, – отвечает.

– Замуж не собираешься? – дернуло меня что-то спросить.

Ленка тяжело вздохнула, на глазах у нее показались слезы.

– Хотела. Мама не разрешила. Мне бы пришлось далеко от нее жить. Через всю страну. А кто за ней ухаживать будет? Нельзя мне. Одни мы с ней.

Я не стала, конечно, спрашивать, ждет ли ее жених. Мне очень хотелось дать ей совет, какой обычно подружки дают друг другу: живи своей жизнью, Ленка, выходи замуж. В конце концов, будешь там работать и высылать маме всю зарплату. На сиделку. Если той действительно нужна сиделка. Но – устраивай свою жизнь. Однако я промолчала. Мы распрощались. И больше не встречались. Жизнь закрутила, в другой район переехали, так все и растворилось во времени.

Ну, что, детка? Пойду-ка я по воду. Воду из бутылок в кастрюли перелью, наберу в них воды, а то придут чумазые наши, чем им умыться? Кто знает, когда они аварию свою исправят?

– Уроды! – с готовностью откликнулась Маруся.

– Ага. Генетические, – улыбнулась мама в ответ.

* * *

В какой мир мы приводим детей? И можем ли хоть что-то изменить? Вот о чем спрашивала себя Маруся, лежа без сна звездной летней ночью. Рядом сопела дочь. И так хотелось оградить ее и всех своих любимых от зла мира. Но что она могла сделать? И тут же, несмотря на свои страхи и печальные мысли, Марусе вдруг подумалось, что хорошо бы бабушкино гадание осуществилось. Хорошо бы муж Саша скорее вернулся, хорошо бы появился в их семье пятый человек. Маленький, беззащитный. И хорошо бы у Варьки началась светлая полоса жизни. Пусть бы она стала счастливой, как была все их детство. Пусть бы родился у нее ребенок. Маруся, конечно, никогда не спросит у подруги, о чем та просила падающие звезды. Зачем спрашивать? Она и так знала, о чем мечтает Варя. Уже много лет мечтает!

Ничего, утешила себя Маруся. Как-то все образуется. Все образовывалось само собой. Она заснула, когда начало светать. И ничего страшного. Спать можно было долго. Каникулы!

Руки, держащие нити судьбы

Говорят, что детство – самое счастливое время в жизни человека. Так, конечно, кажется, когда от него отъезжаешь на приличную дистанцию. Все безоблачно, и ответственности никакой. Но почему же мало кто хотел бы туда вернуться, если б такое было возможно?

Варя в детстве летала. И не начинайте сразу думать, что во сне. Во сне – само собой. Там очень удачно получалось летать, причем на любой высоте и скорости. Без крыльев. Ногами как-то удавалось двигать, чтобы ускориться или притормозить. Что интересно – летишь себе во сне среди людей, а никто не удивляется, не обращает внимания никакого. Хотя сами не летают. Но летящему равнодушно позволяют лететь, куда летел. Варя помнит, она так во сне в школу добиралась: в форме и с портфелем. Так: чуть подскакивала у подъезда и – полетела. Ногами только знай перебирай. Очень естественно выходило, как будто так и надо. Наверняка когда-то люди летали. Или вот еще говорят: дети до какого-то определенного возраста видят ангелов. И сами чуть ли не ангелы. Может, эти полеты как раз и были проявлением ее ангельской сущности?

Но почему – были? Во сне она и сейчас летает. И тоже не удивляется этому ничуть, только думает: «Вот же! Все-таки летаю! Все-таки, значит, правда – могу!» Просыпается – и поверить не может, что это не по правде. Хотя – что есть правда? Может, жизнь как раз и есть сон? Все дело в том, что как назвать.

Так. Лишь бы не запутаться. Варя летала в детстве. По-настоящему. В жизни, которую принято считать не сном, а реальностью. Почти все полеты в реальности были связаны с лестницей в их подъезде. Она училась перепрыгивать через ступеньки. Через две – это ерунда, это с первого раза. Ощущение скорости, конечно, возникало. Но чувство полета – нет. Для этого двух ступенек мало. Чувство полета начиналось с четырех ступенек. Тогда лестничный пролет удавалось преодолеть в три прыжка. Держишься за перила – даже не то что держишься, а так: касаешься перил и слетаешь: хоп! хоп! хоп! И тело чувствует: летела! Оно самое! Как во сне! Легко!

Чтобы через пять ступенек – это приходилось тренироваться. Это уже был риск. Что-то можно было сломать, как сулили взрослые опытные люди. Говорили, что будет очень больно, если кости себе по собственной глупости переломаешь. Приятного мало, конечно. Но Варя так в детстве ничего себе и не сломала. Хотя – боялась. Но сквозь страх все равно старалась летать. Уж очень приятное чувство возникало, когда вниз по лестнице в два прыжка.

С портфелем в руке, ясное дело, много не напрыгаешь. Поэтому портфель Варя бросала вниз, а потом летела сама. И ничего им не делалось – ни портфелю, ни его хозяйке. Он даже ни разу не раскрылся, учебники и тетрадки так и лежали после всех рискованных кульбитов, не помявшись, не растрепавшись.

Короче, Варе везло. Несколько лет подряд она упорно летала по своей лестничной клетке. Вверх у нее тоже неплохо получалось. Но вниз – это полет, а вверх – преодоление. Четыре ступеньки – максимум. Пока ноги не выросли. Но когда ноги выросли, отпало желание летать. Впрочем, до этого еще далеко…

Схема такая: портфель – шварк! А сама: взлет-приземление, взлет-приземление; и вот лестничный пролет преодолен. И снова: поднимаешь и швыряешь вниз портфель, в два прыжка добираешься до него, и так далее. На улице оказываешься в самом боевом расположении духа и вприпрыжку бежишь в школу, наполненная энергией полета.

Но существует четко действующий закон: на каждого, у кого есть крылья или хотя бы стремление ими обзавестись, найдется тот, кто будет стараться эти крылья обломать. Вечное противостояние. Естественно, и на Варю нашелся крылодёр. Сан Васильна, или, коротко, Сан Василь, соседка снизу, квартира которой находилась прямо под квартирой Вариной семьи.

Сколько Варя себя помнила, столько помнила и Сан Васильну, круглую низкорослую старушку с узелком седых волос на макушке. Не помнить ее не получилось бы в любом случае: соседка напоминала о себе по несколько раз на дню. Всю жизнь, по несколько раз на дню! Хорошо тем, у кого крепкие нервы, они многое пропускают мимо ушей, не замечают, почти ничему не придают значения. У Вариных родителей нервы были – канаты. Они не реагировали ни на что! Старушка обращала внимание на любые звуки, раздававшиеся над ее головой. Слух у нее был отменный, как у сторожевого пса. Стоило пустить воду в ванну, как она уже звонила в дверь:

– Осторожнее с краном, если забудете закрыть, затопите нас!

– Не беспокойтесь, мы следим. Все под контролем, – неизменно отвечала мама.

Если Варя бежала по коридору, например, к телефону или на кухню, на зов родителей, реакция «нижней» оказывалась мгновенной:

– Купите себе и своей дочери мягкие тапки. Не забывайте, что внизу тоже люди живут. И эти люди заслужили покой.

Папа все удивлялся, как это у такой круглотелой сеньоры хватает сил взлететь этажом выше при первых же признаках грядущего беспокойства.

– Сан Васильна – гений быстрого реагирования. Всегда начеку, всегда в состоянии боевой готовности, – повторял он.

Конечно, и тапочки купили, и ковровую дорожку на пол в коридоре постелили, и воду в ванну набирали тонкой струйкой, и музыку слушали негромкую. И что особенно восхищало подросшую Варю в родителях – всегда были неизменно вежливы и приветливы с Сан Васильной. И Варю этому учили.

– Она – человек старше тебя. У нее наверняка жизнь была нелегкая, раз нервы в таком состоянии. Надо относиться с сочувствием и пониманием, – вот что слышала Варя от отца с матерью, когда вопросы по поводу укрощения нижней соседки становились особо невыносимыми.

Когда-то давным-давно они все вместе въехали в новый дом. Они друг друга не выбирали. Значит, судьба так распорядилась. А раз судьба, значит, надо принять и не обращать внимания. На этом настаивали старшие. И Варя, конечно же, старалась.

Ей было восемь лет, когда случилось с ней то, что она про себя называла Первым Несчастьем. Сначала, конечно, она не расставляла свои беды по порядку, это потом, уже повзрослев, определила – первое.

В подъезде повесили новые почтовые ящики. Они привлекали всеобщее внимание своим синим лакированным сиянием. Варя очень радовалась всему новому и в эти несчастные ящики просто влюбилась. Уходя из дома или возвращаясь, она останавливалась у ящиков и гладила их холодные дверцы. Не только она, но и все жильцы подъезда были довольны обновой. Один минус. Ящики повесили, а ключи к ним не раздали. Какой-то акт приемки работ должен был кто-то подписать, и уж потом… Хорошо, народ ждал. Привычный ждать народ был терпелив и непритязателен. Почтальоны разносили почту, а достать ее никто не мог. Тогда почта работала в полную силу: газеты, журналы, письма, открытки. Уже дня через три стало ясно: скоро корреспонденция не сможет влезать в переполненные ячейки. Взрослые дома как раз обсуждали эту проблему, и Варя предложила:

– Давайте я достану. Пальцем через дырочку подтолкну повыше, а из прорези вытащу.

– Да перестань. Еще палец застрянет, – отказался папа. – Дождемся уж ключа.

– Варькин палец не застрянет, – не согласилась мама. – У нее пальцы как раз для такого дела годятся: тонкие, длинные.

– Так я попробую? – спросила Варя.

– Нет, не надо, оставь, – велели родители.

Но Варе, конечно, не терпелось. Просто что-то зудело в голове, подталкивало хотя бы попробовать. Ну не выйдет – значит, не выйдет. А если получится, здорово ведь, правда? И потом: а вдруг там, в их ящике, не только газеты, а интересные письма? И на конвертах красивые марки? Она тогда старательно собирала почтовые марки, и родители сочувствовали ее увлечению и всячески помогали пополнять коллекцию. Тем более письма им приходили часто, из разных стран.

В общем, Варя тихонько вышла на площадку, на цыпочках почему-то спустилась к ящикам и тут же поняла, что не учла главное: ей надо было захватить с собой маленькую скамеечку, иначе не осуществить этот план. Рост мешал. То есть пальцем поддеть почту через дырочку – это она бы смогла, а вот вытянуть другой рукой газету за газетой – это уже никак. Она готова была отправиться домой за скамейкой, но сначала решила испытать, осуществима ли задумка в принципе. Она, не раздумывая, поддела пальцем газету из чужого, нижнего ящика. Она даже не собиралась ничего оттуда вытаскивать. Просто попробовала, как это получится. А получалось, кстати, очень даже легко. И вот в этот момент, когда она сосредоточенно разбиралась в техническом решении своего проекта, сзади послышался истошный крик Сан Васильны:

– Вот оно что! В подъезде завелся вор!

Варя инстинктивно дернулась – на вора посмотреть. И тут же поняла, что вор – это она сама и есть! Она так и застыла: с пальцем в чужом ящике. Сердце ее бешено билось.

– Я не вор! – сказала она сквозь стук сердца.

Ей даже дышать было трудно.

– Именно что вор! – торжествуя, провозгласила Сан Васильна. – Ты залезла в чужой ящик! Именно это называется воровство. И никак иначе! Там лежит чужое! Понимаешь? Чужое! И ты посмела покуситься на чужое! Это и есть воровство. По-хорошему, надо вызывать милицию, заводить дело. И тебя отправлять в исправительную колонию для трудновоспитуемых. По таким, как ты, тюрьма плачет!

Варе было восемь лет! Она знала, что надо жить честно, не врать, уважать старших, хорошо учиться и помогать всем, кто нуждается в ее помощи. Про тюрьму для себя она не знала ничего. Она стояла с низко опущенной головой, залившись краской стыда, не в силах преодолеть ужаса перед угрозами соседки.

– Я не воровала, – повторила она тихо.

Горло было стеснено подступающими рыданиями, она сдерживалась из последних сил.

– Это ты в милиции следователю будешь рассказывать. Вот достанут газету, снимут отпечатки пальцев, а они там есть, я – свидетель. И все. Вполне достаточно, чтобы отправиться в колонию. И родителям твоим будет хороший урок. Я их давно предупреждала, чтобы занялись вплотную воспитанием дочери. Они все улыбались. Доулыбались! Смеется тот, кто смеется последним! – эти слова соседка произнесла с особым нажимом, подняв голову, словно обращаясь непосредственно к Вариным папе и маме.

Варе стало по-настоящему страшно. Она впервые в жизни подумала, что хотела бы умереть. Вот прямо сейчас – упасть на нечистый пол у входной двери подъезда и перестать дышать и чувствовать. Навсегда. Мысль о смерти даже как-то утешила ее. Смерть показалась надежным выходом. Ни в какую тюрьму она не пойдет, ни в какую исправительную колонию. Если что – можно же умереть. Вырваться сейчас, побежать наверх, до одиннадцатого этажа, там распахнуть окно, прыгнуть на подоконник – и вниз! Сан Васильна, конечно, быстро бегает. Но это если на один этаж. А на дальнюю дистанцию у нее дыхалки не хватит. Поэтому ее легко будет обогнать. И тем самым победить!

Варя немного собралась с силами. Слезы перестали клокотать в горле. Стоять тут не имело никакого смысла. Ей хотелось домой. Но отпустит ли ее Сан Васильна? Девочка сделала шаг в сторону лестницы. И тут же в плечо вцепилась соседка.

– Нет! Стой! Ты так просто не уйдешь!

– А что же мне делать? – прошептала подозреваемая в краже Варя.

Ей опять стало невыносимо страшно. Она даже не знала почему. Что-то было такое в старушке, что заставляло девочку испытывать животный страх. И страх этот ее парализовывал. Потом, изредка вспоминая тот эпизод, уже взрослая Варя спрашивала себя, почему она не вырвалась, не побежала домой, к родителям, не рассказала им все сразу. Какой-то ступор, паралич. Так некоторые хищники парализуют своих жертв. Взглядом, злой волей, от них исходящей. И еще: опыта не было. Опыт сопротивления подавлению собственной воли надо было нажить. Без этого опыта в хищном мире не выжить никак.

– Что тебе делать? И ты еще спрашиваешь? – склонилась над ней вершительница правосудия. – Тебе, во-первых, надо пойти к тем людям, у которых ты пыталась почту украсть, и попросить прощения. Другого пути у тебя нет. Признаться во всем и показать, что ты раскаиваешься. А дальше уж, как они решат. Может, не стану я тогда милицию вызывать. На первый раз. Но глаз с тебя не спущу! Знай!

Варя опять захотела покинуть этот мир. Потом представила, что будет с мамой, с папой. Как они навсегда перестанут смеяться и даже просто улыбаться. Нет, ей пока нельзя было дезертировать. Но и прощения просить, если не чувствуешь себя виноватой, если и в мыслях не было ничего ни у кого красть, – это как? Невыносимо! Просто невыносимо! Варя еще боялась, что сейчас в подъезд кто-нибудь войдет, и тогда Сан Василь примется ее позорить снова, снова и снова.

– Хорошо, – решилась она, – я пойду и все объясню.

– Не ты пойдешь и все объяснишь, а я тебя отведу и прослежу за тобой, – уточнила бабка.

– Пойдемте, – проговорила Варя.

Они поднялись на пятый этаж. Почему-то пешком, хотя вполне можно было вызвать лифт и доехать на нем. Бабка даже не запыхалась. Она с силой нажала на кнопку звонка и долго не отпускала. Варе так запрещали делать. Говорили, что это невежливо и сразу характеризует звонящего как очень неделикатного человека.

– Бегу, бегу, – раздался голос из-за двери. – Что случилось? Кто там?

– Соседи! Откройте! – властно произнесла Сан Васильна.

Дверь распахнулась. На пороге стояла молодая женщина, босая, в шортах и маечке. Варе почему-то полегчало.

– Я ваша соседка снизу, – представилась Варина мучительница. – А вы кто?

– А я ваша соседка сверху, – улыбнулась в ответ жертва Вариных преступных действий. – Что-то случилось? Надеюсь, мы никого не заливаем?

– А вот это надо еще проверить, соседка сверху, – едко отозвалась Сан Василь, – заливаете или нет. Но что-то я вас раньше у нас тут не видела.

– Раньше не видели, а теперь будете видеть. Я теперь тут живу.

– Наташ, ты скоро? – раздался мужской голос из глубины квартиры. – Кто к нам пришел?

– Соседи, Сереж, – отозвалась Наташа. – Со мной знакомиться пришли, так я понимаю.

– А! Сейчас, подождите меня! – прокричал мужчина.

Вскоре он очутился на пороге.

– Вас-то я знаю, – утешила его Сан Васильна. – Вы тут давно живете.

– Вот и отлично, – обрадовался сосед. – А это моя жена Наташа. Что-то случилось у вас? Или деньги собираем?

– Случилось, – кивнула Сан Васильна, – из вашего почтового ящика пытались почту выкрасть. Я застала на месте преступления. Вот ее.

– Прям выкрасть? – посерьезнел мужчина. – Ух ты ж! А чего там у нас такого, чтобы красть?

– Я не крала. И не пыталась, – упрямо произнесла Варя. – Я хотела попробовать достать нашу почту, из нашего ящика. Но я до него не дотягиваюсь. Надо было идти за скамейкой. И чтобы зря не ходить, я просто проверила, смогу ли я вообще это сделать. Ничего не доставала у вас!

– Ты – Варвара, да? – спросил владелец злополучного почтового ящика.

– Да, – удивилась Варя.

– Я тебя узнал. Ты на отца своего похожа. Очень. А мы с ним соседи по гаражу. Гаражи у нас рядом. Смешно, Наташ, смотри, маленькая, а вылитый отец! Вот же чудеса!

– Я у вас ничего не крала из почтового ящика, – повторила Варя, сгорая от стыда.

Она была уверена, что теперь этот Сережа нажалуется родителям, и будет такой позор, что даже подумать страшно.

– Я тебе верю, – сказал сосед. – И абсолютно никакой проблемы тут не вижу. Я в детстве вообще газеты в ящиках поджигал. Был такой эпизод в моей биографии. И ничего. Вырос, исправился.

– Простите меня, пожалуйста, – попросила вдруг Варя, неожиданно для самой себя.

Она не выдержала и заплакала.

– Слушайте, а вы-то кто? – спросила вдруг молодая жена соседа Сережи у Сан Васильны. – Вы ее бабушка? Я чего-то не пойму.

– Я их соседка снизу, – ответила с отвращением бабка. – Мне от них житья нет. Я ее застала, как она к вам в ящик лезла. Милицию хотела вызывать. Но решила, пусть сначала у вас прощения попросит.

– А чего вы в нее вцепились, в ребенка чужого? – спросила Наташа.

Улыбка с лица Сан Васильны исчезла, глаза стали колючими. Весь ее облик выражал неприязнь.

Варя тут же почувствовала, что плечо ее освободилось от жесткой хватки.

– Напрасно вы так легкомысленно реагируете, – назидательно заговорила старушка как ни в чем не бывало. – Нельзя равнодушными быть. Сейчас она в почтовый ящик лезет, потом к вам в квартиру. Увидит, что с рук сошло, и распоясается. Я бы в милицию сообщила. В детскую комнату. Пусть зафиксируют.

– Ни фига себе! – поразилась Наташа. – Слышишь, Сереж, какие люди – и на свободе.

– Считайте, что обратились. В правоохранительные органы. Я как раз оттуда, – представился сосед.

Сан Васильна просияла.

– В штатском ходите, не разобрала я, – радостно пролепетала она. – Ну тогда смотрите сами. На ваше усмотрение.

– На мое усмотрение – иди, Варь, домой и ни о чем не беспокойся. И зря ты у меня прощения просила. Ни в чем ты не виновата, – сказал Сергей. – Забудь это все вообще. Пока!

– Пока, – ответила Варя, все еще не смея радоваться.

– А вам бы я посоветовал чужих детей оставить в покое, – услышала она слова соседа, обращенные к злой бабке.

Сан Васильна что-то забормотала в ответ, но Варя уже не услышала ни слова, стремительно сбегая по ступенькам. Дома никто и не заметил ее отсутствия. Она долго думала, говорить ли о том, что случилось. Потом решилась. Не хотелось, чтобы родители узнали об этом от нижней соседки. Она, с трудом заставив себя признаться в преступлении, поделилась с мамой тем, что произошло. Но та не придала рассказу дочки никакого значения. Мама, как и Сергей с Натальей, верхние соседи, не поняла даже, о чем тут можно говорить. Какая милиция? Какая исправительная колония?

– Александра Васильевна – человек пожилой. Мало ли что в ее возрасте в голову взбредет? Главное – не груби. Но и расстраиваться тут нечего.

Кстати, а сколько годков к тому времени прожила Сан Васильна? Потом уже, став взрослой, Варя подсчитала и поразилась: старушке-то едва пятьдесят исполнилось, когда случилось это происшествие с почтовыми ящиками. Зато до глубокой старости она так и оставалась точно такой, как тогда: халат, фартук, тапки, седой пучок, румяные дряблые щеки и запах. Пахло от нее чем-то кислым. Такой же запах стоял и в ее квартире, в которой царила буквально стерильная чистота. Чем же тогда пахло? Нет ответа на этот вопрос. Для себя Варя еще в детстве решила, что пахло там злобой Сан Васильны и ее ненавистью к окружающему миру.

Странно, что нейтральная реакция родителей на Варино признание не помогла ей избавиться от ощущения жгучего стыда и душевной боли. Она даже не радовалась, что верхние соседи за нее вступились и не позволили Сан Васильне вызвать милицию. Дело не в милиции. Дело в том, что Варя впервые в жизни презирала себя и не хотела жить.

Счастье, что любое страдание стирается временем. Через пару недель ребенок обрел прежнюю беззаботность. Почти прежнюю. Потому что любой крик Сан Васильны напоминал о пережитом. А кричала соседка часто, по любому поводу. Если кто-то поднимался по лестнице, разговаривая при этом (не крича, но разговаривая в полный голос), немедленно распахивалась дверь квартиры неугомонной старухи, и она вопила:

– Вы не одни живете в этом доме! Соблюдайте тишину! Иначе милицию вызову!

Свои жильцы к этому привыкли и не обращали внимания, а пришлые люди, гости например, шарахались в ужасе. Однажды Сан Васильна облаяла бригаду «Скорой помощи», которая на носилках несла с верхнего этажа тяжелого больного (в лифт носилки не входили). Да, медики в тот вечер переговаривались между собой, стремясь создать пациенту максимальное удобство. Речь шла о том, как поддержать капельницу, как развернуться на площадке очередного лестничного пролета. И естественно, старушенция должна была вмешаться в процесс. Она вылетела из квартиры именно тогда, когда носилки проплывали мимо ее двери:

– Прекратите шуметь немедленно! Милиция!!!

О дальнейшем Вариной маме поведала соседка Сан Васильны по этажу. Она, услышав шаги на лестнице и истошный вопль старухи, выглянула за порог и увидела, как один из сопровождавших носилки медиков молча впихнул подъездную держиморду в ее квартиру и захлопнул за ней дверь.

– И тишинаааа! – восторженно описывала свидетельница происшествия заключительную часть эпизода. – Представляешь – тишина! Ни звука! Эх, как бы ее заставить навсегда замолчать!

– Что ты имеешь в виду? – делано пугалась мама, больше других уставшая от выходок Сан Васильны.

– Нет, нет, не то, что ты подумала, – смеялась рассказчица. – Но если бы у нее голос пропал или хотя бы слух, я бы не возражала.

Однако голос, слух и особый нюх Сан Васильну не подводили. Она реагировала на тех, кто смел проходить под ее окнами. Даже молча, неслышно. Дело было не в том. Просто Сан Васильна постановила: под окнами ходить нельзя! Ни ходить, ни тем более детям играть. Нарушитель этого запрета рисковал получить на свою голову не только громогласные угрозы. Со временем старуха дошла до того, что опрокидывала на стоящих под ее окном ведро воды. Действенная акция. Отучила всех в округе.

Удивительно, что за все то время, что Варя тренировалась в полетах с лестницы по утрам, Сан Василь ни разу не выскочила и не наорала на нее. Ведь портфель Варин издавал определенный отчетливый звук, плюхаясь со ступенек. Девочка догадывалась, что старуха крепко спит именно по утрам. И это было счастье.

В остальном же всем в подъезде доставалось от Сан Васильны, и все привыкли к ее воплям и обещаниям «принять меры», как привыкают к явлениям природы. Варина боль постепенно сгладилась, Варя оставалась неизменно вежливой со старухой, но, поздоровавшись, никогда не отвечала на дальнейшие попытки завязать разговор.

Несколько раз Сан Васильна привлекала Варю к своим безумным затеям. Однажды, к примеру, она велела девчонке взять из дома ведро с водой и тряпку, чтобы отмывать наружные стены дома.

– Мимо здания ходят всякие, грязь наносят. Надо отмыть, – объяснила она. – А я тебе в школу письмо напишу, чтоб благодарность объявили.

Весь этот абсурд про школу и благодарность Варя пропустила мимо ушей, но ведро с тряпкой послушно притащила и весь вечер терла стены дома у подъезда, то есть занималась абсолютно бессмысленным делом. Сан Васильна же, наблюдая из окна за копошением подневольного человека, казалась счастливой и налившейся сил.

Ну, про подъездные стены вообще упоминать не стоило. Их отчищать Сан Васильна заставляла всех. Обходила по пятницам вечерами всех соседей и призывала выходить на субботник, пока весь их общий дом не зарос грязью. И ведь слушались! Выходили, мыли стены, полы, привычно, по-быстрому.

Визиты Сан Васильны к Вариным родителям не прекращались. Она всегда находила повод, а если не находила, труда не составляло придумать небылицу.

– Ваша дочь постоянно танцует быстрые танцы, когда вас нет дома, – объявлялась вдруг у них на пороге соседка.

– То есть? – недоумевал папа.

– Включает музыку и часами танцует быстрые танцы, – повторяла Сан Василь. – У меня голова раскалывается от ее прыжков.

– Какие именно танцы? – продолжал интересоваться отец, понимая, что старуха пришла общаться и несет обычный свой вздор.

– Я не знаю, какие, как у них теперь это называется, вся эта их тряска. Прыгает и топочет. Штукатурка на голову падает.

– Странно, – меланхолически замечал папа. – Даже необъяснимо. Я последние три недели дома работаю. В творческом отпуске. Варвара ни разу не станцевала. Я бы даже не против, это меня бы развлекло. Но – на цыпочках ходит, боится мне помешать. Как это объяснить, не подскажете?

– Танцует! – убежденно повторяла старуха, удаляясь. – Танцует! А вы ее покрываете. Правонарушителей растите!

Все подобные визиты казались почему-то жутко смешными, и никого даже не раздражало очередное проявление бдительной фантазии их подъездного цербера.

Через несколько лет Сан Васильна устроила грандиозный скандал по поводу появившейся в кабинке лифта фразы «Варька – девственница!». Варя лифтом не пользовалась, поэтому о надписи узнала последней. Она сразу догадалась, кто и почему запечатлел этот слоган на стене новенького лифта. Отвергнутый ею Женька из соседнего подъезда, кто же еще. Они сидели большой компанией на детской площадке, он подошел к ней на виду у всех и по-хозяйски обнял: типа, у них отношения, они парень с девушкой. А Варя его отпихнула. Ну, вот он и отомстил. Оскорбить решил Варю, провозгласив правду о ее невостребованности. В пятнадцать лет, а еще девственница! Во позорище-то какое! Варя именно так это поняла. А как еще можно было толковать эту наскальную живопись?

Оказалось, вполне можно объяснить появление этого сообщения миру совершенно иначе. Просто с точностью до наоборот. Сан Васильна явилась к ним в дом с претензией, что Варвара, потеряв, очевидно, девичью честь в пятнадцать годков, пытается заявить жильцам подъезда, в котором она выросла, непрестанно безобразничая, что она – все еще девственница!

– Бесстыдство в крайнем его проявлении! – блажила старуха, тыча указующим перстом в сторону лифта. – Цинизм! Я давно предупреждала! Меня не хотели слушать!

Варя разрыдалась. Возраст у нее был такой. Трудно стало сдерживаться. Так и хотелось прибить старушонку.

– Александра Васильевна! Отныне я запрещаю вам появляться у наших дверей. А тем более – звонить в дверной звонок! – голосом каменного гостя провозгласил папа, не выносивший Вариных слез. – Что бы ни случилось, вы – персона нон-грата. И позвольте себе выйти вон!

Надпись родители закрасили. Все улеглось, утихло. Сан Васильна больше действительно не предъявляла к ним никаких претензий, учуяв в голосе соседа реальную угрозу.

* * *

Прошло еще несколько лет, очень важных лет в жизни любого человека: отрочество сменилось юностью. Варя поступила в университет. По ступенькам летала по-прежнему легко. И вообще – светло ей жилось тогда. Она чувствовала свою силу, ощущала, что будущее в ее руках. И будущее виделось ей радужным, радостным, светлым, несмотря на то что происходило вокруг. Все уродливое, что громоздилось во внешнем мире, казалось ей бездарной декорацией к отжившему свое спектаклю. Она была уверена, что в ее власти найти красоту, гармонию и радость своего собственного бытия. Достаточно жить по совести, не отступая от правил, не делая зла и трудясь, не покладая рук. И как-то потихоньку жизнь вроде бы подтверждала, что идет девушка по правильному пути. Хозяйка собственной судьбы, так сказать.

Пришло к ней и счастье настоящей любви. Она была уверена, что встретила человека, с которым готова прожить всю оставшуюся жизнь. Их встреча была случайной: они нашли друг друга буквально среди огромного сборища чужих им людей. Варя по приглашению самой близкой подруги Маруси оказалась на вечеринке в клубе, посвященной завершению престижных спортивных соревнований, которые проходили в Москве. Спортом она не увлекалась, как и Маруся, собственно говоря. Пропуска в VIP-пространство достались подруге по случаю, так почему не воспользоваться? И они пользовались от всей души. Пили настоящее французское шампанское, закусывали деликатесами, танцевали до упаду. Так в танце и обозначился рядом с ней ее Вик. У них даже имена начинались на одну букву! Вот какое судьбоносное совпадение! И все уже тогда, с первых минут их встречи, стали считать их парой. Уж очень они друг другу подходили. Виктор учился в институте международных отношений. Правда, с языком у него дело обстояло не блестяще: школу пришлось заканчивать в провинции. Но вот как-то поступил. Родители перебрались в Москву из нефтяных краев, купили просторную квартиру, обустраивались основательно. Что Варю очень удивляло потом, после знакомства с ними – Москву и москвичей они ненавидели люто, выражая желание «прогнуть столицу под себя» и прочее в том же роде. Видимо, по этой же причине и девушку своего сына они приняли не особо приветливо, считая, что их «сокол» должен был подобрать пару под стать себе. Имелась в виду не внешность – тут придраться было не к чему, – но уровень благосостояния Вариной семьи. У них действительно, по меркам разбогатевших на нефти дикарей, не было ничего. Ну, квартира и дача – это все не в счет. Это от прежних времен. А сейчас? Что они стоят сейчас? И не потому ли девушка так поспешает замуж за их принца? И не рано ли сыночку обременять себя браком? Чем ему так плохо гуляется?

Эти вопросы Вик со смехом пересказывал невесте, уверяя ее, что все это утрясется, все ерунда, главное – они и их любовь. Варя с подобными доводами соглашалась, тем более все это сопровождалось ласками, поцелуями, близостью, к которой оба стремились, о которой мечтали, расставаясь. Все самое прекрасное случалось между ними в лоне Вариного дома. К любимому Варя приезжала лишь пару раз, когда надо было познакомиться с будущей родней и обсудить детали бракосочетания. Они наметили свадьбу сразу после весенней сессии, вот заранее и обговаривали детали.

У Вари, в ее комнате, они впервые поцеловались. Это была их следующая после знакомства встреча. Вик попросил разрешения зайти под предлогом нужного пособия по английскому, с которым у него были явные нелады. Варя вызвалась его подтянуть. Ну, так все и началось. Так они и занимались. Английским вперемешку с любовью. И оба эти предмета усваивались легко и радостно. Виктор быстро заговорил на недавно еще нелюбимом языке. Варя быстро научилась радостям любви. Тут уроки ей давал любимый, оказавшийся очень искушенным в этой науке. Варя удивлялась: когда успел? Вот – они одногодки, а у него уже такой опыт! Она рядом с ним – младенец.

– Я мужик. Мне положено, – отвечал Вик. – Ну и потом – какие проблемы? Желающих всегда было хоть отбавляй.

Варя почему-то не ревновала, уверенная в силе его любви к ней. А уж в своей любви к нему она не сомневалась ни на самую капельку.

Родители его – тяжелый случай, да. Но она же не с родителями собирается жизнь связать, а с Виком. Ну, придется видеться по большим праздникам, перетерпеть можно. Хотя бы из любви к мужу. А так? Какое это все имеет значение? Варины родители будущих родственников не обсуждали, но ясно было, что дружить семьями у них не получится. И тоже – какая разница? Все как-то образуется.

Варя же была счастлива, как никогда до этого не была. Рядом с Виком – вот когда она испытывала чувство полета! И о крыльях не думала! Летела, парила в небесах, словно птица. Она была уверена, что именно потому и снились ей полеты в детстве и отрочестве, они только предвещали самое прекрасное, что наконец произошло. Все легко давалось ей тогда. Легко писала курсовые, легко готовила доклады, сдавала экзамены, почти не готовясь к ним. Заходила, сияющая, в аудиторию, вытягивала единственный знакомый билет и блестяще отвечала без подготовки. Она могла все! Потому что ее хранила любовь! Так прошли зимняя сессия, каникулы, затяжной февраль, всегда казавшийся ей мрачным и утомительным… В марте они подали заявление в загс, стали потихоньку составлять списки приглашенных на свадьбу – одним словом, готовились. Наконец родители жениха объявили, что после свадьбы молодые въедут в собственную квартиру. Это и есть их подарок сыну, раз уж тот семьей обзаводится.

Конечно, Варя была в восторге. И родители ее оценили широкий жест будущих сватьев. Пока в жилище будущей семьи шел ремонт, влюбленные встречались у Вари, как обычно, днем, когда старшие были на работе. Ласки, объятья, потом английский, далее – обсуждение деталей интерьера и свадебного стола… Им ни секунды не было скучно вместе!

– Мы с тобой такие родные! – восхищалась девушка, прижимаясь к любимому. – Как же мы похожи! И как я бесконечно люблю тебя!

– И я тебя! – отвечал Вик.

Не суждено было кончиться этой любви.

Наконец и в подъезде прознали о готовящейся Вариной свадьбе. За годы совместного сосуществования все, конечно же, сроднились. Вот – на глазах девчонка выросла, расцвела, невестой стала. Жизнь идет! Варины родители пригласили на свадьбу дочери Сережу с Наташей, тех самых молодоженов, в почтовый ящик которых пыталась когда-то в далеком детстве залезть их дочь. У ребят росли сыновья-погодки, двенадцати и одиннадцати лет, лицом похожие на мать, а статью пошедшие в отца. Варины родители крепко с ними дружили.

– Представь, меня Александра Васильевна сегодня принялась расспрашивать, правда ли, что ты замуж выходишь, – сообщила как-то вечером вернувшаяся с работы мама.

Надо же! Варя вдруг поняла, что давненько не видела соседку. К ору ее так привыкла, что не замечала вовсе. Или она и вопить перестала?

– Мам, что-то ее давно слышно не было, тебе не кажется? Или я просто внимания не обращаю? – спросила она на всякий случай.

– Орет, – засмеялась мама. – Но меньше, это факт. Годы, наверное, берут свое. Силы не те. Поутихла.

– А чего она к тебе полезла? Чего ей надо? – Варя по старой памяти не хотела, чтобы Сан Васильна вторгалась в ее жизнь.

– Ну любопытно же, а как ты думала! Она же во все привыкла свой нос совать, а тут такое событие. Спрашивала, хороший ли жених, где молодые жить будут.

– Мягкие тапки жениху купить не приказывала случаем? – иронически прокомментировала Варя.

– Почти! – воскликнула мама. – Просила объяснить твоему жениху, что он должен будет соблюдать тишину.

– Вот сволочь! – не выдержала Варя.

Она вспомнила вдруг свой детский ужас, и тоска неожиданно хлынула ей в сердце.

– Да ладно тебе. Старуха как старуха. Я ей сказала, чтобы не волновалась, будет тише, чем раньше, вы, мол, на новой квартире будете жить.

– А она? Успокоилась? – раздраженно поинтересовалась Варя.

– Ну вроде да. Спросила, что за квартира, откуда. Все ей надо знать. Как всегда. Ничего нового.

– Съехать бы уже скорей! – воскликнула Варя, только сейчас ощутившая, как надоела ей Сан Васильна.

– Так и съедешь! Совсем уже скоро! Ты чего? – удивилась мама остроте Вариной реакции.

– Надоела она мне! Всю жизнь испортила, – продолжала злиться девушка.

– Ну уж. Прямо так и испортила, – заулыбалась мама.

Варя словно очнулась. И правда! Что это она? Откуда в ней эта злость? Можно подумать, что-то новое произошло. Видно, правда накопилось за эти годы. Ну ее совсем, Сан Васильну неугомонную.

Ей совсем недолго оставалось, чтобы понять, откуда и почему вскипела в ней нечаянная ненависть к старухе. Только дожить до следующего дня. Но Варя этого не знала. И хорошо, что не знала. Или плохо? Кто его разберет?

Они договорились, что Вик заедет за ней, чтобы отправиться по магазинам. Туфли надо было купить, а она все никак не могла подобрать такие, о каких мечтала, представляя себя в подвенечном наряде. Ей хотелось белые лакировочки с белыми замшевыми бантами. Лакировочки в продаже имелись. Но без бантов. Они уже решили, что купят то, что есть, а потом отдадут сапожному мастеру, чтобы тот соорудил банты ее мечты. Все остальное было готово. Только туфельки и да, вот еще: приглашения надписать и разослать.

Варя проснулась в радостном предвкушении, проводила своих на работу, приняла душ, подкрасилась, уложила волосы на одну сторону, как нравилось Виктору, и встала у окошка поджидать, когда он подъедет. Она часто так ждала его, а потом бежала к двери, чтобы, как только он позвонит, распахнуть ее и оказаться в его объятиях. Она издалека увидела его машину. Вот он свернул к их подъезду. Варя подумала: «Зря я накрасилась и причесалась, сейчас все равно все размажется и волосы разлетятся». Она засмеялась сама себе. Ну не получится у них, увидевшись, сразу куда-то поехать. Они же любят! Они ночь друг без друга провели!

Она видела, как Вик шел к подъезду. Сердце ее забилось от радости и нетерпения. Сейчас! Вот сейчас они будут рядом! Скорее бы!

Она распахнула входную дверь и вышла на площадку. Внизу раздавались шаги Вика. Он, как и она, никогда не пользовался лифтом. Не любил ждать.

Варя стояла и улыбалась грядущей радости.

– А с соседями зря не здороваетесь! – услышала она вдруг пронзительный голос Сан Васильны.

– Здравствуйте, – мгновенно откликнулся Вик, явно не собиравшийся продолжать разговор.

Вот тут бы Варе его и окликнуть! Тут бы позвать! Почему она молчала? Из-за любви к дурацким сюрпризам. Вот он поднимется на этаж выше, а тут она! И оп! Одним прыжком друг к другу! И – одно целое! Навеки.

– Слышала, вы жениться собрались? А почему бы не узнать свою невесту получше? – прокаркала тем временем старуха.

– Вы о чем? – спросил Вик.

Шаги его стихли. Он остановился. Варе почудилось, что она слышит запах из квартиры Сан Васильны. Мерзкий затхлый запах злой ведьмы.

– О том самом. В прежние времена молодых родители женили. И все про всех всё знали. И главное – про невесту знали! А то ведь сейчас как? Берут в жены незнамо кого. А потом удивляются, почему дети уродами рождаются. Или вообще не рождаются, – пронзительно вещала бабка.

– Простите, мне пора, – тихо сказал Вик.

– А тут спешить не стоит. Знаете, что такое – «на проезжей дороге трава не растет»? Слышали?

– Слышал. И что? – Вик почему-то стоял там и разговаривал с ведьмой, будто это имело какой-то смысл.

А Варя стояла и слушала, не окликая его, застыв в каком-то тупом ожидании.

– А то самое! Кого она вам родит, если она с пятнадцати лет всему дому известна? Знаете, как она гуляла? Весь лифт был исписан про нее! Только что номера телефона не было! Хотя – зачем номер? Она – вот она! Приходи и бери. Родители все на работе, она одна. Вот к ней и шастают, шастают.

– И сейчас? – спросил Вик.

Варя не узнала его голос. Он звучал совсем по-другому, чем прежде.

– А почему нет? Что изменилось? Натура такая. Себя не изменишь. Думать, сынок, надо! Из приличной, вижу, семьи. Вежливый. Что родители скажут, когда узнают?

Варя слышала каждое слово. Ей казалось, что она даже учащенное дыхание Вика слышала. Почему, почему она не закричала, не бросилась с кулаками на лгунью, клеветницу? Почему?

Вот не могла почему-то. В ступоре была. Она ждала, что Вик поднимется к ней, и она расскажет ему все-все про Сан Васильну, с самого начала. И он все поймет. Варе не хотелось, чтобы ее врагиня узнала, что она все слышала. Не хотелось доставлять той удовольствие. Вот она и терпела. Ждала Вика.

– Понятно, – услышала она его голос. – Понятно.

– Вот и хорошо, что понятно. Такую чуму в дом приводить – это же не приведи господь, – уверенно одобрила Сан Васильна.

«Неужели?» – подумала Варя.

Это слово вертелось потом в ее голове непрестанно. Она не знает, сколько тысяч раз оно повторилось в ее мозгу.

«Неужели?» – думала она. А Вик все не шел. И на площадке внизу стояла тишина.

– Неужели? – спрашивала Варя, подбегая к окну.

И видела, как Вик подходит к своей машине. Медленно-медленно. Или ей показалось, что медленно?

Вот он сел в машину.

– Неужели? Неужели уедет?

Машина медленно тронулась с места.

– Неужели не остановится? Не вернется?

Нет. Уехал.

– Неужели, неужели, неужели…

Она лежала у себя в комнате на диванчике и повторяла только это слово, цеплялась за него, как за соломинку.

Сколько она так пролежала? Эх, да кто ж посчитает? И какая разница? Да только со стороны прихожей послышался возглас:

– Эй, люди! Отзовитесь! Есть кто живой? Ау!!!

Она не отзывалась, но прислушивалась, не в состоянии определить, кто это ходит по квартире.

– Варь! Ты что? Что случилось? – услышала она наконец совсем рядом. – Ты живая, Варь?

Это был сосед сверху, Сережа. Тот самый ее давнишний спаситель, папин друг.

– Бегу по лестнице, смотрю: у вас дверь нараспашку. Настежь. Удивился. Окликнул – молчание. Всякое в голову полезло. Ты чего такая, а? Что случилось?

Он развернул ее лицом к себе и, видимо, глазам своим не поверил.

– Говори, что тут было! – потребовал Сережа.

Варя разрыдалась. Наконец-то! Слезы – великое счастье. Страшно, когда их нет. Рыдая, Варя подробно и четко изложила все происшедшее.

– Он ушел, дядя Сережа! Он поговорил с ней и ушел! Не стал даже ко мне подниматься! Как такое возможно? Он говорил, что мы всю жизнь будем вместе, рядом, что бы ни случилось! Всегда. И – ушел. Она же ему все соврала! Все-все. Ни слова правды! А он поверил! Как же это? И не позвонил. И – ничего…

Сережа гладил ее по голове. От его большой теплой руки голове становилось легче. Мысли сами собой укладывались, а не метались вихрем.

– Считай, проверку не прошел, – сказал он наконец. – И это, кстати, твое везение, что на данном этапе. Такой предал бы в любой момент. Свадьба – это что! А то и беременных вот так вот оставляют или с ребенком на руках. Беспомощных бросают чаще всего, учти. Это такая проверка на подлость. Жизнь проверяет. Я сколько раз замечал: все хорошо – живут себе, а стоит кому-то в паре стать слабее, ну, там, ребенок, болезнь, возраст или неудача какая по работе, так партнер обязательно подножку подставит. Если слабак, конечно. В людях гнили много. И она, бывает, так глубоко сидит, что и не разглядеть, не учуять. А случись что – забьет фонтаном. И только диву даешься: откуда столько? Ничто вроде не предвещало.

– А что мне делать? – беспомощно спросила Варя.

– Как что делать? Жить! И радоваться! У тебя впереди долгая жизнь. И, считай, тебе повезло такой опыт получить. За одного битого двух небитых дают, знаешь?

– Неужели он больше не позвонит? – вспомнила вдруг Варя навязчивое словечко, возникшее в первые минуты ее шокового состояния.

– А вот тут за гнилого тебе никто не ответит. Может и позвонить. Но скорее всего – нет. Лучше бы не звонил. А то потянется тягомотина. И ты не вздумай звонить. Вот что важно! Ты – не звони.

– Нет, нет, я не смогу теперь. Даже если захочу. Не получится у меня, – испуганно отказалась Варя.

Она подумала еще немного, вспоминая один навязчивый вопрос, казавшийся ей очень-очень важным.

– Я вот чего не понимаю. За что она так со мной? Почему? Что я, что все мы ей сделали? Она что – только и умеет всем жизнь портить? И ничего ей за это не делается?

– А чего ей сделается? Ничего уже не сделается. Она, знаешь, кем всю жизнь была? Жаль, я тебе раньше не сказал. Она смолоду и до пенсии надзирательницей женской тюрьмы служила. Хвасталась мне своей выслугой лет. Это ж кем надо быть, чтобы всю жизнь в тюряге по своей воле провести! Да еще и удовольствие получать. Она и у нас тюрьму устраивает. Ностальгия, видать, замучила. Никак не отойдет. А ты – видная, свободная, счастливая. Таких в тюрьме обламывают. Не любят. Не прощают. Вот она и взялась. С самого детства твоего.

Варя ужаснулась. Надзирательница женской тюрьмы! Скольких несчастных заставляла страдать эта старуха! И сюда, в их дом свою тюрьму притащила!

– А что же делать? – спросила она беспомощно. – Что мне делать? Мне хочется убить ее. Растоптать.

– Она бы об этом только мечтала, учти. Вывести кого-то на уголовку – это для нее вершина счастья. Ты ей не мсти. Будь красивой, такой, как всегда, улыбайся. Этого вполне достаточно, чтобы она считала себя неудачницей, – посоветовал Сережа.

Он позвонил Вариным родителям. Дождался, пока не примчалась мама. Объяснил, что произошло. Варе не надо было говорить – вот везение. Потом прибежала Маруся. Откуда она взялась? Наверное, мама ее позвала. Маруся осталась при Варе на несколько дней и ночей. Держала за руку. Обнимала. Болтала о всякой ерунде. Вытягивала из молчания и сосредоточенности.

Хорошо, что приглашения еще не успели разослать. Меньше возникло вопросов. Вик так и не позвонил. Исчез навсегда. Варя каким-то чудом сдала сессию. На каникулы уехала в горы. Там к ней вернулась жизнь. В молодости жизнь милосердна и дарит человеку много шансов.

Потом ей предложили стажировку в Праге. Потом было много чего другого.

С Сан Васильной ни Варя, ни ее родители, ни Сережина семья не сказали с тех пор ни слова. Не здоровались, не замечали. Та пыталась порой давать какие-то указания, но ее словно бы не слышали.

* * *

Прошло несколько лет. Варя уже не жила в родительском доме, но бывала у своих часто. В подъезде многое поменялось. Квартиры продавали, семьи разъезжались, заселялись новые люди.

– На площадке рядом с гадиной квартиру купили, – сказала как-то Варе мама.

Мамочка, всегда призывавшая к вежливости и деликатности, после известных событий Сан Васильну именовала всегда одним и тем же словом. И все понимали, о ком идет речь.

– Не повезло людям, – заметила Варя.

– Ага. Начнет свои порядки устраивать. Уже начала. Там же ремонт идет. Она ментов каждый день по нескольку раз вызывает.

– А что за люди?

Варю не особенно интересовала жизнь родного подъезда, она ради поддержания разговора спросила.

– Вроде семья. И дети есть. Я пока только мужа видела. Красавец. Просто муви-стар. А кто на самом деле, не знаю. Да и какая разница?

Разницы не было, естественно, никакой.

Однако через месяц мама вдруг вспомнила про новых соседей:

– Видела тут того красавца, помнишь? Который рядом с гадиной теперь жить будет. С женой приходил. Видимо, квартиру обставляют. Ремонт закончили.

– И как жена? – равнодушно спросила Варя.

– Красавица! – с воодушевлением произнесла мама. – Такая пара – картины с них писать! Это какие же у них дети, интересно? При таких двух родителях!

Даже Варе стало интересно посмотреть на красавцев.

В тот же день она их и увидела. Они с мамой спускались, а новые жильцы поднимались по лестнице, держась за руки. От них исходило сияние любви, явное, мощное. Пара вежливо поздоровалась и проследовала в свое новое жилище.

– Ну, что я говорила? – торжествовала мама, – Ведь глаз не оторвать! А?

– Да! Прекрасные. Даже не верится, что такая гармония существует в природе, – подтвердила Варя. – Удивительно: ты говоришь, у них дети. А они ведь явно друг в друга влюблены. Как в первые дни.

– А я о чем толкую? Смотреть приятно! Такая редкость в наши дни!

– Лишь бы бабка им не напортила, – вспомнила почему-то Варя.

– Да она вроде притихла в последнее время. Старая стала, – с отвращением сказала мама.

– Она всегда была старая. Это ей не мешало пакостить, – вздохнула Варя.

Через месяц мама сообщила Варе сенсационную новость:

– Ну, держись! Сейчас такое расскажу! Представляешь: въехали наконец наши нижние!

– Те самые? – поинтересовалась Варя, готовясь слушать историю о том, как их, таких из себя красивых, встретила Сан Васильна.

Но речь пошла совсем о другом, о неожиданном.

– Те, да не те! – загадочно провозгласила мама.

– То есть?

– А то и есть, что муж, его, кстати, Миша зовут, он – тот. А вот жена – не та, что мы видели. Совершенно другая!

– Не может быть! – поразилась Варя.

– Оказалось, что может. В этой жизни может быть абсолютно все! Я уже ничему не удивляюсь. Хотя, конечно, удивляюсь, что уж говорить! – мама выплескивала эмоции, желая скорее поделиться сенсацией. – Не такая красавица, как та, но очень милая, очень. И дети очаровательные. Мальчик и девочка. Мальчику тринадцать. Девочке одиннадцать. Вежливые. А жена, Аня, просто чудесная. Любезная, приветливая. Я иду, она первая здоровается, сейчас это редкость. Представилась, говорит: мы ваши новые соседи. В дом пригласила. Квартиру отделали – сказка. Ты с ней познакомься. Уверена, подружитесь. Обаятельная она такая. Видно, что приличный человек.

– А Миша этот? Он был там? – с неприязнью спросила Варя.

– И Миша был. Познакомился. Вежливый. Как ни в чем не бывало. Пригласил заходить. Он, мол, на работе, а жена с детьми управляется. Ну и все такое.

– Это он, значит, с любовницей в новый дом приходил? Пока семью не перевез? – уточнила Варя.

– Выходит, так, – кивнула мама. – Мужчины – идиоты. Не понимают, что творят. Он думал, что так хорошо спрятался в домике. Никто не увидит. Жена не узнает.

– А он как к жене относится? Что тебе показалось?

– Совершенно по-семейному, любовно. И показалось мне, что никуда он из своей семьи деваться не планирует. Хорошая семья.

– Зачем же он в свой дом чужую женщину водил? – задала Варя вечный вопрос, на который ответа нет и не будет.

– Ой, ну удобно ему было, захотелось и повел. Чего там, – вздохнула мама. – Меня только одно в этой ситуации волнует. Ведь гадина наверняка тоже все видела, понимаешь? И обязательно скажет Ане. И тогда все у них рухнет. А там дети. И мне жаль. Хотя меня и не касается.

– Запросто может рассказать. При первом же удобном случае, – забеспокоилась Варя. – А если заранее с Аней поговорить? Ну сказать, например, что соседка у них – сволочь, каких мало, и что если она скажет, что муж с любовницей приходил, верить нельзя ни в коем случае.

Мама рассмеялась. И Варя вслед за ней. Ну да. Веселая картинка: «Знаете, Анечка, если Александра Васильевна, поведает вам, что ваш Миша бывал здесь с белокурой высокой стройной женщиной лет двадцати семи, одетой так-то и так-то, то не верьте ни в коем случае! Это ложь! Он приходил один. А женщина – плод фантазии больной на всю голову старухи».

Они, сочувствуя новой соседке, так и не решили тогда, что делать. Варя познакомилась с Анной, обменялись телефонами. Пару раз Анечка даже звонила, просила помочь с репетиторами по английскому и немецкому для детей. Однажды Варя с мамой были приглашены соседкой на девичьи посиделки, когда папа Миша поехал с детьми в планетарий. И так им было хорошо и весело, что, вернувшись к себе, они опять заговорили о том, что будет, если Сан Васильна расскажет жене о похождениях ее мужа.

– Надо ее все-таки хоть как-то предупредить, – предложила Варя.

– А она тогда подумает, что мы с тобой злые сплетницы, наговариваем на бедную старушку.

Мама была права. И вообще – от всего этого лучше было оставаться в стороне. Ведь любое вмешательство могло стать вторжением в судьбу семьи. Нельзя же уподобляться той, которая только и живет чужим горем и болью.

И все-таки однажды это случилось. Приблизительно так, как они с мамой и ожидали. Александра Васильевна втерлась в доверие к Ане. Она сменила тактику: на детей ее не орала, указаний не давала, не заставляла соблюдать чистоту на лестничной клетке. Она была в меру своих сил приветлива и по-старушечьи беспомощна. Аня закупала ей продукты, с готовностью помогала одинокому человеку при первой необходимости.

Но гадюка на то и гадюка, что удержаться от укуса не сможет, даже если и постарается какое-то время не выпускать жало.

В один вполне солнечный и ясный день Варе позвонила Анечка и неузнаваемым, глухим и дрожащим голосом спросила, нельзя ли им встретиться и поговорить.

– Конечно, – ответила Варя, догадавшись, что Сан Василь все-таки не удержалась и доложила соседке о похождениях ее мужа Миши.

Через двадцать минут она уже звонила в Анину дверь.

Анечка была дома одна. Заплаканная, бледная, неузнаваемая. Можно было не спрашивать ее о том, что случилось. Но Варя, конечно, спросила. Весь мир – театр. А у театра свои законы.

– Варечка! Варечка! – Аня собиралась с мыслями, чтобы начать рассказ.

Варя словно перенеслась в тот свой незабываемый, но погребенный памятью страшный день. Нет, подумала она, не дождется Сан Василь триумфа в этот раз. Не получит удовольствия. Не напитается чужим горем.

– Анечка, я, кажется, догадываюсь, что могло с вами случиться. Давно хотела вас предупредить, но неудобно было. Постеснялись мы с мамой, а зря. Речь ведь об Александре Васильевне пойдет? Правильно я понимаю?

– Да! – удивленно ответила соседка.

– Во-первых, для начала, еще до того, что я от вас услышу, должна предупредить, что ни одному ее слову верить нельзя. Она нас тут с самого начала терроризировала, жизнь отравляла. И о себе лично вам расскажу, чтобы вы поняли, с кем по соседству живете. Ну а сейчас – я вас слушаю.

В глазах Анечки появилась жизнь, словно огонек далекий зажегся во мгле.

– Как хорошо, Варя, что я догадалась вам позвонить! – воскликнула она. – Да, речь об Александре Васильевне. О ней. Мы с ней были в хороших отношениях. Помогали, чем могли. Старый же человек, как иначе? А сегодня она ко мне зашла – попросила окна пластиковые показать, хочет себе поставить, про фирму спрашивала. А потом уже на пороге и говорит: «Я бы, Анечка, на вашем месте не доверяла так слепо своему мужу. У вас такой прекрасный дом, дети. За мужем надо смотреть. Доверяй, но проверяй». Я думала, она просто так сболтнула. Махнула рукой, сказала, что Мишу со школьных времен знаю. Как же не доверять? А она мне говорит: «Учтите, все то время, что шел у вас тут ремонт, он приходил сюда с другой женщиной. За ручку. И все в подъезде думали, что эта женщина и есть его жена. Понимаете, что тут происходило, пока вы с детьми не въехали?» А я обомлела, сказать ничего не могу. Она так достоверно все описала. И по-доброму, с сочувствием. Я чуть в обморок перед ней не упала. Не помню даже, что она еще говорила. Ну, чтобы я какие-то факты сопоставила, и все такое. Ушла она, а я села, стала пытаться в фактах разобраться, и получается, что она-то права. Миша изменился! Он стал отчужденным. Мне иногда кажется, что он не любит меня совсем. И, наверное, все это правда. А вы говорите, ей верить нельзя. Скажите, Варечка, что мне думать?

– Думать то, что я вам только что сказала: не верьте ни одному ее слову!

– А вы? Вы видели Мишу тут с кем-то? – настойчиво спросила Анечка.

«Господи, прости меня, пожалуйста», – взмолилась Варя и уверенно произнесла:

– Я не раз, пока у вас ремонт шел, встречала вашего мужа, Аня. Но никогда – с женщиной! Он всегда был один!

Аня явно обрадовалась, но тут же снова сникла.

– Но вы же тут нечасто бываете! – вспомнила вдруг она.

– А мы сейчас маму мою позовем. И она вам скажет, кого она видела, а кого не видела, – уверенно заявила Варя.

Позвонили маме. Она немедленно спустилась.

– Ну что? За вас теперь гадина взялась? – спросила она безо всяких церемоний.

– Мам, подтверди Ане, что Миша ее ни с кем сюда не ходил, – попросила Варя.

– Сам с собой ходил, – твердо проговорила мама. – И никогда не слушайте чужих, которые смеют вам о близких что-то неблаговидное говорить. Не слушайте! А соседка ваша Варечке жизнь чуть не сломала, если хотите знать. Перед самой свадьбой. Никогда ее не прощу. Только потому вам и рассказываю, что сейчас она за вас взялась.

Мама вкратце рассказала о давно прошедшем событии.

Аня была потрясена и – счастлива. Жалела только о том, что ее не предупредили.

– А о чем было предупреждать? – спросила бдительная мама. – Откуда мы знали, с какого конца она к вам подступится? Я-то думала, она к детям цепляться начнет. Варе проходу не давала в свое время. А она, видите, хитрая стала. Кто ж знал, о чем предупреждать?

– Да, правда, – убедилась Анечка. – Но почему? Почему она так? Зачем?

– А не может она по-другому. Так устроена. У нее ж профессия – надзирательница женской тюрьмы! Она не выносит счастливых женщин. Рефлекс срабатывает, – повторила Варя объяснение, которое когда-то принесло ей понимание.

– Ох! – воскликнула Анечка. – Да! Теперь понимаю. Какая же она несчастная!

– Несчастная? – удивилась Варя. – Она – несчастная?

Ей не хотелось продолжать этот разговор. Приторными и неискренними показались ей слова Ани. Сан Васильна, как никто другой, умела делать несчастными окружающих. Это – факт. И результат как раз радовал ее. Она прямо расцветала после очередного скандала или подстроенной подлости. И ее еще жалеть? Да это святым надо быть. А как тут, в этом мире, станешь святой? Как с добром смотреть на того, кто душу твою растоптал, сердце разбил вдребезги?

Однако мысль о «несчастной» Сан Васильне не давала покоя, будоражила. Однажды Варя заговорила о ней со своим тогдашним другом. Веселый был человек. Жизнелюб. И богатый жизненный опыт у него имелся.

– Их нельзя обычными категориями мерить, – сказал тогда Василий. – Это особая порода. Я вот был как-то в Мордовии, там известные лагеря. И вот вокруг лагерей – поселения мирных жителей. И все эти жители знаешь, чем кормятся? Безработицы там нет. Так вот: они все работают на охране этих лагерей. Из поколения в поколение питаются человеческим горем. Ну, что там за люди и какое у них счастье, я даже не буду рассказывать. Ты бы себе такого счастья точно не пожелала. Но представь: в одной семье пришлось в гостях побывать. Отец семейства – один из начальников в ближайшей колонии. Дом – полная чаша, чистота, дисциплина. Выбегает малыш. Лет четырех. Крепкий такой, ладно сбитый. Знаешь, как щенки немецкой овчарки выглядят? Ножки прямые, сильные, взгляд исподлобья. Порода обязывает. Их на людей из поколения в поколение натаскивают. Ну и этот… детеныш человеческий. Четыре года, а предназначение свое знает, готов к нему. «Ты кем хочешь быть?» – спрашиваю. Мне по-настоящему интересно было, что ответит. Это ж обычно мама-папа к чему-то уже готовят. Тут про родителей можешь многое понять по тому, что ребенок скажет. «От’ядником!» – гордо отвечает. Смотри-ка! Еще буквы не все выговаривает, а уже мечта у него есть – других людей гнобить. И отец гордится: «У них весь детсад собирается отрядниками стать. А так и выходит: кто сам к восемнадцати не сядет, идет в отрядники, зэков охранять. Я сам с этого начинал!» Завидная доля, да? Всю жизнь за колючей проволокой провести. Добровольно себя в тюрягу заточить. Разница только в том, что вечером, если дежурства нет, идешь домой. А так – ритм жизни тот же, что и у зэков. Ты это назовешь счастьем?

– Но им-то хорошо! – возразила Варя. – Они же по доброй воле!

– Какая там у них добрая воля! Они жизнь проживают, и красоту ее увидеть им не дано. Собачья это жизнь.

Варя попробовала представить Сан Васильну на боевом посту. Как она заходит в камеры, орет своим визгливым голосом на заключенных. Как пакостит тем, кто не может ей ответить, козни строит. Вот где ей было раздолье! И всю молодость, все зрелые годы провела она в тюрьме, унижая, командуя и приказывая. Нет, тогда она как раз была счастлива. Так убежденно думалось Варе. Несчастье Сан Васильны началось тогда, когда ей время подошло на пенсию выйти. Остановиться-то она не могла. А свободных людей не погнобишь особенно. Хотя она старалась, как могла. И многое у нее получалось.

Нет, не вышло у Вари ее жалеть. Единственно, что возникло, – понимание, откуда она такая взялась на их головы. Позже выяснилось, что не было в их подъезде человека, кому бы не нагадила бывшая надзирательница.

Последние дни Сан Васили на грешной земле были страшны. Несколько дней подряд из-за дверей ее квартиры раздавались жуткие вопли. Впрочем, все проходящие мимо привыкли к ору безумной старухи и научились просто не обращать на неприятные звуки никакого внимания. Берегли нервы. А она все ругалась на проходящих, все выла по-собачьи. Потом настала тишина, на которую не сразу внимание обратили. Не орет – и спасибо. Но потом от двери пошел отвратительный тошнотворный запах. И возникло запоздалое подозрение, что с Сан Васильной что-то случилось. Вызвали кого положено, вскрыли дверь. Спасать было уже некого. Распростертое разлагающееся тело на полу. Оказалось, старуха упала, сломала шейку бедра, до телефона доползти не могла. Лежала и выла, призывая на помощь соседей. Но кто ж мог подумать…

Песня без слов

После того, что случилось с Варей накануне свадьбы, личная жизнь ее не складывалась. Мало кому могла она доверять, а доверившись, быстро разочаровывалась. В работе все шло гладко, но работа – это не вся жизнь. Замуж Варя не стремилась. Она решила, что пока не узнает человека как следует, связывать свое существование ни с кем не будет. Долгое время присутствовал в ее жизни Василий. Замечательный человек, хирург по профессии. Умный, веселый, привлекательный, открытый, он расположил к себе Варю с первых минут знакомства. Он даже сделал ей предложение, обещая вечную любовь.

– Ты – единственная, и любить тебя буду всегда! – пообещал он так искренне, что Варя поверила.

Она не отказала ему. Только попросила дать немного времени, чтобы присмотреться друг к другу. Все равно они уже жили вместе.

С ним было хорошо. Он удивлял своей искренностью и внутренней веселостью, которая редко встречается у людей. Его жизнелюбие заражало. Варе всегда хотелось улыбаться, на него глядя. Солнечная энергия имелась у человека и била через край.

После нескольких совершенно замечательных месяцев совместной жизни Вася пришел домой печальный. Сразу было видно, что что-то не так.

– Что случилось, Васенька? – встревожилась Варя.

– Варечка! Варя! Я влюбился! Такое… бывает. Ты – перетерпи. Я отойду. Люблю-то я тебя одну. Но вот…

Вася безнадежно махнул рукой и сел, понурившись, за кухонный стол.

Варя не верила своим ушам.

– Ты шутишь? – на всякий случай спросила она.

– Если бы! – сумрачно вздохнул Вася.

– Тогда что?

Варя была настолько ошеломлена, что совершенно растерялась.

– Да это пройдет! Это у меня бывает. Мне бы неделю… И все пройдет, – старался утешить Васенька.

Варя оценила, что он был предельно честен с ней. Не юлил, не врал, не затевал игры за ее спиной. Вывалил сразу.

– Я врать все равно не умею. И люблю только тебя. Вот поверь мне. Ну, так бывает. Я даже подозреваю, что у всех. Только другие скрывают. А я не смог бы.

И что же?

Страдания друга были так натуральны, что Варя согласилась перетерпеть и дождаться конца влюбленности. И очень даже успешно дождалась. Ей было больно. Но то, что обошлось без подлости и скрытых интриг, все же душу как-то согревало. Снова зажили они вполне счастливо. Через полгода Варя почти забыла о том досадном эпизоде. И даже как-то рассказывала о нем Марусе, смеясь. Та тоже смеялась, но как-то удивленно.

– Я бы не смогла, – сказала Маня.

– Чего не смогла?

– Ну забыть. Или смеяться над этим, как ты. Ты, Варюша, герой.

Варя и вправду зауважала себя после того эпизода за женскую мудрость. Она думала, что через пару месяцев вполне можно было бы и расписаться. Ей хотелось настоящей семьи, детей.

Но случилось то, что уже раз произошло. Снова Василий вернулся домой чуть ли не в слезах и снова признался:

– Варя, я влюбился!

Он не переставал клясться в любви ей, единственной. Но очередной влюбленности не скрывал.

– Умоляю! Об одном прошу! Перетерпи!

И снова она терпела. И снова получилось, как обещал Вася. Все вернулось. Но лучше прежнего не стало. Видно, нервы у Вари были уже не те. Васины влюбленности и искренние признания почему-то разрушали ее.

Однако дождалась она и третьей влюбленности, и четвертой, и пятой. Но в конце концов не выдержала. Как бы ни был хорош в любви к ней Вася, но сосуществовать по его правилам Варя все же отказалась. Они расстались друзьями. Созванивались, болтали, шутили. Вася, естественно, делился всеми своими сердечными переживаниями. Он решил, что ему судьба оставаться холостяком. Варя с ним не могла не согласиться. Тем более сердце ее оказалось занятым всерьез и надолго совсем другим человеком. Они были вместе все последующие годы.

Известный артист и телеведущий, в которого влюблены были сотни тысяч женщин страны, остановил свой выбор на Варе. Ей это поначалу льстило. Дух захватывало от собственного везения. Она твердо и окончательно решила для себя: это он, единственный. Она видела, как нелегка его жизнь, как тяжел труд «на разрыв аорты», как любил он повторять.

– Я буду тебе опорой всегда и во всем, – обещала она.

И была.

И он благосклонно принимал ее усилия. Взамен она получала его внимание. Иногда. Близость. Тоже иногда. Его исповеди о трудностях пути и подлости представителей рода людского. Но кроме того и пренебрежение, а порой и бездумное хамство.

– Принимай меня таким, какой я есть. Или найди себе бухгалтера. Они простые и примитивные. С ними проще.

В конце концов и Варя стала склоняться к мысли, что бухгалтер привлекательнее, и, возможно, намного.

* * *

Иногда, чтобы на что-то решиться, попросту не хватает злости. А где ее взять, если тобой овладевает тоскливое уныние? В духоте и серости ожидания лучшей доли, которая никогда не настанет без собственных усилий, проходят дни и годы. Чего же ждать? И откуда взяться переменам? «Разлука должна быть внезапной». Как часто в последние дни повторяла Варя эти слова Дизраэли. Сейчас они были близки ей, как никогда. Значит, пришло такое время.

День начался со звонка. Ничего особенного. Старая учительница английского позвонила, Мирра Наумовна. Чудесная женщина и отличный специалист. Научила Варю иностранному языку так, что никто не верил, что девочка не в Англии постигала произношение, грамматику и правописание чужого наречия. Потом учительница уехала с мужем в Израиль, но связь с учениками не теряла, позванивала время от времени и была в курсе всех перипетий их личной жизни.

Характер у Мирры Наумовны был замечательный. Дети ее обожали. Всегда приветливая, внимательная, она так мило общалась со своими подопечными, никогда их не стращая, не заставляя, что ученику ничего не оставалось, как полюбить и усвоить преподаваемый ею предмет.

Со взрослыми людьми, которых старая учительница помнила детьми, она особо не церемонилась, расспрашивая о самом сокровенном на правах ближайшей родственницы.

Варе в последнее время бывшая репетиторша напоминала персонаж из известного американского анекдота.

Нью-Йорк. Слепой негр хочет перейти на другую сторону улицы. Ему предлагает помочь старая еврейка. Она бережно ведет своего подопечного. А в конце пути интересуется:

– А вы знаете, что вы – негр?

Очаровательное простодушие. Это не важно, что почувствует незрячий человек после подобного вопроса. Важно самой разобраться во взволновавшем ее внезапно вопросе.

Да, все так. Мирра Наумовна, конечно, не желая того, умела надавить на болевую точку так, что искры из глаз сыпались. И не ответишь. Жалко же бывшую учительницу. Она хорошая. Ну ляпнула, как обычно, не подумав. Зачем же сердиться? Это ничего, что сердце после ее вопросов ныть начинает. Надо потерпеть, как все остальное терпишь. Надо. Надо?

Вот и сейчас, поболтав о том о сем, о самочувствии мужа и израильской жаре, Мирра задала ключевой вопрос:

– Варюша, а где муж? То есть – все еще не муж? Ну, как у вас сейчас говорят – гражданский муж, да? Он где?

Варя чуть не взвыла от серии выпавших из Мирры вопросов.

– Не знаю, – ответила она лаконично, не сообразив, что это самый неудачный из всех возможных вариантов ответ.

– Ух! – послышался подчеркнуто удивленный возглас. – Хороша жена: не знает, где ее муж.

Варе захотелось заплакать.

– Я… за ним не уследишь, – пролепетала она. – Он же все время в перелетах.

– Надо следить! Талантливый человек нуждается в заботе и внимании! – начала было Мирра Наумовна.

«Вот б-дь», – мысленно выругалась Варя.

– Простите меня, Миррочка Наумовна, дорогая, я страшно спешу. Давайте созвонимся в другой раз? Я вам все-все расскажу, кто, где, когда.

– Ладно-ладно, – весело согласилась Мирра, – не буду тебя задерживать. Держи в курсе событий! И мужа из виду не упускай.

Больше я никогда не отвечу на ее звонок. Все. Хватит! Варя словно выбралась из своего черепашьего панциря. Непривычной оголенной душе, оставшейся без защиты, было больно и страшно.

– Надо все менять! – сказала она себе. – Я больше так не хочу.

Она быстро собралась, выскочила на улицу, остановила бомбилу (вызывать такси надо было за час). Она опаздывала на встречу в издательство, тут выбора не оставалось.

– С тысячи сдача будет? – спросила она у приветливо улыбающегося кавказского парня, когда они уже тронулись.

– Будет, как не быть, – ответил шофер.

По дороге разговорились, как водится. Парень приехал в Москву несколько лет назад из Грузии, шутил, веселил Варю. Она расслабилась. Утреннее ощущение полученного удара под дых, вызванное телефонным разговором с Миррой, прошло. Ей дышалось легко. Хорошо, что попадаются такие веселые люди! Какое же чудо – общение человека с человеком! Совсем чужие, говорят ни о чем, а вот – легчает же! Как рукой боль снимает!

Ей повезло. Добралась без пробок – тоже чудо какое-то. Шофер, непрестанно балагуря, сунул ей в руки сдачу, семьсот рублей. Она, не пересчитывая, положила деньги в карман сумки и побежала на свою встречу. Все обсудив, отправилась с редактором в буфет. И вот только там, стоя у кассы с подносом, она обнаружила, что ее очаровательный бомбила дал ей сдачу разноцветными бумажками, имитирующими сторублевки, на которых значилось «Банк приколов». И снова у нее перехватило дыхание, как утром.

«Надо все менять», – почему-то снова сказала она себе.

Редактор расплатилась за нее. Потом пришлось достать деньги из банкомата, благо он находился поблизости, возвратиться в издательство, чтобы вернуть долг. Время! Этот гад не только деньги ее украл, он еще и время ее отнял! А все потому, вдруг поняла она, что нюхом учуял в ней жертву. Живешь среди людей – не расслабляйся. Чувствуешь, что тебя используют, – не позволяй. Будь начеку. Только и всего. Хватит.

Домой она вернулась, твердо решив избавиться от всего, что заставляет ее страдать. Вот так: избавиться от всего и всех, кто пользуется ее добрым отношением, а взамен дарит страдания и разочарования.

– Я расстаюсь со всем, что считаю лишним в своей жизни, – громко сказала Варя, посмотрелась в зеркало, улыбнулась себе.

И очень удивилась. Что-то она сейчас новое о себе узнала. Оказывается, она еще не окончательно забыла, что это такое: нравиться себе, улыбаться своему отражению и даже – просто так, без повода смотреться в зеркало. Она еще не забыла, как отворачивался от нее на людях ее любимый, как оживленно болтал в компаниях с кем угодно, только не с ней, как равнодушно отвечал в ответ на ее настойчивые вопросы, нравится ли ему, как она выглядит: «Да нормально все».

Она все старалась понять. Действительно, он же не девочка, чтобы сюсюкать. И они не первый день знают друг друга. Что ему еще отвечать? «Ты богиня!» или «Ты прекрасней всех на свете!»? Он же не волшебное зеркальце, да и она не принцесса из сказки.

Вот сейчас он снова звонит. Только что получила от него длиннющую эсэмэску:

«Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни? Ты куда же пропала? Неужели обида на что-то? Не хочу думать, что что-то случилось. Объясни наконец. В отношениях нужна ясность. Помнишь, мы договаривались? Ты обещала быть честной со мной. Будь осторожна. Мне ведь тоже не захочется говорить с тобой, когда тебе этого захочется. Но я все еще с тобой».

Да! Было время, когда ей очень хотелось с ним говорить. Она пыталась, но он молчал, уткнувшись в книгу. И она сама себе объясняла: может же человек просто устать. Надо радоваться тому, что он рядом, что не читает свою книгу вдали от нее. И она старательно радовалась. Ведь они были вдвоем. Разве что-то еще нужно? Он, такой востребованный, такой необыкновенный, он – с ней. И пусть чувствует себя свободно, пусть не говорит. Ведь и правда: все сказано между ними. Она чувствовала себя обязанной судьбе. Та подарила ей такую встречу и такую любовь, которая не с каждой случается. И за такое надо платить, уметь отделять главное от второстепенного.

Телефон звонит. Ей безумно не нравится этот звонок. Надо сменить. Как она могла столько лет терпеть этот раздражающий ее звук? Ах, да. Это же выбрал ее любимый. Это само по себе такая ценность и такое воспоминание, что полагалось за него цепляться, даже если каждый раз звуки заставляют вздрагивать.

Варя радуется пришедшей мысли. Ведь она даже не думает теперь, отозваться ли на зов телефона. Ей просто хочется сменить мелодию вызова. Отлично! Ты двигаешься в нужном направлении.

Неужели это она жила столько лет в страхе? Она боялась потерять любимого. Она соглашалась со всем, что предлагал он, даже если ей казалось, что у нее могли бы быть другие планы. И сейчас ей даже неинтересно спрашивать себя, что это было. Ну, было и сплыло. Этого нет и больше не будет. Как это закончилось? Тоже непонятно. Было и нет. Как воздушный шарик. Берегла, берегла, а потом выпустила из рук без сожаления и даже обрадовалась, что рука теперь свободна, что можно радостно оглянуться вокруг, а не следить за тем, как дергается и куда стремится драгоценный надувной шар.

Телефон звонит. Она знает, что не отзовется, хотя ей есть что сказать. Но зачем? Говорить хочется с собеседником, а не с тем, кто так долго воспринимал ее как окружающую среду.

Она берет в руки умолкнувший наконец аппаратик и быстро меняет настройку звонка. Ей давно хотелось слышать именно эту нежную песенку без слов, когда кто-то хочет обменяться с ней парочкой слов. Красивая песенка! Вот под эту музычку она и говорит сама себе то, что никогда не скажет своему прошлому.

– Я много лет подряд вела сумрачное существование. Меня словно и не было вовсе. Или главная часть меня пряталась где-то в темноте, не высовываясь, чтобы не помешать любви. Хм. Такая вера в любовь была! Полная уверенность, что ты – это человек, который совпал со мной полностью.

Как же я старалась соответствовать! Я с детства слышала: ты обязана быть самостоятельной, сильной. Ну вот – я сильная. То есть – с виду хрупкая, тоненькая, грациозная. Но нет! Я сильная. Я носорог. Тяжелой поступью иду я по жизни. Мои шаги отзываются в моем мозгу. Каждый шаг. Топ. Топ. Топ. Обдумано и предусмотрено все. Мой сильный хребет выдерживает любые нагрузки и передряги. Мой рог повергает всех твоих врагов в ужас, любимый. Моя кожа непрошибаема. Копье, пущенное в меня, не достигнет цели. Оно оттолкнется от моего закаленного тела, вернется к противнику и поразит его. Я научилась быть носорогом, живя с тобой, годами упорных тренировок. Сейчас мне даже не нужно упражняться. Я – носорог.

Ты не оказывался рядом именно тогда, когда был особенно необходим. Ну и что? Ты вовсе не обязан читать мои мысли и улавливать все мои чувства. Ты есть, убеждала я себя, и это главное. Да! Ты жалел потратить на меня свое время. Ты был постоянно занят. Ты почему-то бываешь так занят! Так занят, что ни минутки… Нет, я, конечно, была в твоей жизни. Конечно, есть! Но ты часто занят. Ничего-ничего, любимый. Я же сильная, самодостаточная. У меня есть подруги. У меня тоже есть неотложные дела. Мне всегда есть чем себя занять. И мои чувства к тебе неизменны. Я люблю тебя! И ты – да? А свободное время – оно будет. Когда-нибудь. Главное, мы есть друг у друга. Хорошие у меня были установки, ага?

Ты, похоже, пренебрегал мной? Ты унижал меня. Отшвыривал порой от себя, как лежащую на пути тряпку. Что-то оставшееся от меня на самом дне души протестовало. Но слабо. Ведь сильная я обещала себе: ничего, потерплю. Тебе надо вытереть об меня ноги? Ну, бывает. Жизнь твоя сложна. Вытирай. Главное – не поскользнись. Я потерплю. Я не возражаю. Ради любви я принимаю и это. Ради нашей с тобой такой большой любви.

Мои ключевые слова последних лет: «Ничего. Ничего. Я сильная. Я все смогу. Я счастлива. Мое счастье – такое. У каждого счастье свое. А мое – такое». Отпечатки пальцев не совпадают, так? Лики счастья тоже не совпадают. Лики счастья. Образы счастья. Морды счастья. Хари счастья. Счастья? А это вообще о чем? Синоним слова «счастья» – это что же может быть? Претерпевание? Угнетение себя ради тебя, любимый? Боль? Одиночество? Счастье, счастье! Я к тебе сейчас обращаюсь, загадочное мое! Ты правда такое мне нужное нечто? А если без тебя, счастье? Что я потеряю? Я потеряю любовь, да? Лучше дальше не думать.

Годами длились мои раздумья. Годами! Годами я объясняла себе, что любовь – самое ценное. Что если не сберегу, зачем жила тогда? Я повторяла, что счастлива. Ты есть. Ты со мной. Мы с тобой. Я потерплю еще. Я выстою. И ты поймешь! То есть – ты почувствуешь все, что чувствую я. Произойдет такое проникновение, и ты поймешь. Моя любовь откроет твои глаза и душу.

Нет, конечно, я предпринимала что-то для того, чтобы защитить себя и спастись от невыносимого страдания, причиняемого мне моим счастьем. Мои носорожьи лапы вытаптывали в почве глубокую яму, чтобы было, куда спрятаться от нестерпимой боли. Она почему-то становилась все сильней и сильней, даже при моей непробиваемой коже и в моем защитном окопе. Наконец ни с того ни с сего наступил такой необъяснимый миг, когда мне сделалось невыносимо больно и в моем убежище. И вот тогда я вылезла наружу и, помогая себе рогом, принялась закапывать свою опустевшую могилу. Я хоронила свою боль, свой ледяной страх, свою тоску.

Осталось только утрамбовать образовавшийся холмик. Ничего. Я справлюсь и с этим. Ради… Ради…

И вдруг я ощутила что-то новое. Кажется, я похоронила не только боль и страх. Кажется, любовь моя тоже осталась в той яме. Кажется, я и от счастья отказалась. Мне хорошо без него. Я чувствую легкость и свободу. И мне совсем не нужен мой рыцарский носорожий панцирь. Я дышу полной грудью и не оглядываюсь, когда удаляюсь от места, где покоятся отжившие свое останки. Скоро я забуду о них совсем. Уже забыла.

Не задавай мне лишних вопросов.

Телефон, словно отозвавшись на ее мысли, начал проигрывать однообразную, но милую песенку. Ну и пусть поет свою песню без слов. Хорошая мелодия, долго не надоест.

А потом… Потом Варя быстро собралась и сбежала к Марусе на дачу, оставив телефон дома. Имела право. У нее отпуск. И новая жизнь начинается. Она всегда начинается так: внезапно. Иначе не получится. Духу не хватит.

Настоящий Дед Мороз

Маруся несколько дачных дней подряд особо опекала Альку и Варю. Бедные девочки! Как они зависят от собственных чувств и ожиданий. Все мы зависим от того, что сами себе намечтаем.

Они лежали втроем на Марусиной башне, загорали и делились воспоминаниями детства.

– Аль, я тебе сейчас важную тайну расскажу, – сообщила Маруся. – Не многие знают. Но мы с Варей – точно!

– Ты про что, Марусь? – лениво поинтересовалась Варя.

– А помнишь – про настоящего Деда Мороза? Альке пора про него узнать.

– О! Это да! Давно пора. Ты еще не рассказывала?

– Да все времени не было. И, казалось, забыла. А сейчас, за разговорами, вспомнилось.

Алька с улыбкой ждала очередную мамину историю.

* * *

– Ну что? Уже начало декабря! Ты не забыла, что надо Деду Морозу написать? – спросил папа, широко улыбаясь.

– Не забыла, – нахмурилась Маруся.

– А чего так мрачно? – встревожился отец.

– Ничего не мрачно. Все в порядке. Я напишу.

– Не, ну ты смотри сама, конечно. Дело твое. Но обычно Дед Мороз любит приносить то, что детям больше всего хочется, сама же знаешь.

– Знаю, – подтвердила Маня скупо.

– Что происходит, не пойму? – взялся допытываться родитель. – Случилось у тебя что? Так ты же знаешь, достаточно нам сказать, мы поможем. Мы всегда с тобой. Всегда рядом. Не забудь.

– Я помню, папуль. Все у меня в порядке. Ничего не случилось. Я напишу.

– Собственно, я просто так напоминаю. Это не моя забота. Просто хочется, чтобы у тебя все было, как обычно: радостный Новый год. И чтоб Дед Мороз успел.

– Я напишу, пап, – повторила Маруся и уткнулась носом в учебник.

– Ладно, не буду мешать. Учи свои уроки.

Папа закрыл дверь, оставил наконец ее одну.

Маруся отодвинула учебник и задумалась.

Ей девять с половиной лет. Она практически взрослая. И сами родители ей это повторяют и повторяют. И что же? Они думают, она будет всю оставшуюся жизнь верить, что подарки по списку ей действительно приносит Дед Мороз? Да, конечно, она была совсем маленькая, когда на это все купилась. В четыре года научилась читать. Писать было трудно. Но первое, что накарябала, после слов «мама», «папа», «баба», «молоко» и «собака» (почему именно такой набор – совершенно непонятно до сих пор), так вот, после этого было «пЕсьмо ДедмАрозу». Мама-папа и предложили: раньше, мол, Дедушка Мороз тебе сам приносил подарочки. А теперь ты большая девочка, теперь ты сама напишешь ему, положишь в тайное место, которое только ты и будешь знать, а он прилетит ночью, прочитает твое письмо и все желания исполнит! Потому что он может все! Куклу, мишутку, игру любую, платьице, туфельки – все, что пожелаешь. Если, конечно, ты была весь год хорошей, послушной девочкой. При этом условии.

– Плохим не носит? – уточнила тогда Маруся деловито.

– Совсем плохим – нет, не носит. Исключено.

– А если немножко плохой? Ну, не всегда слушается? Бывает же, случайно?

– Немножко плохим носит. Но не все желания исполняет.

Марусины желания исполнялись все. Хотя она, конечно, не была идеальной и особо послушной. Однако Дед Мороз оказался стариком снисходительным, он на многое закрывал глаза, многое прощал и спускал на тормозах.

И так уж повелось, что каждый год в начале декабря она доверяла свои заветные желания листочку бумаги, который потом прятала под свой матрас. Сначала она хотела было под подушку письмецо укладывать, но подумала, что оно там помнется. Ей было неудобно перед Дедом Морозом и не хотелось, чтобы к невольным ее просчетам прибавлялись еще небрежность и неуважение к старшим.

Каждый год под елкой оказывались именно те подарки, о которых она просила в письме! Вот это и было самое настоящее чудо! Совершенно невозможное, немыслимое чудо, которое не давало ей покоя! И главное: она не понимала, как удается Деду Морозу прочитать ее просьбы! Ведь письмо ее всегда оставалось лежать именно так, как она его и засунула под матрас! И второе чудо: она не сводила глаз с елки, а подарки оказывались под ней! В комнате никого-никого не было! Она почти не отвлекалась! Ну на полминуты в туалет – это же не считается. А так – сидела как пришитая. И все равно подарки оказывались под елкой! И третье чудо. Вернее, вопрос. На некоторых дарах доброго Дедулечки Мороза имелись ценники! Что сразу хотелось выяснить? Дед М. покупает детям вещи в обычных магазинах? Если да, это значило, что он чрезвычайно, фантастически богат! Ведь ему приходится выполнять желания всех детей планеты. А если не богат, то тогда как? Тогда (даже страшно подумать) он что же? Крал их для нее? Ну да. Проникал незаметно в магазины, как он умел, раз незаметно читал ее, Манины, письма, например, – и запихивал с полок в свой мешок все, что ему было заказано, по списку. Но ведь воровство – преступление! За это в тюрьму сажают! Не мог Дед Мороз, требующий от детей примерного поведения, сам оказаться грабителем. Нет, скорее всего – он богач! И какой!

Ах, как же она мечтала хоть раз встретить его! Думала, если всю ночь не спать, обязательно подкараулишь, как он появляется и читает ее письмо. Но, с другой стороны, он же мог и днем прилететь, когда ее дома нет.

Все это были радостные загадки. От них жизнь делалась счастливой и удивительной.

Хотя не всегда на самом деле жить было приятно. Особенно в школе. Особенно в этом учебном году. Прямо в сентябре начались неожиданные расстройства. Их класс в порядке эксперимента перевели на «кабинетную систему». Теперь учила их не Наталья Анатольевна, которую они все любили с первого класса, а разные училки. Каждая – своему предмету. Вообще-то им еще год можно было с первой учительницей заниматься, но судьба им выпала стать подопытными кроликами. На них всякие начальники проверяли, как лучше: сидеть детям под крылом учительницы начальных классов еще год или начинать взрослую суровую жизнь после трех классов.

О таком повороте узнали они только первого сентября. Пришла чужая недобрая тетка и неприязненно представилась их новой классной, к тому же еще и математичкой. Все огорчились ужасно, некоторые даже взялись в открытую реветь. Они за лето соскучились по своей Наталье Анатольевне, все их первосентябрьские букеты предназначались ей. А собрала их непонятная Валентина Дмитриевна, которую в классе очень быстро стали звать Монстричка. Она отличалась недобрым нравом, отсутствием снисхождения к тем, кто не сразу понял ее туманные объяснения, а также удивительной некрасивостью, от которой уныние охватывало. Совсем не хотелось попадать во взрослый мир, если там фигурируют такие уродливые персонажи.

Марусе казалось, что Монстричка больше всего ненавидит именно ее. Может, она ошибалась, и ненавидела училка всех поровну. Но легче от этого не делалось. Стоило вызванной к доске Марусе чуть-чуть замешкаться, как ВэДэ многозначительно, с нажимом декламировала:

– «Жил-был поп, толоконный лоб!»

И не придерешься. Маруся прекрасно знала, что это Пушкин. Что обидного может быть в словах великого русского поэта? Но почему-то было ужасно обидно. Тем более, в классе сразу поднималась волна смеха. Видимо, вся убийственная суть поэтической строки концентрировалась в словосочетании «толоконный лоб». Что это за лоб такой, Маруся не знала, да и не стремилась узнать. Но явно ничего хорошего. Иначе бы кто стал смеяться?

В общем, уже в октябре при слове «математика» у Маруси начинали дрожать руки и отключаться мозги.

А проблема номер два носила имя Руслан. Как и почему из незаметного и вполне тихого малыша вырос подлый тип – это, конечно, вопрос интересный. Но ответа на него не было. И не в ответе суть, а в том, что лез он к Марусе с недетским упорством. То в волосы вцеплялся, то сыпал конфетти за воротник, то орал какие-то частушки дурацкие, то книгой по голове бил. Просто неистощимый на выдумки шалун. Это так про него его собственная мамаша сказала на родительском собрании, когда Марусины родители попытались с ней поговорить, чтоб повлияла на сына.

– Он у меня шалун, что ж я могу поделать? – удивлялась мать Руслана.

Понятное дело, он же ее не бил учебником по голове. Вот она и думала, что ее карапуз способен только на малышовые шалости.

От всей этой школьной нервотрепки о Деде Морозе как-то подзабылось. Не до того стало Марусе. И тут подоспело открытие, полностью ее мир перевернувшее. Подруга Варя, с которой они с детсада были неразлейвода и которой можно было полностью и во всем доверять, поведала умопомрачительную тайну.

Оказывается, никакого Деда Мороза, который прилетает в твое отсутствие и читает старательно составленный списочек, а потом по списочку этому приносит под елочку все, что твоя душенька пожелала, не существует!

Да, время от времени и до этого приходилось Марусе слышать из разных источников эту версию. И она, охваченная легким сомнением, еще старательнее отслеживала момент появления подарков под елкой. Но лично ее опыт свидетельствовал, что подарки появляются сами собой! Неожиданно. Буквально вырастают из ничего! Она верила своему опыту, своим глазам. Поэтому и продолжала надеяться на чудо. И вот Варвара, добрая, тихая и положительная девочка, ни разу Марусю ни в чем не обманувшая, вдруг со слезами на глазах поведала ей страшную и унизительную правду.

– Нет никакого Дед Мороза! – шептала Варя, глотая слезы. – Теперь я точно знаю!

Дело было так. Варя, как и Маруся, годами писала списки подарков своей мечты и, разумеется, незыблемо верила, что добрая невидимая сила, выполняющая ее желания, несомненно существует. И вот неделю назад она, как обычно, составила свой список, засунула его в наволочку подушки (у каждой из них имелись свои предпочтения при выборе тайников) и стала спокойно ждать праздника. Прошло дней десять. И вот однажды осталась Варя дома совсем одна. Это случилось, кажется, первый раз в ее жизни. Обычно, когда родители уходили на работу, дома с ней была бабушка. Но пришлось бабушке уехать в Питер на три дня, потому что у нее там заболела сестра. Родители решили, что Варвара вполне уже взрослая и сможет три дня сама возвращаться из школы и пару-тройку часов пребывать в одиночестве. Ребенок вполне положительный и без вредных привычек, организованный, аккуратный и дисциплинированный.

Варя их, конечно же, не подвела. Приходила домой, разувалась, мыла руки, переодевалась в домашнее, перекусывала тем, что оставляла ей мама, садилась за уроки. Родители не учли только одну маленькую, но существенную деталь. Их дочь при всей своей положительности была живым человеком, а не тщательно запрограммированным роботом. Да, она делала уроки. Но в промежутках она отдыхала. Отдых же ее заключался в исследовании шкафов в родительской спальне. Ей просто хотелось по-тихому примерить кое-какие мамины наряды. Кому от этого будет плохо, если она на минуточку оденется в мамино, посмотрит на себя в зеркало, а потом все аккуратно развесит в шкафу? Это же не преступление? Хотя да. Рыться в чужих вещах – признак беспардонности. Так всегда говорила ей бабушка. Но все-таки эти вещи не казались Варе совсем уж чужими. Это же мамины вещи, а не незнакомой тетеньки с улицы!

В общем, примерка состоялась. Варя быстро развесила мамины платья на вешалки, пристроила их в шкаф, стараясь сохранить прежний порядок. И тут одно платье соскользнуло с плечиков и упало на какой-то тюк. Девочка подхватила мамину вещь, взгляд ее упал на упакованное нечто. Повинуясь безотчетному побуждению, она заглянула туда и с изумлением обнаружила все то, о чем просила Деда Мороза! Но это еще не самое страшное! Среди подарков лежал ее список! Нет, не тот, который она собственноручно написала и спрятала в подушку. Тот так и покоился на том же месте, она немедленно проверила. Этот же список был переписан папиной рукой (она хорошо знала особенности его почерка). Причем некоторые пункты в перечне были зачеркнуты! Это, как Варя догадалась, означало, что предмет куплен и помещен в тюк.

Она, конечно, все прибрала, замаскировала и после долгих раздумий позвонила старшей подруге. Той было на целый год больше. Они когда-то вместе лежали в больнице и иногда после этого созванивались. Марта как раз и говорила Варе о том, что подарки под елку приносит не Дед Мороз. Разуверяла ее в глупых мечтах. А Варвара упорно держалась за свои иллюзии. И вот она, рыдая, поделилась с Мартой своим открытием.

– А я тебе о чем! – снисходительно засмеялась взрослая подруга. – Это же все не настоящий Дед Мороз. Это они, взрослые, придумывают, непонятно зачем. Развлекаются, что мы покупаемся на их приколы.

– Они хотят, как лучше, – вступилась за своих справедливая Варя.

– Может, они и хотят, как лучше, но из-за них я долго не знала, что существует настоящий Дед Мороз! – жестко отрезала Марта.

– Существует настоящий Дед Мороз? – эхом отозвалась Варя, боясь верить в то, что услышала.

– Да, представь себе! И вот он-то исполняет настоящие желания. Не эту всю чепуху: платьица, игрушки-побрякушки, – а настоящие, серьезные, важные желания! Главное вот что: надо на узком листочке мелким почерком написать серьезное желание, потом сжечь бумажку, а пепел съесть. И все. Он выполнит.

– Правда? – обрадовалась Варя.

– У меня сбывалось, – весомо заявила Марта.

– А что у тебя сбывалось, расскажи, – взмолилась Варвара.

– Нельзя рассказывать. Иначе вообще сбываться перестанет. Я вот сейчас рискую тоже. Рассказала тебе, чтобы ты правду знала. Больше ничего выдать не имею права.

Варя поняла и больше не расспрашивала. Она, конечно, обрадовалась информации о Настоящем Деде Морозе, но огорчилась, что родители обманывали ее все эти годы. Хотя их можно понять: ведь радость у нее бывала огромная. Вот им и хотелось сделать ее счастливой. Это они от любви.

Вернувшись домой, Маруся, потрясенная разоблачениями, долго не могла собраться с мыслями. Однако весть, которую принесла ей Варвара, была все же скорее радостной, чем печальной. Да, конечно, подарки под елкой – это же знак родительской любви. Неизменной, несмотря ни на что. Маруся про себя решила, что когда у нее будут дети, она тоже будет долго-долго врать им про Деда Мороза. И радоваться их счастью. Ничего плохого в этом не было. А вот хорошее, несомненно, существовало. И хорошее это заключалось в том, что Настоящий Дед Мороз выполняет все-таки заветные желания, не связанные с предметами, которые можно купить в магазине.

«Что ж, – мудро решила она, – хотят родители получить список моих желаний – они его получат. Пусть думают, что я ни о чем не догадываюсь. Им тоже хочется веселья. И эту радость я вполне могу им доставить».

Она аккуратно составила список и спрятала его в обычное место. Потом отрезала от блокнотного листка узенькую полоску и тщательно вывела на ней:

«Хочу, чтобы сдохла наша математичка и Руслан сломал ногу».

Она немножко подумала и в скобках приписала:

«(или руку)».

Потому что со сломанной рукой ее мучитель тоже становился безвредным для нее.

Потом она сбегала на кухню, принесла блюдце и спички, сожгла над блюдцем свое тайное послание и, давясь, проглотила пепел.

Все! Оставалось только ждать исполнения желаний. Довольно долго, почти месяц. Теперь на уроках математики девочка порой с легкой жалостью смотрела на свою мучительницу, даже когда та говорила ей, стоящей в замешательстве у доски: «Открывает рыба рот, но не слышно, что поет».

Класс хохотал, но Маруся обижаться перестала. Ей оставалось потерпеть совсем немного. Пусть ВэДэ издевается. Ничего. Можно перетерпеть. Пусть даже появится в ее четвертных оценках первая в жизни тройка – это можно пережить. А вот Монстричке – хана!

Впервые Маруся с нетерпением ждала окончания зимних каникул. Она знала, что решаются очень важные вопросы ее дальнейшей жизни. Во-первых, что будет с ее мучителями, и во-вторых: а что, если Настоящий Дед Мороз – тоже выдумка? Вот это будет испытание! Полное крушение надежд!

Первый же школьный день подарил ей ответы на все ее сомнения.

Руслана в классе не было. Оказалось, его семья переехала в другой район и ходить он теперь будет в школу на другом конце города. На урок математики к ним пришла молоденькая учительница в сопровождении завуча.

– Садитесь, дети, – громогласно позволила завуч. – Познакомьтесь, это ваша новая учительница математики, а также классный руководитель. Валентина Дмитриевна сломала ногу. Сложный перелом. До конца года ее не будет. А потом мы дадим ей другой класс. Так что знакомьтесь: Татьяна Владимировна!

– Ура!!! – завопил класс, а Татьяна Владимировна заулыбалась.

– Желаю вам всем хорошей работы! – попрощалась завуч, и новая математичка начала урок.

Маруся пребывала в страшном смятении. Все получилось не так, как она загадывала. Возникла некая путаница. Может, Настоящий Дед Мороз не успел как следует вчитаться в ее крик души? Он сделал по-своему. И сделал правильно. Желать кому-то сдохнуть – последнее дело. Совесть наверняка потом замучает. А так – вышло по справедливости.

Она знала, что не имеет права никому-никому рассказать про свои желания и про то, как они были исполнены. Этого было немножко жаль, но ничего не поделаешь. Ведь самое главное – она теперь не сомневалась: Настоящий Дед Мороз существует!

* * *

– Мам, – спросила смеющаяся Алька, – а летом можно Настоящего Деда Мороза просить о чудесах? Настоящий-то – он же всемогущий, а? Вдруг исполнится желание?

– Летом не получится, – серьезно ответила за Марусю Варя. – Летом только у звезд надо просить. У падающих звезд.

– И не только у звезд, – подхватила Маня, – у гор, рек, лесов и полей. Сбывается. Тоже проверено лично.

В этот миг заверещал Алькин телефон.

– Ой! – сказала она, взглянув на экран. – Не может быть!

Накинув полотенце, дочь мгновенно побежала вниз, в Марусину светелку.

– Дождалась наконец, – обрадовалась Маруся.

– Первая любовь? – догадалась Варя.

– Она самая. Все спрашивала, почему он обещал, а не звонит.

– А ты?

– А что я могу сказать? Отвечала, что не знаю. Я и правда не знаю, как у мальчишек голова устроена. Наверное, всем надо в юности такое пройти. Ждать, думать, не дождаться чего-то.

– Хорошо, когда только в юности ждешь и не дожидаешься. А я и всю оставшуюся жизнь в ожидании провожу.

– Дождешься, Варь. Все будет хорошо. Вот увидишь, – убежденно пообещала Маруся. – Ой, чего вспомнила! Пока Альки нет, слушай. Как раз для тебя история.

Сын Горы

– Вы наверняка думаете, что чудес в реальной жизни не бывает!

Маруся в тот далекий день впервые вышла на улицу после изматывающего гриппа с осложнениями. Это же надо, как ее прихватило! На улице теплынь, начало лета. Самое время гулять и радоваться долгому дню, а она вот умудрилась.

Вышла она, чтобы попробовать свои силы. Сил оказалось совсем мало. Сердце бешено заколотилось. Пришлось сесть на лавочку под липой на детской площадке. В отдалении в песочнице тихо возились дети. Немного, точнее трое. Маруся помнила времена, когда сама тут играла. Тогда их собиралась целая куча, ор стоял, шум, визг, гвалт. Ссорились, мирились, дрались, прыгали, висели на перекладине, песком кидались… Она улыбнулась приятным воспоминаниям: с детством ей повезло. Сердце успокоилось. Она закрыла глаза. От липы пахло свежестью и новой жизнью. Есть такие дивные ароматы, обещающие счастье: запах младенца, дерева с молодой листвой, полевых цветов. Обещание вечности в них и – великого смысла, который от людей с их будничной суетой обычно надежно запрятан.

Вот тут-то и прозвучал этот странный вопрос насчет чудес в реальной жизни.

Пришлось открыть глаза и взглянуть в сторону вопрошающей. Слева на скамейке сидела некрасивая, неухоженная женщина неопределенного возраста. Однако глаза ее сияли и полны были жадного интереса к окружающему миру. В том числе, видимо, и к Марусе, случайно оказавшейся в непосредственной близости.

– Вы на меня не сердитесь. Я просто смотрю: вы расстроены чем-то, сидите, чуть не плачете, лицом бледная такая. Ну вот и подумала: этой женщине надо помочь, – приветливо произнесла незнакомка.

Маруся поразилась уверенности некоторых людей, которые делают выводы, совершенно далекие от действительности. Повсюду эти чужие глаза, эти непонятные нахальные вторжения в твою жизнь, эта необходимость что-то говорить, когда хочется просто молча посидеть и собраться с силами.

– Простите, вы ошибаетесь, – пришлось произнести Марусе. – Я не только не расстроена, не только не плачу, напротив – я счастлива и очень всем довольна. А бледность моя оттого, что я долго болела. Гриппом.

Диагноз пришлось добавить на всякий случай. Во избежание дальнейших расспросов. Была надежда, что собеседница поймет и замолчит. Маруся даже снова глаза закрыла, давая понять, что к беседе не расположена. Несколько мгновений длилась тишина. Она даже успела услышать щебетание и возню птиц на ветках дерева.

– Вы точно уверены, что счастливы? – послышался участливый голос.

Неугомонная страшила не собиралась слезать с интересующей ее темы.

– Совершенно уверена! – подтвердила Маруся, не открывая глаз.

– На мой взгляд, главное счастье женщины – это дети, – провозгласила настырная собеседница.

– Согласна, – коротко подтвердила Маруся.

Она специально отвечала предельно лаконично, давая тем самым понять, что не расположена к разговорам. Но некоторым людям такие тонкие намеки непонятны. Отвечаешь – значит участвуешь в обмене мнениями. В дискуссии, можно сказать.

– Вот вы сказали сейчас «согласна», да?

Маруся промолчала. Правда, молчание ее не спасло от продолжения.

– Вы согласны. А у самой у вас дети есть?

В голосе вопрошающей звучало некое торжество, какая-то новая уверенность в том, что уж сейчас-то ее догадка подтвердится: нет у этой бледной слабачки никаких детей.

– У самой меня дети есть, – сказала Маруся. – Двое детей есть у самой меня.

– Да где ж они? – поразилась мастерица догадок. – Что-то я не вижу, чтоб вы с детьми сюда вышли.

– На даче дети. С бабушками и дедушками, – немедленно отозвалась Маруся. И во избежание дальнейших допытываний уточнила: – Я тут болела, а их, чтобы не заразились, увезли за город. А за мной ухаживал муж. У меня все хорошо. Я иду на поправку. Температуры нет. Врач велела на улицу выходить.

– Вот как! – В голосе женщины явственно звучало разочарование. – Ну понятно. А я смотрю: одна, еле идет, на площадку детскую зашла, на детей смотрит. Думаю, одинокая женщина, о счастье своем мечтает.

– Нет, все в порядке. Не одинокая, счастливая, иду на поправку, – стараясь убедить собеседницу, четко проговорила Маруся.

– Это вам повезло. Легко замуж вышли? – послышался следующий вопрос.

Маруся уже не знала, рыдать ей или смеяться. Ну ёпрст! Вышла на полчасика на солнышко, называется!

– Легко, – ответила она лаконично, уже и не надеясь, что соседка по скамейке замолчит.

– С первого раза?

– То есть?

Маруся с удивлением взглянула на женщину. В глазах той горел жгучий интерес, словно говорила она о насущном, самом для нее важном. Может, чокнутая? Не в себе?

– Ну, я имею в виду, познакомились, влюбились, он вам предложение сделал, вы и поженились?

– А-а-а… Ну, примерно так. Познакомились, влюбились, встречались какое-то время, сделал предложение. Поженились. Точно. Все так и было!

Теперь Марусе самой стало интересно, какие за всем этим последуют умозаключения.

– Вы действительно счастливая, – послышался вздох. – И давно живете вместе?

– Десять лет. Девочке семь, мальчику пять, – отрапортовала Маруся.

– Дети – великое счастье, – повторила свою сентенцию неугомонная вопрошательница. – Некоторым очень везет, а они не понимают, какое счастье им посылается. Бывает, женщины годами ждут! Десятилетиями! И – ничего!

Маруся почувствовала, что в высказывании этом содержится жажда расспросов. Но сил на это у нее не было. Да и интереса тоже. Однако из вежливости пришлось ответить:

– Бывает.

– Вот! Сами знаете, сколько сейчас таких несчастных. Сколько нас томится безо всякой надежды. Но все равно: главное – верить! Я ж не зря, когда мы с вами заговорили, про чудеса в реальной жизни сказала.

Нет, ну нормально? «Когда мы с вами заговорили»! Вот чудо расчудесное, само по себе! Живет в своем мире – и не рыпнись у нее! Маруся решила, что будет сидеть и слушать, что ей поведает тетенька. Ну, даже не слушать, а воспринимать звуки ее голоса как часть природных шумов: шелест листвы, щебет птиц, журчание воды, отзвуки человеческой речи… Пусть говорит. Надо высидеть полчаса, продышаться. Пусть себе высказывается.

– Смотрите, – продолжала между тем женщина. – Происходит трагедия. Геноцид. Мужиков же нет! Раньше же так не было? Раньше все как-то пристраивались. А сейчас мужики исчезли. Да?

Отвечать было не обязательно. Маруся сидела молча, зная, что продолжение все равно последует.

– Может, в Москве с этим как-то полегче, – продолжила повествовательница свою речь о чудесах. – Но в провинции беда. Я сама из провинции. В гости приехала на неделю. Так вот у нас – катастрофа. У нас раньше пили. Но жили же. А сейчас – наркотики. И все мрут. Вымирают на корню. Как тараканов, мужиков выводят. Бабы тоже за эту отраву взялись. И тоже мрут. Но баб пока много. А мужиков вообще нет, как таковых. И ты как ни старайся, как ни красуйся, не найдется никто, ничего не получится. Ни-че-го! Ну раз нету их, где возьмешь? Некоторые у нас выходят за наркоманов, которые с виду не совсем конченые. Тянут, надеются, детей рожают. Детей же хочется. Они спешат родить двух-трех, пока мужик у них не помер. Потому что лучше-то наркоману не делается. А только хуже. И потом – раз, и нету его. И одни с детьми остаются. Но это даже лучше. Спокойнее. И материально полегче. Из дома ничего не пропадает.

А у меня вообще беда была. Как кто сглазил. Даже в школе еще. У всех девчонок кто-то да был. Хоть поцеловаться, хоть прогуляться разок. Ко мне – ну никто не подходил. Ну, я, конечно, не Мисс Вселенная, но есть же и страшнее меня. И те, кто страшнее, как-то устраивались. А я – ну никак. Может, конечно, я слишком правильная была. Не пила с ребятами. И с наркошами не ходила. Я боялась какого-то не такого родить. Сейчас модно кричать: будьте благородными, отдайте свою жизнь ребенку, если он у вас не такой, как все, родился! И тут я согласна. Родился не такой, люби и береги не такого. Но! Специально делать не такого – это ж преступление по отношению к человеку будущему. От алкаша родить, от нарика – это гарантия, что родишь несчастного и на горе себе. И при чем тут гуманизм и доброта? Я понимаю – непонятный генетический сбой. Тут – терпи и тяни. А заранее зная, какое чудо-юдо получится, если затусуешься с гиблым мужиком, рожать? Это уж совсем надо без мозгов быть. Ведь правда?

Маруся кивнула. Она постепенно втянулась и стала слушать внимательно.

– Вот и я говорю. Оно мне такое счастье задаром не надо. Я все ждала, надеялась. Выучилась на бухгалтера. Работа хорошая, все по дому умею: любой ремонт, приборы все сама чиню, шью, вяжу. Мама у меня говорит: «Да что ж такое! Да как же так! Время-то упускаешь! Иди на танцы сходи!» Она от жизни совсем отстала. Какие танцы! Где танцы! С кем! Я уже всякие курсы стала посещать насчет того, как найти себе партнера, как полюбить себя, как стать счастливой в мире мужчин. На курсы английского языка пошла, думала, там какие-нибудь бизнесмены запишутся, по работе. Никаких, конечно, бизнесменов, и вообще ни одного мужика. Только мы, одинокие бабы, диалоги зубрим: «в ресторане», «в турпоездке», «в больнице»… А с кем эти диалоги вести? Я все надеялась. Одевалась, красилась. Даже в магазин за хлебом пойду – накрашусь! Даже ведро мусорное вынести – и то нарядная выхожу. Мало ли где судьба ждет? И нигде ничего! Вообще! И так мне тридцатник стукнул. Я прямо духом пала. Отчаялась. Не стала даже день рождения отмечать. Ну, дома с мамой кое-как посидели. Всплакнули. А что делать – не знаем. Я уж и к психологу пошла. Она мне говорит: «В вас, девушка, манкости нет». А я не понимаю, что за манкость такая? Все делаю, как надо. Что за манкость? Это что-то во мне от природы должно быть, чтоб мужиков подманивать. А во мне этого вроде как нет. А где взять? Она говорит: «Надо вырабатывать манкость». Объясняла-объясняла – все без толку. Шарахаются мужики буквально. Только попытаешься заговорить, даже на работе, по делу, просто ради того, чтобы манкость натренировать, – шарахаются. То ли я не так что делала, то ли забаловались у нас мужики совсем.

Наконец к бабке пошла – проверить, нет ли на мне порчи. Это уж мне мама говорит: «Сходи. А то все твои подружки по третьему кругу рожать пошли, а ты все никак». Мы уж с ней даже не о замужестве моем тужить стали, а чтоб ребеночка успеть родить.

Ну, я пошла к бабке. Она вокруг меня со свечкой ходила, ходила, в воду кипящую смотрела, всякие слова бормотала, а потом говорит: «Нет на тебе никакого сглазу и никакой порчи. Справляйся сама, как можешь. Все пути перед тобой открыты, и зависит все только от тебя самой». И денег никаких не взяла. Значит, правду сказала, как оно есть. За деньги-то они наплетут тебе, что угодно. А без денег – ясное дело, честная бабка, помочь хочет, а не может.

Пришла домой, маме рассказываю, опять плачем мы с ней. Ведь если бы порча или сглаз какой, оно хоть бы понятно было бы. Я б хоть ходила, снимала бы с себя эту порчу. А так – что делать?

А время идет! Годы проходят!

Я вот книги все читала, классику. Вы читали «Госпожу Бовари»? Флобер автор.

– Читала, – кивнула Маруся.

– Я к классике очень уважительно отношусь. Но с этой книгой вообще ничего не поняла. Чего этой женщине не хватало? Муж, ребенок. Все есть. Зачем она травиться решила? Ведь все у нее было для полноценной жизни. Чего еще желать? Ведь так?

– В общем, да, – согласилась Маруся и подумала: «А правда, чего тогда мадам Бовари не хватало? Из-за чего сыр-бор? От скуки скорее всего».

– С жиру бесилась, – словно угадав Марусины мысли, высказалась рассказчица. – И все они тогда бесились с жиру. А мы сейчас расплачиваемся. Ждем, ждем, а жизнь уходит.

Но я старалась не терять надежды, верить в хорошее. Однажды у нас девушка, моложе меня, правда, съездила на отдых за границу и мужа там себе нашла. Ну, он такой – не наш. Темный. Но интересный. Пожила там с ним, потом к нам вернулись: у нас условия жизни получше, хоть и не курорт. Двойню родила! Счастлива. Муж не пьет. Работу найти не может, не получается у него. Она одна работает на семью. Ну так и что? Семья-то есть? Почему бы и не поработать? Детки – красавчики! Одна радость!

И я решила: поеду-ка попытаю счастья. На одном месте счастья не найдешь. Купила путевку в самый лучший отель, все включено. Наряды приготовила. Такие у меня надежды были – ну, сами понимаете, вы же женщина.

– Да, да, – подтвердила Маруся, – понимаю, конечно.

– Прилетела, заселилась, вышла на лоджию, а вокруг меня такая красота, такая красота, что я аж ни вдохнуть, ни выдохнуть! Вот представьте: горы, под ними и на них – леса, а перед ними и за ними – море бескрайнее сияет. Небо – синее-синее. А море – вообще слов нет. Лазурное! Я даже заплакала от этой красоты. И номер у меня в отеле, как в кино. Кровать огромная, белье постельное шелковое, а ванная комната – вообще царский дворец! Вся переливается, запах райский просто! У меня настроение – лучше не придумать. Я просто поверила стопроцентно, что уж тут все мое самое заветное сбудется. За две недели – да чтоб никого себе тут не найти! Не могло такого быть никак!

И представляете – никого! Я сначала с девушкой подружилась из Москвы, летели с ней вместе, в одном отеле оказались, так вот она только первые два дня со мной ходила. Пошли на дискотеку – и все, у нее уже парень, уже ходят в обнимку. А я все равно одна. Никакого сглаза, никакой порчи, а я все равно одна! Выброшенные деньги! Хотя все равно – красиво очень. И душа радуется, хотя и страдает. Я вечерами выйду на свою лоджию и любуюсь невиданной красотой. Над горой луна всходит, море шумит, лунная дорожка на волнах…

Ждала, ждала. И вот остается каких-то три дня. И опять я понимаю, что ничего нового у меня не возникнет. После ужина все пошли развлекаться, а я стою в номере у открытой балконной двери и думаю: «Никому на всем белом свете я не нужна. Вот такая родилась – ненужная». Главное: выгляжу как никогда хорошо. Загорелая. Сама на себя в зеркало любуюсь. Но нет мне пары! И не знаю, что на меня нашло, стала я в голос реветь, глядя на всю красоту: «Гора! Слышишь, гора!!! Возьми меня, если людям я не нужна! Возьми меня, гора!!! Отдаюсь тебе, гора! Отдаюсь вам, леса!» Реву и кричу так, никого не боюсь. Все равно уже стало, понимаете? Край пришел. Кричу, а в глубине души страх какой-то. Вдруг, думаю, накликаю чего-нибудь? Вдруг землетрясение сделается? Вот тогда гора-то меня и заберет! И вижу: какие-то сполохи, зарницы на вершине. Думаю, все! Докричалась я. Точно – знак какой-то дает гора. Ну, поплакала я еще, сколько могла, но уже тихо. Полночи прождала, что будет. И снова, как всегда – ничего. По нулям! Потом, конечно, уснула, чуть завтрак не проспала. Понимаю уже, что больше мне тут ничего не светит, надо добыть оставшиеся дни и лететь домой несолоно хлебавши. День провела, как в тумане. Девочка моя, москвичка, Валечка, все с ними звала на катере покататься, почувствовала, видно, что я отчаялась совсем. А так ведь и было! Никуда я не пошла кататься. После ужина опять в свой номер отправилась. Развешиваю на лоджии полотенце, купальник, вдруг – через стенку лоджии лицо мужское ко мне заглядывает. Я прямо обмерла!

«Девушка, – говорит, – все хочу вас спросить, а чего это вы вчера кричали горе? Я бухой лежал, встать не мог, но все слышал и очень вам сочувствовал». – «Так, – отвечаю, – покричать захотелось. Эхо думала услышать. Говорят, эхо в горах есть, проверить хотела».

И тут мужчина со своей лоджии на мою перелезает. Крупный такой мужчина, интересный. «А давайте, может, вместе покричим? Может, будет эхо?» – это он мне предлагает. «Нет уж, накричалась я. Голос сел. А вы кричите, если хотите, я послушаю». И смотрю: опять на горе всполохи! Вот точно – знак мне оттуда.

В общем, кричать он тоже не стал. Но от меня на свою лоджию переполз только под утро! И на другой вечер тоже в гостях у меня оказался. И опять через лоджию. Я его днем-то и не видела ни разу. Ни на завтраке, ни на обеде, ни на ужине он мне на глаза не попадался! Только те две ночи у меня с ним и были. А потом уж он попрощался насовсем, сказал, что со мной хорошо, лучше не бывает, но он женат, к жене летит, домой. А я чтоб не грустила и не плакала, все, мол, у меня будет хорошо, буду я счастливой теперь.

А как мне не грустить? Как? Был мужчина, и снова нету никого. А с другой стороны – жаловаться грех! В последнюю ночь перед отлетом сижу одна на лоджии, а мне не грустно. У меня воспоминания! И он будто со мной. Одно пожалела: имя его постеснялась спросить. Вот всего его помню, а как звать, откуда родом, не знаю. Сглупила. Смотрю на гору, а там тишина. Никаких зарниц, ничего. А в те ночи были! Значит, все-таки тогда знаки мне подавались оттуда. Услышала меня гора!

Женщина счастливо засмеялась своим воспоминаниям и удивительно похорошела. Маруся прямо залюбовалась.

– А что же было потом, дальше? – спросила она с интересом.

– А дальше вот что. Дальше прилетаю я домой, все идет как обычно. Мама даже не спрашивает ни о чем, понимает, что опять я в пролете. Но довольна, что я загорелая, посвежевшая. Фотки ей понравились, все сядет и разглядывает, какая на свете красота бывает. А где-то недели через две почувствовала я, что не одна с отдыха прилетела. Еще подождала. Убедилась. К врачу сходила: все точно! Тут-то я маме и говорю: «Мы теперь с тобой богатые! У нас прибавление будет!» Ой, как она радовалась! Так мы с ней все время до родов моих и ходили счастливые, невозможно прямо передать. И рожать я пошла, смотрю: все кричат, стонут. А я не пойму, чего кричать. Счастье же сейчас появится! Долгожданное счастье надо радостно встречать, с улыбкой. Мне все удивлялись, и врач, и акушерка. Впервые им такая попалась. Может, думали, дурочка. А я просто – дождалась своего, понимаете? Со мной произошло настоящее чудо!

Вон мое чудо, в песочнице играет! Я к Валюше погостить в отпуск прилетела, к той самой москвичке, на отдыхе с которой сдружилась тогда. У нее ведь тоже все сложилось. Вон доча ее с моим куличики лепит. Красавица, да? С парнем, правда, не срослось. Но они долго вместе были, он даже ребенка на себя записал, приходит, с девочкой встречается. Все хорошо. Жизнь идет в правильном направлении. Конечно, мне бы интересно замуж выйти. Я даже не представляю себе, как это, чтобы мужчина с тобой под одной крышей жил. Меня мама тоже одна родила. А вот скажите, хорошо с мужем вместе жить? Не мешает он?

Женщина пытливо посмотрела на Марусю.

– Что значит, не мешает? Странная постановка вопроса. Мы же вместе. Он мне не мешает, конечно. Может, я ему мешаю? Надо будет спросить. Живем дружно, – искренне ответила Маруся.

Ей стало страшно, что кто-то может не понимать таких простых вещей. И не по глупости не понимать, а по отсутствию опыта и невозможности этот опыт получить.

– Берегите мужчину своего! – пожелала собеседница.

– Конечно. Обязательно, – отозвалась Маруся.

Женщина вдруг рассмеялась.

– Чуть не забыла. Я же с чего начала? Помните? С чуда! Ну согласитесь, ведь это чудо со мной тогда произошло! Разве нет?

Она настойчиво ждала ответа.

– Чудо! – убежденно сказала Маруся.

Конечно, чудо! Столько лет бедная женщина ждала счастья стать матерью, не у всех же и сбывается. А у нее сбылось!

– Без сомнений, чудо! – повторила Маруся.

– И я о том же! Я знаете что сделала? Я сыночка своего в честь горы назвала! Нельзя быть неблагодарной.

– Как это – в честь горы?

– В честь той горы, которая мне мое счастье послала. Вот угадайте, как!

Маруся всерьез пыталась угадать. Ну, есть горы Монблан, Казбек, Эльбрус, Олимп… Как та гора называлась, откуда ей знать?

Счастливая мать ждала ответа.

Вдруг Марусю осенило.

– Егор! – воскликнула она, чувствуя, что точно угадала.

Наградой за отгадку стал презрительный взгляд матери:

– Да ну, Егор… Нет! Егор – это если бы русская гора была. Совсем не Егор!

– А как же тогда? Сдаюсь! – воскликнула Маруся.

– Мотя, иди сюда, сынок. Иди, моя радость, тетя хочет на тебя посмотреть.

Малыш лет четырех, сияя улыбкой, подбежал к их скамейке. Глаза у него были точь-в-точь, как у матери: огромные, живые, ясные. Красивый мальчик получился, подумала Маруся, и правда – спасибо горной вершине.

Она протянула руку малышу, и он ответил крепким рукопожатием, после которого на Марусиной ладони остались песчинки.

– Я – Мария, – представилась она.

– А я, – подсказала сыночку женщина, – я, скажи, Маунтин! Очень приятно!

– Маунтин! – привычно повторил малыш и убежал к песочнице.

– Маунтин – это гора по-английски! – гордо пояснила чудесная рассказчица. – Красивое имя, правда?

* * *

– Марусь, ты что предлагаешь? Прям сейчас свое желание прокричать? Горам, рекам, полям… Отсюда хорошо будет слышно. Все пенсионеры сбегутся поглазеть.

– Знаешь, если уж совсем подопрет, и прокричим, – убежденно пообещала Маруся. – Но для начала можно и шепотом попробовать.

– Ага. И как потом ребенка назовем?

– Ну, смотря по тому, кто будет участвовать в выполнении желания, – засмеялась Маруся.

– О! Я уже знаю. Давай, если мальчик, пусть будет Вуд. Лес, то есть. А девочка – Ривер. Река.

– За что ты их так вычурно? Может, просто: Лесовик и Русалка. Так исконно-посконней. И жить детям легче будет на родине с такими именами.

Подруги еще поразвлекались, подбирая имена будущим Вариным детям.

На башню поднялась совершенно преобразившаяся Алька. Улыбка до ушей. Глаза сияют.

– Ну что? Исполнилось желание? – спросила Маруся. – Позвонил?

– Да! – радостно ответила дочка.

– Ну видишь! А ты изводилась. Почему раньше не звонил, не сказал?

– Мам, я не спрашивала. Мне неудобно. Мы просто говорили.

– Зачем спрашивать? – заметила Варя. – Заранее известно, что они скажут. Дела были – не продохнуть. А на самом деле: решиться не мог. Только и всего.

– Да ну вас, – обиделась Алька. – Я вот сейчас уйду.

– Сейчас все уйдем. К обеду пора накрывать. Подожди, – велела Маруся.

Она подошла к чугунным перилам башенки и оглядела окрестности.

– Смотрите, смотрите, похоже, новый хозяин копыловской дачи в дом заселяется!

Варя и Аля принялись вглядываться в происходящее у ворот старого дома. Там стоял небольшой фургончик, из которого в дом носили какие-то коробки.

– Налегке переезжает, – расстроилась Маруся. – Наверное, ломать все собрался. Жалко ужасно.

– А как это он так быстро, мам? Только за ключом заезжал. Прямо пару дней назад.

– Не пару, а десять дней точно прошло, скоро наши уже приедут, а тогда – только уехали. Я вам забыла сказать. Он же должен был ключ в нашем почтовом ящике оставить. На следующий день пошла за ключом, ничего не нашла. Стала Славику звонить, чтобы предупредить. А он меня успокоил: все в порядке, клиент сейчас как раз все оформляет, за срочность приплачивает, хочет вскоре заселиться.

– Понравился ему дом, – вздохнула Варя. – Да и кому бы не понравился!

– Добрый старый дом. Печи там какие! С изразцами. И веранда застекленная огромная. Я еще помню, как в дождь мы по этой веранде на великах трехколесных катались. Там стол стоит овальный, огромный. Вот мы вокруг стола гоняли. И сколько за этим столом людей собиралось! И сад у них какой!

– Только зарос сад очень, мам. Я, когда Славик твой нам ключ от дома оставил, сбегала с Маришей посмотреть. Там все заросло ужасно. Хорошо, что хозяин у дома будет, – резонно возразила Аля. – И еще там крышу нужно чинить, по-моему. Старенькая крыша.

– Крышу-то ладно. Лишь бы дом на снос не пошел. Он же крепкий. Таких сейчас и не строят. Старый Копылов бревна сам из Карелии вез, мне бабуля рассказывала. Там знаешь, какие бревна! Полметра в диаметре. Из таких в древности крепости строили. Кто бы мог подумать, что все так переменится и от огромной семьи никого на родине не останется.

– Ладно, не хнычь. Может, он, богатей этот, все учтет. Зачем ему лишние расходы, когда можно в готовом доме жить и радоваться?

– Надо бы ему про кошку сказать. Может, не прогонит? – затосковала Маруся. – Я ее сколько звала, не хочет уходить из своего дома. Глупая. Ей человеческие законы не писаны.

– А как ты ему скажешь? Придешь и станешь указания давать? – поинтересовалась Аля.

– Нет. Так не пойдет. Мы вот как поступим. Дадим ему дня три на обустройство. Потом ты, Аль, сбегаешь и пригласишь к нам на обед, на пироги. Ну, для знакомства. Тогда и поговорим. От пирогов люди добреют.

– Я одна не пойду. Мариша вернется, тогда и сходим вместе, – отказалась дочка.

– Тоже правильно. Но Маришка с Федором вот-вот подъедут.

– Как там его палец, все забываю спросить? – отозвалась Варя.

– Зажил палец. И кошку смогли осмотреть. Бешенства, к счастью, не оказалось. А все остальные ее бродяжьи болячки Федор обещал подлечить. Все в порядке. Так что напечем пирогов и устроим пир на весь мир, с соседом познакомимся, – радовалась Маруся.

– А если он не пойдет? – встревожилась Алька.

– Ну, тогда сами пироги съедим. Ему же хуже, – пожала плечами Варя.

На том и порешили.

Старый новый дом

Впервые за несколько месяцев Даниил чувствовал себя счастливым. Дом дарил ему удивительный покой. Не дом, а настоящий подарок судьбы. Он словно вернулся в юность, когда жил с верой в грядущее счастье и со светом в душе. Он сказал себе, что не станет ничего менять. Оставит эту громоздкую основательную мебель послевоенных времен, и кресла-качалки на веранде, и резной буфет на кухне, все-все-все. Бригада уборщиков навела чистоту. Дом ожил. В нем пахло свежестью, деревом и зеленью запущенного сада.

Даня сделал несколько пометок насчет первоочередных дел: провести Интернет, подправить крышу (она прохудилась над верандой), вызвать садовника. Все остальное его пока устраивало.

– Проблемы будем решать по мере их поступления, – сказал он кошке, по-хозяйски разлегшейся на кухне. Про кошку он понял сразу, хорошо зная кошачьи нравы. Наверняка не захотела жить в другом месте. Он заметил блюдце на крыльце, когда еще впервые осматривал дом. Кто-то о ней заботился. Кошка ему обрадовалась. Сразу принялась ходить вокруг, тереться, мурлыкать. Признала в нем хозяина? Или обрадовалась живой душе? Он-то ей был очень и очень рад. Будет с кем поговорить вечерами.

– Как же тебе тут жилось одной?

Кошка пристально смотрела на него, вслушивалась в звуки речи.

– А зимой что с тобой стало бы, подумала? Замерзла бы.

Он вспомнил о зиме и пошел посмотреть, есть ли в сарае дрова. Дрова были, но надо бы запастись на целую зиму.

– Будем тут жить, печки топить, на лыжах ходить.

Кошка мурлыкнула. Она ходила за ним неотступно, словно не веря своему счастью.

Даниил подумал, что, собственно, впервые за долгие-долгие годы живет совсем один. Он по натуре человек семейный. Но… сколько можно делать попыток? Не везет ему с семьей. С семьями. Больше он не позволит себе остаться у разбитого корыта. Вот они с кошкой – семья. Два живых одиноких существа уже не одиноки. Будет о ней заботиться. Еще собаку заведет. Он давно хотел собаку. И потечет жизнь правильная, спокойная. В трудах и одиноких прогулках.

В доме раздался резкий звонок. Он даже вздрогнул от неожиданности. Выглянул в окно: у калитки стояли две девушки. В одной из них узнал он ту, что принесла ему тогда ключ от дома. Дочка его первой любви. Легкая у нее рука.

Он распахнул дверь:

– Проходите, пожалуйста!

Девушки вошли. Старшая сразу заметила кошку у ног нового соседа.

– Вы ее приютили? Спасибо вам! Она упертая такая. Маруся, сестра, все время ее к нам жить звала, кормила. А она ни в какую. Наверное, вас ждала. Кошки всё заранее знают.

– Не всё, – сказала младшая. – Не всё знают, Мариш.

– Не будем спорить, Аль, мы же не за этим сюда пришли.

Даниил любовался гостьями. Вот как оказалось: у Маруси есть младшая сестра. Намного младшая. Похожа на нее. И – другая. Вот бы посмотреть, какая теперь Маруся. Он же видел лишь силуэт в ореоле солнечных лучей.

– Здравствуйте! – вспомнила наконец обязательные слова приветствия Алька. – Мы пришли, чтобы пригласить вас завтра на обед. На пироги. Мама будет пироги печь и велела вас пригласить.

– Мы с Копыловыми очень дружили. И с вами хотим дружить, если вы не против, – продолжила Мариша.

– Кто же может быть против пирогов? – улыбнулся Даня. – Я обязательно приду завтра. С огромной благодарностью.

– А вы дом ломать не будете? – спросила Алька.

– Ни в коем случае! – успокоил Даниил. – Все здесь будет, как и было. Только сад расчищу. И починю кое-что. Я влюбился в этот дом. Зачем же ломать.

– Ура! – сказала Аля, просияв. – Вы – очень хороший! Я рада, что вы здесь будете жить.

– И я рад! – кивнул Даня.

Девчонки убежали. А он улыбался и думал о цене человеческих решений. Ведь говорил себе: заживет, ни с кем общаться не станет. А получается, что некуда деваться. И – мало ли что еще будет?

На следующий день отправился в гости. Жалел, что не уточнил время обеда. А заходить и уточнять: «Простите, а когда мне велено пожаловать?» посчитал неудобным. Ну во сколько у людей обычно начинается обед? В час, в два? Но не раньше часа. Значит, так и пойдет. Дачный обед не обязывает соблюдать протокол. В конце концов, посидит в беседке, в которой когда-то провел ночь, повспоминает былые дни. Или походит по участку, посмотрит, как у них все устроено, что ему следовало бы перенять.

Даня захватил бутылку вина и отправился в гости. Кошка неотступно следовала за ним. Он решил, что сегодня за обедом обязательно расскажет Марусе о своем давнем визите. Взрослый уже. Пора посмеяться над необъяснимыми поступками собственной юности. Найдет силы, расскажет. Но только если она его узнает. Двадцать лет прошло. Он изменился. Ее-то он сразу узнал. Не лицо, где там было разглядеть! Но – общие черты остались неизменными. К тому же он-то был готов ее увидеть. Узнал дом. Увидел ее. А она, конечно же, не ожидает.

– Вот и посмотрим, – говорил он себе, предвкушая приключение.

Радость жизни вернулась к нему.

Варя, старательно загоравшая на башне все предыдущие дни, слегка обгорела и решила поваляться в гамаке с книжкой. К пирогам ее Маруся все равно не подпустила, они колдовали с Алькой и Маришей.

– Ты гостья, вот и отдыхай, – велела подруга.

Варя поискала на книжных полках что-то интересное, выбрала ту книгу, которую давно хотела перечитать, но руки не доходили, устроилась в гамаке и погрузилась в чтение. Последние дни тоска по прошлому отпустила ее. Она чувствовала, что окрепла внутренне и ни под каким видом не вернется к тому, с кем решила порвать навсегда. Хорошо все-таки, что не взяла она с собой телефон. Родителей о поездке в гости на дачу предупредила. В случае чего они могли звонить Марусе. В остальном – она вне игры. И это правильно. Фоном в голове ее шел Марусин рассказ про Сына Горы, мальчика по имени Маунтин. Вот как женщине приспичило! Криком закричала, воем завыла! Может, и ей так? Что она теряет? Пойти завтра в лес или на речку пораньше утром и заорать со всей дури: «Помоги мне, лес! Помоги мне, река!»

Язычница, поняла она про себя. Верующий человек, а чуть что, так и тянет идолам поклоняться. Почему бы в храм не пойти? Да, решила она, сначала в храм. Помолиться. У реки попросить всегда успеется…

Она не заметила, как к гамаку приблизился новый Марусин сосед.

– Добрый день! – услышала она у себя над головой.

У нее аж книга упала на голову от неожиданности.

Девушку в гамаке Даня заметил, едва вошел на участок. Калитка, как тут всегда водилось, была не заперта. Девушка, уютно покачиваясь, читала в тени той самой вековой ели, за которой он когда-то прятался, наблюдая за памятной карточной игрой.

Она, решил Даня.

Сердце ему подсказало, что это она. И, подойдя ближе, он узнал свою книгу, свой невольный дар несбывшейся любви.

«Вот, как все сошлось! – подумал он. – Самым чудесным образом сошлось!»

Девушка не слышала его шагов. Он поздоровался, не боясь ее напугать. Он рад был, что она одна, что он наконец решится поговорить с ней…

– Добрый день, – ответила Варя, выглядывая из-под книги.

И Даня решился:

– А вы никогда не спрашивали себя, откуда у вас взялась эта книга?

– Нет, – удивленно произнесла Варя, – не спрашивала.

Вопрос, заданный странным незнакомцем, показался ей чем-то знакомым. Так когда-то спрашивала у них учительница младших классов: «Дети, а вы никогда не спрашивали себя, откуда берется бумага? Из чего ее делают?»

Варя почувствовала нечто, подобное детскому жгучему интересу в предчувствии открытия одной из тайн жизни.

– Я книгу сегодня на полке нашла, – обстоятельно ответила она. – А больше не знаю о ней ничего. Это Марусина книга.

– Марусина… – растерянно произнес пришелец. – Марусина… Простите. Я не узнал. Подумал, что вы – она. Перепутал.

– Богатыми будем, – почему-то заметила Варя. – А вы Марусю знаете? Вы же, кажется, их новый сосед? А нас вообще-то раньше все путали. Но это если со спины. Рост одинаковый. А так – в первый раз.

Она тараторила и смеялась, выбираясь из гамака, чтобы проводить гостя в столовую.

– Марусю… Знал когда-то. Не уверен, помнит ли она меня? Вспомнит ли? Вот, случайно соседом оказался. И меня на обед сегодня пригласили.

– Да я знаю, знаю. Вас ждут. А пойдемте в беседку? Маруся нас пригласит, когда все будет готово. Она сказала, что Альку за мной пришлет. Алька – это ее дочка.

– Знаю, – засмеялся Даня. – Она меня приходила приглашать. С Марусиной младшей сестрой, кажется.

– Ага. С Маришкой. Алька одна отказалась к вам идти. Боялась, вдруг вы маньяк какой-нибудь.

– Правильно. А как же! Лучше вдвоем. С двумя маньяку труднее справиться. Пока на одну набросится, вторая может убежать.

– Ну да, – подтвердила Варя. – А почему вы про книгу меня стали спрашивать? Что с этой книгой? Вы про нее что-то знаете особенное?

– Знаю, – согласился Даня. – И очень даже особенное. Но расскажу об этом только Марусе. В первую очередь Марусе. И то – при одном условии.

– При каком?

В Варе вспыхнуло жгучее, совершенно детское любопытство. Она сделалась похожа на старшеклассницу.

– Сказать? – засмеялся собеседник.

– Да! Скажите! Пожалуйста!

– При условии, что она меня узнает. Сама. Без подсказок с моей стороны. И с вашей, конечно.

– Я не подскажу. И что я могу подсказать? Я же сама ничего не знаю. И в первый раз в жизни вас вижу.

– Тоже правда.

– Чего ты там не подскажешь, Варька? – спросила Маруся, подошедшая незаметно для увлеченных разговором людей. – Обед готов.

И тут она взглянула в лицо гостя. Сначала мельком взглянула, а потом уже смотрела пристально, не отрываясь. Гость молчал, словно чего-то ждал от нее.

– Даня? – неуверенно произнесла Маруся. – Даня! Не может быть!

Она отрицательно покачала головой, словно не полагаясь на собственные глаза.

Даня широко улыбался ей в ответ.

– Это ты?! Не может быть! – пораженно восклицала Маруся.

– Ну теперь, когда она вас узнала, вы можете рассказать про книгу? Что было с книгой? – нетерпеливо требовала Варя. – Марусь, он меня с тобой перепутал! Представь! И он, Даня то есть, спросил у меня, когда думал, что я – это ты, знаю ли я, откуда у нас взялась эта книга!

Тут и в Марусиных изумленных глазах разгорелся огонь безмерного любопытства.

– Это ты? Это твоя, да? Но – как? Я все думала, думала, но так и не поняла, откуда она взялась. Думала, волшебство. Моя мечта сама собой материализовалась. Но ведь так не бывает? Как же?

Дане было легко рассказывать о событиях той давней летней ночи. Две пары прекрасных, полных жизни глаз смотрели на него, не отрываясь.

– В юности бредешь, как впотьмах. Вроде бы не по своей воле. До сих пор сам себя не понимаю. Но – что уж теперь. Как было, так было. Мама потом все искала книгу дома, искала. Ничего понять не могла. Она у меня книголюб.

– Ты забери, отдай ей, – предложила Маруся.

– Вот так судьба у книги! – поразилась Варя. – Магическая!

– Я маме нашел такую же. У букинистов. Искал, искал – и нашел. Она успокоилась. Так что эту оставь на память. Она, книга, похоже, сама выбрала, где ей жить.

– Колдовская книга! – повторяла Варя.

– У Гофмана много колдовского, – поддержала подругу Маруся.

Она была ошеломлена. И еще: она наконец получила ответы на все свои вопросы, на собственные детские, наивные вопросы, подобные тем, которые совсем недавно задавала ей Алька: «Почему они не звонят? Почему они не приходят? Почему они забывают?»

Оказывается, они не забывают. Оказывается, они приходят, они помнят, что обещали позвонить, но… Они могут стесняться, быть застенчивыми, робеть, ненавидя самих себя. И ничего тут не поделать. Случается у каждого человека такой период жизни, когда что-то для него еще рано. И он сам себя останавливает, даже не подозревая об этом, не понимая себя.

– Господа! Ну что же вы? Кушать подано! Прошу к столу!

Бабушка не понимала, что за разговоры с гостем ведет Маруся, побежавшая всего-навсего сообщить Варе, что стол накрыт к обеду.

– Идем, бабуль! Бежим! – отозвалась Маруся.

– Твоя бабушка здесь? – поразился Даня.

– Ага. Сейчас увидишь. Она бы целый год тут жила, но зимой одной опасно.

Они чинно вошли в столовую. Стол был накрыт белой скатертью. Запах пирогов витал в воздухе, заставляя забыть все прочие потрясающие впечатления.

– Бабуля, познакомься, это наш новый сосед. Даниил, – представила Маруся.

– Очень приятно. Мария Андреевна, – ответила бабушка, задержав руку гостя в своей и внимательно глядя ему в глаза.

«Узнает? Неужели узнает?» – думал Даниил.

– Вы здесь были однажды. Давно. В юности. Я права? – спросила бабушка.

– Да, Мария Андреевна. Был. И не однажды. Два раза был.

Он был поражен памятью старой дамы. Сильные женщины у Марии в роду! Сильные и прекрасные.

– Садимся за стол! – велела бабушка. – Сначала обед, потом все расскажете.

За едой все говорили кто о чем. Расспрашивали Федора про отношения с укусившей его кошкой, которая понимает человеческий язык. Варя рассказывала о своей чешской подруге Марушке и ее отце, посвятившем всю жизнь созданию Голема. Маня говорила о восхождениях своего мужа, а Даниил о своих архитектурных замыслах.

– Дачу купленную разрушать не будете? – осторожно спросила бабушка.

– Ни в коем случае, Мария Андреевна. Этот дом мне силы дарит. Я в нем себя живым почувствовал.

– Что ж! Будем добрыми соседями! Я рада.

После обеда, в беседке Даня снова рассказал историю своего тайного посещения их дачи.

– А знаете, я ведь отчетливо помню ту ночь. И запомнилась она мне из-за навязчивого ощущения чьего-то взгляда из тьмы. Страха не было. Даже тени опасения не мелькнуло. Но чувство, что на меня смотрят, не оставляло. Я решила, что это какая-то ночная птица. Или кошка чужая. У них бывает такой пристальный взгляд, что он прямо прилипает к тебе. Потом я отогнала мысли о чьих-то глазах. Не могла себе это позволить. Не дала воображению разыграться, – задумчиво говорила бабушка. – Так вот кто это был! Чудеса!

Маруся внимательно смотрела на дочку: ей хотелось, чтобы та поняла, как это в жизни бывает. Дочка еле заметно кивнула, что поняла.

И еще она вдруг заметила, что Даня сидит рядом с Варей. И что Варя выглядит оживленной и радостной. Такой она ее давно не видела.

– Тут места дивные, – сказала она, обращаясь к Дане. – И речка, и лес. Долго-долго можно гулять.

– А я, Марусь, у тебя сколько раз гостила и никогда не гуляла, – заметила Варя.

– Так пойдемте? – предложил Даня. – Завтра с утра?

– Пойдемте, – согласилась Варя. – Конечно.

– Жаль, я с вами не смогу, – вздохнула Маруся. – Завтра мой муж долгожданный возвращается. Опять пироги будем печь, да, Алька?

– Будем, – кивнула дочь.

– Ну, мы сами пойдем. Не заблудимся? – спросил Даня.

– Постараемся, – уверила Варя.

Она пристально посмотрела на подругу. Не обидно ли Марусе, что она в лес собралась? Правильно ли это?

Они давно понимали друг друга без слов. Маруся улыбнулась Варе. А та все не улыбалась в ответ, словно опасаясь чего-то.

– Маунтин, – произнесла вдруг Маруся.

– Ривер, – рассмеялась Варя.

Никто вокруг ничего не понял. Да им и не надо было. Главное, что подруги понимали друг друга.

Потом они договаривались о времени встречи, Даня приглашал соседей к себе в гости, как только садовники приведут в порядок сад.

А Варя просто мечтала о завтрашнем дне и думала, что надо будет все же попросить лес о помощи. Тихо-тихо попросить. Лес услышит.

Content

Галина Артемьева
Девочка по имени Ривер

Под звездами

Самое скучное лето

«Словом останавливавший дождь»

Письмо

Генетические уроды

Руки, держащие нити судьбы

Песня без слов

Настоящий Дед Мороз

Сын Горы

Старый новый дом