Григорий Ряжский

Подмены

© Г. Ряжский, 2016

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Благородный говорит лишь о достоинствах ближнего, даже если тот лишён их; низкий – лишь о недостатках. И пусть оба они лгут – первый идёт на небо, второй – в преисподнюю.

Из Дхаммапады («Стезя добродетели») – изречений буддийского канона

1

Сколько он себя помнил, они всегда жили вместе, небольшой, но единой семьёй, на Каляевской, неподалёку от которой Лёка и родился, в «Крупском» роддоме. Через двадцать лет семью вынудили уехать, кого куда, передав их четырёхквартирный двухэтажный флигелёк, вплотную примыкавший стеной к «туполевской» сталинке, под ателье пошива зимней одежды. Но уехала семья, взяв с собой лишь маленького Гарьку, без Лёки и без Кати: те уже не смогли. Кстати говоря, и Рубинштейны остались там навечно, в комнате с эркером и видом на дворовый палисадник с золотыми шарами. Верней, не сами – дух их. Или душа, Лёка так и не успел в этом нормально разобраться.

Квартира располагалась на втором этаже, к ней вела спирально изогнутая лестница с широкими шлифованными ступенями из прессованной мраморной крошки. Ступени эти вечно были прохладными, даже в летнюю жару, и нежными на ощупь, если их как следует потрогать. Хотелось, прижав к ним ладонь, водить ею туда-сюда, после чего и возникала острая необходимость повторить эту операцию, но уже при помощи задницы. Он садился на край верхней ступеньки и, отталкиваясь руками, энергично съезжал вниз, ощущая копчиком каждый скруглённый мраморный торец. Испачкаться не боялся. Ему казалось, нет там ничего грязного, потому что эта сверхгладкая, десятилетиями истираемая каблуками мраморная поверхность отшлифована была настолько, что даже обрела незаметные провалы ближе к середине каждой ступени. И как сюда прилипнет пыль и грязь? Дунь – и всё скатится без любого сопротивления.

Перила, собранные из отдельных кусков необычайно твёрдого дерева, тоже были изогнутые, и всякий раз Лёка, пытаясь с помощью перочинного ножичка оставить у своей двери очередной памятный знак, сталкивался с серьёзным отпором со стороны перильной деревяшки. И всё же со временем он кое-как выковырял тут и там, а скорее, даже процарапал, не сильно повредя само дерево, через бурый корабельный сурик, которым были крашены перила, свои тайные знаки: «ЛГД» – Лев Грузинов-Дворкин.

Зато по твёрдому округлому пути, начав спуск с верхней точки и приближаясь по мере ускорения к завершающему перегону, было удобно съезжать вниз, где конец поручня заворачивался в причудливую виньетку, которую, судя по всему, просто не успели выломать варвары времён, предшествующих Лёкиному детству. Была опасность нарваться и на неприятность, поскольку завершающая часть поручня, сразу же перед виньеткой, была отодрана от кованой основы. Теперь в этом месте торчали лишь сточенные штырьки, и потому каждый раз следовало соскакивать с осёдланных перил, чуть-чуть не доскальзывая до первого опасно торчащего препятствия.

Ножичек подарил отец, Моисей Наумович. Вручив, сказал:

– Понимаю, что не для карандашей, но и не для парты, договорились? Режь лучше своё, по крайней мере, какое-то время не нарвёшься на неприятность. А случится, разбираться будем вместе.

Он и резал своё, считая, что зона перил напротив их двери принадлежит исключительно Грузиновым-Дворкиным. Правда, полноценное обладание ею было и до его рождения, когда вся эта большая квартира принадлежала только их семье. Получилось так, что после войны какое-то время к ним никого не подселяли, учитывая геройские награды отца, дошедшего до Праги. Отцовская гаубичная батарея крепко поработала там над фашистскими недобитками. Уже в самый последний раз.

Ну а потом, через восемь лет после победы, везение разом кончилось, почти сразу после смерти Сталина. И начался коммунальный рай. Ближайшую к прихожей комнату, самую большую, отдали подселенцам, насовсем. Сказали, больно широко у вас, товарищи дорогие, подвиньтесь. И вселили пожилую супружескую пару, хотя и еврейскую, но страшно нелюдимую, и потому рай не задался ещё и по этой дополнительной причине. Готовили на кухне в очередь, молча кивали друг другу, а чаще просто отводя глаза, и ничего одни о других не знали. Соседи были тихие и, кажется, недобрые. Моисей Наумович предполагал, что либо оба крепко побиты жизнью, либо, наоборот, никакой жизни не отведали вообще. Так, разве что, насекомничали по малой, питаясь как придётся и в упор не видя никого вокруг. Но друг другу подходили как нельзя лучше.

Бурого колера панбархатный на шифоне халат с кистями у пояса, один на двоих, идеально сидел на обоих стариках, меняя тела строго через день, за вычетом праздников, когда оба принимали отчасти человеческий вид и, перемещаясь по внутриквартирному маршруту комната – кухня – ванная – туалет, невольно обнажали некую вторую сущность. Праздников у них было три, и никто не знал, что́ они отмечают, какие такие даты, коль скоро дни эти не совпадали ни с Новым годом, ни с Первомаем, ни с Октябрём, ни с каким-либо ещё днём вроде Победы или Восьмого марта. В такие празднества, общие для людей нормальных, супруги, казалось, вообще исчезали, выпадая из границ понятного жития и покидая пределы комнаты лишь в силу острой необходимости. Чем звонче и наполненней протекала жизнь вокруг получокнутой пары, тем смертельней становилась тишина за дверью, скрывающей пространство их существования, что примыкало к прихожей через тамбур и толстенную, не пропускающую лишних звуков стену прошловековой кладки.

Им не звонили, никогда. Даже с почты и даже по редкой надобности. При звонке если кто-то из двоих оказывался вне пределов затворничества, то резко вздрагивал, весь, целиком, не только плечами или отдельно подбородком – словно ждал нехорошей вести из тайной преисподней. Сами же – избегали телефона, предпочитая лишний раз сходить и выяснить, нежели добиваться чего-то при помощи коммунального аппарата. Вспоминая детские годы на Каляевской, Лёка всякий раз удивлялся одному и тому же – не мог вспомнить звучания их голосов, что одной, что другого. Они и меж собой почти не разговаривали, по крайней мере на людях, при соседях. В общем пространстве квартиры, ставшей коммуналкой, если и появлялись, то непременно поодиночке, соединяясь плечом к плечу лишь в редкие моменты, когда куда-то вместе уходили или возвращались. Наверно, звуками непрошеного голоса боялись нарушить привычную для них тишину.

Короче, загадка и только.

В такие тайные дни на ней неизменно была вязаная кофта, всегда одна и та же, рыхлая и какая-то ошпаренная – «никакая», как сразу же окрестила её Лёкина мама Вера Андреевна. Под кофтой – платье, в пол и глухое наверху, – нечто вроде самодельно крашенной к празднику мешковины. Вместо тапок – какие-нибудь сутулые туфли на среднем каблучке. Когда наступала на паркет, туфли издавали жалостный скрип, словно, скукожившиеся от долгого неупотребления, всякий раз при этой редкой носке насильственным образом раскукоживались обратно.

Они и сами были сутулые, оба. Вечно не смотрели перед собой – больше всё куда-то вниз, предпочтя стенам паркет: наверно, искали в нём подходящую для себя щербину. Пессимисты часто сутулятся, полагал отец: как правило, не вполне естественным образом согласуясь с миром; они ведь вобраны в себя, ужаты, спрятаны, потеряны в чуждом нормальному человеку, изначально свёрнутом в неподатливую трубочку объёме собственной жизни.

Супруг, в смысле праздничного одеяния, не особо отличался от супруги. Разве что туфли не скрипели, оставляя это занятие пожилым костям. Пиджак всесезонного назначения, точно такой же никакой, как и жёнина кофта, практически лишённый любого внятного цвета то ли по причине аккуратной изношенности, то ли в силу хитрой ткани, был ему явно велик, хотя ощущения, что вещь с чужого плеча, тоже не было. Так или не вполне, в любом случае пиджачок тот обвивал соседа безвольно спущенными плечами и пустотелыми боковинами, образовывая при ходьбе болтанку. При всём при этом – такое тоже чувствовалось почему-то – предмет был в стариковском гардеробе не случайным. И это обстоятельство не мог не отметить наблюдательный Моисей Наумович. А возможно, старик просто окончательно исхудал, как безнадёжно раковый больной, но расстаться с вещью так и не сумел. Или, к примеру, оба были бедны, как церковные мыши, и не могли себе позволить любую мало-мальски приличную обнову. Да мало ли чего. Они были именно такими, эти странные муж и жена.

Её звали Девора. Девора Ефимовна. Его – Ицхак. Оба – Рубинштейны. Отчества его Лёка, кажется, никогда не знал, вообще. Помнится, он спросил отца, когда уже слегка созрел и помимо всякой детской хрени стал интересоваться прочими совершенно ненужными по жизни вещами. Так вот, просто поинтересовался, что за имя такое идиотское у нелюдимой соседки, какая ещё Девора, почему не как у всех нормальных. Ну была бы хоть Деворкина какая-нибудь, почти как мы, Дворкины, – куда бы ни шло. А так – одно издевательство над именем, да ещё и неприветливая, как истуканша, и к тому же тощая, как поношенное пугало, лишённое облачения после длинной голодной зимовки.

Ко времени рождения Лёки Девора и Ицхак уже проживали в коммуналке около года. На появление у соседей маленького они никак, казалось, не прореагировали. Просто постарались жить ещё тише, выбираясь в места сосуществования с бывшими единоличниками в часы, когда не рассчитывали встретить там никого, кроме мухи, по случайности не убитой Лёкиной бабушкой Анастасией Григорьевной, наезжавшей нечасто, но зато люто ненавидевшей всяких нечистых насекомых, а заодно и непрошеных соседей. Вероятно, такая нелюбовь передалась ей по отцовской линии – от неведомого дедушки Андрея. В Воркуте, откуда она прибыла в столицу, мух не водилось. Другое в обилии наблюдалось – мошкá и москиты. Вторые – злющее, убийское комариное племя в тундровом обличье, где каждая особь, если нормально насосётся, размером сделается с добрый православный нательный крест, не меньше.

Будучи женщиной суровой северной выделки, Анастасия Григорьевна много строже других членов семьи отнеслась к уплотнению квартиры чужими, хотя на постоянной основе и в едином с соседями пространстве стала жить лишь после того, как перебралась в Москву, в 1968-м. До этого бабка ненавидела супругов один или два раза в год, в ходе регулярных наездов в столицу с далёкого Севера. Каждый раз, ожидая её появления, Моисей Наумович комментировал ситуацию примерно так:

– Готовьтесь, ближние: до начала полярного сияния остаётся три дня – вот-вот засияет и осенит.

Там, у себя в Воркуте, в окраинной неделимой однушке когда-то она проживала вместе с дочкой, и если выбросить из подсчёта самый первый их дощатый барак, то прообитали они в ней, считай, от самого рождения и вплоть до минуты спасительного маминого бегства. Жить было холодно, тесно и безнадёжно. К тому же ещё и темно, если отбросить полгода всё той же неудобной слепоты, но уже от незаходящего светила.

Оказавшись на Каляевской, обе выдохнули разом: правда, сначала дочь, Вера, а спустя ещё пятнадцать лет и сама Анастасия Григорьевна – и потому, что – Москва, центр, паровое отопление, постоянно горячая вода, белокафельная ванная со всяким остальным, и оттого ещё, что – отдельно от других, без никого. Сами. Как позже скажет гонимый властью поэт – «сам себе быдло, сам – господин». В общем, в разное время привыкали к хорошему. А тут – эти, забравшиеся в чужую малину, хоть и не по своей подлючей воле.

Она и на самом деле была Грузиновой – дальним потомком дворянина, геройского офицера царской армии, бесстрашного участника военных действий на Северном Кавказе в связи с основанием Россией в конце восемнадцатого века крепости Моздок. Ну и Русско-турецкая там же, как без неё. К тому времени он уже был генерал. В 1783-м лично участвовал в подписании акта перехода Крыма от Турции к России, как, впрочем, и Черноморского побережья от Южного Буга до Днестра. В общем, гордиться было чем, если бы позднее одного из его менее счастливых потомков не сослали в северные мурманские территории как участника антираспутинского заговора – против известного старца, любимца императрицы Александры Фёдоровны. Заговор возглавил Великий князь Николай Николаевич, участвовал в нём и гофмейстер Высочайшего двора Михаил Владимирович Родзянко. Но только душой провалившегося комплота, как и главным тактиком всех действий, стал князь Григорий Петрович Грузинов, флигель-адъютант. Следствие по делу длилось около года. В 1915-м в итоге всех разбирательств исполнительница акта мести, всадившая нож в живот святого прорицателя, была признана душевнобольной и заключена в психиатрическую лечебницу города Томска. Да только в ходе дознания через эту наполовину безумную Хионию Гусеву и выяснилась роль князя Грузинова, который, будучи сразу же взят под стражу, так и не открыл рта в ходе всех следственных действий. За это и был сослан в мурманскую каторгу. Впоследствии он, бывший каторжанин, там и остался – уже после разгрома большевиками царской каторги – помирать. До этого успел пожить около полугода с матерью Анастасии Григорьевны, брачный документ с которой тамошний комиссар самолично заверил подписью и печатью. После кончины Григория Петровича жена покинула те гиблые места, увозя с собою на новые земли в животе дитя, названное после Настасьей. В итоге всех дел семья оказалась в Воркуте. А теперь – тут, на Каляевке. Вера, она же дочка, Лёкина мать, стала супругой москвича, будучи одной из его, деда Моисея, студенток, а Анастасия Григорьевна, стало быть, сделалась ему тёщей, какую приняли в состав семейства на законном основании, как дворянку и вдову. А если совсем по-настоящему, то – как княгиню.

Действительно, коли хорошо и не наспех всмотреться, то в чертах лица Анастасии Григорьевны, отбросив мешающую внимательности взгляда лёгкую хабалистость нрава, и на самом деле можно было обнаружить остатки явной породы, имевшей без сомнения природу естественную и вековую. «Ну просто портрет графини Орловой кисти Валентина Серова», – в первый раз, как только увидал, прокомментировал внешность первообретённой тёщи зять Моисей, уже знавший к тому времени кой-чего не только из области теормеха и сопромата. Тонкий нос с широко разнесёнными крыльями, большие тёмные глаза под высоко вздёрнутыми излучинами бровей, вечно чуть поджатые и будто недовольные тонкие губы, на удивление приличная кожа, несмотря на многолетнее обитание в тундровой местности вблизи угольных шахт, длиннющие пальцы с тонкими прожилками вен – всё это делало воркутинскую тёщу отчасти загадочной и располагало к общению помимо дел бытового домашнего спектра. Несколько, правда, сглаживало первое доброе впечатление от наружности Анастасии Григорьевны полное неумение её выглядеть так, чтобы остатки не до конца размытого дворянства хотя бы минимально работали на носительницу милых черт. Голову она обычно повязывала пёстрым шарфиком, ухитряясь прижать непослушные волосы таким манером, чтобы часть их, будучи выпущенной наружу, образовывала вполне себе молодую чёлку. Обычно из этой затеи мало чего толкового получалось. Волосы всё равно торчали неровно, и, чтобы избежать неприглядности самодельной укладки, она, предварительно напенив, взбивала их и сушила горячо. В итоге образовывалась сомнительная пакля, которую Анастасия Григорьевна доводила до ума уже по частям, вилкой, чтобы каждую прядку подвить понизу и, соединив с другими, выложить в общую дурную грядку. Ну а верхнюю одежду почти не покупала – выисканные там и сям фасонистые тряпицы предпочитала отдавать в московский пошив. Не брезговала и удешевлёнными обрезками лёгких тканей, в основном для лета, из которых, если по уму, прекрасно сострачивались не только домашние фартуки с оборкой, но и сезонные платьишки, блузончики и всякое остальное воздушно-невесомое, особенно для сезонного тепла. В тундре носить подобные разносолы было и не по погоде, и некуда. Да и здесь, в общем, тоже никто особенно в гости не ждал, хоть и столица. Не приёмы же посещать в тутошней Оружейной палате.

Как ни старалась, получалось нескладно. То нечто непотребное вылезало вдруг в самом непрошеном месте, выдавая явное неумение выглядеть пристойно. А то вдруг не сочетаемое ни с чем барахло в виде тёплого плюшевого жакета на ватной подкладке, пригодного разве что к носке в паре с валенками без галош, оказывалось в гардеробе главным и, будучи соединённым с туфельками на среднем каблучке, являло собой верх безвкусицы, а порой и прямого нераспознанного бесстыдства. Дочери, Вере, по большому счёту было всё равно, она больше занималась мужем, ожидая от того дальнейшего успешного продвижения по службе. Надо было пробиваться наверх, ближе ко всем этим профессорам и кафедрам, чтобы, во-первых, отделиться через это от соседей, а во-вторых, и самой со временем сделаться профессоршей при своём профессоре. И это была мечта.

А мама… После того как она объявилась, чтобы жить и умереть при родне, то, пока была в силах и при теле, взяла на себя хозяйство, компенсируя отчасти непротивление Моисея Наумовича забрать её в качестве нагрузки при жене в общую отныне столичную жизнь, в самый центр большого города на семи холмах. Она же, чуя своим безошибочно волчьим дворянским органом расположенность к себе зятя, мало-помалу начала обретать в семье влияние, каким не обладала сроду и которому негде было, по большому счёту, проявиться в прежней жизни. Однако и особенно самоутверждаться было не на ком: внука искренне любила, держа того за продолжателя рода Грузиновых и больше ни за кого. А то, что добавочно поселилась в нём доля чужеродной крови, делу не мешало: такая слабая помеха, если сравнивать со столичной площадью и мужнины перспективы для дочки, была по сути никакой. А тут как раз и первая пенсия подоспела, уже на новом месте и с сохранением северной надбавки, – чем не жизнь?

– Мама, – порой корила её Верка, – ты хоть что-нибудь культурное бы посетила, театр какой-нибудь или филармонию. Там люди разные, бывают и с Севера, из руководства. Глядишь, интересами сойдётесь с хорошим командированным, и будет тебе к жизни прибавка. Не любовью, так презентами. Знаешь, какие они суточные имеют, кто директора разные и остальное начальство. Плюс дичайшие премиальные по вводу-выводу объектов в срок.

Тайно Верка всегда хотела жить с матерью раздельно, чтобы пересекаться с ней лишь по датам или в силу семейной необходимости. Но в нужный момент из-за собственной слабохарактерности оказать сопротивления так и не сумела: пришлось к пенсии забирать маму в Москву, припомнив, что та родила и подняла её сама, в одиночку, без отца и любой сторонней помощи. Что мазала от комарья, кутала в тёплое, вытирала младые сопли и учила уму-разуму, в результате чего и оказались обе они там, где с неба первые полдня нормально светит, а в остальное время окутывает приятной недлинной темнотой. И так – круглый год.

И потому её мать всегда и всеми считалась натурой сильной. Сама она такой не была, и обе это знали. Видно, донская дворянская закваска, со временем переродившись в окончательно лёгкие фракции, уже принялась, начиная с последней в грузиновском роду дочки, активно выветриваться. Верочка плыла уже в совсем другой воде, мелкой и мутной, которая больше относила её к отмели, нежели подправляла обратно к глубоким водным просторам.

В свою очередь, Анастасия Григорьевна никак не могла взять в толк, отчего такому головастому, хоть и пархатому мужчинке, как Моисей Дворкин, приглянулась её Верка – невидная в общем и целом девица, порядком с ленцой и без особенной способности к ученью. Да так понравилась, что, считай, сразу же замуж позвал. Поначалу подумала, умысел есть, расчёт. После, прикинув так и сяк, версию эту начисто отмела – сообразила, что ни то, ни другое никак не просматривается даже через мощную лупу, встроенную в материнский глаз, закалённый северным сиянием прежних мест.

Дочке же на пробные заходы её отвечала следующее:

– Может, оно, конечно, и так. И суточные, и всё остальное. И даже пускай он меня как женщину сразу с первого раза одолеет – не сахарная, не растаю. А только потом что? Увезёт к себе в тундру, к седым снегам? Северных оленей погонять? Так я сама только оттуда и больше меня в те места никаким начальником не заманишь, хоть сейчас тройную северную надбавку давай и роспись в паспорте штампуй. – Излагала стройно и жёстко, имея в голове ясность мысли и отчётливость перспектив. – А если из местных, так на кой я ему? Жёнины дефекты мордой своей дворянской оттенять? Наши дóма – ваших нет? А коли натурально влюблюсь, не дай господи? Как с отцом твоим было. Дура была, хоть и не девочка уже, ночку-то полярную не с одним до него сночевала. И не одну.

– Ну да, ну да… – раздумчиво поддакивала Вера, лишний раз убеждаясь, что таким, наиболее простым, способом отделаться от родительницы не удастся. – Ну да…

– Или думаешь, ту бросит, а меня заберёт? – не унималась мать. – Чтобы чего? Насладить внутренность свежей оленячей вырезкой, а после заявить, что передумал разводиться? Так он лучше сообщит потом, что не может так вот просто, разом, предать мать своих законных наследников. Что прожил с ней, нелюбимой, большую трудную жизнь и теперь, как водится, опасается за её психическое здоровье. И не забудет намекнуть, что и сам здоровьем уже не тот, что ни инфаркт, так инсульт вот-вот прихватит, а оно тебе надо? Ты ж красавица, умница, столбовая дворянка чистого розлива, и сам я не стою ни грамма души твоей, ни сантиметра твоей божественной плоти. – Анастасия Григорьевна привычно махнула рукой. Жест вышел чуть театральным, но правды жизни в нём тоже хватало, даже с избытком. – Зато умник твой слов таких никогда не произнесёт, даже не сомневайся. Твой – верный, у него это на носу написано и на лбу. Раз взял – будет тянуть, как телегу. Скрипнешь – тормознёт, подправит, смажет. И дальше потянет. Хоть ты ему в другую сторону быка запрягай. А только всё равно не бросит и не уйдёт, раз взял. И Лёка для него пуще самой родной драгоценности. – Она задумчиво вздохнула, но сам по себе этот тяжкий вздох ещё ни о чём не говорил: просто служил, верно, пригодной связкой в россыпи доказательств материнской мудрости.

– Так и прокукуешь остаток жизни? – пожала плечами Верка, сменив внезапно подступившую надежду на привычно укоренившееся сочувствие. – Только при нас, без никого? Не заскучаешь, мам?

Внезапно Анастасия Григорьевна взбодрилась, поднялась со стула, энергично ткнула пальцем за стену.

– А некогда скучать, доча, у меня даже тут ещё не всё по местам расставлено. Вон, враги-то, как жили себе, так и живут припеваючи: надо ж думать теперь, чего с ними делать. Вы-то сами с Моисеем чесались аж с пятьдесят пятого, ничего не делали, никого как надо не нагибали, хоть и сам уж профессор-перепрофессор, а только какая с того радость? Где результат, какой он, в чём? Так или не так?

Что ей отвечать, Вера не знала. Люди там, за стенкой, были тихие, неслышные и сильно к тому же пожилые. Некоторое неудобство исходило разве что из аннексии ими части пространства, к которой все они, не включая воркутинскую княгиню, успели давно привыкнуть, и всё это время рассматривали отъятую комнату не иначе как окончательно чужую личную собственность. Между тем для усугубления необъявленного противостояния, точней сказать, в целях достижения односторонней напряжённости мама предположила:

– Она ещё ладно, старая, но хотя бы мимо толчка не ходит, я за ней не замечала. А он, Ицхак этот, наверняка мимо ссыт, длинный как жердь, кривой весь какой-то, неуклюжий, как сушёный бычий хвост. И как такому без промаха в очко попасть? Вот увидишь, рано или поздно зассыт всю уборную, а мне за ними подтирай.

Так оно, по её мнению, всё и было. Две ползучие гадюки тихой сапой поселились на чужой земле, которая Грузиновым была всегда своей, да разом перестала такой быть. Кончилась благодать, а вместе с ней перекрасились и будни, сделавшись серыми против прошлого весёлого колера. Гадюки, правда, не шипели и не пугали. Жили и кормились у себя в норе, едва-едва выставляясь наружу, да и то когда практически не имели шанса пересечься с законными хозяевами. Даже загаженный ими туалет, как иногда представлялось тёще, и тот оба посещали реже необходимого, словно справляли промежуточную надобность ещё и в тайный горшок, стыдливо опорожняемый по ночам.

Уже когда только наезжала, но ещё не жила, за единственных и неделимых хозяев, а не только прописанных по каляевскому адресу жильцов, Анастасия Григорьевна держала исключительно Грузиновых, к коим в первую очередь относила дочуру и себя. Сразу после них шёл Лёвушка, внучок, он же Лёка. И завершался список, уже по остатку, остальными. В остальном единственном числе значился зять, Моисей Дворкин, учёный и будущий светила по какому-то там научному делу его профиля. Были у него и родители, но те, отбыв в эвакуацию в сорок первом, так обратно в столицу и не вернулись, решив доживать в Свердловске, чтобы получилось подальше от сталинской Москвы. А теперь оставался лишь отец, старый и давно женатый на другой. Он вообще у родителей своих поздним случился, зять-то её. Обоим уж под сорок с чем-то сделалось, когда Моисей у них по случайности зачался. Сам зять в подробностях об этом не распространялся: видно, не любил лишний раз обсасывать этот не слишком приятный для него момент. Тем не менее нечто такое тёща всё же выловила для себя из этой непроговорённой как надо истории – то ли сидел батя его, но не хотят ей про него правду открыть, то ли войны боялся пуще положенного, или же попросту Сталина так люто ненавидел, что даже не помышлял подступать к кремлёвскому бункеру на расстояние ближе Уралмаша, на котором в годы войны успел поработать начальником цеха и от которого получал теперь пенсию и небольшой добавок. Или была ещё чисто собственная версия, что батя Моисеев где-то на стороне молодухой увлёкся, уже на излёте лет, хоть война ещё и не кончилась, а жена того не перенесла и отдала концы. И там же похоронена была, пока сын её немца бил.

С первого же дня возникновения в квартире посторонних Лёку, будущего Гарькиного родителя, а тогда ещё первоклассника, из огромной столовой и одновременно детской, ставшей в одночасье бывшей, переселили в отцовский кабинет, после чего родитель вместе с письменным столом, многочисленными книжками и всем остальным научным обременением переехал в супружескую спальню. От этого Вера поначалу кисла и всю первую неделю ходила пришибленной. Но делать было нечего, кроме как привыкать к новым условиям существования в одном пространстве с чужими. К тому времени Моисей Наумович давно успел уже защитить первую диссертацию и успешно трудился у себя на кафедре в Горном институте, доцентом. Параллельно думал о докторской – той, которая смогла бы, если постараться, если не перевернуть ряд современных представлений о механике по разделу твёрдого деформируемого тела, то уж, по крайней мере, подсказать кое-кому из Академии путь, как и куда им лучше подвинуться, чтобы расчистить место для свежих теорий и новых персон. Между тем обитать в обновлённых границах владений стало тесновато, но никто не жаловался. Моисей пробовал было сходить в исполком и военкомат: прицепил орденские планки, всё честь по чести, а только вышел поход тот неудачным – цыкнули и там, и тут, несмотря что фронтовик. Завели глаза в потолок – сказали: вы разве же не в курсе, что линия партии поменялась? Уплотнение – не наша прихоть, это надобность государства в достижении социальной справедливости. Виссарионыч-то – всё, ку-ку, нет больше усатого Иосифа, а народ-то, сами знаете, чередой с мест лишения потянулся: и кто имел жилые метры до посадки, и кто не имел. А всем дай по возможности, коль уж отобрали: по навету, по закону или без него.

Моисей тогда не растерялся, потому что первый раз в жизни крепко обиделся. Сказал тем и этим:

– Так вы же сами и отбирали, вот и отдавайте своё, незаконно хапнутое. Чего же вы людей-то уплотняете, которые этого не заслужили?

После было разбирательство. В военкомате – там пилюлю проглотили, просто не стали вступать в бесплодную дискуссию, списали на нервы геройского бойца. Очень даже понимали, что такое четыре года на передовой, к тому же ещё этот наградной иконостас и все – боевые. А исполкомовские, по старой памяти, – написали. Изложили тему, ещё и подогрев от себя. Оно и ушло в инстанцию. Там глянули и отчасти согласились. Но и отмахнулись, учитывая, что фронтовик и ордена имеет. А только бумагу в Горное заведение всё равно сбросили, в кадры. Всё ж беспартийный, хоть и герой, а хуже не будет. Именно с того момента головастому Моисею Наумовичу Дворкину и был установлен его гражданский предел: не выше доктора технических наук по научной линии и не старше завкафедрой – по должностной, учебной. На жизнь вперёд. Учёлся при этом, хотя и не как основной, и национальный аспект. Заодно. Так и так когда-нибудь пришлось бы, скорей всего, сук подрубать, кабы совсем уж беззастенчиво в гору пошёл. А так – упредили, и всем от этого только спокойней.

Шло время, а вид и сама тактика борьбы с пришельцами всё ещё хорошо не определялись. Нельзя сказать, что, наезжая, бедная Анастасия Григорьевна окончательно извелась в попытках как-то приструнить неправых подселенцев или же достичь справедливости иным порядком. Тем не менее тактика борьбы оставалась прежней – не подавать виду, что она информирована о том, что старики тоже люди и у них тоже хоть и коммунальные, но права. Плюс к тому всем видом дать понять, что полоса отчуждения для подселенцев начинается ровно по выходе из незаконно отобранных метров и заканчивается для них же местами общего пользования. Однако достреливали до них её мысленные посылы или же угасали непосредственно перед вражеской дверью, не умея одолеть преграду, достоверно никто не знал. Да и знать, если уж на то пошло, было некому. Моисей Наумович, что вполне объяснимо, вообще не был в курсе происходящего в доме единоборства с пустотой. Он уже почти вплотную подошёл к наиболее тонкому месту проблемы, решение которой и должно было стать предметом диссертации, и было ему не до сочинённых не им глупостей. Лёка учился, Гагарин только-только слетал и вернулся; и вообще, привычный неудобный страх, сопровождавший всякое намерение, мало-мальски гражданский поступок или же просто потуги разума средней силы к началу шестидесятых потихоньку отступили, хотя шанс, что повсеместная боязнь всего и вся вернётся, Моисей Дворкин из виду не выпускал. Однако подобное думанье настигало его нечасто – на всё не хватало времени. Кроме того, чтобы держать в узде брак, надо было всё так же любить Верочку, как это было у него на заре жениховства, когда он, ассистент кафедры сопротивления материалов, ведущий семинары и уже читающий лекции, увидев студенточку, ту самую, с Севера, просто присел на месте и какое-то время молчал, пока аудитория ждала. В ходе же самого семинара ёрзал и совершенно не узнавал себя, вбрасывая в зал не свойственные ему несмешные шутки. Под конец, выдав задания, остался один, чтобы подумать. За окном тогда стоял сентябрь пятьдесят третьего, третий лекционный год для молодого доцента, но, по сути, всё ещё начальный опыт: каждый новый поток – первая пока что проба пера. И сама она поначалу тоже казалось ему такой, под стать новым мечтам, новым песням и не пробованным ещё любовям. Под стать большой новой жизни. С ней, ясное дело, – с той самой девушкой.

Он выглянул в распахнутое окно. Вид из аудитории был на передний институтский двор, что раскинулся перед восемью непьющими гипсовыми шахтёрами-истуканами, украшавшими портик здания ещё со времён Горной академии. Туда-сюда сновал народ – кто жмурился от всё ещё не по-осеннему жаркого солнца, кто, наоборот, подставлял его лучам озабоченные лица, и они тут же делались беззаботными, как это бывает в природе, особенно у тех живых существ, которые ниоткуда не ждут беды. Тем временем горячее колесо докатилось до самой верхотуры привычной трассы и весело заглянуло в левый глаз Моисея Дворкина. Правый в эту счастливую секунду был прищурен, он же по обыкновению в миг озарения отвечал и за волнение, и за быстро отыскиваемую мысль. Так было всегда, когда нужно было подумать или же нечто важное придумывалось само. Так вот, про солнце. Оно ведь тоже часть колебаний среды. Верней, испускаемые им лучи несут в себе море информации – от тепловой до интеллектуальной. Ну конечно, так и есть, человек окружён полем, и даже полями, их много, они нескончаемы и связаны между собой. Природа их – биологическая. Но нет, и физическая тоже, потому что всё, чему дóлжно вращаться, создаёт поля. Солнце – в том числе. И прочие планеты. Этими удивительными полями окружено всё, абсолютно всё. И они между собой взаимодействуют, ну конечно! Именно они представляют собой гигантский информационный поток, именно они образуют бескрайнюю систему, в которой скорость распространения сигнала – мгновенна, а понятия времени просто не существует. Он не знал, из какого места пространства сыплются на него в эту минуту эти дивные мысли, про каждую из которых он точно знал – так оно и есть, даже если это и совершенно не так.

«Ну конечно же, конечно, – продолжал лихорадочно размышлять он, – человек не вращается, не скручивается никаким пространством, он же сам является генератором полей разной интенсивности. И мысль его – готовая материя, из которой строится новое поле, и на это поле можно воздействовать. Молитва – вот самый точный эквивалент воздействия на поле человека! Она несёт в себе позитивное начало и потому способна разрушать всё негативное. Бог не бог, а работает, и это всем известно. Слова! Слова есть колебания. Электромагнитные, конечно же, – и они точно так же влияют на молекулы человека. Молекула воспринимает речь и её смысл, и потому вовсе не безразлично, что мы говорим, на что обращаем взор, о чём думаем. Наша кровь содержит атомы железа, и именно по этой причине молекулы крови являются антеннами, миллионами крохотных антенн, обращённых в космос, откуда, скорей всего, и принимают сигналы, информацию о том, как должен выглядеть сам человек, растение, животные, всё остальное. Наше тело – такая же вселенная…»

Внезапно ему стало жарко. Он расстегнул воротник, распустил галстук и отвёл его в сторону. Затем несколько раз интенсивно подул на грудь, остужая поверхность тела. Крупные капли пота образовались где-то сзади, в районе хребта, и устремились к земле. Он попытался перекрыть им путь рукой, остановив движение книзу, но было поздно, липкие капли уже успели окончательно соскользнуть вниз и намочить верх трусов. И теперь там было мокро, но не противно, как можно было ожидать. Такое уже было однажды. На войне, когда его артиллерийский гаубичный полк стоял под Прагой. И когда произошла история, та самая…

И он засмеялся.

Моисей Дворкин смеялся так долго и так оглушительно громко, что звуки его раскатистого смеха, ещё не успев отразиться от потолка и стен аудитории, уже успевали обратиться в многократное гулкое эхо, которое, обвив мягкими волнами пол и потолок, постепенно угасало в своём пути на волю и уже выпадало в окно, унося с собой последние сомнения Моисея Наумовича насчёт бездумной веры его в эти якобы неземные чудеса.

Хотелось поплакать, самую малость, чтобы унять волнение, не свойственное мужчинам, а заодно слегка ослабить жгучие внутренние токи. Потому что студентка та тоже была Вера, как ему удалось выяснить в ходе семинара. Сейчас, подумал он, его запросто можно принять за умалишённого, потому что он понял вдруг, что влюбился. Насмерть. И не гормон был тому виной, а эта прекрасная Вера, именно она, в чистом, незамутнённом виде и без любой уже метафизической приправы. Но вот только какое из двух великих событий случилось в его жизни раньше, открытие это или любовь, Моисей пока не улавливал. Но уже знал, любовь его – навсегда. Открытие же – не сработает, не понадобившись ни самому ему, ни остальному человечеству. По крайней мере, при его жизни. Хотя, вполне возможно, кто-то ещё более талантливый и умный, чем он, уже открыл это задолго до него, и поля эти, вполне вероятно, даже имеют свои названия. И не исключено, что они уже детально описаны и вовсю изучаются физическими умниками, с чьими ботинками его галоши и рядом не валялись. Его удел – макроформа: не пыль, собираемая обувью, но свойства каблука и самой ступни – отчего одна сгибается так, а не иначе, и по какой причине другой, соединяясь с паркетной доской, издаёт паскудный скрип Деворы Рубинштейн. Сопротивление материалов – наука весьма точная и с древними традициями, но отчего она не изучает сопротивление материалов, из которых собран сам человек, включая слова его и мысли?

И всё равно последнее соображение никак не отменяло радости независимого открытия. К тому же оно отлично соединялось с совершенно новым для Моисея чувством – восхищением любовью, которая теперь настигла и его. Это уже потом, прожив с Верой Андреевной Грузиновой-Дворкиной около пятнадцати лет, он вдруг, проснувшись в один из погожих сентябрьских дней, удивился скоропалительности принятого им тогда решения. По существу, к моменту своего тогдашнего «влюбления» они даже не успели толком перекинуться и парой неслучайных междометий. Впрочем, как он это понял уже потом, о наличии в русском языке подобных штуковин супруга его имела тоже весьма условное представление.

От родительницы Верочке в первую очередь достались руки. Пальцы не меньше материных были тонки и точно так же, как и её, отличались от тысяч других идеальной длиной фаланг. Ногти, округлые и прозрачные, не ведали лака, поскольку мать вечно экономила его, и в силу этой вынужденной причины Верке не дозволялось даже изредка заглядывать в одну-единственную на семью дамскую сумочку. Лак, как и остатки прошлых помад в комплекте с ничем всё ещё не заменённой довоенной пудрой «Ландыш», требовались Анастасии Григорьевне для поддержания ликвидности её женских акций. От этого зависела не жизнь, нет: такого подхода требовал ожидаемый успех среди части мужского контингента Воркутинского угольного бассейна, пускай даже и не свободного от супружеских уз. Именно такой расклад случился у юной Насти с её первым ухажёром, по нелепой случайности ставшим Веркиным отцом в очередной заполярной глухомани. Тот был надувала и лгун, уголовный элемент и известный катала, только-только выпущенный на свободу после очередной отсидки в тех же недобрых местах. Он надул ей живот с первого же раза, как только засёк дурную малолетку и обаял. Попутно обрисовал приятное общее будущее и поднёс пудру «Лебяжий пух», первую в её неискушённой жизни. Наутро он исчез, прихватив и пудру, и кошелёк, в котором помещался остаток существования до конца месяца. Сумел также, применив уголовные навыки, определить и тайное место, где у девушки Настасьи заныкана была единственная её драгоценность, детская серебряная чайная ложечка «на первый зубок» – единственное наследство от умершей до срока мамки. Ложечка та покоилась в гардеробе, в стопке белья, убранная в тряпицу. Кроме ложечки ещё остались так и зависшие в памяти рассказы о мёртвом, но законном отце, которого она не видала никогда, – дворянине, князе, бывшем флигель-адъютанте Григории Петровиче Грузинове. Рассказы матери, верней, всё то, что осталось от них в виде образов, лёгких вуалей, случайных фрагментов, едва проглядывавших через мутную завесу лет, были бледными и почти неслышными.

С тех пор она его не видала, как не могла больше заставить себя прикоснуться рукой к этому «Пуху» – вплоть до суровой желудочной колики, – предпочитала ходить как есть или даже умереть, но только чтоб не пудриться проклятым названием, поломавшим ей невинность и всю оставшуюся жизнь без честного для дочери отца.

Оказавшись с дитём в Воркуте, Анастасия переменилась совершенно. Тем более что выбирать снова не приходилось – нужно было и дальше выживать, но так, чтобы всё теперь шло по уму, с попутной выгодой, получаемой от мужской части за пользование женской. Последним у неё, перед тем как отправить дочь в столичное ученье, был директор угольного комбината. Тот натурально охал и подстанывал, когда она в угоду ему, дважды на неделе прижимаемая к рабочему столу грузным туловищем, елозила по неудобной, слишком гладкой для любви поверхности, ритмично подёргивая тазом и выражая неискренний восторг от очередного счастливо случившегося меж ними совпадения страсти. А ещё, избегая однообразия и чтоб не сделаться надоедной, Анастасия Григорьевна меняла порой позицию этой страсти – возложив локти на ту же гладкую поверхность и упершись во что-то неподвижное, она стыдливо опускала голову и максимально оттопыривала приятный задок навстречу возбуждённому открывшимися видами угольному начальнику.

Потому не случайно и оказалась Верка в горных студентках. Послали по разнарядке, как дочку местной соблазнительницы в законе, углекомбинатовской замглавбухши Анастасии Григорьевны Грузиновой. Директор же и организовал, по направлению, чтобы, считай, без экзаменов, а чисто за честь, совесть и расчётный счёт предприятия, откуда и будет ей отныне регулярная стипендия за материну постельную принадлежность при комбинате. И вообще, когда дело касалось любой жизненной преграды или нужды, Анастасия мало где и в чём могла не уступить. Это уже потом, освоив городскую жизнь на московских метрах, она обрела неведомую ей ранее принципиальность. Враг не пройдёт! И не потому, что тесно и непривольно, – просто раз не было его до того, то и теперь быть не должно: ни Деворы этой Ефимовны, воблы сушёной, ни Ицхака её, такого же сухотелого, – равно как какого-нибудь проклятого фашиста на Курской, к слову сказать, дуге. Или, допустим, под Москвой, в Панфиловском, кажется, поселении городского типа.

С лицом, если снова сравнивать с родительницей, у Верочки всё же имелась некоторая засада, которая заметна была лишь мужчинам, внимательным к чужому несовершенству. Моисей к такому типу не относился. К красоте, конечно же, был неравнодушен, но совершенно по-иному, подмечая её лишь там, где напрочь отсутствовала избыточность черт дамской внешности. Скажем, типичные раскрасавицы времён послевоенных, какие тоже порой встречались на пути, уже изначально отторгали молодого учёного броскостью вида и сочностью форм. Мешало мысленное несоответствие между представлениями гаубичного капитана об ужасной женской доле, что, совпав годами, досталась беззащитным существам, и тем, как некоторые из них выглядели в натуре. Яркие и шумливые – те отклонялись сразу, как чуждые естественной природе вещей, и потому оказывались недостойными совместной жизни. Мышки-норушки, преимущественно тусклого цвета, опускавшие глаза, когда не имелось в том нужды, застенчиво бормочущие, невидные, непременно одетые нелепо, будто тело, каким владели, нуждалось в сокрытии в несравненно большей степени, нежели доказательство женской сущности, – те также отметались, рассматриваясь как неживые. Со своей будущей женой Моисей Дворкин намеревался разговаривать и дружить, а не только совпадать эстетически или в плане супружеской близости. Заранее не хотелось семейной тоски, даже не мечталось жить так, чтобы, молча нацепив мужнин халат с кистями или, наоборот, вынеся мусор и загасив общую лампочку, ветхий супруг возвращался к уставшей от жизни супруге – вновь молчать, шелестя залежалой газетой, или безмолвно дуть на остывающий чай, не находя один для другого новых слов, не обнаруживая в себе свежих мыслей, какими бы стоило поделиться. В тот год он ещё не открыл для себя «теорию кровяных антенн», но уже чувствовал, что – на пороге, что вот-вот явит нечто новое не только себе, но и миру, пускай даже своему маленькому мирку сопромата и теормеха, с которым он на ты, потому что и в нём, оказывается, тоже есть любовь, которая, согласно его же прикидкам, изначально заложена во всё живое и неживое без исключения: в камень, дерево, слово, в думы всякого индивида, в поступки его или даже в одну лишь мысль о них.

Теперь он чувствовал, если уже не знал доподлинно, – нельзя безотчётно молчать, нужно говорить, произносить слова и звуки, необходимо принимать и выпускать из себя космические знаки, символы, коды, нужно позитивно мыслить, склоняя мир к лучшему, пытаясь выискать красоту и добро повсеместно, тут и там, или если не умеешь найти и оценить их, то хотя бы не сопротивляться тому, что это делают другие, зная, что так или иначе оно коснётся тебя самого.

Дворкину вспомнились эти первые его молодые размышления уже потом, через несколько лет, когда довелось столкнуться с соседской парой, принудительно вселённой в его законное жильё. Они и были именно теми, каких он придумал, размышляя о человеке вообще, если не ещё ужасней. И то приятно доброе, что ко времени явления незванцев ещё не успело оттянуться к тылам вымышленных рубежей, как-то отпрянуло вдруг само, разом, расчистив Моисею Дворкину пространство для новых фантазий «на тему».

Впрочем, пока что важнее всего другого оставались наука и преподавательская деятельность. Прирождённый педагог, каким в ту пору, однако, лишь начинал становиться, он уже плохо мыслил себя без любимой кафедры, без институтской своей занятости и каждодневных забот учебного процесса. Системный во всём, он и в деле выявления любимой женщины попытался уложить этот деликатный процесс в прокрустово ложе собственного видения действительности, запустив на орбиту поиск, близкий устройству своей рассудочной головы. Там у себя, в узком мирке невеликой науки, где устойчиво господствовал набор методов, облегчающих расчёты механизмов, сооружений и даже летательных аппаратов – назови их хоть прикладной, а хотя бы и классической механикой, – там он знал закономерности. Там он был свой. Здесь же закономерности, собираясь в правило, не обязательно единились. Тут уже имели место ответвления, кои также следовало учесть.

Что же оставалось? Оставалась серёдка, грудинная часть спектра, вмещавшая в себя тот добрый остаток, что, сумев устоять в центре спроса, не сделался размётанным по краям. В нём и обнаружилась пышногрудая, вовремя выплывшая из промозглого шахтёрского неудобья Верочка, которая, не успев толком осмотреться в московской суматохе, неожиданно для себя и попала в поле зрения молодого преподавателя с кафедры сопромата и теормеха. Или на опушку его же слепоты.

На ней в тот сумасбродный для обоих день была вполне удачная кофточка, из тех, что по случайности служат напоказ, – спросовой трикотажной выделки, хотя и не слишком удачного синюшного тона, но зато при таком же модном рукавчике 7/8. Под ней, кроме дамского прибора на трёх пуговичках со стороны спины, не имелось больше ничего. Верх у кофточки был почти совсем глухой, и потому некоторая фривольность конструкции могла быть оправдана. Это же позволяло засечь и линию призывного рельефа выше пояса, ниже которого, начинаясь от довольно-таки недурной талии и завершаясь слегка ниже колен, наблюдалась юбочка – сдержанное плиссе самого обычного, хотя и тонкого материала, – при не слишком широких складках, но и не в худую, как макаронины, гармошку. После этого снова было ничего: просто голые, в белых носочках, довольно стройные ноги. И явно недорогие туфельки на невысоком каблуке с кожаной перемычкой на подъёме стопы. Всё. Если не считать лица.

Лицо – было первое, на что Моисей обратил внимание. Об него, собственно, и споткнулся. Ну и на грудь, чего уж там. Остальной перечень приложился чуть потом, когда он пришёл в себя и неприметно для аудитории по новой перемерял глазами обнаруженную находку.

Одеждой Вера снабжала себя сама. Крутясь по-всякому, выдуривала то тут, то там разные небольшие модности, но так, чтобы не слишком било по карману. Стипендия начислялась исправно – мама продолжала по испытанной схеме отрабатывать дочкино ученье, хотя и не с той интенсивностью, что раньше. Кроме того, отправляла ежемесячный вспомоществовательный добавок – на прожитьё и поиск подходящей женской доли. Переживала. Писала дочери, каждый раз находя место, чтобы попутно шуткануть, выдёргивая словечки из прошлого запаса оборотов и фраз, какие частенько применяла, живя с ней под одной крышей: «А если проблема с мордой лица сделается, то не экономь на помаде, а ежели с фигуром случится, то тогда, доча, с носильными вещами повнимательней». Хорошо, что с самого детства Верочка материнским заветам следовала не до конца. В противном случае была бы, наверно, на ней в тот день какая-нибудь взглядоотталкивающая хламида, оттеняемая румянами на щеках и аномально подведёнными бровями.

Так или иначе, но усреднённый запрос на женскую красоту, который, сам того не зная, исповедовал старший преподаватель Дворкин, принёс наконец свои плоды. И он пропал, Моисей. Сошлось!

Дальше шло по накатанному, по привычной ухажёрской схеме, хотя и в этом, как он полагал, всё у них было тоже не как у других – лучше, чище, романтичней и предельно по-честному. К тому моменту Вера была второкурсницей, и лет ей было двадцать с небольшим. И потому в смысле девственности ожидать можно было всякого. Моисей и ожидал всякого, но всё же больше полагался на совесть и провинциальную неискушённость избранницы. Впрочем, она и вела себя так, что сомнений у жениха насчёт беспорочности будущей невесты оставалось всё меньше. Пару раз, пребывая в излишней задумчивости, он, правда, позволял себе поразмышлять на тему, как должен поступить достойный мужчина, обнаружив у наречённой отсутствие девственной плевы. Рассердиться и уйти? Сделать вид, что для зрелых умом людей подобный пустяк решительно не существенен, поскольку имеются ведь помимо низменного ещё и высшие смыслы.

«Хотя, – думал он, отгоняя от себя то подступающие, то вновь отдаляющиеся сомнения, – само ведь по себе соитие играет важную роль не только потому, что это прежде всего наслаждение, а ещё из-за того, что сигналы истинной любви в это время источаются много сильней всего остального, излучаемого человеческим организмом в пространство космоса. Но как быть в случае, когда то же самое происходит без любви? Когда мысль явно не соответствует слову и получившийся раскардаш просто начисто испоганит ноосферу?»

Однако ответа он так и не имел, никакого.

2

Был ещё один момент сомнения, к которому временами обращался памятью Моисей Дворкин, но повторения чего всячески себе не желал. Они тогда стояли под Прагой – его гаубичный артиллерийский полк, где он, гвардейский капитан, командовал батальоном. Было временное затишье перед очередным наступлением, и тогда он, будучи в курсе дальнейших планов командования, дал своим бойцам-артиллеристам короткую вольницу – до следующего утра. Можно чуток размять члены и принять кружку-другую местной браги, какую его хлопцы обнаружили неподалёку в селе, в бочках. Сначала они отыскали подвал, куда по тихой забрались без ведома хозяев. Брага оказалась чистейшим пивным суслом, как надо охмелённым, в лучшем варианте крепчайшего благородного зелья. Там же его и сдегустировали, до колик в голове. Когда, заслышав посторонние шумы в подвале собственного дома, объявились испуганные хозяева-супруги, все трое бойцов были уже немерено хороши, веселы и расположены к общению. На хозяина наставили ППШ, и тот, охнув, присел на пол. Боец привёл его в чувство и увлёк в дом, успев по пути подмигнуть двум другим. Те намёк поняли и, не теряя времени, скоренько поимели хозяйку, в очередь, на всякий случай зажав той рот. Она, в общем, и не сопротивлялась, понимая, что убьют и не заметят, особенно после охмеления суслом семейной выделки. Успела лишь выхрипеть пару раз, призывая мужа:

– Ир-ржи! Ир-ржи!

После этого её вежливо сопроводили в дом, к Иржи, намереваясь заодно поживиться чем-нибудь чисто заграничным. Там, в доме, и обнаружилась она, хозяйская дочка, пришибленная страхом бело-розовокожая девушка лет девятнадцати с небесного колера глазами. Её они и увели с собой, пригрозив супругам всё тем же ППШ и прихватив из подвала пятилитровую бутыль пивного сусла. Решили, будет командиру ихнему Моисейке презент, за всё, что видели от него хорошего, – не вредничал, не малодушничал и отродясь не крысятничал. И что храбрость неизменно проявлял на поле брани, как исконный русак, бесстрашный богатырь.

Один из боевой тройки остался неподалёку от расположения части, в редком лесочке, под раскидистым кустом. Сам пивную дочку не трогал, но на пальцах и словами по-кривому объяснил, что если не даст ихнему командиру, то будет ей секир башка – и со значением потёр ребром ладони поперёк шеи: сначала – своей, потом – её. Та сообразила, догадавшись, что это не смерть, а всего лишь позор, и согласно закивала. Двое остальных в это время искали Моисея, и когда нашли, то угостили из бутыли, раз, и другой, и ещё на добавок, а после сообщили:

– Товарищ капитан, там вас девушка одна дожидается, из местных, неподалёку. Шавырин с ней пока, чтоб не заблудилась.

– Какая девушка? – не понял Дворкин. – Зачем девушка?

Оба замялись, но довели-таки ситуацию до командирского понимания, чтобы окончательно постиг.

– Она… того, – пояснили, – отблагодарить желает, сама сказала, никто за язык не тянул. За то, что фрицев отогнали от ихней земли, что войне скорый конец, и всю жизнь, говорит, мечтала познакомиться с русским командиром. В смысле, близко, совсем, по-женски. И Иржи этот, кажись, не против.

– Какой ещё Иржи? – не понял Дворкин.

– Да батя ейный, пивовар. Сам же и нáлил нам на дорожку, только-только сваренного.

– Они что же, даже сейчас пиво варят? – удивился гвардии капитан и недоверчиво уставился на двоицу из боевого расчёта. – Во время наступательной операции?

– А им, как говорится, по хер, Моисей Наумыч, – отмахнулся первый боец, не седой, и хохотнул невпопад. – Им бы, чехам этим сраным, только пиво б своё сосать да песни горланить.

– Так они что, ещё и пели вам? – Он уже сбился с толку, не в состоянии ухватить главную мысль. И потому решил выяснить диспозицию окончательно. И поинтересовался: – Ну так и что дальше? Дальше-то чего?

Оба нетрезво закивали, пытаясь донести мысль до конца.

– А дальше просто пойдёте вы к ней, товарищ капитан, потому как она уже готова и ждёт от вас любви. Там вон, – один кивнул в сторону, – у лесочка. А мы проводим. А после – её саму, до самого дома, чтоб всё по уму.

Предложение его бойцов, подкреплённое самым искренним, как он понял, вожделением чешской поселянки, оказалось настолько неожиданным, что Моисей утвердительно кивнул, дивясь своему же быстрому согласию. Разумеется, был он далеко не девственник, на фронте всякое случалось, да и в мирной жизни успел отметиться не раз и не два, пока в Горном обучался, хоть и отличался повышенной культурностью с самого учебного начала.

Они и повели его, пока не закончилось действие хмельного сусла. Не дойдя полсотни шагов, указали на кусток. Тому, кто охранял девушку, сделали знак рукой. Тот понял и, строго погрозив ей, безвольной и перепуганной, двинулся навстречу прибывшим. Пересекшись с капитаном, добавил на словах:

– Она аж горит прям вся, товарищ капитан, жаждет вашей встречи и любви. Вы, если чего, сразу к делу, она только этого и ждёт, сама сказала. За всё, говорит, хорошее, что спасли нас от порабощателя.

Этого хватило, теперь он был готов. Она оказалась хорошенькой, но выглядела довольно испуганной. Робко сидела на первой весенней траве, поджав под себя ноги и подоткнув подол юбки слева и справа от бёдер. Было хорошо видно, как её полная грудь, хотя и прикрытая руками, поднимается и опускается в унисон с порывистым дыханием.

«Страстная, наверно, – подумал Моисей, – иначе на кой хрен позвала бы чужого мужика, к тому же не видя кого. А вообще, славная самочка, нечего сказать. И решительная такая, надо же, хоть на вид и молодая совсем…»

Смирный девицын облик, вздрагивающие ноздри, колыхание грудей явно не от движений, которых не совершала, а скорей от острого сердцебиения, – резко добавило желания. Он присел, положил ей руку на колено и негромко произнёс:

– Я Моисей. Если коротко – Мойша. А тебя как звать, красавица?

Она не ответила, лишь осторожно глянула на него влажными глазами и вжала голову в плечи. Он ждал – то ли ответит, то ли спросить по новой. Однако не понадобилось. Внезапно она высвободила из-под себя юбку и медленным движением потянула её к плечам. Юбка оказалась связанной с верхом, и потому всё снялось разом. Дальше обнаружилось нечто вроде шелковистой рубашки по типу ночной, под которой оставались лишь длинные панталоны с оборками по краям. Сначала она стыдливо стянула их и, аккуратно сложив, пристроила рядом с собой, под руку. Затем, коротко взглянув на капитана, задрала сорочку к груди, открыв девичий низ. И легла на спину, сжав губы. Моисей смотрел на открывшийся вид и не верил дармовому подарку, который сам же его и нашёл в этой оставленной богом местности. Спереди находился фронт. Позади был тыл. Прямо перед ним – лежала молоденька чешка, разрешившая себе отблагодарить воина за то, что все эти четыре страшных года его самоходная гаубица молотила по фашисту из орудий обоих калибров – бронебойными, осколочно-фугасными и дымовыми снарядами. За то, что позади оставалась смерть, но впереди ждала их победа, жизнь, одна на всех, что для русских, что для чехов.

Он придвинулся ближе к ней и потянул сорочку наверх, чтобы открылись груди. Они и выявились: сочные, едва подрагивающие под его взглядом, нежно-молочного цвета, с тёмными блюдцами вокруг набухших розовых сосков. Ноги её всё ещё были сжаты, и тогда он, опасаясь спугнуть счастливый миг, положил руку ей на промежность, запушённую мелким светлым волосом. Девушка дёрнулась, но положения тела не изменила. Он нагнулся к ней и по очереди поцеловал обе груди: сначала – соски, предварительно подержав каждый во рту, потом – саму грудь, ощутив губами упругость юного тела. Она, однако, никак на мягкую ласку его не реагировала, продолжая, прикрыв глаза и мелко вздрагивая телом, недвижимо лежать на спине. Впрочем, теперь это уже не имело значения, Моисей был настолько возбуждён, что подобная малость в условиях близкой линии фронта уже никак не могла его остановить. Да и незачем было, раз уж всё так сложилось само, не по его командирской воле. В три коротких движения он оголился совершенно, забыв разве что освободить себя от наручных часов, и лёг на чешку, одновременно руками раздвинув ей ноги. Она поддалась его движению, но при этом глаз не разомкнула. Просто лежала и ждала своей участи. И тогда Моисей, решив, что больше не в силах сдерживать подкатившее к самой глотке желание, одним резким толчком вошёл в неё и, раздираемый в клочья чудовищной страстью, забился внутри её тела, едва не теряя сознания. В первый момент он, кажется, даже не слышал, как ужасно она закричала, эта чешка, сама же призвавшая его к себе. В это время он уже бился в ней молодым, яростным, почти уже влюбленным зверем, говоря что-то, чего сам не успевал осознавать, вышёптывая эти ласковые благодарные слова. И била горячим гейзером его огненная кровь, и натягивалась до надрыва его упрямая стальная жила, и никто и ничто не могло сравниться в этот миг с его коротким случайным счастьем на той смертельной войне. Он не знал, не понимал, сколько раз за это время тело его успело пройти точек наивысшего наслаждения, – всё смешалось, перепуталось, сбилось в сокрушительном взрыве разума и плоти.

Когда же он, опустошённый, после короткой паузы разорвал-таки объятья, то обнаружил то, чего никак увидеть не ожидал. Её било судорогой, низ её тела был в крови. Кроме этого, кровь её была повсюду: на её руках, на животе, на примятой вокруг траве, на нём самом. Он замер. Страсть медленно отступала, её сменил немой вопрос, обращённый к девушке. Та медленно поднялась, вытерла руки о траву, подобрала одежду, сжав её комком у груди, и отступила на два шага назад. Моисей ждал, плохо понимая реакцию чешки на происходящее. Правда, успел подумать, что, скорее всего, там была целка, которую он только что разорвал. Больше он ничего не понимал, в голове лютовала пурга, всё разъезжалось, обращаясь в труху и пыль.

Она, всё ещё опасливо глядя на оголённого капитана, опять немного отступила. И, одолев страх, негромко вдруг произнесла, глядя ему в глаза:

– Crud!

– Чего? – переспросил Моисей, ища глазами отброшенные в сторону портки. – Чего ты сказала, я не понимаю.

Девушка, набросив платье, медленно отдалялась от места надругательства. Обернувшись, крикнула, уже, видно, не опасаясь за свою жизнь:

– Vás všechny – zvěř, ruský, slyšíš? My jsme tě pozvat tady! Němci jsou lepší než vy, lépe! Vy jste fašisté, ne oni![1]

Слова он услышал, но смысл не разобрал. Да и одеться б не мешало.

«Чёрт её, дуру, знает, чего ей надо. Сама позвала, сама дала и сама же недовольна теперь. Может, ненормальная какая?».

Он вернулся в расположение части. Трое ждали его, в очередной раз полирнув внутренность пивным суслом. Поднесли и ему. Он сделал три больших глотка, утёр губы, сел на бревно.

– Ну чего, товарищ капитан, – обратился тот, что постарше, совсем зрелый и, считай, без малого остатка весь седой, – как прошло, уступила наша курочка или закочевряжилась? Может, проводить надо было или ж пошла она сама?

– Пошла, – отмахнулся капитан Дворкин, – пошла к чертям собачьим! Странная какая-то. Слова непонятные говорит, но ясно, что обидные. К тому же ещё и целка. Нет, ну вот вы скажите мне, мужики, разве нормально, чтобы напроситься к чужому офицеру, типа в благодарность, отдать единственный целяк, а потом ему же козью морду построить? И при этом даже как звать не сказать, а?

Трое прыснули и смеялись капитанским словам долго, смачно и по-доброму, как свои со своим. Они и были свои, пройдя за годы войны многое и повидав всякое. Да, к слову сказать, и спас его однажды седой, когда по самоходке миной шарахнуло. Само орудие – ничего, устояло. А прицел сбило напрочь. И Моисея взрывом тем чувствительно контузило, чуть там же концы и не отдал. Так он его, бросив войну, в полевой госпиталь поволок. И вовремя успел. Нет – была бы непонятка по здоровью: так ему после полковая докторица сообщила.

Отсмеявшись, налили ещё – благо дело, хоть близко ко дну, а оставалось.

– Добро, капитан, – махнув залпом, покачал головой седой боец, – значит, получается, что сами вы эту курочку чпокнули рябочку, а мы – мамашу ейную, гусыню. Так что счёт у нас один на один получается, всё честно.

– Это почему ещё один на один? – подал голос другой боец. – Мы ж с тобой мать-гусыньку ту вдвоём приходовали, а куропаточке её один только капитан наш достался. – Он так же, как и раньше, по-доброму хохотнул. – Стало быть, два на один получается. А не один на один.

– В смысле? – не понял Моисей, полагая, что не уловил в словах бойцов сути шутки. – Кто чпокнул, кого чпокнул, какую гусыню?

– Так мамку её, красавицы вашей, – вставил слово третий, нетерпеливо дожидающейся очереди на собственную часть сводки происшествий. – Там же, в подвале, где у них пиво это заквашивается и всё остальное сусло. Крепкое, сука, – довольно покачал он головой, – забирает аж до самого батьки в штанах. Принял пару посудин, и батянька твой враз просыпается – тут же жрать ему подавай, понимаешь.

– Стоп! – Моисей Дворкин встал и снова сел на бревно. – То есть хотите сказать, что вы, – он указал глазами на двоих, – ты и ты, мать этой самой чешки, которая приходила ко мне на свидание, изнасиловали? Я правильно вас понял, бойцы? Или же вы тут в игры со мной идиотские поиграть решили?

Трое слегка изменились в лице, сообразив, что, опившись чёртовым суслом, ненароком допустили лишку, переступив черту откровенности. Двое синхронно поднялись и поправили внешний вид, одёрнув гимнастёрки. Назревала беда, но, если что, седой уже примерно знал, как от неё уйти.

– Так, докладывайте по порядку, – распорядился капитан Дворкин, переменив голос с гражданского на командный, – как и чего было. Ты! – ткнул он пальцем в седого, спасителя собственной жизни.

– Так ничего такого и не было, товарищ капитан, – вздрогнув от неожиданности, начал тот, – просто зашли, спросили водицы испить, а хозяйка нас вниз спустила, сказала, там у неё всё имеется. И ещё хитровато так заулыбалась. Ну мы чего, мы – за ней. Она и бутыль нам с собой собрала, и там ещё налила, внизу, своего же, хозяйского.

– И?.. – строго спросил Моисей. – Дальше что? Говори как на духу, рядовой.

– Дальше? – уже без особого смущения в голосе отозвался седой. – Дальше снова налила. А потом ещё. И сама выпивала, каждый раз, пока наливала. – Он повертел головой, ища поддержки у сотоварищей. – Так или не так, хлопцы?

Те энергично закивали: так, мол, всё так и было, как повествуешь.

– Ну а после? – не успокаивался Моисей. – После-то чего?

Он уже почти наверняка знал, чуял затылком, что – насиловали. И хорошо ещё, если не поиздевались, нетрезвыми-то. Внезапно он ощутил, как на спине у него собрался липкий пот и густые капли его устремились вниз по хребту. Он сунул руку за ремень, но было поздно – там уже основательно намокло. И ему сделалось тошно.

– Ну а по-о-осле… – уже совсем внутренне успокоившись, протянул седой, – после она вдруг как задерёт подол у себя, сама же опять, без никого, никто её об том не просил. И в стенку уперлась. И руками показывает, и на словах ещё добавляет, пшикает по-нерусски, что, мол, давайте, солдатики, давайте, я разрешаю. И порты спускает до пола. И ждёт.

Капитан молчал, ожидая продолжения неприятной повести, хотя сама по себе она была и так понятной и уже не хотелось слушать в деталях.

– Ну а мы что, железные, товарищ капитан? – вмешался второй насильник. – Тем более когда сами ж и просят. И видно, что сама-то давно без мужика, без Иржи этого, наверно. Ну и мы… помогли ей вроде как, согласились на призыв. А больше ничего, она нам ещё налила потом, после такого дела.

– Ну а ты? – обратился Дворкин к третьему. – Ты почему не помог?

У того забегали глаза – явно собирался врать. И соврал:

– Да я уж так набрался, товарищ капитан, что сам не захотел. И потом, ей уж от двоих хватило, наверно. Чего мне зазря-то лезть?

На этом месте нехорошая история явно разваливалась. И солдаты, вся боевая тройка, понимали, что капитан не верит. Но рассчитывали, что обойдётся, в силу тоже понятных причин.

– Ладно, раз так, – не угоманивался Моисей, – а откуда молодая взялась, целка эта? Тоже из подвала?

– Не, – помотал головой третий, самый невиновный, – молодая после сама пришла, уже наверху, с дома вышла – и к матери. Та ей чего-то такое по-ихнему разобъяснила, так эта и говорит, что, мол, пошли к вам в часть, ребятушки, хочу, говорит, вашему геройскому командиру благодарность вынести за предстоящее взятие Праги. И улыбается сама, с мамкой переглядывается. Ну чего тут непонятного-то? Дело ясное – тоже загорелась, как и мать. А та, видно, не против. Обе они, если уж на то пошло, товарищ капитан, шалавы обыкновенные. Там на обоих пробы ставить негде, что на матери, что на курочке этой, дочке её, хоть даже и целка.

– А как же вы поняли про взятие Праги, про остальное всё, раз они по-русски ни бум-бум? – удивлённо спросил Моисей, уже окончательно уверенный в том, что сообщённое его бойцами – чистейшая ложь от начала до конца.

Боец замолчал, уставившись в землю. И слегка покраснел.

– Ну она больше руками, не словами, – попробовал исправить ситуацию седой, – улыбочкой своей, что мол, пошли, солдатики, не промахнётесь.

– А про геройского командира как поняли? – не унимался капитан. – Как это она руками да улыбочкой могла объяснить?

– Про вас, товарищ капитан, если уж начистоту, то соврали, – потупился второй боец. – Она поначалу хотела с нами отойти, как матерь её, а мы уж только после сами решили, что вас позовём, как командира, чтобы тоже обломилось. В смысле, досталось, ну… по мужской части.

– Ну а зачем было куда-то идти, раз вот он, дом её, и вот подвал этот? – добивал их капитан, слово за словом выводя на чистую воду. – Для чего ей, целке, топать с вами в часть? Чтобы чего? И вам, мудозвонам, для чего давать, – чтоб потом позор иметь на весь остаток жизни?

Трое молчали, на этот раз крыть было нечем. Все всё понимали, но над головой висел устав, там же гильотиной реяла присяга. Имелась ещё и воинская честь, но только если перевернуть историю наоборот, выискав истину, от неё бы ничего не осталось. Да и загреметь под трибунал за неделю до конца войны тоже не улыбалось.

Это были первые майские дни, гораздо более тёплые в этих краях, чем бывали на Каляевке в такое же время года. Трава у них во дворе всходила поздно. Снег, собранный в кучи, размещённые под старым навесом, дававшим неизменную тень, таял долго, и почва под ним, по-хорошему освобождаемая теплом не раньше середины мая, прогревалась лишь к этому сроку. Тогда и начиналась для Моисея поздняя весна, почти сразу переходящая в лето. Здесь же, на этой чужой ему земле, лето наступало явно раньше привычного срока. Май только начинался, а всё вокруг было уже ярко-зелено и пышно, будто некий волшебник душевно прошёлся по здешней округе, мимоходом зеленя местность и щедро выдувая на неё тёплый грудной воздух.

Да, не хотелось под трибунал. А его, если б таковой случился, не избежал бы и сам он, гвардейский капитан Дворкин. Моисей отлично это понимал, но только не был уверен, что это же самое дотукали и трое его уродов-бойцов даже после того, как совершили самое настоящее преступление, к тому же в ходе боевых военных действий. Он подумал и выдал:

– Ладно, было – не было, гадать не станем. Сейчас возьму «виллис», докатим до подвала вашего. Лично поинтересуюсь у хозяйки и у дочки её, как всё было. Дорогу не забыли, надеюсь? – И посмотрел каждому в глаза.

– Не надо, товарищ капитан, – отозвался седой, решив ответить за всех, – не надо никуда ехать. – И упёр глаза навстречу капитановым. – Потому что если после разбираться станут, то никак не получится, чтоб про вас проверяльщику не доложить, если уж на то пошло. А та, молодая, скажет, что насиловали вы самолично, и целяк поломанный предъявит как вещдок. Тогда уж точно никому нам не выбраться: мы-то паровозиком пойдём, если что, а уж вы на полную загремите, товарищ капитан, извините, конечно. – Сказал и перевёл взгляд на двух других. Те послушно молчали, соглашаясь со словами умного седого.

– Ну так… – Моисей поднялся с бревна, отряхнулся, строгим голосом распорядился: – Сейчас вы следуете в расположение взвода, а я вернусь и решу, что с вами дальше делать. – И посмотрел на троих так, как с тоской в глазах жадный до крови охотник провожает ускользающую добычу. – Нале-у! Ша-ом арш!

Пока трое удалялись, чеканя шаг, капитан Дворкин, глядя вслед боевым товарищам, думал о том, что делать он, само собой, ничего не станет. Проглотит и переварит. И не потому, что они ему откровенно пригрозили, и не из-за того, что служить им осталось всего ничего и командирская месть их уже ни по какому не достанет. А по той причине, что уже пора было учиться прощать, даже если родившаяся боль ещё долго будет разъедать потом рану, которую, возможно, нельзя было предотвратить. О женщинах тех, матери и дочке, он думал с отчаянием, понимая, что́ именно совершили его люди и сотворил он сам. Однако что-либо поделать, исправить как-то ужасную ситуацию было поздно, потому что ломать геройскую судьбу был не резон. Да и дочке целяк не вернёшь, и материнской травмы никак не поправишь. И перед Иржи не повинишься. Одно слово – война!

На другой день он поинтересовался у младшего лейтенанта, полкового переводчика, – спросил, что означает по-местному «crud». Это слово молодка произнесла первым, ещё не успев удалиться на достаточное расстояние, потому и запомнилось.

– «Мразь» это, – пояснил переводчик. – А вам зачем, товарищ капитан?

«Затем, чтобы не забыть, – подумал он, не ответив лейтёхе, – чтобы помнить всю жизнь… как и то, что однажды я был гадом и мразью…»

Через неделю, добив остатки немецкой обороны, советские войска вошли в Злату Прагу. Однако долго ещё гвардии капитан Моисей Дворкин вспоминал обнажённую девушку без имени, которую его же бойцы, но не по его приказу доставили к нему на быструю случку. Иногда в ходе таких воспоминаний кожа его покрывалась мурашками, колени начинали мелко подрагивать, внутри же, где помещалась чувственная серёдка, возникало неуёмное желание, которое он так и не научился подавлять. И это было сильней того, как неумело сопротивлялся он этой мысленной картинке, хотя со временем неудобное чувство иссыхало, всё более и более редко напоминая о себе. Но оставалось вожделение, жажда страсти, подобная той, которую испытал он тогда, в мае 45-го, обнажённый, лёжа на молодой траве рядом с полногрудой девственницей-чешкой, назвавшей его мразью.

Верочка Грузинова, не грех упомянуть и о том, немало выделялась в среде сокурсниц приятными глазу женскими признаками. В основном объёмом груди – притом что и талию имела не хуже прочих. К тому же, как в скором времени выяснилось, – ещё и княжна. Это когда они уже стали встречаться и дело бойко пошло к исчерпывающей взаимности. Про своё кровное дворянство по женской линии она сообщила ему вскользь, как бы ненароком выведя Моисея на разговор о фамилиях. Тому, что ухажёр её чистопородный еврей, удивилась совершенно искренне, потому как нисколько не ожидала от чисто русского в основе своей корня в паре с тем или иным суффиксом возможности образовать фамилию с таким хитрющим подлогом. Однако лёгкий затык на этом месте был скорее от неожиданности, нежели касался момента истины. По большому счёту, Верочке было всё равно, в конце концов, все, кто желает ей добра, – люди, и все они рассматриваются на равных, если имеют к тому нормальный потенциал. Моисей – имел, и ощутимо больше остальных. Жильё, в которое он привёл её в первый раз, поразило размахом помещений и улётностью потолка. Ну и, само собой, местом расположения вблизи самого что ни на есть центра города. К тому же неподалёку улицы самого Антона Чехова и такого же звонкого именем Максима Горького – тоже мало не покажется. Ну а сообщению про дворянство он, кажется, вообще не удивился – пропустил мимо ушей, как посторонний звук. Разве что отметил некоторую странность её, Верочкиной, семейной истории – приподнял густую бровочку, имея в виду, что никогда не слыхал, чтобы при царе ссылали на мурманские земли. Их и осваивать вроде бы стали только где-то после Октябрьской революции. Она ещё подумала тогда, что не доверяет, сомневается в происхождении крови. Хотя, зная свою деятельную мать, даже больше поверила сначала умному Моисею, поскольку мама в этом смысле была лицом заинтересованным – нет-нет да и упомянет в разных пересудах про их фамильную особость, намекая на их с Веркой отдельность от других. Моисей же – при его нации – нисколечко: исключительно строгий, научный анализ – точно так же, как и насчёт всего по жизни остального. Правда, через пару дней, не откладывая в долгий ящик, Дворкин выяснил, что, действительно, первые каторжные поселения появились там в 1915 году, и эта приятная новость согрела Верке душу обратным хватом, заодно сняв часть сомнений относительно материной неискренности.

В общем, женихались славно, по-настоящему: с цветочками, каких ей не дарили от самого рождения, с пирожными, где самая верхняя шапка из надутых воздухом сладких сливок таяла, давясь о нёбо, и самотёком съезжала в горло. С рукой в руке, какие не расцеплялись, бывало, часами, пока они ходили по Парку культуры, проход в который имелся и с заднего двора родного Горного института.

С ним ей было удобно: любиться, гуляться, целоваться, кормить крошками голубочков в Нескучном саду. Он был нежный и умный – про последнее понимала особенно, глядя, как он порой думал о чем-то, напружинив лоб, и как толково вёл занятия по этой своей бестолковой дисциплине. Ни разу ни по бумажке, ни по пособию, ни по чему ещё – всё из головы. К концу лекции насыпáл столько формул, что делалось страшно даже не за себя – за него самого: как только не лопнет такая голова от стольких знаний обо всём на свете.

Моисей и правда не ограничивался сухим изложением предмета. Вечно увязывал одно с другим, всякий раз неожиданным образом выявляя взаимодействия сил и объектов, на которые эти силы воздействуют. Нескончаемо сыпал примерами из истории науки, по своей, конечно, части, но часто брал и шире, забираясь в чужие научные дебри, не только по ближайшему соседству. Обращался к студентам, увлекая аудиторию уже в самом начале лекции. К примеру, так: «Не думайте, друзья мои, о коленвалах и балках, в них предмет определённо теряет свою изначальную привлекательность. Но смотрите, простая вещь: ведь не только в них возникают напряжения сдвига и деформации, они имеют свойства проявляться практически во всех предметах, с которыми нам с вами приходится иметь дело, и порой мы же имеем самые непредсказуемые последствия. Именно из-за них дают течь суда, шатаются столы, вытягивается одежда в самых неожиданных местах. Если бы не напряжения сдвига, жить было бы куда легче, и не только нам с вами, инженерам, но и биологам, хирургам, плотникам-любителям и даже тем, кто выпускает болтающиеся чехлы для мебели. Или взять, скажем, изготовление парусов… – Он призывно улыбался, всё больше вовлекая слушателей в исторические парадоксы любимого предмета. – Смотрите, в тысяча девятьсот двадцать втором году француженка мадемуазель Вионе изобрела „диагональный крой“. Вряд ли она слышала о Пуассоне и его коэффициенте, но она же интуитивно и поняла, что добиться нужного облегания можно не только с помощью шнурков, крючков и кнопок. В материале платья действуют вертикальные растягивающие напряжения, связанные с весом самой ткани, с движениями его владельца. И если ткань расположить так, чтобы её нити составляли угол в сорок пять градусов, то можно использовать большое поперечное сокращение и добиться эффектного облегания фигуры. – Он ловил одобрительный гул аудитории и продолжал удивлять второкурсников разными всякостями. – Или, к примеру, пошив парусов. Там ведь всегда приоритет был у американцев. Они использовали туго сотканную парусину из хлопка и так располагали швы, чтобы направление нитей соответствовало направлению возникающих напряжений. И потому их корабли плавали быстрее и круче к ветру, чем британские. Потребовалась, однако, основательная встряска, прежде чем эти простейшие факты дошли до сознания английских мастеров. А ведь это произошло благодаря шуму вокруг яхты „Америка“, которая в тысяча восемьсот пятьдесят первом году пришла из Нью-Йорка для участия в гонках с быстроходнейшими английскими яхтами. Когда королеве Виктории доложили, что первой пересекла финишную черту „Америка“, она спросила, где наша, мол. „Нашей пока не видно, ваше величество“, – ответили ей. В итоге англичане пересмотрели технологию и подтянулись настолько, что через несколько лет американские яхтсмены уже и сами покупали у них паруса…»

Никто не знал, откуда этот ранний доцент кафедры сопромата и теормеха черпает свои нескончаемые знания. Впрочем, было неважно, потому что он же умел так увлечь и развлечь, что, бывало, ему даже аплодировали. Верочка Грузинова бойко хлопала вместе со всеми, даже когда не совсем улавливала смыслы дворкинских пассажей про то и это. Зато в такие славные минуты она легко могла зардеться пунцовым пламенем от гордости за причастность к лектору, за то, что только ещё вчера она целовалась с ним в Нескучном саду, прижимаясь к своему избраннику грудями, призывно плюща их об его мускулистую грудь и ощущая низом живота, как мощно пульсирует в нём неукротимая мужская сила. А ещё знала, что на груди у него, судя по военной фотографии, щёлкнутой в День Победы, размещался медальный иконостас. Плюс – обильно ордена, по другую сторону от места, где бьётся доброе, щедрое сердце.

Невинность Верочка потеряла года за три до знакомства с московским женихом. В то время она ненадолго сошлась с одним приятным местным пацаном, оказавшимся сыном директора одного из тамошних угольных комбинатов. Он был младше на год, но, узнав, кто у него отец, Вера ему уступила сразу, не стала ломаться да набивать пустую цену. Паренёк и сам не успел толком сообразить, влюбился или же совершил с девушкой такое чисто по зову мужских глубин. А пока он разбирался в себе, Анастасия Григорьевна, отшпионив первую дочкину отдачу и выяснив, кто отец у пацана, не преминула воспользоваться ситуацией. Явилась к директору, приодевшись по обыкновению броско и призывно, а вышла из кабинета уже комбинатовской замглавбухшей.

Через месяц-другой любовь у малы́х пригасла и, считай, развалилась окончательно, зато у взрослых страсть, наоборот, только-только начинала разгораться. Была она, само собой, односторонней, хоть директор о том не ведал. Анастасии Григорьевне это, впрочем, никак не мешало, акции её росли вместе с заметным упрочением благосостояния. А вскоре и дочка, ставшая условием необъявленной сделки, оказалась в столичном ученье. И теперь она, второкурсница, готовясь в первый раз отдаться будущему мужу, прикидывала возможные шансы, – чёрт их знает, какие там у них порядки, у этой так непросто устроенной нации. Каких берут, а каким – от ворот поворот? И раз мать у него мёртвая, как сам сказал, то имеет ли слово отец?

Она, конечно, побаивалась выявления необратимой ущербности своей по части нетронутости, но всё же рассчитывала, что пронесёт, что не сделают ей козью морду и не надуют недовольную губу навстречу чистому чувству. Кстати сказать, парочку общежитских связей, по существу никаких, одну – с третьего этажа, другую – с конца коридора, Верка оборвала в один миг, как только постигла, что у преподавателя к ней серьёзно. Так что оба местных дружочка даже не поняли, отчего их безвинно бортанули и теперь она ведёт себя так, будто с каждым из них едва знакома.

То был первый совет Анастасии Григорьевны, которой Верочка сразу же сообщила, что встречается с молодым институтским лектором: немедля порвать всякий компромат, избавиться от любого подозрительного хвоста. И глаза держать строго в пол – упереть и держать, такое обязательно говорит о скромности и невинности, а они это любят, интеллигенция. И главное, чего у него там с жильём, с жилыми метрами – свои или коммунальные?

Наверно, именно поэтому, получив от дочки подтверждение, что – свои, княгиня Грузинова впоследствии была так раздосадована и озлоблена подселением в их каляевский рай этих тухлых захребетников-стариканов, Деворы Ефимовны и её гнутого Ицхака. К тому же ещё им отписали лучшую комнату, Лёкину, с почти что панорамным эркером, с видом на палисадничек с «золотыми шарами» и на опрятный навес, скрывавший зимой и по весне неаккуратные, чернеющие на глазах сугробы.

Готовясь к первым близким отношениям с Верочкой, Моисей тоже с трудом находил себе место. Не то чтобы вид женской крови был ему так уж неприятен, совсем нет, – просто он не хотел её видеть вообще, в принципе, после той нелицеприятной драмы, случившейся в мае сорок пятого. Сама история, если уж на то пошло, практически стёрлась, размылась временем, ушла в сухой песок. И не чувство, испытанное им тогда, не стыд и не позор, но сама картинка, их сопровождавшая, именно она и задержалась. И не в памяти, нет – скорее в глазах, в ощущениях, в мысленных зарисовках. Иными словами, если отбросить пустое и всякую остальную чепуху, он просто избегал вида крови – точно так же, как и опасался не обнаружить её в известные минуты. На каждый из этих страхов имелся резон. Второй из них сейчас был важней, и об этом он думал не раз. С Верочкиной невинностью, если откровенно, столкнуться Моисей всё же ожидал, хотя отсутствие таковой само по себе не стало бы препятствием, просто принудило бы в течение какого-то времени дело это пережить. Пока бы перебаливал, в мыслях, наверно, представлял себе, как не он, а кто-то другой, более везучий, чем он сам, в сладчайшей нервической трясучке делал с его избранницей «это» в самый первый раз. А вполне возможно, что ещё и потом, и не один раз. Но она, его Верочка, так робко смотрела вниз, не решаясь поднять глаза, когда речь невольно заходила о том, не пора ли им остаться наедине, чтобы не было вокруг более ни одной посторонней души и чтобы это уединение, о котором они мечтают, оказалось самым счастливым для обоих. В такую минуту внутренность Моисея Дворкина размякала и резко оттаивала, и душа его согревалась надеждой на эту долгую Верочкину верность только ему, на чистоту и непорочность юности её, отбытой за студёным полярным кругом, в итоге же – на благодатность собственного выбора.

Он мучился, но придумал. Понял, как сделать так, чтобы остаться в неведении насчёт её девического параграфа. Хотя и счёл такую придумку следствием лёгкого помрачения собственного рассудка. Когда она пришла наконец на Каляевку, то доподлинно знала уже, что всё произойдёт между ними именно в этот день. Правда, окончательной стратегии поведения для себя не выработала. Так или иначе, отсутствие главного признака беспорочности её тела по-любому откроется, но всё будет зависеть от того, какие слова подберёт она в свое оправдание. Материно предложение, которое умудрённая житейским опытом княгиня подробно изложила в письме к дочери, в общем и целом годилось, но всё равно не хотелось и его. Что-то мешало Верочке начинать совместную жизнь с обыкновенной лжи, даже в случае, если она, согласившись на замужество, ещё сама не поняла, любит ли она Моисея так, как нужно любить единственного в жизни мужчину, или просто уважает и ценит его, как все институтские. Мама же предлагала не оправдываться и не путаться в показаниях, нагоняя на лицо никому не нужную краску, а заранее изложить скорбную версию бессознательного грехопадения по молодости, имевшего место сразу после выпускных экзаменов, по первой глупой, но безумной влюблённости в одноклассника, с которым они собирались соединиться судьбами. Мальчик погиб, провалившись под лёд, и эта смерть разрушила их планы. После чего у неё не было никого и никогда.

В этой богато сочинённой версии многое собиралось в точку пригодной для всех правды: север, лёд, юность, одноклассник. Не хватало разве что ослепления полярным сиянием в момент смерти пацана. Короче – драма, которая устроит всех. Она же, княгиня, прибудет в столицу чуть позже и при случае, ненароком подтвердит грустную историю несостоявшегося союза двух сердец.

Сначала они посидели за обеденным столом, в гостиной с огромным эркером, выходящим центром заоконной панорамы на скудный палисадник с обильно-жёлтыми шарообразными цветами при крупных листьях-лопастях. К столу Моисей купил бутылку шампанского и коробку шоколадных конфет.

– Это рудбекия, – пояснил он, обратив внимание на то, как гостья, заметно смущаясь, разглядывает жёлтые цветы перед домом, – они сейчас по всей Москве цветут, в основном по дворам. Только у других они, как правило, обыкновенные, а наши – бахромчатые. Эти будут цвести до первых заморозков.

«Нет, ну что же это такое! – чуть даже огорчённо подумала Верочка, понимающе кивнув. – Он и про это знает. Да он вообще всё на свете знает, ну как ему лапшу эту вешать про мальчика подо льдом?»

– Если ты останешься у меня до заморозков, то увидишь, как это красиво, когда всё вокруг увяло, а они всё ещё красуются, одни-единственные. – И посмотрел на неё, открыто и в упор: – Ты останешься?

– До заморозков? – удивлённо и чуть-чуть игриво переспросила Верочка. – Не дольше?

– Навсегда… – отозвался Моисей Дворкин без малейшей игры в голосе. – Ты останешься здесь навсегда. Начиная с этого дня. Ты согласна?

– Согласна… – пробормотала она, по привычке уведя глаза в пол. – Я всегда была согласна, я всегда знала, что всё так будет.

Она приникла к нему, но уже не как прежде – просто положила голову на плечо, оперев кисти рук о его предплечья, – именно так поступают родные друг другу люди в минуты взаимных откровений.

Потом они поцеловались, продолжительно, но мягко, без той обуревающей страсти, что рвалась из обоих в Нескучном саду. Теперь это была другая, особая, новая близость.

– Сейчас вернусь, – прошептал Моисей, оторвав свои губы от её уст, – подожди немного.

Он вышел из гостиной и устремился в ванную. Там он запалил газовую колонку и стал набирать в ванну горячую воду. Оставалось лишь оказаться в ней вместе с Верочкой, предварительно погасив свет. Так решалась задача ухода от действительности, и именно этот способ избежать её придумал он в процессе мучительного отбора, среди десятка прочих, единственно верного варианта.

Он вернулся, взял её за руку и тихо произнёс:

– Пойдём, Веронька моя.

Она машинально шла за ним, уже зная, куда её ведут, но всё ещё не ведая, как ей лучше поступить. Однако маршрут оказался иным. Моисей завёл её в ванную комнату, указал на чугунную ванну, полную горячей воды, от которой поднимался густой пар, и улыбнулся:

– Забирайся, я сейчас приду.

Когда он вернулся, в одних трусах, она уже сидела в воде, стыдливо опустив плечи и прикрыв ладонями грудь. Одежда её, аккуратно сложенная в стопку, покоилась на табуреточке для ног. Эту низенькую, но сравнительно широкую табуретку, когда-то смастерённую рукастым родителем, тот обычно подставлял низкорослой Моисеевой маме, страдающей вегето-сосудистой дистонией, когда та выбиралась из ванны, боясь головокружения. И это было трогательно вдвойне.

– Погаси, пожалуйста, свет, – прошептала Вера, – так мне будет спокойней. Просто я немного волнуюсь.

Это была идеальная просьба уже насмерть любимой женщины, так легко и просто решившей его проблему. Он щёлкнул выключателем, сдёрнул в темноте трусы и, переступив через бортик ванны, опустился в воду. Он был крайне возбуждён, чувствуя, как кровь пульсирует в низу его живота, нагоняя дикое желание соединиться с любимой, схватить её за предплечья, притянуть к себе и ласкать, ласкать, ласкать… и уже, овладев её телом, дальше обладать им всегда. Моисей прижал губы к её соску, другой он в это время гладил пальцами, чувствуя, как тот стремительно набухает под его ласковой рукой. Соски у Верочки оказались почти что такими, какие были у несчастной чешки, которую гвардейский капитан Дворкин насиловал под развесистым кустом в часы затишья перед решающим наступлением его полка на город Прагу. Да и грудь мало чем отличалась – под рукой капитана запаса трепетала упругая молочная железа, и снова примерно того же любимого размера. И это взорвало в нём ещё одну страсть, добавочную, разом сложившуюся с основной. И тогда он, не в силах больше терпеть эту муку, одним коротким толчком бёдер соединил своё тело с Верочкиным. Она вскрикнула, но так, чтобы было не до конца понятно, то ли это боль, та самая, первая, девичья, то ли её короткий вскрик был всего лишь знаком услады от долгожданного слияния с возлюбленным.

Они ещё долго не расцеплялись. Даже после того, как он, дважды испытав мощный взрыв внутри своего организма, прервал объятья. Затем они вновь поцеловались, но уже как муж и жена – то было очевидно для обоих. Оторвав руку от её груди, он потянулся к сливной затычке. Выдернул и, убедившись, что вода потекла, вернул руку на грудь Веры. Когда вода, уходя, достигла пояса, Моисей поднялся, вышагнул из ванны и, счастливый, что всё так славно получилось, пробормотал:

– Пошёл стелить, приходи в спальню, я буду там. – Выйдя из ванной, щёлкнул выключателем, дав свет.

Он так ничего и не узнал. Он ничего не видел. И не понял ничего. Потому что всё могло быть. Или даже было. Или вовсе не имело места. Ему было неважно. Если бы только сама же Верочка не завела разговор. Она и не завела. Просто пришла, легла рядом и, закинув руку ему на грудь, затихла.

3

Через девять месяцев после любовной сцепки в обессвеченной ванной комнате в семье Грузиновых-Дворкиных родился Лёвушка, сын. Вера хотела Андрея, но ещё колебалась, не была окончательно уверена, что имя подойдёт. Когда-то Анастасия Григорьевна, хотя и имела с дочерью весьма короткие отношения, всё же не рискнула поведать той о залётном картёжнике, оставившем её без копейки и детской ложечки в придачу, а попутно, в одно касание, помимо основной неприятности, сделавшем ей ещё и дочку. Версия отцовства была иной, совсем уж утопической – настолько, что даже не тянула за собой нужды в каких-либо уточнениях. Именно по этой причине родилось недоверие к изложенной матерью повести об отце. К тому же настораживала изобретательность, когда та советовала ей, оправдывая утраченный целяк, сделаться пострадавшей в результате трагедии с мальчиком-женихом. И потому призрачный «Андрей» на достойное для сына имя никак не тянул. «Лёва» – стало компромиссом, ибо, с одной стороны, это и не откровенно нерусский «Наум», о чём поначалу просил Моисей, имея в виду стареющего в Свердловске отца, а с другой – и не «Андрей», вообще вызывавший у Дворкина отрыжку и откровенную тоску. Причиной тому стало весьма давнее уже обстоятельство, впрямую касавшееся того, что его завкафедрой, Андрей Иваныч, никак не мог взять в толк, отчего столь способный к науке ассистент Дворкин, вместо того чтобы, как все нормальные, выбрать себе приличную тему и дальше двигаться с ней в кандидаты, интересуется различным околонаучным непотребством типа этой так называемой мезамеханики. И чего он там в ней нового напридумывает, хоть и толковый, с головой. Нет же, всё про своё толкует – что, мол, ужасно интересное направление исследований на совершенно новой основе, типа того, что устанавливает мост между механикой сплошных сред и металлофизикой. И что в результате такой его работы непременно будут получены новейшие результаты, и они уже наверняка дадут объяснение механизмам пластического деформирования, микроразрушения и ползучести металлических и неметаллических материалов. Они же поведают научному миру и о существенной роли поверхностных слоёв и тонких, понимаешь, каких-то там ещё плёнок и покрытий. Если на чистоту, Андрей Иваныч и сам хорошо не понимал, о чём просит этот молодой да ранний. Но тот, чёрт бы его, нерусского, побрал – недавний фронтовик, боевой гвардейский офицер, наград – хоть фоткайся рядом. Ну он и плюнул, заведующий Андрей Иваныч, поломав часть начальственной гордости об колено, хотя уже в тот год учуял в нём врага, будущего умника, какой со временем неизбежно станет притязать на насиженное им место.

Ну а имя «Лёвушка» понравилось как-то сразу, обоим. Было в нём некое для супругов таинство, погружённость в сказочную нежность, душевность и доброту, несмотря что царь диких зверей. Кроме того, как вызнал Моисей, у евреев это не что иное, как «сердце». Притом что само имя пришло из греческого. А вообще – и русское, и православное, и католическое, и армянское. Христианское, одним словом. Да мало ли какое!

А с фамилией вышло чуть заковыристей, пришлось поделиться. Вера никак не соглашалась на единственно мужнюю, неоднократно высказываясь, что это просто совершенно непереносимо для наследной княжны – утратить последнюю связующую ниточку с родом Грузиновых. Как это вообще можно, Моисей, искренне изумлялась Вера, одновременно дивясь и тому, откуда в ней, воркутинской зассыхе-безотцовщине при врушке-матери и не слишком приспособленной для ученья голове, обнаружилась вдруг эта чисто дворянская спесь. «Да и Лёке не помешает, – всё докладывала Верочка полешек туда же, в общую семейную топку, – глядишь, времена переменятся и кто был никем, тот вдруг опять станет кем-то приличным и спросовым. А ваших вдруг ни с того ни с сего гнобить начнут, как было не раз, или как турки – армян, сам же знаешь. Чего тогда Лёкочке нашему делать, куда деваться прикажешь?» Вопросом насчёт того, что в этом случае будет с ним самим, Моисеем, чисто Дворкиным, безо всякой спасительной добавки, она почему-то не задавалась, хватало решения и для лучшей половины проблемы.

Лёкой Лёвушка тоже сделался по общему согласию – как-то вышло само, больше по случайности, чем выдумали для него такое. Назвал себя сам, когда уже стал неловко складывать ещё кривые для рта буковки в первые слова. Оно и получилось – Лёка. И осталось. В общем, и тут поладили. Они вообще первые годы жизни ладили лучше не бывает.

Так шло вплоть до того дня, пока по истечении тринадцати лет супружеских радостей тёща, она же княгиня Анастасия Григорьевна Грузинова, не высадилась, выйдя на пенсию, на Каляевскую пристань для уже постоянного, само собой, столичного проживания на площади молодых. Ей только-только стало пятьдесят – ранняя пенсия, да с учётом северного надбавочного коэффициента.

Жить её определили в комнату к неполных пятнадцати лет внуку Лёке, хотя тот и смастерил, ясное дело, кривую мину. Спать в одной в комнате с воркутинской бабушкой отроку не улыбалось ни по какому. В ту пору он непрерывно думал о девочках, и не проходило дня – а скорее ночи, – чтобы Лёка не только не грезил о них, но и мысленно не представлял бы себе процесс – тот самый. В такие напряжённые минуты всякая посторонняя душа, даже если и являлась пожилой собственной бабушкой, обращалась в ужасающую помеху младым его горячительным фантазиям. Процесс вживания в мечту требовал не только глубокой тишины и совершенной темноты, но и избегания любого свидетельского присутствия в одном с ним помещении. Баба Настя, имея закалённое севером здоровье, засыпала быстро, и, с одной стороны, он это в ней ценил. Но всё же нахождение её поблизости от тахты, где он спал, мешало сосредоточиться на главной мысли, и по этой причине картинка, которую Лёка вызывал богатым пацанским воображением, каждый раз рисовалась недостаточно, без обычных затей, к каким он уже успел привыкнуть, начиная лет с тринадцати или около того.

В остальном – не возражал. Помнил ещё по прошлым годам то, как новоявленная бабушка полюбила его крепко и сразу. И как она всякий раз привозила внуку северный гостинец в виде, к примеру, лакированного копытца оленёнка, в который был вделан нож для ненужной никому резки бумажных листов, или чего-нибудь вкусненького вроде вяленой оленины и прикопчённых животиков беломорского сига. Лёка крутил в руках очередной бумажный ножик из тех, что бесчисленно по праздникам и датам несли главбухше сотрудники угольного комбината, и пытался вызнать для себя, в который раз допрашивая бабаню:

– А зачем у вас олешков убивают, бабушка? Они же хорошие, они добрые, они Деда Мороза на саночках катают.

В ответ баба Настя лишь издавала короткий несогласный звук и ответно нападала:

– Хм! А ты знаешь, какое у них мясо вкусное? Вот попробуй сначала, а потом и говори! – После краткого курса человеколюбия обычно она гладила внука по голове, приговаривая: – Княжёнок наш, княжёночек… Грузинов самый что ни на есть… Только не говори никому, а то забьют. Или же изметелят. Люди, они такие. Не любят, кто лучше и кто не такой, как сами.

– Почему только Грузинов? – удивлялся ребёнок, пропуская мимо ушей часть бабушкиных слов, не несущих, как обычно, даже малой сути. Да и не ему предназначались они: скорей Анастасия Григорьевна лишний раз напоминала это самой же себе. Но его интересовало другое. – А как же Дворкин? Я же и тот и другой, баб Насть?

– Дворкин ты по метрике, и то наполовину. А Грузинов – по крови, по уму, по наследию нашему.

– А сам князь тогда кто? – не угоманивался внук, пытаясь добраться до истины. – Папа?

За время начального его возмужания отец, Моисей Наумович, на подобную тему так ни разу с сыном и не поговорил. Да и вообще, надо сказать, общался недостаточно, всё больше проводил время в спальне-кабинете за письменным столом. Над докторской работал, над какой-то ужасно важной для него диссертацией. А маме, когда та намекала ему, что хорошо бы и сы́ночке какое-то время посвятить, отвечал абсолютно искренне, что – рано.

– Ну рано пока, Верунь. Вот подрастёт малость, поумнеет до разговоров с отцом, тогда я же первый его в родительский оборот и возьму, пока вы его окончательно не испортили. А так – сю-сю, ню-ню и всякое такое – только во вред.

Вообще-то, лукавил. Врал. Не считал так, но не отпускала работа – всё туда, в мозг, в адскую копилку, в огонь большой будущей славы. И вновь погружался в неведомые расчёты, мотая туда-сюда узкой серединной планкой логарифмической линейки.

– Папа? – закатывалась бабушка. – Папа у нас еврей, как же ты забыл, миленький. А у них князей нету и отродясь не было.

– Почему не было? – никак не мог взять в толк маленький Лёка. – Евреи хуже других, что ли? Отчего так?

– Да нет, – с досадой отмахивалась Анастасия Григорьевна, – не хуже, наверно, хотя и не так чтоб похожие. Просто евреи народ пришлый, кочевой. Как цыгане. Одним словом, не коренные они, не как мы. С Палестины явились бог знает как давно. И остались. В смысле, надолго задержались и сделались осёдлые. Тоже как цыгане, но не все.

– А у вас там есть цыгане, на Севере, – допытывался внук, – которые как евреи?

– Ой, да бог с тобою, маленький! – отбивалась бабушка Настя. – Евреи откуда там? Евреи, они тёплое любят, чтоб удобно для жизни. И чтоб купи-продай неподалёку имелось. А у нас там чего купи и как продай? Уголёк разве что каменный да с дохлого оленя шкура – вот тебе и все покупки тамошние да продажи.

Так и общались с бабушкой лишь по отпускным её наездам в Москву. Но тогда её присутствие в одной с ним комнате не мешало, а даже наоборот: когда он слышал её ровное дыхание, то где-то у самого сердечка становилось вдруг покойно и тепло, и потому, проснувшись, Лёке хотелось полежать ещё сколько-то в ожидании той минуты, когда его северная бабушка проснётся и, подойдя к его кроватке, погладит внучка по голове.

Однако за годы многое поменялось. А главное, сам он, обратившись из маленького неразумного княжёнка в юного подростка-принца, хотя и с десятком никак не проходящих прыщей чисто гормонального свойства, посчитал такое соединение излишним. Вместе с тем выбора не оставалось, никакого. Была, правда, ещё одна глухая комнатёнка при кухне – так, пустышка в обоих смыслах, а попросту – кладовка. По-хорошему, для одного объёмного сундука. Хотя на деле вмещались два: один принадлежал Грузиновым-Дворкиным, другой – «этим». Но если постараться, вставала, если что, и кровать, не самая, правда, объёмная. И больше ничего.

Про себя каждый, разумеется, имел её в виду, однако дневной свет через задранную к потолку едва прозрачную фрамугу пробивался внутрь кладовки настолько никак, что необъявленное решение членов семьи Грузиновых-Дворкиных так и оставалось в силе – будет пустовать, как пустовала прежде. Смиримся и без этого аппендикса, отнесённого на периферию жизни.

При всём при том была в прибавлении семейства и определённая полезность, ибо начиная с этого дня ведение домашнего хозяйства перешло в тёщины руки. Вера же Андреевна, измаявшаяся многолетним ничегонеделаньем, решила наконец устроиться на работу. Хотя с лишним временем, как ей казалось, у неё и без работы было не очень. Безделье съедало массу сил, не оставляя вариантов для любой системной занятости. И всё же она решилась, дабы испробовать себя в новых жизненных обстоятельствах. Понятно, что не связанных со специальностью, да и не было у неё таковой – сразу после рождения Лёки ушла в академку, из которой так и не вернулась. Со стипендии её, ясное дело, скинули, но зато и долг перед комбинатом отрабатывать не пришлось в связи с законным замужеством и сменой места проживания. Да и при чём специальность – она и так уж сколько лет профессоршей при муже Моисее, тоже кой-чего стоит.

А устроилась неподалёку, в большой красивый гастроном. Мимо шла, а там бумажка висит, на которой вычитала: «Магазину требуются грузчик и продавец в кондитерский отдел». Она и пошла на ту бумажку – ноги сами повели, как на дефицит. И сразу туда, где директор, в подсобку. Вошла без стука, строго посмотрела на расположившегося за рабочим столом представительного мужчину слегка старше среднего возраста, повышенно жгучей наружности и с папиросиной во рту. Сообщила, чуть снисходительно, учитывая, что сама – не этого профиля:

– Добрый день, товарищ!

– Что, обвес? – не отрывая глаз от накладной, привычно бормотнул мужчина.

– В смысле? – не поняла Вера. – Я по объявлению к вам, по вашему же, которое на дверях.

– Грузчицей, что ли? – незлобиво усмехнулся тот, оторвав глаза от стола и разом, с ног до головы ощупав визитёршу маслянистым взглядом.

– Для начала я бы сама послушала вас, уважаемый, – жёстко отбилась Вера Андреевна, успевшая за годы жизни при Моисее Наумовиче отвыкнуть от любого проявления солдафонства. – Я, между прочим, профессорская жена, имею незаконченное высшее. Так что могу не только ящики передвигать. Кстати, в продавщицы тоже не собираюсь.

– Так, может, вы дворянка столбовая, – театрально оторвав зад от стула и любезно поклонившись, насмешливо справился директор, – а я тут, понимаете, без всякого почтения? Стоп! – воскликнул он, и вновь весьма игриво. – Или ещё выше возьмём – типа владычица морская? – И сел, воткнув папиросу в пепельницу.

– Ну, владычица не владычица, а наследная княжна, вообще-то, – пожала плечами посетительница, – Грузинова Вера Андреевна. Это моё имя, кстати. Если оно вам, конечно, о чём-то говорит. – И села на стул, прямо перед ним, без лишнего приглашения. Она уже знала, что понравилась. И потому решила не выпускать из рук залётную птицу удачи.

– Погодите, – замотал головой директор, – вы же говорите замужем, профессорша, тогда с какой стати княжна? Вы ж должны быть княгиней, раз уже не девица, это ж любому грузчику ясно, а вы в грузчики не желаете. Напра-а-асно…

Он то ли так кривовато шутил, то ли открывшаяся нестыковка ввергла его в сомнение и теперь он уже сам несколько изощрённо отбивался. До этого дня Верочка над нюансами не задумывалась, просто не выпадала оказия. А торгаш этот, выходит, задумался раньше её самой, да ещё издёвку в разговор ввернул. Но только она не растерялась, тут же отреагировала как надо, мысленно хваля себя за находчивость. Правда, пришлось слукавить. Точней говоря, соврать.

– При живой матери дочь остаётся княжной вне зависимости от брака, – пояснила безработная профессорша, – просто родительница в этом случае именуется княгиней-матерью. И только после смерти титул её переходит к дочери. – И снова Вера Андреевна Грузинова-Дворкина строго воткнулась зрачками в работника торговли. – Усвоили или требуется разжевать дополнительно? – Не услышав ответа, добила, как сумела: – Мама моя, кстати, главный бухгалтер комбината, с огромным опытом работы по специальности, так что вы это тоже имейте в виду, если что.

– Которая живая княгиня-мать? – только и сумел выдавить директор, доедая Веру жгучими маслинами. Она уже и сама видела, что дядька поплыл так, как флотирует не управляемая никем, гружённая по самую ватерлинию баржа, какую уже ничем не остановить. И то правда: в ту секунду человек с погасшей папиросой уже воображал её совершенно голой, совсем без ничего, в одних лишь чулочках на резинке, со швом, и при высоких каблуках. Оба уже знали, что споются, хотя ни тот ни другая ещё не ведали, на почве чего. Он, продолжая неотрывно поедать визитёршу глазами, мысленно раздевая и вновь собирая получавшиеся фрагменты в цельный и весьма аппетитный образ, прикидывал, какой бы из подотделов ей вручить, чтобы не оказаться в пролёте. Или какую, может, другую обязанность вменить, если отыщется в штатном расписании место, годное для такой незваной столбовой посетительницы.

Она же вдруг подумала, что у неё ведь никогда и никого толком не было, вообще, в принципе, в любом смысле, как ни посмотри. Сначала она была просто дочерью, сразу вслед за тем – матерью. Всё. Верней – ничего!

Это осознание накатило на голову так же внезапно, как и бросилась в глаза та роковая бумажка с вакансией грузчика.

«Жизнь проходит… – раздумывала она, покинув кабинет гастрономического начальника и пристроившись в очередь в кассу. К моменту, когда до пробития чека перед ней оставалась всего лишь одна спина, она уже успела понять, что пребывает в полной растерянности от этого пустякового на первый взгляд, случайного визита в подсобку торгового заведения. И это не то чтобы озадачивало её, это некоторым образом сбивало с толку, лишало привычной устойчивости, заставляя остановиться и оглянуться. – Ничего не происходит… – сверлила голову неотвязная мысль. – Моисей сам по себе, я – сама. Лёка вырос, скоро оба будем ему не нужны. И с мамой один лишь головняк и больше ничего, только место занимает: как бы Лёка скандалить не начал, этого нам ещё не хватало…»

– За два молока, пожалуйста… – рассеянно проговорила она и протянула нелюбезной кассирше деньги.

Та аж взвилась:

– Вы б ещё в семь пришли, гражданочка! Молока ей, понимаешь, захотелось в такое время!

Возможно, именно в это мгновенье ей, женщине незлобивой и довольно выдержанной, вдруг захотелось всеми силами отомстить этой гадкой безголовой крикунье, не разобравшей своим глупым нюхом, кто находится перед нею – профессорша, дворянка и вот-вот её же начальница. Однако Вера Грузинова ничего не сказала. Молча посмотрела той в глаза, повернулась и ушла.

А с директором они договорились, что тот ещё посмотрит отдельно по вакансиям и о результате даст знать звонком на квартирный номер. Добавил ещё, что в удачное время обратилась, только уволил кой-кого за недогляд, так что… Звать его, если что, Давид Суренович, фамилия Бабасян. Для друзей – Додик, но только для очень, очень близких: так и намекнул, соорудив многообещающую улыбку, когда прощались.

– Мясной отдел имеют? – первым делом поинтересовалась Анастасия Григорьевна, когда дочка поведала ей о визите в гастроном.

– Кажется, имеется, – неуверенно ответила Вера, уже думая о трёх вещах одновременно, – а что?

– Да то! – едва ли не искренне возмутилась мать. – При мясе будем, при своём, разве ж плохо? Рубщик с килограмма семь копеек имеет, помощник его – три, остальное – ваше. В смысле, наше, твоё и Додика этого, что на тебя запал. Если, конечно, на должность поставит. Смотри, строганина, что в стружку при рубке идёт, сроду не учитывается, костная крошка – туда же, не в зачёт. А там ещё пересортица обязательная, недовес, списание на грызунов, от полёвки до помойной крысы, плюс выкупальщики с заднего хода. Да одна только бумага упаковочная, если за полный трудовой день собрать, знаешь на сколько потянет! И мало ль ещё чего. Вон мандарины, к примеру, взять, особенно перед Новым годом, – это ж чистая валюта! Помню, в том году завезли к нам в магазин тонн десять под самые праздники, для ветеранов колченогих и прочего инвалидского сословия. Я лично подсчитывала, их там душ сорок прикреплено, не больше. Это ж по четверть тонны на каждого старого или совсем уже полумёртвого. Ну и пошло дело, с заднего, само собой, хода: попервоначалу зубные отоварились, после них санэпидемия, пожарники, милиция вся, какая есть, райздрав. К концу дела – школьные и родня. Ну сами работники взяли кило по пять. А всё равно осталось тонны с четыре. Тогда решили ветеранам дать, но не просто, как положено – за так, за геройство, а безо всякой скидки – по цене. С полтонны, решили, отпустят. Остальное, когда уж совсем погнило, выбросили в открытую продажу, гражданам, всем подряд, как некондицию, копеек по тридцать – тридцать пять, типа на витаминный компот. Ну так они и убивались за этот компот, сама же наблюдала.

– Да откуда же ты всё это знаешь, мам? – поразилась тогда Вера материному изложению правды жизни. – Ты-то тут при чём?

– Главбух вечно при чём и всегда везде, – пожала плечами княгиня. – К тому же если партийный и зарекомендовал себя в разрезе верности делу.

– Моисей не ест мандарины, – только и нашла что ответить Вера, – у него от них покраснение ляжек и чесуха.

Агитируя дочь за торговую жизнь, Анастасия Григорьевна и на самом деле неплохо ориентировалась в теме, поскольку прошла хорошую школу. После того как отправила Верочку на ученье в Москву, пришлось ей резко ослабить былую уступчивость. Поначалу выискивала подходящие поводы, чтобы не позволять больше угольному директору за так плющить себя об стол. Сюда, по перечню, входило разное: чрезмерно затянувшиеся женские недомогания, внезапные головные боли, не сданные ко времени бухотчёты и попросту ранние, до истечения рабочих часов, уходы со службы без объяснения причин. Однако всё не помогало – директор нервничал, сердился, порой психовал, грозя увольнением, но при этом неизменно жаждал встречной чуткости. Уже не мог без этого обойтись. Как только вспоминал эти её длиннющие пальцы, щекочущие ему хребет в моменты подступания к горлу наивысшей точки наслаждения… О, эти пышные, будто налитые изнутри упругим холодцом бело-розовые груди! А эти ямочки и ложбинки от уха и до ключички, с той и с другой стороны от шеи, какая и сама то и дело просилась, чтобы прижаться к ней, всосать губами мякоть нежной не по-воркутински кожи и тут же перейти ближе к подбородку, чтобы пришлось на самый изгиб, под которым скрывалось потайное место, по которому точно так же хотелось елозить растянутым до упора ртом.

По-хорошему можно было и терпеть, тем более что другого мужика из числа неразобранных в этой скудной округе всё равно не наблюдалось. Но уж больно грузен был, краснорож и потлив. И гадко пыхтел несмазанным чугунным паровозом.

Каждый раз, придя в себя после очередного «настолья», княгиня вынужденно подолгу прихорашивалась, стирая с ушей и шеи остатки тягучих слюней и затушёвывая крем-пудрой бледные кляксы от отодранных ею, уже начинавших подсыхать директорских соплей. Потом, уже дома, она подолгу отмывалась и отплёвывалась, настраиваясь на каждодневный рабочий режим. Никакая дочкина стипендия уже не стоила того, тем более что и не было её.

Выждав какое-то время, Грузинова поговорила с ним начистоту, предложив узаконить отношения или же оборвать их вовсе. Сказала, так больше не может продолжаться и потому: или – или. Она, хоть и терпеливая, но не железная, чтобы настолько продолжительно любить и не мочь воспользоваться любовью своей в полной мере. Надоело врать, прятаться, каждый раз разводя эту антисанитарию и прочую полюбовную канитель на бухгалтерском столе. За все годы, сказала, даже не удосужился диванчик в бухгалтерию завезти и к нему же пару-другую простыней заиметь. Всё, сказала, у нас с тобой как у диких зверей, как у обыкновенных неразумных животных, не ведающих страха, упрёка и чистоты помысла до и после случки.

Директор слушал, соглашался, но тут же, пыхтя, уже пытался, обхватив её руками, опрокинуть на всё ту же освобожденную для любви поверхность. Головой согласно мотал и глазами как надо делал, а только и самому уже было ясно, что окончательно сбрендил, не видя себе больше жизни без регулярных утех с Настасенькой своей. Так прямо и сказал. Но и про то, что семью не бросит, тоже не забыл упомянуть, несмотря ни на какую мужскую улётность. Партия, добавил, так и так не позволит из семьи уйти, ячейку порушить.

После этих признательных слов иного варианта, кроме как принудить сластолюбца порушить ещё одну, незаконную, ячейку, у княгини Грузиновой не осталось. Она и пошла в райком, к партийным человекам, призванным приструнить всякого, посягнувшего на нравственный устав. Местный второй секретарь оказался и приятно моложе, и учтивей, чем этот надоедный бес, и княгиня тут же сделала выбор в его пользу. Тем более что в его кабинете уже имелся просторный кожаный диван с отделяемыми при надобности подушками. Остальное тоже наблюдалось не по остатку: даже графинчик водяной был не обычного сизого стекла, как у её бывшего, а чистого, сверкающего острыми гранями хрусталя.

Она подгадала прийти к концу рабочего времени. К тому же за райкомовским окном всё ещё круглилась полярная ночь, и им оставалось лишь приглушить свет секретаревой настольной лампы. Договор они подписали в один приём, не забыв скрепить его взаимной печатью, одной на двоих. Да и твёрдо накрахмаленная казённая простынка нашлась, там же, прибранная в низ книжного шкафа, верх которого обильно занимали труды Карламарксаэнгельса и Ильича.

В общем, поладили они, княгиня и секретарь, скоренько и вполне по-деловому договорившись и о самóй метóде, и о путях её осуществления. Обошлось без сигнала с места, не понадобилось и сочинённой специальным тружеником парочки подмётных писем, какие обычно означают начало близкого конца. Новый же господин просто вызвал директора на ковёр, потолковал с ним по-свойски, без угроз и прочей грязи – так, чтобы тот понял, что не сбрендил, а просто ошибся, что вполне сможет обойтись и без привычной утехи и что ошибка его не повторится даже в случае, если станет взаправдашне умирать.

Спустя пару лет Анастасию Григорьевну назначили главбухом комбината, несмотря на недостаточно зрелый для должности опыт.

А ещё через немного лет очередной второй секретарь, целиком заменивший прежнего в пристрастиях и на посту, сделал так, что товарищ Грузинова, сдав исполкому свою протечную, почти барачную однушку, перебралась в улучшенную двушку, расположенную внутри границ культурной жизни заполярного поселения. К этому же моменту стала она и партийной – он опять же позаботился, по ускоренной схеме.

Незадолго до того, как окончательно вырваться из гиблых мест, главбух Грузинова выменяла законную двушку на комнату, пребывающую в плачевном состоянии да в напрочь убитой коммуналке, выручив изрядную доплату. Сумма эта и стала непустяшным приданым при прописке на территории Моисея Дворкина, зятя.

Как только приехала и малость пообвыкла, резко сменив прежний распорядок жизни на существование в режиме без страстей, первым делом начала подыскивать занятие по нутру. Красота и порода всё ещё присутствовали, но уже не столь часто напоминали о себе со стороны. Вера, дочка, намекала, помнится, насчёт разовых мужчин, чтоб слегка отвлечься от холостячества и попутно иметь презент. Но теперь у родительницы её имелось дело поважней этого бесперспективного занятия, а именно – гнобление нашественников. Собственно, с этого дня однобокое противостояние тёщи Моисея Наумовича и двух наполовину пришибленных стариков из комнаты с эркером перестало быть незаметным.

«Нет, ну а чего совеститься-то? – ободрённая ощущением единственно возможной правоты, прикидывала Анастасия Григорьевна. – Не по закону, так по совести хотя б, по справедливости, по уму. И вообще, на шестом десятке стеснительность особо уже не работает, всё главное у этого чувства уже глубоко позади, и незачем, понимаешь, трусоватого боженьку из себя строить: дело надо делать, во имя процветания на полных квадратных метрах единственно нашей семьи во вред бесчестному Рубинштейнову благу».

Вместе с тем зацепиться, чтобы нормально начать, было не с чего. Тех двоих как раньше было не слышно, так и теперь видно было едва-едва. Выползали по старой схеме и уплывали обратно, не оставляя после себя ни долгого запаха, ни любого понятного следа. Кухарили минимально, ну а обязательный чайник, так тот вообще у себя ставили, сунув в розетку. И чашки споласкивали, когда на кухне никого, – хоть стреляйся от безнадёги.

Слабых мест в стариковской обороне не имелось, и свободных площадей от этого не прибавлялось. Не обнаруживая проявления на деле, но вместе с тем ощущая тёщин настрой на малую войнушку с подселенцами, Моисей Наумович лишь удивлялся количеству нервной энергии, отдаваемой Лёкиной бабкой на подзарядку заведомо пустых батарей.

– Анастасия Григорьевна, – обращался он к ней, следя за тем, как бы поблизости не оказался Лёка, – ну подумайте, ну что лично вам принесёт эта необъявленная травля? Ненависть, поверьте, как и любовь, имеет мощный эфирный отзвук в среде так называемых торсионных полей: она же подпитывает всякого человека негативом, который, в свою очередь, незаметно для него излучается дальше, неся нехороший, недобрый сигнал в пространство разума, в так называемую ноосферу. Мысль материальна, теперь это известно и, можно сказать, уже неоспоримо доказано. Вот вы, к примеру, подумали о чём-то нехорошем, или, наоборот, что-то очень хорошее и доброе в голову вашу залетело. И это не просто так, поверьте: влетело – вылетело и без остатка забылось, – совсем даже не так. Всякая мысль и слово остаются в сфере разума, которая сама по себе никуда не девается, а лишь ширится и развивается как отдельный и более чем функциональный организм. Как безграничная живая пустыня, если угодно, где каждая песчинка есть крупица памяти, обрывок слова или направление мысли. Вместе они и составляют то самое пространство объединённого человеческого разума, которое, скажу вам честно, вполне возможно, достигает и космических пределов. Зависит, само собой, от личности каждого излучающего. – Он выдавливал кривую улыбку, вздыхал и подвигал опустошённую наполовину чашку ближе к тёще, чтобы та долила в неё кипятку. – Полагаю, при вашей безудержности отрицательно заряженные частицы нелюбви в отношении несчастных наших соседей лишь обрекут вас на излишние хлопоты. А искомую вами подпитку в нашей семье вы всё равно не получите, просто не от кого, все давно с этим смирились, никто из нас не воспримет ваши сигналы, как призыв…

Впрочем, не эта дурацкая борьба без очевидного результата занимала голову Моисея Наумовича. Неделей раньше он официально возглавил кафедру, перешедшую к нему из рук скоропалительно скончавшегося, вполне безобидного, но неисправимо затхлого рутинёра Андрея Иваныча. Что предвидел покойный и чего он же опасался, то и вышло – его место занял новатор, генератор неизменно свежих идей и педагог от бога, профессор Дворкин М. Н.

Был май, близился День Победы, и, готовясь к нему, каждый раз Моисей Дворкин заранее извлекал из потайного ящика письменного стола деревянную шкатулку с воинскими наградами. И точно так же загодя, протерев каждый боевой орден и каждую медальку тыльной стороной ладони, он размещал их на специально отведённом когда-то для этого гражданском пиджаке, левей и правей лацканов. В этот раз, как надо приготовившись, тоже сходил на Красную площадь, к месту ежегодного сбора живого остатка гвардейского гаубичного полка. Два дня с той поры-то всего и минуло. А настроение ни к чёрту. Из-за того, что натолкнулся на него там же, на площади. На Фортунатова. Тоже в наградах, тоже Первого Украинского фронтовик. И лицо знакомое. И первый же поздоровался с Моисеем Наумычем как со знакомым. И даже честь отдал как офицеру, а сам – старшина-артиллерист, судя по знакам различия. Явно в курсе был, что профессор офицер, а только откуда?

Короче, обнялись, как водится, разговорились.

– Я ж кадровик наш, Моисей Наумыч, – помог ему вспомнить Фортунатов своё же лицо, – в кадрах тружусь, в Горном институте, не припоминаете?

– Точно! – воскликнул довольный Дворкин, признавший сотоварища по месту общего труда. – Не знал, что и вы тут. Можно сказать, сюрприз да и только. – Ферапонтов, кажется, фамилия ваша?

– Фортунатов, – поправил профессора кадровик, – Николай Палыч. Коля, если по-простому.

– Ну а я в таком случае Моисей, – хохотнул профессор Дворкин. – Будем заново знакомиться, Николай, как выжившие друзья-артиллеристы.

Тот вытянул из-за пазухи солдатскую фляжку, откупорил, себе налил в крышечку, саму же подал Дворкину, хлебнуть из горлá:

– Ну что, за Победу?

– За победу, Коля! – с энтузиазмом отозвался Моисей Наумович, – за нас с тобой, брат ты мой дорогой!

Выпили. Потом ещё, по две подряд, чтобы не редить. И сразу вслед – по последней.

– Слыхал, кафедру получили? – уважительно поинтересовался Фортунатов. – Мои поздравления.

– Благодарю, – мило улыбнувшись, откликнулся Дворкин, ощущая приятное покачивание в голове. – Имею, кстати сказать, большие планы. Сдерживающий центр самоустранился, так что теперь, думаю, всё пойдёт у нас совсем иначе. Да и кафедра, как я полагаю, лишь временный промежуток, поскольку двигаться намереваюсь дальше и уже без особой задержки.

– На Академию намекаете? – понятливо кивнул Фортунатов.

– На неё. – Моисей Наумович согласно опустил голову. – У меня, если публикации посчитать, на трёх академиков, думаю, наберётся, осталось только систематизировать и – покамест в членкоры. Ну а там поглядим. Врагов вроде бы не нáжил, не сумел, как говорится, хоть и старался.

Фортунатов несколько задумчиво кивнул, оценив шутку, однако ничего не сказал. Какое-то время ещё помолчал, переваривая слова профессора. И всё же вымолвил, выдавил из себя, хотя и явно не без внутреннего сопротивления.

– Тут такое дело, Моисей Наумыч… – не слишком бодро начал Николай. – Вам это… – Он заметно мялся, не решаясь вступить явно не в свою воду, но продолжая всё же разминать начатое. – Ну, в общем, не знаю я, наверно, нарушаю сейчас инструкцию… а может, и преступление это должностное, не могу сказать… но только и до вас не донести тоже не могу, не имею такого же права, как и молчать. Мы, Моисей Наумыч, фашиста вместе били, вместе хребет свой врагу подставляли, чтоб всё главное и страшное на него пришлось, на наши с вами плечи, а не на чьи ещё… так что же я теперь подличать стану против вас же самого? Кабы ещё не в курсе был, кабы не знал так достоверно… А я сам такой, можно сказать, у той же Праги стоял, где и вы в то время были, и, может, даже поблизости располагались мы друг от друга. Гаубицы, они с дальнобойками всегда дружили: где одни начинают, там же другие оканчивают. – Печальными глазами он посмотрел на Моисея. – И чего ж я теперь от вас правду таить стану, если же сам на ней и сижу, по долгу теперешней своей службы.

– Стоп! – Дворкин ещё плохо понимал, о чём речь, однако в этих странных до неожиданности словах слегка нетрезвого кадровика чуткое ухо его уловило отчётливую ноту столь неизбывной тоски, что не поверить его словам тоже не получалось. И тогда он поднажал, желая докопаться до истины. – Погоди, миленький мой. Ты, Коля, хочешь сказать, что знаешь нечто, чего не знаю я, так следует понимать? – Тот кивнул и носом втянул воздух. – Так и говори, чего ж ты меня интригуешь-то? – спросил и выдавил из себя нечто наподобие улыбки. – Начал, так и закончи: у фронтовиков друг от друга какие тайны?!

– Вам, Моисей Наумыч, я извиняюсь, конечно, дёргаться лучше даже и не начинать, ни по какому, верно вам говорю, – выговорил Николай, дробно покачивая головой и часто моргая в такт своим словам. – Вам лучше б на преподавательстве вашем остановиться. И больше ничего наперёд не мечтать, – добавил он, пряча от Дворкина глаза.

Тот напрягся и сходу воткнул в Фортунатова вопрос:

– Беспартийный потому что – в этом дело? Это имеешь в виду? Хочешь сказать, в партию надо?

На этот раз Коля покачал головой уже со всеми признаками безнадёги:

– Да какое там! Про это и речи нет, это, если что, одолимо, сами знаете.

– Тогда чего? – ещё больше удивился профессор, лихорадочно ища, но не находя грехов, достойных отрешения от продвижения к следующей по очерёдности мечте.

– Меченый вы, – пробормотал Фортунатов, – на вашем деле и пометка специальная имеется, давняя ещё. Года, думаю, от пятьдесят второго где-то – пятьдесят третьего.

– Что ещё за пометка? – округлил глаза Моисей. – Про что, от кого? О чём говорим вообще?

– Не мы – она говорит, что есть вам край. Что больше чем кафедра не подыметесь, если конкретно. И в Академию заказано. В смысле, труди́тесь себе, чего хотите, а только – шлагбаум вам по-любому.

– Нет, я всё же не понимаю, – по-прежнему плохо веря в услышанное, пробормотал профессор, – вы же не КГБ какой-нибудь, не органы, ни что-то там такое, где всякую хрень на людей собирают. Вы же обычные кадры высшего учебного заведения для угольной отрасли, и не вам решения принимать, кого, куда и зачем пускать. И потом… Как же от пятьдесят третьего, говоришь, я у вас в ненадёжниках состою, если после Двадцатого съезда поголовно всё расчистили и уничтожили? Всё это паскудное сталинское наследство.

– Ну да, ну да… – печально согласился Фортунатов. – Так и есть, Моисей Наумыч, так и было, я тогда уже вовсю служил, самолично помню. А только где надо, у себя в подвалах лубянских, там они разгребли, а куда ветром ихним заодно надуло, про то не подумали. Оно и зависло. В смысле, конкретно у нас, в кадрах, в Первом отделе. И так повсеместно, не думайте, что вы один такой. У меня товарищ в Институте стали и сплавов, сосед наш, на такую же, что и я, должность поставленный, так он говорит, всё, мол, везде одинаково, что – у них, что – у нас с вами: никто пометок тогдашних ни про кого так и не отменил. И партия тут ни при чём.

– А что тогда при чём? Кто при чём? – Дворкин засверлился гневным взглядом в оба старшинских зрачка и держал его, не отпуская. – Что хотя бы инкриминируют?

– Никто не скажет, Моисей Наумыч, – выдохнул старшина. – Никто и никому. И мне не скажут. Могу только догадаться, из личного опыта, что антисоветчину не шьют ни по какому. Но имеют в виду, что, типа, по краю шагают, кого пометили. А по факту всё чётко – есть установка и есть отметка по ней, на вашем и на любом деле, чтоб не забылось, если там, – он тыкнул пальцем в небо, – позабудется вдруг. У них всю жизнь так – проверяй сам, а после дай товарищу перепроверить, какой на тебя же в периферии трудится. Вот и говорю, что, получается, меченый вы. А как, за что и почему, нам с вами того не знать. Потому что – идеология такая. – Он снова задрал палец в небо, уже готовое к праздничному салюту, и подвёл грустный итог: – Потому что мы такой народ. Такой, и больше никакой.

Про народ не сходилось. Про народ было нечестно и неясно.

– Да мы нормальный народ, слышишь? – внезапно вскричал, почти проорал профессор Дворкин. – Ты меня слышишь, старшина?! Мы народ, который зверя остановил, который корабль с человеком на борту только так на орбиту зашвырнул, а до этого – спутник! Мы мир от гадины спасли и, если надо, ещё раз избавим, и себя – и всех других!

Вокруг было празднично и шумно, впопеременку играли бодрые марши времён военных и не только, и звуки эти, облетая площадь, достигали каждого, всаживая высокие праздничные ноты в самую серёдку наотмашь веселящихся сердец. Ветеранский народ, а вместе с ним молодёжь, родня и детвора смеялись, обнимались и радовались тёплому майскому дню, такому же, какой случился двадцать три года назад. Случился, но не забылся, никем и никогда.

Внезапно на краю неба грохнуло, где-то сзади и сбоку от них. И тут же ещё. И снова. И полетели в небо многоцветные птички, одноразовые чижики, малиновки и колибри, искрясь сыпучей блёсткой, разливаясь весёлыми струями, рассыпаясь маленькими острыми звёздочками, измельчёнными в золотистую небесную крупу. Народ, тот самый и никакой ещё, кричал – всякий, как мог, тянул на глоточном верху своё неподдельное «ура», которое, как теперь казалось Моисею Наумовичу, перестало быть единственно общим для всех, ни по какому не заходя в зону разума, света и добра. Теперь оно принадлежало каждому по отдельности, и этот каждый был в ответе за испускаемый лишь его горлом ликующий победный крик…

4

После той встречи на Девятое мая, оставившей в его душе ужасно нехороший след, он ещё долго приходил в себя, медленно привыкая к новому положению дел. По большому счёту, как он уже понимал, биться ему теперь было не за что, как незачем теперь было проводить и ранее задуманную кардинальную реорганизацию вверенного ему научно-учебного подразделения. И вообще, следовало крепко подумать о том, как строить дальнейшую жизнь – на что и на кого опереться и какое направление в работе, начиная с этого дня, рассматривать как приоритетное.

К этому времени Лёка, закончив восьмилетку, сдал последний экзамен, и Дворкин решил увезти семью к морю, на юг, в Судак какой-нибудь или Коктебель, неважно. Хотелось отвлечь голову от разных мыслей, да и просто пообщаться с сыном, о существовании которого в последнее время он вспоминал, лишь пересекшись с ним при выходе из ванной или встретившись за субботне-воскресным завтраком. После этого расходились по интересам: Лёка – фотографировать натуру, Моисей – убредал в свою обитель, плотно притворив за собой дверь спального кабинета, чтобы, опустившись в полукресло перед письменным столом, кроить и вновь перекраивать творческий план на остаток неясной жизни. Вера же Андреевна, пока не начала работать на Додика, выходные предпочитала проводить вне дома, посещая рынки и косметологический кабинет при Институте красоты, что, недавно переехав, только-только открылся на Калининском проспекте. Должна была выглядеть – чтобы держать форму, к чему обязывало место независимой домохозяйки при научном муже. Молода-то молода, а только и тут прыщик выдавить да заполировать, и там, глядишь, ненужную папилломочку с шеи убрать. В общем, набиралось чего поделать, если поискать. По-видимому, именно эта особенность Моисеевой жены – умение выглядеть так, что остальное в расчёт не принималось, – и отменило первую мысль Додика Бабасяна об абсолютной неисполнимости сотрудничества.

Предложению мужа слетать в Крым обрадовались оба, но при этом каждый желал иметь своё. Первым делом Вера поинтересовалась, почём там санатории.

– Где там? – не понял Моисей.

– На юге, – удивилась жена, – где ж ещё?

– А какие тебя интересуют? – уточнил он. – Что тебя беспокоит?

– Да все интересуют, – пожала плечами супруга, – и всё беспокоит, особенно нервы. – И с вызовом посмотрела на супруга.

Звонка от Додика пока ещё не поступало, но ощущение, что он непременно последует и окажется призывным, уже имелось. Это прибавляло уверенности.

– Ну а ты? – обратился он к сыну. – В Коктебеле – Волошин, Карадаг и Сердоликовая бухта, в Судаке – Дженевез-Кая – Генуэзская крепость, четырнадцатый век, консульский замок, прекрасно, кстати, сохранившийся. Что выбираешь?

– Я – за бухту! – высказался Лёка.

– А я за санаторий, неважно где, но не меньше вэцээспээсовского, – жёстко обозначила позицию Лёкина мать.

– Тогда – Коктебель, – подвёл черту Дворкин. – Живём дикарями, снимаем комнату у моря. Будем пить шампанское, «Новосветское», самое лучшее, восемьдесят копеек стакан. Или шестьдесят копеек – бутылка местного «Ркацители». Студенты насоветовали, сказали, после второго стакана ничего прекрасней в жизни уже не будет.

Лёка подпрыгнул на месте и отправился упаковывать оба объектива к новенькому широкоугольному «Киеву», отцовскому презенту на окончание восьмилетки. Вера Андреевна ничего не ответила: развернулась и вышла. Она всё ещё любила Моисея, но за годы совместной жизни так и не смогла до конца определиться в том, было ли её чувство элементарно ответной женской любовью, просто так, ни за что, за самоё любовь как она есть. Или оно уже тогда предполагало будущее профессорство у неправославного доцента-ухажёра, владельца отдельных квадратных метров у черты городского центра. Когда он прикасался к ней в постели, намереваясь слиться телами в супружеском единстве, она всё ещё испытывала женское волнение. Но, думая иногда о его причине, вновь не находила годных для себя объяснений, полагая, что тяга к мужу в такие минуты складывается не только из обязанности быть уступчивой и доброй женой, но ещё и в силу не растраченной Моисеем к его сорока семи годам мужской силы. Он был нежен, могуч и неизменно активен. А порой и неутомим, особенно если незадолго до того что-то там у него удачно складывалось в смысле главных научных дел. А получалось – много чаще, нежели наоборот. Он вообще, как она его когда-то пометила для себя, был везунчик: что по части науки, что по прямому мужскому назначению. И такое предопределение походило на правду. В миг телесного соединения с женщиной Моисей тотчас улетал в миры иные, спирально завихрённые, оглушительно прозрачные – да бог знает в какие ещё. В эту первую, самую невообразимую секунду он уже не помнил, кто с ним рядом, с кем соединился телами и о чём говорил до этого. Он уже стремительно плыл, летел, парил, рассекая податливое пространство, и оно неизменно раскрывалось перед ним, освобождая место его несминаемому потоку. То был редкий для мужчины случай, и об этом своём устройстве он, конечно же, знал. Когда-то, на заре своей мужской молодости, он, подметив за собой эту симпатичную особенность, не стал ей противиться. Оттого и погружался теперь в лёгкую прострацию всякий раз, когда, едва задев бедро обнажённой, готовой к любви Верочки, уже по инерции домысливал продолжение, зная, каким оно вот-вот станет, это очередное путешествие в пространство свободного парения и безумного полёта. И потому, несмотря на нескончаемый запас железоёмких атомов крови и неустанный зов плоти, Моисей Дворкин всё ещё не испытывал потребности в других женщинах. И лишь разорвав объятия и придя в себя, он мог позволить себе поразмышлять о недостатках своей супруги или её же преимуществах перед прочими замужними одноплеменницами.

Они улетели на третий день после того разговора. Когда воздушный корабль рейса «Москва – Симферополь», набирая высоту, прорéзал облака, Моисей, сидевший с краю, заглянул в самолётный иллюминатор, надеясь обнаружить в нём остатки земного ландшафта. Однако было поздно: земля, необратимо задёрнутая белёсой мутной ватой, уже не поддавалась видимости. Но почему-то вместо того, чтобы расстроиться или с досадой отвернуться, он ощутил свободу. Да-да, именно её – напоминавшую о себе лишь в минуты озарений, когда он, упоённый внезапным открытием очередного, простейшего из земных способов воздействия на твёрдое тело, подвергаемое сдвигу… после того как он вновь довёл башку до невыносимо приятного изнеможения… когда правила классической механики, соединённые с его так счастливо найденным довеском, вдруг становились непривычными, но точно так же приемлемыми, хотя и пересмотренными с нового удивительного ракурса… – в эти минуты та самая, упоительно новая для него свобода становилась таким же невообразимым открытием. И тогда он следовал за ней, за ним, за ними, спеша, стараясь не упустить тот миг, когда короткое озарение вот-вот начнёт угасать, точно так же внезапно, как и началось, но он успеет выхватить, вырвать из него самое главное – то, что позволяет ему думать и дышать не как все. Он решил, что напишет учебник, самый лучший учебник из всех, какие когда-либо были созданы о его любимом предмете – том, что изучает причины, в угоду которым материалы, сопротивляясь всякому воздействию, не желают становиться вывихнутыми, а силы, оказывающие на них давление, вполне могут развернуться в сторону простого человека. Наука пускай существует отдельно от него, и он не станет строить препон никому из сотрудников кафедры, кто постарается идти его путём в попытке сообщить слово, ранее не сказанное никем, транслировать любые мало-мальски свежие идеи, ломающие закономерности, дальше и глубже которых традиционно заглядывать не принято, хотя вместе с тем и возможно, но только если очень того хотеть, тем гореть, о том мечтать.

Ну и весь лекционный цикл пересмотрит заодно, от и до, предельно обновив его и дополнив. Тоже дело хорошее и нужное. Педагогика – его удел, и уж этого-то он не выпустит из рук, несмотря на чёрную метку власти.

Анастасия Григорьевна, проводив своих, осталась в непривычном одиночестве. Хорошенько поразмыслив, княгиня пришла к выводу, что сам бог дарит ей шанс изведать реакцию соседей-нечестивцев на предварительно обдуманный ею «гнилой» заход в их недобрый адрес. Тем более, уже никто не присовестит и не собьёт прицел. Терпимость или, по крайней мере, нейтралитет в отношении подселенцев, о которых хоть и ненавязчиво, но не уставал намекать зять, временно отступили. Однако никуда не делось и разом усилившееся раздражение, подстёгнутое временно перепавшей вседозволенностью.

Начала с малого, впрочем, иные варианты всё равно отсутствовали. Белым днём, отбросив любую тайность, решила определиться по имущественным правам. Для этого зашла в каморку при кухне, после чего, прикинув усилия, изловчилась и вытолкала оттуда вражеский сундук. Затем неспешными передвижками, упираясь то сбоку, а то и приложившись всем корпусом к фронтальной части, дворкинская тёща дотолкала-таки сундук до пришельской двери. Уже там, на месте расплаты, ей удалось развернуть его так, чтобы длинная сторона сооружения весом под центнер надёжно перекрыла соседям выход из комнаты. Сама же, завершив провокативное деяние, отправилась пройтись по магазинам. По возвращении ожидала любой реакции – чем шумней бы вышло, тем эффективней удалась бы справедливая месть. Да и вообще бы – началось, уже открыто, без всяких яких. На то и был расчёт.

К несчастью, задумка не сработала. Того, на что надеялась княгиня Грузинова, не случилось и близко. Первое мало-мальски серьёзное столкновение сторон, обещавшее излиться наконец уже в нормальное межсоседское скандальеро, давало ей все шансы выстроить боевую стратегию на будущее. Однако увиденное по возвращении с променада вынудило Анастасию Григорьевну избранную ею тактику отменить, поскольку там, где она его оставила, сундук отсутствовал, совсем. На прежнее место его также не вернули, как и не оставили в предложенном варианте. Оставалось лишь догадываться, что предмет пропажи обрёл постоянное убежище в конкретных пределах вражеской территории. Таким образом, враг частично был наказан, но не разбит. Из неприятельских потерь – разве что оставшаяся напряжённость в ожидании дальнейших действий. Но это было лишь предположительно.

После такой неудачи требовалось уже самым непустячным образом сломать себе голову, чтобы заново изобрести очередной коварный ход, который вынудил бы двух наглых развалин к любому виду отступления. Но только чтó выдумать против существ, которые за годы совместного проживания на Каляевке ни разу, посещая уборную, не покусились ни на один листик резаной бумаги, торчащей из пришпиленного к стене тряпичного кармашка. Один раз не поленилась и подсчитала количество бумажек до и после очередного тишайшего визита Деворы Ефимовны в общую уборную обитель – цифра сходилась. Такое поведение врагов многое объясняло. Прежде всего – что хитры и готовы ко всякой неожиданности. Кроме того, умеют держать удар. И наконец, не принимают ответных мер, чтобы, ясное дело, не дать нормальным людям шанса напороться на что-либо незаконное с той, подлой, стороны.

Одним словом, зацепиться было не за что. Деворина, как и Ицхака, верхняя одежда в коридоре отсутствовала напрочь, равно как и любая обувь. Ни вешалки, ни галошницы – ничего: пожилые уроды всё держали при себе, внутри тщательно охраняемого помещения их жалкой жизни. Даже малый шерстистый коврик, лежавший перед неслышной дверью, о который в дни уличной грязи оба вытирали ноги, и тот исчез сразу после истории с сундуком: видно, так же, как и сундук, был насильственно перемещён внутрь скорбной иудейской обители.

Эта зверская стариковская покорность раздражала больше, чем если бы те приняли объявленную наконец войнушку и попытались оказать хоть минимальное, но сопротивление. Идеально, если бы кто-то из них открыл пасть и высказался на болезненную тему – такой случай княгиня не упустила бы никогда. Излила б в лицо обоим всё наболевшее, чтобы поняли наконец, чего из-за них лишилась нормальная семья. Однако те не заходили дальше привычного, поддерживая демонстративным равнодушием шаткий, но устоявшийся мир. Какое-то время Анастасия Григорьевна даже посидела в кухне на табуретке, выжидая появления любого из супругов. Хотела заглянуть в наглые глаза, чтобы осмыслить для себя, отчего они всё же утащили сундук. Дождалась-таки. Выполз Ицхак, прошёл в кухню и, отведя глаза от Грузиновой, набрал банку воды – цветочки свои, наверно, полить уродские. И молча удалился, никак не выразив любого недовольства. Она всё же успела выкрикнуть ему вслед, этому неприятному Ицхаку:

– И не ставьте больше сундуки куда не положено!

Регулярные, примерно одноразовые в месяц исчезновения соседей на срок от двух до трёх суток также не могли оставить Анастасию Григорьевну безучастной к этому не до конца выясненному ею делу. Скорей всего, скрывалась за этим некая плохая тайна – просто кожурой чувствовала, и потому каждый раз, видя, как те выползают в коридор с небольшим дорожным саквояжем, намереваясь покинуть квартиру, она уже знала, что ночевать не будут две или три ночи.

Очередной отъезд подселенцев пришёлся на середину срока крымского вояжа домашних. Она и сама, как только те притворили за собой входную дверь, скоренько собралась и вышмыгнула за ними – проследить за тайными перемещениями пары. Подумала, может, нароется чего-нибудь подозрительное из жизни стариков и это можно будет использовать в борьбе за свои права.

Они сели в метро на «Новослободской», а вышли на «Киевской». Всё это время Грузинова, неприметно следуя их маршрутом, не упускала обоих из виду. Далее Ицхак, бережно поддерживая супругу под локоток, провёл её на перрон, к поездам дальнего следования. Там они, облокотившись о вокзальную стену, ждали, пока объявят посадку. Её вскоре и объявили – на Киев, отправлением со второй платформы третьего пути. Они и двинули туда, она – за ними, держа тайную дистанцию. Так и проводила, хоронясь, вплоть до вагонной подножки. Ну а дальше был выбор – возвращаться в обезлюдевшее жильё или же – по шпалам, вслед дальнему поезду, уносившему Девору и Ицхака в киевском направлении, ближе к их сокровенной тайне.

В тот день Анастасия Григорьевна вернулась злая. Чертыхалась. Честно говоря, рассчитывала, оперевшись на пронзительную интуицию, выведать много больше. Было скучно и одиноко, по крайней мере три последующих дня. Однако состояние неприкаянности длилось не более чем до того момента, когда старики вернулись домой и жизнь на Каляевке вновь сделалась осмысленной. Всякий раз по возвращении, если удавалось столкнуться лицами, Грузинова подмечала в них не то чтобы некоторую добавочную усталость, но и нечто, что ненароком пробуждало в ней слабую жалость к двум несчастным недобиткам. Те же, объявившись, будто снова испарялись, подолгу не выходя из комнаты, – видно, с немалым трудом восстанавливали остаток сил.

«Не дай бог, помрут в одночасье, – подумала она как-то раз после того, как те, измождённые дорогой, в очередной раз вернулись на Каляевку, – откинутся, так ещё неизвестно, каких сюда после них барбосов подселят, если нам площадь обратно не вернут. Даже и не знаешь теперь, чего лучше – чтоб так и дальше тянули, как трепыхаются, или чтоб концы отдали и – с приветом…»

Пропажу сундука никто, кроме Лёки, не заметил. Когда все они, загоревшие и отдохнувшие, каждый от собственных радостей жизни, вернулись домой, Лёка первым делом понёсся в кладовку, за фотоувеличителем: собирался печатать отснятое в Коктебеле.

– Нет, правда, а где сундук-то соседский? – удивился Моисей Наумович, обратившись к тёще. – Мыши съели?

Та отмахнулась, кивнув в сторону соседской двери:

– Да забрали. Втянули к себе, как удавы, и теперь, видно, переваривают. Не знаю, какое там у них злато-сéребро имелось, а только воздух по-любому чище будет – пыли меньше и нам свободней.

Это было странно. Подселенческий сундук этот помещён был в общую кладовку в день переезда соседей на Каляевку и последние пятнадцать лет недвижимо пребывал лишь там и больше нигде. Они, кажется, за все годы даже ни разу его не открывали, просто держали при хозяйстве, не более того. Они вообще были странные, хотя чудаковатость эта никому, в общем, не мешала. Теперь же, после истории, случившейся на Девятое мая, Дворкин вернулся памятью к этой странности своих соседей. Подумал вдруг, что не сами органы, хваткие до идиотских и абсолютно бесчеловечных инициатив, а некто иной затеял с ним эту подлую игру, запустив куда надо ещё тогда, в пятьдесят третьем, бумагу на него, тогда ещё доцента. Может, расшириться хотели за счёт его семейства, тишайше строя из себя мирных одуванчиков? А сами настрочили что-нибудь типа «связан с международной еврейской буржуазно-националистической организацией, созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах». Или что «по сути своей является безродным космополитом, какого имеем возможность наблюдать ежедневно, проживая в одной с ним коммунальной квартире». Сами евреи и на еврея же донесли – ну как не поверить, не выслать неотложную чёрную метку в Первый отдел по месту научной карьеры и трудовой педагогической деятельности. И с тех пор несъёмный колпак этот так и сидит на нём все пятнадцать долгих лет. Тёще он, разумеется, о возникших подозрениях не сказал ни слова, даже взглядом себя никак не проявил, дабы с лёгкой руки не разгонять в ней излишней, никому не нужной ненависти. Да и сам уже сожалел, что поддался минутной слабости, заподозрив несчастную пару стариков в такой совершенно немыслимой подлянке.

Обо всём этом думал он и через десять месяцев, когда они с Лёкой летели в Свердловск, где скончался отец, Наум Ихильевич. А ещё, слепо уставившись в чёрный иллюминатор, он размышлял о том, что не так, в общем, и удивительна история с этой неотменной чёрной меткой. Если они посмели танки в Прагу ввести, если смогли убить мирных людей, городских жителей, посмевших высказаться против удушения гражданских свобод, то чего уж говорить о жалком сопроматчике, недовольном, видите ли, конкретным местом, занимаемым им в отдельно взятой ничтожной жизни.

«Боже, – думал он, – кто бы мог подумать, что через двадцать три года после победы я, гвардейский капитан Моисей Дворкин, доживу до второго взятия Праги советскими войсками».

За всё время после войны Моисей летал к отцу раза два-три, не больше. Иногда звонил, проверить здоровье и так, отметиться по-сыновьи. А если начистоту, просто не получалось простить отцу маминой смерти. Сам-то толком не знал, просто не мог знать, находясь в то время на фронте, но после шепнули ему, там уже, в Свердловске. Нашлись сердобольники, донёсшие, что ушёл отец его от мамы, ещё в войну, к той, что моложе и при должности. К докторице. Ну жена и не сдюжила, ушла раньше положенных лет. Лёку он однажды взял с собой к деду – просто показать друг другу, уже зная, что в последний раз. Вера, та желания знакомиться не изъявила, даже в разовом порядке, чувствуя, что проскочит и так. А Лёке было интересно, что за дедушка у него такой, неизвестно где живущий. Ему было лет пять или около того, и дед ему тогда понравился, тем более что другого не было. Но там ещё была чужая бабушка, которая была новой женой дедушки. Не слишком приветливой оказалась, учуяв, видно, непрошеных наследников. В общем, путаница. Со временем, уже не общаясь, Лёка про деда, можно сказать, забыл. И никто ему особо о нём не напоминал, раз уж всё так невесело вышло само.

Пока летели, Лёка настраивался на репортажную съёмку. С одной стороны, слегка переживал, что придётся присутствовать при настоящих похоронах родного деда. С другой, был несколько на взводе, оттого что снимки его сделаются частью семейной истории, несмотря на то что затронут наиболее трагический её параграф. В любом случае, важно было зафиксировать неподдельное человеческое горе – именно так он прочёл в «Учебнике для фотографа», в разделах «Основы фотографии» и «Композиция». Искусственный свет в репортажной съёмке почти не присутствовал, как и при работе фотографа, описанной в главе «Жанровая сцена», и потому Лёка сосредоточенно обдумывал, как будет лучше и верней выстроить кадр с дедушкиным гробом и с какого ракурса выигрышней начать.

Когда приземлились, первым делом поинтересовался у отца:

– А у них есть где плёнку проявить? Или уже дома проявлю?

– Рот закрой, – впервые в жизни Моисей Наумович грубо оборвал сына. – Не всё в жизни измеряется условиями для съёмки, есть ещё кое-что, чему не мешало бы поучиться. Имей хотя бы минимальное уважение. И не щёлкать ты там должен, а у гроба стоять. Щёлкают пускай тебя, с мёртвым дедом и живым пока ещё отцом, это и будет память.

Сказал, будто в голову заглянул.

Внутренне Лёка сразу согласился, даже не стал на эту тему размышлять. Разве что немного удивился непривычной для отца резкости, с которой тот выдал эти слова.

Он не стал ничего снимать. Просто смотрел, как, вынеся гроб на улицу, какие-то люди поставили его на табурет, после чего, выдержав с пяток минут для прощания с соседями, они же задвинули его в автобус, так чтобы дедовы ноги шли вперёд, и тот тронулся в направлении местного крематория. Вдова Наума Ихильевича уехала тем же автобусом, сопровождая гроб. Она всё больше молчала, изредка перекидываясь короткими фразами с участниками похорон. Сами же они поехали вслед автобусу на другой машине. Дворкины никого тут не знали, и обоим было непонятно, как себя вести. Лица, что у сына, что у внука, хоть и не были затянуты подобающей случаю скорбью, однако факт смерти близкого родственника явно печалил их, и немало.

Потом были слова, разные, от тех, с кем покойный трудился в годы войны, и от тех, кто знал его в послевоенной жизни. А потом Лёкин дедушка уехал вместе с гробом куда-то вниз, и за ним задёрнулись прощальные шторки.

На поминках было немногословно. Перед тем как выпить поминальную рюмку водки, Моисей Наумович поднялся и произнёс слова, прощаясь с отцом уже в последний раз:

– Мне жаль, отец, что мы виделись с тобой так редко. Что жизнь наша оказалось совсем не такой, какой могла бы стать. Что за эти годы у тебя вырос внук, Лёва, которого ты почти не знал, и поэтому, пока рос, он был лишён дедушкиной ласки. Судьба раскидала нас по разные стороны жизни, и мы сами виноваты, что в своё время не подправили эту судьбу, хотя, наверно, и могли…

Больше говорить было нечего. Любое слово чуть в сторону от жизни или смерти уже так или иначе стыковалось с вдовой. Та же, как он понял для себя, по-прежнему продолжала откровенно недолюбливать московскую родню, хотя открыто никогда в том не признавалась. Просто игнорировала её существование, не упоминая в разговоре с мужем имён и не задавая вопросов. Об этом ему тоже успели шепнуть, кто-то из хоронивших отца недоброжелателей, пока все грузились и отправлялись. Что-то во всём этом было не так, но ни сил, ни нужного настроя, чтобы вникнуть ещё и в это, не было. Имелось одно-единственное желание – отдав долг сыновней памяти, убраться восвояси. Он и Лёку с собой потащил в этот далёкий Свердловск не просто так, а чтобы было с кем перекинуться словом среди абсолютно чужих людей. Поначалу даже упоминание матери, первой и когда-то любимой жены покойного, Моисей Наумович постарался опустить, догадавшись, что за этим столом существуют и запретные темы. Но не удержался-таки, сказал, прощаясь уже совсем:

– У нас самолёт вечером, а мы хотели ещё на кладбище заехать, на мамино, пока не закрылось. Навестить и, может, рассказать о папе. Она ведь тоже должна знать, она же его до самой смерти любила. Она и на фронт об этом писала мне. Вот… может, встретятся теперь где-то на небесах… – Он коротко кивнул Лёке, и тот незаметно выбрался из-за стола.

Это была ложь, про письма. Мама не писала об отце. Письма за все годы, пока сын находился на передовой, вообще находили его едва-едва: чаще попадали под бомбёжку, терялись, не доносились армейской почтой. Но в тех, что оказались в руках, не было ни слова об отце, будто того не существовало вовсе. Он тогда ещё удивился, подумал, запамятовала мама, как это может быть – ни от самого отца в письме ни строчки, ни от мамы про него. Потом, через годы, догадался, что, верно, уже в ту пору был меж ними разлад, и, судя по всему, не пустячный. И ещё подумал, что мама поступила с ним нечестно, умолчав об отце, – нужно было подменить тогдашнюю правду, солгать сыну хотя бы по милости войны, из чисто родительских соображений, которые не знают, не ведают бессердечности, а лишь стремятся сделать ребёнку хорошо, доложить ему на душу любви, уверенности и покоя. А дальше бы разобрались, когда фашиста б задавили и вернулись в мирный дом.

А ещё он солгал про самолёт – рейс был утренний, хоть и ранний. Просто хотелось избежать неловкости, если бы предложили остаться в доме мачехи на ночь. Моисей Дворкин знал, что поступил как минимум некрасиво. Или даже подловато. Однако не мог сдержать себя, не получилось. В дверях, когда уже вышли с сыном, он, обернувшись вполоборота, бросил отцовской вдове:

– Имейте в виду, нам ничего не надо.

– Мне тоже, не переживайте… Мне вообще без него ничего не нужно, – отрешённо глядя в сторону, отозвалась та и закрыла за ними дверь.

«Сука она всё же, – подумал он тогда, – жаль, что лицо хорошее, как будто забыли поменять, когда подлючестью этой награждали…»

Оттуда они, взяв такси, добрались до городского кладбища, успев незадолго до закрытия. Нашли могилу, молча постояли. Дворкин щёлкнул сына возле могильного камня. Затем Лёка – его, в той же позе. На этом взаимная фантазия исчерпалась, дальше путь им лежал в аэропорт, где они и провели остаток времени, ожидая рейса на Москву.

Маме он, как и обещал за поминальным столом, сообщил о смерти отца. Довольно безучастно, чтобы не переходить на личности. Не понимал, как поступить лучше – на тот случай, если она где-то поблизости. И сына не постеснялся, говорил вслух, не про себя, – что чувствовал, то и выдал в воздух, окружавший кусок чёрного мрамора. Перед уходом смахнул снег с оградки и коротко всплакнул, удивившись несдержанности слёзных желёз.

Чуть позже он ещё раз прокрутил в памяти события прошедших суток, уже когда самолёт шёл на посадку и в проёме иллюминатора обнаружились нарезанные на прямоугольники и квадраты, в заметных проплешинах подмосковные поля, ещё не до конца освободившиеся от остатков тающего снега.

– Схоронили? – первым делом справилась тёща, когда они, не спавшие, добрались до Каляевки.

– Схоронили, баб Насть, – ответил за двоих Лёка, – и у той бабушки тоже были, на кладбище. У другой.

– Да ты что? – всплеснув руками, изумилась княгиня. – Ну вы, братцы, даёте! Одним днём обернуться и везде поспеть – прям стахановцы! – И тут же снова озадачила: – Ничего там, случайно, не перепало нам?

Моисей строго глянул на тёщу, пытаясь урезонить её пыл.

– Нет, ну а чего такого? – едва ли не возмутилась Анастасия Григорьевна, округлив княжеские очи. – Это ж для ребёнка, для Лёкочки. Покойник ему как-никак дед родной – а, Моисеюшка? Жена женой, а только остальную родню никто ж не отменял, всё по закону, я узнавала: вторые полста процентов поровну на всех, кто с первой линии по части кровных уз. Надо было не назад ехать, а к нотариусу. Сказать, так, мол, и так, зафиксируйте, что – сын. И сообщите нам о принятом решении по разделу имущества.

– О доле в наследстве! – со злостью оборвал её Дворкин. – Раздел – это при разводе. А я, кажется, с отцовской вдовой не разводился.

– Ну ты, знаешь, тоже не умничай. – Княгиня явно не поддалась минутному раздражению зятя. – И знай ещё, Моисей, – не подсуетишься, так оно и уйдёт потом в чужие руки, всё, что от батюшки твоего осталось. И не с кого после спросить будет, раз сам же и просрал, прости господи.

Она была почти на шесть лет старше зятя, и это добавляло Анастасии Григорьевне уверенности в те нечастые минуты, когда она решалась приоткрыть рот в адрес головастого дочкиного супруга. Если втайне, даже от дочки, то немного смущало неблагородное происхождение Дворкиных – в том смысле, что и отдаленно не имело при себе мало-мальски русского, исконного, понятного, своего, не говоря уж о корнях аристократических, какие имелись у них, Грузиновых. Но вместе с тем не могла не оценить и светлой его, просторной для ума головы, как и его отношения к дочке Верушке, взятой голой и бо́сой из ниоткуда, и его же могучего мужеского начала, в прямом отношении, в постельном. Бывало, даже через стенку ночами доносилось до бодрствующих тёщиных ушей, как тот на Верке охал и рычал, прошибая её чуть не насквозь. И так, считай, без укороту, будто б только днями с ней сошёлся и ещё близко даже не насытился.

В смысле прямой женской красоты Анастасия Григорьевна всегда полагала, что лично ей повезло пуще дочкиного. Природа хоть и северная, а постаралась всласть: что пальчики эти, что пузик ничуть не выпуклый, не как у её Веруни, где линия животика уже заметно для глаза потихонечку начинает выдавать несовершенство телесного контура в целом. И кожа, где ожидала, не морщит, а могла б. Волосы, правда, подвели, но так сама же в том и виновата – химию не ту применила и пожгла. А теперь когда ещё отойдёт вся эта гадость, чтоб новое уродилось на месте унылого пепелища. Но только и на оставшиеся нетронутыми красоты зять смотрел так, будто метил сквозь них в стену, ища на ней совершенно другие виды. Получалось, что такое его отношение, вежливое, но больно уж выдержанное, не позволяло княгине идти на сближение с ним больше разрешённого. И это хитроумное зятево поведение порой обижало. Однако это и был тот самый случай, когда ни пожаловаться некому, ни самому высказать в лицо.

– Ладно, разберёмся, – отмахнулся Дворкин, – дайте хотя бы прийти в себя после самолёта.

Сам же, снимая плащ, думал уже о другом, об этих Рубинштейнах: «Нет, всё же не они это… просто не могли, ну никак… Да им самим впору вешаться от этой затянувшейся безнадёги: ни детей, ни друзей, ни родных, ничего, никого. Даже с соседями, и с теми не повезло: княгиня воркутинская, чует моё сердце, так и будет гнобить их всеми способами, какими умеет. Загадит всю каляевскую ноосферу к чертям собачьим. Или я ни хрена в этой жизни не смыслю».

К новой ипостаси он привыкал медленней, чем был его первоначальный настрой на разом изменившуюся жизнь, когда он уже почти смирился со знаком дьявола, спущенным в кадры учебного заведения около двадцати лет назад. Нехорошие пульсации всё ещё подступали близко к горлу, сдавливая гортань, но порой резко оттекали куда-то вниз, целиком высвобождая грудь для ровного и полного дыхания. В такие минуты он терялся, не понимая, какое из ощущений верней. Кроме того, мешала досада, оттого что совершенно не с кем было поделиться этим проклятым делом, какое свалилось откуда не ждал. Сперва, ища вариант для исповеди, он подумал о Лёке, как о наиболее близкой к нему, надёжно родной душе. Но, пожив какое-то время с этой мыслью, решил, что тот не дозрел ещё до сочувствия в нужной форме. С другой стороны, и не с Анастасией же свет Григорьевной про такое балакать – тоже дело понятное. Так с кем? И вдруг сообразил, что совершенно не подумал о Верочке, жене, – той, с кем прежде всех остальных должен был поделиться дурным известием. А ведь даже и случайно в голову не залетело. И это была новость под номером два, хотя и сильно запоздавшая – супруга, Вера Андреевна, уже который месяц трудилась на ответственном направлении, замзавотделом крупного гастронома неподалёку. Сами позвонили и сами же позвали, летом ещё, сразу после Коктебеля. Для чего, почему, зачем – оставалось загадкой. Как и её моментальное согласие, ещё до разговора с ним. Отчего вдруг такая, ни с того ни с сего, внезапность? Жажда перемены жизни? Неужто, думал ущемлённый супруг, всё это из-за охлажденного говяжьего филея и отрубка свиного зада, которые с первого трудового дня его жены не переводились в семейном морозильнике. Плюс, считай, дармовые сосиски от Микояна, заменившие привычно целлюлозные по рупь девяносто, и густейшая, потому что ещё не успели разбавить, сметана.

Сама Вера Андреевна была абсолютно счастлива, и этого нельзя было не заметить. По крайней мере, ко дню смерти свердловского свёкра её торговая страсть отнюдь не остыла. Скорей наоборот, на глазах у собственного мужа профессорша Грузинова-Дворкина, будто неуправляемая чума, набирала дальнейшие обороты. То был прорыв в манящую неизвестность – только такое объяснение удивительной перемены в жизни супруги, ранее не отмеченной усердием к любому системному занятию, мог дать всему этому Моисей Наумович, подвергая ситуацию в семье беспристрастному анализу. И всё же внезапная жёнина самостоятельность отчасти напрягала, потому что понял вдруг, что незыблемый статус его как добытчика и головы всему заметно покачнулся. Нет, вроде бы всё текло, как и прежде, со всеми нужными изгибами и поворотами, отвечая привычному укладу жизни в ходе всех пятнадцати совместно накопленных лет. И вместе с тем было ощущение, что происходит нечто чужеватое, постороннее, не своё; и это «чужеродное» вносило в отношения супругов некую новую, не отыгранную покамест, но и не прописанную ещё ноту. Это если вообще отбросить и растоптать, как пустое, суждение общего характера относительно избрания благородным человеком занятия, годного для продолжателя княжеского рода. «Торгаш». Некрасивое сочетание букв слышалось уже в самой приблатнённости их звучания, в этом мягко шипящем окончании, в той лёгкой пренебрежительности придумщика этого слова в отношении его носителя.

– А что, кстати, Анастасия Григорьевна-то говорит насчёт твоей работы? – озадачил Моисей Наумович жену ещё в начале её магазинной карьеры.

Та пожала плечами, то ли не придавая такого уж важного значения материнскому благословлению, то ли, наоборот, удивившись, что у матери с дочкой вообще возможна в этом смысле какая-либо нестыковка.

– Как «что говорит»? Говорит, повезло. И что надо стараться, чтобы двигаться дальше, потому что это направление деятельности во все времена было самым достойным и уважаемым для человека культуры и труда. Мы их культурно обслуживаем, они взамен отдают нам труд. В смысле, зарплату от него. И ничего позорного ни для кого. – Верочка вопрошающе вскинула на мужа глаза и уже на чуть повышенных тонах добавила, верно учуяв, что, вместо круговой обороны, ей лучше расставить предписывающие дорожные знаки. – В конце концов, я же не ящики двигаю и не за кассой горбачусь. Да и не за прилавком хамлю. За мной – учёт и контроль. Ну и материалка на кондитерской секции, временно, для освоения дела. Ничего не поделаешь – ответственность. И я её принимаю какой есть, по всей товарной номенклатуре.

«Князи, мать вашу!» – чертыхнулся про себя Дворкин, понимая, что любое сопротивление или супружеский совет уже не помогут.

Здесь обнаруживалось гораздо более сильное начало, ожидавшее и дождавшееся своего часа. В этом месте наружу выползало уже само исподнее, не стыдясь оказаться быть выпущенным на всеобщее обозрение. И даже более того – откровенно своей демонстрацией довольное.

«А плевать… – передумал он уже чуть потом, постепенно привыкая к мысли, что жена его – магазинщица. – Раз сам ущербный, то чего уж теперь с моста в воду плевать, обратно не потечёт и чище не сделается. Пускай потрудится: в конце концов, может, со временем разберётся, когда от своих же по шапке получит. Главное, чтобы на кафедре не вызнали, иначе – как сотрудникам потом в глаза смотреть? Скажут, раз жена воровка, то и сам недалеко от неё ушёл, ветеран ряженый. И все эти разговоры его про честность и долг преподавателя перед студентом – типичная приспособленческая мишура».

Походя вспоминалось вето, то самое, пожизненное, – метка, спущенная «голубыми мундирами» на его безвинную личность.

«Что ж, раз они с нами так, то мы с ними – вот как! Какие – они, такие, стало быть, и сами мы. Экий у нас, получается, преданный народ в стране немытой рабов да господ, мать вашу. А ещё кровь за этих гнид проливал», – никак не успокаивался Моисей, возвращаясь памятью к предыдущему Девятому мая, ставшему днём скорби и печали по самому себе.

Впрочем, тут же опускал себя на землю, раскаиваясь в словах, не произнесённых вслух, но воображённых; единственная кровь – так уж повезло за все фронтовые годы, – которую пролил и видел своими глазами, была не вражеской и не от самого себя. Та кровь принадлежала чешской гражданке, невинной девочке, которой он, геройский офицер, сумел испоганить молодость и жизнь через свою подлючую мужицкую похоть. Вот и выходит теперь, что сам же на себе испытывает прямую месть торсионного поля, мать его в дышло…

В общем, Веру, уступив её порыву, не трогал – дал жене унылую отмашку оккупировать манящую неизвестность. Спорить тоже не решился, поскольку понимал, что препираться пришлось бы уже не с ней, непробиваемой, а лишь с бледной тенью её. Слова, какие бы приводил для усиления личной позиции, наверняка не продрались бы в её недоразвитую и малочувственную серёдку. А те неумные аргументы, какими бы Верочка его отбивалась со всей возможной горячностью, не делали бы её лучше. И этого Моисей Дворкин, защищая не столько жену, сколько самого себя, уже не собирался проверять. Тем более что так и так хозяйство оставалось на тёще-княгине. Разве что Лёка, бедолага, терял последний шанс полнокровного общения с ещё одним родителем.

От этой удачно нашедшей её работы Вера Андреевна уставала немерено, и ей требовался отдых. Однако, к удивлению Моисея, его жена не только не жаловалась на жизнь, но, как ему казалось, даже испытывала некоторую приятную истому от такой усталости. Признаться, семейство и на самом деле стало питаться разнообразней и сытней – тут и говорить нечего, хотя, как таковых, денег хватало и раньше: Моисей за этим следил, донося в семью сколько нужно. Брал аспирантов, писал бесконечные отзывы, публиковался тут и там, выпускал монографии и даже иногда не брезговал готовить абитуриентов к вступительным экзаменам по физике. Ну и сама должность плюс доплата за степень, – одним словом, видимого недостатка не имелось. А только лёгкого пути к питательному дефициту любимая кафедра вместе со всей наукой всё равно не предлагала. Тут и вышла на авансцену жена, после чего Грузиновы-Дворкины зажили в новых обстоятельствах. Сам – неприметно стесняясь, а то и тайно стыдясь. Остальные – потребляя носимое работящей дочерью и мамой, и не абы как, а отдавая должное отдельным пищевым продуктам и одобряя такую заботу Верочки о семье.

5

Письмо из Свердловска пришло вскоре после их возвращения. Вера принесла его, вытащив из ящика, и бросила на стол:

– От мачехи! Поди, лютует, что в гости не позвали. Толстое!

Конверт и на самом деле слегка распирало изнутри сложенными, видно, вчетверо листами. Моисей ушёл к себе, притворил дверь, распечатал. Почерк был крупный и ровный, с одинаковым по всему тексту наклоном. Вдова писала:

«Здравствуйте, Моисей Наумович!

Признаться, до последнего дня имела сомнения относительно того, стоит ли мне Вам писать. Потом, подумав, всё же решила, что теперь уже в этом будет несомненный смысл, поскольку обстоятельства, как Вам известно, поменялись, и ничто более не удерживает меня от того, чтобы высказаться, поговорить начистоту с ближайшим родственником покойного Наума Ихильевича.

Скажу сразу – не знаю, кто и о каких фрагментах истории нашего с Наумом знакомства Вам рассказывал. Не знаю, не хочу знать. Как известно, недругов всегда оказывается больше, чем непритворных доброжелателей. Но только все годы, начиная с сорок второго, я безумно любила Вашего отца, видя себя с ним и только с ним. Вы же, скорей всего, с самого первого дня держали меня за хищницу, в трудные военные годы заполучившую Вашего папу, человека более чем притягательного и к тому же при должности. Наличие у него жены, как Вы, наверно, тоже представляли себе, не стало помехой – на то они и разлучницы, чтобы уводить мужей, даже когда страна воюет, а супруг день и ночь не покидает горячего цеха.

Да, именно так, в таком режиме и существовал Ваш отец два первых военных года. И именно они положили начало его болезни, от которой чаще сразу умирают, нежели годами одолевают потом медленную смерть. У него и до этого было неважно с сердцем, но только он, предполагая это, ничего не предпринимал для сохранения здоровья. Знала об этом и жена его, Ваша мать, Моисей. Знала, но не слишком заботилась о возможных последствиях регулярной боли в груди у Наума Ихильевича. Даже сейчас, когда столько лет жизни позади, жизни и смерти, я не могу, не имею права называть Вашу маму женщиной легкомысленной. Такое часто бывает в семьях, когда супруги, даже любящие, живя делами и пустяками, забывают о смерти, которая всегда рядом – только ошибись. Не сочтите мои слова за наставительность, просто я знаю это как врач. Надеюсь, хороший, уж извините за подобную самооценку.

Так вот, о Вашем отце. Ему вообще нельзя было работать, в его годы и в таких ужасных условиях. Однако война есть война, и тыл есть тыл, тем более уралмашевский. Он как никто это понимал, потому что был патриот. Дня не проходило, чтобы не следил он за сводками с фронта, не думал о победе и не ждал её. С самого начала верил, что фашист не возьмёт Москву, несмотря что подлый вождь сделал всё, чтобы это случилось. И Наум это знал, потому что был он чрезвычайно умный человек. Умный и сердечный, оттого и принимал всё близко к своему больному сердцу. Впрочем, это особый разговор, Моисей, про историческую правду, про ложь вождей, про то, как одни слепо верили в неё, другие же, ненавидя лживых подлецов и людоедов всех мастей, умели бороться с врагом собственным трудом, мечтая приблизить победу и наивно ожидая возврата вместе с ней любой справедливости. Но не за этим я теперь к Вам пишу, простите уж за излишние слова. Я знаю, что именно думаете Вы обо мне, я видела Ваши глаза и не могла не заметить Вашей ко мне тщательно скрываемой неприязни. Так было и в прошлый раз, и визитом ранее. Но только мы с Вашим отцом, понимая Ваш не слишком позитивный настрой в отношении меня, старались ни видом своим, ни поведением не выдать той глубокой болезненности, которую нам каждый раз приходилось испытывать в те редкие дни, которые Вы проводили в нашем доме, чтобы побыть возле отца. Знали, что поступаете формально, для деликатного поддержания родственных связей, однако сердцем Вы уже не были с ним, не умея простить смерти Вашей мамы. Он переживал, страшно. Но правды сказать не решался, опасался нарушить, изменить Вашу память о матери, хотя, на мой взгляд, сделать это нужно было непременно. Да и кто мог знать, как после этой, пускай и досадной, правды сложились бы Ваши отношения. Вполне допускаю, что, узнав истину, Вы сумели бы простить Вашу маму за её супружеское предательство, за подмену высокой любви пустым и обманным суррогатом. Не знаю, была ли она такой всегда или же военные обстоятельства и тяжёлая болезнь Наума Ихильевича привели её к тому, к чему привели. Не мне судить, я знала её лишь поверхностно и потому сужу не по чувству, а по поступкам. Да-да, именно так – теперь мне ничто не мешает обратиться к истине, той самой, единственной. Знаете, вряд ли я решилась бы на это, коли бы всё ещё не любила Вашего отца так сильно. Но теперь, когда его больше нет, – имею право: я чувствую это и потому поступаю именно так, Моисей. А ещё потому, что не она, а я спасла Наума от смерти в тот страшный для него год, когда после сердечного удара последовал сильнейший инсульт, практически обездвиживший его, сделавший его недочеловеком с минимальными видами на любую жизнь, не говоря уже о мало-мальски сносном здоровье.

Она тогда растерялась, Ваша мама, словно удар был не у него, а у неё самой. Отец Ваш – недвижим, с несвязной, едва разборчивой речью, то и дело ходящий под себя, не помнящий никого, слепо глядящий в потолок и пускающий слюни в подушку. Вот так! Я же, как лечащий врач, была при нём практически неотрывно. Не знаю, что заставило меня поступать именно так, ведь в ту пору мы едва были знакомы. Знали разве что друг про друга нечто: оба из столиц – он из главной, я из северной, Ленинграда. Он женат, я разведена. У него сын, я бездетна. Ну и улыбались иногда при случайной встрече в доме общих знакомых, таких же эвакуированных, какими были все мы. Тот к ним тоже ходил, когда звали, снабженец, уралмашевский. Улыбался всё, похохатывал, будто всегда доволен жизнью. А из ушей вечно волосы торчали, я не могла смотреть просто. Она к нему ушла потом, Ваша мама, когда с отцом всё случилось. Не сразу оставила его, но и не так чтоб долго раздумьями мучилась. Но об этом чуть потом.

Спросите, почему не на фронте оказалась, коль скоро врач? Просилась. А только в приказном порядке в тыл отправили, ещё до блокады: сказали, мол, те, кто танки выпускает, не меньше фронту нужны, чем обычные бойцы. Один толковый танковый инженер взвода пехотинцев стоит, если не целого даже батальона. И поддержка их работоспособности и здоровья стране важны не меньше, чем воюющим солдатам. Вот и поехала поддерживать и лечить военных тыловиков, таких как Наум Ихильевич. Ко мне же его и доставили, как только удар тот случился…»

Моисей отложил письмо, не в силах читать дальше: гортань свело судорогой, глаза намокли, буквы, расползаясь, уходили в расфокус. Пальцы рук слушались едва-едва, с трудом сгибаясь в суставах. Он уже всё знал. Понял, ещё не достигнув места, на котором оборвал чтение. Башка плохо подчинялась, мысли метались между двумя мёртвыми и равно дорогими ему стариками – матерью и отцом. Кто для него отныне становился кем и отчего так случилось, в этом, если по-хорошему, теперь ему следовало разбираться не спеша. Но чувствовал, не будет на это сил, не станет он, не захочет. Подержит какое-то время в себе, ни с кем не делясь, а потом видно будет. Главное, что ему делать теперь со старухой-вдовой, этой удивительной врачихой, которую он совершенно не знал, и, откровенно говоря, даже минимально не напрягался, чтобы хотя бы как-то узнать. Да и отец его к тому никак не подталкивал, делая вид, что ему всё равно. Теперь же она пережила любимого, и нет сильней одиночества, чем такое.

Дверь приоткрылась, Лёка, сунув голову, протараторил:

– Пап, мне на проявку бы, а? Хочется побыстрей напечатать. Где у тебя взять?

– В прихожей, в плаще поищи, – не оборачиваясь, отозвался Моисей.

– Угу, – буркнул сын и исчез.

Следом за ним в дверном проёме возникла тёща и тоже справилась, уже о своём:

– Там Веруня фаршу свежего принесла, с охлаждёнки, с говяжьей. Так на сегодня котлет нажарить вам или до завтра подержать? Ты как, Моисей?

– Мне всё равно, – снова не обернувшись, через полусжатые губы бормотнул Дворкин, – хоть сейчас, хоть никогда.

– Чегой-то так, – насторожилась тёща, – на работе, что ли, чего?

– Дверь, пожалуйста, закройте, Анастасия Григорьевна, – отчётливо произнёс он, стараясь унять подступающее раздражение, – я вам уже ответил. И дайте мне работать.

Та, полная недоумения, исчезла.

«Одиночество… – вдруг подумалось ему. – Я понял… это же так просто… Это когда снаружи больней и гаже, чем внутри… Главное, научиться не получать от этого удовольствия, иначе – труба, увязнешь и начнёшь казниться, даже не успев осознать причин… Говорят, всякий, кто любит одиночество, или Бог, или дикий зверь. Кто же я в таком случае? – продолжал размышлять Моисей, уткнувшись глазами в исписанный вдовой листок. – На Бога явно не тяну, да и звериного за собой не замечал. Может, просто неудачник? Заурядный мудель, продавщицын муж, возомнивший о себе невесть чего? И может, они верно мне метку эту кинули, чтобы знал место и перестал быть клиническим идиотом?»

Надо было дочитывать, но что-то удерживало его, не хотелось расставаться с так поразившим его началом рукописного текста, но в то же время не желал он и столкнуться с любым непредсказуемым финалом. Чувство было сильным, очень. Подобное волнение он испытал разве что, когда ему намекнули, что он, гвардии капитан Дворкин, только что поимел невинную девушку. И ещё – когда та, под страхом смерти, обесчещенная им, удаляясь, выкрикивала проклятия. Которые, как выяснилось уже потом, вполне работают.

Он снова опустил глаза в бумажный листок:

«…Сначала в госпитале находился, под круглосуточной капельницей. Не помогало, не отпускал паралич: сковал так, сильней чего не бывает, поначалу одни лишь зрачки оставил и левую сторону губ. Остальное тоже, думаю, понимаете – трубка в мочеточник, глюкоза в вену, судно – неотъёмно, простите уж за такую непривлекательную подробность. Но это важно для понимания вещей. Тоже простите, но не сказать не могла.

Она сначала заходила, Ваша мама, руку щупала, щёку, лоб трогала. И уходила, совсем. Ей уже тогда главврач объяснил, что отец Ваш практически невозвратен. Особенно в тех примитивных условиях, сами понимаете. В общем, предложили забрать, додержать в домашнем пригляде – в любом случае, госпиталь был уже бессилен, положительного сдвига – ни одного…»

– И что? – вскричал Моисей, оторвав глаза от письма. В это мгновение он не заметил даже собственного крика, потому что уже понимал, к какому финалу идёт рассказ отцовской вдовы. Но всё ещё надеялся, хотя доподлинно знал уже, что – напрасно. И снова неслышно вскрикнул: – И что же дальше?

Будто услышав его, вдова продолжала излагать так же размеренно и подробно, отвечая ровно на его вопрос:

«…В общем, отказалась она, Ваша мама. Сказала, будь что будет, но забирать ей мужа некуда, да и не справится она со всеми этими трубками и суднами. Просто не потянет, ни по какому. Она уже в то время со снабженцем жила, в его квартире. Это, правда, чуть потом выяснилось. Как и то, что этот человек ультиматум ей поставил: или со мной, или будешь сидеть при нём неотвязно, весь остаток жизни вынося за паралитиком судно…»

– И? – невольно прошептал Дворкин. – Ну и?..

«…И тогда я решила, что заберу его. Подумала, справлюсь. Женщину в помощь подберу, из беженок, без жилья, и вдвоём – потянем. Одним словом, так и сделала. Перевезла к себе на квартиру, хорошую няню в помощь определила. И стала разговаривать с ним, часами. Поначалу тоже не надеялась, что оживёт, что сдвинется процесс с мёртвой точки, что постепенно отпустит паралич, хотя бы секторально: по кусочку, по частям, освобождая, растормаживая отдельные нервные окончания. И что Вы думаете? Утром как-то, на второй год этой спячки глаза открыл и говорит, со строгостью, как положено: мол, скажите им, чтобы не хитрили, а то они вечно ограничитель оборотов у движка подкручивают. Я им, говорит, не раз категорически запрещал такое делать, так и передайте, а что танк у них после пулей в горку влетает, так от этого двигатель портится, и это легко может произойти в обстановке боя, к гадалке не ходи. И больше не стану повторять, уволю с позором и с довольствия сниму, это ясно? Няня тогда была с ним, сама я в госпитале дежурила, так она всё на бумажку записала и мне передала, а сама, помню, как прочитала бумажку ту, так просто от радости вся светилась – извините, что сама же так да про себя.

Ну а потом пошло дело на поправку, просто семимильно понеслось. Сначала пошёл, с поддержкой, потом с палочкой, при ясном сознании и доброй памяти. А буквально за неделю до победы – всё! Палку отшвырнул, в голос рассмеялся и лёгкими перебежками вокруг нашего дома два почти что полных круга сделал. Как раз письмо в тот день от Вас пришло, где вы писали, что под Прагой стоите в ожидании, мол, самой последней атаки…»

– Ну да, – пробормотал Дворкин, потерев под глазами тыльной стороной ладони, – ну да… Отец на ноги подымался, а сын его в это время падал на самое дно.

«…Маму Вашу к тому времени уже похоронили. Я же и хоронила, сама. Они тогда уже не в Свердловске жили, переехали в Челябинск, тамошний Тракторный снабжать, кажется. И то ли человек этот пил, то ли сдержанностью не отличался, но только умерла Ваша мать не естественной смертью. Говорили, ножевое, в сердце, при выяснении отношений, где пьяный безумец потерял контроль. Его осудили, но они ведь так и жили до этого в гражданском браке, так что закрытый гроб с телом отправили сюда, по месту нахождения законного супруга. Потому и пришлось этим заняться мне, раз уж так получилось, – Наум всё ещё не приходил в сознание, это произошло незадолго до начала его возвращения к жизни. Так в закрытом гробу и похоронили, некому было смотреть. Но там место хорошее, и оградка приличная. Впрочем, Вы и сами видели, потому не думаю я, что станете обижаться.

Ну а дальше… Дальше Ваш отец предложил мне руку и сердце. И я согласилась, потому что успела привыкнуть к нему и полюбить его. Я бы и сейчас повторила то же самое, с радостью. Он был удивительный человек, замечательный. И, уж простите меня, Моисей, он тоже меня любил. Мы были счастливы все эти годы, и теперь мне не совестно Вам в этом признаться.

Знаю, с каким неулегшимся сердцем уезжали Вы после похорон, как не могу я и забыть до сих пор тот Ваш взгляд, когда Вы прощались и уходили, чтобы больше никогда не вернуться в этот город. Чаще кончина близких соединяет родню, нас же эта смерть развела ещё дальше. После этого я долго думала, стоит ли мне делать то, что в итоге-таки сделала, – я имею в виду это письмо. И знаете, я не жалею. Правда не только справедливей лжи, но и лучше любой недосказанности, особенно когда оба мы любили и дальше будем любить и помнить одного и того же человека. Что касается Вашей мамы, то Вы уж простите меня, но только это тоже правда и больше ничего, и потому Вы имеете право её знать. Надеюсь, она не поколеблет Вашего отношения к ней, потому что есть люди слабые, а есть кто посильней. Наверно, она искренне любила Вашего отца, но оказалась слабой, обстоятельства стали сильней её, но в жизни, бывает, случается и так, Моисей.

И последнее. Наум Ихильевич так и не узнал, что Ваша мама отказалась забрать его. Для него она ушла из жизни в то время, когда он всё ещё был в двустороннем параличе. После чего его и перевезли ко мне как к врачу, который его вёл и потому согласился взять. И по этой причине в сердце его нет и не было обид, он ушёл счастливый тем, как получилась его жизнь. Что не достал его ненавистный вождь и что были в его жизни две любящие его женщины. Огорчало его лишь то, что так и не сумели Вы, Моисей Наумович, простить отца за его вторую и тоже честную любовь. По крайней мере, так он всегда думал. А сказать ему ещё одну правду означало бы разрушить ещё одну веру в человека и в любовь. Тут я перед Вами виновата, Моисей Наумович, – выбирая между Вами и Вашим отцом, я выбрала его, тем более что до самого конца продолжала опасаться повторного инсульта.

На этом я завершаю своё письмо и благодарю Вас, что выслушали старуху. Всего Вам наилучшего, и прошу не держать на меня зла, потому что помыслы мои были неизменно чисты и такими же остаются по сей день.

Дворкина А. А.

P. S. А Лёка Ваш мне ужасно понравился, он воспитанный и, несомненно, умный мальчик. Я нашла в нём несколько милых черт, приятным образом схожих с некоторыми характерными особенностями Наума Ихильевича, в лице и манерах, и теперь эта память станет греть мне сердце. Разумеется, всё по завещанию отойдёт Вашему семейству, о том не беспокойтесь. Там немного, но мне чем дальше, тем меньше нужно. Надеюсь, то, что останется от нас с его дедом, ни Вам, ни Лёке не помешает».

Какое-то время Дворкин сидел молча, не выпуская из рук последнего листа. Он выбрал щербинку на паркете и всматривался в неё невидящим взглядом. В голове было больно и пусто: любая быстрая мысль, возникавшая в ходе чтения этого нежданного и совершенно убийственного послания, тут же расшибалась о невидимую преграду, которую, впрочем, никто не воздвигал. Уже само по себе всё было не так – настолько нечестно и ошеломительно несправедливо, что он поверил сразу и всему. Так всё и было, именно так и никак больше, и в этом не было у него сомнений, иначе он сразу бы почувствовал неискренность или же малейшую попытку замешать в это письмо даже микрон неправды.

За окном был зябкий март. Моисей оторвал тело от кресла и, приблизившись к оконному проёму, глянул по ту сторону стекла, влажного от струек раннего дождя, смывавшего с подоконника остатки ржавого снега. В это время года во дворе на родной Каляевке, как и в жизни профессора Дворкина, было промозгло и неуютно. За низким забором дворового палисадника торчали всё те же золотые шары, вернее, их окончательно пожухлые останки, печально замершие в талых сугробах. Вероятно, даже им, давно уже неживым, но так и не выдернутым из грунта перед началом долгой зимы, было зябко. От всего веяло неуютом и холодной сыростью.

Внезапно сделалось жарко. Поначалу горячий градус, возникший где-то в самом низу, у колен, неспешно распространялся по его ногам, подступая к бёдрам. Затем вдруг, стремительно разогнавшись, достиг одновременно грудины и горла. Ему стало тяжело дышать, жара становилась окончательно нестерпимой, и тогда Моисей резким движением распахнул окно. Затрещала, разрываясь, бумажная полоса, просыпались куски высохшего клея и одеревеневшей масляной краски, отслоились и полетели на письменный стол спрессованные слои медицинской ваты, втиснутой Анастасией Григорьевной в узкие щели оконной рамы перед началом зимнего сезона. Неприятный мартовский ветерок тут же занёс в кабинет межоконную пыль и ошмётки заскорузлого снега, образовавшего на подоконнике с уличной стороны рыхловатую грязную корку.

– Вера! – крикнул он оттуда, где стоял. И тут же – ещё раз, уже громче: – Ве-е-ера!

Она зашла. Увидев настежь распахнутое окно, удивлённо спросила:

– Моисей, миленький, ты с ума сошёл? Не лето, поди, на дворе, ты мне сейчас всю семью заморозишь!

– Надо забрать её к нам, – не отреагировав на слова жены, коротко проговорил он. – Ей там плохо. Она уже старая и, кроме нас с тобой, о ней позаботиться некому.

– Это ты о ком? – чуть раздражённо отозвалась Вера, закрывая окно и пытаясь как можно плотнее вдавить раму на прежнее место. – О ком заботиться собрался?

– Анна Альбертовна, я о ней.

– Это ещё кто? – недоумённо вытаращилась на него жена, не понимая, на что намекает супруг.

– Мачеху мою так зовут, если помнишь. – И кивнул на развёрнутые листы на столе. – Почитай. А я подожду, что скажешь. – И опустился в кресло.

Она читала долго, шевеля губами и, видно, перечитывая отдельные предложения. Процесс постижения смыслов как нельзя более выразительно отпечатывался на лице Веры Андреевны. Одолев пространный текст, она бросила листки на стол.

– Врут.

– Кто врёт? – не понял он. – Кто они?

– Да все они, все поголовно! – ничуть не смутившись, тут же отбилась супруга. – Каждое слово – ложь, чистейшей воды выдумка. Просто конец свой увидала и засуетилась. Разжалобить решила. Она его, видите ли, любила, а мама твоя ненавидела – ну прям как в сказке про рыбака и рыбу эту распрекрасную. Бред и только, кто ж в него поверит, – разве что сам же ты, доверчивая душа. Бабушку-старушку пожалел – своих проблем мало? У тебя вон тёща родная не сегодня-завтра такой же подержанной сделается, как эта Альбертовна твоя, так что будет о ком заботу проявить, если уж потребность такая у тебя завелась. Нет, ну скажи, ну как можно такому поверить, во всю эту хренотень, эту муть голубую типа «любит-не любит-плюнет-поцелует-к чёрту пошлёт»? Это ж чистый детский сад, мальцу несмышлёному и тому понятно, чего она, Анна твоя драгоценная, задумала. Пристроиться на готовенькое, а после расплатиться ничем, пустотой, спасибами одними.

– Послушай, Вера, – едва сдерживая себя, обратился он к жене, – это ведь не она, это я предлагаю, она об этом – ни сном ни духом. Да и не поедет никуда, я уверен, у неё там отцовская могила. И вообще – всё, что осталось в этой жизни. Она порядочный человек, к тому же она умна, теперь это совершенно ясно.

– Ну вот и спроси свою умную: скажи, мол, не желаете ли в гости к нам на постоянно, Анна Альбертовна, а то у нас, понимаете, в семье дефицит имеется, за кем присмотреть перед скорой коматозкой. И сразу после неё.

Действительно, получалось несколько глуповато: наряду с объективной странностью своего не слишком разумного предложения, он, сын покойного отца и пасынок здравствующей мачехи, временно ослеплённый переделом семейной истории, совсем не подумал о вещах вполне бытовых. О том, например, что живут они в коммуналке, что сам он спит и внеурочно трудится в одном и том же малоприспособленном для полноценной работы пространстве. И что, кроме одинокой вдовы из Свердловска, у него, между прочим, имеется семья, которая, если что, в упор не воспримет ещё одну подселенку в качестве полноправной семейной единицы.

«Господи, ну куда же всё девается, когда моя рука оказывается у неё в промежности? – подумал вдруг Моисей. – Вся эта чушь, идущая от неё, эта её озлобленность на целый мир при всей лёгкости характера и весёлости нрава… Отчего, прежде чем включить мозг, нужно непременно сказать „нет“ и лишь потом только сопоставлять последствия бездумных выплесков своей психически излишне подвижной натуры? Может, и правы братья-чекисты, что лоб клеймом прижгли: им ведь не только с инодумцами бороться наказали, им ещё команду спустили родину от идиотов, наподобие меня, ограждать».

– Ладно, – махнул он рукой, – иди, Вера. Будем считать, поговорили.

А в общем, она была права. Хотя правоту свою объясняла словами отвратительными и не по-доброму. С другой стороны, Веруню тоже можно понять, тем более когда та, отбыв срок в обойме милых бездельниц, равно скучавших при научных мужьях, разом перешла в разряд добытчиц первой руки.

К тому времени не слишком серьёзный ремонт, затеянный Моисеем Наумовичем, успешно завершился. Комнату, в которой обосновались Анастасия Григорьевна и Лёка, удалось вполне разумно поделить на две практически равные половины: та и другая получились при окнах, благо их имелось два, и каждая – со своей входной дверью. Лёка был доволен не просто, а очень. При расставании, когда уже завершал перенос пацанского имущества на новые личные метры, от избытка чувств даже чмокнул бабушку в нос. Та растаяла от приятной неожиданности, учитывая, что её поздний внук до момента переселения не слишком жаловал её ласками. Для Лёки же каждый лишний свидетель взросления уже становился чувствительной помехой в любых его молодых делах, особенно если к тому же числился ещё и в ближайших родственниках. Правда, совершенно никаким из его занятий не мешал отец. Тот хотя и дёргался порой по ерунде, однако особой активности в отношении отпрыска не проявлял, всё ещё дожидаясь от сына точки окончательно мужеского созревания. Когда-то Моисей Наумович решил для себя, что отсчёт крепкого отцовского влияния он начнёт со времени, когда подоспеет нужда определиться с дальнейшей учёбой. Оставался год с лишним, и Дворкин, понимая, что неловким вмешательством в личные дела сына он лишь нарушит становление хрупкой, ещё не оформленной, как надо, Лёкиной души – и даже не самóй, а предвестия её, – отмежевался, исподволь наблюдая, как тот, беря на пробу, выщупывает тут и там первые, пока не слишком податливые ещё кусочки окружающего мира. Именно за этим, понимая устройство юного разума и молодого организма, отец отделил сына от недремлющего тёщиного ока.

Он сгрёб ошмётки в кучку и, оставив её на подоконнике, вернулся за стол. Решил, напишет коротко и строго по существу. Иначе сам же себя и загонит в те дебри, из которых едва ли потом сумеет выбраться. Он писал:

«Здравствуйте, милая Анна Альбертовна!

Признаюсь, что письмо Ваше застало меня врасплох. Сразу скажу – верю каждому написанному Вами слову, как не беру под сомнение и прочие Ваши предположения и мысли, насчёт которых Вы уверены не вполне. Впрочем, важно не это, а совсем другое. Главное, что я извлёк из Вашего подробнейшего рассказа, это то, что в итоге отец не совершил ничего предосудительного: он не предавал маму, как думал я все эти годы, и, перенеся тяжелейшую болезнь, ничего и никому о ней впоследствии не сообщил. Он же, будучи благородным человеком, не рассказал мне и другой правды, той самой, единственной, зная которую я, скорей всего, не повёл бы себя так, как пришлось поступать мне при его жизни. Мой отец, исходя из Ваших слов, принял удар на себя, заплатив дорогую цену ради того, чтобы не опорочить память матери в глазах сына. И теперь, узнав истинное положение вещей, я приношу Вам, Анна Альбертовна, глубочайшие извинения. Надеюсь, Вы простите меня, понимая, что поступал я так не от прямой низости характера, а лишь не умея одолеть в себе сына своей матери. Не хочу говорить о маме, Бог с ней, наверняка и на её долю в той жизни досталось немало. Допускаю, что обстоятельства, в какие мама оказалась зажата, стали для неё неодолимыми тисками, и сама она оказалась недостаточно сильна и верна, если уж на то пошло. Прошу Вас, не забывайте и её могилу – кроме Вас и меня, присмотреть за ней некому, но Вы – там, я же, к сожалению, слишком далеко. Буду Вам признателен и постараюсь Вас не забывать.

Ещё раз примите мои извинения, от и до, и ещё раз благодарю Вас за Ваше мужество, стойкость и любовь. Я бы в случае нужды непременно хотел очутиться в руках врача, таких же заботливых, как Ваши.

С искренним уважением, Моисей Дворкин.

P. S. И прошу Вас, не думайте об имуществе и любых средствах, которые Вы предопределили в качестве Лёкиного наследства. Проживайте всё без остатка, и, если будет необходимо, мы с радостью поможем в любой Вашей нужде».

Письмо он отправил тем же днём. Вышел освежить лёгкие, продув их злым мартовским ветром. Заодно и конверт бросил в почтовый ящик. Всё ещё злился на себя за тупоумие, за непозволительную эту недоразвитость, походя осмеянную отнюдь не тонко устроенной Верой. Действительно, чего надумал – при двух особах женского пола завести в доме третью, ещё одну бабушку, совершенно всем им чужую. Но вместе с тем там, внутри, в далёкой потайной серёдке шевельнулось вдруг нечто тёплое, от которого ему сделалось приятно и хорошо. Точней, перестало быть плохо. Чувство было родным и знакомым, хотя казалось, что и навсегда забытым. Он понял – оно шло оттуда, это ощущение, из недавно прочитанного письма, присланного незнакомой, по сути, женщиной. И слова в этом письме были именно такими, от которых он за последние пятнадцать лет почти успел отвыкнуть. Дома у него, особенно с появлением княгини, всё больше общались по делу. Лёгкость в улыбках и словах, та притягательная воздушность, что существовала между ним и его Верочкой в первые годы брака и которая так нравилась Моисею, отползала тихо и неприметно для обоих, добравшись ко дню Лёкиных выпускных экзаменов до точки насыщения раствора. А там уже что сахар, что соль – как ни старайся, оба растворению в такой среде не подлежат. Определённо перенасыщенный раствор – вот что отныне представлял собой брак Моисея Дворкина и гастрономовской завотделшей Верой Грузиновой-Дворкиной.

К началу семидесятого она и на самом деле карьерно подросла, перейдя из замзавов в чистые завотделы. И не только потому, что в начале зимы шестьдесят девятого уступила наконец Додику Бабасяну в его умеренно-настойчивых домогательствах: ещё и оттого, что постепенно начала соображать в деле, к которому была приставлена. Правда, началось с элементарной должностной подставы, самим же Бабасяном и организованной. Тот, имея дубликат ключей, ополовинил как-то кондитерский запас, чисто из педагогических соображений, переместив часть конфетной продукцию на другой склад. И предъявил несоответствие по факту внутренней сверки.

– В милицию, наверно, надо, Давид Суренович? – перепугалась тогда Вера, припёртая директором к стенке.

– Можно и так, – легко согласился Додик, – если хочешь, к примеру, на пятерик присесть.

– Я возмещу, – попробовала отбиться она, – я у мужа попрошу. Или сама отработаю со временем.

– Ну это само собой, – пожав плечами, согласился Додик, – а пока иди, вноси в кассу, минут сорок у тебя есть. После кассу сдаём и привет – инкассация у нас к вечеру, разве не в курсе?

– А на сколько там? – Веру продолжало трясти, но надежда оставалась.

– Там – на сколько у тебя нету, помноженное на тринадцать, – печально покачал головой Додик, кончиком платка тщательно избавляя объёмный рыхловатый нос от лишнего мусора. – Не думал, что с тобой такое получится, Вера. Ты ведь у меня в самых надёжных с первого дня ходишь: настоящая профессорская жена, шутка ли.

В первый раз Давид Бабасян отымел Веру Грузинову-Дворкину именно в этот драматический по накалу вечер – сразу после закрытия гастронома, у себя в кабинете, на диване, чем-то неуловимо напоминавшем тот, что размещался в кабинете второго секретаря Воркутинского райкома. Такой же чёрный и просторный, хотя из заменителя, чуть продавленный и с неотъёмными подушками. То была благодарность за спасение сотрудницы от темницы, ради которой директор Бабасян уладил недостачу из внефондового резерва, образованного из Вериных же конфет. Сладкое вообще было его слабостью, и он знал, как с ним разобраться. Само собой, Вера Андреевна была не первой растратчицей пищевого продукта: время от времени случались во вверенном Бабасяну торговом подразделении и другие жертвы-недоучки приятного пола. Но лишь она единственно из всех была натуральной профессоршей, супругой научного человека, доктора больших наук, возглавлявшего кафедру сопротивления важным материалам. Желанней такой женщины могла быть лишь красиво наряженная тётка из телевизора – хоть от погоды, хоть от новостей, хоть от спокойнойночималышей. И то и другое было практически несбыточной армянской мечтой, и даже больше – условно национальной идеей, пожизненно востребованной и соединённой наконец с предметом тайной директорской страсти.

Через какое-то время она догадалась, какую поганку завернул против неё Додик, чтобы затащить на свой чёрный диван. Он и сам того не отрицал, лишь масляно улыбался, всякий раз притягивая её к себе, чтобы сойтись губами. Она и на самом деле была для него такой: с высоким, туго упакованным в ажурный лифчик бюстом, уже заранее опережавшим самые смелые мечты о недостижимо прекрасном. С длинными ухоженными пальчиками при бархатистой поверхности, ласкавшими, наверно, самого профессора по материалам. С гладким, без любого дефекта маникюром и с приятной уважительностью к руководству. Одним словом – представительница культурного племени, и к тому же княжна, он проверял во всех местах.

Сперва Вера, как и надлежит порядочной женщине, слегка рассерчала, предъявив Бабаяну обиженный вид. Но это было уже потом, когда она чуть поумнела и разобралась в имевшейся подставе. Однако было поздно, всё уже состоялось. Остальное на фоне вынужденного одноразового согласия теперь уже обретало свойство и дальше поддаваться устремлениям неутомимой директорской плоти.

Был ещё один момент, в угоду которому Вера Андреевна пошла на связь с Бабасяном. Вернее, не оборвала её после того единственного и вынужденного раза. Просто Давидова могучесть по факту оказалась не меньшей, чем Моисеева, а порой, с учётом нервозности и спешки, даже несколько превышала её глубиной страсти и неистовством основного параметра. К тому же видела, какую бурю неподдельных эмоций всякий раз пробуждает она в Давиде Суреновиче, когда тот берёт её, предварительно насытив обоих ласками, на которые никогда не скупился.

– Мёд… мёд… чистый мёдичек на сахарной пудре… – вышёптывал Додик за секунду-другую до того, как соединиться с Верочкой организмами, – шоколад… мамой клянусь, чистая шоколадочка…

И, кстати, был вовсе не зверь, как про них говорят. Ей искренне казалось, что для него это было совсем не мимолетной интрижкой, редко когда не сопутствующей начальственному статусу. В минуты, когда Додик неистово бился в ней, усердствуя так, что сам же готов был пережать себе дыхалку, чтобы не кончиться на месте от неконтролируемого блаженства, Вера, помогая ему всем, чему за годы брака обучил её Моисей, успевала подумать, что ничего не оставляет Давидовой супруге. Все соки, без малого остатка, что выжимал из себя Давид, доставались исключительно ей: уж в этом она, в силу врождённой пронзительной женскости, точно не ошибалась. При этом даже не была в курсе, кто она, его жена, как выглядит и на каком языке думает. И про детей Давидовых – тот же самый глухой молчок. Но раз такое не смущает самого, стало быть, и отношения там не такие уж и радужные, какие случаются у них на чёрном кабинетном диване, согретом жаркой двуспинной плотью.

Плохим, однако, являлся тот факт, что сокрытие даже мало-мальски интимной тайны в стенах отдельно взятой торговой точки неизменно оказывалось делом почти несбыточным. Однако в нераскрытии тайны заинтересованы были оба. Вера – по понятной замужней причине. Бабасян – по тем же безрадостным основаниям, но и ещё из-за опаски подмётного письма, какое в любую минуту могло упасть в райторг с целью попортить «этому армяну» кровь и ему же, прижимистому торгашу, подгадить, насколько выйдет, трудовую биографию.

Но были и определённые плюсы, помимо параграфа голой страсти. Дабы сокрыть близость отношений, Давид всякий раз самолично комплектовал набор продуктового дефицита, и потому в конце трудового дня Верочке оставалось лишь прихватить готовую сумку, привычно ожидаемую домашними. Разве что Моисей, единственный из близких, продолжал относиться к этому, со временем ставшему будничным набору пищевых удовольствий довольно индифферентно. Потреблял вместе со всеми, однако никогда не хвалил, рассматривая приносимое в дом как вынужденную и малоприятную часть профессии своей жены.

Вместе с тем, как ни странно, не отказывая Давиду в его регулярных налётах на свою женскую обитель, Вера Андреевна продолжала по-прежнему ценить и даже по-своему любить мужа. Они были разные, мужики её, совсем. Настолько, что порой ей казалось, что так не бывает вообще, просто не могло случиться, чтобы она, натура женственная и тонкая, по своей доброй воле связала себя обеими обязанностями, никак меж собой не стыкующимися даже в отдалённом рассмотрении. Хотя, с другой стороны, не могла не понимать и того, что сравнивать тоже было не с чем. Если отбросить парочку тогдашних, считай случайных, общежитских малолеток и одного-другого дворового негодяя из наглухо забытой жизни в Заполярье, что отметились на ней сразу после её расставания с директорским отпрыском, то больше мужиков у неё и не было никогда. Настоящих и по большому счёту. Эти же оба были такими, со всеми нужными чертами характера, зрелой головой, умением покорить женское сердце и надлежащими мужскими причиндалами. Но только Моисей был умный и культурный, а в остальном – обычный. Давид же Суренович – опытный и немерено богатый, хоть и тайком. Она уже научилась прикидывать, расставлять, сравнивать факты. Практически безошибочно считывала теперь и прочие знаки, сигналящие о достатке или же о лукаво скрываемой безнадёге. И в этом смысле директор Бабасян был в порядке, выступая против Моисея Дворкина так, словно хан Мамай со всей его Золотой Ордой тягался б мочью с наилучшим трактористом от всего Куликова поля. Сам по себе подобный факт призывно манил шансом полноценного участия в накоплении благ, но вместе с тем не становился для Веры определяющим. Хотелось ещё и понятных отношений, подтверждённой возможности любить, не отстраняясь, тратить нажитое и совместно распоряжаться вообще всем. Он же, Додик, беря своё, прочее оставлял в состоянии неустойчивой взвеси. Замзав отделом Грузинова, конечно же, это понимала, но своими раздумьями на эту тему с ним не делилась, помня о женской гордости. Потому и в губы разрешала только через раз, а чаще через два, отводя их от его, похожих на черепашьи, уст. Выдерживала характер, полагая, что коль уж в силу сложившейся традиции никуда не деться от этих недолгих телесных случек, то чувственная их сторона требует уже совсем иного наполнения, прочих радостей, отделённых непроницаемой стеной от всей этой сомнительной эстетики магазинной подсобки. В итоге же, даже когда и не отказывала, старалась оставаться неприступно строгой и глядеть прямо, отбросив любое заискивание и заглядывание в глаза, особенно на людях. И чётко понимала ещё, что приём такой работает с Додиком даже при наступлении у него сытости после соития. «Ты, Давид, имел сейчас не меня, – казалось, говорила она Бабасяну, поправляя волосы и уже не глядя в его сторону, – ты имел всего лишь очередное женское тело; но чтобы добраться до души, тебе потребуется очень потрудиться. Иначе так и будешь весь остаток жизни иметь одни лишь тоскливые фрикции, вместо того чтобы с головой окунуться в чистую воду неподдельной любовной страсти и, вынырнув, соединить себя, своё мужское эго, с её полноводным течением, даже не предполагая, сколько прекрасных неожиданностей ждёт тебя за каждым поворотом волшебной реки».

6

Так длилось ещё около трёх лет с небольшим. Вера Андреевна продолжала успешно трудиться на обоих фронтах, всё ближе подбираясь к замдиректорской должности, ставку на которую она сделала в тот день, когда вычислила бабасяновскую подставу. Как она и предполагала, дальновидно выстраивая стратегию отношений с Давидом, тот за всё время их связи нисколько не утомился столь близкой и долгой расположенностью к нему профессорской супруги. Даже наоборот, в те дни, когда та не пропархивала мимо него в своём по-врачебному накрахмаленном халате, рассекая подчёркнуто ледокольной грудью скопище магазинных граждан, оставляя после себя волну импортного благоухания, не ища глазами ничего и никого, а лишь чуть высокомерно одаривая взглядом всякую встречную личность, Бабасян даже немного терялся, чувствуя, что в такой день недобирает для себя чего-то важного и привычно уютного.

Вера ждала, ничего не предпринимала. Ей надо было окончательно уяснить для себя, стоит ли игра свеч. То, что Бабасян хоть и со скрипом, но дозревал-таки до перевода их полутайного романа из подсобки в нечто большее, она догадывалась. Пару раз тот намекал, не убирая с лица двусмысленной улыбки, насчёт того, что недурно б вместе проснуться как-нибудь на одной перине и чтоб обоим некуда было спешить. Покушать там, помечтать неторопливо в собственное удовольствие, а после театр посетить какой-нибудь или приличную выставку изображения картин. Можно и на музыку сходить, в филармонию, где при бабочках народ и прочих сюртуках, а можно и при платье дó полу с чистого шёлка и шпильках высотой с поперечник палки языковой колбасы.

Грезил, в общем. Глаза прикрывал, втягивая ноздрями папиросный дым и выпуская затейливые кольца через некрасиво сложенные дудочкой толстые губы. И даже успевал раскачиваться своим рыхлым корпусом, туда-сюда, ловя приятно выдуманный самим собой кайф. То ли он таким образом просто расслаблял себе душу или же, наоборот, загонял её, бедняжку, в тиски полной невозможности, какую рисовало ему богатое кавказское воображение.

Другой раз уже был чуть более конкретен: позвал на чей-то день рождения, в «Арагви», в компанию неблизких знакомых, не отягощённых знанием, кто кому супруга, а кто – так. Вера только потом поняла: хотел выпендриться ею, предъявить высокий класс, удорожить чуток, имея такую спутницу, собственные мужские акции. Там не только армяне были, имелись и от других народов и наций представители; а один пожилой еврей втесался без никого, вообще без пары. Но, как потом Додик ей шепнул, – самый богатый из присутствующих. Она почти сразу догадалась – цеховики и торговля. И её Давид среди них далеко не самый важный.

Моисею она ещё утром сказала, что, мол, смертельный учёт у нас, внеплановый и с тугой проверкой, какие раз в три года и чаще неожиданно. И потому не пила, чтобы потом не несло перегаром. Просто сидела рядом со своим, рассеянно внимая разговорам, и вежливо улыбалась, напоминая себе о дворянском происхождении. В то же время незаметно озиралась по сторонам, изучая непривычную ей среду, слегка кивала налево и направо, не слишком вслушиваясь в полупьяный деловой трёп, но подмечая, кто кому за этим разухабистым столом канарейка. Они поначалу-то солидно себя вели, и дамы их тоже. Но ближе к концу застолья заметно разошлись, подрастеряв начальную благочинность. Стали отношения выяснять – кто всё ещё в шутейной форме, а кто уже и на повышенных тонах. Танцевать ходили – как не подвигаться телом под щедрую севрюжку и добрый оркестр. Четверо пригласили её, и только один, уже совсем плохой, начав, как водится, про взаимную близость без Суреныча, позабыл сунуть телефон. Остальные по тихой воткнули-таки под рукавчик: имя-отчество и цифры, без фамилий. Она потом, не вникая, выбросила все, само собой. Но зато впервые ощутила себя королевой бала, по-настоящему, согласно давней мечте и наставлениям матери-княгини. Была трезва, выдержанна, отвечала вполголоса, улыбку сооружала тонко, одним лишь уголком рта, пару раз даже, припомнив ещё из пройденных в Воркуте классиков, использовала утраченные новейшей историей словечки типа «отнюдь», «ибо», а также чуть прохладные обороты вроде «видите ли, любезный» и «с позволенья сказать». В общем, произвела своей трезвой личностью фурор местного значения. Ему потом звонили, всё больше люди серьёзные, из тех, кто так и не смог полностью избавиться от приятных воспоминаний касательно Давидовой спутницы. Кто-то закинул не конкретно, просто насчёт того, кто, мол, такая. Другой – вполне предметно, предложив повстречаться двое на двое у него на даче. Третий, впечатлённый больше остальных, не дождавшись звонка от запавшей ему в душу ледиобразной дамы, просто предложил Давиду перекупить её у него и давал хорошую цену. Об этом Додик поведал Верочке на третий день после ужина в «Арагви», слегка потешаясь над ситуацией, но и не скрывая некоторой гордости за такой многообещающий исход встречи с деловыми.

После этого переломного дня Давид Суренович Бабасян задумался не на шутку. Это была именно та точка, поставить которую планировала Вера Грузинова-Дворкина. И если отталкиваться от этого, то прежние мутные виды обретали теперь вполне реальные очертания.

Ещё через полгода, вновь оценив ситуацию изнутри и снаружи, Бабасян на полном серьёзе заявил ей:

– Уходи ко мне, Вера, будем жить семьёй. Бросай профессора и перебирайся. Я хоть и партийный, но теперь в разводе. Так что всё по закону.

– Наверно, для должности вступал? – выдала она просто так, от растерянности, а заодно чтобы успеть подумать над тем, что он сказал.

– При чём должность? – нахмурился Давид Суренович. – Я ещё в армии на партию подавал, сразу как в часть попал.

– По снабжению отбывал? Интендантские войска?

– Если б! – неожиданно взметнулся Додик. – На дальнем обнаружении сидел, радиолокационные войска, только-только созданные. Станция П-8, в метровом диапазоне волн, между прочим. Наземный запросчик НРЗ-1. Антеннища – что на приём, что на передачу, ни одна сволочь не проскочит.

– И куда же ты жену дел, если к себе зовёшь? – созрев для нормальной беседы, поинтересовалась Вера, парируя идиотский пассаж про воздушного врага.

– Отделил, – буркнул Додик, – отправил к матери в Аштарак. И детей с ней.

– Как же так? – не поняла она. – Почему туда, а не в Москве оставил? Они же там пропадут, в этой вашей армянской глуши.

– Это они тут пропадут, – не согласился Бабасян. – Глушь – это когда есть всё, чего надо. А нормальная жизнь – это где мать, друзья детства и воздух. И соблазнов нет.

– Ну а если бы жена русской была? – озадачилась Верочка, уже примеряя ситуацию на себя. – Тоже к матери б выгнал?

– Русской дал бы денег и забыл. А нашу нельзя, не положено. Грех большой. И помогать буду до конца жизни. Как отец по убеждению и коммунист по вере.

– А когда меня выселишь, тоже грех будет или как? – допытывалась Вера Андреевна, немного нервничая и всё ещё переваривая нутром слова Давида. – И что с пропиской? Или это для вас для всех – так, эскимо на палочке, облизнул и выбросил?

– Для кого это – для всех? – не понял разом насторожившийся Додик. – Для каких ещё таких всех?

– Ну для ваших, для каких ещё, – не растерявшись и даже с некоторым вызовом попробовала отбиться Верочка. – Для армян, к примеру, и вообще, для любых кавказцев с горных территорий.

После короткой паузы Бабасян, решивший всё же не трогать эту определённо невыигрышную тему, вернулся к главной:

– Ты, Вера, по нашей крови хоть не армянка, но зато по своей – дворянского племени. Так что то на то получается. И поэтому – тоже грех. И значит, беру тебя тоже дó смерти, на пожизненное, не дай бог.

– А у армян князья есть? – улыбнулась Грузинова, слегка успокоившись. – Или же одни торговые работники?

– У нас на три армянина два князя, не меньше, – горделиво развёл руками Додик. – Я и сам князь, только, мамой клянусь, забыл, какого древнего рода. У нас там сильно всё напутано, каждый не хочет уступать своего, и часто выходит нехорошая накладка. Бывает, что и с кровью. Думаешь, чего я оттуда отвалил? Там бы меня при этой моей несговорчивости уже давно бы грохнули. Но только и памятник выстроили б такой, что будьте любезны, с чистого гранита без прожил. Да крышу бы навели ещё, чтоб не мок. – И финально вздохнул: – У вас проще всё, хоть и не так красиво.

– Чего ж долго собирался-то? – не сдержалась она, ещё не понимая, где у спутника её будущей жизни начинается серьёзное и в каком месте заканчивается шутейная часть. В последние дни будто чувствовала, что случится нечто подобное, но тотчас ответить по-любому была не готова. – У меня сын, ты ведь знаешь. – Она тянула время, испытывая Додика на прочность. – А у сына отец.

– А у меня мильон, – хмыкнул в ответ Бабасян, – и не один. И ты это знаешь. А если не знаешь, так другая знать будет. Только я хочу, чтобы ты была, Верочка, а не эта другая. Сама же знаешь, что только тебя и желаю непрерывно, а все, какие есть и были до тебя, – так те, обрывочно, без последствий для чувства, даже на коротенькую историйку не тянули – чисто на пустой анекдот. – Он взял её ладонь и приложил к сердцу. – Слышишь? – И пояснил наставительно: – Это значит, ты сделана для меня – спецзаказ. А Моисей твой перебьётся, он уж, наверно, на шестом десятке, для чего он тебе? И сын, считай, вырос уже – студент, отрезанный ломоть. При чём он вообще?

– А он у меня скоро возьмёт да женится, – продолжала тем не менее торговаться Верочка, – дети пойдут, куда они без добавочной заботы?

– Да не беспокойся ты. – Додик махнул рукой в никуда, скорее всего имея в виду бесконечность. – Отделятся на своё жильё, а мы поможем. Ты давай про главное решай, а не про это несерьёзное.

Вера помолчала. Кабы устранить с пути десяток факторов неодинакового калибра, то перспектива была бы интересной. Внутренне она всегда того хотела, однако верила в приоткрывшуюся возможность не до конца, не рассматривала всё ж таки как вероятную. Зато довольно продолжительное время подпитывала себя тем, что в теории вполне реально могла противопоставить авторитетному мужу Моисею мужчину рангом не хуже, к тому же с приятным капиталом. Хотя и не обременённого научными степенями и без геройского гвардейского прошлого. Именно в этот решающий момент она прикидывала, как вернётся сегодня домой и уже вполне отстранённым глазом обследует коммунальное помещение родной ей некогда Каляевки. И с каким обновлённым чувством глянет на собственного мужа, зайдя в их совмещённый спальный кабинет. И как он обернётся к ней, оторвав лысеющую башку от этого своего нескончаемого задачника по теоретической механике, над которым корпит вроде бы третий год подряд, сочиняя для студентов новые сказки про механику и механиков. И как он спросит у неё про «как дела», но, не слушая ответа, уже отвернётся к раскиданным по всему столу бумагам и возлюбленной своей логарифмической линейке – вжик-вжик, мать-перемать, – с какой не расстаётся даже в уборной, всё высматривая да выискивая на ней всякую бессмысленную мелкоту. Как-то даже поинтересовалась, для чего, мол, так гнобить глаза свои и себя же целиком, если есть уже тыща таких же задачников да учебников по этому скучному делу. Она же училась, помнит. Ну будет ещё один, и чего? Деньги – смешные, а толку – как дохлому кабану от Шуберта. Он выслушал её тогда и сказал:

– Вера, я хочу сочинить самый лучший задачник в истории моего предмета. Самый совершенный. Не составить – именно сочинить. Каждую задачу я придумываю, пытаясь сделать так, чтобы исходные условия уже с самого начала были ощутимы не только органами зрения или слуха, но и как бы самим внутренним устройством человека, максимальным количеством его тончайше устроенных рецепторов, о которых, вполне вероятно, люди ещё не знают сами. Такое видение способно случаться на ином молекулярном уровне и неподотчётно узконаправленной мысли. Она же порой, как это ни странно, мешает воспринимать действительность, как та того заслуживает, потому что упирается в нечто уже знакомое голове, исхожее, не раз предложенное человечеству в том или ином варианте прочтения, считывания. Но если тот же предмет или часть его поместить в условия непривычные, совершенно неожиданные для каждого и для всех, то и сама мысль пойдёт другим путём, точно так же обходя накатанный путь, который рассудок отбирает механически. Иными словами, я очень хочу того, чтобы эта книга способствовала творческому саморазвитию личности. Любая задача из моего задачника – лишь способ вовлечь студента в поиск, в нетривиальные размышления, лишённые наставничества азбучной педагогики. Ответ на задачу, пускай и неверный, – тоже некий важный путь познания. Просто я мечтаю придумать такой вопрос, на который человек сам бы хотел найти ответ, вне зависимости от нужды учебного процесса. Но их должно быть много, таких вопросов. И поэтому времени для этого тоже требуется много. Годы. – И улыбнулся. – Но я постараюсь побыстрей, чтобы, как минимум, успеть при жизни. – И заглянул жене в глаза. – Это тебе понятно, Верочка? – Будто издевался над ней, пытаясь обратить в свою дурную веру.

Она и ответила на тот его вопрос, но только по-другому, не про механический рассудок. Сказала:

– У тебя, Моисей, сын не сегодня-завтра женщину в дом приведёт, жену, а ты всё со своими рецепторами носишься, с задачками про чужие предметы на свою же единственную голову. Свой-то предмет, говорю, днями-ночами только и делает, что об этой своей Катюне думает. Ты что, вообще не в курсе, что там всё серьёзней некуда? Он ей вот-вот живот надует, вот увидишь, а она с общежития сама, без жилья, без ничего, одни глазищи мокрые пялит, будто милостыню просит. Лимита, короче, и к тому же без видов на жилплощадь.

Так и было. Но только сказать, что Лев Грузинов-Дворкин был всего лишь влюблён по уши, означало ощутимо занизить планку важности события, имевшего место в его конкретной жизни. Ещё года три назад, готовясь к приёмным экзаменам во ВГИК, на операторский, он подметил за собой одну интересную особенность. Девушки, практически все и без разбору, с которыми в силу природной совестливости Лёка стеснялся встречаться вне школьных стен, но о которых грезил ночами под одеялом, внезапно разделились на красавиц и уродин, на вполне себе ничего и просто никаких. Гормон, до этого не дававший ни жить, ни дышать, ни учить уроки, слегка отпустил малость пережатую Лёкину серёдку, ослабив временные тиски и тем самым дав Лёке шанс окинуть мир людской чуть более трезвым взглядом. И прежде всего это было связано с тем, что Лёка, расставшись со школой, в одночасье переключил мозги на прекрасное. Ко времени поступления на операторский факультет количество сделанных им снимков зашкаливало – чёрно-белые фотографии всех размеров раскиданы были по всей Каляевке, за исключением территории Рубинштейнов. Печатал он их в прикухонной кладовке, расположив увеличитель на большущем соседском сундуке, постоянно запертом на внушительный амбарный замок. Было удобно, всему хватало места. Но потом старые пугала его оттуда забрали, и пришлось перетаскиваться на свой, дворкинский. Тот был уже не такой обширный, и Лёка сердился на Ицхака и его Девору Ефимовну за проявленную ими скупость и неуступчивость. А вообще они были ничего – беспроблемные. Жили, как запечные сверчки, разве что не трещали и не откладывали яйца. Он их не часто видел, те всё больше прятались у себя, выходя к плите или же по какой-нибудь редкой надобе, причём обязательно по одному и никогда в паре. Странно одевались, в хламиды какие-то несовременные. И молчали. Как-то он, пересекшись на кухне с Ицхаком, поинтересовался, заметив, какие длиннющие у того пальцы:

– А вы не пианистом, случайно, работали?

– Нет, – покачал головой старик, – когда-то я был скрипач.

– И скрипка есть? – уточнил Лёка.

– Была, – снимая с огня кастрюльку, кивнул в его сторону Ицхак и заторопился. – Но больше нет.

– А для чего вы свой сундук утащили? – Лёкин вопрос догнал соседа уже в дверном кухонном проёме. – Вам же, наверно, с ним неудобно.

Тот, дрогнув плечами, не ответил и быстро удалился.

«Странные они всё же, чудные какие-то, – подумал он тогда в очередной раз, – сами же себе неудобства создают, будто кто-то их тут притесняет».

Как и папа, они тоже были евреи, и точно так же в жилах у обоих не содержалось и частицы дворянства.

«Но только одни, как папа, делаются профессорами, – снова подумал о них Лёка, раскладываясь на сундуке и готовясь приступить к печати снимков, – а другие так и остаются при вечном своём местечковом рабстве».

Лёкина половина комнаты, ставшая благодаря отцу самостоятельным пространством обитания, до самого потолка была завалена работами юного фотографа Грузинова-Дворкина. По большому счёту, если не брать в рассмотрение плоды самых первых его, совсем уж никудышных фотографических опытов, всё началось в Коктебеле. Они тогда остановились на частном жилье, из окон которого открывался совершенно немыслимый вид на Карадаг. Отец и мама, как запомнилось ему, переживали в ту пору небольшой, довольно вяло протекавший семейный кризис, потому отец и придумал эту удивительную во всех смыслах поездку. Оба полагали, что Лёка при его мальчишечьей слепоте и отсутствии умения вникать в нюансы родительских отношений по-сыновьи, на чуть более тонком уровне, мало чего видит и понимает. Внешне, казалось им, семейная пристойность соблюдена. Но так обоим лишь хотелось думать. На деле же всё было иначе, поскольку если для осмысления происходящего их сыну не хватало опыта и головы, то оставались ещё пытливые, повышенно въедливые глаза. Он и видел – что-то там не так, хотя ни тот, ни другая ни словом, ни поступком не подтверждали Лёкиных предположений о несовпадении во взглядах на жизнь. Поначалу он, чистая душа, искренне считал, что виной тому он сам. Что оба много и серьёзно трудятся: папа у себя на кафедре, мама – в магазине, и вину за то, что в результате ребёнок имеет вольницу и недогляд, каждый возлагает на другого. Потом, подумав, всё же решил, что дело не в нём, не в сыне, и не в их разночтениях в вопросах воспитания. Имелись, как он догадался, и некие прочие основания для того, чтобы со временем его родители перестали встречно улыбаться, как и проявлять в отношении друг друга когда-то нескрываемую нежность и вместе радоваться ерунде, вроде внезапно распустившихся высоченных золотых шаров в дворовом палисаднике. Они на самом деле были очень разные, папа и мама. Отец был ужасно умный, это было понятно и так, – и не потому, что профессор, а из-за того, что смотрел он на Лёку вечно мудрыми глазами, в которых непременно присутствовала мысль, хотя, как Лёка ни пытался, ему не каждый раз удавалось её уловить. Мама обычно глядела не так, проще, что ли, без этого неудобного отцовского наждака. В мамином взгляде наряду с вечной озабоченностью Лёкиным здоровьем присутствовал ещё и молчаливый вопрос про саму же её, маму. Про то, что если он её честно любит, то почему так редко обрушивает на родную мать восторги по поводу её материнской к нему привязанности. Ждала благодарности, как когда-то сам он, маленький ещё, вечно ждал гостинцев. Но только потом, чуть повзрослев, ждать перестал; мама же словно зависла в своём материнском промежутке между его, Лёкиным, детством и недовыбранной от него признательностью за всё хорошее.

Через пятнадцать лет появилась бабушка Настя, нагрянувшая для постоянной с ними жизни из своей заполярной Воркуты, где она успешно довела себя до пенсии, которую и прибыла тратить в столичных магазинах, а заодно присматривать за внуком и готовить всем еду. В общем, она была ничего, но слишком уж какая-то простая, хоть и не простодушная. Говорила, что в её и маминых жилах течёт чистейшая княжья кровь и что, значит, и в его, Лёкиных, кровеносных сосудах содержится она же, берущая начало по прямой дворянской ветке. А у отца его, Моисея, такой крови не было и нет, потому что в отцовской нации вообще никаких дворян не было и тоже нет в принципе. Там – больше по торговому направлению оседлой жизни, а ещё по музыке и зубным протезам.

Сначала он надул губы, потому что не хотел делить личное пространство тайных вожделений с кем-то ещё. Но и противиться этому вынужденному подселению тоже не мог, поскольку других вариантов не имелось. Когда же умный отец догадался поделить комнату, перегородив её стеной и образовав таким образом отдельную площадь для каждого, отношение его к бабе Насте изменилось. Из соглядатая и принудительного наставника Анастасия Григорьевна, урождённая чисто Грузиновой, безо всякой, как у Лёки, чёрточки перед чужеродным добавком, враз сделалась вполне себе терпимой родственницей, у которой к тому же и сырники получались намного вкусней маминых. Мама, кстати, вскоре вообще перестала готовить, лишь в числе прочего снабжала семейство густейшей неразведённой сметаной, от которой эти сырники, может, и казались Лёке нежней. А вообще, относился он к еде с какой-то недетской внимательностью. Не в том смысле, что капризничал или просто отказывался есть то, что не по нему, как это случается с подростками. Дело было в другом: уже с ранних лет во время еды Лёка был чересчур аккуратен и совершенно не по-ребячески нетороплив. Куриную ножку употреблял исключительно с помощью вилки и ножа, отсекая лишь наиболее мягкие части. Не освобождённый от прожилок и хрящей остаток безжалостно оставлял на тарелке. Неизменно благодарил бабушку и маму за любое приготовленное блюдо, однако каждый раз делал это так, что распознать степень признательности становилось непросто. В такие моменты Моисей Наумович не уставал в очередной раз удивляться тому, откуда в сыне его, избежавшем подобающего воспитания, взялась эта врождённая вежливость, это странное благородство, эта вовсе не детская деликатность. Что сам он, что отец его Наум Ихильевич предпочитали расправляться с куриной ножкой строго при помощи лишь голых рук, дочиста обгладывая суставный хрящ, разделываясь с ним до конечной огрызочной мелкоты и высасывая из остатка косточки все последние соки и мозги. Считалось, мало что может сравниться по вкусовым ощущениям с этой удивительной субстанцией. То же относилось и к мозговой говяжьей кости – до тех пор, пока ударами о разделочную доску не были вышиблены из неё и не высосаны последние остатки рыхловатого костного мозга, тёплого ещё, не утратившего умопомрачительного бульонного аромата, кость не считалась готовой к отправке в мусор.

«Может, и правда эта чёртова грузиновская кровь работает… – думал Моисей, глядя на сына. – Но отчего тогда эти-то такими хабалистыми уродились: что Веронька моя, что матушка-княгиня».

А потом отец внезапно предложил поехать в Крым, втроём. И Лёка почувствовал, что в семье что-то переменилось. Возможно, таким образом папа хотел отвлечься от нескончаемых кафедральных дел или, может, просто пытался встряхнуть маму, тоже непомерно устающую в этом своём гастрономе. Или у них, что тоже допустимо, наступил второй медовый месяц, как это временами случается у любящих, но редко помнящих об этом супругов.

В любом случае, было хорошо, очень. Он вставал, пока родители ещё спали. Хотелось успеть захватить рассвет на фоне гор. Лёка закреплял штатив, устанавливал экспозицию и ловил в объектив всё самое прекрасное, дарованное небом. Затем, вновь опасаясь упустить режимную съёмку, повторял манипуляцию ближе к вечеру, но уже развернув камеру в обратную сторону, на закат. В момент начала светового разлива, сперва розового и сразу вслед за тем густо-малинового, солнце по обыкновению чуть-чуть не достигало верхнего края горы, того самого, который отстоял дальше от точки наблюдения. Лёка знал, что ещё малость – и оно присядет на этот край, на минутку, не более того, потому что ещё через мгновение начнёт заваливаться ниже, неровно разрубаясь надвое острым наконечником нависавшей над морем скалы. И это тоже непременно следовало взять крупно и широкоугольным объективом.

Он возвращался и, казалось ему, обнаруживал между родителями вполне симпатичный мир. И они шли завтракать в местную кафешку столовского типа. Мама морщилась, но ела. Папа же лишь смеялся дурнопромытой алюминиевой ложке, заменявшей чайную и подаваемой в паре с гранёным стаканом едва тёплого кофейного суррогата, словно где-то под прилавком надудоненного им тёткой в дурацком кокошнике.

– На фронте такая же была, – задумчиво вспоминал он, размешивая суповой ложкой сахар в кофейной жиже, – такое ощущение, что сейчас раздастся команда и тогда надо быстро облизать эту ложку, сунуть за голенище и сломя голову нестись в расположение батареи, готовиться к наступлению.

В общем, прожили три недели душа в душу. На этот раз даже мама, предпочитавшая демонстрировать лёгкий каприз до возникновения его причины, и та была вполне довольна и даже отчасти возбуждена тем, как сложилось у них это славное крымское приключение. А когда вернулись, отец снова потускнел, ушёл в себя, стал чаще закрывать за собой дверь в кабинет, чтобы туда не доносились звуки квартирной жизни. Раньше он терпел их, почти не замечая, и иногда даже кричал оттуда домашним, не претендуя на отклик, исполненный в вежливой форме.

Но как-то незаметно для самого Лёки это всё перетекало уже на второй план. На первом окончательно поселилось фотоискусство. Лёка и в городе не простаивал, мотаясь с одной съёмки на другую: бесконечно выискивал лица, тут и там, чтобы обратить их в портрет. Бабу Настю ставил то спиной к окну, для контрового снимка, а то, развернув в три четверти, наоборот, приглушал искусственное освещение, оставляя лишь естественным образом падающий заоконный свет, и снимал одно лицо, крупно, создавая тени, играя ими в зависимости от того, как образовывались те на лице княгини, каким в результате получалась линия овала и с какой детальностью высвечивались морщины. Морщин у бабы Насти явно недоставало в связи, наверно, с северной закалённостью кожного покрова, и это вызывало у Лёки недовольство. Он рассчитывал на правду жизни, но через бабушку шёл один лишь сплошной обман, поскольку следы отжитых ею лет слишком уж неохотно соответствовали нуждам замышленного им фото. И потому они, не укладываясь в композицию как надо, не образовывали ячейку настоящего искусства.

Хотелось поснимать и маму, но та плохо поддавалась уговорам, не понимая, к чему вся эта дурь, когда отец – институтский профессор, и только скажи кому надо – сын беспрепятственно пройдёт на нужный факультет без риска быть снятым с дистанции. У них в торговле такое называлось отбраковкой, но то больше касалось не продуктов, а тары и вообще любой упаковки. Картоны, ящики, поддоны, всё прочее, включая пакетирование бумажное и из целлофана. И на всём этом хитромудрый пройдоха Бабасян имел процент. Усушку же с утруской по всей номенклатуре пищевого продукта, как и тарно-упаковочную отбраковку, вела сама она, лично. Давид поставил и строго наказал, чтоб выдерживался заданный процент, весовой и поштучно. И ни грамма, ни штуки меньше заданного. Иначе материально пострадает сам калькулятор, то бишь она, Грузинова: её персональная доля уйдёт на погашение невыбранного процента.

Об отце, в смысле портрета, как-то не думал. Тот, уже с внушительными залысинами, растекшимися по черепу, близящимися к затылку слева и справа от кустика волос, кое-как прикрывающих макушку и едва не достающих висков, не вызывал у Лёки той эстетической привлекательности, которая казалась ему единственно верной. Отец был, в общем, никакой, если исходить не из личности как таковой, а идти строго от лица. Само по себе было оно всего лишь умное, и только, без таинственных глубин, уходящих в центры зрачков. Не молод, с одной стороны, но и не особенно возрастной для того, чтобы объектив фиксировал нечто харáктерное, годное для фактуры глубокого старика или же искрящегося молодостью весёлой бездумности. Ну и нос не как у всех – больше, чуть мясистей и слегка пористей, если брать крупно. Папа, хоть был и родной и близкий, но был не модель. Зато эти оба, соседи-старики, что один, что другая, казалось, будто умышленно созданы для постановочной съёмки. Да и для любой другой сгодились бы, с превеликим удовольствием. Да хоть со спины – когда, скажем, Девора Ефимовна, поскрипывая туфельками и сутулясь, удаляется от объектива в сторону уборной, в этой своей ошпаренной вязаной кофте, в мешковинном платье до паркета или в дурацком пожилом халате с кистями. Подарок, и только. А сам?! Гнутый, как бамбуковое удилище под пудовым сомом, с этими нереально тонкими длиннющими пальцами, на которые перчаток не сыскать. С лицом, затянутым в сетку морщинистого кракелюра, от сквозного и до тончайшего, волосяного. Лёка уже знал, как создаётся подобный эффект в фотографии, когда желатиновая поверхность фотобумаги обрабатывается в специальном тепловом режиме, и тогда в поверхностном слое от разности температур образуются искомые трещинки, создающие фантом старения. Тут же всё было естественным, готовым, настоящим: ставь камеру – снимай, радуйся удаче. Жаль, что баба Настя между делом предъявляла старикам свою ничем не мотивированную неприязнь, иначе, чем чёрт не шутит, глядишь, и уломал бы подселенцев на быструю версию домашнего искусства.

Готовые снимки комплектовал по разделам, какие-то обрамлял, иные соединял с паспарту. Но большинство уходило в папки, число которых стремительно росло. Вскоре папки заполнили всё свободное пространство Лёкиной полукомнаты, после чего выбора относительно того, куда держать экзамены, уже не оставалось.

7

Он подал, куда и хотел, несмотря на опаску бабушки и мамы. Моисей Наумович, не желая обострять хрупкий мир в семье, не высказывался открыто «за», но и категорически против не выступал: просто осторожно дал понять, что одобряет сынов путь. Сказал, когда остались с ним один на один, и Лёка слова его запомнил:

– Это как книга, сынок, содержание которой мечтаешь постичь просто потому, что так чувствуешь. Ты не знаешь ещё, так ли это на самом деле или же мечта твоя окажется всего лишь призраком, пустым местом в душе, уже занятым чем-то более важным, о чём и сам ты пока не догадываешься, но ты читаешь её, не зная, что будет в конце, и тебе нравится процесс, ты улетаешь от одной лишь мысли, что нашёл самую суть, что написано это для тебя, что сочинитель будто сначала заглянул тебе в голову и только после этого подсунул книгу. И ты вновь и вновь переворачиваешь страницы, потому что тебе всё ещё хочется это делать. И до тех пор, пока будет хотеться, пока не разочаруешься в избранном тобою пути, то так и переворачивай страницы эти, ищи в них новые смыслы, постигай взаимосвязь с самим собой, радуйся, если ощущения твои верны и ты получил тому подтверждение в главе, до которой добрался. Не знал, но чувствовал так – оно и случилось. Значит, это твоё! Так и дальше будешь читать её всю свою жизнь, и она не будет кончаться, а лишь станет разматываться по-всякому: в длину, глубину, высоту… Потому что эта книга и есть бесконечность, беспредельность познания человеком окружающего мира. А в деле, которое ты себе избрал, эта бесконечность безмерна вдвойне, потому что изображение – это искусство в наиболее чистом из вариантов.

Признаться, Лёка не думал, что отец его, будучи хоть и научным, но, в общем-то, бесполётным технарём, способен на столь глубокий разговор. Папа всегда отличался широтой взглядов, видя, как правило, много дальше ближайших по профессии, но то относилось к его узкой области – механика и материалы. При чём изображение? Оно что, каким-то образом связано с его чисто технической наукой?

Так размышлял Лёка, вспоминая ту короткую беседу, что имела место между ним и отцом перед самой подачей документов во ВГИК. Моисей же Дворкин, обращаясь памятью к первому и, по сути, единственно серьёзному общению с сыном, пожалел, что не попытался донести до мальчика представлений о единстве вселенского разума, не рассказал того, как на уровне атомов крови устроена человеческая внутренность и сама душа, – что молекула железа, хотя и есть такой элемент в химической таблице, верно служит человеку ещё и в качестве микроскопической антенны, воспринимающей не только волны физических полей, но и слова, мысли, поступки – любые излучения людского разума и всей человеческой деятельности. И что ни одна чужая мысль или чужое творение не войдут в его жизнь без его же на то мысленного позволения. Всё, что наблюдает сам он, его глаза или его оптический объектив, может быть создано или разрушено только им самим. Никто не виновен в том, что происходит или ещё совершится в жизни. Мысль создаёт всё, и, зная это, он осознанно может создавать то самое, о чём мечтает, контролируя эту мысль и направляя её в нужное русло.

Он прошёл, сам, без любого содействия с чьей-либо стороны. И был тем неимоверно горд. Собеседование вообще прошло на ура: во всяком случае, сам Вадим Усов похвалил, знаменитый оператор, сказав, что видит в нём несомненного будущего профи, – это после того, как Лёка нарисовал ему схемы света по гипсовым головам, которых к тому времени нащёлкал во всех вариантах столько, что мама Вера не горюй. Ну и всякое другое – тоже был на высоте. Думал, по результату творческого конкурса окажется в конце списка, а вышло, что в первых строчках очутился. Конкурс на поступление сам по себе огромный, но и люди тоже разные. Больше половины думали, хватит одного лишь желания попасть в кино, чтобы весь остаток жизни крутиться потом возле камеры, покрикивая на ассистентов и иногда со знанием дела поглядывая в небо. А снимется – само.

Ещё учась на первом курсе, Лёка начал искать выходы на людей, чтобы хотя б урывками попадать в работу, кем угодно при площадке. Главное – при операторской группе. Рельсы можно потаскать, тележку катнуть, отражатель подержать, кабель протащить в помощь осветителям. Когда – получалось, а когда – гнали, да с матерным добавком. И всё равно было приятно, участия же в процессе хотелось пуще прежнего.

К третьему курсу пошёл учебный павильон: хоть и суррогат настоящего взрослого процесса, но вместе с этим уже имелось и то, доказать которое возможно было не только на словах. Он горел. Он был тут и там. Ещё со времён школьного детства ненавидя химию, теперь он, пребывая в очередной горячке, с наслаждением постигал процесс обработки плёнки с использованием тех или иных химреактивов, пытаясь понять для себя, добиться от лабораторщиков, отчего тут – так, там же – совсем иначе. Опять же, цветоустановка при печати – то оказался очередной отдельный мир, разобравшись в премудростях которого, можно было, словно по заказу волшебной силы, иметь на экране абсолютно разное изображение. Затем увлёкся фильтрами, самыми разнообразными, оптическими насадками, линзами, чаще самодельными, отличающимися от штатных то удивительной мягкостью фокуса, а то, наоборот, неисполнимой, на первый взгляд, возможностью детально проработать глубину пространства, уходящего от объекта съёмки вдаль. А то и преднамеренно созданной вуалью – той самой, что зыбко растекается по краям изображения, существуя на границе то ли операторского брака, то ли начала воспарения творческого сознания.

В общем, рвя задницу тут и там, начал снимать уже на третьем курсе. Оператором на курсовой, у своего же приятеля – будущего режиссёра, такого же чокнутого продвигателя художественных идей, как и он сам. И уже запойно мечтал о соединении чёрно-белых кадров с цветными, как у Рерберга. В того влюбился сразу и навсегда. Заявил отцу, что Георгий Иваныч выдающийся певец поколения новых мыслителей в современном кино. Просил найти, где идёт, и обязательно посмотреть «Дядю Ваню» трёхлетней давности. Сказал, сам увидишь, пап, какой там накал, какой классный в этом фильме достигается драматизм, когда чёрно-белое и цветное, чередуясь, единятся в абсолютно цельное полотно. Там же у него, у Георгия Иваныча, отчерпнул и прочего важного: приёмы репортажной съёмки, рапид, внутрикадровое движение камеры, высококонтрастное освещение. Многие с его курса не понимали, не схватывали, в чём тут мулька и где же фокус, и почему нужно использовать приёмы неклассической съёмки, наплевав на «школу». Иногда сцеплялись, споря до глухоты и последующей немоты. Однако Лёку по-любому обожали все, видя, что порывы его самые неподдельные и идут они не от холодного рассудка, а произрастают напрямую из сердечной мышцы. Кто-то, правда, любя, ещё и немножко завидовал этой неприкрытой Лёкиной страсти, не умея сокрыть, как надо, внешние проявления своей нехорошей зависти. Но пока завидовали и любили, Лёка уже понимал: именно здесь, в этом месте, в таких приёмах и нигде больше изначально рождается неповторимо образная структура фильма. Актёры – это потом. Там – чисто игровой талант, вмещённый в структуру произведения, в его основу, в базис, а значит, в самую суть. Одного взяли, другого поменяли – или же наоборот, не принципиально. Здесь же – целостная ткань, нераздельная, не подчинённая никому, кроме творца – оператора, кройщика и кутюрье в единственно возможном лице. Если только всё, конечно, серьёзно, а не абы как: глядишь в дырку, давишь кнопку, а оно мотает себе полезные-бесполезные метры дурного, никому не нужного материала для бессмысленного, никем и ничем не оплодотворённого кино для всех. Иными словами, шлак, отрубь, подмена.

Там и возникла Катя, прямо на площадке, в первый же съёмочный день. Недавняя выпускница детского дома – без жилья, но с общежитием. Общага располагалась неподалёку от ВГИКа, и их обычно звали подсобничать – за так, но с лицом в кадре и выдачей рубля на обед. Массовка-групповка в одном лице. Всего три игровые штуки и надо было, случайных девушек – персонажей. Мимо ходить и между делом строить глаза в направлении героя. После чего одна должна поскользнуться и упасть. И сидеть, растирая коленку. На коленку Лёке надо было наехать трансфокатором, взяв крупным планом в месте ушиба. И сразу же перевести фокус на героя, на первый план, и тоже быстро укрупнить, чтобы оставались одни лишь сочувственные глаза. Падать доверили Кате, как девушке с наиболее выразительными коленками. Они у неё и на самом деле были чрезмерно острыми, без занимательно-округлых суставных чашек, но то, что подходило к ним снизу и сверху, стоило укрупнить максимально. Лёка и увидал-то её из-за этих, можно сказать, коленей – девушкино лицо для первого плана не требовалось, так он, не имея нужды, и не смотрел на него, всё думал о своём, операторском. К тому же свет, как назло, уходил. И плёнка почти вся вышла: два дубля – максимум. Одним словом, искусства, какого он хотел, не получалось. И режиссёр, хоть по жизни и друг, но на площадке, как выяснилось, вёл себя по-кретински, иного слова не подберёшь: путался, дёргался, ругался беспрестанно, мечась между осветительными приборами, актёрами и ежеминутной сверкой композиции кадра. Оказалось, ни в одном, ни в другом, ни в третьем не рубил вообще, ну просто совсем. Полная профнепригодность. Зато как умнó, как славно получалось у него глаголать про кино, часами рассыпая слова про то, как низко пали корифеи, избравшие путь сердца и глáза, в то время как мир давно уже готов к иным формам восприятия первостепенной части действительности, в которой нормальная, продвинутая человеческая личность обитает не только хомо-козлинус-вульгарисом, но и как неким криптикус-игнотусом. Видеть, как и чувствовать, способно всякое животное, но зато мечтать, уметь выискать шедевр на помойке, на заднем дворе высокого сознания, в изнанке привычного чувства – это и есть авангард кино как истинного искусства. И единственно возможный путь настоящего, а не показного мастера – стремление к нему.

Также уважал латынь, режиссёр тот непутёвый. Нарыв шесть отдельных словечек и штуки четыре недлинных словосочетаний, ухитрялся мастерски ввинчивать их в творческую беседу, умело чередуя россыпь и следя за очерёдностью применения. Возможно, с учётом убойности самих причин, у неискушённого правдой жизни Лёки с первого же дня их знакомства создалось впечатление совершенной избранности нового друга, его несомненной отдельности от всякого будущего режиссёра их курса. Лишь он один, в отличие от тех, кто позвал снимать курсовую, отнюдь не скрывал избытка мудрости, несмываемым тавром выступавшей на его незрелом челе, как не скромничал и во всём остальном. Этот был на голову выше прочих – по крайней мере, именно так Лёке казалось. Тем более что про замысел свой умел как никто рассказать: как неожиданно и прекрасно основная идея фильма в его оригинальной режиссуре начнёт на глазах потрясённого зрителя внезапно перерождаться, уходить на периферию сознания, и место её займёт идея совершенно иная, верней, даже не идея вообще, а свободный поток художественной мысли, растворённой в воплощаемых по-новому образах. Самих образов тоже не будет, совсем, вместо них он оставит на плёнке и экране лишь полностью незанятое место: это и будет пространство разума – иначе говоря, ноосфера, где каждый изберёт для себя аутентичную версию, отражающую собственный внутренний мир.

– Ты пойми меня, Лёка, услышь наконец! Это будет бомба, интеллектуальный триллер! Такого вообще не снимали, никто, никакой Бергман и рядом на «Поляне» своей не валялся. Такого градуса эмоционального накала, какой мы с тобой нагоним, не достигал никто, поверь, – первыми будем, они все будут хлопушки за нами потом таскать, просить показать, как это делается! Оберхаузен, не меньше, точно говорю. Или даже Локарно, сразу в этот же год и заявимся и всех там раком поставим – карабус-костс и больше ничего!

Тогда он верил ему, когда они, перебивая один другого, мерились близостью к самой сущности. Глупости в словах его, кажется, не наблюдалось, за исключением отдельных промахов в ходе нетрезвой молодой бравады. Тут же – всё прояснилось. И тогда Лёка разом потерял интерес, догадавшись, что его надули, как предпоследнего олуха. Именно такого – не «последнего». Тем он точно сделался бы, кабы не Катя, та самая, с коленками крупным планом. Потому что через неделю с небольшим эта самая Катя сделалась для Лёки вторым по очерёдности смыслом жизни – сразу после первого, всем давно известного.

Она грохнулась об асфальт, стараясь угодить оператору, – по-настоящему. С ссадинами, кровоподтёком и коротким вскриком боли, исказившим её лицо, не входящее в кадр. Лёка сказал: «Стоп!» – и выключил камеру. Подошёл, склонился, протянул руку:

– Ушиблась?

– Ерунда… – пробормотала девушка и заплакала, сразу и по-честному, без притворства.

– Больно?

– Терпимо, – мотнула она головой, поднимаясь.

– Тогда к чему слёзы? – улыбнулся он.

– Потому что я испортила вам работу, – на полном серьёзе ответила та, явно имея в виду Лёку и его камеру, но никак не режиссёра.

– Лёкин, ну чего там ещё? – заорал недовольный друг. – Эту поцарапанную меняем. Вон ту берём, с низкой жопой, мне коленка нужна нормальная, ко-лен-ка! Все на исходную, давай, давай, свет уходит!

– Я вас провожу, – сказал Лёка, обращаясь к девушке. – Только сейчас мы кухню свою соберём, и сразу после этого провожу, ладно? – И не дожидаясь согласного кивка, крикнул ассистенту, что ведал фокусом: – Складываемся! – Вслед за тем – режиссёру, приблизившись и не отводя глаз: – Я с твоей курсовой ухожу, прямо сейчас, так что в Локарно дуй без меня. Мне и Оберхаузена хватило твоего.

Вера Андреевна и баба Настя, узнав о девушке, принялись пилить, вместе и по отдельности, используя с этой благой целью всякую свободную минуту. Не сговаривались. При этом каждая применяла по-человечески близкий уровень аргументации.

К тому времени, когда Катя впервые появилась на Каляевке, обе уже свыклись с мыслью о выборе Лёкой занятия на будущую жизнь. Горевать больше было незачем: дело сделано, песня спета, исполнитель отбывал срок. Да и по-любому оно, это никчемное, но всё же образование, числилось в высших. При этом из понятного про него было лишь то, что не имелось там царя в голове. К тому же не ясно, где деньги лежат: за что, в каком размере и с какой регулярностью дают. А вот армия-то как раз и не отменяется. Хотя, с другой стороны, оно и понятно: кому ж ещё идти туда, как не прохвостам-артистам и кинщикам всех мастей – громким пьяницам да скрытым алкашам. Мать, Вера Андреевна, сокрушалась, уговаривая обуздать молодой пыл:

– Она же никто, ты пойми, Лёвонька, она пустое место, лимитчица детдомовская и больше ничего, кроме журавлиных этих оконечностей да очей навыкате. Она ж в семью рвётся всеми путями, в прописку, в пристройство. Ни кола, ни двора, ни ума! И ни грамотности, наверно. Про честность девичью даже и не говорю: с общаги же сама, откуда любой порядочности взяться – одна низость да надувательство сплошное.

– Она, мама, готовится во ВГИК, на актёрский, – на удивление спокойно реагировал Лёка на выпады родни по прямой женской линии, – у неё превосходные данные, поверь. Она чрезвычайно чувственна, у неё замечательно гибкая психика и явные актёрские задатки. Попроси – заплачет, скажи «засмейся» – расхохочется, и никогда не поверишь, что неискренне. Из неё со временем получится великолепная актриса, и я её буду снимать, мы с ней так решили.

– Во-во! – с энтузиазмом вмешалась Анастасия Григорьевна, готовая к броску уже от собственной линии атаки. – То-то и оно, что безыскренняя, вся целиком, от трусов с перемычкой этой в заднице до коленок бесстыдных, неприкрытых. Ходит, как голожопая, аж смотреть противно. Они только одного и страшатся теперь, бесприданницы чёртовы, чтоб, не дай бог, бикини эти через ихние же юбочки не заметили. Вот и режут их до самого, не приведи господи, срамного позорища. А ты, вот увидишь, сразу же и заглотнёшь, как только твоя Катенька одно на себя натянет, а другое нацепит. И кончился ты, чистая душа, как и не был.

– Ты пойми нас, сыночка, – не унималась и Вера Андреевна, – мы же с бабушкой одного только добра тебе и хотим, а больше ничего. Мы же тебе самому только недавно сопли перестали вытирать, ты же не знаешь даже, как чай заварить, вечно не в курсе, где носки твои лежат; хорошо ещё ботинки на правый-левый сам разбираешь, без помощи. Ну какое там жениться, зачем оно тебе, для чего?! – Она прикрыла лицо руками, но тут же вновь убрала ладони. – Ну хорошо, допустим, если уж такой у вас нетерпёж, то погодите хотя бы до того, как диплом получишь, просто так меж собой дружитесь, без регистрации. И чувства заодно проверите, и глупость никакую не сотворите.

– А отец узнает, так вообще убьёт! – снова вмешалась в разговор Анастасия Григорьевна, не выдержав молчаливой непокорности внука. – К тому же сердце у него нездоровое, сам знаешь. Скажешь ему – ещё неизвестно, как дело окончится, кто на тот свет скорей отправится, я или Моисей. Сама-то я кое-как ещё держусь, только ради семьи, а уж он – не знаю, не уверена, сдюжит такое или же сразу удар случится. И всё, остались без кормильца и отца. Ты разве такого для нас хочешь, Лёканька?

– Как же он меня в таком случае убьёт, бабушка? – невозмутимо улыбнулся внук. – Ты уж выбрала бы какую-нибудь одну версию из двух – или убьёт, или «окончится», как сама же говоришь.

Слова бабушкины были ложью. Совершенной и во всём. Более того, Анастасия Григорьевна не могла не сознавать того, что аргумент про «убьёт» идиотичен и сам по себе, и невозможен в принципе, даже в близком допущении. Задним умом прикидывала, конечно, что Лёка, кроме как выказать искреннее удивление, никак на него не прореагирует. Однако удержаться в рамках тоже не сумела: оно будто само наружу вытолкнулось, как дань вековой народной традиции пугать родителем дитё. Это было сильней сильного. То был не поддавшийся разуму протест княжьей внутренности против самовластия родного внука. Именно на том стоял народ до неё, наследной княгини Грузиновой, и это она надёжно знала. Над тем, что станется с её народом дальше, княгиня покамест не заморачивалась: надо было успеть к моменту верного перехвата внука во время его полёта в яму, куда тот уже, считай, падал, не ища себе рыхлого дна.

Насчёт больного сердца Моисея Наумовича тоже как-то не сходилось. Само по себе оно имелось, но жидкость перекачивало не хуже прочих, не имея ко времени этой первой, по большому счёту, семейной нестыковки замеченных сбоев. Правда, на такой случай у Анастасии Грузиновой всегда имелся запасной аэродром в виде молча опущенных глаз, чаще – скорбно, и сопутствующего такому опусканию неподъёмно тяжёлого вздоха. Всё! Отсюда следовал намёк на нечто известное лишь ей одной, что и стало причиной невольного высказывания.

Лёка, услышав про отцовское слабое сердце, сперва чуть напрягся, но решил всё же не проявлять излишней податливости. Будет нужно, напрямую спросит у отца. Бабушка ведь в смысле любой правды продукт скоропортящийся: это он успел понять про неё ещё во время жизни в одном с ней, тогда ещё не разделённом пространстве. Поначалу, не слишком владея анализом причинно-следственных связей, Лёка ловил её на мелочах, какие баба Настя вообще не принимала во внимание, вполне обходясь лёгким скольжением по удобной для жизни поверхности полуправды. Затем, когда вдруг резко поумнел и, окончательно сломав голос, перешёл в разряд юных поисковиков, Лёка порой засекал нестыковки и покрупней, нежели эта бесконечная пустяковая малость типа «одна я тебя от них только и защищаю» или «что б ты делал, скажи на милость, если б бабушка твоя тайно не вмешалась». В основном то касалось прошлого, про которое, так или иначе, проговаривались обе они: то мама, то баба Настя. Узналось таким образом и про некоего большого директора, какой о бабушке втайне от супруги заботился в её когдатошнем воркутинском отдалении. Какой-то второй секретарь поприсутствовал ещё в случайной бабулиной оговорке, из которой Лёка догадался, что тамошние бабушкины успехи, о которых время от времени упоминалось за семейным столом, тоже не с терриконика свалились. И теперь уже были они вполне объяснимы, как законный результат чьей-то прямой опеки.

Случались и другие оговорки, и не раз. Однако из той его жизни, оставшейся за бортом редких воспоминаний, да и то лишь о самом памятном, вроде давным-давно случившегося Карадага или нечасто выпадавшего, но крайне полезного разговора с умным отцом, немного чего осталось для выявления им искомых сущностей. Всё это мало теперь интересовало Лёку. У него была цель, и он к ней правильно стремился. Остальное – пустая порода, отвал, из которого и насыпаются те самые никому не нужные терриконики. В другой же, нынешней жизни всё более и более важным словом становилось для него отцовское, несмотря на не слишком тесное общение их внутри каляевских стен. Если так уж глянуть, то и поговорить-то толком было негде. Оба, начиная любой разговор, невольно вздрагивали, когда в прикрытую в спальный кабинет дверь внезапно с тем или иным пустяком вламывалась мама, подозрительно кося глазом сразу на обоих. Или посредством быстрого двойного стука внезапно уже по эту сторону двери возникала Анастасия Григорьевна, и тоже с пустым, будто нарочно придуманным вопросом ни про что – за тем, наверно, чтобы на всякий случай надломить и так хрупкое общение домашних мужчин. Может, оттого, что один ходил в любимчиках, а другой всё так же продолжал существовать в глухой, чужеватой ей непонятке – то ли по уму, то ли по отторжению кровью крови, а возможно, и по всему сразу?

Про сердце Лёка поинтересовался у отца тем же вечером, когда, окончательно уже измотанный очередной вербовкой родни против Кати, он заглянул к Моисею Наумовичу, выбрав наиболее верный получасовой промежуток.

– А что у меня с сердцем, Лёк? – самым неподдельным образом удивился Дворкин вопросу сына. – Слава богу, не жалуюсь. А в чём дело-то вообще, скажи?

После такой реакции отца баба-Настин парашют успешно лопнул, тем самым сняв одну проблему из двух. И Лёка перешёл к делу. Верней, к его завершающей фазе. Прошлый их разговор, о каком не знали Вера Андреевна и бабушка, уже состоялся. В результате о Кате Моисей Наумович узнал первым, задолго до обеих. Тогда он сказал ему «да», убедившись, что чувство у сына настоящее.

– Надеюсь, Катя испытывает к тебе то же самое, – добавил он после короткой паузы. – Знаю, что станут говорить тебе… они… – Он неопределённо мотнул головой в сторону двери. – Вразнобой, но про одно и то же, так что ты готовься. Скажу сразу, я займу позицию нейтралитета, не хочу ещё одной войны, мне работать надо, а не стороны примирять. Я их всё равно не одолею, с ними аргументы не работают, у мамы с твоей бабушкой несколько иное устройство основного человеческого вещества, и это уже, боюсь, беда на молекулярном уровне. Тут же нужна обыкновенная твёрдость. Мужская. Твоя. Потом, думаю, всё утрясётся. И даст бог, заживём совсем мирно: трое нас – против них двоих. В общем, если в сумме, то на то и получается, если только не аннигиляция.

– Чего? – не понял Лёка.

– Я говорю, если вдруг не сделается так, что проблема отпадёт сама собой. Не знаю как, но разрешится в любую сторону из возможных. В высшей и прикладной математике, так же как и в механике, это называется бифуркацией. Да хоть и в философии. Есть ещё и точка бифуркации: это, если простыми словами, смена установившегося режима работы системы. Относится к неравновесной термодинамике и синергетике. А есть такая же точка, но лишь по названию. Но уже из теории самоорганизации, то бишь хаоса. А по сути – это критическое состояние системы, при котором она становится неустойчивой, и возникает некая неопределённость, станет ли состояние системы хаотическим или она перейдёт на новый, высокий уровень упорядоченности. Впрочем, то отдельный разговор, до которого мы с тобой, скорей всего, никогда не доберёмся.

В тот раз Лёка, если честно, ни хрена из мудрёного отцовского объяснения не понял. О переводчике же не позаботился. Извлёк из всего этого лишь две вещи, обе прямые и внятные. У его отца профессора Моисея Наумовича Дворкина чертовски умная голова. И он не против, если Лёка заберёт Катю в свою жизнь. Всё, большего не требовалось. Потом, правда, ситуация несколько изменилась, в результате Лёке понадобился ещё один разговор. С этим и пришёл в тот вечер, после очередной отработки на отказ по женской линии. Решил сразу же сказать, что и как, без длинной вводной. Иначе рискует подпасть под обаяние звука отцовского голоса и вместо устранения проблемы начнёт вникать в наукообразие отцовского витийства.

– Пап, Катя беременна… – Сказал и замолчал, ожидая отцовской диагностики. Рассчитывал на всякое, но вместо него вновь получил вполне конкретно.

– Я не спрашиваю, уверен ли ты в том, о чём сообщил, – помолчав, отозвался Моисей Наумович, – как не желаю обсуждать и вероятности. – И коротко взглянул на Лёку. – Надеюсь, понимаешь, о чём я. – Тот кивнул. Хотя и не был уверен, что догнал. – Нет, скажу-таки, хоть это и не слишком приятно, – проследив за Лёкиным взглядом в никуда, сменил тактику отец. – Я хочу сказать, тут есть два варианта. Или даже три. Первый – ребёнок не твой. Второй – она не беременна, это проверка на настоящесть. Третий – она ждёт твоё дитя. – Он глянул на сына, пытаясь найти его глаза. И всмотреться в них. – Теперь скажи, имеет для тебя значение, какой из этих вариантов отвечает истине? Единственной. Независимо от того, какие доводы в пользу того или иного соображения применять. Или даже не использовать вовсе. Это важно, Лёк, поверь мне.

– Не имеет, пап, – сходу отозвался сын, – и не станет иметь даже в том случае, если эта истина станет неправдой уже потом, по прошествии времени. Это мой выбор, я понимаю, для чего я его делаю. Поможете, скажу спасибо. Нет – будем выживать, перебиваться, стараться не пропасть. Но вместе, понимаешь? Я и Катя. Потому что мы с ней одно целое. Я, она и наш ребёнок. И теперь я за них отвечаю.

«Опять они… – уже успел подумать Дворкин, пока сын его ещё только заканчивал фразу. – Неужто и правда чёртова кровь эта не спит столько поколений… ну почему же ни ту, ни другую даже краем не зацепило, даже щёлочки малой не оставило. Было бы что, хоть на полшишечки, я бы непременно заметил, не проскочило бы мимо глаз моих, выдали б со временем что-нибудь хотя бы минимально настоящее, частичку благородства, молекулку гуманизма, пылинку сочувствия к чужому человеку… А Лёку-то, Лёку как цепануло – ну просто безупречно фамильный поручик, неподдельной какой-то чести человечек, хоть сейчас иди да стреляйся…»

И ответил ему, уже зная наперёд слова, которые сказал бы при любом раскладе:

– Если так, забирай её в свою жизнь, Лев. И никого не слушай, кроме сердца. И знай, что я с тобой, как бы дело ни обернулось. Ничего, сын, проскочим. Помню, я в сорок третьем, переломном, думал: всё, кранты, не одолеем. Это когда мы ещё под Курском стояли, самое начало июля. У них пятьдесят дивизий плюс двадцать по флангам – под миллион одной только живой силы. Да танки, тыщи под три: «тигры», «пантеры», «фердинанды». Самолётов больше двух тысяч, да новейшие все, оснащение с иголочки – «фокке-вульфы» не помню какие, «хейнкели» сто двадцать девятые, и всё такое. И – мы. И – за нами. И больше ничего. Никогда так страшно не было, честно. Потому что если бы тогда не устояли, то был бы конец, знаю наверняка, лично присутствовал, так уж случилось. – Со странной веселинкой в глазах Моисей Наумович глянул на сына и вдруг широко улыбнулся. Лёка давно не подмечал на лице у отца такой чуднóй и вместе с тем удивительно милой улыбки. Будто весть, принесённая ему сыном, не только не огорчила родителя, но в каком-то смысле и порадовала свежей переменой жизни. – И знаешь что?

– Что? – вздёрнулся Лёка, всё ещё пребывая под лёгким отцовским гипнозом.

– А дали мы им просраться в тот день, вот что! – снова в не присущей себе манере хохотнул отец. – Незадолго до их наступления артиллерийскую контрподготовку произвели. Мы – слабая сторона! Уж не знаю, какой там умный маршал такое придумал или кто, но этим точнейшим ходом мы эту войну и выиграли, точно знаю. После этого всё и пошло у них наперекосяк: тут захлебнулись, там опоздали, здесь не добились, чего планировали. А двенадцатого, как сейчас помню, Прохоровка случилась, та самая, если не забыл из истории Отечества своего. Считай, для них уже поминальная. Одних только танков четыреста единиц так и остались дохлыми лежать. И тыщ десять бывшего фашистского живья, прости, Господи, за такое слово. – И снова посмотрел на Лёку и, как бы обнадёживая, ещё раз весело подмигнул. – А ты говоришь, беременная! Да и пускай, раз уж получилось. Хуже, если мечтаешь, а Бог не даёт. А тут само в руки идёт, да ещё от любимого человека. В общем, так: я буду дедом, мама – бабкой, ну а Анастасия Григорьевна – сам знаешь кем.

– Ехидной? – прыснул Лёка.

– Ну, это в лучшем случае, – потихоньку возвращаясь к прежнему настроению, поддержал сынову шутку Моисей Наумович. – А станет вредничать, так мы её на место рубинштейновского сундука отправим, чтобы не возникала против продления дворянского рода естественным путём.

Моисей Наумович встал, подошёл к окну. Край палисадника, живучий вопреки новым временам, что незаметно пришли на смену романтическим, неторопливым и немного пыльным послевоенным годам, всё ещё торчал в правом углу заоконного пейзажа. Основная часть дворового ландшафта всё так же принадлежала старикам Рубинштейнам. Пожалуй, это было единственное, о чём жалел Дворкин, – о потере возможности созерцать через окно те самые жёлтые шары, что услаждали ему глаза вплоть до самых морозов. Они как раз и начинались. Снег ещё не упал, осень выдалась сухой и долгой, побив рекорд по температурному режиму, и потому во дворе, где медленно, но неохотно загибались, теряя цвет, его любимые шары, всё ещё царил устойчивый и приятный плюс. Он любил это время года, особенно при полном безветрии. В такие дни сизый дым из соседней кочегарки уходил в небо напрямую, свечой, даже мало не подёргиваясь и не дрожа в ходе воспарения к небесам. Было ощущение, что из одной неподвижной краснокирпичной трубы произрастает ещё одна, другая, чуть тоньше, но зато круглей, и обе они становятся частью чьего-то писанного густым маслом талантливого полотна. Или даже, ни много ни мало, – самого божьего пейзажа.

Отчего-то настроение было приподнятым. Давно, ох как давно не ощущал внутри себя Моисей Дворкин того подъёма, с которым не хотелось бы расстаться, а подержать ещё сколько-то в укромной серёдке, погреться об него, потереться кишками или же любой другой неизвестной ему селезёнкой.

Лёка ушёл, а он сел думать, пытаясь найти приемлемое объяснение случившемуся выбросу короткой радости. И понял – их станет больше. И они сделаются единым целым. Место, где раньше был он один, теперь займут трое. И все станут любимыми и дорогими. Лёка – обнулясь и накатив любовью с новой силой, невестка и дитя всё равно какого пола – те в его жизни возникнут, считай, из ниоткуда, но, с другой стороны, это и неплохо. А там, глядишь, и остальные подтянутся, если захотят доброго и им, и самим же себе.

Он потянулся, хрустнув позвоночником, и разложил бумаги. Вторая часть задачника должна была принципиально отличаться от первой. Так он решил, обдумывая основные принципы, взвешивая те или иные подходы. В первой будет всего лишь один правильный ответ на каждую из задач. Всё остальное – неверно, хотя любая умная ошибка не исключает оригинальности в ходе её совершения. Во второй – ответов будет два: разные, но оба при этом верные. Потому что он уже изначально предложит два пути, заложит их в условия задачи. И кое-что в них же недоскажет. А именно – предлагаемые обстоятельства не станут исчерпывающими, а это означает, что сам объект задачи следует рассматривать как одну из вариаций тела, размещённого в неконкретно обозначенную среду. Всё! Дальше пускай думают, мыслят, сочиняют, ошибаются или побеждают…

И правда, из отцовского кабинета Лев Грузинов-Дворкин вышел окончательно окрылённым. Мало того, что он был любим и любимая ждала от него дитя, но главное, его умный и справедливый отец определённо был на его стороне, хотя и не согласился отстаивать позицию громогласно. Однако такое можно было понять, если захотеть. Как-то он сказал Лёке, то ли в шутку, но, вполне возможно, что и всерьёз:

– Понимаешь, Лёвушка, в семье я начинал как законный кормилец, единственный и потому безупречно надёжный. Теперь же моё профессорское содержание не покрывает, как мне кажется, и половины расходов семьи на одно только питание. Мама продолжает таскать икру, всякие там разные сырокопчёные колбасы, какие с некоторых пор в доме не переводятся, сёмги эти с балыками бесконечными. Я уж не говорю про прочие ананасовые компоты и подобные разности. По мне, так ничего бы и не надо, я бы с удовольствием так и наяривал напластанный с мороза шпик да прикусывал бы всё это подсушенным и начесноченным «Бородинским». А по датам оттягивал бы внутренность пломбиром без ничего. И вполне бы себе считал, что по крайней мере в этом смысле жизнь удалась. Мама же просто взяла и переключила регистр, одним коротким движением воли, дав всем понять, что соотношение сил отныне поменялось, даже если и произошло это исключительно через желудок. Знаешь, я даже не в курсе, какая у неё зарплата. Сама она внятно не отвечает, мнётся, говорит, мол, как у всех. А всё несёт и несёт. Спрашиваю: отвечает – премия. Или – для своих, по оптовой цене. В крайнем случае, ссылается на какую-то просрочку, не подлежащую утилизации. А для чего, скажи на милость, её утилизировать, коль скоро лежать севрюжке этой самое место на посольском приёме в Кремле, судя по свежести и этому её невообразимому запаху. – Отец вздохнул, почти обречённо. – Слаб я, Лёвушка, слаб и порой бываю сам себе противен. В мирной жизни, наверно, уже не боец. К тому же не терплю любые звуки свыше сорока децибел. А это обычно всегда негромкий, доверительный и лучше, если доброжелательный разговор между нормальными, а совсем хорошо, когда ещё и любящими людьми. Примерно, как у нас сейчас. – Он притянул сына к себе и какое-то время стоял с ним рядом, ощущая притягательный запах, исходящий от Лёкиной головы. Этот запах отдалённо напоминал ему аромат сушёных лесных грибов. Под Прагой когда стояли, помнится, в августе, так там их было столько, что хоть чертей угощай. Бывало, седой нарвёт, насушит неизвестно где в передышке между боевыми действиями, а после, раздавив в порошок, добавляет во всякое фронтовое питание, да хоть даже в саму тушёнку с кашей. Говорил, для пользы жизни витаминов. Вечно разило от него этой сушёной грибной пылью, забивавшейся во все карманы и гимнастёрочные швы. Тогда, выходит, разило, а теперь, получается, ароматит… – А громкость недолюбливаю, любую. Это у меня ещё со времён гаубиц моих незабвенных. Знаешь, у каждой, как я уже потом обнаружил, имелся свой неповторимый голос. Вслушайся внимательно, как произведён залп, и наверняка узнаешь ствол.

Впрочем, было уже не так важно. Главное, что сына он всё-таки поддержал, и теперь Лёка уже ощущал возле себя родную и тёплую отцовскую руку. Оставалось лишь одолеть маму и бабушку, тем более что причина для их отчаянного сопротивления и на самом деле имелась. То была каляевская жилплощадь, на которой, в случае Лёкиной победы, было совершенно непонятно, как им всем теперь разместиться. Да ещё с ребёнком, про которого обе – ни сном ни духом. И в очередь на улучшение не ставили – получалось чуть больше положенных метров жилья на один проживающий организм.

8

В животе у Катюши Масловой, заполучившей профессорского сына в силу совершенно идиотской, но и счастливой случайности, к моменту их знакомства с Лёвушкой уже находился трёхнедельный человеческий зародыш. Впрочем, о том она не знала сама. Думала, обсчиталась или застудилась. Как имела сомнения и относительно того, чьим он в итоге стал, от кого случился. Единственное из неоспоримого – был точно свой, общежитский, не со стороны. Ей было восемнадцать, она была ничья и только что устроилась на обувную фабрику, в отдел кадров, девочкой на папках с тесёмками и побегушках. То было сделано по совету исполкомовской тётки: обувщики давали вполне приличное общежитие и не где-нибудь на краю жизни, откуда надо электричкой, а всего-то чуть в стороне от ВДНХ. Она и пошла. И поселилась. Весь этаж, считай, – московская лимита, как и сама: с детдомов, но столичных. Там и случилось у неё почти сразу же при поселении, хотя девочкой уже не была давно: ещё в детдоме старшие пацаны успели её с жизнью познакомить через ещё одну проходную, ведущую в мир удовольствий и разочарований. Однако на ней никак не сказалось – так и жила себе да жила слегка подросшей Дюймовочкой. Оба парня, один – с конца коридора, другой – из комнаты напротив, мирно чередовались, упражняясь с Катенькой заранее увязанными меж собой ночами. При этом сама она искренне полагала, что каждый не в курсе другого. А только потом оказалось, ещё как в курсе. Тогда разругалась с тем и другим и, проявив детдомовскую принципиальность, сошлась с третьим, что обитал этажом ниже. У того была к ней необъявленная любовь, и она это сразу же почувствовала. И потому уступила не тотчас, дала его чувству отстояться. Про своё же пока не задумывалась. Вместе с тем, пока выдерживала характер, пыталась пару раз нащупать в себе встречные ощущения, хотя бы одно, но из натуральных. Не получалось: и парень не тот, и сама не для него, это ясно. Но всё же легла, на пробу, на вдруг. Правда, дня за два до этого имелась ещё одна неплановая случайность – брат подруги-соседки по комнате. Всего-то одну вахту и отстоял, проночевав в девичьей комнате проездом из Новозыбкова в Саратов. В середине ночи пришлёпал, обходительно предложил подвинуться и тихонько примостился под то же одеяло. Знал – так у подруг принято, и спортсмен к тому же, кандидат в мастера спорта по вольной борьбе, а им обычно не отказывают, особенно в этакой дружеской малости. Надо признать, честно старался делать всё тихо, разве что позволил себе сопеть шумней нужного и в самом конце чуток вскрикнул, не удержался голосом. А когда проснулась, борец уже уехал – ранний поезд.

То было как раз недели за три до того, как пойти на ту воскресную массовку. Им на нижние двери вечно клеили киношные призывы: «Приглашаем на съёмки в качестве участников массовых сцен». И телефон бригадира. Ну, они взяли с девчонками да и набрали указанный номер. И пришли, втроём. А там им уже на месте сообщили, что съёмка студенческая и потому оплата – столовским обедом. И всё. Остальное – в пользу искусства.

А потом и случилось то самое. О чём в книжках и по телевизору. Таких интеллигентных молодых людей, как этот кинооператор Лёка, как он сам себя же назвал, встречать не доводилось. Он и руку подал, когда навернулась по своей же дурости, а после до самой общаги проводил, тоже под локоток держа. Она ещё специально чуть-чуть подхромала, производя подобающий происшествию вид, хотя уже ничего в коленке не болело. Девчонкам успела многозначительно мигнуть, и те тут же понятливо откивались в ответ. Короче, не пришли в ту ночь, распределились по соседним комнатам. Она же просто пригласила его в гости, Лёку этого доброго, на чай с конфетами, в благодарность за проявленную внимательность и общий интерес. Дальше – понятно: сцепились и больше с того дня не расцеплялись. А насчёт актёрства её, то Катя и на самом деле была к этому делу способной, всегда про себя такое знала. И слезу давила по заказу, и с плачем, если надо, в один короткий приём управлялась. Лёка только диву давался. После того как показала Татьяну Доронину, придыхая и напевая, он аж заорал, что, мол, немедленно к ним во ВГИК готовиться, на ближайший приём идти и поступать. Он, если надо, с репетитором по актёрскому мастерству поможет: и подберёт кого получше, и с оплатой за уроки посодействует. Какими деньгами – не задумывался, знал, что выручат, не дадут пропасть: и мама, и особенно отец. Умирать бы резко собрался лишь в том случае, если обе семейные стороны сказали бы категорическое «нет». Теперь, после того как позиции сторон были определены, неожиданно выявившаяся Катенькина беременность лишь шла на пользу делу, играя на укрепление его, Лёкиной, мужской позиции: заделал дитя – женись. К тому же Катюша – и он это знал наверняка – и сама влюбилась в него как умалишённая, Лёка ни на секунду в том не сомневался. Она и на самом деле втюрилась, и сразу – чистой и хорошей любовью, даже не вспомнив про прошлые случайности, о которые споткнулась по ошибке безголовой молодости. Да какие, собственно, ещё имелись варианты, кроме как по уши увлечься исконно коренным москвичом, сыном профессора по секретным твердокаменным материалам кручения и сдвига – так она поняла, про что Лёка ей рассказывал. Интеллигент, будущий оператор игрового кино. А как нежничал с ней: и тут, и там, и на словах! Как руки его дрожали и как вмиг от волнения намокали ладони. Ни один из всех её предыдущих уродов рядом с Лёкой не стоял. И не сама ведь – он же и предложил пожениться, сразу, как только сообщила ему про залёт. Поначалу раздумывала, что сказать, с какой начинкой. Можно было, конечно, списать на большую прошлую любовь, как девчонки советовали, и тот, кого успела полюбить, допустим… утонул? Или нет, лучше разбился в дальнем поезде. Недавно, кстати, передавали, как раз три недели тому, что столкнулись два таких, как надо, под Уфой. И оба соскользнули с рельс, с переворотом и смертями. В итоге, перебрав несколько более-менее подходящих смертных версий, решила всё же, что врать не станет, а скажет другое – что ребёнок его, Лёкин. От этого всем будет только лучше. Тем более что у них самая настоящая любовь и самые что ни на есть неподдельные чувства при полной взаимности. А разница в две-три недели куда-нибудь рассосётся сама, не станут же они на пальцах считать, ей-богу, там же культурная семья, а не арифмометры какие-нибудь.

О беременности его Кати Лёка сообщил Вере Андреевне вскоре после беседы с отцом. К разговору, само собой, подтянулась и бабушка. Анастасия Григорьевна, с её лисьим нюхом на всякую новость, и особенно на неприятность, просто не могла не учуять очередного досадного оповещения. Сам-то Лёка никогда не обращал внимания на подобную бабушкину прозорливость. Но Моисей подмечал, и не раз. Однажды не удержался, прокомментировал Вере, когда остались с ней один на один. Сказал:

– В твою мать словно врощен некий удивительный орган, разом подменяющий все остальные. Когда она чего недослышит, так непременно потом компенсирует глазами. Если же не увидит вдруг, то наверняка, коснувшись даже краем фартука, задумается уже над всей связкой, откуда начнёт складывать мозаику свою. А не дай бог, вообще если окажется ни при чём, так найдёт по запаху, просто наощупь пойдёт, принюхиваясь, и обязательно выищет верный путь. Хотя и не обязательно нужный и самой ей, и всем остальным.

Вера Андреевна не стала ни обижаться на мужа, ни пытаться оспорить поставленный им психолого-психический диагноз. Довольно равнодушно бросила:

– Не сочиняй, Моисей, лучше на столе у себя приберись, смотреть противно, как тут у тебя всё запущено. Одних линеек логарифмических три штуки. Они у тебя что, с разными цифрами все? Или какие там вон потёрлись, ты на этих смотришь? А те, что на этой вот послезали, тут глядишь, что ли?

Самое неприятное заключалось в том, что, казалось бы, умный Моисей Дворкин так и не смог научиться распознавать в словах своей жены наличие признаков юмора. То ли юмор Верочкин, существуя в своей неопознанной отдельности, проявлялся лишь в слабо пещерном варианте, то ли у неё его не было вовсе. Однако не веря в такое – просто потому, что в этом случае рассыпáлось многое важное из остального, – Дворкин безуспешно пытался выискать его там, где он по определению не мог выжить и закрепиться, ну совсем никак. Порой ему казалось, что тёща, не так чтоб любимая и ценимая им, хотя и успешно заправляющая семейной кухней, обладала гораздо более отчётливым нюхом на смешное. И это вполне укладывалось в его теорию врощенного органа, контролирующего все чужие рецепторы и подменившего собой самые невзыскательные человеческие свойства. То ли атомов железа в её крови имелся весомый переизбыток, и тёщины микроскопические антенночки со временем обратились в единый мощный, но узконаправленный радар. Или, что тоже допускал профессор Дворкин, с самим железом там, наоборот, не задалось, и по этой обидной причине всякий призыв или любое излучение, испускаемое в сторону Анастасии Григорьевны, не достигали её приёмного устройства. Верно, по этой причине тёща и действовала сама по себе, так и не сделавшись подключённой, как все нормальные, к сфере единого разумного начала.

Узнав о Лёкином ребёнке в животе у журавленогой лимитчицы, Вера Андреевна охнула и присела на диван. Анастасия Григорьевна, наоборот, твёрдо оставалась на крепких конечностях, разве что кончики длинных княжьих пальцев, чуть подрагивая концевыми фалангами, выдавали некоторую бабушкину взволнованность от услышанного. В любом случае, как Лёка понимал, ему предстояло выдержать массированную атаку женской родни. Однако он, воодушевлённый отцовским наставлением, был уже к ней готов.

– Это не твой ребёнок, – первой очнулась Анастасия Григорьевна, – откуда ты взял, что он от тебя!

Лёка удивлённо пожал плечами:

– Катя сказала. Да и сам я знаю, не так уж сложно проанализировать наши с ней отношения.

– Врут! – внезапно, словно пробудившись, выкрикнула Вера Андреевна. – Врут!

– Кто врёт? – не понял Лёка. – Кто – они?

– Да все они, все поголовно! – не смутившись, парировала сынов вопрос Вера. – Все они, шалавы эти непристроенные, со всей своей роднёй, какая есть. Они её подначили, она и действует теперь по их же выучке. А там каждое слово – ложь, чистейшей воды выдумка. Просто скорый конец увидала и засуетилась. Разжалобить решила!

– Мам, она ведь круглая сирота, ну какая ещё родня, зачем ты так говоришь? Мы с ней три недели назад первый раз увиделись и сразу же влюбились. И врач говорит, что этой беременности тоже три недели. И никто никого жалобить не собирается. Вы поймите, у нас Катей хорошая и чистая любовь, самая настоящая, без всяких этих вариантов ваших и расчётов. Она даже не собирается у нас жить. Она и замуж не просилась, я сам предложил. И ещё не факт, что, узнав о вашем к ней отношении, она вообще согласится.

– Ну не знает, так узнает ещё! – подхватила тему бабушка. – Ещё как узнает, даже не сомневайся, Лев. И если не полная гадина и дура, то пускай лучше к нам не суётся, у нас своих проблем в семье хватает, чтоб ещё и эти обманы ихние разгребать.

– Ты ещё не знаешь, чего отец скажет, сынок. – Вера Андреевна всё же решила малость отрулить ситуацию в сторону от прямого нагнетания страстей. – Папа тебе добра желает, как и мы, я уверена, он такое решение никогда не поддержит.

– И даже если ребёнок наш, то пускай идёт и избавляется от него: слава богу, время ещё полно, – подлила и своей шипучки Анастасия Григорьевна. – Надо будет, дадим на витамины и привет, милочка, дуй обратно в общагу и резвись на милость, сколько душе угодно.

– Только уже без нас, – с вызовом поддакнула мама, – а то к сословью дворянскому присобачиться, видите ли, всем охота, да только не всем тут приготовлено, так и передай лахудре своей ненаглядной.

– Лахудре? – Лёка поднялся, выразительно глянул на ту и на другую, помолчал. – В общем, ясно. Поговорили. – И произвёл вежливый реверанс в сторону родственниц. – Мама… Бабуля… Было приятно… А мне пора собираться.

– Это ещё куда? – встрепенулись обе.

– Пока поживу у ребят, в общежитии. А там видно будет. Когда распишемся, Кате, скорей всего, отдельную комнату выделят, тем более с ребёнком. А я попробую договориться, чтобы перевели на вечерний. Или сначала отслужу, а потом вернусь на дневной, ещё не решил.

Говоря о вечернем и даже об армии, Лёка, разумеется, лукавил. Пугал. Да и откуда деньги возьмутся, что потребуются на самостоятельную жизнь, знал он очень приблизительно. Стипендия обычно улетала в первые же три дня, после чего Лёка резко переходил на содержание сообщества каляевской родни. До этой поры всё в его жизни решалось как-то само. Все они: и отец, и мама, и бабуля – сами по себе были очень разные, но это никак не мешало Лёке проживать годы в обстановке полной любви, получаемой от каждого. Давали они её тоже не по-одинаковому, но важен был результат. Он и был. В разумных деньгах отказа не было, особенно с маминой стороны. Помощь, если требовалась, поступала незамедлительно и всякая, включая самую повседневную. Мама несколько раз хорошо выручала, когда, бывало, в ходе общежитского студенческого застолья требовался доппаёк свыше загодя припасённого объёма. Но наступал «волчий час», и водки взять было негде. Тогда они скидывались на мотор и гнали в материнский гастроном независимо от того, материна была смена или же ещё чья. Лёку там знали и почитали как сына крахмально-снежной фаворитки власти. Он, пока неистово мотал счётчик, скоренько отбегал в подвал и всякий раз возвращался оттуда отоваренный любым питейным набором. И это было замечательно удобно. Со своей стороны, бабушка тоже иногда подкидывала на молодость, не забывая, кроме непреложных дат, и всенародные праздники. Моисей же Наумович не баловал – реально участвовал лишь в случае прямой отчаянной нужды, с которой Лёка сперва шёл к отцу, а уж по остатку добирал на женской половине. Главное, все трое гордились им: отец – тайно и отчасти критично, женщины – открыто и без затей. Теперь же требовалось начать выживание не только в мыслях, но и на деле, изолировавшись от того места, где его не захотели понять. И где натурально оскорбили Катю.

Не пришлось. Остановили. Не то чтобы повинились, но, засекши начало сборов, пришли. Обе. И сказали:

– Ладно, тебе решать, Лёва. Мы всего лишь добра хотели, упредить дурное, если что. Не хочешь слушать родных, поступай по-своему. Но только давай обойдёмся без подобных выкидонов. Это твой дом, и никто его у тебя не отбирал. Просто запомни, что обе мы тебя предупреждали, так что имей это в виду.

Катя переехала на Каляевку, вместив свой нехитрый девичий скарб в единственный поношенный чемоданчик с потёртой ручкой, укреплённой куском бечевы, и с дамской сумочкой через плечо на тонком ремешке.

– Остальное внизу, что ли? – толком не поздоровавшись, поинтересовалась Анастасия Григорьевна, открывшая дверь. На лице её была прописана смесь пренебрежительного участия и полной отстранёнки. Одним словом, вынужденно хрупкий нейтралитет.

– Это всё, Анастасия Григорьевна, – вежливо улыбнулась Лёкина девушка. А сам Лёка добавил:

– Вещизм, бабуля, отравляет сферу разума. Если что, справься у отца, он тебе пояснит. У него в этой теории всё так чётко между собой увязано – таракан не просочится. Так что всё в порядке, баб Насть, не переживай. – Молодые засмеялись и, подхватив вещи, отправились к себе, в полукомнату будущего мужа и ещё одной подселенки.

– А как фамилия-то у тебя? – поинтересовалась вдогонку бабушка: просто так, больше из любопытства, чем для нужды.

– Маслова, – обернувшись, так же приятно улыбнулась Катя. – Катюша Маслова, помните?

Анастасия Григорьевна не помнила. Да и не хотела ничего помнить и знать, кроме того, что в следующем году её сделают прабабкой незваного дитяти, который к тому же не имеет ни малейшего права зваться их родовой фамилией.

Однако спустя восемь месяцев именно это и произошло. Рожала Катя там же, где на свет появился и Лёка, – у «Крупской», в роддоме на Миусах. И это был мальчик, чудо какой хорошенький. Скульптурное личико, с не по-детски слепленными природой ранними чертами, уже обозначившими будущую мужскую привлекательность в паре со скупой мужской же серьёзностью, было совершенно своим и родным. И даже чуть больше грузиновским, чем дворкинским. Но главное, что, как ни старалась не заметить Анастасия Григорьевна, мальчишечкино лицо даже в этом грудном состоянии уже малость напоминало ей Андрея, того самого залётного воркутинского каталу, по несчастливому обману ставшего Верочкиным отцом. Верней сказать, в одночасье заделавшего ей, княгине Грузиновой, дочку Верочку. Вдобавок к чему кинувшего свою доверчивую полюбовь ещё и на детскую серебряную чайную ложечку. В итоге, не признать новоявленного правнука после такой удивительной похожести становилось уже делом затруднительным, какие басни про невестку ни сочиняй и как ни обсчитывай эти чёртовы недели, на которые никак не хотела сходиться калькуляция невесткиного греха. Хорошо, что ещё оба не спешили расписаться и даже не планировали пока. Лёка в ответ на её вопрос недоумённо пожал плечами, ответно спросив:

– А какая разница, баб Насть? Успеем ещё, некогда пока. Главное не бумажка, а чувство и забота. Будет время, сходим, подадим.

Вера Андреевна сына в этом смысле вообще не дёргала. Ей казалось, чем дальше от скрепляющей бумаги, тем вероятней искомое разрешение ситуации по части расставания и разлада. Внука, думала, оставим как есть, то есть себе. Пускай через роспись и суд. А «эта» для себя пускай дальше ищет по себе – такого же бесприютного и голого, какой явилась в дом сама. Впрочем, несмотря на наличие не явно выраженных, чисто внутренних признаков антипатии к Кате, потуг на внешние тоже не наблюдалось. Проживание на общей площади было мирным и вполне чинным; уход же за ребёнком позволялся всем, кто был не против оказать подмогу. Лёка учился, Катя же, уйдя в декрет, беспрерывно находилась при маленьком. И если откинуть изначальное глухое раздражение женской родни, что вышло так, а не иначе, то всё в общем было ничего. Кроме ещё одного, ранее не учтённого фактора неприязни к матери их внука-правнука. И назвали они его, оба, не как-нибудь, а совсем по-идиотски – Гарри. Так, и больше никак, записали в свидетельство о рождении, хотя имени такого не планировал даже сам Лёка. Настояла Катюша, он всего лишь озадачил её вопросом: отчего именно так, а не иначе, что́ в основе такой чудаковатой придумки – просто желание соригинальничать, чтобы не как у всех? Или, быть может, имеется некий тайно скрываемый фантомный образ, жалящий серёдку ещё с детских времён?

– Нет, – на полном серьёзе ответила тогда Катерина. – Понимаешь, Лёк, Гарри – это свобода! И не потому, что от него отдаёт Америкой или чем-то таким. Гарри – больше чем имя. Это наше представление о том недостижимом мире, к которому каждый человек должен стремиться. Заметь, не «куда», а «к которому», – улавливаешь разницу?

Ему тогда казалось, он понял, что именно избранница его имела в виду. Хотя, если честно, не ожидал от своей Катеньки настолько внятно выраженного высказывания. Как-то не получалось: раньше она всё больше слушала, впитывала, глотая любые его слова, поедая глазищами и самого его, целиком, без остатка, реагируя лишь на те замечания, что касались или общих дел, или же конкретно их маленького сыночка. Он даже не понимал до конца, чувствует ли Катюша исходящую от домашних женского пола подозрительность по отношению к ней, как и готовность их всякую минуту выставить её за дверь вместе с чемоданом на верёвке, но без Гарьки. Именно так стали звать мальчика в семье. А ещё – Гаринька, Гарюша, Гарюнчик и, наконец, Гарольд. Это пришло уже конкретно от Анастасии Григорьевны, и именно так, и не иначе, та желала именовать правнука. В имени этом присутствовало всё необходимое для продолжателя наследного рода Грузиновых. Жаль, не так записали в документ, искренне сокрушалась баба Настя в те минуты, когда, общаясь с незаконной невесткой, порой забывала о том, что по статусу ту положено всего лишь терпеть, но никак не вовлекать в благожелательные беседы на произвольные темы.

Была ещё одна связующая нитка между княгиней и новообретёнными душами. Однако то стало тайной, в возникновении которой Анастасия Григорьевна боялась признаться самой себе. То было мгновенной привязанностью её к правнуку и желание уже ни по какому не расставаться с его матерью. Будто влетел под мышку к бабе Насте кусочек собственной приевшейся жизни, освежённый новизной напрочь забытых ощущений. Да и девка оказалась лучше неприятных ожиданий: услужливая, негромкая, уважительная. А кто там был у нее и чего делал – о том не донесли, если так уж разобраться, да и свечку никто не держал. На себя, считай, не тратит, прописки не требует, замуж – тоже. Даже с Рубинштейнами кланяется при стыковке, что с пугалом этим сухостойным, Ицхаком, что с клюкой его Деворой. Подметила разок, как те ответили, что уже само по себе небывальщина для всей их каляевской истории, отсчитывая от последнего сталинского, пятьдесят третьего.

Рассказала о замеченном дочке. Вера подумала секунды четыре, прикидывая в уме, какую из сторон в этой нестандартной ситуации справедливей будет обвинить, и решила-таки, что свою.

– К наследству подбирается, – прояснила она матери суть вещей. – Мы думали, простая лахудра, а она – не просто, она – с подходом. Видно, просекла, что те без никого, и угодничает теперь, здрасте им разные, да лицом вдобавок.

– Ду-у-умаешь? – недоверчиво протянула Грузинова. – Неужто такая прему-у-удрая? – В этой второй по счёту размышлительной протяжке Вере Андреевне уже послышалась нотка слабого уважения, и она резко оборвала мать в самом зачатке этой её невольно проскочившей слабины.

– Тут и думать нечего, мам! Если она мальчика нашего всего за один приём обработать сумела, то уж стариканов-то безмозглых на раз разведёт. Только не знает пока, что за дверью этой, кроме пыли вековой да запасного протеза, ничего ей не обломится.

– Ну так это ж для Гарольда, – не согласилась княгиня-мать. – Чего тебе, пусть пробует, денег, поди, не стоит и позора нет – мы ж в стороне, сама знаешь.

– Я только одно и знаю, – резко отрубила Вера, – Катюня эта всех нас когда-нибудь вокруг пальца обведёт и выживет отсюда на хрен. А Рубинштейны сдохнут когда, так она всю квартиру под себя подгребёт. Вот чего я знаю! – И пошла, не обернувшись.

И всё же Анастасия Григорьевна, вслушиваясь, различала внутри себя тихий внутренний протест. Жить-то по-любому стало веселей. Раньше, когда Моисей не поделил ещё комнату надвое и она спала встык со стенкой, что была между ней с Лёкой и Веркой с Моисеем, так там хоть звуки супружеской жизни регулярно отлавливались из-за перегородки. Правда, то больше Моисей усердничал, а Верка её так… просто, видно, соглашалась, а на деле собственную песню пела, лишь бы Моисею хватало, и не более того. А отселилась, так и эта часть пропала за отдалением от стены. Осталась один на один со своим лишь пожилым храпом. А пошла работать Веруня да Лёка в ученье поступил, так вообще будто замерло всё до рассвета, дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь. Днём – та же картина: то нет никого, то некогда всем. А как хотелось, как временами мечталось пожить иногда хоть ошмётком чужой жизни, даже если и та наполовину выработана из своей.

Теперь же, с появлением маленького Гарольда, жизнь обрела совсем иное наполнение и приятный сердцу добавочный смысл. Это же какое для родственного человека наслаждение – гукать вместе, каки убрать, кашку погреть, смотреть, как маленькому моют румяную попку и как он пучит щёчки или вдруг трогательно пукнет глоточком сладенького бесцветного дымка, который так хочется и в носу подержать, а после ещё в себя втянуть. И самой мечтается постоянно успеть подставить ладонь при помывке грудничка или с лёгкой укоризной глянуть на Катерину, но так, чтоб не затронуть положенной невестке по чину нелюбовью.

В общем, приходилось крутиться, а порой и выкручиваться. Ведь Вера, сидя в своём гастрономе, мало чего могла знать о каждодневной жизни на Каляевке в то время, пока текли её рабочие часы. И приходила усталая, дёрганая, немилая. А тут что же – рай да благодать, получается? Не годится. И потому при появлении дочери Анастасия Григорьевна исключительно в целях поддержания очага чаще теперь убиралась восвояси, в одиноко отгороженную полукомнату, переждать первую дочкину усталость и выйти уже ко времени вечернего кухарства. Вообще-то, хотелось уже несколько и откатить назад, повернув на ослабление эту изначально общую с дочкой неприязнь к Лёкиной девчонке, почистить собственный психоз и постараться как-то сжиться с тем, что вышло по факту совместной жизни. Поласковей, пощедрей, помягче. Только и дочь обидеть было неправильно, Веруню свою, благодетельницу. Так и шло у княгини Грузиновой – и своим, и вашим: тем – в полный голос, этим – едва слышно, согласно тактике своего же тайного компромисса.

Не миновали изменения в семье и Моисея Наумовича. Что всё будет так, как оно есть, и более никак, о том глава семейства ведал ещё задолго до того, как Катя очутилась на их каляевской площади. То, что малость хитрил, строя из себя непосвящённого, сыграло лишь на пользу дела: удалось сохранить хоть и шаткий, но мир, и к тому же использовал на полную катушку шанс убедить сына в единственности принятого им решения. И был рад, очень. Катя нравилась сама по себе, а от мальчика, внука Гарьки, вообще был без ума. Как только увидел в первый раз, когда Лёка на руках внёс его в дом, задыхаясь от гордости и счастья, как высмотрел в сморщенном том личике самого себя – уж не зная почему, а засёк, – так и умер окончательно. А как очнулся и осмотрел новорожденного уже неспешно, распелёнутого, не только с носиком, но и с пимпочкой, как коснулся бережно пальчиков крохотульных на ногах, так тут же на месте и понял для себя – этого мальчика он уже не упустит, как по разным причинам упустил в своё время собственного сына, недодав положенного, отцовского, своего. Это чудо ещё, что Лёка стал таким, а не другим, – заботливый, интеллигентный, с художественно устроенной и цепкой на прекрасное головой. Хотя если по-хорошему, то оставался целый ворох мест, куда вкладывать да вкладывать, к взаимной пользе сына и отца. Главной бедой его сына, полагал Моисей Дворкин, являлась недообразованность – не в школьном, разумеется, но в общечеловеческом смысле. Иногда он мысленно менял это слово на «невежество», но каждый раз возвращал прежний термин на старое место – так, казалось ему, будет чуть справедливей и не столь резко. Но, с другой стороны, до Библии ведь так и не добрался, да и Новый Завет продолжал, отлёживаясь между папками со старыми фотографиями, всё ещё числиться в том же несбыточном плане на читку или хотя бы беглую пролистовку. Правда, несколько попыток подсунуть то-сё, подложить ближе к руке, голове, подушке всё же имелись. В основном из «Иностранки», больше откуда. Ну и на словах добавлял, комментируя подсунутые тексты. Говорил: попробуй, Лёк, только начни, увидишь, само пойдёт, а там, глядишь, увлечёшься и перестанешь быть по части культуры-литературы полным идиотом. Ну вот хотя бы с Алана Силлитоу начни, «Начало пути», отличный роман и перевод приличный. Или Франсуазу Саган, классика же, – «Немного солнца в холодной воде». Не читать того – стыд и только! А не хочешь их прозу, так наших посмотри, вон Майя Туровская, кстати, превосходно пишет. Или Асара Эппеля с полным к тому основанием могу тебе отрекомендовать – миллиметры вылавливает, нюансировщик мельчайшей детали, так чудно, так умело, так образно кружево своё плетёт, хоть и переводчик по основной профессии. Вот рассказ его, только начни. Ты же будущий художник, Лёк, тебе же мир изображения не чужд. Ну посмотри, как и об этом тоже можно – великие же руку приложили. Вот, на стол кладу, смотри, шестой номер, семьдесят второй год – «Заметки об изобразительном искусстве». И кто?! Сам Брехт постарался, Бертольд, – кто бы мог подумать! Кстати, и сюда заодно нос сунь – «Интеллектуализм, интеллигентность и массовая культура» Бурлацкого, будет полезно, некоторым образом приводит мозги в порядок, тем более что он не такая сволочь, как остальные его же коллеги, – как-то ведь сумел на грани устоять. А статья сама по себе неплохая, хоть и весьма ловко смастерённая. Про военную прозу, видишь, даже и не заикаюсь, знаю, что рано, не поспел; для неё, Лёва, вызреть нужно, и не только головой, не то сам же и отвратишь себя от огромного пласта великой литературы, равной по силе разве что античной…

Нет, не получалось, как ни старался. Тупик. Не добирались до любого текста сыновы руки, вечно занятые или фотокамерой, либо неизвестно чем ещё. В общем, всё мимо. Но мальчик удался всё равно: стыдно Моисею Дворкину по-любому не делалось.

Что же до новоявленной сорокалетней бабки, то она, Вера Андреевна, в списке восторгающихся стала крайней. Мальчишечка был славный, это она признала сразу, хотя именно этого и не произнесла. Поулыбалась по-семейному, как приличествует моменту, под одеялко заглянула, взглядом, сдаётся, одобрила, ну и на словах подбавила, чтобы не выглядеть полностью отстранившейся от события.

– На бабушку похож, – и глянула на Анастасию Григорьевну с лёгким, как той показалось, осуждением, – а больше, наверно, ни на кого.

– Ну и это немало, – улыбнулся Моисей Наумович, – тем более учитывая столь ранний возраст. Если так дальше пойдёт, то, глядишь, не сегодня завтра каждый из нас в этой милой рожице и свою долю обнаружит. А ты, Веронька, первая станешь, даже не сомневайся.

Хотелось… ах, как хотелось в тот день Моисею перевести в другое положение ржавеющую на глазах рукоять жениного рубильника, которая, прикипев к давнему месту, не желала более перемещать куда-либо свои намертво окостеневшие контакты.

– Ну да, ну да… – мотнула головой жена, не слишком старательно скрывая равнодушие. – Типа ищите и обрящете, что ли?

Вера и на самом деле фактом рождения внука от чёрт знает какой детдомовской прошмандовки была не то чтобы предельно огорчена, однако события последнего времени, будучи собраны в единый неудобный для жизни ком, не могли не вызывать у неё апатии. Всё надоело, даже магазинная часть жизни, до этого всякий день побуждавшая её к определённому душевному подъёму. Ситуацию к тому же усугубляло предложение Бабасяна переехать к нему насовсем, сделанное уже как месяцев десять тому. Она в тот день попросила у него на размышление полгода. Пару раз он, честно переждав срок, напоминал ей о передержке. Она кивала, соглашаясь, и просила о небольшой оттяжке, с учётом временных домашних нужд и проблем. Что-то о Лёке, кажется, сказала, заодно о болезни мамы наврала, ну и остальное по мелочам. Однако дёргалась, понимая, что ещё чуть-чуть и пустующее место займёт другая – враз запеленгует та, что и моложе, и благодарней, и без всякого обременения детьми, тем более внуком. Быть же бабушкой вообще не улыбалось, даже не успела ещё привыкнуть к мысли о таком. Казалось ведь, ещё только вчера она всё той же легкомысленной грудастой девчонкой свалилась из заполярного далека пленять столицу на зависть толстожопым безгрудым дурёхам. Сегодня же, когда, считай, есть всё, кроме жилья без посторонних, покорять остаётся лишь толстосумого армяна, непритворно втюрившегося в её дворянскую сущность и телесную плоть. Хотя и тут не лучше. Моисей как-то отдалился, хотя она, как ей казалось, и теперь не делала ничего такого, что даже малость могло бы отвести от неё супруга. Если б он только, конечно, не докопался. И Додик, разумеется, тут ни при чём, это – отдельно, это часть служебной обязанности и труд во благо всё той же семьи. А что слегка всосало, доведя до крайности, так в этом сам же Моисей и виноват, утративший с годами нежность пыла и не сберегший прежнюю готовность лучше согласиться с её словами, чем противиться всякой пустяковой малости. И сидит всё, корпит над бумагами своими. Задачник вроде доделал, так теперь учебник, что ли, новый. И так без конца и края. Лекции отбарабанит, заседание кафедры проведёт и скорей к столу, задачки сочинять про предмет, помещённый в жидкость или газ, на который не эта, как ждали, сила действует, а вон та, для всех, понимаете ли, неожиданная, потому что предмет тот и сам не такой, какой все думали. Вот они его и вытесняют из пространства вместе с газом. А что сам из семьи попутно вытесняется, об том Дворкин не задумывается, это для него лишнее, на эту задачку он ответа ещё не сочинил. Сам он, конечно, вида не показывает, а только она, как мать и хозяйка дома, всё равно чувствует, что пришлась не ко двору. Что ж, у них теперь своя песня – с «этими». Можно подумать, она, Вера, против счастья для своего же сына и для всей семьи.

Порой думалось и так и эдак, однако каждый раз верх неизменно брала досада, главным образом от девки, что незвано явилась в дом, наплевав на приличия. Потом уже и от Моисея, который начиная с какого-то момента сделался практически чужим. Да и от матери своей же, какая, потеряв нюх, угодничает теперь с теми и с этими. Если так дальше пойдёт, так она, глядишь, скоро и с врагами лютыми своими, Рубинштейнами, в губы зацелуется на Хануки их да на Пуримы разные. Хорошо ещё мацу к столу не подаёт, а то, судя по тому, как всё идёт, не удивилась бы и такому.

На самом деле решение для себя Вера Андреевна приняла ещё в тот день, когда Бабасян поведал ей о том, как служил в радиолокационных войсках. Отчего-то запомнился именно этот момент, а не то, когда он между делом высказался, что переезжай, мол, ко мне насовсем. Не «люблю» сказал и не «жить без тебя не могу, любимая», а будто кожуру с лежалого мандарина сковырнул – «переезжай» и всё. И почему-то станция ещё та запомнилась, П-8. И даже П-10, про которую тоже упомянул, что на смену этой поступила и стала на дежурство, когда уже на дембель уходил.

Одним словом, надо было решать. Оставалось лишь подобрать крепкий повод – такой, какого хватило бы с избытком, чтобы закрыть счёт и уже покинуть, наконец, эту набившую оскомину сберкассу без прибытка. А харчи носить, как и раньше, так и дальше будет, кто же против?

То было воскресенье. На другой день, придя на службу, зашла к Додику в кабинет, прикрыла дверь и сообщила ему:

– Всё, Бабасян, считай, имеешь моё согласие. В июне перееду. Возьму отпуск и переберусь. И маленький к тому времени более-менее оформится, всем полегче будет. Нормально?

– Ну харашо-о, – развёл руками Давид Суренович. – Июнь – край. Дальше, Верунечка моя, не обижайся. – И потянул её на диван, не дав скинуть пальто.

Однако и июньский план едва-едва устоял, хотя на этот раз препятствующие тому чрезвычайные обстоятельства образовались вне какого-либо участия и Веры, и Бабасяна, и всех прочих, проживающих в квартире на Каляевке.

9

Первым итог драматического события обнаружил Лёка, ближе к утру, – проснувшись до срока, чтобы сходить в уборную. Баба Настя натопила молока, так он чуть не литр уговорил, закусив его топлёной коричневой пенкой: не думал, что настолько мочегонным окажется. Свет по обыкновению был тусклый. На ночь в коридоре оставляли слабую лампочку, чтобы, не дай бог, не расшибить себе лоб об угол раздевалочного гардероба. Однако света хватало, чтобы зоркие Лёкины глаза засекли непривычное. Дверь в комнату Деворы Ефимовны и Ицхака была распахнута настежь. Само по себе такое могло, конечно, произойти непреднамеренно, но только не с их соседями. Кроме того, там, внутри, горел ночной тихий свет, и часть его, отражённая дверью, отбрасывалась в прихожую, создавая перед дверью Рубинштейнов добавочную освещённость. Это было настолько странно, что Лёка, забыв, что помимо трусов на нём ничего, приблизился к дверному проёму и робко заглянул внутрь. Между комнатой и дверью в коридор ещё имелся небольшой предбанник, и, чтобы заглянуть в комнату, требовалось преодолеть пару лишних метров. В невидимой комнатной внутренности было подозрительно тихо. Кабы ещё собирались куда, как дня четыре, кажется, назад, когда в очередной раз покидали Каляевку. Но отчего же ночью? И почему молчком? И Лёка решился. Он сделал ещё пару-тройку осторожных шагов и замер на пороге. Оба, одетые строго и монотонно серо, лежали на кровати, странно упершись головами в кроватную спинку, исполненную в виде полукруга с вертикально чередующимися выточками по дереву. То ли они так странно спали или, возможно, просто решили ненадолго прилечь перед отбытием в новое ночное путешествие. А может быть…

– Девора Ефимовна, – негромко позвал он хозяйку, – вы не спите?

Не дождавшись ответа, приблизился. Внутрь алькова, где помещалась кровать супругов, слабое освещение достигало уже едва-едва, и потому было всё ещё непонятно, что на самом деле происходит с Рубинштейнами. Тогда Лёка потрогал Ицхака за кончик длинного пальца, но тут же отдёрнул руку назад. Палец, как и вся ладонь, был холодным, каким не должен быть. Супруги продолжали лежать лицом вверх, однако только теперь Лёка обратил внимание, что застывшие зрачки неподвижно лежащего Ицхака смотрели в потолок алькова, глаза же Деворы его были плотно стянуты веками. Про то, что оба мертвы, Лёка успел сообразить лишь в тот момент, когда будил бабушку. Про остальных членов семьи подумал в последнюю очередь, не хотел больше никого беспокоить, чтобы по возможности оградить родных от непредвиденного ночного ужаса. Его самого уже слегка потряхивало изнутри, но он держал себя в руках, памятуя о спящем Гарьке.

Анастасия Григорьевна, живо придя в себя, коротко обронила:

– Веди.

Глянув на застывших всё в той же позе супругов, даже не стала проверять тела на ощупь. Выверенным движением прикрыла Ицхаку глаза и отошла в сторону. Мимоходом осмотрелась – то был её первый визит к подселенцам, если отматывать от пятьдесят третьего.

– Ос-споди!.. – скорей даже не произнесла, а разочарованно высвистела бабушка. – Одна прель, глазу зацепиться не за что. Что сами гнилые были, что багаж их, не приведи господи. Позор, да и только.

– Баб Насть, ты с ума сошла? – тихо удивился Лёка. – Они же мёртвые оба, сама сказала.

– Так и что, мёртвые? Это если б столько лет живые оставались, вот то было бы странно. А так… – И, зажегши свет посильней, огляделась уже внимательней, спанорамировав пространство свежим глазом. – Кровать свою тоже сюда ставьте, под этот навес, – княгиня ткнула пальцем в пространство алькова, – тут для кровати самое оно, много площади лишней не съест.

– Ты это о чём? – в недоумении уставился на неё Лёка, ещё хорошо не пришедший в себя. – Какую кровать, чью?

– Да вашу с Катей твоей, чью ж ещё! Нас теперь вон сколько: отдадут, никуда не денутся. – И улыбнулась хорошо, открыто. – Заживём, Лёвушка, как в сказке. Жили в сказке и снова к ней вернулись, как раз ко времени получилось. – И снова ткнула пальцем, но на этот раз конкретно в потолок. – Бог есть, есть… всё он видит и наблюдает. Пришла пора – подвиньтесь, говорит. Этим, говорит, обоим, – баба Настя кивнула в сторону двух неподвижных тел, – они и подвинулись. Всё по справедливости, Лёвонька, всё по уму.

– Как же ты можешь… – Внук так и стоял в трусах, замерев на том же месте, где оставался всё то время, пока княгиня Грузинова ставила диагноз и производила рекогносцировку. Словно не услышав вопроса, Анастасия Григорьевна озадаченно вдруг пробормотала:

– Только почему ж они так вдвоём-то, разом, один с одним? – И вопрошающе обернулась к внуку.

– Да убили они себя, бабушка, ты разве не поняла? Это же в чистом виде самоубийство. И дверь специально оставили открытой, чтобы мы вошли.

– Точно! – воскликнула княгиня и ударила себя ладошкой по лбу. – Как же я сразу-то не допёрла! Выходит, подарок нам сделали, не дождавшись, чтоб нормально помереть. Ну что ж, молодцы, Рубинштейны, решили на старости лет грехи свои многолетние искупить. Вот… загладили, стало быть.

Дальше слушать бабушкин вздор Лёка не захотел, тем более ночью. Его ждали Катя и Гарька.

– В общем, я пошёл, дальше ты сама, бабуль. – сказал ей. – Вызывайте кого надо, отца буди, если хочешь, не знаю я. – Развернулся и пошёл к себе, забыв про малую нужду.

Анастасия Григорьевна, глазами проводив внука, подошла к эркеру и выглянула во двор. Какое-то время ей нужно было побыть одной. Поразмышлять, прикидывая варианты. На сердце было не то чтоб полностью счастливо, но определённо приятная истома, зародясь где-то в районе печени, уже медленно поднималась в сторону крепкой не по возрасту груди, согревая по пути всё близлежащее, без разборок и уточнений.

«Новая жизнь грядёт, – думала княгиня, – для всех нас. Для семьи. Даже для Катьки этой грядёт. Теперь всё станет по-другому. Перегородку сломим обратно, у каждого будет приятный простор, и даже слабого следа любого чужого духа в доме не останется».

За окном был ветреный март 1974-го. Палисадник с золотыми шарами, так хорошо просматриваемый именно отсюда, начинал потихоньку оттаивать. В этот предутренний час его было видно неважно, не хватало заоконного света, чтобы рассмотреть пожухлые стебли давно увядших прошлогодних цветов, так и не сгоревших за зиму под кислым московским снегом. Зато отсюда же, через этот пространный эркер, неплохо просматривался кусок слабо освещённой Каляевской улицы, по которой вскоре должны были покатить первые троллейбусы. Она их не любила, рогатых, поскольку презирала всякую людскую толкотню; княгиня всему предпочитала вольное метро, особенно если зайти с родной «Новослободской» с её мозаичными разноцветными стекляшками, вечно радовавшими глаз, напоминая, что теперь она самая настоящая москвичка, а не какая-то заштатная бухгалтерша, из чьего утлого кабинетика, что слева, что справа от шкафа, набитого пыльными бухотчётами, одиноко торчат унылые терриконики, насыпанные из пустой, никому не потребной породы. Постояв ещё с полминутки, Анастасия Григорьевна решила идти досыпать, оставив всё как есть на тот случай, чтобы, не дай бог, власть не подумала чего лишнего, когда поутру объявится на Каляевке, чтоб осматривать, описывать и докапываться до истины, ловя её, жиличку Грузинову, на всевозможных неувязках.

Утром к этой более чем странной истории подключился Моисей Наумович. Вера, узнав о радостной беде, неопределённо хмыкнула и, не сказав каких-либо внятных слов, отбыла открывать гастроном. Никто так и не успел понять толком, что было у неё на уме. Катя, когда утром Лёка ещё в постели рассказал ей о своём ночном обнаружении, расплакалась и плакала долго и горько, размазывая слёзы по щекам и время от времени утыкаясь носом в подушку. Стариков было жалко невыносимо. Она вообще была такой, он ведь знал, – настоящая актриса, но не по роли, а по самой сути.

Чуть позже Моисей Наумович отзвонил на кафедру, сказав, что опоздает. Хорошо, лекций не пришлось на эти часы. Милиционеры, что явились вскоре после звонка Дворкина, вместе с не проспавшимся как надо криминалистом, покрутились больше для вида, после чего составили акт и, опечатав комнату, ушли. Тела Рубинштейнов увезли сразу после осмотра, незадолго до их ухода. Они же и вызвали труповозку. А ещё спросили, кто родня и где она есть.

– Одинокие они, – пояснил милиции Дворкин, – двадцать один год тут прожили, мы бы знали, если б кто у них был.

– Ну так получается, вы единственные подозреваемые и есть, – криво улыбнулся участковый. – Самое оно теперь расширяться, когда ближайшие соперники куда подальше перебрались. – И кивнул на потолок.

– Полагаете, на самом деле самоубийство? – участливо справился Дворкин. – Хотя мне кажется, не так чтобы и болели. По крайней мере, мы не замечали.

– А чего тут думать? – пожал плечами участковый. – Вон, – махнул он листком бумаги, – на комоде было. Сами ж и написали, что потраву приняли. Осталось ангидрид этот, что скушали, в желудке ихнем определить, и всё, в упокой. Жить устали – чего там лишнего размышлять.

– Разрешите? – Моисей вежливо протянул руку, прося листок. Тот, хмыкнув, протянул. Дворкин опустил в него глаза и быстро пробежал строки, написанные жёстким мужским почерком с твёрдым правым наклоном букв одна к одной.

«Уважаемые следователи!

Мы, Рубинштейн Девора Ефимовна и Рубинштейн Ицхак Миронович, просим в нашей смерти никого не винить. Накануне мы приняли нембутал, и это было наше добровольное решение. Мы полагаем, что такой наш поступок ни органы дознания, ни кого-либо ещё никоим образом не заинтересует, поскольку никакого беспокойства с нашим уходом ни для кого не возникнет.

В верхнем ящике комода вы найдёте деньги, отложенные на похороны; место погребения значения не имеет. Просим лишь, если это возможно, сделать так, чтобы комната непременно перешла к семье наших соседей, семейству Дворкиных и Грузиновых. Они хорошие и достойные люди и заслужили возврата площади в их полное владение.

И последнее. В нижнем ящике комода лежит папка, перевязанная красной тесьмой. Это ноты, написанные рукой великого Ференца Листа. Для нас они были драгоценностью начиная с того дня, как стали собственностью. Просим уполномоченного сотрудника органов передать их в семью Дворкиных в качестве наследства новорожденному мальчику. Кажется, его зовут Гарольд. Однако точно не знаем, не уверены.

Это всё. Просим всех простить нас за причинённые неудобства, и особенно наших соседей.

Рубинштейн И. М., Рубинштейн Д. Е.»

Далее следовали росписи, две. Моисей оторвал глаза от посмертной бумаги, протянул участковому.

– А ноты после заберёте, когда исполкомовские придут, – пояснил тот, предвидя вопрос соседа усопших, – может, даже завтра. – И хмыкнул про своё: – Они это уважают, когда площадь открывается, ничья. Вы с ними… того, пошепчитесь, мой вам совет, у вас же прибавление в семействе, так что, может, и срастётся, если нормально подогреть кого надо.

– Постойте, а как же установленный порядок? – нахмурился Дворкин. – Нам же теперь законным образом отойти должно, у нас ведь первоочередное право, как у нуждающихся соседей. К тому же я, как доктор наук, имею право на дополнительные двадцать метров.

– Ну вот и скажете им про всё такое, – согласно кивнул милиционер, – я а пойду, дел невпроворот, хоть самому ложись да подыхай с этими всеми заботами. Одно слово – население, каждый только о своём, а об моём дела никому им нет. Я вон сам в подвале какой год сижу, и детей двое дошкольных, и болеют, понимаешь, не хуже других. А тут у вас – чисто рай, товарищ доктор наук. А ещё про закон толкуете. Мне б ваши метры, я по нотам этого Ференца только б и лупил себе припеваючи, горя б не знал, тренькал себе да жизни бы радовался. А тут… – Он протянул Дворкину руку, и тот уважительно пожал её. – Э-э… ладно, всё… Забудьте. – И отдал честь. – Счастливого новоселья!

Было неловко. Но точно так же было и не до любой неловкости. Он понял – фокус сбивало письмо, всё ещё не дававшее мыслям собраться в нужную кучку и определить порядок дальнейших действий. То, что соседи были людьми не простыми, Моисей знал всегда. Чувствовал, видно, неким специально отведённым для этого органом. Вероятно, именно это обстоятельство отчасти и раздражало его. С одной стороны, из-за того, что оба все годы игнорировали лично его, не находя в нём, судя по всему, схожих молекул, а с другой, они же не могли не понимать, принадлежа к интеллигентному сословию, насколько сами же ущемили интересы его семьи, въехав на отнятые у неё метры. Ясное дело, не сами отнимали, не по собственной прихоти вселялись. Но могли же хотя бы невольно покаяться, между делом соболезнования принести, дать понять, что сами такие, что хорошо понимают их чувства и всё такое. Нет, ничего такого не было. Жили, не желая замечать вокруг себя ничьего нервического устройства, прятались в своей тихушной берлоге, будто подземные насекомые, и ни на что не реагировали. Если подумать – тоже своего рода многолетняя психическая атака. А за ноты спасибо, конечно, искренне. Возможно, когда-нибудь и пригодятся они Гарьке. Он когда спустя пару дней рассказал о них Вере, так та от негодования даже глаза в небо увела. Хмыкнула:

– Да пусть подотрутся нотами своими! Разжалобить под конец решили! Вот сами пусть теперь по нотам тем и играют на своих же поминках. А мы уж как-нибудь без их подачки обойдёмся.

– Ты не поняла, Верочка, – мягко поправил он жену, – если это на самом деле Лист, то это раритет, редкость, часть уникального наследия мировой музыкальной культуры. А кроме того, думаю ещё, что это большие деньги. Очень и очень немалые.

– Это сколько же, – вздёрнулась супруга, – неужто больше, чем мы их терпели?

– Вера, ну зачем ты так? – покачал головой Моисей, явно расстроенный услышанным. – Ты же не была такой, ну вспомни себя в недавнем прошлом. Зачем ты демонстрируешь сейчас то, чего в тебе не было никогда и, надеюсь, не появилось? Откуда всё это недоброе, неспокойное – вся эта бравада твоя неумная? Анастасия Григорьевна, положим, не от большого ума соседей ненавидела, но ты-то почему? Ты же всегда сразу всё понимала, тебе ведь лишний раз даже объяснять ничего не требовалось. У тебя ведь всегда был тонкий ум и хорошая, щедрая душа. Что случилось, милая, ну скажи?

– Случилось, Моисей, что некогда мне это обсуждать. И желания тоже нет. Устала как собака плюс на работе аврал, ревизия сидит, копает. Извини. – Встала и вышла.

Было ещё одно соображение относительно того, что побудило Рубинштейнов так лестно отозваться о соседях в своём письме. Совесть, быть может, догнала? – то было первое, о чём подумал Моисей Наумович. Нет, снова не сходилось. Было, верно, что-то ещё – возможно, что-то хорошее, о чём он и сам не ведал про себя. Или, тоже вполне допустимо, коснулось кого-то из членов его семьи, недооценённых им же самим.

«Узнаю, где положат, отнесу цветы, – решил он уже по дороге в институт, – и попрошу кого-то, чтобы присматривали и убирали».

Участковый оказался прав. Уже на другой день в обед пришли двое, предварительно связавшись по телефону. Тётка и мужик, оба исполкомовские функционеры. Анастасия Григорьевна уже знала и ждала. Тут же, после их утреннего звонка, набрала Верочку, чтобы та неслась обратно и вместе с ней ждала власть – разговаривать с намёком. Тут уже дело такое – ни пенсионерством своим не проймёшь, ни титулом дворянским не побахвалишь: потребуются доводы надёжней. Вот гастрономическая тематика для такого разговора, на взгляд княгини Грузиновой, в качестве пробойной силы очень даже подходила. А если ещё и вдвоём, то – смертельная мощь против всякого.

– Отстань, – коротко откликнулась дочь, – у меня ревизия, сама разбирайся, – и бросила трубку. Из аргументов оставалась лишь Катя с грудничком и на десерт двадцать добавочных Моисеевых метров.

Дядька был совсем простой, в кепке. Тётка же оказалась правильной толстухой в кримплене и с халой на голове – типичная хамоватая исполнительская власть второго полусреднего веса районного масштаба. Анастасия Григорьевна приготовилась было угодничать и намекать, однако ничего такого не понадобилось. Тётка сорвала опечатку и прошла внутрь. Следом – мужик, оказавшийся всего лишь водителем. Вслед за ними робко протиснулась и дворкинская тёща. И начала с ходу, полагая, что так будет надёжней. Сдержанно кашлянув, произнесла:

– Знаете, если можно, мы бы хотели… – Договорить не успела, потому что тётка обернулась и коротко отреагировала:

– Нельзя.

– Но почему же? – удивилась Грузинова. – Почему же так, уважаемая товарищ? У нас большая семья, зять к тому же доктор технических наук, профессор, кафедрой заведует. Нам положено, по закону о дополнительных метрах прибавочной площади.

– Положено, значит прибавят, – чуть рассеянно отозвалась тётка, – только не здесь, а уже на новом месте. Тут вы будете до августа, сами. А после поедете на новые адреса.

– Как это? – приоткрыла рот Анастасия Григорьевна. – На какие адреса, для чего?

– Для того, что дом отойдёт под ателье верхней одежды, все четыре квартиры, оба этажа, – назидательно растолковала власть, – а вас переселим, ближе к лету смотровые ордера получите. – И строго посмотрела на княгиню. – Это ясно вам, проживающая?

Грузинова молчала, не понимая, как реагировать. То было плохо, очень плохо, совсем ужасно или, может, даже и хорошо, – в этом следовало разобраться. Впрочем, тётка, не переждав короткого изумления жилички, пояснила сама:

– Чего идолом застыли, женщина? Вам же сказано, рас-се-лют! Радуйтесь, пока не передумали. Отдельные квартиры получите, без никого.

– Стало быть, мы пока сами… тут, до августа? – немного придя в себя, но всё ещё заметно нервничая, переспросила тёща профессора Дворкина, ответственного квартиросъёмщика. – И здесь тоже? – Она провела руками по воздуху, как бы ощупывая пространство недавних мертвецов.

– И здесь, – сухо ответила та. – Я вообще-то должна имущество описать и всё такое, но… – Она чуть брезгливо сделала губой и завершила начатую мысль. – Но и нечего тут описывать, если уж начистоту, одно барахло помойное и больше ничего. Даже телевизора, вон, и того нету, не то что достойного чего в пользу государства. По-хорошему, ещё надо бы шесть месяцев ждать, порядок такой, вдруг родня какая-никакая сыщется. Но учитывая письмо покойных, можно это, мягко выражаясь, похерить. Короче, занимайте и живите.

– А с этим как? – Грузинова поочерёдно ткнула пальцем в предметы скудной обстановки.

– На ваше усмотрение, – пожала плечами тётка. – Хотите себе оставьте, а хотите бросьте, теперь это дело чисто ваше.

Раздобытые сведения Анастасия Григорьевна первой донесла до дочки, слово в слово.

– Кто ещё знает? – коротко, похоже на то, как это делала посланница исполкома, задала свой вопрос Вера.

– Да никто, Верунь, ни боже мой! – взвилась Анастасия Григорьевна, парируя дочкино недоверие. – Мы с тобой и всё, ты чего?

– Так… надо расписаться и развестись как можно скорей, – внезапно выдала Вера Андреевна, обращаясь то ли к себе же самой, то ли подключая мать, но не напрямую. – И хорошо бы ещё тебе замуж, фиктивно. Есть у нас грузчик, из полуприличных, но холостой. Думаю, договорюсь. – Завидя на материном лице недоумение, плюнула на краткость изложения и разложила картину на фрагменты. – Смотри, слушай сюда. Я развожусь с Моисеем, таким образом он отделяется и с учётом научной степени получает двушку, пускай даже смежную. Лёка расписывается с этой своей, им на троих тоже двушка полагается, как минимум. Ну а нам с тобой, как однополым, больше однокомнатной не предложат. А при муже твоём – тоже двушка отвалится, изолированная. Итого три двушки – неплохо для начала? Ну и малость приплатим грузчику, и пропишем не навсегда. Всё поняла?

– Я только не уяснила, Верунь, куда я его потом дену, грузчика твоего.

– Да неважно куда, мам, хоть похорони! Мы ж его на порог не пустим, будет мужем тебе на бумаге. Пока не сдохнет.

– А если я первой? – насторожилась княгиня. – Метры кому отойдут?

Вера досадливо отмахнулась:

– Не пори ерунды, мама. Он не сегодня завтра окочурится, а на тебе век ещё воду вози, ничего не будет. Ты же закалённая, как северный олень, давай, не суетись раньше Деда Мороза.

– А пьющий хотя бы? – с надеждой в глазах никак не угоманивалась наследница рода Грузиновых. – А то понадеемся, а он сам здоровый окажется, как олень этот. И чего с ним тогда прикажешь делать – всю жизнь, что ли, сиди потом трясись, что вот-вот заявится и скандалить начнёт, прав требовать на метры и на саму меня?

– Об этом не твоя забота, мам, я же говорю. – Вера Андреевна встала, подводя черту нервической этой беседе. – Главное, слушай меня, а то запутаешься.

– А с бельём как? – добавочно поинтересовалась княгиня. – У них, я посмотрела, постельное бельё приличное, с кружавчиком даже есть. Так, может, снести его в прачечную да прибрать подальше от кого-никого? А то опомнятся исполкомовские, воротятся да в узлы его – и с собой.

– Снеси, мама, снеси, – уже с заметным раздражением в голосе отозвалась дочь, – только спать на нём будешь ты сама, и в общую кучу не клади, не то я и наше заодно выброшу, которое до ихнего проссатого докоснётся.

Странное дело, близость матери и дочери, во многом обусловленная общей нелюбовью к неприятным соседям, до этого переломного дня столь цепко связывавшая их, будто разом ослабла. И если Анастасия Григорьевна в силу общей недалёкости почти не замечала изменений, машинально продолжая держать Верочку за главную свою наперсницу во всех делах, то сама Вера Андреевна со временем начала к материным дуростям медленно остывать. Но не потому, что переменилась к ней внутренне, а просто, встав на серьёзную должность, посерьёзнела сама. Место, какое отныне сделалось частью её круглосуточной жизни, требовало от этой самой жизни немалого напряжения, без проявлений любого шутовства и положенных перерывов на обед. Великое же переселение, как сразу сообразила Вера, предоставляло массу интересных вариаций развития жизни на будущее – для всех сразу и для каждого по отдельности. Для той конкретной отдельности, которую она наметила лично для себя, получившийся расклад событий был именно тем, какого требовала ситуация с участием Давида и Моисея. И чувство подсказывало Вере, что Голиафом в этом деле окажется Моисей, а никак не Бабасян. Про битву двух мифических гигантов когда-то на свою же голову поведал ей образованный супруг, и теперь его причудливый рассказ оборачивался вполне уже земной и натуральной историей. В общем, всё теперь складывалось лучше некуда, если бы только ещё придумать, как не соединить любимого мальчика в законный брак с этой прошмандовкой-лимитой. А ведь придётся, ничего не поделаешь, иначе не видать им всем заветных метров.

Этим же вечером поговорила со всеми. Моисей особо не удивился; как истинный учёный, ухватил идею сразу и даже несколько развил. Сказал:

– Сразу же после этого можем с молодыми съехаться, а Анастасии Григорьевне, как человеку пенсионного возраста, наверно, правильней будет одной в двухкомнатной квартире жить. Ей там и по метрам свободней будет, и по воздуху вольней. Намучилась. А к нам пускай в гости ходит, ты как?

Вере было всё равно: ни то ни другое в её планы уже не входило. И потому она, бодро кивнув, согласилась с доводами мужа. С Лёкой же, как ни странно, получилась небольшая затыка. Тот, выслушав вердикт власти, дал понять:

– Да мне по-любому нравится, мам. Вы мне не мешаете, и я никому мешать не собираюсь. Надо будет, распишемся, просто для нас это дело восемнадцатое, поверь, мы и так муж и жена, остальное лично меня мало волнует. Ну, до августа, хорошо, подадим, если надо. Ну а пока время есть, чего дергаться? У меня по учёбе завал, две курсовые сразу и экзамены на носу.

Грузчик, подумав, тоже дал добро, обозначив 500 рублей мелкими купюрами, но разом. И на перепрописку тоже шёл, так что сложилось вроде бы и тут.

Тем временем семья осуществила локальное внутриквартирное переселение. Лёка со своими перебрался к покойникам Рубинштейнам, поместив детскую кроватку в тот же спальный альков. Анастасия Григорьевна отбыла на его, лучшую против своей из-за большего окна, половину комнаты. Моисей же Наумович просто перетащил письменный стол в освобождённую княгиней полукомнату и, плотно затворив за собой дверь, ощутил прилив временного счастья. В результате каждый из членов семьи на ближайшие полгода обрёл долгожданный комфорт и не замедлил им воспользоваться. Не улучшила персональные условия проживания одна лишь Вера Андреевна, добытчица и ключевая сила семейного благополучия. Однако, находясь в предвкушении жизненных перемен, на подобный пустяк она просто закрыла глаза.

До того как Лёке перетащиться, устроили субботник. Всё рубинштейновское старьё сдвинули в дальний угол, высвобождая пространство для нового обитания. Стариковскую кровать вместе с неподъёмным матрасом пришлось установить вертикально вплотную к скрипучему гардеробу с бельём и носильными вещами. Отдельные предметы, на какие рука не поднялась, чтобы унести на помойку, баба Настя распихала по освободившимся внутренним полкам всё того же гардеробного мастодонта. Прочую дрянь, вроде всех этих халатов, мешков и других хламид, она-таки утащила вниз и раскидала кульками по мусорным бакам. Для личного пользования оставили лишь обеденный стол, на котором оказалось удобно пеленать Гарьку, и старую люстру, от которой Лёка просто не мог отвести глаз. Сказал, досыта наглядевшись:

– Модерн, конец девятнадцатого века: латунь, бронза, синее стекло. А эти ромбики… О-о-о-о!.. – Он указал на них пальцем, обращаясь к Кате. – Ты только посмотри, насколько всё совершенно в пропорциях. Это только кажется, что вещь обыкновенная, на самом деле это и есть красота. Чудо, а не светильник. Даже непонятно, откуда это у стариков.

Оставался сундук, тот самый, что кантовала мать-княгиня. После увольнения из кухонной кладовки он помещался в небольшом тамбуре между коридором и комнатой Ицхака и Деворы и, честно говоря, слегка мешал свободному проходу. Однако перемещать его было уже некуда, как не имелось и прав на утилизацию. Моисей Наумович обратил ещё внимание на то, что амбарный замок, прежде болтавшийся на объёмных металлических петлях, исчез. И теперь свободный доступ к содержимому сундука по существу был открыт.

– Так, может, мы его на попа? – предложил он Лёке. – Тут же на месте, а внутренность уберём?

– Хорошая идея, – согласился Лёка, – давай, пап. Вернусь, доделаем.

Сын ушёл, у Дворкина же оставалось два с небольшим часа до начала лекционной пары. Он и полез туда, вовнутрь, исследовать содержимое на предмет устранения слежавшейся дряни, мешающей кантовке сундука. И – наткнулся, почти сразу. Она на самом верху лежала, эта довольно увесистая папка, аккуратно перехваченная крест-накрест красной тесьмой. Моисей потянул за краешек завязки, тесёмки распались, папка, распухшая под гнётом содержимого, раскрылась. Там был блокнот для записей, довольно объёмный, напоминавший довоенные подарочные. Не хватало разве что тиснёного голубочка на обложке с веткой лавра в клюве или распустившейся до отказа розы. Блокнот был в твёрдом тёмно-коричневом коленкоровом переплёте с круговым обрезом серебристого оттенка. Ни запаха слежавшейся пыли, ни плесени, ни ощущения сырости. Под папкой лежали сложенные стопками детские вещи: рубашки, маечки, носки подросткового размера, летние брючки, две мальчиковые курточки времён давно истекших, пальто, панама. Отдельно – синяя шерстяная юбка, ношеный свитер, несколько выглаженных носовых платков и пара допотопной обуви – женские туфли на среднем каблучке. Ниже, на дне сундука, лежал завёрнутый в бархотку предмет. Дворкин взял его, машинально взвесил в руке. Предмет был твёрдый и сравнительно увесистый. Он развернул тряпицу – у него в руке оказался револьвер. Оружие было явно не новым: тут и там на корпусе и на стволе просматривались отчётливые царапины; да и весь он был словно потёртый временем и небрежным обращением неизвестных владельцев. Моисей откинул семизарядный барабан – там оставалось три патрона, остальные ячейки были пусты. Он поднёс его к лицу, втянул ноздрями воздух. От револьвера пахло старым металлом и, как почудилось Дворкину, остатками недавней гари. Он завернул его в бархатную тряпицу и положил в карман. Затем опустил крышку сундука и, сунув блокнот под мышку, двинул к себе, в честно завоёванную полукомнату. Где-то сзади орал Гарька, то ли мокрый, то ли внезапно проснувшийся и возжелавший невесткиной груди. Он слышал, как Катя его успокаивала, уговаривая ласково и чуть притворно-строго, и Моисей Наумович подумал, что нет на свете ничего лучше правильно устроенной семьи, где все любят всех, не порицая, но и не умиляясь несовершенствам друг друга, не влезая в глубоко личное, но и не терпя каждый в другом лишь то, с чем нет и совершенно не может быть согласия. Как с недавних пор стало у них с Верой.

Первым делом он убрал оружие в нижний ящик письменного стола, замкнув его на ключ, после чего опустился в кресло и, открыв первую страницу, стал читать. Бумага, чистая, не в линейку, несмотря на очевидный налёт времени, оставалась на удивление белой. Лишь по краям отдельных страничек просматривалась топлёная вуаль лёгкой ржи. Почерк принадлежал той же, что и в посмертном письме Рубинштейнов, руке: сильный правый наклон, твёрдые ясные буквы.

«Мы, Девора и Ицхак Рубинштейн, не знаем, в чьи руки попадёт эта запись, однако надеемся, что следственные органы всё же станут последними, кто прикоснётся к этому блокноту. Быть может, станется так, что чаша сия вовсе минует любого прикосновения, что, впрочем, никак не расстроит нас, поскольку много важней, чтобы эту исповедь прочёл кто-то, чьего сердца слова наши достигнут верней, и кто сумел бы по прочтении искренне разделить с нами, пускай и неживыми, нашу скорбь и наши помыслы – те, что руководили нами в том, что нам в итоге пришлось совершить. Мы говорим не о собственной смерти, к которой оба мы готовы настолько, что даже успели привыкнуть к мысли о ней, порой теряя счёт дням, годам и совершённым поступкам. Со временем многое в этой жизни для нас смешалось: важное не стало определимым, неважное – перестало мешать. Последние несколько десятков лет мы жили, будучи прикованными лишь к одной мысли, поедавшей наш мозг и разъедавшей душу, – то была и есть мысль об отмщении. О справедливом воздаянии по заслугам – оно же возмездие. Вы можете говорить, что верите в Бога, или же не верить в него вовсе и не говорить о том – истинное положение вещей во вселенной от этого не меняется. Для вселенной важны не слова, но дела, по которым и будет воздано каждому. И мы расположены к тому, потому что, если нет более удовлетворения от жизни, то и нет в ней больше нужды, это и значит, что вы уже не живёте.

Двенадцать долгих лет ждали мы того времени, когда воздано будет существу в человеческом обличье за деяния его. Однако не дождались. Земное, как мы поняли, оказалось сильней небесного. Тогда – простить? Но это же означает убрать из сердца, выкинуть, забыть. Как это возможно? „Если мудрец не мстит и не помнит обиду, как змея, значит он не мудрец?“ – вопрошает Талмуд. Но мы ведь не глупцы, хотя благословенной мудрости, наверно, тоже лишены, как люди вполне обыкновенные и, смеем надеяться, не самые дурные. Но мы же и не настолько ничтожны и жалки, чтобы слепо следовать запрету Торы на месть. Запрещение такое не действует, когда речь идёт об убийстве, – это прямое положение той же Торы. Да, он не убивал, этот человек. Но он сделал так, что убили при его содействии, по его указке, в результате его же подлого навета. И смерть настигла его, спустя тридцать три года по совершении этой бесчеловечной подлости.

Наверно, следует уже перейти к нашей истории, где-то по пути задержавшись и на деталях её. Это не жизнеописание, это лишь попытка объяснить то, что именно совершили мы и почему. Смерть, как и жизнь, достойна подробности, собственная и чужая. В смерти все равны: неравные же отползают в сторону или просто не рождаются. Те же, кто не может жить для жизни, о них уже и не стоит сожалеть. Как о нас с Двойрой. Ведь жизнь состоит из времени, но для нас время – понятие давно ненужное, порожнее, отжитое. Да, мы любили жизнь, но мы же сами больше и не нуждаемся в её остатке, в тех днях и годах, какие не принесут ни отрады отмщения, ни надежды на чудодейственное воскресение наших детей. Смерть – последняя черта человеческих дел, сказал Гораций, и мы её подвели, эту черту.

Говорят, человек появляется на свет один и один же из него уходит. В нашем случае это не так. Мы с Двойрой родились вместе, потому что изначально были созданы друг для друга. Вместе и уйдём, по той же причине – жить один без другого для нас не имеет смысла. Но по большому счёту жизнь потеряла для нас смысл в тот день, когда перестали дышать наши дети.

Мы были счастливы, все мы: Нара, наша дочка, старшая из детей, Эзра – средний мальчик, и маленький Гиршик, младший в нашей дружной семье. До войны мы жили в Киеве, на Льва Толстого, недалеко от центра. С первого дня, сразу по окончании Консерватории меня пригласили в Украинский филармонический оркестр, где ещё через два года, уже по завершении аспирантуры, я, занимая место первой скрипки, стал вторым дирижёром, а заодно и ассистентом главного дирижёра, руководителя оркестра, великого музыканта и педагога Зиновия Бекасова. То, что во мне формировался одновременно тип скрипача и дирижёра, не моя вина. Верней, в том нет особой заслуги, просто так сложились обстоятельства, притом что никому никакого зла я не желал, да и не мог желать в силу полной к тому невозможности моего человеческого устройства. Я просто не думал о том, что мои успехи на музыкальном поприще сумеют вызвать у кого-либо недобрые чувства. Нас в те годы всецело занимала музыка. Лишь она и наша семья. В том же оркестре я познакомился с Двойрой моей, ставшей мне любимой супругой. Она была концертмейстер, блестящий, надо сказать, безукоризненно владеющий музыкальной культурой и самим инструментом – столь трепетно, мало как кто из относящихся к профессии пианиста и музыканта. Мы так любили Шуберта; с каким воодушевлением исполняли мы Пятую симфонию Глазунова; далее был и Сен-Санс, и Мендельсон, и Паганини. Мы сверкали в Москве и Ленинграде, да мало где ещё! Наши дети рождались и росли вместе с нами. Нара, первенец, родилась в двадцать пятом, и уже через шесть-семь лет самостоятельно играла сложнейшие фрагменты Концерта для скрипки ми мажор Баха – и как играла! В тридцатом на свет появился Эзра, средненький наш: мы с Двойрой назвали его так, придумав имя вместе, потому как одновременно вычитали в Библии, что Эзра – помощник, охранник, охранитель, а стало быть, семейный оберег. Ему было одиннадцать, как раз перед войной, когда он победил на киевской математической олимпиаде среди школьников до восьмого класса. Ну а Гиршика, позднего ребёнка, названного в память дедушки его Гирша, мы ждали так, как не ждали никого из наших детей. Он и родился таким, о каком мечтали, – добросердечным, непоседливым, смешливым. Солнечный ребёнок, иначе не назовёшь. Ему было всего четыре, когда началась война.

Господи, как же мы любили друг друга, как нам нравилось жить! Наверно, выручал нас маленький хранитель Эзра, сделав так, что без потерь прошли мы и через страшный тридцать седьмой, устояли и в тридцать девятом, во время развёрнутой кампании репрессий против поляков и польских осадников, когда преследовалось всё и вся, что так или иначе имело связь с Польшей. Мы – имели. Великий Артур Рубинштейн! Именно он, уроженец Лодзи, польский еврей, двоюродный брат моего отца, присылает из Америки ноты на наш прямой адрес, в качестве подарка на рождение Гиршика. И это в 1937-м! Те самые ноты Ференца Листа, доставшиеся ему от не менее великого музыканта, учителя его и покровителя – от самого Йозефа Иоахима. Первый сольный концерт дяди Артура с оркестром под управлением Иоахима состоялся ещё в декабре 1900-го. Тогда совсем ещё юный Рубинштейн играл Шумана, Шопена, Моцарта – наша семья всегда гордилась этим замечательным родством.

Миловал Господь, пронесло. Наверно, где-то наверху поклонники музыкального искусства объединились в охранительный отряд под управлением наместника Господа на каком-нибудь отдельно отстоящем облаке, внимательно отслеживая оттуда тех, кого не позволено и пальцем задеть. Именно так думали мы с Двойрой, именно поэтому мы не боялись жить. И именно по этой причине не думали о смерти.

Врагов мы не имели. Да и чему завидовать – нашему каждодневному, почти что каторжному, хотя и благословенному труду во имя музыки? Талантливым детям – таким же трудягам, как и мы, уже и так во многом невозвратно лишившимся части беспечного детства? Ну разве что уютной, хотя и небольшой квартирке в центре города, расположенной неподалёку от Николаевского парка и Крещатика. Или, быть может, ещё и короткому каждогоднему кусочку райского лета, проводимого в семье Анюты Блажновой, Двойриной одноклассницы, и чудной матери её Майи Яковлевны в отдалённой деревеньке под Киевом?

А потом, в июне сорок первого, началось страшное. Меня не взяли по зрению, несмотря на то что настаивал уйти добровольцем. В итоге к сентябрю, к моменту оккупации города немцами, мы остались в Киеве всей семьёй. Оркестр распустили: добрая половина состава, состоящая из возрастных евреев, наученная горьким опытом, лихорадочно искала способа укрыться, чтобы выжить. Остальные переживали не так, но и эйфории, честное дело, не испытывали. При этом все мы, не сговариваясь, молились, каждый своему Богу, о быстрейшем освобождении города нашими. К концу месяца уже по всему Киеву висели объявления о том, что „все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября на угол Мельникова и Докторовской улиц с документами и вещами“. Имелось в виду, что, как элитная нация, все они будут переправлены в безопасные места, быть может, даже в Палестину. Кто-то говорил, готовится перепись населения, кто-то допускал, что это есть не что иное, как удобный повод для бескровного изъятия драгоценностей. А кто-то, как мы с Двойрой, были совершенно уверены, что на пороге – смерть. И уготована она всем, кто имеет минимально еврейские корни. И тогда мы с Двойрой стали думать, не дожидаясь „переселения на новые места“. И надумали, как спастись. Собрали всё, что было в доме ценного, из своего и перешедшего от родни по обеим линиям, и отнёс я всё это доброму человеку, что проживал в соседнем с нами подъезде, на первом этаже. Мужчина – простой, хороший. Одинокий и пожилой. Краснодеревщик. И зовут Иван, куда уж надёжней и честней. К тому же хозяйственный и не без искреннего интереса к классической музыке – так уж по редкой случайности совпало. Время от времени, очень стесняясь, контрамарки спрашивал, мы же никогда не отказывали, потчевали его раз от раза своими выступлениями. Как-то незадолго до войны похвалился ещё, угостив нас закруткой домашнего производства, что закончил наконец оборудовать погреб. Проломил пол и фундамент, год копал вниз и вбок, расширяя и укрепляя пространство для хранения огородной продукции. А ночами по-тихому вывозил грунт на свалку на самодельной тачке. Полок наделал, пол дощатый настелил, свет провёл, всё по уму, сказал, хоть век живи там, пóд полом, да радуйся.

Дальше – понятно. Вспомоществование Иван забрал, не отказал, хотя и понимал, что рискует. Больно уж ребятки ему наши нравились – вежливостью, недетской обходительностью своей, включая самого маленького, Гиршика. Сказал, поставит ведро для нужд, а там уж как само выйдет, не взыщите, мол, други дорогие. И с питанием, сказал, поможет, так что не пропадём – вон, одних консервов на три жизни, всем хватит.

До точки адского сбора оставалось два дня. Они и сделались роковыми. Двойра, к великому несчастью, столкнулась с Асей, женой Евсея Варшавчика, пианиста, бывшего ассистента Зиновия Бекасова по оркестру – того самого, на чьё место я когда-то был поставлен, придя в оркестр. Он был молодой гений – так многие считали, но должность занимал временно, как ассистент-стажёр. И потому Бекасов ему предпочёл меня: Зиновий Борисович нуждался в крепкой и надёжной опоре. Оркестр был огромный, и во мне он видел реального помощника для управления музыкантами в свете его личного видения коллектива. Так вот, супруга моя, проявив участие, посоветовала Асе поступить, как поступим сами мы, – найти хороших, надёжных людей, дабы отсидеться в их городском подполе, пока советские войска не изгонят фашиста прочь. Мы ведь с Двойрой, как никто, верили в это, надеясь, что произойдёт это очень и очень скоро. Ведь добрый русский человек непобедим, особенно если его по-настоящему разозлить. Знала Двойра, давая тот спасительный совет, многие погреба такие соорудили, кто на первом этаже обитал: ещё при голодоморе начала тридцатых сообразили, опасаясь изъятия съестных излишков.

А как же, мол, сами вы, Девора Ефимовна, спросила её тогда Ася. Мы-то с Евсеем, хоть и с еврейскими корнями, но по всем бумагам чистыми поляками значимся, а по ним в этот раз предписаний не было. Ну Двойра, добрая душа, и высказалась – в том смысле, что всё одно рисковать бы не советовала, тем более опасность эта может, не дай бог, и двойной обернуться в случае непредвиденных фамильных раскопок. Попутно упомянула и про славного нашего Ивана из соседнего подъезда, что взялся спасти семью и уберечь – за музыку нашу и за благовоспитанных деток, Нарочку, Эзру и Гиршика.

Ну а после наступило то самое двадцать девятое сентября, начало, первый день расстрелов в Бабьем Яру еврейского населения…»

10

На этом месте Моисей вздрогнул и машинально взглянул на часы. До начала лекции оставалось пятнадцать минут. Он отложил рукопись, набрал телефон кафедры и коротко распорядился:

– Лекция задержится на двадцать пять минут, предупредите курс.

Это было его первое за всю преподавательскую деятельность опоздание по собственной вине. Но и потрясение, вынудившее потерять над собой контроль, тоже было немалым. Он уже понимал, к чему неторопливо ведут его Ицхак и Девора Рубинштейн, мёртвые соседи, свершившие досрочный суд над собой, заступив на тропу, ведущую в никуда, – быть может, в незримое мутное поднебесье или же в падающую вместе с ними чёрную дыру без начала и конца, сделанную для грешных самоубийц. От одной этой мысли сердечный толкач, равномерно пульсировавший внутри Моисеевой груди, внезапно начал сбоить и глохнуть, будто его выхлопное рабочее отверстие разом заткнули чем-то вязким и непробиваемым.

Уже в метро, пока добирался до «Октябрьской», попытался, держась за вагонную стойку, продолжить чтение. Но уже не получалось, не встраивалась голова: текст, словно живой, уклонялся от глаз, прыгал, будто в трясучке, правый наклон букв вдруг резко менялся на левый, не желая утихать, – но и не целиком, а лишь частью слов. Именно эта часть и оказывалась значимой, достраивающей общий смысл фраз, привносящей в ткань повествования наиболее страшные, чудовищно больные резоны, которых он ждал и про которые знал уже, что ещё вот-вот, и они объявятся.

Отчитал на этот раз не очень, хуже обычного. Не искрил, не подбрасывал аудитории привычно любимые той маленькие провокации, о которые они и сами предпочитали споткнуться, находя в них прелесть дворкинских лекций. Зал словно чувствовал, что сегодня профессор Дворкин не в духе. Так что стороны просто отбыли каждый свою часть и разошлись.

В этот день у него была ещё одна пара, однако шедшая не следом за отчитанной, а через одну пустую. Дворкин поднялся к себе на этаж и, зайдя в кабинет, запер дверь на ключ. Затем достал из портфеля блокнот Рубинштейнов. Именно так он мысленно его окрестил. Открыл на заложенной странице и вновь погрузился в чтение.

«…О, как мы ждали наших освободителей все дни, которые провели под полом у Ивана-благодетеля, как надеялись! Однако дней таких получилось всего неполных три. Наутро третьего дня отсидки они вломились в Иваново жилище. Старший, унтер-офицер, немец, и с ним двое полицаев с карабинами. И перепуганный Евсей Варшавчик, указавший дорогу. Добровольно явился в полицейский участок, чтобы донести на нашего Ивана – тот, мол, укрывает еврейское семейство. Думал, пометку сделают себе и отпустят. А они его с собой – указывай дорогу, сволочь такая! Ну, он и повёл, мерзавец, никуда не делся. Зашли – Ивану первым делом по лицу прикладом; тот кровью залился, упал. Так они ему штык в грудь, лежащему, – где? Тот и кивнул на цветной коврик, каким люк в наш подпол прикрывал.

Варшавчик ринулся было помощь тому оказать, как чисто русскому и потому несчастливо пострадавшему, не до конца виновному, не разобравшемуся. Всё же не своих покрывал, а чужих, инородцев. Так полицай, что ближе к нему стоял, тормознуть успел доброхота, тем же самым штыком вслед ему и ткнул. И левую кисть насквозь пробил, чтобы не дёргался, когда не просят.

После, как только вывели всех во двор, его при нас и отпустили. Евсей руку платком пережал и прочь со двора, едва ноги унёс, негодяйское отродье. А дети перепуганы, плачут: маленький Гиршик в Двойрину юбку ручками вцепился, кричит: мамочка, мама, зачем они дядю Ивана побили? Нарочка с Эзрой – те молча плакали, сцепившись руками: глядели на нас с Двойрой, будто требовали ответа, за что они с нами так: почему – мы? Мама, папочка – почему? Мы же никому плохого не делали, мы же просто музыкой занимались и математикой, отчего они с нами, как будто со злодеями какими поступают?

Евсей, тот продолжения ждать не стал, лишь коротко взглянул на нас, словно сказал мне, но только не вслух, а про себя, что вот, мол, и пришла пора, Ицхак, платить по счетам за всё хорошее, что ты со мною сотворил, явившись незвано в бекасовский оркестр и отняв у меня законную должность. Зато теперь каждый из нас будет на своём месте: тебя переселят куда положено, ну а я в оркестр вернусь, главным дирижёром, когда последняя помеха на пути у меня исчезнет. Бекасов-то, поди, Зиновий Борисыч, тоже, как и все, к великому переселению народов предназначен, так что, глядишь, свято место пусто не окажется. Наслушался, мол, по радио песен этих горделивых про „Киев не сдадим, Киев не сдадим никогда“ и отказался ехать в эвакуацию. Вот пускай теперь с вещичками вслед за вами и топает, если уже не оттопал своего.

Я тогда же и понял всё, в тот самый момент, когда он поглядел на меня, слегка исподлобья, с явно затаённой виною, но ещё и с каким-то подлым тихим торжеством, которое скрыть хорошо у него не получалось: прорвалась-таки злючим краем низость человеческая, выскользнула, не удержалась изнутри. И только уже потом, через годы долетело до меня, сколько лет Евсей Варшавчик злобу эту в себе растил, тайничал, не умея одолеть беса, что сам же когда-то в сердце своём и поселил.

Дальше окружили они нас и повели, будто лесных разбойников, по улице, подталкивая прикладами в спину. Иван – с нами: уже ясно, что пострадает теперь не меньше нашего, за неподчинение оккупационной власти и укрывательство в военное время заведомо преступного элемента. А это расстрел – листовки висели на каждом заборе. Шёл он молча, в чём был, когда его брали, – майка и домашние порты. Сжав зубы, бормотал что-то под нос, едва-едва слышно, не разобрать. Двойра раз от раза оборачивалась, смотрела на него, пытаясь взглядом выказать наше с ней горькое сожаление, что не только с нами получилось такое, но и с ним. Но насколько оно стало ужасным, мы ещё не знали, к нему нас только вели, чтобы на деле показать – что именно люди, внешне не похожие на зверей, могут придумать против других людей, таких же, как сами они, но только происхождением относящихся к другому историческому народу.

Ближе к урочищу Сырец, там, где уже начиналось кладбище, нас соединили с колонной таких же несчастных. Затем, проведя через контрольный пункт, остановили, разбили на группы по тридцать – сорок человек, после чего последовала короткая команда: „Всем раздеться! Вещи – налево, одежду – направо!“ В небе, издавая равномерно тяжёлый гул, постоянно кружили два немецких самолёта. Громко звучала парадная немецкая музыка, забивая голову и заглушая мысли. Но всё равно было слышно, как откуда-то слева, метров в ста пятидесяти от нас, доносились звуки дробных очередей, будто где-то на далёких подходах к городу шла война. Гиршик, помню, ещё дёрнул меня за руку, спросил, что, мол, папа, это уже наши наступают, „гусские“? Так и не выучился „р“ хорошо и правильно произносить. Нарочку трясло, Эзра мелко дрожал, чувствуя, что доброго ждать не приходится. Но самого оврага с нашей точки видно не было, до него было ещё сколько-то ходу. Мы – нагие: руки на паху, женщины кое-как пытаются прикрыть грудь, неловко выворачивая локти вовнутрь. Двойра стояла, прижавшись животом и грудью к моей спине, обхватив меня спереди руками. Точно так же сделала и Нарочка, обняв Эзру. Один лишь Гиршик мало чего понимал. Мы стояли в ожидании санобработки, о которой нас известили ещё на этапе. Именно так и думали, ещё не окончательно понимая, что за ней последует. А поняли, когда, нанося удары сзади, полицаи погнали нас сквозь сделанные в насыпи проходы к оврагу. Там нас выстроили, обнажённых, в шеренгу, растянутую вдоль стометрового края ямы. По всей длине глубина её не была одинаковой, в отдельных местах она достигала двадцать пять, а то и тридцать метров, но там, где поставили нас, было метров десять, не больше. Я посмотрел вниз – поверхность дна была присыпана рыхлой землёй, но, если вглядеться, можно было заметить, как тут и там в земле этой происходит шевеление, будто некие незримые сущности, пробивая себе путь на воздух и земную твердь, пытались выбраться из подземных глубин.

– Не-е-ет! – заорал внезапно голый Иван, стоявший неподалёку от нас. Он даже не пытался прикрыть руками срам, как это делали остальные мужчины. Его било дрожью, глаза набухли, из носу лилась жидкая сукровица. – Нет! Я русский, слышите, русский я! – В отчаянии он искал спасения, обернувшись к полицаям, уже успевшим отступить на безопасное расстояние. Неожиданно, выхватив нас глазами из шеренги, Иван бешено завращал головой, указывая в нашу сторону растопыренными пальцами. – Они! Они, слышите? Это они жиды вместе с жидёнышами своими, а я русский, я тут ни при чём! Я по случайности, по недоразумению! Их, их убивайте, меня не надо, я жить хочу, слышите, жить!!

Один из полицаев бойким шагом приблизился к нему, резким движением ткнул штыком в живот и, взглядом проследив за тем, как тот полетел головой вниз, вернулся на место. Дети замерли. Гиршик, взметнув на меня глаза, хотел о чём-то спросить, но не успел – в этот момент заработал пулемёт. По нам, по живым добрым людям. И бил споро и прицельно, начав смертельный огонь с левого края шеренги и стремительно ведя его в сторону правого – того, где в числе прочих несчастных, скованные страхом, стояли и мы с детьми. Люди с коротким вскриком валились вниз, покрывая телами верхний рыхлый слой земли, которым были присыпаны ещё недавно убиенные евреи.

– Как только слева упадут, прыгайте вниз, – приказал я детям и посмотрел на Двойру. Та кивнула и прижала к себе Эзру. Нара стояла, обхватив меня спереди, спиной к пулемёту. Не дожидаясь смерти её от пуль, я намеревался столкнуть дочь вниз, не веря, что она сделает это сама. По глазам Двойры я понял, что она решила точно так же. Гиршика же я просто спрятал за спину, велев обхватить мою ногу и держаться за неё крепко-накрепко.

– Всё! – крикнул я Наре, когда повалились люди, стоявшие в пяти метрах от нас. – Прыгай!

– Нет, папа, нет! – закричала Нара и ещё тесней прижалась ко мне. Точно так же сделал и Эзра, вцепившись в мать и невольно перекрыв телом дорогу пулемётной очереди.

Они умерли одновременно, прошитые одной и той же очередью. Мы с Двойрой уже знали это в то время, когда, живые, скатывались вниз по отвесному склону оврага. В это мгновенье я уже не понимал, где Гиршик. В какой-то момент я просто не обнаружил его маленьких ручек, что ещё секунду назад обнимали мою ногу. А на нас уже валились всё новые и новые мёртвые тела, и я лишь успел крикнуть Двойре:

– Замри!

Она и замерла. И сам я замер, придавленный грудой трупов ни в чём не повинных единоплеменников моих.

Так мы пробыли с ней несколько часов. Каждый раз, после того как на дне оврага оказывалась очередная шеренга мертвецов, мы с моей женой путём невероятных усилий перебирались чуть выше, продираясь сквозь переплетённые, но ещё податливые, не остывшие окончательно тела, ближе к верху, к воздуху, к жизни. Ещё примерно через час убитых начали присыпать землёй, взятой от насыпи, все эти три-четыре слоя свежерасстрелянных, приближая дно оврага к верхнему краю.

– Задержи дыхание… – кое-как сумел я вышипеть Двойре, с трудом разомкнув спекшиеся губы наполовину забитого землёй рта. – Как только начнут падать, пробивайся наверх. Но не раньше.

Она не ответила, она уже находилась не так близко от меня, теперь нас с ней разделяли около десятка обнаженных мёртвых тел, и потому я уже не знал, обращаюсь ли я к мёртвой Двойре или же она слышит мои слабые выхрипы, но не может ответить. И такое отчаяние взяло меня в тот момент, такой нечеловеческий ужас подступил к самой глотке, пережав дыхание не снаружи, но уже откуда-то изнутри, от самой загруди́нной сердцевины! Хотелось завыть, забиться в истерике, заорать из последних сил, хотелось стонать и плакать дитём малым, вопить неудержным безумцем или же сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть – сейчас, на этом месте, в этой рыхлой, оставленной Богом земле, набитой трупами моих соплеменников, сограждан, да просто хороших, душевных женщин и мужчин, таких, каким был наш несчастный Иван! А ещё – телами детей, чужих и своих, которые ещё совсем недавно радовались жизни, громко смеялись, строили планы на светлую радостную жизнь, играли в прятки, бескорыстно дружили, исполняли Моцарта с листа, валялись летом в стогу, увлекались математикой, моделированием и рыбалкой…

Это был день первое октября. Основной вал убиенных пришёлся на предыдущие три дня, от которых Господь отвёл нас волей своей. Иначе те три слоя из тел, которые были над нами в тот проклятый день, к тому же покрытые довольно тонкой грунтовой присыпкой, тут же наросли бы десятью новыми, и уже никакие силы не помогли бы нам с Двойрой пробиться к воздуху и свету. Да и ловкосилья моего никогда бы не хватило одолеть тот страшный груз, что давил на нас тоннами земли и сотнями страшных смертей.

Выбрались мы незадолго перед рассветом. До той поры лежали, будто и правда мёртвые. А ведь даже краешком пули не зацепило ни Двойру, ни меня. Дети нас спасли, так уж получилось, и мы этого не забудем, как и Евсею Варшавчику смерти их не простим, что бы ни случилось. А пока каждый из нас дыру себе пробил, через неё и дышал как умел. Несколько раз я пробовал кричать, но каждый раз сдавленный крик мой упирался в стену из земли и безжизненной людской плоти. Как будто живую волну голосом выпускаешь, а она – обратно, к тебе же, назад, но только убитая, погасшая, уже никакая, вернувшаяся без всякой надежды.

Когда выбрался, стал Двойру свою искать, не знал, что делать, как быть, куда кидаться. Знал только, что метрах в десяти от меня была, а может, и все пятнадцать было, но не дальше. А только как найти – темно, сам голый, к тому же не знаю, кто там наверху, есть ли охранение у фашистов, можно ли вообще любые звуки издавать. Странное дело, совсем не думал в это время о детях, как будто не было их совсем, никогда. Наверно, в ту минуту Бог меня под крыло своё забирал, иначе я мог бы сойти с ума, верно говорю. А тут смотрю, шевелится земля соседняя, и рука – оттуда, еле-еле высовывается: видно, слабая она была очень, Двойра моя. Раскопал, вытянул, прижал к себе, дрожа всем телом. Даже не заплакали мы, просто обнялись и замерли. Так с ней в неподвижности и пробыли, не знаем сколько: голые, страшные, несчастные, еле живые. Посидели малость, а после ползком, ползком вдоль нижнего края траншеи той смертельной – и так, пока всю не проползли. Там, уже в конце её, – наклон не так чтобы крутой. Забрались кое-как наверх. Дальше – или снова смерть, или чудо. Ни того не вышло, ни другим не обернулось. Нашли ком одежды, наполовину из земли торчал, видно совсем уж негодной, сброшенной в овраг за ненадобностью, с прошлых ещё мертвецов. Кое-как лохмотья эти на себя приладили и подались ближе к лесополосе, что начиналась от кладбища. Начало октября – уже почти ледяные ночи для измождённых, хоть и воскресших путников. Пробираемся, про деток не говорим, словно, сговорившись, обет себе дали. Понимали, как только первое слово завяжем, на том оберег наш и закончится, какой от Эзры шёл, от охранителя, – так оба чувствовали, и так оба о том молчали…

Я не знаю, кто читает сейчас эти строки, эту прощальную исповедь остатков нашей семьи. Я просто хочу, чтобы этот человек понимал, – и с этим я обращаюсь к нему, к вам, – выводя эти буквы, складывая их в слова, я, как и жена моя Девора Ефимовна, истекаю кровью. Потому что нет ничего больней для родителей, чем пережить собственных детей, не увидев, как они взрослели, не узнав, как умнели, как рожали своих детей и как выводили их в большой мир.

Нижайше прошу простить за вынужденную паузу, не смог справиться с волнением. Итак, я продолжаю…»

В дверь кабинета постучали. Дворкин вздрогнул, оторвав глаза от рукописи. Встал, открыл дверь.

– Моисей Наумыч, у вас всё в порядке? – То была ассистентка с его кафедры. – У вас же лекция в триста двенадцатой аудитории, двадцать минут как ждут. – И с тревогой взглянула на профессора. – Пойдете или отменить, может?

– Иду, иду, – придав нарочитой бодрости голосу, устало откликнулся Дворкин. – Заработался, прошу прощения…

И снова, как и в прошлый раз, он скорей отбарабанил урок, чем прочитал в обычной для себя манере. Не смог привычно отпустить голову в свободное плавание, не получалось. Мешали Рубинштейны. Иван мешал. И Евсей Варшавчик.

Моисей Дворкин выводил очередную формулу, объясняющую условия равновесия системы сходящихся сил, но в это же время видел, как падали в смертельный ров простреленные пулемётной очередью дети Ицхака и Двойры – Нара, Эзра и Гиршик. Он чувствовал дух земли, пропитанной кровью тысяч безвинных людей, он словно ощущал на своих губах металлический привкус крови, смешавшийся с прелым ароматом насыпного грунта, уже частично разрыхлённого, чтобы удобней было вернуть его земляной траншее, почти что доверху заполненной мёртвыми телами женщин, стариков, детей. И где-то поблизости теперь были они, живые Рубинштейны, выползшие из смерти – не затем, чтобы жить, но для того, чтобы отомстить за своих детей.

Лекция в этот день была последней, кафедральных дел тоже не имелось, можно было ехать домой. Однако профессор Дворкин вернулся в кабинет, вновь запер дверь на ключ и, опустившись в рабочее кресло, раскрыл рукопись на прерванном месте.

«Куда нам идти, мы с Двойрой не знали. Но ходить могли, несмотря на все те ужасные часы, которые провели мы под грудой тел и слоем земли. Мы просто пошли на ближайший свет. То был небольшой рабочий посёлок, стоявший неподалёку от кладбища, где в крайнем доме и виднелся тусклый свет, пробивавшийся из углового окна. Приблизившись к строению, мы осторожно постучали два раза в стекло. И отпрянули, пригнувшись за плетнём. Вполне возможно, в доме квартировали немецкие солдаты: мы ведь ничего не знали о них, как и обо всём прочем военном. Где и как размещались завоеватели на нашей земле, было неизвестно. Или, быть может, то был дом местного полицая? В одночасье сделавшись бывшими родителями, отныне мы оставались лишь потерянными по жизни слепыми и бездомными музыкантами – больше ничего.

На стук выглянула женщина. Поверх ночной сорочки на её плечах был наспех накинутый ватник. Босые ноги тоже, видно, наскоро сунула в кирзовые сапоги: так и вышла на порог.

– Кто? – пробормотала она, глядя в предутреннюю темь. – Кого надо?

Мы вышли и молча приблизились к ней.

– Беглые? – недоверчиво кивнула женщина, оглядев нас с головы до ног. – С оврага?

– С оврага, – покорно согласилась Двойра. – Если вы нас не приютите хотя бы до утра, то в этот же овраг и вернёмся. И больше никогда к вам не придём.

Просто надо было что-то сказать. Сам бы я сказал другое, но Двойра произнесла именно эти слова. И ими она ввела женщину в спасительное для нас недоумение.

– Евреи? – коротко справилась она.

– Музыканты, – подняв голову, отозвалась Двойра. – Я и мой муж профессиональные музыканты. Из филармонического оркестра. И нам нужна помощь. Прошу вас, помогите нам, иначе… Иначе… – ещё раз повторила Двойра и, умолкнув, в совершенном бессилии посмотрела на женщину.

– Это хорошо, что музыканты, – чуть подумав, промолвила та, – это нам очень кстати. – И кивнула на амбар. – Вы давайте вон туда пока прихоронитесь. Зайдёте и на самый верх взбирайтесь, там сено и корова, холодно не будет. А я с одёжи чего-нить подберу поносильней. А то прям смотреть на вас ужасно, будто с самой преисподней повылазили. И ведро воды подам щас, сполоснуться. А после уж потолкуем.

Она пришла через десять минут, с одеждой, ведром ледяной колодезной воды, куском начинавшего уже засыхать чёрного хлеба, шматком присыпанного крупной солью домашнего сала и банкой вчерашнего молока.

– Мойтесь и угощайтесь. – Женщина мотнула головой в сторону принесённых богатств, которые она оставила на грунтовом полу, редко устланном деревянными планками. – Завтра свадьба у нас, – сообщила она, – так что будете на музыке своей играть. Доброе против доброго, правильно? – И не дождавшись ответа, утвердительно пояснила: – Ваша музыка против нашей потребности. Отыграете и уйдёте, утром, после завтрей ночи. Дочка замуж выходит, Светланка.

– В такое время? – удивилась Двойра. – Так немцы же, кругом война, беда, смерть.

– Ну, кому смерть, а кому дальше жить. Она у нас на сносях, дочка моя, чего ж ей теперь, незамужней рожать прикажете, а после на всю жизнь порченой оставаться?

– Погодите, – тут уже и я вмешался в разговор, – но там ведь людей убивают, там же массовые расстрелы населения, буквально в километре от вас. Какая может быть свадьба? Это же кощунство чистой воды. Неужто нельзя потерпеть, пока фашистов не изгонят?

– А чево ждать? – пожала плечами женщина. – Он и сам при них, жених-то её. В участке служит, старшим полицаем. Там, у Бисовой Бабы, в охранении.

Она сказала – мы разом так и отпрянули к стене. Стояли, упершись спинами в остывшие брёвна амбара.

– Та то ничево, не стесняйтесь, – разъяснила женщина, – он паренёк-то добрый, хороший. Отыграете честь по чести, так и он вам не напортит. И проводит, если надо, до большака. И с пропуском, куда надо, помогнёт. Думаете, вы первые? Приходили недавно, как вы, недоубиенные. Тоже на сено послала, до утра. А после сами уходили, зять даже про то и не знал. Но они и на музыке не умели, чего его дёргать, авось не нанимался каждого любого с могилы вытягнивать. А сами мы просто уж незнамо как извелись искать-то, кто на музыке умеет. Играть на чём, имеем, а мужики – кто где, с тех, кто мог. Кого призвали, кто в эвакуанты подался, а кто и сам помёр. А зять сказал, чтоб найти, кто умеет, иль не будет свадьбы.

– Аккордеон найдётся? – внезапно подала голос Двойра, сжав мне руку, чтобы не лез с неуместными суждениями. – Пианино вряд ли ведь отыщите, верно?

– И скрипка понадобится, – согласившись с её пожатием, произнёс я, – лучше взрослая. И хорошо бы в рабочем состоянии.

– Всё добудет, не переживайте, – согласно мотнула головой женщина, – так что укладывайтесь, отдыхайте, а завтра и сыграете, ближе к вечеру, столы в хате понаставим, а то, гляди, вон холод на дворе какой, аж до пяток пробирает. Это ж для холодца одного только и добренько, для нас-то самих просто ужас как не ко времени.

Зять, Василий, не обманул. Гуляли в основном сослуживцы, местные полицаи, ну и человек с пять поселковых. На столе – горилка, закуска не военных времён: два печёных поросёнка, консервированная немецкая ветчина, яйца, сметана, горячие галушки, мёд, ну и позднее с огорода. Помню, спросил нас ещё Василий, указав глазами на царский стол: „Ну чего – рай? А ты говоришь, отложим“.

Начали, как водится, с Мендельсона. После этого завели продолжительное танго, которого оба не знали, но кто-то от стола приказал. Двойра произвольно взяла аргентинскую тему, я же просто импровизировал, стараясь держаться созвучно гармонии и ритму. Не знаю, слышали нас в этот момент Нарочка, Эзра и Гиршик или же их маленькие души, побывав в расстрельном овраге, уже успели оторваться от земной тверди и теперь витали где-то в стороне от свадебного застолья, готовясь вознестись к небесам. Однако мы бы играли в любом случае, потому что в том было наше спасение. И нам нельзя было умереть, потому что тогда на земле не осталось бы никого, кто бы отомстил за убитых детей. По преданию, Девора – судья, пророчица, предводительница, мать. Она же возглавила войну против нейского царя. Ицхак же, сын Авраама и праотец еврейского народа, означает „тот, который будет смеяться“. Когда-нибудь и мы с моей Двойрой будем смеяться в лицо нашему врагу, убийце наших детей. Мы будем жить с ней долго, если надо – бесконечно, для того чтобы увидеть, как издыхает он на наших глазах, моля у небес избавления от предсмертных мук.

Потом мы им исполнили Кампанеллу Никколо Паганини и сразу же следом Каприс № 24 и „Мото Перпетуо“, его же, для скрипки и фортепиано. Ближе к середине застолья специально для молодых сыграли „Херувимскую песнь“, в которой удивительным образом присутствовало всё необходимое для свадебного торжества: ясная, но лёгкая и необыкновенно воздушная печаль, притом что пронзительно-светлые ноты этого сочинения написаны так, что не оставляют места для малейшего уныния. Наоборот, они же и воздымали дух полицайского застолья к вершинам блаженной муки, настраивая слушателя на высокую, чистую любовь к доброму и живому.

Василий, уже сильно нетрезвый, заслушавшись, подошёл, обнял, увлёк за занавеску, отделявшую горницу от спального места. Спросил:

– Что же это за музыка такая сейчас была? Прям аж в сердце мне вонзилась, нáсквозь пробила.

– Это „Херувимская песня“, – ответила ему тогда Двойра, – греческого хорового композитора Папапарасху.

– Надо ж, – восхитился Василий, – сами из жидочков, я извиняюсь, а музычку православную подобрали, как по заказу. Уважаю! – И каждого из нас, притянув к себе, по очереди поцеловал в губы.

Я видел, как Двойру затрясло, но ощущал и то, как она приказывала себе терпеть. Я и сам был на грани провала, если можно назвать так эту всё ещё смертельно опасную ситуацию, в которую завела нас судьба. И всё же кто-то следил за нами оттуда, с небес. Вёл. И помнил, что мы живы.

– О! – вдруг воскликнул Василий, хлопнув себя ладонью по лбу. – Греками и станете. Я вам бумагу выправлю, у нас с комендатурой теперь личная связь, не откажут. У Светланки моей подружка немцам бумаги переводит, так я завтра с ней договорюсь, она пропуска у них и подмахнёт. Немцу-то подмахивает, коменданту нашему, ну так и нам заодно подмахнёт – нормально? – И залился молодым добрым смехом. – Скажем, погорельцы с области, знакомые. Из греков. Вы ж все, кто чёрный, один на другого похожи. А фамилию эту и приделаем – как там было-то?

– Папапарасху? – подала голос Двойра.

– Ну да, её! – согласился Василий. – Папаху эту вашу, чтоб не подкопаться. – А имена-то есть? И чтобы тоже по-грецкому звучало.

– Напишите Атанас Платонович, – предложил я вариант относительно себя. – Точно знаю, что есть такие имена у греков.

– А меня пометьте Алексией Гомеровной, – высказала и своё мнение Двойра, – тоже гарантированно греческие.

– Сделаем, – растянулся в улыбке старший полицай. – Завтра к вечеру доставлю, а уж в ночь после – тю-тю, без лишних церемоний, дуйте, куда направлялись. А то, глядишь, хлопцы мои излишне напрягутся, что да как интересоваться станут, а нам с вами надо?

– Скажите, Василий, – неожиданно спросила его моя жена, – сами-то вы людей расстреливали?

– Сам-то? – неожиданно посерьёзнел жених. – Сам не совершал, врать не стану. Вы что ж думаете, раз новую власть принял, так и убийцей через это заделался? Ничего такого, даже не думайте. Слава богу, нам известно, откуда настоящий грех начинается, от какой точки, так что с толку меня не собьёте, даже не старайтесь. Никогда в жида стрелять не стану. Евреи – нация культурная, хоть и ловкая свыше нормы. И чего – убивать за это? Да ни в жизнь. Если уж очищать народ, так разве что от цыган или психических, тут я одобряю, они так и так не жильцы: от тех одна только вонь ссаная и больше ничего, а от этих – сплошной обман, потому что поголовно жулики и воры. – Сказав, он уже вполне добродушно улыбнулся и развёл руками. – Наше дело – вон, людскую скотину от стойла к стойлу перегонять. Ну и оцепление там, аресты, если надо. А кто свой, как вы к примеру, понятный, тем, наоборот, всегда подмогу окажу, сами ж видите. И до вас двое были третьего дня, тоже ползуны траншейные, так и тем дал уйти, хоть бумаг и не выправлял, как вам. Но они ж и на музыке ни хрена не могли, если так уж брать, уразумели?

– Уразумели, – согласилась Двойра, – спасибо, Василий, и пусть вас судит Бог, если вы в него, конечно, верите.

– А как же не веровать, – взвился полицай, – да вы чего, дамочка! Да у меня вон и крест православный имеется, и икону в красном углу держим. У нас совесть извечно в доме ночевала, а что власть переменилась и евреев ваших постреляла, так это дело историческое. Они ж и цыган, я говорю, поизвели всех, и чокнутых первыми же и стрельнули, со всех психических домов собрали и раньше всех истребили, тут же, у нас в Яру, за неделю до ваших.

– „Коробейников“! – заорали из-за занавески. – „Коробейников“ давай!

И мы с Двойрой исполнили им „Коробейников“, а ещё „Яблочко“ и „Калинку“, на бис. И если быть предельно объективным, то именно эта случайная стыковка с предателем-полицаем и спасла нам жизнь.

Мы ушли на другие сутки, в ночь, чтобы максимально избежать шанса нарваться на патруль или любое возможное препятствие на пути. Путь наш лежал в ту самую деревеньку небольшую, домов на двадцать, где каждое лето, забрав с собой детей, мы проводили отпуск. Дети обожали это место, и не только из-за немыслимо дивной рыбалки, к которой пристрастились за последние годы все трое. Там была ещё Майя Яковлевна, мама Двойриной подруги, которая всякий раз принимала нас так, словно мы были её внуками и детьми. Ягоды, грибы, парное молоко, молодые огурцы, сорванные Гиршиком прямо с грядки, свежевыпеченный хлеб с румяной коркой. Этого больше не повторится никогда. Мы даже не знали, живут ли в доме люди. Обычно Майя Яковлевна закрывала сезон к осени, отдав корову на передержку к соседке, и уезжала зимовать к дочери в Киев. Однако других идей не было – мы пробирались в ту самую деревню, отстоявшую от ближайшей железнодорожной станции на двенадцать километров. Очень надеялись, что ни фашистов, ни полицаев там не окажется из-за отдалённости расположения места. Только это могло нас спасти. О том, что мы будем есть и пить, как обогреваться, каким образом хорониться от соседей, даже не думали – желание выжить любым путём, чтобы потом, вернувшись, отомстить за детей, опережало любой здравый расчёт. Мы даже не думали о том, любим ли мы друг друга, – временно отступило и это чувство, незаметно потерявшись, размывшись, отлетев. Оно перестало быть сущностным, ибо лишь месть, и только она, затмевала нам сознание, сковывала голову, руки, не давая сосредоточиться на деталях не менее необходимых, чем главная и благая цель, к которой мы неустанно стремились даже тогда.

В пути нам везло. Дважды останавливал патруль, проверяя документы, интересуясь, куда следуем и зачем. Однако „погорельские“ документы были чистыми: сами же, Атанас Платонович и Алексия Гомеровна, весьма похожие внешностью на жгучих поселян греческой крови, тоже подозрений не вызвали. Продуктов, что по тихой сунула, прощаясь, беременная жена полицая, едва-едва, но хватило продержаться всё то время, пока добирались до места будущего приюта.

В деревню вошли на заре, чтобы избежать любой встречи, случайно пересекшись с кем-то, кого знали до этого или видели впервые. Дом, как мы и предполагали, оказался заперт. Ставни были закрыты, калитка – узлом подвязана на бечёвку, следов какой-либо жизни – никаких. Дверь я, разумеется, отжал, не так оказалось сложно, и мы вошли. Во дворе имелись дрова, но как разжигаться? Как быть – ведь из трубы пойдёт дым, и мы сразу же себя обнаружим. Можно жить без света и раздёрнутых окон. Но нельзя существовать, медленно замерзая. Хотя до совсем уже нестерпимых холодов ещё оставалось время. К тому же не было еды, никакой. И неоткуда было её взять. В погребе, правда, обнаружился запас сырой картошки и закрученные банки с разной огородиной. И это давало нам шанс, но не решало вопрос с печкой.

Как ни горько то звучит и ни смешно, но в беде помог гауляйтер Украины Эрих Кох. Седьмого октября рейхскомиссариат издал постановление о запрете проживания в Киеве всех, у кого не имелось законного права находиться в городе. И потому Майя Яковлевна, не имевшая киевской прописки, в одночасье собралась и вернулась к себе в деревню. В итоге получилось, что без неё мы прожили в пустом, холодном и обессвеченном доме всего одни лишь сутки. И снова то был знак судьбы, что всё ещё шла навстречу нам, хотя должна бы давно уже нас бросить, раз жить обоим нам стало не для кого…»

Зазвонил телефон. Моисей Наумович вздрогнул, тряхнул головой, проморгался, взял трубку.

– Ты где? – в трубке раздался заметно раздражённый голос Веры Андреевны. – У тебя что, кафедра сегодня, что ли?

– Я уже еду, – ответил он не задумываясь, – а что такое?

– Надо поговорить, Моисей, и так видимся реже некуда, а дела-то никто ведь за нас с тобой не сделает.

– Ты о чём, Верочка? – не понял он. – Какие дела?

– Приезжай давай, дома потолкуем.

После разговора с женой настроение продолжать чтение у него пропало. Да он и сам не хотел, если в спешке. Обычные рукописные слова, что прямиком вонзались ему в голову, драгоценны были уже сами по себе и потому требовали сосредоточения и обстановки. А как тут соберёшься с мыслями, когда в тебе есть нужда, пускай даже и не такая неотложная, как в случае с супругой.

«Была ведь когда-то склонна чуть ли не к рабству, – мельком подумал он о Вере, пока поднимался, одновременно засовывая блокнот в портфель, – а тут глазом не успел моргнуть, как сама начала порабощать».

Он надел плащ и фетровую шляпу, которую с недавних пор стал носить: Верочка где-то приобрела и всучила, для солидности. А ему вдруг самому понравилось. И в институте одобрили, высказавшись в том смысле, что эдакое новшество очень даже способствует профессорскому статусу. Впрочем, он и так про себя знал, что практически уже классик двух своих же предметов – теоретической механики и сопромата. Только знание это с определённой поры, продолжая ублаготворять честолюбие, перестало приносить прежнюю чистую радость. Возможно, в числе прочего было это ещё и потому, что дома его уникальным даром учёного и педагога никто никогда не восторгался. Домашние вообще об этом почти не говорили, ограничиваясь чисто бытовыми подробностями его институтской службы.

– Премию давали? – разве что могла между делом поинтересоваться жена, если не забывала справиться и об этом.

– Ты там лучше не обедай у себя, Моисей, – наставляла тёща, проявляя заботу, – лучше я тебе с собой соберу, в коробку вон с под бритвы «Харьков», пюре наложу и котлет к нему нажарила, она ж с пластмассы, не растекётся, если что. И без комбижирóв этих неприятных. Они с вас только деньги гребут в буфетах этих, а пользы от их еды никакой, одно кишечное расстройство и обман.

Да и сам он начиная с некоторых пор перестал в силу известной причины предпринимать любые шаги для продвижения в Академию. Сосредоточился на делах не более масштаба кафедры и на преподавательской работе. Замечал лишь, что всё куда-то медленно оттекает, сливаясь в недосягаемый низ, просачиваясь сквозь мелкоячеистую сеть, через какую уже не проникает рука.

11

Когда пришёл домой, Вера ещё не появлялась. Анастасия Григорьевна, поджав губы, молча подала ужин. Вероятно, надулась, что не попросил обождать с едой до Верочкиного прихода. Она вообще в последнее время старалась всячески приостановить зреющее на её глазах разобщение семейства. Тому, конечно, были и разумные, с её точки зрения, объяснения, но имелись и прочие, ничем, на её же взгляд, не объяснимые. Каждый теперь, имея вольную площадь, жил на свой отдельный манер. Она же, не примыкая толком ни к одному из семейных подразделов, чаще оставалась в тени событий и общений. Вот и теперь, подав молчаливому Моисею и придвинув хрен, будет дожидаться усталой и неразговорчивой дочки. А после набегут молодые. Да к тому же порознь – то из-за Гарольда, а то из-за этой странной Лёкиной учёбы, которая вечно не как у нормальных. То в ночь вдруг пропадёт, а то белым днём, когда все учатся, так отдыхает или вообще спит. И Катюня ему голову, как видно, лишний раз не морочит: любит как есть, со всеми делами его и мороками.

Отужинав, Дворкин поднялся, слабым кивком поблагодарил тёщу и удалился к себе. Мысль была одной – как можно скорей, хоть и не спеша, дочитать записи Ицхака Рубинштейна. Что-то подсказывало ему, что впереди его ещё ждёт некий важный раздел повествования, проливающий свет на многое, до чего не добивало пока что собственное воображение. Он стал читать сразу, как только опустился в рабочее кресло.

«Майя Яковлевна появилась на второй день после нас. Увидела, всплеснула руками, схватилась за голову:

– Ицхак, Двойрочка – как, откуда, почему?

То вновь была нежданность, ещё одна непредсказуемая гримаса всё той же судьбы, напрямую, видно, соединённой со Всевышним. И мы поняли, что не пропадём. Через полчаса уже вовсю дымилась печь, горела лампочка, но занавески на окнах оставались наглухо задёрнутыми. Мы пили чай и обдумывали, как нам дальше жить, втроём. Никто ведь не знал, до какой поры немец простоит на Украине.

– Завтра схожу узнаю, кто теперь старостой, – поразмыслив, сообщила Майя Яковлевна. – Если из своих, то будет, думаю, полегче. А коли чужой, придётся переселять вас на чердак, там и жить будете, по моему свистку. Тут же всё как на ладони, особенно зимой: один натоптал или трое – уже разница. Кому надо, тот сразу приметит. Так что тропки прочищу, если что, по ним будете ходить ночами в будку. А днём для вас – ведро…»

На «ведре» и вошла Вера, без стука.

– Сегодня подала на развод. От тебя нужно заявление.

– Так напиши, я подмахну, – не оборачиваясь отозвался Моисей. – Так всё же суд или так разведут?

– Они сказали, смогут и так, если взрослые дети. Или если причина судью сразу устроит.

– И какая нужна причина, чтобы не было проблем?

– Не знаю, – пожала плечами Вера Андреевна. – Может, не сошлись характерами?

– Лучше сообщить, что живёшь с другим мужчиной, – предложил Моисей, – тогда сработает. Просто вариантов не останется.

– Как ты смеешь! – вспыхнула супруга. – Ты бы похлеще чего ещё придумал: что не с одним, например, а сразу с несколькими!

– Вполне достаточно одного, – невозмутимо хмыкнул Дворкин. – Глядя на тебя, именно так и можно себе представить.

– Это ещё почему? – возмутилась Вера. – Я что, выгляжу шалавой?

– Да нет, – не согласился Моисей Наумович, – просто в твои годы ты всё ещё красавица. А на красавиц всегда был повышенный спрос. Особенно если они ещё и подвизались на ниве торговли. Не удивлюсь, если сам судья тебя склеит.

– Там у них баба, – уже вполне миролюбиво махнула рукой Верочка, – это она тебя скорей склеит, доктора, понимаешь, ваших скоропортящихся наук.

Этот перебрёх его утомлял, но Дворкин терпел, понимая, что комплимент жене, пускай и редкий, всё же иногда следует делать. А ещё он знал, что есть люди, с которыми жить сложно, но и без них не получается. Они как бы впитываются в кожу, создавая неудобную для жизни корку, но как только корку эту начинаешь отдирать, оказывается, что она прикрывала собой не защищённый ничем тонкий слой весьма болезненно устроенной ткани.

– Что-нибудь ещё, Верочка? – стараясь хранить деликатность в общении с женой, мягко спросил он, намекая на надобность поработать.

– Больше ничего, – Вера развернулась и направилась к двери, – кроме того, что мама заявление подала на брак с моим человеком.

– Ну и хорошо, – утвердительно кивнул Моисей, – одним разом и погуляем: у них и у себя. Там – брак, тут – развод, будет экономия. – И опустил глаза в рукопись.

«Староста оказался из местных, но человек был неприятный, это было известно ещё из прежней жизни. Таким образом, пришлось-таки, предварительно затерев следы нашего присутствия в доме, перебраться на чердак. Спускались, конечно, но каждый раз не без опасения быть застигнутыми врасплох. Спали на сене вблизи дымохода, так получалось теплей. Нашлась в хозяйстве у благодетельницы Блажновой даже древняя перина, одна на двоих, и, деля её, мы с Двойрой часто проваливались в пуховую середину, оказываясь в тесной близости. Как ни странно, но в такие минуты мы не становились ближе, хотя и ощущали добавочное тепло, идущее от одного к другому. Просто сразу же перед глазами возникали дети, будто по обоюдному молчаливому согласию вызванные нами из своей небесной выси. Они с укором смотрели на нас, вечно любимые наши Нарочка, Эзра и Гиршик, и словно вопрошали безмолвно: почему они с нами так, мамочка? Папуля, за что? Почему вы живы, а мы нет?

Так мы провели два года. Питались картошкой. Были и яйца – Майя Яковлевна завела цыплят и те, набрав нужный срок, начали нестись. Летом выручал огород, кое-какую помощь по которому я мог оказывать Майе Яковлевне разве что по ночам. Однако ночи были светлые, и опасность быть обнаруженным оставалась велика. Не решался принести и воды из колодца даже в самое тёмное время суток. Кто бы отомстил тогда Варшавчику за наших детей, если, заметив постороннего, на нас донесли бы в ближайшую управу? Двойра, та, спускаясь вниз, тоже помогала чем могла, не выходя, однако, за пределы жилища. Двери, что уличную, что ту, какая вела в избу из сеней, мы постоянно держали на крючке. Кроме того, все мы и всегда контролировали калитку и двор. Надо сказать, такая предупредительность несколько раз выручала. Бывало, что являлся староста, интересуясь делами в подопечном хозяйстве. Пару раз мимо дома проезжали на мотоциклах немецкие солдаты. В третий раз – тормознули, распахнули калитку ударом ноги и, зайдя во двор, короткой очередью из шмайсера уложили на месте пяток кур, которых подобрали и увезли. В дом даже не стукнулись – незачем. А то, случалось, развозили на телеге керосин: разливали из бидонов в хозяйскую ёмкость, и пока Майя Яковлевна расплачивалась, мы с Двойрой успевали пережить немало тревожных минут, уже не располагавших к тому, чтобы так или иначе облегчить себе эту назначенную самим себе затворническую жизнь.

Худо-бедно, дотянули до ноября сорок третьего. Тогда и сообщили, что в результате наступательной операции наши войска в составе Первого Украинского фронта, выбив остатки противника, шестого ноября победоносно вошли в Киев…»

– Это же я… – прошептал Моисей Наумович, едва шевеля губами. – Это же мы тогда вошли, мы же артподготовку производили, наш гаубичный полк…

«…То было для нас не просто радостным известием, то было почти что счастьем, и оно было бы полным, кабы его могли разделить с нами наши мёртвые дети. Бумаги с „Атанасом Платоновичем и Алексией Гомеровной Папапарасху“ мы уничтожили тут же на месте, изорвав в клочки и затоптав ногами во дворе у доброй нашей хозяйки. В тот день мы с Двойрой в первый раз за всё время открыто вышли на тот самый двор. На другой день вместе с Майей Яковлевной мы покинули деревню, наглухо заперев ставни и загасив печь. Оставшимся курам я отсёк головы, и, сложив тушки в мешок, мы двинулись в Киев. Уже ходили поезда: добравшись пешком до ближайшей станции, мы в обмен на куриную тушку получили позволение забраться в товарняк, державший путь до одной из грузовых станций, располагавшейся уже совсем недалеко от Киева.

Боже, во что же превратился наш любимый город! Улицы, включая Крещатик, обратились в руины. Население сократилось в девять раз: большинство жителей было расстреляно, плюс к тому кто умер, а кто, уйдя воевать, так и остался лежать в земле вдали от родных мест. Мосты через Днепр разрушены, повсюду битый кирпич, куски бетона, обломки стальных конструкций, водопровод не функционирует, электричества по большей части нет. Сердце сжималось при виде такого кощунства. Наш город убит, а мы с Двойрой живы. Быть может, лишь затем, чтобы тоже умереть в самом скором времени, когда существовать на этой земле станет нам больше незачем. Но только до смерти ещё предстояло дожить.

Первой мыслью, когда мы, одолевая преграды и завалы, пробирались к себе на Льва Толстого, стала не та, уцелел ли после бомбёжек и артобстрелов наш дом. Сперва оба мы подумали о том, остались ли в сохранности рукописные ноты Ференца Листа, что, будучи принятыми в дар от Артура Рубинштейна, стали семейной реликвией. Это было чудо, но всё было на месте. Слева от нашего дома, по счастливой случайности не затронутого войной, на месте бывшего строения зиял котлован, образованный взрывом авиационной бомбы. Справа тоже обнаружились развалины – там, где когда-то находился двухэтажный детский садик. Сквер, что был раскинут сразу против наших окон, где так любили носиться наперегонки наши дети, был почти полностью выжжен. Теперь на этом месте торчали лишь опалённые останки кудрявых когда-то лип и печально покоились вывороченные с корнем обожжённые стволы прежде могучих платанов.

Странное дело, квартира оказалась найденной нами точно в том же состоянии, в каком мы оставили её, бросив всё как есть, перед тем как перебраться ночью двадцать седьмого сентября 1941 года в погреб к Ивану-краснодеревщику. Ноты Листа, нетронутые, лежали там же, в нижнем ящике моего письменного стола, запертого на один оборот бронзового ключа. Сам ключик тоже был на месте: привычно обитал на полке в серебряном подстаканнике – последнем остатке семейного добра, который мы, запамятовав, не отдали тогда Ивану в обмен на избавление от верной гибели.

Город возрождался на удивление быстро: рабочие заново возводили мосты, запустили электростанцию, вскоре дали и воду, восстановив городской водопровод. Однако наиболее поразил нас с Двойрой тот факт, что спустя недолгое время начал функционировать Украинский филармонический оркестр. Возглавил же его не кто иной, как талантливый в прошлом пианист Евсей Варшавчик, не меньше прочих пострадавший от зверств оккупации. Кисть его левой руки частично потеряла подвижность в результате нападения на него гитлеровского унтер-офицера, и потому, расставшись с карьерой пианиста, он полностью посвятил себя дирижированию и художественному руководству. Подвиг был оценён, и замена Зиновия Бекасова, навечно оставшегося в траншее Бабьего Яра, на Евсея Варшавчика, тоже немало пострадавшего от фашистских оккупантов, оказалась делом само собой разумеющимся. Что интересно, новому худруку удалось в рекордно короткий срок заново собрать коллектив, восстановив на прежних местах малую часть выживших по случайности оркестрантов и добрав новых, тут и там выдернутых в оркестр с тем, чтобы коллектив, не теряя времени, начал работать, отдавая силы и умения на нужды фронта. До победы оставалось ещё около полутора лет, однако дальновидный Варшавчик, своим безошибочно острым нюхом чувствуя её раньше других, уже составил репертуар из симфонических произведений на тему победы. Начал с Глинки, с увертюры к „Руслану и Людмиле“, следом – танцы из оперы „Жизнь за царя“ из того же Михаила Ивановича. Затем принялся репетировать „Патетическую“ симфонию Чайковского, где всё говорит само уже за себя. Ну и бетховенскую „Оду к Радости“ из Девятой симфонии, как же без неё. А к вящей радости – Первую симфонию ми мажор Скрябина, в шестой части которой музыка великого композитора прославляет искусство как могучую, всепобеждающую силу, зовущую человека к свершению героических подвигов. Хитёр был, ничего не скажешь, не меньше, чем подл; хотя сама-то музыка не виновата, так уж сумел подобрать сочинения, с прицелом на „доблесть и славу“.

Но это же был для нас и удар – стало окончательно ясно, что дороги в родной оркестр нет для нас и не будет. Мы просто не имели права появиться на глаза детоубийце Варшавчику – хотя бы по той причине, что могли невольно раскрыть наше с Двойрой намерение относительно жизни этого человека на земле. Сам по себе план наш был наипростейшим – сделать так, чтобы его не было в живых. Как больше не было в живых Нарочки, Эзры и Гиршика.

– Сможешь смотреть ему в глаза, – спросил я Двойру, – смотреть и никак себя не выдать, кроме простой и ясной ненависти?

– Нет, – ответила мне Двойра, – не смогу. А ты смог бы?

– И я не смогу, – отвечал я Двойре. – Мы просто с самого же начала раскроем себя и тем самым порушим свои планы.

– А они у нас есть? – спросила меня Двойра.

– Они у нас непременно будут, – ответил я ей тогда, ещё не зная того, как всё обернётся. При этом оба мы понимали, что если просто сдать его властям, поведав свою историю, то вряд ли кто в неё поверит. Или даже если и поверит, и даже если власть накажет Варшавчика заключением, то это никак не поможет нам избавить его от жизни, которой он больше не заслуживал. Это лишь отделит нас от возможности поквитаться с ним так, как мы того хотели. И потому нам следовало ждать своего часа.

Через полгода мы с Двойрой устроились в Оркестр народных инструментов, где и прослужили вплоть до кончины проклятого вождя. Восемь долгих лет жили мы неподалёку от нашего заклятого врага, пристально следя за тем, как тот набирает очки, как медленно, но упрямо скребётся по карьерной лестнице, стремясь достичь лишнего почёта и славы, равной бекасовской.

Мы же с Двойрой так и жили своей почти бесшумной жизнью, ни к чему не стремясь и никому не пытаясь доказать высокий уровень нашего с ней исполнительского мастерства. Нам это было больше не нужно. Те, чьё признание мы хотели иметь, в чьей оценке воистину нуждались, уже двенадцать лет как покоились в сырой земле Бабьего Яра. Наши незабвенные Нарочка, Эзра и Гиршик. И вместе с ними Зиновий Борисович Бекасов.

Время шло, но ничего не происходило. Смерть и божья кара не забирали Варшавчика. Да и отчего ей было такое сотворять? Наверно, знал он, как утаить свои преступления и от них. И тогда в один из дней я сказал моей Двойре:

– Я просто убью его, Двойра. Застрелю из пистолета. И тогда смерть уже точно настигнет этого нелюдя, если я проделаю ему в сердце дыру. А что будет с нами после, уже не будет иметь значения. Ты согласна?

– Я согласна, Ицхак, – твёрдым голосом ответила мне тогда любимая жена моя Двойра. – Мы убьём негодяя, и лично я стану тебе в этом помощницей. И если у тебя не хватит решимости спустить курок, то я буду рядом и сделаю это за тебя.

Через короткое время мы с женой вышли на пенсию, почти одновременно: подошло время, и мы не стали его искусственно продлевать. Планы мести, которые занимали все наши мысли, были много важней любой уже не обязательной для нас занятости. Жили мы более чем скромно, и того, что имели, вполне хватало, чтобы и дальше продолжать такое же тихое бездетное существование. Если честно, я не знаю, жили ли бы мы вообще, если бы не имели главной цели, – впрочем, я уже неоднократно говорил об этом. Оставалось привести в действие механизм расплаты, а для этого нужно было заиметь оружие. Не стану рассказывать в подробностях, как именно проблему эту мне удалось разрешить. Скажу только, что пришлось лишиться скрипки в обмен на средства, которые с меня потребовали за наган М-1895 с барабаном патронов. Позднее я узнал, что лишаться инструмента было вовсе не обязательно, любое оружие ближнего боя, в неимоверном количестве осевшее после окончания войны в руках у населения, стоило не так и дорого, и, сэкономив на паре обычных пенсий, мы с Двойрой могли бы легко закрыть нашу надобность. Однако и тут нашлись бесчестные люди, без труда сумевшие обмануть нас, объявив непомерную цену за испрашиваемый предмет.

Так или иначе, дело было сделано, мы стали обладателями смертельного предмета, призванного устранить врага из его ничтожной жизни. И это уже была реальность, которая неизменно включает сознание. Да, мы хорошо осознавали, к чему готовы и на что идём.

Но выяснилось и прочее. Мы стояли слишком близко к нему, и это могло воспрепятствовать нашей задумке. Нужно было отойти как можно дальше, быть может, совсем далеко – настолько, чтобы стать в этом городе чужими. Чтобы явиться из ниоткуда и, совершив миссию возмездия, вновь исчезнуть из этих мест. Тем более что жить в городе, отнявшем твоих детей, со временем становилось для нас всё невыносимей. Решение, однако, пришло сразу, в одночасье.

– Нужно сделать обмен, – проснувшись в один из дней, пробормотала вдруг Двойра. И помрачнела лицом. – Давай уедем отсюда насовсем, навсегда. В Москву, где нас не будут знать и ничто не станет напоминать нам о прошлом. Как и о том, что мы сделали с Варшавчиком. – (Уже тогда мы говорили с ней о том, что станет с ним, как о свершившемся факте: иначе и быть не могло, коль скоро в руках наших оружие, а в сердце готовность к акту возмездия.) – Я не могу больше жить здесь, в этом доме, в этой квартире, в этом городе, я постоянно слышу их голоса, они преследуют меня, они не дают мне есть, спать, дышать. Мне порой кажется, земля уходит из-под ног моих, я словно не живу на твёрдой поверхности, я будто плыву, плыву куда-то, проваливаюсь вниз, а сверху темно и беспробудно, и кажется, уже никогда не будет света и я навсегда останусь в этой тьме. Они здесь, Ицхак, ты слышишь? Они рядом, каждый день и каждую ночь, и это невыносимо ощущать; мне кажется, ещё немного, и я начну сходить с ума. Я хочу увидеть их, наших детей, и если для этого надо умереть, то я готова. Мы ничего не знали о жизни, обитая в этом вакууме, во мраке, в этом подлом обмане. И мы ведь так мало знаем о смерти, – так почему мы должны её бояться? То, что в жизни было у нас хорошего, то и останется с нами после неё.

Признаться, меня и самого время от времени посещали подобные мысли, но я не думал, что следует отрываться столь далеко от родных мест. Просто была потребность сменить обстановку, привести в порядок собственный мозг, сбросить непосильный груз тех лет, какие разделяли нас теперь с Нарой, Гиршиком и Эзрой.

– Конечно, дорогая, – ответил я Двойре, – уедем отсюда далеко, и последнюю нашу с тобой симфонию мы сыграем, находясь уже не здесь.

Если честно, нам было всё равно, мы не задумывались о том, что выгадаем или прогадаем в результате того или иного обмена. Просто оба мы знали – после того, как всё закончится, не захотим больше жить. Ни я, ни Двойра ни разу не заводили о том речь. Мы чувствовали, что так будет. Так – видели. Бог, что жил внутри нас, повелел нам так, обоим. Раньше мы с Двойрой думали, что он где-то снаружи, наверху, в стороне, откуда смотрит на нас. Но нет – он всегда был и жил внутри нас, оттуда же и глядя на каждого, из центра нашей общей души. Он будто говорил нам, направлял, подсказывал – то, ради чего мы умрём, стоит нашей смерти. А ещё мы знали с женой, тоже придя к этому независимо друг от друга: умереть – означает перестать умирать.

Действовать я начал с того же дня. Пришёл в исполком: сказал, хотим в Москву, навсегда, по обмену, с потерей в площади – что будет, то и ладно. Дальше они, выяснив, где и чем мы владеем, уже всё сделали сами. Связались с московским горбюро, обговорили тему по-своему, и в результате определили нам подселение в приличное место, на Каляевскую улицу, в квартиру к хорошим людям, которых так или иначе требовалось уплотнять. Во всяком случае, именно так нам объяснили. Такой уж был момент: безвинных сталинских сидельцев стали к тому времени возвращать из лагерей, большими тысячами. И где-то ведь нужно было селить их, невольных лишенцев, взамен когда-то у них же отнятых законных метров…»

Дверь в полукомнату приоткрылась, Лёка сунул голову в проём, спросил:

– Пап, ты обещал соседский сундук вместе на попа взгромоздить. Сейчас можешь?

Моисей Наумович оторвался от рукописи не сразу, для этого ему пришлось переждать те несколько секунд, за которые слова его сына, обретя по пути смысл, достигли головы. Глянув на недочитанный остаток записей Рубинштейна, он отозвался:

– Минут через сорок, Лёк. Закончу и приду, сделаем.

– Ладно, – согласно кивнул сын, – мы с Катей пока с мелочёвкой кой-какой разберёмся, а то даже ничего положить некуда, сплошные завалы стариковского наследства.

– Угу, – машинально буркнул отец, – давайте-давайте, я скоро. – И опустил глаза в текст. То, что он уже начинал предугадывать, вновь заставляло его неотрывно всматриваться в буквы, которые, догоняя слова, будто не желали складываться в ускользающие фразы, обретать законченные смыслы. Словно не они, эти твёрдые рукописные литеры, выстланные с сильным правым наклоном, стремились навстречу глазам Моисея Наумовича, – скорее, это сам он пытался ухватить их собственным зрением и задержать, в то время как те уже рвались вперёд, заставляя и его гнать дальше, одолевая все мыслимые и невозможные преграды на пути следования всей этой поразительной исповеди мёртвого человека, неслышно кричащего из той бесконечности в эту.

«Вскоре мы, получив обменный ордер, въехали уже на собственный московский адрес. Конечно же, не думали, что люди, каких мы с Двойрой невольно потеснили, окажутся такими терпеливыми и незлобными. Откровенно говоря, готовились мы к худшему, понимая природу человеческого устройства, – в особенности тех, кого, на их взгляд, сделали несправедливо обиженными. В общем, с первого же дня мы с Двойрой решили, что жить станем тихо, почти незаметно, никак не доставляя владельцам отдельной прежде квартиры любых исходящих от нас неудобств. Можно сказать, что все первые годы нашей коммунальной жизни, вплоть до кончины самого главного негодяя, протекали на удивление безмятежно. Соседи, люди, по всей видимости, интеллигентные, старались ни видом, ни любым своим действием не обозначить превосходство права их на общую площадь. Да и мы, если на то пошло, не давали к тому повода: друзей и знакомых не имели, и потому с нашей стороны посторонних людей в квартире не бывало никогда. Три раза в году мы позволяли себе небольшие празднования, которые, впрочем, никак не могли коснуться соседских ушей. То были дни рождения – Нарочки, Эзры и Гиршика. И это было нашей единственной памятью о них, не считая тех немногих вещей, которые мы не смогли оставить в Киеве. Я же сам это и предложил Двойре, понимая, что одна лишь мысль о том, что вещи наших детей окажутся на нечистой помойке, привела бы мою жену в состояние непредсказуемого помешательства. Другой заботой стали ноты Листа, судьбу которым мы определили вместе с Двойрой сразу, как только родился маленький Гарольд Грузинов-Дворкин.

Несколько позже, когда Анастасия Григорьевна Грузинова поселилась в квартире уже для постоянной жизни, обитание наше сделалось чуть более тревожным. Не то чтобы жизнь моя и Двойры превратилась в тихий и нестерпимый кошмар, – нет, совсем не так. Как и прежде, мы продолжали обитать там же, не зная страха и не ожидая подлости, так часто принятой нынче в коммунальном соседстве. Однако то недоброе, столь явственно исходившее от этой женщины по отношению к нам, порой вынуждало нас искать ещё большего уединения в четырёх своих стенах. Поверьте, давно бы мы прервали уже это никчемное и бессмысленное существование, лишь продлевавшее нашу многолетнюю муку, кабы исполнена была уже главная причина его – задуманная нами месть.

И вот здесь, переходя к заключительной главе исповедальной повести своей, я расскажу вам, как в итоге всё и разрешилось. Обдумывая план лишения жизни детоубийцы Варшавчика, мы с Двойрой пришли к заключению, что наилучшим вариантом наших действий станет слежка за ним у дома. И как результат – смертельный выстрел там же, внутри подъезда. Наличие свидетелей нас волновало уже не так, хотя лучше бы, разумеется, всё совершить в их отсутствие. Выбирая между добровольным уходом из жизни и тюрьмой, в которой бы заживо гнили, мы, не сговариваясь, однозначно предпочли для себя первый путь.

Конечно же, мы знали, где он жил. Не знали того лишь, что со временем, уже став руководителем нашего бывшего оркестра, Евсей Варшавчик переехал, получив другую жилплощадь. Это, к несчастью, стало нам известно лишь спустя четыре года ежемесячных дежурств возле его старого подъезда. С трудом, так, чтобы не выдать себя, нам удалось через давно знакомых оркестрантов выяснить новый адрес его проживания. Теперь они с Асей жили в большом доме на Городецкого, неподалёку от Крещатика. Надо сказать, новое место в отличие от старого было весьма удобным – в том смысле, что подходы к месту будущего убийства, особенно летом, утопали в дворовой зелени и там же имелся довольно удобный пятачок, на каком вполне получалось укрыться от посторонних глаз.

Мы с Двойрой сразу для себя решили: пока не рассчитаемся с убийцей наших детей, до тех пор будем совершать ежемесячные поездки в Киев. Следить станем в течение одного дня, начав с обеда. Основной расчёт наш падал на вечер, на момент возвращения Варшавчика домой. Утро само по себе было куда как надёжней, поскольку выход его из дома в эти часы был наиболее вероятным, но именно это и не позволяло войти в подъезд вслед за ним. На улице же мы не хотели совершать задуманное в силу известных уже причин, и не только.

Как правило, мы уезжали вечерним поездом Москва – Киев. Вещей, за исключением саквояжа с револьвером, у нас не было. Налегке бродили мы по городу, иногда посещая места прошлой жизни, но всякий раз, как только приближение к ним становилось избыточно близким, я видел, как Двойре делалось дурно, как её начинало пошатывать, как закатывались её глаза и как в бессилии, уже почти на ощупь искала она себе место, чтобы присесть.

Начиная с послеобеденного времени, мы занимали свой пост, по возможности меняя его, чтобы не вызывать лишних подозрений. Впрочем, по внешнему виду мы давно уже ничем не отличались от заурядных киевских пенсионеров не первой свежести. Убивать должен был я. Наган был у меня при себе, засунутый под ремень справа. Летом – под пиджаком, зимой – при застёгнутом на все пуговицы пальто. Все семь патронов – каждый в своей отполированной изнутри ячейке и наготове. Двойра же, оставаясь на улице, должна была в случае отмены подать мне знак или упредить как-то ещё. Как – мы не знали: рассчитывали лишь, что Бог не оставит нас своей милостью, несмотря на то что совершаем наиболее страшный грех из возможных. И если палец мой, дрогнув, не сумеет в ответственный момент нажать спусковой крючок, думал я, то это сделает за меня Господь, на время, как и я, забыв о своей же главной заповеди. Иначе он не с нами, а мы – не с ним.

Уезжали мы всякий раз этим же днём, вечерним скорым, с тем чтобы утром оказаться в Москве, на Киевском вокзале, с результатом или без него.

Так и вояжировали безуспешно, считай, до начала брежневских лет. Кажется, то был шестьдесят четвертый, октябрь, по-моему. Запомнилось по тому, как бессовестно поступил он, новый командир жизни наших граждан, с Хрущёвым, которого мы с Двойрой презирали не меньше остальных, но кому удалось хотя бы на время избавить неласковое отечество наше от проклятого сталинского наследия. Так вот, в тот день он появился наконец, Варшавчик, и впервые так, что можно было убить. Застрелить. До этого дня мы видели его несколько раз, но каждый такой случай по разным причинам становился для нас недопустимым. Или был он не один: с Асей, например, или же с дочерью, которую они успели родить, оставшись целыми и невредимыми. А бывало, что и с внучкой. Или же помехой нашему делу мог ещё стать шофёр, возивший его на служебной машине Украинского филармонического оркестра.

Тот день в октябре, видно, стал особенным: Евсей вернулся домой пешком. Один был и к тому же, как нам показалось, слегка нетрезв: в руках пышный букет, белый шёлковый шарф, мотаясь, одним концом свисает с шеи, доставая чуть не до колен, – идеальный вариант для убийства негодяя, когда враг теряет бдительность, сочетая эту потерю с замедленной реакцией. Но в то же время – не утрачена способность разобрать последние в жизни слова, чтобы долетели они до подлого разума. Оставалось лишь дождаться момента, когда за ним захлопнется подъездная дверь, и тут же зайти следом. Только дверь так и не захлопнулась. В дверях Варшавчик столкнулся с внучкой, и та, увидев деда, схватила его за руку и потащила прочь со двора. Оба вернулись через десять минут, ужасно довольные, с мороженым в руках.

Двойра не скрывала расстройства. Я же, ещё не до конца сознавая, что именно могло произойти, но так и не случилось, признаться, испытывал некоторое облегчение. Возможно, то было из-за ребёнка, который, ещё малость, и лишился бы дедушки, или, вполне вероятно, оттого, что в этот решающий момент наша с Двойрой жизнь уже окончательно потеряла бы дальнейший смысл. А пока что в том, как она складывалась теперь, пускай и бесплодно, и без видимого результата, имелся всё же некоторый резон к продлению таких же дней, месяцев и даже лет, складывавшихся в оправданный остаток существования на этой земле. Быть может, думал я уже потом, когда скорый Киев – Москва, минуя некрасивые пригороды, приближался к столице, это ангел-хранитель постарался так, оберегши Варшавчика от гибели. Ангел ведь за тем и даден каждому – не взвешивать да прикидывать, а исполнять волю того, кому видней. Только кто он таков, кому видней, что лучше жить Евсею, а не умереть, как умерли безвинно Нарочка, Эзра и Гиршик и лишь по случайности выжили сами мы, я и моя Двойра. Ангел ведь приставляется для охраны доброго человека и помощи ему в таких же добрых делах. Так куда ж смотрел Отец Небесный, приставив ангела к людоеду? Иль отвернулся Он от него в нужный момент, как и сам ангел отворотил взор от своего подопечного, когда тот не доброе деяние, а страшный грех совершал? Двойра же, посмотрев вдруг на меня, сказала, будто почувствовала, о чём размышляю:

– Прекрати, Ицхак, даже не смей думать о том, не стоит эта падаль твоих мучительских рассуждений. А не хватит у тебя решимости, можешь не сомневаться, я его сама убью, даже если попытаешься меня остановить.

Такая она была, моя незабвенная Двойра. Пишу в прошедшем времени, потому что, коль уж читаете вы эти строки, стало быть, нет на этом свете ни её, ни меня самого.

Дальше повествую; уже немного осталось из того, о чём хотел рассказать тебе, незнакомый читатель.

Последующие годы мало чем отличались от предыдущих. По-прежнему жили мы с Двойрой тихо, сами по себе, редко сталкиваясь с внешним миром, стараясь избегать по возможности лишних контактов. Да и не было больше на земле ни людей таких, ни событий, какие могли бы притянуть нас к себе, вдуть новой жизни в стариковские наши мехи, одарить другой надеждой, кроме той, к которой шли мы, не зная остановки и передыха, чтобы осмотреться, выдохнуть и, быть может, передумать. Будто заведённые, раз в месяц, а когда, бывало, чуть реже, убывали мы, каждый раз неизменно возвращаясь туда, откуда уезжали убивать. Не складывалось, не получалось, не сходилось. Не шёл Евсей Варшавчик навстречу смерти, уклонялся, огибал. Или же сама смерть не хотела забирать его, отказываясь принять к себе ещё одну негодяйскую человеческую особь; она словно давала нам знать, словно намекала, что у неё и так с ними перебор и что нам следует, наверно, отбросить нашу бесплодную идею и остановиться, пока она не взялась за нас сама. Нет, этого мы никак не могли ей позволить – нужно было жить дальше, чтобы действовать согласно плану мести, который полностью совпадал с планом вынужденной жизни и заслуженной собственной смерти.

Ну а дальше… Дальше минуло десять долгих лет, равно тусклых и одинаково безутешных в нашем бесконечном горе. Просвет, который, казалось, в какой-то момент мелькнул, так более и не показался. Всё оставалось, как и прежде, – Евсей успешно руководил оркестром, не собираясь, как видно, на пенсию вовсе. Шофера у него менялись, но служебная машина всё так же ждала его по утрам и привозила к дверям подъезда ближе к вечеру. Но теперь мы уже отслеживали и гастроли его оркестра и в те пустые дни, когда он отсутствовал в городе, подгадывали не приезжать.

Между тем путешествия наши длились с почти что привычной уже регулярностью. В такие дни даже стариковские болезни куда-то отодвигались, уступая место вполне сносному самочувствию и давая нам с Двойрой добавочные силы для новой поездки в Киев – город, в котором уже успела вырасти его внучка, превратившись в зрелую девушку с красивым лицом и статной фигурой, и где уже заметно сдала его Ася, перейдя из женщины солидного возраста в пожилую даму состоятельной наружности. Сам же Евсей словно законсервировался, сохранив прежнюю подвижность тела, моложавость облика и добродушную подлость улыбки, с которой, видно, расставался только по ночам.

Но это случилось. Вчера. Я завершаюсь.

Он возвращался один, непривычно рано для обыкновенного рабочего дня. Мы только появились, успев занять место, с которого всегда наблюдали. Он шёл не спеша, будто был немного рассеян, поглощённый важными мыслями, или же от чего-то устал. Двойра посмотрела на меня и ничего не сказала. Да и зачем – я и так прекрасно понял немые слова своей жены: Ицхак, пойди и убей его!

Я открыл саквояж и, вытащив оттуда наган, переложил его в правый карман демисезонного пальто. Двойра заблаговременно уширила его, надставив внутренность дополнительной шёлковой тряпицей, чтобы оружие нашей мести не высовывалось наружу и в случае нужды легко соскользнуло вниз. До дверей подъезда ему оставалось около десяти шагов. Мне – все сорок. Кроме того, ещё нужно было вести себя так, чтобы, случайно обернувшись, Варшавчик не признал во мне Ицхака Рубинштейна. Иначе дело могло не выгореть, и тогда более тридцати лет жизни во имя мести сделались бы прожитыми зря. Однако, ничего не почуяв, Евсей зашёл в подъезд. В этот момент боковым зрением я заметил, как с места стронулась Двойра и стремительным шагом стала приближаться ко мне. Было ощущение, что моя жена на время забыла о важной роли, которая ей предназначалась, – наблюдать за обстановкой и в случае любой опасности подать знак или же под любым предлогом на короткое время преградить дорогу тому, кто шёл бы следом.

Дверь за Евсеем захлопнулась в тот момент, когда я приблизился к подъезду. Оставалось лишь зайти внутрь и поразить его выстрелом в сердце. Странное дело, я никогда не думал о том, как стану убивать его: в сердце ли, в голову, в спину, а может, просто в живот, чтобы надёжней было не промахнуться. Не размышлял я и о том, скажу ли я ему слова, какие приведут моего врага в предсмертный трепет, или же просто совершу возмездие молча. Оружие, как наказывала Двойра, следует бросить на месте преступления, дабы избежать последующей поимки с доказательством факта смертоубийства. Голова моя работала чётко, руки почти не дрожали, глаза видели ясно, как никогда, хотя и смотрели через сильные плюсовые стёкла. Некоторая дрожь, однако, имелась, но исходила не от рук и тем более не шла изнутри. Слабое дрожание это словно находилось вокруг меня, везде: будто взяв начало у сáмой земли, далее оно распространялось волнами, смешиваясь со звуками мирного города, с детским смехом, едва доносившимся из ближнего парка, с чириканьем местных воробьёв, с шуршаньем мартовского ветра о кроны дворовых лип, с мокрыми шлепками по талому снегу подмёток редких прохожих, спешащих укрыться от промозглой непогоды в тепле и уюте родного дома. Я слышал эти звуки, я чувствовал их, я осязал их всей кожей сразу. Они как будто проникали сквозь меня, не задерживаясь, не видя во мне преграды на своём пути, но оставляя в глубине моего податливого тела слабые отзвуки всей нашей предыдущей жизни – той, что, перестав когда-то быть драгоценной, сделалась всего лишь потребной для того, чтобы, дождавшись своего часа, зайти в эту дверь и произвести два… нет, лучше три смертельных выстрела.

Двойра была уже близко, и я вздрогнул, как будто проснулся. Суровое лицо жены было искажено: то ли злоба присутствовала в нём, то ли удивление, то ли это была сама ненависть. В любом случае, то был для меня сигнал к действию. Я резко распахнул дверь и оказался внутри подъезда. Варшавчик стоял у лифта, которому после спуска оставалось лишь замереть на первом этаже. Лифт щёлкнул: Евсей открыл лифтовую дверь, обернулся и, всё ещё пребывая в рассеянности, мимоходом глянул на меня:

– Едете?

– Еду, – ответил я и пристально посмотрел на него. Отчего-то на лице его не обнаруживалось счастья, которое я, наверно, ожидал найти. Так мне хотелось, так было легче и спокойней убивать – ведь сердце злодея твердо в счастье, и пуля моя не пройдёт через него, как сквозь вязкий кисель: она пробьёт его насквозь, она разрушит его и разорвёт на такие же твёрдые рваные куски.

Он зашёл в лифт и, дождавшись, пока я войду следом и закрою дверь, отстранённо поинтересовался:

– На какой вам?

– Я поеду домой, – ответил я ему, – а ты сейчас поедешь вниз, к чертям, в ад. – И вытянул из кармана наган.

Взводить курок было необязательно, достаточно было лишь с усилием нажать на спусковой крючок. Что я и сделал, отведя глаза в сторону. Прогремел выстрел, и я вдруг увидел, как художественный руководитель оркестра с удивлением рассматривает небольшое отверстие на своём пальто, образовавшееся в районе его живота, между второй и третьей пуговицей, если считать сверху. Оттуда уже начинала высачиваться красная жидкость, медленно обращаясь в небольшое тёмное пятно, плохо заметное на чёрной пальтовой ткани. Резко запахло пороховой гарью: судя по всему, патроны эти изготовлены были ещё при царе Горохе, но, как видно, убойной силы не потеряли. Нужно было стрелять ещё: враг был жив, он даже не съехал на пол, а лишь, приставши спиной к лифтовой стене, успел чуть заметно сползти книзу, где и замер на полусогнутых коленях в промежуточной точке нашей мести.

Наконец Варшавчик оторвал взгляд от дырки в собственном теле и, подняв на меня замутнённые глаза, невнятно пробормотал:

– А-а… как… кто… вы… кто… это что-о… – Испуга в глазах его не было: одно лишь непомерное удивление и какое-то полудетское отчаяние. Не мольба и не надежда – именно отчаяние. Или, возможно, надежда, просьба о помощи, должной немедля быть оказанной как разумное следствие случившегося недоразумения. Теперь уже я думаю, он даже не понимал, что это был почти прицельный выстрел из огнестрельного оружия, – настолько дикой в его глазах выглядела ситуация и настолько он был к ней не готов. Варшавчик явно пытался выговорить что-то ещё, протянуть ко мне руку. Но слова тормозились и застревали где-то в его глотке, рука же безвольно падала, едва начав движение в мою сторону. Нужно было добивать его, и как можно скорее. Остатком разума я понимал, что время уходит, что и сам я уже нахожусь в пределах отчаянного риска, но… не мог. Рука, в которой я продолжал держать револьвер, судорожно сжимала рукоять, но не слушалась. Внезапно я ощутил, что ранен сам, точно так же, как и мой враг. Разница была лишь в том, что одна дырка была в животе убийцы наших детей, другая же – в моей голове, недалеко от левого виска, который пульсировал теперь с неистовой силой, замедляя скорость мысли и действия, коим я приказывал себе довершить начатое. Между тем Варшавчику удалось наконец кое-как приложить кисть руки к кровавому пятну, уже обильно растекшемуся поверх его пальто, и даже слегка прижать её к месту входного отверстия пули. Он поочерёдно смотрел то на меня, то на собственную кровь и хватал ртом воздух. Однако я видел, что это не была агония. Но знал, что то был последний шанс: в любую секунду в подъезд могли войти посторонние и открыть лифтовую дверь. Однако уже ничто не могло заставить меня совершить ещё один выстрел. Передо мной был убийца, и ему было плохо. Возможно, он даже умирал сейчас на моих глазах, и ему требовалась помощь. Простое, самое обыкновенное человеческое содействие. Иначе он просто умрёт. Надо было что-то делать. Внезапно хлопнула подъездная дверь, кто-то энергично поднимался к лифту, стуча твёрдыми каблуками по мраморным ступеням, ведущим к месту преступления.

„Всё… – успел лишь подумать я. – Это и есть конец: его не спас, себя не уберёг…“

Дверь распахнулась. В проёме лифта стояла Двойра. Лицо её было строго и холодно. Глаза смотрели прямо, однако видели всё – даже чуть отмотанные назад события ужасных последних минут.

– Дай, – коротко произнесла супруга и протянула руку. При этом она глядела не на меня и не на нашу с ней цель. Мне показалось, что взгляд её в этот миг был направлен куда-то ещё, в иные, неподвластные моему разуму миры, в чужую, далёкую мне бесконечность, куда она давно уже собралась и какую видела теперь перед собой явственно и неотвратимо.

Словно загипнотизированный, я протянул ей револьвер. Двойра машинально взвела курок, резким движением поднесла ствол к сердцу Варшавчика и нажала на спусковой крючок. Два раза. Метя в одну точку. Тот даже не успел отреагировать – рухнул как подкошенный или, скорее, даже сел: места в лифте оказалось недостаточно для естественного падения человеческого тела. Затем Двойра упёрла ствол в лоб уже мёртвого Евсея и произвела ещё один выстрел. Кровь вперемешку с мозговым веществом брызнула на стенку лифта позади головы нашего врага и начала медленно, собирая по пути пыль, стекать к полу.

– Уходим, – бросила мне супруга, – шевелись, Ицхак! – И сунула револьвер в саквояж.

Мы вышли из подъезда и не слишком скорым шагом, чтобы не привлекать внимания, направились в сторону ближайшей арки. Выйдя на улицу, так же неспешно прошли остановку, после чего, дождавшись автобуса, сели на маршрут, идущий в сторону вокзала.

– А как же наган, Двойра, – спросил я её, когда мы оказались в безопасности, – ты же хотела избавиться от него там же, в лифте.

– Не было времени отпечатки стирать, – хладнокровно ответила моя жена, – я была не в перчатках, не знала, что мне, слабой женщине, придётся делать работу за тебя, Ицхак.

– И теперь ты счастлива, Двойра? – осторожно спросил её я – только для того, чтобы просто что-нибудь спросить. – Это то самое, о чём мы так долго мечтали?

– Да, Ицхак, теперь я счастлива, – кивнула моя Двойра, – но не тем, что вышибла ему мозги, а потому, что теперь мы сможем рассказать нашим детям, что они отмщены. И мы сможем наконец увидеться с Нарочкой, Эзрой и Гиршиком.

Она была права, как всегда, моя любимая жена. Этим вечером нам предстоял путь не только на Каляевскую, но и гораздо дальше. Куда – теперь вы это знаете. За вычетом времени для того, чтобы дописать последние строки, которые вы в эту минуту дочитываете.

Всё стало другим: солнце, тьма, день, ночь… Я приближаюсь к финалу. Все эти годы мы жили не своей жизнью – и не только потому, что не было возле нас детей, но ещё из-за того, что не было вокруг нас любимого города, в котором мы когда-то собирались прожить долгую счастливую жизнь, а вместо этого провели остаток жизни в чужом нам месте. И даже эти длинностебельные цветы с круглой жёлтой головой, на которые нам приходилось смотреть все эти двадцать посторонних лет, не вызывали в нашем сердце никаких чувств, кроме горестной тоски и ощущения чужого дома.

Двойра умерла первой. Она заснула, положив под щёку свой маленький кулачок. Я держался чуть дольше, и потому, до того как отправиться в последнее плавание, успел-таки уложить мою Двойру прямо, вытянув её руки вдоль тела. Я же и прикрыл веки. Меня, скорее всего, найдут с открытыми глазами, и поэтому теперь я думаю, что первым увижу детей, хотя не я заслужил того, а моя верная супруга.

Прощайте, кто бы вы ни были, и храни вас Бог. А станете молиться, так милосердно вас прошу лишний раз поблагодарить Всевышнего от нашего с Двойрой имени за то, что не умертвил убийцу наших деток, а позволил сделать это нам самим».

12

Этими словами заканчивались записи Ицхака Рубинштейна. Какое-то время Дворкин оставался в неподвижности, слепо уставившись в заключительную фразу рукописи, вновь и вновь перебирая её губами от первого слова и до последних букв. Что делать дальше, Моисей Наумович не знал. Наверно, следовало срочно поделиться этим своим переживанием с кем-то из родных, кто бы чувствовал мир похоже тому, как воспринимал его он сам. Однако такого человека не было. Внезапно ему пришло в голову, что таким человеком, возможно, могла бы стать мачеха, Анна Альбертовна, к которой он с некоторых пор испытывал самое тёплое чувство. Нет, переписку они не вели, но слова, которыми успели обменяться в двух письмах, несомненно сблизили их, дав каждому ощущение некой новой, ранее не объявленной родственности. Это было всё, о чём он сумел лишь кратко подумать, но, к великому сожалению, ничего не мог предпринять.

Нужна была пауза, любая. Моисей встал из-за стола и направился к Лёке, в бывшую обитель Рубинштейнов. Там он, войдя, обнаружил активную деятельность молодых супругов по окончательному уничтожению памяти о покойных подселенцах. Груда носильных вещей, выброшенных из задвинутого в угол гардероба, постельное бельё, изъятое из выдвижных ящиков комода, прочие бытовые и житейские причиндалы – всё было свалено в комнате в общую кучу. За всем этим из своего алькова, сидя верхом на подушке, внимательно наблюдал маленький Гарька.

– Вот, пап, смотри, – Лёка кивнул отцу на ворох соседских вещей, – уже вторая куча, первую мы вынесли и спустили.

Совершалось что-то не то, и Дворкин осознал это сразу, ещё не успев разобраться в том, что сам же имеет в виду. Не ответив, он вернулся в тамбур и распахнул сундук Рубинштейнов. Вещи, те самые, Нарочки, Эзры и Гиршика, так и лежали, сложенные аккуратной стопкой, на прежнем месте. Моисей облегчённо выдохнул и подумал о том, что бы с ним было, если бы всё это по примеру остального имущества улетело в вонючий мусоропровод.

– Это я заберу, – сказал он сыну, – это вам трогать не нужно.

Больше ему сказать было нечего, не нашлось удобопонятных слов. Дальше между ним, профессором Дворкиным, и его роднёй зияла бездонная пропасть, и для того, чтобы её одолеть, вероятно, нужна была какая-то другая жизнь, непохожая на эту.

– Для чего тебе это говнище, пап? – не понял Лёка. – Там же одно барахло, старьё позорное, ты чего?

Моисей Наумович не ответил – снова было нечего. И тут он вспомнил, как осенило.

– А ноты ты, надеюсь, прибрал?

– Какие ноты? – удивился Лёка – Откуда ноты, чьи?

– Тебе что, мама ничего не сказала? – напрягся Дворкин, предчувствуя нечто ужасное.

– Нет, – пожал плечами сын, – а что такое?

– Они вот тут были, – чуть побледнев, уточнил Моисей Наумович и указал рукой на комод, – в нижнем ящике. Между прочим, Гарькино наследство.

– Да мы с Катей этот комод первым и освободили, – развёл руками Лёка, – всю дрянь оттуда выгребли и в мусор сбросили. Ещё вчера. А что такое?

«В этой семье все или идиоты, или негодяи, – подумал вдруг Дворкин, – и в первую очередь я сам. Вера не сказала, потому что презирает Рубинштейнов. Я не проследил, потому что забыл. Лёке, тому вообще по барабану. А Катя… Она, может, и неплохая, и всё такое, но только совершенно чужая. Из тех, кто никогда не станет своей, близкой, родной… Вся надежда теперь на маленького моего Гарьку».

Оставалось надеяться на чудо. На следующее утро начиная с пяти утра профессор Дворкин уже дежурил у входа в мусорную камеру, чтобы не проглядеть начало выемки. И он дождался. Всё то время, пока дворничиха выгребала мусор из нижней камеры мусоропровода, он стоял рядом, отсматривая каждую, уже успевшую невыносимо провонять подробность от мусорной мелочёвки. Обнаружилось практически всё из наследия Ицхака Мироновича и Деворы Ефимовны – всё, что его старательный сын накануне вечером спустил в мусоропроводную трубу. За исключением позавчерашнего выноса. Чуда не случилось – предыдущий мусор увезли на городскую свалку днём раньше. Папка, крест-накрест перехваченная красной тесьмой, с драгоценными нотами Ференца Листа была утрачена бездарно и безвозвратно. И это тоже была реальность.

Он не стал никому ничего говорить, уже было незачем. Он просто сжёг это в себе, стряхнув тупую боль, распустившуюся возле самого сердца, в топку, помещённую чуть дальше от него, справа от сердечной мышцы. В этом месте обычно болело не так, но случалось, что и сильно жгло. И потому для разового истребления больной памяти топка подходила лучше.

Вечером он завёл Лёку в кабинет, сунул ему в руки рукопись Ицхака Рубинштейна и сказал:

– Лев, пока не прочитаешь до конца, пожалуйста, не выходи из кабинета. Я сейчас уйду. И я очень тебя прошу. Увидимся утром. – И вышел.

Утром Лёка пришёл к нему сам, Дворкин ещё не вставал. Веры рядом не было, уже унеслась торговать и наваривать. Сам же лежал с открытыми глазами, медленно приходя в себя после затяжного мутного сна, и смотрел в потолок, дожидаясь момента, когда изображение обретёт начальную резкость, после чего уже организм, как обычно, прогорнит ему подъём. Сын просунул голову в родительскую спальню и, обнаружив, что замечен отцом, призывно указал глазами на кабинетную полукомнату:

– Я у тебя. – И исчез.

Моисей Наумович понял. Накинув халат, зашёл в кабинет следом за сыном.

– Я просто потрясён, – с ходу начал Лёка, в несвойственной для него манере прижав руки к груди. – Папа, мы же ведь негодяи, мы просто самые обыкновенные ничтожества. Как же мы могли столько времени жить рядом и совершенно не замечать этих потрясающих людей?

Моисей Наумович чуть подумал и произнёс:

– Скажи, Лёва, а тебя не смущает, что они убийцы? Оба. И сам, и Девора Ефимовна.

– Да ни на одну секундочку! – с горячностью воскликнул Лёка. – Даже не думай, папочка, даже не смей о них такое говорить! Они же оба святые, просто натурально святые люди. Мы же против них никто, все мы, понимаешь, просто никто и никак: какие-то жалкие насекомые со своими мелкими заботами, не стоящими даже их мизинца!

– Теперь ты, надеюсь, понимаешь, о каких нотах речь? – Дворкин прикрыл глаза и одновременно покачал головой. – Чувствуешь, чего мы все лишились? Какого наследия… Чьего… В силу собственной же недоразвитости, в угоду этому сволочному себялюбию, этому нашему проклятому эгоизму, неумению разговаривать друг с другом, ценить, видеть дорогого, нужного человека в каждом из нас. Да и вообще… в любом человеке. Отсюда фанаберия эта и произрастает, от скудости душевной, от лености ума, от нежелания совершить даже полшага там, где хорошо бы сделать шаг.

– Ты их вещи забрал, да, пап? – внезапно спросил Лёка. – Нарочки, Эзры и Гиршика?

Дворкин кивнул.

– И куда их теперь?

– Отнесу в храм, оставлю для бедных. Больше ни на что рука не подымется, – признался Моисей Наумович. – Завтра же и отнесу.

– Нет, пап, давай я сам. Мы с Катей отнесём. Я хоть что-то должен для них сделать.

«А может, и правда не всё ещё потеряно, – неожиданно для себя подумал Дворкин. – Быть может, зря я списал Лёку, – глядишь, ещё и подружимся. По-настоящему, по-мужски, доверительно, коль скоро не получилось когда-то сблизиться как отцу с ребёнком».

И неожиданно спросил:

– Иными словами, ты хочешь сказать, что смог бы убить того, кто лишил жизни твоё дитя? – Вопрос вырвался спонтанно, не подчинившись контролю головы, но коль уж так вышло, то он ждал на него ответа.

– Да о чём ты говоришь, папа! – неподдельно изумился Лёка и в негодовании замотал головой. – Разумеется, убил бы! Тысячу раз бы убил и ни о чём не пожалел! Просто взял бы револьвер, как Рубинштейны, выследил мерзавца и всадил бы всю обойму, прям в башку его подлую!

– А как же «Не убий»? – вопрос был простой, и Моисей Наумович хотел иметь такой же внятный ответ.

– Как? Да легко! Понимаешь, пап, заповеди Христовы – это ведь не догма для внешнего подражания, это скорее совет любящего тебя Бога. Первоначально это звучало, как «Не убий без крайней необходимости», и лишь потом сократилось до «Не убий», ты в курсе?

Нет, Моисей Дворкин не был в курсе, как не пребывал в курсе и относительно того, что сын его, судя по всему, читал всё же Ветхий и Новый Завет. Он не просто упустил сына, он его, кажется, безвозвратно потерял, раз подобные вещи обнаруживались в ходе случайного, по сути, разговора.

– Видишь ли, – продолжил Лёка, – я считаю, что у всех заповедей обязан быть единый принцип – действия человека должны быть адекватны жизненной ситуации. Сколько люди живут, столько же они эту главную заповедь и нарушают, око – за око. И только те люди, у которых не убивали детей, как это сделали с нашими Рубинштейнами, могут говорить, что месть низка и мелка по самой сути своей, что, кто мстит, тот же потом и сожалеет об этом, а кто прощает, никогда не пожалеет, что простил. Не верю, я, папа, не ве-рю! Ну как это можно, скажи?! Убили твоего ребёнка, а ты простил? Лично я после этого жить бы не смог, и поэтому я хорошо понимаю этих бедных стариков, как и совершенно чётко осознаю, во имя чего они пожертвовали половиной собственной жизни! – Лёка сел на диван и, привернув громкость, закончил на грустной ноте. – А с Листом просто кошмар, пап, ты абсолютно прав. И к тому же, кто бы мог подумать, что они завещают Гарьке такую драгоценность. И что все мы вместе, идиоты несчастные, так бездарно её просрём.

Это была суббота. На другой день ближе к завершению заутрени Лёка с Катей отнесли детские вещи семьи Рубинштейнов в храм Преподобного Пимена, что на Селезнёвской улице. Зайдя внутрь, оставили имущество на скамеечке, примостившейся в левом храмовом приделе неподалёку от амвона, – чтобы непременно тот, кому нужно, заметил и подобрал.

Моисей же Наумович, разыскав через городскую траурную службу место захоронения Ицхака Мироновича и Деворы Ефимовны, отнёс им жёлтые махровые астры, рассчитывая, что эти цветы хотя бы малость скрасят покойным унылое лежание в месте их последнего и довольно неприглядного пристанища. Он положил букет на могилу, вернее, на скупо отведённое под неё обезличенное место, состоящее из просевшего грунтового холмика и покосившегося железного прутка с металлической табличкой, вколотого в глинистую землю у предполагаемого изголовья. Через ржавые подтёки на табличке с трудом можно было разобрать: «Рубинштейнов И. М. – Рубинштейнова Д. Е.». Моисей криво усмехнулся: это было гадко, подло и несправедливо – всё это.

«Надо бы оборудовать как положено, – подумал он, покидая печальный погост, – закажу честь по чести, с нормальным камнем и кованой оградкой».

Несмотря на опасения супруги, через месяц их развели в отсутствие мужа. Вера Андреевна позвонила на кафедру и в непривычно игривой форме сообщила Дворкину о завершении их брака. Так или иначе, сходиться назад она уже не планировала, однако и трагедию из этого устраивать тоже не собиралась.

– Что, праздник будет? – вторя жене, криво усмехнулся Дворкин. – Телячьего фарша принесёшь, а мама твоя прощальных котлет накрутит?

– Маме некогда, – уже довольно сухо отозвалась Верочка, – у неё у самой завтра роспись. Так что на котлеты больше не рассчитывай, ей теперь будет кого котлетами твоими кормить.

Оставался ещё Лёка, последний член семьи, не охваченный мероприятиями, нацеленными на получение обманных добавочных метров. Тем временем начинался май, и теперь уже не кто иной, как Лев Грузинов-Дворкин, любовался панорамным видом двора, открывшимся его пытливому взору через дочиста отмытый Анастасией Григорьевной эркер. Он же и стал наиболее притягательным местом в их с Катей новой комнате. Лёка, испытывая удовольствие чисто художественного свойства, следил за тем, как резво, буквально на глазах распускаются золотые шары, как набирают они густо-охристый колер, как обретают законченную пышность, как тянутся к майскому солнцу их безудержно длинноногие стебли, и недоумевал, не мог взять в толк, отчего эти восхитительные создания природы так не нравились Рубинштейнам: ведь для художника, да и для любого, пускай даже обиженного жизнью, человека смотреть на то, как живая плоть стремительно восстаёт после нечистой и затяжной зимы, есть сплошное эстетическое наслаждение и обыкновенная понятная радость. Впрочем, на этот раз обошлось без избыточных рефлексий, к тому имелась мощная доминанта. На носу были экзамены, кроме того, предстояла экспедиция на Северный Кавказ, куда он, всё ещё студент, пробивался всеми возможными силами. Ужасно хотел попасть к Рербергу, всё ещё кумиру, – неважно кем. Главное было оказаться в операторской группе, в живой работе. К несчастью, Георгий Иваныч, в очередной раз разругавшись с режиссёром, сам же вписал себя в летний простой, но, учуяв в молодом операторе недурной потенциал, посоветовал прислониться к Даниле Гурвичу, оператору-постановщику фильма «Сквозной», с которым тот уже запустился и чью группу теперь ждала июньская киноэскпедиция продолжительностью в месяц. Сам же с ним и поговорил, отрекомендовав четверокурсника Льва Грузинова-Дворкина по всей форме. Лёка договорился и о Кате, уже с директором картины Изрядновым: клятвенно обязался все расходы по проживанию в экспедиции жены принять на себя; с другой стороны, пообещал её же бесплатное содействие костюмерам в деле глажки и чистки костюмов. Откровенно говоря, увозя с собой Катю, надеялся, что та приглянется режиссёру как лицо, как облик, как внешность целиком и, возможно даже, как будущая актриса. На роль для неё, само собой, не рассчитывал, но, чем чёрт не шутит, о неприметном эпизоде в условиях актёрского дефицита в дикой местности горной Северной Осетии, чего уж там греха таить, – помышлял. Он и теперь продолжал истово верить в Катькино актёрское дарование, особенно длинными каляевскими ночами, когда та, извиваясь под ним, могла вдруг зарыдать, полная счастливой страсти, или так же внезапно истечь слезами в приступе безудержной любви к ребёнку в момент кормления грудью. В такие минуты нерасписанная жена его Катя была не просто хороша – своей на редкость податливой психикой, чутко отзывной на любой мало-мальский намёк, она всякий раз доводила Лёку до слабого помрачения головы и будто разом зажигала в нём мужское неистовство. Он же, словно разом включённый, готов был завалить её там, где она стояла, сидела или полулежала, готовая всякий раз доказать свою поразительную женскость и умение быть желанной всегда. Узнав о своём участии в киноэкспедиции, Катя взвилась от радости. Оставалось лишь договориться с Анастасией Григорьевной насчёт присмотра за Гарькой. Впрочем, мальчик развивался отменно, и у обоих молодых родителей не имелось причин к любому беспокойству.

Вера Андреевна, поставленная перед фактом временной замены матери на бабку, не удержалась, перейдя на повышенные тона:

– Всё это замечательно, Лёва, но только я хочу, чтобы ты понимал: нет ничего сейчас важней для тебя, чем как можно скорее расписаться с твоей девушкой.

– С Катей, в смысле, – деликатно поправил её Лёка.

Та, впрочем, сделала вид, что поправки не услышала, и продолжила материнский урок практической жизни:

– Не успеете ко времени стать законной семьёй – пиши пропало, пролетите мимо всего: ни квартиры отдельной не будет вам, ни жизни самостоятельной, ни нормального будущего для ребёнка.

– Да не вопрос, мам, – отбивался Лёка, – просто времени нет вообще, ну совсем-совсем. Но я тебе обещаю, перед отъездом сходим-подадим, а через месяц, как раз в начале июля, распишемся. И будет всем нам счастье, вот увидишь.

В этой ситуации Вере Андреевне ничего не оставалось, как согласиться и нервически терпеть. Она, конечно, понимала, что своим плохо скрываемым неприятием невестки-проститутки частично ставит себя в положение семейного отщепенца, особенно на фоне вполне доброго отношения к будущей родственнице остальных членов семьи. Впрочем, о какой семье теперь уже могла идти речь? Лёка с этой своей и их ребёнком – отрезанные ломти на собственных отдельных метрах. Мать – пусть готовится к самостоятельному проживанию в неизвестной двушке без никого. Сама же – и то было делом законченно решённым – уйдёт к Давиду, насовсем, навсегда.

Думая о предстоящей внутрисемейной диспозиции, порой Верочка немного удивлялась тому, что не может с привычной для себя ясностью предугадать возможную реакцию Моисея на её уход из семьи. С одной стороны, знала, как никто, что муж её пронзительно умён, рационален и более чем здравомыслящ, – и это говорило за то, что он сумеет понять её внезапный шаг и проглотит его как печальную, но безысходную данность. Дальше будет зависеть лишь от него самого – общаться им и дружить или же враждовать и презирать один другого весь остаток дней. Сама же она – понятное дело – решительно готова к тому, чтобы не злить друг друга дальше, а найти вариант мирной жизни на расстоянии при общем сыне и внуке. С другой стороны – и такое, признаться, беспокоило Веру самым заметным образом, – Моисей может оказаться абсолютно не готовым к подобным изменениям в собственной жизни, тем более что по-прежнему почти всякую ночь, независимо ни от чего, он находил рукой её промежность и этим нежным жестом какое-то время как бы разогревал своё тело, готовясь к близости. И непременно получал её, всегда, при полном её женском согласии и без поиска отказных причин, потому что – она это точно знала – муж её без этого просто не мог, не научился, не отвык за годы их брака. И обмана в том не было никакого: уж она-то поняла бы, ощутила, разобралась бы с этим тоже как никто. А ещё немного было жаль его, профессора кислых щей кручения и твёрдых материалов сдвига, про которые он ей когда-то все уши прожужжал, как и про антенны свои, какие работают то ли через кровь, то ли через потные выделения, то ли через внутреннее железистое устройство всякого нормального человека. Но главное, что отвергало её от мужа, не давая угомониться разуму, было то, что незыблемо каменной опорой, надёжным остатком всей жизни возвышался теперь над нею Додик Бабасян с его мильонами, продуктовым дефицитом и нужными связями в мире необычных людей. И монумент сей, пускай и армянского сословия, многократно перевешивал Моисееву кафедру горного сопротивления. Однажды она поймала себя на том, что напрочь забыла, какую всё же конкретно кафедру возглавляет её муж. Тогда и решила окончательно – всё, это и есть финал совместного предприятия под названием «любовь и брак». Тем более – нутром своим чуяла – остановился её Моисей, набрал максимум, выбрал жизненные возможности, выработал дочиста отведённое ему пространство и дальше уже с места не сдвинется, как отлитая когда-то, но забытая всеми и брошенная за ненадобностью чугунина.

Зато отъезду внука ужасно обрадовалась княгиня. Для неё, изрядно утомлённой одинаковостью жизни при отсутствии мужчинского внимания, принять на себя заботу о Гарольде Грузинове, наследном князе и родимом правнуке, было делом благим и мечтательным. Уж она-то расстарается: приедут – не узнают своё же дитя. Откормит, отпарит, нагуляет воздухом палисадника, а заодно и разуму-уму научит, сколько успеется за месяц. Иными словами, предстояли радостные дни и ночи вкупе с ответственностью, к которой комбинатовскому главбуху на покое тоже не привыкать.

Моисей Наумович также приветствовал решение сына начать практическую работу, не дожидаясь диплома. В этом был он весь, его добрый и хороший Лёка, – в стремлении истинного художника к красоте, до которой сын мечтал добраться раньше других. Догнать и покорить с помощью камеры: увидеть обычный дневной или чуть рассеянный вечерний свет так, как не видят это остальные, соединить движение кадра с ходом самой жизни, создав для неё тот единственный фокус, который даст людям шанс лицезреть именно его, а не чьё-то ещё мастерство, способность фиксировать мир, наслаждаясь тем, как это сделано, как найдено, подано. Дворкин теперь уже любил Лёку по-иному, как не любил прежде, и это самого его некоторым образом удивляло, если не приводило в лёгкое недоумение. Порой даже начинал сомневаться в устройстве собственного прошлого, в том, что когда-то упустил сына, не приложив отцовских усилий, как всегда сам же и полагал. И что, верно, ничего так и не стало ошибкой: просто время само подогнало сына к отцу, выдержав уготовленный срок, как видно важный для сближения взрослого Лёки и поздно созревшего для дружбы с ним Дворкина.

Они убыли первого июня, куда-то в район то ли Моздока, то ли Владикавказа, он и сам точно не знал. Одним словом, в Северную Осетию. Что-то такое типа про любовь, пояснил Лёка, прощаясь, – на фоне гористой местности, а после – предательство главного героя со сверхъестественными способностями и его же быстрая смерть от шальной пули, как-то так. Впрочем, там и без сценарных наворотов места сумасшедшие, ты бы только знал, папа, какие возможности для оператора: горные реки, ущелья, скалы, снежные шапки на вершинах, пещеры, тоннели – всё без исключения первосортное в смысле красоты пейзажей и первозданности дикой природы. Мечта! И Катька рядом.

Всего их, вместе с участниками групповых сцен, было около ста человек.

Они погибли – все, разом.

Никто так и не узнал, страдал ли кто-то из них или же все сто человек расстались с жизнью, даже не успев испытать мучительную боль, в то время как огромный ледник, накрывший ущелье одним коротким махом, размалывал людей о скалы, о камни, о деревья, о скальный песок, перемешивая фрагменты человеческих тел с грязью и осколками твердейшего льда, успевшего подтаять с боков, но остававшегося каменным изнутри громадных глыб. Как уже из мёртвых внутренностей этот ледяной ураган, сошедший с вершины горы, всё ещё варил смертельную кашу, крутя и наматывая её, ещё горячую и влажную, на уцелевшие обломки скал. И как с рёвом кружили над местом быстрой смерти Миги-25, сопровождавшие фронтовые реактивные бомбардировщики, которым этот сокрушительный удар ледника об устье ущелья, в котором находилась мосфильмовская группа, вряд ли был заметен с высоты их истребительного полёта.

Толком никто ничего не знал. Местные сельские, из тех немногих, кто выжил, лишь слышали невероятной силы грохот. Другие, кого размазало вместе с домами, деревьями и домашним скотом, ничем уже помочь не могли. Оставался голый факт – гигантская глыба льда сорвалась с вершины горы Джумара и опустилась на ледник Коска на северном склоне горного массива. С огромной скоростью началось схождение более двадцать миллионов кубометров ледниковой массы, увлекшей за собой землю, воду, камни, жидкие грязевые фракции. Этот поток и накрыл Лёку вместе с Катей и остальными несчастными, снимавшими одну из финальных сцен картины. За считанные секунды ущелье было погребено под трёхсотметровым слоем льда.

Когда им позвонили из отдела кадров киностудии, там, в Хармадонском ущелье, уже вовсю работали спасатели и добровольцы. Правда, кадровичка, какая позвонила, скорбным голосом всё же намекнула, что надежды, скорей всего, нет. Добавила ещё, уже после слов соболезнования, что в живых остался один лишь директор картины Изряднов, но он ничего не знает: занимался в тот день отъездом и на съёмке, по счастливой для него случайности, не присутствовал. Ну а о гражданской панихиде им, ясное дело, сообщат, как положено. Собственно, всё. И еще раз примите наши соболезнования.

На этот звонок из отдела кадров «Мосфильма» ответила княгиня и, не в силах удержать трубку, уронила её на пол. На остатке сил сползла по стене на щербатый паркет и замерла рядом с этой проклятой, неумолкаемо пикающей трубкой. Кабы не Гарольд, подавший голос из покойницкой Рубинштейнов, так, наверно, и сидела бы в горькой неподвижности до тех пор, пока кто-нибудь не пришёл домой. Через двадцать ужасных минут этим «кем-нибудь» стал Моисей Наумович, вернувшийся после короткого заседания кафедры перед долгим летним отпуском. Настроение было паршивым: пришлось писать представление в ректорат на увольнение своего же сотрудника, кандидата наук, в связи с полной его профнепригодностью. Этого преподавателя ему в своё время навязали, но точно так же и оставят на месте, потому что партийный и не со стороны. К тому же активный.

Вера в это время находилась у Бабасяна, оговаривала срок окончательного соединения их в общую жизнь, ну и разную попутную мелочовку. За неделю до этого звонили из исполкома, обещали выписать смотровые ордера концом июля, и потому время подгоняло уже к окончательно практическим шагам. А днём раньше семейство навещала ещё какая-то строгая тётка, директор будущего пошивочного ателье, под которое шёл их каляевский флигелёк. Одним словом, много чему намечался крепкий финал.

Осознав тёщины слова, Дворкин ни делать ничего не стал, ни говорить. Подумалось вдруг, что любые истеричные слова, которыми они сейчас обменяются с княгиней, лишь опошлят ситуацию, удурнят, отдалят от страшной сути, от безмерности его личного горя, от того, что уже совершилось и чего изменить нельзя. Лёки и Кати, его детей, больше нет. И уже не будет, никогда, – как была когда-то, но перестала в один дурной миг быть полноценной и его жизнь, отнятая у него слугами дьявола по приказу верховного Сатаны.

Сейчас ему нужно было побыть одному: всякий человек теперь мешал одиночеству, к которому все годы шёл он медленно и неотвратимо и из которого с недавних пор начинал постепенно выбираться.

Уняв дрожь в руках, Моисей Наумович опустился на корточки. С трудом ворочая пальцами, развязал шнурки, скинул туфли, после чего с усилием разогнулся и, сунув ноги в тапки, медленно, чтобы не грохнуться, побрёл в кабинетную полукомнату.

– Что же теперь будет, Моисей? – нервически выкрикнула ему вдогонку Анастасия Григорьевна, опираясь руками о коридорную стену и мелко вздрагивая телом. Дворкин не обернулся и не ответил. В это время у Рубинштейнов заорал Гарька, настоятельно призывая бабушку, и княгиня, размазав слёзы по щекам, кинулась на зов сироты.

Пока брёл к себе, Дворкин успел понять, что остался в этой жизни один. Вера в расчёт не бралась уже ни по какому. И не потому, что давно перестала быть близкой: просто изначально была чужой. Правда, для того, чтобы постигнуть такое, понадобились годы медленных и порой ужасно обидных разочарований. Кроме того, вечно сбивался фокус из-за чёртова, никак не стареющего Верочкиного тела, которое, как и прежде, всё ещё источало призывное благоухание постельной страсти, не притухавшее с годами вопреки любовной науке, а лишь набравшее добавочной женской притягательности. Моисей редко смотрел на жену взглядом со стороны – просто не видел её, совсем. Взглядов посторонних мужиков, редко когда не поедавших его супругу в минуты пребывания их на людях, он просто не замечал. Полагал, уж кто-кто, а Верочка его, будучи собранной из нестандартных молекул, устроена совершенно иным образом и потому верна ему по определению. Странное дело, но в своих мимолётных предположениях Дворкин был недалёк от истины. Пока в жизни Веры Андреевны не возник Давид Бабасян с его диванной неутомимостью на нескончаемом фоне продуктового дефицита, потуг у Моисеевой супруги в сторону левых вариантов и на самом деле не наблюдалось.

Хотя нет, стоп – оставался ещё Гарька, маленький любимый человечек, плоть от плоти Дворкин, кровь от крови Лёкин, а стало быть, его, Моисея, наследник и надежда всей жизни, всего её печального остатка.

Моисей Наумович лёг на диван и прикрыл веки. Впервые он думал о том, что начиная с определённого времени жизнь перестала приносить ему удовольствие. Не то, разумеется, бешеное, какое довелось испытывать, когда он уже вовсю подбирался к первым своим открытиям; когда держал в руках изданный огромным тиражом учебник, тоже первый, ещё пахнущий дешёвой типографией, со слипшимися страницами не слишком белой бумаги. Или когда в приливе дурной, нахлынувшей ниоткуда радости он целовал картонный переплёт сочиненного им оригинального задачника, равного которому не было и нет и потому сразу же по выходу сделавшегося классикой предмета. Его уже переводили на восемь основных языков, но это почему-то не радовало.

Так или иначе, Лёки больше не было. Не было и Кати, которую он если и не успел полюбить искренне, то как члена семьи принял сразу и навсегда. Не было больше и самой семьи, которая до этого дня худо-бедно, но имелась.

Вера позвонила ближе к вечеру, не со службы. Её рабочий телефон не отвечал ещё с полудня. Дворкин не подходил, знал, что, несмотря ни на что, тёща возьмёт трубку. Услышав дочкин голос, Анастасия Григорьевна, всхлипывая и сбиваясь, вывалила всё разом – про лавину в горах, про сто с лишним смертей и про Лёку с Катей в числе погибших. И вновь безудержно зарыдала. Та что-то отвечала, но что – Дворкин не знал. Понял лишь со слов княгини, что жена его сегодня не придёт, не сможет, что ей нужно пережить беду на стороне, вне лиц родных и близких, иначе не выдержит сердце, – как-то так. Таким образом, каждый в семье Грузиновых-Дворкиных оставался теперь с Лёкой один на один. О Кате как о живой в недавнем прошлом человеческой единице с болью в сердце думал разве что один Моисей Наумович. Вера Андреевна вообще никогда не заморачивалась о будущей невестке, не держа ту за пару, достойную сына. Княгиня же до последнего дня в отношении Катерины так и не определилась – и жалела её, сироту, и Лёку к ней ревновала, и дочки заодно побаивалась.

13

До тех пор, пока за высоким каляевским окном не забрезжил водянистый рассвет, Дворкин так и пролежал неподвижно на своём кабинетном диване. Ближе к утру занялся дождь и непрерывно шёл вплоть до наступления поздних июльских сумерек наступившего дня. Не хотелось есть, пить, спать. Ничего не болело.

«Значит, умер», – решил Моисей Наумович, уже не вполне осознавая, какой из вариантов его душа в эту минуту приемлет больше остальных: вяло длить эту странную жизнь, так и оставаясь в отвратительно топкой коматозке, или же сдохнуть прямо сейчас, как сделали это Ицхак и Девора, не доступив положенного до точки естественной убыли. Или же… Он приподнял тело и, опершись на локоть, уставился в окно, глядя, как струи косого дождя обильно омывают стекло, вслушиваясь в звуки дождевых капель, долбящих по ржавой железяке водоотлива, и внезапно подумал, что ничего не кончено, что многое ещё впереди, что Гарька, его любимый мальчик, будет жить долго и счастливо, и он, Моисей Дворкин, дед и опекун, сделает всё для того, чтобы именно так всё и случилось. Внук станет лучшей памятью об отце, а его Лёка, ушедший, но не покинувший его, станет наблюдать за тем, как растёт и крепнет его сын, как помнит о нём, как зреет, как с каждым днём делается умней и сильней, красивей и воспитанней, образованней и мудрее.

Так же внезапно, как и начался, разом перестал дождь: будто некто величественный там, наверху, одним властным взмахом прозрачной длани прервал поток небесных вод, питающих каляевский двор, давая шанс остатку немощного розоватого заката прорасти на короткую минуту и тут же свалиться в омут горизонта, оставив после себя лишь слабую память о частице недавнего света внутри надвигающейся на город тьмы.

Вера вернулась утром, когда все были дома. Молча разделась, прошла к себе и до обеда не выходила. Моисей стукнулся к ней в спальню и спросил, сам не зная, для чего это делает:

– Я, наверно, съезжу сейчас на студию, узнаю подробней, что там и как, да, Верочка?

– Как хочешь, – не взглянув на мужа, отозвалась супруга, – поедешь, не поедешь, Лёка от этого не воскреснет. Узнай лучше, когда панихида или чего у них там. Насколько понимаю, тéла мы по-любому не получим, так что хотя бы слова послушаем про то, как эти сволочи допустили, что мой сын из живого сделался убитым.

– Никто не виноват, Верочка, – словно оправдываясь, тихо произнёс Дворкин. – Это стихийное бедствие, катастрофа. Такое раз в сто лет случается, а может, и реже. Никто не мог предугадать, это общее горе, которого никто не хотел, поверь.

– Для кого… скажи мне, Моисей… Ради кого я теперь должна жить? – прошептала Вера Андреевна, так и не обернувшись к мужу. – Ради мамы?.. Тебя?.. Ради кого?

– Ради внука, Верочка, ради будущего, ради всех нас, – неуверенно пробормотал Моисей. – Смерть – страшное событие, но оно не означает конца жизни.

В этот момент каждый думал о своём. Дворкин – о том, почему его жена, говоря о погребении, имела в виду одно тело, а не два. И отчего так, что даже после Катиной смерти она не переставала держать её за недочеловека. Вера же Андреевна размышляла о том, что Давид Бабасян никогда не согласится жить одной семьёй с чужим ребёнком, что означает совершенную невозможность держать внука при себе, коль скоро выбор её сделан и стал окончательным. Это же самое ясным образом означало, что внук Гарик будет проживать и воспитываться при бабушке Анастасии Григорьевне – не Моисей же, перейдя в холостое сословие, заберёт его невесть куда и непонятно зачем. Кстати, ещё предстояло известить мужа, что отныне он станет бывшим не только на бумаге, а и по факту реальной жизни. Правда, сначала следовало дождаться смотровых ордеров и вместе пережить горе, насколько удастся. Но только кому теперь дефицит носить – ребёнку малому? Самой-то тошно уже на всё это смотреть. Ну а Додик зовёт, конечно, настаивает, честно желает совместной жизни, но только говорит: если распишемся, то как я тебя, Вера, заместителем сделаю? Не положено такое родне, сама ведь знаешь. А так будем жить – никто слова не скажет: ты – нормальная замша при мне, а я всё устрою, Верунчик мой дорогой. А в июле на Пицунду поедем, в Дом творчества киношников, форелку на гриле станем кушать, на людей смотреть, себя кому надо покажем. В смысле, тебя. Платье купим золотого фасона, с шитьём и бусиной повсюду, чтоб бабы тамошние от зависти удушились на месте: хоть народные артистки, а хоть подстилки режиссёрские. Ты же у меня главной будешь, Веруня, иначе для чего ж мы с тобой день и ночь корячимся, крутимся, понимаешь, как прóклятые на этой чёртовой кухне – чтоб другой лимон заныкать да лишний мозоль на нервы себе набить?

В общем, как ни крути, а по всему выходило, что Моисей Дворкин – изначально честное, но все ж таки отжитое прошлое. Давид же являл собой суровую будущность – надёжную, не постыдную, но и в какой, если уж начистоту, особо не забалуешь. Имелась, правда, некоторая натяжка, если прикинуть Моисеев статус, отчасти распространявшийся и на Веру Андреевну, придавая и её женской наружности лёгкую профессорскую надменность, а дыханию и взгляду – вольную и горделивую силу. Хотя, с другой стороны, при Додике совеститься даже безмужним положением было бы странно: заместитель директора крупного столичного гастронома, это вам не супруга коллежского асессора какого-нибудь, это куда как пышней по нынешней жизни да кудрявей.

Как-то получилось само, что спать на вторую после трагедии ночь Вера ушла к Рубинштейнам, легши на сынову кровать. Так было и на следующую ночь, так же стало и на ближайшие остальные. Моисей не спрашивал, отчего жена его так решила, – принимал как есть. Наверно, и на самом деле, в эти ужасные дни спать порознь, давая друг другу временное освобождение, для обоих было лучше и легче.

Им позвонила на третий день после первого извещения та же кадровичка. Сообщила, что на завтра заказаны пропуска для членов семьи, а гражданская панихида состоится в первом просмотровом зале в двенадцать. И если есть фотография Льва Грузинова-Дворкина, то можно прихватить её и поместить в числе прочих рядом с венками от студии.

Вера подумала и не пошла, у них сидела ревизия; кроме того, сказала, не станет она выслушивать разных сволочей, которые даже похоронить по-человечески не могут, а только порожний воздух станут надувать да соболезнования свои жалкие оптом озвучивать. А невинно погибших ни в жизнь не найдут, чтоб хотя бы прощально в лоб поцеловать было можно и нормально над телом поплакать. Что до Анастасии Григорьевны, то та, ясное дело, оставалась при Гарьке, хотя и рвалась до убитых горем родственников и прочих людей, чтобы хоть малость было об кого потереться в общей боли, с кем горьким словом перемолвиться, наплакаться вдоволь и на какое-то время обрести промежуточный скорбный покой. В итоге от семьи на панихиде присутствовал лишь Моисей Наумович. Лёкиных фотографий было море, ещё с первых его фотографических опытов, снятых при помощи автоспуска. Он выбрал портрет – лицо, крупно, на фоне Карадага. На нём Лёка улыбался, но как-то тревожно, и это было заметно по выражению его глаз, – боялся, видно, упустить режим то ли заката, то ли рассвета. В ту пору Моисей ещё не слишком интересовался бешеным увлечением сына – просто купил вместо дешёвенькой «Смены» дорогой широкоугольный «Киев» и тем самым закрыл свою тогдашнюю отцовскую обязанность.

Когда он нашёл просмотровый зал, панихида уже шла около пятнадцати минут. Народу было битком, многие плакали, зал был увешан траурными тканями, повсюду были цветы и венки. Шутка сказать – более ста человек остались на дне Хармадонского ущелья. Всех зал не вместил, многие стояли в проходах, кто-то сидел на ступеньках. Он, однако, сумел просочиться в людскую глубину и пристроил фотопортрет ближе к сцене, водрузив изображение сына на стол, затянутый красной вискозой.

Выступали один за другим, говоря слова горестные и похожие. Собрался цвет кинематографа, впрочем, Дворкин мало кого узнавал: было наплевать и на лица, и на имена. «Лица» обещали вечную память, «имена» глаголали о невосполнимой потере, после чего те и другие менялись местами, попутно разбавляясь представителями официоза. Главное, никто ничего не обещал. Было ясно, что трупов не достать никогда, хотя в отдельных выступлениях власть дала понять, что работы по их обнаружению будут вестись столько, сколько потребуется, и вполне вероятно, что тела, будучи погребенными в ледяном массиве, останутся вполне годными для последующего их погребения. Неподалёку от Дворкина кто-то взвыл, жутко и протяжно. То была женщина, ещё не старая, но уже по-старушечьи согнутая ужасным горем. На ней был чёрный платок, съехавший со лба на глаза, однако женщина этого не замечала, она продолжала выть, одновременно отталкивая пришедших ей на подмогу доброхотов. Лишь после того, как женщине подали воды, удалось вывести её из зала.

– Мать костюмершина, – кивнул в её сторону незнакомый мужчина средних лет и отчётливо кавказского вида. И глянул на Дворкина. – А вы чей сами?

Моисей вопрос понял и ответил:

– Мой сын в операторской группе был, на фокусе стоял.

– На фокусе – это хорошо, – со знанием дела уважительно согласился мужчина, – фокус для кино – дело первостепенное. Хуже неправильного фокуса – только когда артисты играют как уроды.

– А вы чей? – из чистой вежливости, в угоду траурной традиции справился Моисей Наумович. – Тоже кто-то из группы у вас?

– Не, не с неё, – помотал головой мужчина, – у меня племянник в массовке стоял, там же у них, в ущелье; сами-то с Моздока мы, так он во Владикавказ рванул, чтобы к москвичам попасть, ужасно мечтал в кино, по-любому, хоть на такелаж, хоть без слов, хоть в ущелье, хоть куда. И вот… – мужчина сокрушённо покачал головой, – допросился. Брат мой там убивается сейчас, и мать его, а я тут по случайности оказался, в Москве вашей. Ну вот пришёл узнать, чего скажут про эти дела: может, накажут, кто виноватый. Как-никак смерти-то ужасные получились, не может так, чтобы никто не ответил.

– Да кто же за такое ответит, – тихо удивился Дворкин, – раз природный катаклизм. Этого же никто не мог предугадать, при чём же тут вина. Это не вина, это беда огромная, это ужасная человеческая трагедия.

– Ага, – внезапно рассердился мужчина, – никто, говоришь? – И упёр в Дворкина глаза. – А вон тот вон? – И кивнул в сторону центральных дверей просмотрового зала. Там сосредоточилась группа людей, среди которых кавказец успел высмотреть кого-то конкретно. – Вон, видишь? – Уже чуть успокоившись и перейдя с Дворкиным на доверительное «ты», кивнул он, глазами указывая на группу. – Стоит себе, скорбит, понимаешь, как все. Будто вообще ни при чём, ни при каких делах.

– Кто? – не понял Моисей Наумович. – Кто ни при делах?

– Да вон же, вон, в галстучке, видишь? Пиджак ещё чёрный на нём. – (Дворкин посмотрел и увидел.) – Это директор ихний, киногруппы этой, Изряднов фамилия, а звать не знаю как. Первым же, гад, выступал сейчас, от имени вроде как всех усопших.

– И что? – пожал плечами Моисей. – Изряднов этот, получается, виноват в том, что выжил, а другие погибли?

– Изряднов этот, сука, знал, что ученья в тот день будут, ему с района сообщили, предупредили, чтоб не ходили в ущелье, что есть опасность схода, когда такое происходит. А у них план горел, сроки и всякое остальное, так он это дело проигнорировал, никому ничего не сказал и отправил людей финал снимать, как ни в чём не бывало. Вот их и накрыло, и Амурханчика вместе с ними, племянника моего. Теперь понимаешь, голова садовая?

– Какие учения, простите? – Дворкин тряхнул головой, приводя мысли в порядок. – При чём здесь учения?

– А при том учения! – Кавказец невозмутимо продолжал давать разъяснения. – Лётно-тактические, со стрельбой, они с моздокского оперативного аэродрома весь день летали как черти, Миги двадцать пятые, а плюс к ним ещё и фронтовые бомбардировщики. Это знаешь какая страшная мощь, когда реактивные на малой высоте идут! Вот они и шли, и дали волну звуковую. А она ледник-то взяла да стронула. Он уж и так подтаявший был, много не понадобилось – поехал, а после разом сорвался. А дальше оно и вышло, как получилось. Одна надежда, что смерть у них быстрой была: считай, сразу воздух с лёгких выдавило – и конец. Хорошо, если долго не мучились, бедные ребятки. А теперь по-любому над ними льду с полкилóметра получается, не меньше. Никогда не раскопают, нет таких машин, чтоб до дна добраться: сверли не сверли – толку всё одно не будет никакого. И тоннелей в том месте нету, чтоб куда укрыться, если б успел кто.

Дальше он не слушал. Кавказец что-то ещё говорил, и Моисей, вторя ему, согласно кивал головой, прикрывая и вновь распахивая глаза сообразно произносимым мужчиной из Моздока негодующим словам. В это время он думал уже о другом: что есть конкретный человек, абсолютно и доказанно виновный в Лёкиной и Катиной смерти. И эта подлая личность в эту самую минуту находится рядом с ними, но по некой странной причине преступник этот сейчас не в наручниках, и никто из присутствующих здесь же, охваченных горем родственников отчего-то не тянется к его горлу, не выкрикивает в его адрес гневных слов, как и не желает ему, убийце сотни с лишним живых, здоровых и хороших людей, скорейшей и надёжной смерти. Моисей Наумович вздрогнул и, вернувшись мыслями в зал, задал разговорчивому мужчине ещё один вопрос:

– Ну коли вы знаете об этом факте, то почему о нём не знают остальные? Почему он не арестован?

– Да-а, – отмахнулся кавказец, – кто ж его арестует. То ли сказали, то ли не говорили – теперь не докажешь. Сам говорит, мол, первый раз слышу, а девочка та с райисполкома, что лично ему, гаду, про ученья передавала, плачет теперь, убивается, клянётся, что сообщала, а эта гнида сказал ей, что всё понял и ещё поблагодарил за заботу. Если не передавала, так откуда знает, что эта тварь заикается? Брат раскопал мой, Амурханчика отец.

Всё это время в зале приглушённо транслировалась траурная музыка: Шопен, Бетховен, Верди. Внезапно добавилась громкость, и в воздухе траурной церемонии поплыл торжественный Альбинони, намекая на финал печального мероприятия. Дворкин бросил взгляд на Изряднова. Тот стоял недвижимо, смирный и грустный, прикрыв веки и чуть подрагивая левой щекой. Затем он резко открыл глаза и, не дожидаясь коды, подался спиной к выходу. Двери в зал оставались полуприкрытыми, и потому уже через несколько секунд Изряднов, неприметно выскользнув из зала, исчез из поля зрения Моисея Наумовича. Если бы исчезнувший директор остался на студии, это, вероятно, немало затруднило бы дело. Однако обошлось. Изряднов, покинув панихиду, прямым ходом направился к проходной. Дворкин следовал за ним, моля небо, чтобы убийца и враг не потерялся из виду. Оставалось надеяться, что Изряднов отправился домой, а не куда-либо ещё. В ином случае план мести, внезапно зародившийся в голове профессора Дворкина, мог быть разрушен так же бездарно, как бессмысленно погибли живые добрые люди по вине одного лишь неприглядного человечишки.

План был простой, ибо думать над ним уже не было нужды. Для этой цели в семейном архиве Дворкина имелась рукопись Ицхака Рубинштейна – руководство к действию смертельного порядка, с точно обрисованной мотивацией и пошаговой инструкцией в помощь исполнению приговора. Кроме того, в составе наследного имущества покойных супругов наличествовали три пули в комплекте с исправным семизарядным наганом М-1895. Неизвестным в этой комбинации оставался лишь адрес жертвы. Именно туда теперь, скорей всего, направлялся директор Изряднов; во всяком случае, именно так Моисей Наумович предположил. Они сели в троллейбус, и тот, тренькнув искрами проводных контактов, бодро покатил в сторону «Киевской». Там убийца спустился в метро и по прямой, без единой пересадки доехал до «Бауманской».

Дворкин постоянно был рядом. Следуя за ним, Моисей старался не смотреть на преследуемого, чтобы ненароком не пересечься с ним взглядом. Они были незнакомы, и, казалось, всякая опасность в этом смысле отсутствует напрочь, однако что-то подсказывало Моисею, что лучше бы этого не случилось. Возможно, как раз в эту минуту, ещё не вполне осознанно, но зато в каком-то смысле наученный опытом Ицхака, он уже расставлял врагу силки, пытаясь сделать это, не только избегнув опасности, но по возможности и профессионально. Ведь за годы существования в науке он привык к наивысшим требованиям, предъявляемым им же самим к любому аналитически устроенному заданию. Дилетант не напишет хороший учебник и не сочинит оригинальный задачник – ни одно из решений не сойдётся с ответом к любой по-настоящему мудрой задаче. К тому же Лёка был «за» – потому что убили ребёнка, детей. Именно так высказался его сын, проглотив блокнот Рубинштейна. Они его и убили, Лёку. Лично он и убил, Варшавчик, переродившийся в Изряднова, – без разницы. И сам Ицхак Миронович непременно одобрил бы подобную благую цель, и нет в том сомнений.

Таким образом, приговор был вынесен, осталось лишь осуществить задуманное.

Между тем они вышли из метро. Дворкин, чуть приспустив поля шляпы на лоб, продолжал следовать за Изрядновым, соблюдая дистанцию – незначительную, но и достаточную, чтобы оставаться вне зоны допустимого обнаружения. Его слегка потряхивало изнутри, однако он старался не придавать тому значения, списывая слабое волнение на разумное негодование порядочного человека в связи с открывшимися обстоятельствами. Перед ним был убийца и враг – сзади же оставался неотмщённый сын, его талантливый мальчик, так и не снявший ни одного фильма. Рядом с сыном – безвинно мёртвая невестка, не успевшая насладиться любовью к мужу и собственному дитя. А ещё – вся земная несправедливость, включая сотню с лишним недавно живых ещё и весёлых людей. И всё это лишь потому, что одна отдельно взятая человеческая мразь решила за них – жить им или же умереть.

Они миновали Елоховский проезд, оставив слева от себя Елоховский собор. Затем, пройдя Сад имени Малютина, ступили на тротуар Первого Басманного переулка. Спустя полминуты ходьбы Изряднов перешёл дорогу и через два дома свернул в арку третьего – сталинской восьмиэтажки. Теперь главным делом был двор: каким он окажется, будет ли где схорониться, прикрывая себя от лишних глаз, обнаружатся ли у лифта жилые квартиры или же, как в случае у Рубинштейнов, лифт начнётся маршем выше первого жилого уровня. Нужен был лишь подъезд – остальное, за исключением подходов и отхода, было неважным.

Подъезд, куда зашёл Изряднов, по счёту был вторым, если мерить от арки, выходившей на оживлённый переулок. И это было неплохо, удобно для бегства и спасения в случае любой неопределённости. Плохим в предстоящем деле было то, что действовать приходилось в одиночку – не было у Моисея Двойры, какая имелась у Ицхака, и потому ошибка была недопустима. Выстрел в голову, который он сделает по всем правилам убийской науки, станет наказанием убийце, отмщением за всех невинных и более не живых. Хорошим же было то, что впереди его ждали длинные каникулы, когда был он свободен от кафедры и лекций, и потому при отсутствии помех вероятность совершения задуманного была вполне велика: только бы Изряднов в ближайшее время не отбыл из города в неизвестном направлении. Оставалось лишь выбрать время ответного преступления, собственного, – вечер или утро. Против первого выдвигалось вполне разумное соображение – неопределённость самого момента. Никто бы не сказал, когда ждать появления у дома человека, имеющего, как директор картины Изряднов, ненормированный служебный график. Торчать же в чужом дворе, скапливая на себе посторонние взгляды, уже заранее означало надёжно выставиться напоказ. За второй маневр, утренний, собиралось гораздо больше разумных доводов: люди спешат на работу, они ещё как следует не проснулись, и дела нет никому до дядьки неопределимого возраста в надвинутой на лоб старомодной шляпе, забредшего во двор по случайной посторонней нужде. Стоп! Но как в этом случае он проследует за ним в подъезд, чтобы догнать у лифта и застрелить на месте? Ведь Изряднов будет из подъезда именно что выходить, а не наоборот. Нет, не вариант: ни открытой отваги не хватит совершить убийство на глазах у людей, ни лютости столько не наберётся в сердце у него.

Всю дорогу, пока добирался домой, Моисей Наумович, чертыхаясь, злился на самого себя. Всё ведь в подробностях уже было описано у Рубинштейна: и то, почему стеречь жертву следовало при входе, а не при выходе, и всё прочее важное в деле расчёта с врагом. Он же, бездарный дилетант, заведя себя в идиотические дебри, только путает свой же собственный план, не умея расставить элементарные ударения в нужных точках. Итак, оставался вечер. Или, что тоже возможно и, более того, делало операцию безопасней, – следить за Изрядновым не во дворе дома, а у студийной проходной, откуда, взяв низкий старт, далее проводить его до дому и войти в подъезд вместе с ним. Да, так было вернее. У Моисея даже чуть поднялось настроение. Впрочем, тут же опомнившись и ужаснувшись тому, из-за чего оно поднялось, он заметно скис. И уже когда входил к себе на Каляевку, ощутил практически полный упадок сил.

В доме было тихо. Тёща, судя по всему, была с Гарькой или прилегла, утомлённая заботой о маленьком. Веры, как всегда, не было – в её супружеской биографии уже давно имелась отдельная от Каляевки жизнь, куда ход Дворкину был заказан, как, впрочем, не имелось к тому и особой нужды. Он зашёл к себе и первым делом проверил ствол. Наган, завёрнутый в ту же бархотку, по-прежнему лежал в нижнем ящике письменного стола. Моисей взвесил его в руке и через распахнутую настежь форточку тщательно прицелился в далёкого воробья за окном. Затем машинально спустил курок. Раздался выстрел, сизый дым заволок пространство над столом, запахло пороховой гарью. Выпущенная Дворкиным пуля, не задев на своём пути ничего вещественного, улетела в пустую неизвестность, лишний раз напомнив Моисею Наумовичу о том, что ему, теперь уже абсолютно клинически законченному идиоту, не то что убийство живого человека, а элементарного хранения боевого предмета доверить совершенно невозможно. Анастасия Григорьевна ворвалась в кабинет сразу после того, как он, всё ещё пребывая в полной растерянности, успел-таки сунуть револьвер в незакрытый ящик и задвинуть его ногой.

– Что? – вскричала влетевшая княгиня. – Что это было, Моисей? Кто стрелял?

– Успокойтесь, Анастасия Григорьевна, – стараясь оставаться как можно более спокойным, отозвался Дворкин, – всего лишь неудачный опыт. Всё в порядке, идите к себе, вас ждёт Гарольд.

Та принюхалась и подозрительно глянула на зятя:

– А почему дым?

– Ничего не известно, – помотал головой Моисей, переключая разговор на актуальное. – Скорей всего, они никого никогда не отыщут: впрямую не сказали, но дали понять.

Княгиня кивнула понимающе и угрюмо.

– Кто бы сомневался. Права была Верочка, ох как права… – Она развернулась и медленно двинулась на выход. В дверях оглянулась, бросив напоследок: – Ничего, они ещё ответят за всё. Бог всё видит, Бог не даст им вольницы, а то, понимаешь, хотят – убивают, хотят – милуют, а хотят… – Так ничего больше и не придумав, тёща побрела к Рубинштейнам.

– Ответят! – крикнул ей вдогонку Моисей. – Даже не сомневайтесь: кому положено, за всё обязательно ответит, Анастасия Григорьевна!

За вычетом этой, выпущенной сдуру, оставалось ещё две пули, и их, если распорядиться остатком наследства грамотно, должно было хватить: первая – в сердце, вторая, главная, – в голову. В лоб. И никакая недобрая мысль о таком деянии уже не могла осквернить ноосферу. Месть была законной и необходимой, как в Талмуде.

Вернувшаяся ближе к вечеру Вера Андреевна вместе с пол-литровой банкой сёмужьей икры принесла известие. Сказала:

– Есть адреса, можно смотреть, я им сегодня звонила. – И, не дожидаясь вопросов родни, распределила предстоящую жизнь как по нотам: – Мам, едешь в изолированную двушку на Четвёртый Вятский переулок. Моисей – на улицу Вишневского, тоже в две изолированные, как мы и ждали: это в том же районе, но чуть дальше. Я – тоже на Вишневского, в однушку, как разведёнка. Всё – по максимальному варианту, если без Лёки. Они, как про Лёку узнали, так тут же всё переиграли, сволочи.

– И когда же ехать? – раздумчиво справился Дворкин, всё ещё перебирая в голове цепь шагов по отстранению от жизни Изряднова.

– Сказали, можно уже недели через две, если отсмотрим и согласимся до субботы.

– И когда смотреть? – снова чуть рассеянно спросил Моисей.

– Ну как… – Вера Андреевна на мгновение задумалась. – Ты свою когда хочешь, а мы мамину и мою – как решим.

– Ну а съезжаться когда? – продолжал тянуть свою заунывную пытку глава семьи, адресуя очередной раздражительный вопрос к деятельной супруге.

– Там решим, – отмахнулась та, – нам важней мамину утвердить, а с этими картина другая.

– Так куда Гарька едет, я не понял? – Дворкин вспомнил вдруг, что внук его Гарри до этого дня так и оставался вне каких-либо планов, обсуждаемых в его присутствии.

– С мамой он будет, с мамой, разве ж не ясно? – удивилась супруга. – Мы же работаем, куда ж его теперь, не на работу же с собой возить?

– Хорошо, а прописан?

– К маме и пропишем, а то как ей двушку утвердят без третьего прописанта?

– Нет, – не согласился Моисей Наумович, – так не должно быть. Гарик мой внук, и жить он будет со мной. С родными бабушкой и дедушкой, я имею в виду. Съедемся в трёхкомнатную, места всем хватит. А выгадывать площадь за счёт ребёнка – это последнее дело, я, простите, не согласен.

– Опомнись, Моисей. – Теперь уже Вера смотрела на мужа как на диагностически подтверждённого полоумного. – Совсем разума лишился? Отказаться от лишней комнаты ради того, чтобы ублаготворить эту твою идиотскую глупость? Согласиться на откровенный вздор, который ты тут сейчас несёшь? Или, может, к себе Гарика заберёшь, нянькой на старости лет сделаешься? Кафедру забросишь свою, от аспирантов этих нескончаемых и прочих диссертантов откажешься? Или лекции читать перестанешь по кручению и изгибу?

– Только до тех пор, пока не съедемся, – неожиданно твёрдым голосом заявил Моисей. – Это наш с тобой долг, Вера, перед Лёкой. Наш сын этого бы хотел, я это верно знаю, никакие иные варианты больше не рассматриваются. И это моё последнее слово. И вообще, я собираюсь оформить опекунство над ребёнком, и потому, при наличии родного дедушки в качестве опекуна, его в любом случае к Анастасии Григорьевне, прабабке, не пропишут. Это понятно? – сказал и посмотрел на них так, чтобы надёжно дошло до обеих, кто тут Прагу брал.

Пауза, что возникла после слов Моисея Дворкина, стояла недолго. Княгиня, от изумления чуть приоткрывшая рот, какое-то время оставалась в том же положении, примеряя на себя новую роль окончательной пешки на поле внезапно открывшихся семейных баталий. Вера Андреевна, взявшая короткий тайм-аут скорей машинально, нежели по взвешенному расчёту, сумела за то же время прикинуть возможные ходы и выходы и в кратчайший срок определилась. Такая спонтанно возникшая ситуация более чем подходила для выявления намерений сторон. Тем более что теперь уже вина, как бы перенесённая на мужа, сбрасывалась с предательских женских плеч так, словно некий даровой выручальщик между делом просто взял и сдул её жидковатым потоком обманного ветра.

– Да и чёрт с тобой! – резко выкрикнула вдруг Верочка. – Делай, как считаешь нужным! Только имей в виду, что никакого съезда у нас с тобой не будет. Каждый получил, чего хотел, и на этом давай мы поставим точку. Иди, получай ордер и езжай на свою площадь. А мы – на свою. И живи дальше, как тебе заблагорассудится.

Говоря эти слова, она, разумеется, понимала, что Моисей прав по всем статьям: что Гарьку к прабабке не пропишут и опекунства не дадут, коли имеется ближняя родня, и что сама она его тоже не возьмёт, потому как не позволит ей того кормилец Бабасян. А ещё была злость на никудышного мужа, в пиковый момент проявившего нежданную принципиальность и тем самым лишившего мать комнаты. И на хрена тогда, спрашивается, маме этот грузчик, брак с которым теперь уже никак не натягивает на двушку, а лишь добавляет геморроя и неоправданных расходов. К тому же на могилку к сыну не сходишь: нет её и не будет, и даже поплакать, если вдруг понадобится, не с кем и не перед кем.

– Что ж, – чуть подумав, подал голос Моисей Наумович, – думаю, я понял тебя, Вера. Более того, полагаю, ты во всём права. И, если честно, я совершенно не жалею о прожитых с тобой годах, потому что хорошего между нами было много больше, чем дурного и пустого – того самого, что образовалось за последние годы. И я не держу в сердце зла, я просто отпускаю тебя в ту жизнь, которую ты для себя избрала. А насчёт Гарьки не беспокойся, ещё не знаю как, но я сумею о нём позаботиться и вывести в люди. Вам же обеим дверь в моём доме всегда открыта: внук – ни при чём, вы по-прежнему родные ему люди, бабушка и прабабка.

Дворкин развернулся и побрёл в кабинет, к нагану и блокноту Рубинштейна: следовало ещё раз расставить приоритеты, теперь уже с учётом жизненных обстоятельств, обновлённых до крайности. Закрывая за собой дверь, он слышал, как, мелко присвистывая, заголосила княгиня Грузинова и как, хлопнув дверью, выскочила из дома супруга его Вера, враз сделавшаяся бывшей не только на бумаге, но и по существу.

14

Вновь всю ночь шёл дождь и дул ветер, донося до ноздрей Моисея Дворкина пресные запахи каляевского двора. Пахло мокрой пылью, ржавым металлом, остывшим асфальтом. Ароматы золотых шаров, исходящие от палисадника, в комнате уже не улавливались, угасая и окончательно теряясь в том месте, где сходились две соседние стены флигеля, и потому от соседнего пейзажа спальне доставался лишь слабый грохот листового железа, служившего навесом над мусорными баками.

Внезапно повеяло свежестью, какая случается перед сильной грозой, и, будто отозвавшись на такую перемену природы, потянуло озоном, защипало лёгкие, закружило в голове, сзади, в районе затылка. Моисей вслушивался в дождь, не зная, слышит ли эти звуки Вера. Возможно, там, где она осталась на ночь, дождя не было вовсе, или, возможно, его косые струи, долбя по незнакомому водоотливу, образовывали совершенно иные звучания, заливая стёкла не с той, а с этой стороны, и перекошенная временем форточка, привычным образом открытая в их супружеской спальне чуть больше чем наполовину, скорей всего, не была перекошенной, а находилась в исправном состоянии, будучи подогнана чьими-то мастеровитыми руками точно по профилю проёма, служащего для проветривания чужого спального помещения. Или же они предпочитали распахнуть окно настежь и наслаждаться свежестью собственного июльского воздуха, забыв о том, что мокнет подоконник, и образовавшаяся на нём каплевидная лужица уже начинает медленно стекать на паркет утончённым краем, и под утро кто-то из них, подойдя к окну, чтобы прикрыть створки, пустившие в спальню избыточную прохладу, удивится мокроте под босыми ногами и, отдёрнув конечность, станет искать глазами, обо что бы вытереть ступню. А найдя и обтерев, поскорее захочет вернуться в постель, где было так уютно и тепло, где снова ждали его или её, но только неизвестно, как долго длилась эта сторонняя благодать у супруги его Верочки, потому что не быть никого у неё просто не могло никак, учитывая, что даже сам он всё ещё любил её, озлобленную и неверную. В том же, что она неверна, Моисей уже не сомневался, поняв это в ту секунду, когда некогда любимая им жена произнесла, не скрывая лёгкого раздражения: «а с этими картина другая».

Он поднялся, накинул халат и присел к столу. Зажёг настольную лампу, вправил в пишущую машинку чистый лист и начал печатать, почти не обдумывая текст.

«Милейшая, дорогая моя Анна Альбертовна!

Начну с того, что крайне сожалею о том, что пауза в нашей и так весьма редкой переписке затянулась, но вместе с тем хочу сказать, что к тому имелись некоторые обстоятельства. Прежде всего, я не хотел беспокоить Вас избыточным своим присутствием в Вашей жизни, предполагая, что, всякий раз напомнив о себе письмом или звонком, я невольно сделаюсь причиной возможной для Вас раздражённости, поскольку ещё не забылись в памяти моей и, наверно, Вашей те многолетние нестыковки и недосказанности в адрес друг друга, которые, вполне допускаю, могут и теперь тревожить и память Вашу, и Ваше воображение. Однако решаюсь и пишу. Как Вы, моя дорогая? Всё ли хорошо в Вашей жизни, здоровы ли телом, спокойны ли душой? И как там папа? – уверен, Вы так и живёте памятью о нём, и это отчасти помогает Вам существовать в семейном одиночестве, несмотря на окружение многими людьми, благодарными за Ваши добрые руки доктора.

Анна Альбертовна, не стану более мучить Вас прелюдией. Поверьте, чрезвычайные жизненные обстоятельства потребовали от меня написать Вам, что я и делаю теперь, не зная, не чувствуя пока ещё то, как правильней начать слова крайне важные и непомерно горькие. Сейчас глубокая ночь; если честно, собирался написать Вам утром, но так и не сумел его дождаться – ощутил в себе немедленную потребность выговориться, рассказать и… просить.

Лёки, нашего сына, больше нет. Как нет и жены его Кати. Они недавно погибли под лавиной на Северном Кавказе. Не стану лишний раз проговаривать слова о том, насколько чудовищно тяжела и невосполнима для всех нас эта потеря. Кроме того, даже проститься с сыном и Катей мы не смогли из-за того, что тела их погребены под многосотметровым ледником и доступ к ним невозможен никогда. Однако этим ужасным известием неприятности не исчерпываются. Жизнь наша с Верой, моей супругой, складывается таким образом, что мы вынуждены расстаться, и, как я полагаю, навсегда. Как Вы, наверно, помните – поскольку я писал Вам о том и Вы отвечали мне, – у меня есть внук, Гарик, сын Лёки и Кати. Ему скоро полтора годика, он совершенно чудесный мальчик, почти не отличимый лицом от Лёки. Он, Гарька, самый что ни на есть Дворкин, плоть от плоти. Думаю, похож и на прадеда, впрочем, Вы это, вероятно, сказали бы точней, поскольку детские фотографии моего отца всё так же бережно, помнится мне, хранятся в Вашем семейном архиве. Прикладываю один из последних Гарькиных снимков, сделанных Лёкой: надеюсь, Вы сумеете выискать общие с Наумом Ихильевичем черты, на которые у Вас, кажется, всегда был острый и неравнодушный глаз.

Перехожу, однако, к главному, к самой цели моего к Вам письма. Анна Альбертовна, Гарик, внук, будет жить со мной. При разъезде у меня образуется отдельная двухкомнатная квартира, и я намереваюсь в самое ближайшее время установить над внуком опеку. Иными словами, теперь я, и только я, ответственен за воспитание и уход за ним, несмотря ни на какие прочие обстоятельства. Такое решение уже согласовано с бывшей супругой, и теперь остаётся лишь, переехав на новое место жизни, приступить к опекунским обязанностям в полном объёме и в наилучшем смысле. Полагаю, догадываетесь, к чему веду. Да, Анна Альбертовна, именно к этому. К Вам. К Вашему участию и полноценному содействию. И вот что я в этой связи предлагаю. Мы с Вами съезжаемся в общую московскую квартиру на основе родственного междугороднего обмена. Думаю, за то, чем располагаем, нам с Вами удастся выгадать неплохое трёхкомнатное жильё близ станции метро, что обеспечит всем нам вполне удобную жизнь и попутную заботу друг о друге. Не стану лукавить, хочу оставаться предельно честным по отношению к Вам: сейчас, в ближайшие годы, пока Гарька не обретёт начальной самостоятельности, Вы нужны мне неизмеримо больше, нежели я Вам. Однако когда-нибудь придёт тот день, когда и я смогу отплатить Вам уходом, заботой и самым благодарным родственным расположением за то, что Вы сделали для нас с внуком – Вашим, по сути, правнуком. К тому времени наш мальчик подрастёт, и, как я предугадываю, жить нам всем будет хорошо и уютно. Соглашайтесь, Анна Альбертовна, очень прошу Вас. Поверьте – смог бы, встал бы перед Вами на колени, да только расстояние тому препятствует. А выполню такое на словах – не поверите. И потому приезжайте – сможете воочию убедиться в искренности моих слов.

Неизменно Ваш Моисей Дворкин.

P. S. Не отвечайте сразу, возьмите пару дней на размышления: не хотелось бы обрести Ваше согласие на основе лишь моментального всплеска эмоций. А таковой непременно будет – уверен в том».

Утром Моисей Наумович в победном майском пиджаке с надетыми орденскими планками вышел из дому, первым делом бросил в почтовый ящик конверт с адресом своей свердловской мачехи и только после этого взял курс на райисполком – затевать дело по установлению опеки над внуком, Гарри Львовичем Грузиновым-Дворкиным.

Учитывая безупречную репутацию профессора, а также принимая во внимание подходящие условия проживания, дело, приняв к исполнению, исполкомовские пообещали укоротить до минимально возможных двух с половиной недель, надобных лишь для того, чтобы дождаться ближайшего заседания комиссии по усыновлению и опеке. Таким образом, оставалось лишь как можно скорее переехать на Вишневского и уже там дожидаться окончательного, совместного с Анной Альбертовной адреса проживания. В том, что она даст согласие, Моисей отчего-то был уверен настолько, что, выйдя из исполкомовских дверей, прямым ходом направился в Банный переулок, где располагалось городское бюро по обмену жилплощади. Когда вернулся на Каляевку, княгиня доложилась:

– Два раза звонили, сказали, чтоб ордера забирали. – Голос у Анастасии Григорьевны слегка подрагивал, лицо было заметно виноватым. По всему выходило, что план отделения Грузиновых от Дворкиных зрел в семье давно, и в задумке этой Вера Андреевна, судя по всему, была не единственной участницей.

«Господи боже, – подумал Моисей Наумович, снимая обувь и залезая в тапки, – и как же сумела она, эта подлая власть, как же ей только удалось так изуверски испоганить душу, совесть и саму сердечную основу прямой наследницы дворянского рода, внучки благороднейшего, если не врёт, русского офицера, князя, аристократа, царского каторжанина, сделав из неё заурядную и завистливую хабалку. Откуда в ней это – отчего, почему? Где то самое, что передаётся с кровью, с атомами её и молекулами, не отнимается внешними обстоятельствами, не поддаётся мелочовке и всякой бесчестной задумке, противной устройству человеческой души, уже изначально созданной для света и добра».

Подумал и ужаснулся – одновременно с мыслью о нравственном несовершенстве тёщи из собственной головы никак не уходил отвратительный и неразумный план смертельного отмщения живому человеку за смерть близких. Всё спуталось и перемешалось, то распадаясь на отдельные куски, а то заново собираясь в кашеобразную кучу, центральным местом в коей обнаруживалась то ли сама месть, то ли предстоящее опекунство, то ли досадные остатки прошлого чувства к Вере, то ли опасения, что Анна Альбертовна не приедет и ему придётся сдаться на условия бывшей жены. Или же то было так и не прощённой обидой на подлую власть – за то, что она сделала с ним, отняв у него настоящее большое научное будущее.

– Спасибо, Анастасия Григорьевна, – с прохладной учтивостью отозвался Моисей и пошёл к себе.

– Я котлет навертела, если будешь, – крикнула ему вдогонку тёща. – Гарольдик покушал, ему понравились.

Моисей не ответил. Зайдя в кабинет, первым делом достал наган и, крутанув барабан, с удовлетворением убедился в твёрдости своих намерений. Пуль по-прежнему было две. Враг по-прежнему оставался жив и всё так же неподсуден.

Остаток недели ушёл на бытовые хлопоты. Ордер он получил тем же днём: расписавшись, отправился на улицу Вишневского, куда после метро добирался автобусом ещё более двадцати минут, зато от остановки было совсем близко. Дом оказался вполне приличным – кирпичным и не башней, с её нередко холоднющими угловыми квартирами, и этаж – не первым не последним. Остальное – как обычно, безликое и без затей: линолеум вместо паркета, мизерная антресоль вместо прикухонной кладовки, пятачок прихожей на месте привычно широкого каляевского коридора и наползающий на глаза потолок, исключающий желанное воздушное пространство над головой. У техника-смотрителя он получил ключи в паре с комплектующими под сантехнику и, расписавшись уже за последнее добро, вернулся на Каляевку.

– Звонили тебе, – сообщила тёща, – со Свердловска, по межгороду. Я сказала, не знаю, когда будет. Мачеха, наверно, кто ж ещё.

– Спасибо, – коротко откликнулся Моисей и прошёл в кабинет.

Там он сразу же набрал междугороднюю и заказал номер по срочному тарифу. Дали через полчаса. На том конце была Анна Альбертовна.

– Сразу села писать тебе, Моисей, – с ходу начала она, – но решила, что не дождусь, пока дойдёт, не дотерплю. – Она обращалась к нему на «ты», как к близкому человеку, словно делала это, как минимум, на протяжении всей предыдущей жизни. – Бедный мой, милый, несчастный… Ну конечно, я приеду, конечно же, как можно иначе. Такая беда… Господи, за что нам это, почему…

Моисей слушал её далёкий тёплый голос, чувствуя, как медленно отогревается у него и мякнет где-то в области груди, неподалёку от сердечной мышцы, и думал о том, что сейчас он странным образом повторяет путь, пройденный старыми Рубинштейнами: поначалу обмен с переездом из другого города, вслед за этим – приговор и исполнение. Разве что у него это получится многим раньше тех двадцати лет, которые ушли у Двойры и Ицхака на то, чтобы израсходовать первые четыре пули из барабана. Его две – станут следующими. Седьмая, по нерасторопности улетевшая в форточку, – не в счёт…

Между тем Анна Альбертовна продолжала тараторить в несвойственной ей манере:

– Моисей, ты послушай меня, Моисей, я уже сходила в наше горбюро, они сказали, всё можно сделать быстро, потому что у нас очень хорошая квартира, в самом центре, и дом наш, оказывается, в цене, а если и там у тебя отдельная, то за это можно будет иметь приличную трёхкомнатную, так что всем места хватит, а главное, у Гареньки будет собственная комнатка, он ведь уже большой, он всё понимает, ему необходимо пространство для игр и занятий, а мы с ним непременно станем играть, я ещё не забыла, как это делается, Моисей, так что, пожалуйста, не сомневайся, я ведь с детьми ещё в войну занималась, когда на столе у меня умирали их родители, а детки оставались сиротами и их какое-то время держали при госпитале, так они сбивались в кучку, как зверёныши, перепуганные, голодные, чужие, и мы каждый раз успокаивали их, как умели, занимали играми, кормили, чем удавалось повкусней, делали что могли, отвлекали, читали сказки, стихи, помню, даже наизусть учили, чтобы всегда добрые слова были тоже под рукой, а не только книжки, – лишь бы они какое-то время не вспоминали о своих родных, чтобы не повредилась у ребёнка психика, не образовалась травма, нельзя давать шанса любой болезни одолеть ослабленный организм…

Он прервал её:

– Не надо, Анна Альбертовна, я уже обо всё договорился, нами занимаются. Просто ждите известий от меня или от нашего маклера. Нужно будет, вылечу на подмогу, я теперь свободен почти что до первого сентября.

Он и на самом деле договорился. Маклер-татарин с Банного переулка, что занялся его делом, оказался дядькой ушлым и расторопным. К тому же обещал найти вариант без доплаты. Просил на всё про всё две недели: как видно, имел накатанные тропки для скорейшего разрешения нужд подобного рода. Таким образом, для завершения первого этапа новой жизни оставалось всего ничего – договориться с княгиней Грузиновой об уходе за Гарькой в течение того недлинного периода, который понадобится им для полного завершения обмена, и заодно навсегда покончить с Лёкиным убийцей, постаравшись уложиться в те же сроки. Дальше останется лишь, не сдохнув досрочно, воспитать Гарика должным образом, сделав из него достойного человека.

Ближе к вечеру зашёл к Рубинштейнам навестить внука. Тот был один, сидел в кроватке, держась руками за боковую перегородку, сооружённую из вертикально установленных деревянных кругляшей. Анастасия Григорьевна по обыкновению кухарила, то было ясно по просачивающемуся с кухни запаху фаршированного перца. Где была Вера, Моисей не знал и тёщу о том не спрашивал, тем самым поддерживая негласный уговор. Кажется, та не появлялась на Каляевке с того самого дня, как сообщила мужу о решении расстаться.

Увидев деда, Гарька заулыбался, потянулся ручками. Дворкин взял его на руки, чмокнул в лоб и наигранно строгим голосом произнёс:

– Теперь ты будешь жить со мной, Гаринька, со своим дедушкой. А ещё с нами будет жить твоя прабабушка Анна, ты понял? Ба-ба Ан-на.

Как видно, ребёнок понимал и потому не выказывал признаков радости, как и не давал знать о согласии любым доступным пониманию способом. К моменту развала семьи он ещё не говорил фразами: отдельные звуки и слоги, едва начинавшие складываться в первые осмысленные слова, не позволили Гарьке внятным образом воспротивиться дедову предложению. В ответ, взяв коротенькую паузу, он сумел соединить лишь пару случайных слогов с неразборчивым «ань-ня» в центре словесной композиции. Из этого следовал очевидный вывод, что переговоры с внуком прошли успешно и предложением тот остался доволен. И тогда Моисей, ужасно довольный собой, опустил его на ковёр, о котором когда-то позаботилась Катя, не разрешив Лёке утащить его на помойку вместе с остальным стариковским барахлом. Гарик тут же завалился попкой на мягкое и, проворно, по-крабьи перебирая пухлыми конечностями, стал энергично перемещаться к двери, ведущей через предбанник в коридор. На всякий случай Моисей преградил внуку путь, встав на дороге и шутливо растопырив пальцы. Шутка, однако, не задалась, внезапно маленький заревел отчаянно и громко. На рёв принеслась княгиня и, осуждающе смерив взглядом бывшего зятя, подхватила правнука на руки и вернула в кроватку. Тот привычно заулыбался и довольно засопел.

«Чистый Дворкин, – удовлетворенно подумал Моисей Наумович, – равно каким сам я был. Да и Лёка похоже себя вёл – мягкая настойчивость в сочетании с приятной окружающим добротой».

Через три дня профессор Дворкин осматривал будущее жильё. Бумаги, ожидая начала и завершения оформительской части процедуры, уже гуляли где-то в неведомых ему канцелярских эмпиреях, приближая день новоселья; он же, не дожидаясь обменного ордера, вылетел в Свердловск, чтобы вместе с мачехой организовать контейнер с имуществом, отправляемый на новый московский адрес. Моисей решил, что всё, за исключением письменного стола, кровати, кроватки и Лёкиных фотопричиндалов, он оставит Грузиновым. Не хотелось опускаться до выяснений, кто и на что прав имеет больше. Насчёт двух Лёкиных фотокамер вопрос был ясен и так: то было единственной овеществлённой памятью о сыне, более чем необходимой лично ему и – никакой для его прошлых женщин. Кровать – и в том он не желал до конца признаться себе, изобретя успокоительную версию насчёт удобного для позвоночника матраса, – всё ещё напоминала Моисею об обнажённом теле бывшей супруги, тихо дышащей на левом, как правило, боку, в то время как, насмотревшись за ночь всякого, он под утро прижимался к ней, осторожно дотянув ей ночнушку до груди, и бережно, чтобы невольной лаской не спугнуть медленного пробуждения, плавными толчками входил в неё, одуревая не то чтобы от счастья, но от невозможного наслаждения, какое, сама того не желая, дарила ему не стареющая плотью Верочка.

Когда прибыл на место, то первым делом они с Анной Альбертовной прикинули по вещам – казалось, всего хватало: и по мебели, и по остальному, так что в этом смысле бытовая сторона их новой жизни закрывалась должным образом. Той недели, что Моисей провёл в Свердловске, вполне хватило, чтобы упаковаться, погрузиться и, навестив городское кладбище, навсегда расстаться с городом покойного Наума Ихильевича. Мачеха, разумеется, всплакнула, не без этого, но вместе с тем, предвкушая радость обретения семьи на пороге старости, слёзы свои не скрывала – они несли с собой больше отрады, нежели грусти и печали. И если откровенно, никто и не скрывал, что если отбросить сентиментальные моменты, то сам по себе этот город всегда был поганый, чужеватый и никакой. И Моисея, да и саму Анну неизменно раздражала в нём не столько убогая, кое-как устроенная архитектура, служившая не столько человеческой нужде, сколько удобству изуверского извлечения из недр тамошней природы всяческой дряни, сделавшейся смыслом жизни. Дома, постройки, заводы, комбинаты, железные рельсы, щербатые дороги, ларьки, вокзалы, объездные пути – будто всё это нелепое множество, собрав в неаккуратную кучу, подбросил в воздух сам диавол; и сам же, когда ниспало обратно, не стал разгребать да расставлять по новой: так и застыло всё, где обвалилось, так и успокоилось. Об этом Моисей не умолчал, так и заявил прямым текстом, когда они с мачехой летели в Москву. Та, чуть подумав, согласилась. Вероятно, теперь уже согласилась бы на всё. Она была ещё в силах, и, не израсходованные на собственных детей, отныне они в полной мере доставались чужому малышу, разом обретавшему и неродную прабабушку, и её непомерной силы любовь. Уже теперь она, новоявленная родня, ещё не видя и не зная Гарьку, любила его так, как не бывает, поскольку нужда в любви порой бывает сильней самой любви – оба они с Моисеем это знали, даже не затронув такое в своих беседах.

Из аэропорта он отвёз её в пустую практически квартиру на четвёртом этаже кирпичного многоподъездного дома на углу Спартаковской и Нижней Красносельской. Каждому там было по комнате: лучшая, с окнами во двор, – для Анны; чуть поменьше, но тоже уютная – внуку. Гостиная, она же и кабинет, – его, откуда частично и просматривалась дорога к храму. Несколько, правда, портя целостность картинки, раздражала пара изрядно поржавевших мусорных баков, вопреки правилам придвинутых к подъезду вплотную, но с этим уже можно было бороться без огнестрела. Зато слева, в пределах двухминутного хода, располагалась станция метро «Бауманская», справа же, и даже больше по центру, если смотреть из окна гостиной, громоздился Елоховский собор. Там же, посреди заоконного пейзажа, – магазин «Охотник», и это придавало уверенности, ненавязчиво напоминая о не закрытом ещё деле.

От места новой жизни до подъезда Изряднова, будущей жертвы, теперь, если неспешным ходом, было меньше десяти минут. Этот ничем не примечательный факт с учётом вынесенного приговора теперь уже становился носителем доброго знамения, вероятней всего божьего, коль скоро ещё более возвышенной цели, чем «око за око», пока не просматривалось в принципе. И даже явление спасительницы в образе Анны Альбертовны Дворкиной уже никак не могло повлиять на целеполагание, которое настолько прочно поселилось в душе Моисея Наумовича, что даже хотелось поделиться им с добросердечной мачехой. Всё, ну просто всё сходилось теперь в единой здравой точке: и неслучайный новый адрес жизни, географически отдалённый от точки убийства сущим пустяком, и чрезвычайно удобно расположенная проходная киностудии, откуда принять и повести жертву было уже делом вовсе плёвым и, считай, безопасным. И даже этот величественный, главный в городе храм – словно всем видом своим и божественной мощью дававший добро на священную месть и оплату по счетам.

Кой-какие отношения с Богом у Дворкина имелись, но так и не сделались выверенными вплоть до его окончательного возмужания. Отец, Наум Ихильевич, подобные разговоры с сыном вообще не заводил, в смысле про Бога, про всё вокруг или около него. Сам был, ясное дело, чистокровный еврей, однако далеко не это неудобное для жизни качество определяло жизненные пристрастия отца. Божественное начало в человеке – именно так он, не говоря слов впрямую, время от времени давал понять сыну – не обязательно есть непременность веры в любого истукана, будь тот носителем православия, иудейства или же какой-либо индуистской шестирукости. Божественность – непреложный закон эволюции, полагал отец, это не более чем обыкновенные здоровые молекулы, сложенные организмом в определённом порядке, отвечающем за единственно верное функционирование внутренних человеческих систем. Иными словами, это нечто вроде мягко действующего слабительного для души, без которого с лёгкостью можно обойтись, если ты изначально обеспечиваешь правильным и здоровым продуктом свою сердечную сумку. В итоге – всё, что находится за гранью общепринятой морали, совести, поведенческих начал и психологии разума в его самом общем аспекте, не следует считать в человеке духовным. Такое определение сакральной божественной сущности отлично укладывалось и в теорию Моисея относительно испускающих и распознающих излучение железо-атомных антенн, в немалой степени определяющих мысли и поведение нормального человека. И потому, с учётом такого ментального единства сына и отца, вопросы прямой веры, как и религии в целом, тихо отваливались в сторону за общей дальнейшей ненадобностью. Для прокладки необходимой жизненной лоции обычно хватало и собственного ресурса, никоим образом не подключённого к постороннему, а тем более к потустороннему источнику подпитки сердца и головы. Таким образом, храмы, костёлы, синагоги и прочие заведения для отдачи несуществующего долга, неизменно оказывавшиеся на периферии разума, существовали для обоих лишь в качестве культурно-независимых архитектурных единиц, ласкавших глаз или же беспокоящих ухо, если, к примеру, неважно спал, а колокольный обстрел, затеянный к утрене лохмачами в чёрном, превысил все возможные децибелы. Такая же опасность, с учётом новой житейской географии, оставалась и теперь, однако Моисей не разрешал себе об этом думать, будучи изначально настроен лишь на хорошее и позитивное.

Всё, что окружает нас, думал он, включая веру в Бога, кому это, конечно, нужно, также есть и внутри нас, в нашей душе, являющейся прямой частью, естественным продолжением нормального телесного устройства, и потому хаос вокруг нас точно так же создаётся внутри нашего тела и, как части его, души, наиболее чуткой и отзывной сердцевины. Ну а тяга его к Верочке со временем уйдёт, продолжал размышлять он, перебрасываясь с одной близкой ему темы на другую, соседнюю, и вполне возможно, другого мужского позыва просто не возникнет вообще, совсем, абсолютно. Отчего-то такое невесёлое представление о будущем уже не пугало его и не заставляло сосредоточенно обдумывать иные варианты для правой ладони, какую он серым предутренним часом привык заводить в тёплую, чуть склеенную сном влажную промежность жены, готовясь к тому, что ещё миг-другой, и его мужское нутро начнёт истекать соком лихорадочной страсти. Но только знал и то, что когда страсть та, внезапно начавшись, разом вдруг опустошится, то ещё через пару-тройку минут от неё не останется и слабого послевкусия – одна лишь животная сытость и лёгкая ноющая усталость в области спины. Теперь же менялась сама доминанта, когда-то прочно занимавшая в дворкинской жизни первостепенное место. Отныне с гением теормеха и сопромата соседствовал какой-никакой, а Бог, больше, правда, пригодный для православных, но зато и обитающий не далее чем через дорогу. А был бы Бог другим: черноволосым, лукавоглазым, с точкой во лбу, раскосым по-буддийски, натурально иудейским или же был бы он Богом не напрямую, а, скажем, пещерным духом первобытного человека, то, наверно, для приятного соседства подошёл бы и он. Любой из них, так или иначе, имел бы при себе багаж, и главнее прочего в этом багаже наверняка было бы человеколюбие, единое для каждого и одно на всех, за которое в первую очередь и ответ держать. И эта мысль грела Моисею нутро, которое, остывая день ото дня, сжималось в неясной перспективе устройства общей жизни вместе с маленьким Гарькой, великодушной Анной, но уже без озлобленно-тоскливой Верочки в паре с лицемерно-угодливой княгиней.

К моменту их возвращения из Свердловска Дворкин успел перевезти с Каляевки на Елоховку лишь мелочовку и кровать, которую временно уступил мачехе. Оставалось лишь дождаться контейнера с имуществом, расставиться, развесить для уюта какие-никакие картинки, получить на руки бумаги об опекунстве, после чего забрать Гарьку, довезти остаток вещей, прописать всех на новой площади и начать жить новым укладом.

О Вере всё ещё не было никаких сведений. Он так и не знал, ушла ли она просто или же конкретно к кому-то. Княгиня об этом не заговаривала, будто тема отсутствовала как таковая, из чего Моисей сделал вывод, что та или получила от дочери указания, или же просто не была посвящена в её тайные внесемейные дела. В любом случае, такое неприличное, если не сказать больше, исчезновение из его жизни бывшей жены вполне органично вписывалось теперь в летопись истекшего супружества, если повести обратный отсчёт и взглянуть на совместно прожитые годы уже чуть с иного ракурса. И ещё Моисей Наумович плохо представлял, как он поведёт себя, когда Вера Андреевна с матерью вознамерятся увидеться с Гарькой и каковой станет регулярность проявления подобных желаний с той стороны. Ему что же, улыбаться теперь придётся, соорудив для них новый образ необиженного дедушки-гуманиста? Или, наоборот, демонстрировать обиду и суровость, всякий раз намекая лицом, что визит дам или их свидание с ребёнком в любом ином варианте может сделаться последним, если он только того пожелает?

Эти последние перед началом новой обязанности дни Анна Альбертовна посвятила углублённому знакомству со столицей. В первое же московское утро упорхнула в Пушкинский музей, чтобы, пробыв там день, плавно перекочевать в Третьяковку, которую заочно знала если не наизусть, то, во всяком случае, близко к оригиналу.

На третий день за окном стало бу́хать начиная с раннего утра, и первое, что пришло Моисею Наумовичу в голову, – маклер-татарин его-таки обманул, подсунув чисто православное жильё и не донеся до него всей разящей правды о роли колокольного грома в жизни обычного человека – еврея-безверца и вообще принципиального атеиста в смысле любой веры. Наверно, и прошлые жильцы уехали отсюда, измученные бесконечными праздниками, утренями и обеднями, бросив эту приличную квартиру в недурном районе, с телефоном, выносным мусоропроводом и пешей близостью к «Бауманской». Однако дело было сделано – следовало привыкать к тому, что сами же заимели на свою голову. Анна, наоборот, лишь радовалась такой близости к храму, поскольку в Бога, хотя и не до синяков на груди, верила, о чём не преминула сообщить Моисею в первую же минуту, как только за окном гостиной обнаружился Богоявленский кафедральный собор. Первое, что она спросила после того, как вдоволь насмотрелась на кресты и купола:

– Покрестим Гариньку, Моисей? Нужно-то всего ничего: рубашечка крестильная, белая, пелёнка для маленького и полотенчико. А о крестике я позабочусь.

Дворкин в недоумении уставился на Анну Альбертовну: вопрос оказался настолько неожиданным, что какое-то время он просто молчал, переваривая услышанное. Иными словами, первая непредсказуемость, которую он никак не брал в расчёт, выходила теперь наружу, заявляя о себе устами спасительницы Анны.

– Он же еврей, Анна Альбертовна, – попробовал отбиться Моисей, – о каком крещении идёт речь, тем более что и крёстных для него нет никаких.

– Но ведь Вера же твоя русская, верно? – не сдавалась мачеха. – Значит, это всего лишь вопрос родительского выбора, и нет в том какой-либо непреложности. Тот факт, что вы с отцом законченные атеисты, ещё не означает, что мальчика не следует оберечь от детских болезней и любых неприятных случайностей. Хуже не будет, Моисей, поверь мне, это я тебе как врач с серьёзным опытом говорю. Мы с Наумом Ихильевичем не раз на эту тему беседовали, одно время я даже хотела его покрестить, когда он умирал на моих глазах в сорок четвёртом, но тогда я решила, что без его согласия крещение станет ошибочным, ложным и что следует дождаться момента, когда к нему вернутся рассудок и память, и я его сумею уговорить.

– Вообще-то пример ваш не очень, Анна Альбертовна, – в сомнении покачал головой Дворкин, – отец, насколько мне известно, выжил исключительно благодаря собственным и вашим силам, без применения любого подобного таинства, верно? – И сам же ответил: – Верно. – И вновь спросил: – Ну а потом удалось вам уговорить его выкрестом сделаться или как?

– Не удалось, – честно призналась Анна. – Просто послал по матушке с батюшкой в первый и единственный раз за всю нашу с ним счастливую жизнь. Сказал, Христос твой, Анечка, не в корыте с водой полоскается, а внутри извилин хоронится, и если ты думаешь, что, побрызгав на взрослого человека жижицей, в которой болтанули кусок посеребрённого металла, его враз сделают другим, то, поверь мне, ты ужасно заблуждаешься, милая.

– Вот видите, – удовлетворённо хмыкнул Моисей, – и папа был бы против. Ну сами подумайте, какой из моего внука православно верующий, раз у него даже овал лица и тот с признаками явно выраженной семитскости. Я уже не говорю о носике этом, о губах, об этом ясном взгляде, несмотря на голубые по случайности глаза и светло-русые волосы – но это в мать, тут уж никуда не денешься. А глаза просядут со временем в тёмную сторону, вот увидите.

– О крёстных я тоже позабочусь, ты, пожалуйста, не беспокойся, – будто не слыша его, продолжала Анна Альбертовна, – крёстной стану сама, а на роль крёстного папы пригласим кого-нибудь, кто со временем непременно возникнет в нашей жизни. Ведь крещёных, пускай и необъявленно, много больше, чем некрещёных, уверяю тебя. И трудно, если ты крещён, быть откровенно дурным человеком, я это знаю наверняка. – Она сосредоточенно смотрела на пасынка, испытывая того на выдержку. – Или же кого-то, быть может, на кафедре у себя подберёшь? Наверняка же есть у вас там достойные и приличные люди.

Всё, это был тупик. Вернее сказать, ультиматум – расплата за расставание со Свердловском, с какими-никакими тамошними подругами, с могилой мужа, в конце концов.

– Нету у нас приличных, – невесело отозвался Дворкин, раздумчиво пожёвывая губу и давая тем самым понять, что согласился на бесхитростный мачехин шантаж. – У нас все или партийные, или карьеристы, или неправославные. От чистой науки только я один, да и то больше педагог, чем учёный. Хотя… – На секунду он задумался и сказал: – Есть один приличный, и даже очень. Чисто русский, кадровик. К тому же фронтовик, как я. Фортунатов, Николай Палыч. Мы с ним в составе Первого Украинского Прагу брали, как раз ко дню победы и взяли.

– Ну вот, видишь! – радостно воскликнула Анна. – Ты с ним переговори, а я остальное продумаю – как и когда.

– Ладно, – обречённо махнул рукой Дворкин, – но только не раньше сентября, я его до этой поры не увижу.

Говоря о Фортунатове, Моисей, разумеется, рассчитывал на отказ кадровика. К тому же тот наверняка значился не просто в кадрах учебного заведения, но служил в Первом отделе, непосредственно связанном со службами Комитета. Какие уж тут крестины, понимаешь. Впрочем, впереди ещё оставалась куча времени, надо было, отрешась от пустого, сосредоточиться на Изряднове – тому подошло самое время умирать, пока внук не переехал на Елоховку и новые заботы, включая и крестильные, не забрали Моисея целиком.

Переночевав на кабинетном диване, он провёл там же, на Каляевке, почти весь день, добирая остатки личного добра, увязывая не довезённое в прошлый раз и параллельно общаясь с Гарькой. Тот, словно чувствуя скорые перемены в жизни, вёл себя непривычно настороженно и даже чуть диковато. Под конец запросился на руки к Анастасии Григорьевне, и когда Моисей, уезжая, зашёл к Рубинштейнам, чтобы попрощаться с внуком, тот реагировал на деда вяло и на руки шёл неохотно.

«Ничего, – думал Дворкин, подъезжая к „Мосфильму“ на тридцатьчетвёрке, – покрестим, и станет окончательно нашим, членом единой елоховской семьи».

Троллейбус № 34, ходивший от «Киевской» до «Мосфильма», студийные давно уже окрестили «тридцатьчетвёркой», и это тоже был добрый знак, очередное знамение к тому, что всё идет правильно, по уму: месть неотменна и потому состоится.

Немного побаливало возле сердца. Или то было, возможно, естественным волнением перед началом решительных действий. Такое обычно происходило с ним перед атакой, когда его гаубичная батарея, израсходовав весь боевой ресурс, умолкала и в наступление уже шли танки и пехота. Он же, гвардии капитан Дворкин, всегда знал – коли атака удастся и фашиста откинут на запад, хоть на сколько-то, то в этом есть и его немалая заслуга, его гаубиц, его преданных ребят, за которых он и сам в огонь и в воду. Потому и не сдал тогда седого армейским особистам, которым хоть мир, хоть война, хоть победа, а хоть и поражение – только дай провести через трибунал и засадить на полную катушку, надеясь на лишний пустой орденок или бесчестную медальку.

Он стоял неподалёку от проходной, облокотившись на старую липу, и всматривался в лица, ища среди них Изряднова. Многоликий народ бойко шнырял туда-сюда, просачиваясь сквозь проходную или выезжая на машинах через шлагбаум, и, как выяснилось, то была ещё одна возможная дыра в обороне. Нужно было смотреть ещё и туда, допуская, что директор картины, избегая смерти, выберется со студии именно таким способом.

Он простоял три с половиной часа, однако никого так и не обнаружил. Видимость была отличной, но враг не объявился.

На другой день ситуация повторилась, и Моисей заскучал. Многолетний опыт Рубинштейнов, в подробностях изученный, к тому же доработанный до безупречного варианта преследования, явно давал сбой. Только теперь Моисей Наумович в полной мере смог оценить стариковский подвиг, на совершение которого была брошена чуть ли не половина сознательной жизни, да ещё с утомительным перемещением между городами. С другой стороны, и детей там было трое; Лёка же, если не считать Катю, был один. Подобные идиотские мысли, от которых самому же становилось стыдно не просто, а очень, преследовали профессора на протяжении всего обратного пути на Каляевку, где он в последний раз собирался в этот день заночевать, отужинав княгиньскими котлетами. Анне Альбертовне, чтобы пока не скучала, он вручил записи Ицхака, порекомендовав их для скорейшего прочтения. Знал, уверен был, что блокнот займёт её на всё ближайшее время, и от мысли о том, что мачеха, начитавшись ужасов из чужой жизни, внутренне разделит его страшное, но справедливое намерение, на душе у Дворкина становилось чуть легче и дышалось заметно вольней.

На другой день ожидалось прибытие на елоховский адрес контейнера с мебелью и вещами, и им с Анной надлежало ожидать его, не выходя из дома. Таким образом, Изряднов получал лишний день жизни, но к этому Моисей, уже успевший осознать всю предстоящую меру трудности, в общем и целом был готов.

Когда он, наняв такси, перевёз Гарьку на Елоховку, прихватив вместе с внуком и револьвер в качестве последнего атрибута прошлой жизни, Изряднов всё ещё ходил по этой земле, поскольку Моисею вновь было не до него. В какой-то момент он даже подумал, что, может, стоит, учитывая новый жизненный отсчёт во всём, оставить эту свою убийскую затею или, как минимум, передвинуть её на осень, до той поры, пока Гарька не обживётся и не привыкнет к неродной прабабушке, ставшей ему новой бабушкой. Однако тут же отбросил эту мысль как низкую и дважды предательскую по отношению ко всем неживым, ставшим такими по милости всего лишь одного подлеца. Наган марки М-1895 жёг руки и печень, просясь на выстрел. Что до мачехи, то как раз к этому сроку она закончила изучение рукописи Рубинштейна и по результату читки пребывала в совершенном отчаянии. Он нашёл её с мокрыми глазами, посеревшую лицом и чуть ли не в похоронном настроении.

– Как… скажи мне, как такое могло случиться, Моисей? – с трудом проговаривая слова, обратилась она к пасынку. – Откуда берутся эти ничтожества, эти подлые, страшные люди, как их столько лет терпела наша земля и эта негодная власть?

Дворкин мгновенно напрягся и постарался уточнить для себя важное.

– Вы это о ком, Анна Альбертовна? – исследуя её глазами, поинтересовался он. – Надеюсь, не о старых Рубинштейнах?

– Я о Варшавчике, Моисей, об этом нелюде. И о таких, как он, которых пришлось на наш век с избытком. И ещё придётся. – Промокнув под глазами салфеткой, она глянула на Моисея. – Я помню, как когда-то спорила с твоим отцом, доказывая, что победу отстоял не только народ, но и сам вождь, лично. Если бы не он, не вера в него, не готовность русского человека пасть не только за Отечество, но и за коллективного бога, то никто больше не придал бы нашим людям такого нечеловеческого добавка сил. Они же у меня на столе умирали, а кто-то, закрывая в последний раз глаза, уже зная о том, что уходит навсегда, шептал, выговаривая через близкую смерть слова здравия этому людоеду. Я только потом поняла, кем он был на самом деле, твой отец помог мне разобраться. Иначе, скорее всего, так и жила бы наивной добренькой дурой, не слыша мир вокруг, не пытаясь противопоставить лживому самое понятное и простое. А они… они… – Она встала с единственного стула, привезённого Моисеем вместе с письменным столом, и вновь опустилась на сиденье. – Я хочу навестить их, сходить на могилу… Ты знаешь, где это?

– Я провожу, – согласно кивнул Моисей Наумович, – я знаю где, я там был.

Слова отцовской вдовы окончательно закрепили в нём уверенность в справедливости задуманного им шага, потому что уже теперь они стали очищением от ещё не совершённого греха, если скинуть со счетов уныние. Уже только за это он был ей признателен. Ангел-хранитель, прописавшийся в доме вместо дежурной кошки или положенного домового, был явно подарком небес, к тому же бесплатным. Благодаря ангелу, воскресал теперь и Лёка в обличье собственного сына, и потому получалась почти что полноценная семья, такая, как положено, – со стариками и молодыми, когда одни красиво старятся, другие же, произрастая у них на глазах, набираются ума, здоровья и любви под верным и неравнодушным приглядом.

– А где же теперь ноты Листа? – спросила она, всё ещё не в состоянии оборвать тяжёлый разговор.

– Их больше нет, – пожал плечами пасынок. – Лёка спустил их в мусоропровод.

– Как же так? – взволнованно вздёрнулась она, и по лицу её, от края левого глаза и до уголка рта, прошла ранее незнакомая Моисею морщина. – Почему спустил, зачем? Я всего лишь хотела подержать их в руках, прикоснуться на секундочку к великому. Да просто хотя бы дотронуться.

– Он не виноват, – уныло отреагировал Дворкин. – И вообще, это долгая история. Чтобы её постигнуть, нужно прожить с моей бывшей супругой много лет. Забудьте, Анна Альбертовна, просто считайте, что их нет и никогда не было.

– А оружие? – подняла она глаза. – Там не написано, что они от него избавились. Наган, кажется. Тоже в мусоропроводе?

– Хотите взглянуть?

Мачеха кивнула:

– Хочу.

Он сходил к письменному столу, отомкнул нижний ящик и вернулся с оружием. Протянул ей, предварительно извлекши из барабана оба патрона. Она взяла, повертела в руках, затем погрела в ладонях и поднесла к щеке. Сказала задумчиво:

– Знаешь, наверно, я тоже смогла бы убить. Хотя не так, как Двойра. Но я понимаю её, эту благородную и бесстрашную женщину, рядом с ней я просто мелкая никчемная сошка, и я горжусь благодаря тебе, что в мои руки попали эти поразительные записи. Когда-нибудь их непременно издадут, и если не успеешь ты, это наверняка сделает Гаринька, я абсолютно в том уверена. Такое должно дойти до всех людей, до человечества.

Перемена места и состава окружения сказалась на настроении мальчика Гарика не лучшим образом. Поначалу он больше орал, чем вживался в новое пространство, и Моисею, как единственно пока узнаваемому Гарькой лицу, приходилось проводить в комнате внука бо́льшую часть времени. Анна Альбертовна носилась по необжитому дому, угождая мужчинам, приводя этот временный бедлам в более-менее удобоваримый порядок и при этом проявляя максимальную расторопность в делах. Каждой своей минуткой она старалась подтвердить собственную нужность, не забывая держать на лице улыбку самого естественного разлива. Её словно подменили, либо она всегда была такой, о чём теперь Моисей мог лишь догадываться, уже совсем хорошо понимая покойного отца. А ещё она была в силе, сохранив крепкость рук, ясность головы, надёжность глаз и прямой позвоночник. Ей было шестьдесят пять всего-то, хотя порой казалось Моисею, что её соединение с отцом случилось настолько давно, что лишь древняя, согбенная временем старушенция могла соответствовать теперешней ситуации, сложившейся в его обновлённой семье.

Между тем по прошествии двух с небольшим недель он привык, ребёнок. Теперь Гарька шёл к Анне Альбертовне на руки и называл её «ба-ба-на». Та светилась и обмирала. Взаимность усиливалась ещё и тем, что, в отличие от Анастасии Григорьевны, баба Анна быстро сообразила, какая именно еда вызывает у мальчика активный протест и к чему он имеет явное расположение, и стала угождать ещё и по этой нехитрой части. На Моисее пока ещё оставались вопросы снабжения: роль же буфера, первое время смягчавшего сживание правнука с неродной прабабкой, вскоре отпала совершенно. И тогда, вновь наполнив холодильник, чем удалось, Моисей Дворкин вернулся к обдумыванию деталей предстоящего устранения кандидата в мертвецы.

Уже был август, самое знойное его начало, и убивать в такое время не хотелось – было жарко и лениво. Пот со лба застилал глаза, влажнели руки, во всём присутствовала зыбкость и неопределённость – а этого он не любил. Подумывал даже отложить дело до осени, не столь потливой и расплывчатой. Тем не менее съездил на «Мосфильм» – подежурить на пробу, зарядиться важностью цели и этим, возможно, добавить себе настроя.

Оказалось – вхолостую. И первый, и второй, и третий день подряд. Каждый раз, избирая себе новую точку, проводил неподалёку от пропускного шлагбаума от трёх до пяти часов, попеременно вглядываясь в лица шмыгающих туда-сюда пеших студийцев и тех, кто покидал студию, не выбираясь из машины. Убийцы среди них не было, словно тот исчез из этой жизни навсегда, ища упокоения в иных сферах обитания. Так он себе придумал, Дворкин, и так его теперь, на фоне приятных домашних перемен, устраивало больше. И тогда он решил – будет перерыв до начала сезона. Начнётся учебный год, и его продолжительное отсутствие на Елоховке объяснить будет куда проще.

Пока же… Пока он наслаждался простой и беззаботной жизнью в новой семье, сложившейся так удачно, что порой даже не хотелось больше ничего. А ещё пришли бумаги на опекунство, окончены были и дела с пропиской, с прикреплением мачехиной пенсии на московский адрес по линии собеса, а также с устройством бытовой части жизни, включая последние шторы, тюли, гардины и лёгкие занавески на кухню. Он даже ухитрился сменить ванну, изъяв из пользования старую, местами обшарпанную, изъязвленную кляксами ржавчины по шершаво открывшемуся чугуну и пожелтевшую остатками уцелевшей эмали. И то был уже полный ренессанс – настолько, что иногда, особенно под утро, ему вспоминался призывный запах Верочкиной кожи, упругая податливость её грудей и делающийся влажным, как только коснёшься, отзывный уголок в низу её живота. Впрочем, теперь такая память носила уже иной характер: он даже умудрился сравнить её с впечатлением от живых, когда-то просмотренных им картин, с вялым пролистыванием альбома бледных репродукций тех же самых мастеров кисти и карандаша. И оттисков – уже хватало.

15

Между тем дело шло к сентябрю, любимейшему из месяцев, и если был он сухой и безветренный, то обычно вызывал у Моисея Дворкина приступ туповатой человеческой радости, самой нехитрой, – той, которую, наверно, придумал человек, чтобы одним махом отдалить от себя остальное и разное, дав себе паузу, чтобы просто откинуться на спину, прикрыть глаза и не ощущать ничего, кроме прилива тёплой волны посерёдке своей утомившейся души, нашедшей приют где-то между животом и головой. В такие дни, вполне себе тёплые и всё ещё светлые по вечерам, когда-то хотелось ему, несмотря на взрослые заботы, оказаться в Нескучном саду с так любимой им когда-то Верочкой и, шурша осыпавшимися листьями, бродить с ней по небольшим осенним опушкам, вдыхать чумовые ароматы прелой земли и, дурачась, выкрикивать имена друг друга, чтобы услышать, как отзовутся они гулким эхом, отражающимся от красно-жёлтой, ещё не окончательно опавшей листвы, или мечтать о том, чтобы она снова первой поцеловала его, приникнув обильной грудью, а если нет, то хотя бы первым напороться на запоздалый боровичок или же кучку самых обычных, но всё ещё крепконогих ворсистых груздей.

Начался институт: вереницей потекли аспиранты, утвердился график лекций, вокруг него возникали новые лица и растворялись старые. Заботы, те и эти, легши в привычное русло, вновь забирали его с головой и руками, и теперь, решил он, пока ещё не увяз в делах первостепенных, самое время расквитаться по долгам. Мысленно наказав себе такое, первым делом подумал уже не об Изряднове – о так и не выполненном пока обещании покрестить Гарьку. Что ж, он от этого и не отказывался, лишь бы Анна не утратила даже малой части душевного расположения к своим мужчинам и оставалась физически крепка.

С Николай Палычем Фортунатовым он связался по внутреннему институтскому номеру и, поприветствовав, вызвал того в район курилки на первый этаж. Сказал, поговорить бы нам, Коленька, дело больно уж непростое.

– Вот какая незадача… – не зная, с чего начать глуповатую свою исповедь, приступил Моисей Наумович к объяснению причины встречи, каких, кроме как на Дни Победы, до этого не случалось. – Тёща настаивает, чтобы ребёнка нашего покрестить; я, само собой, против, но там назревает скандал такой нездешней силы, что мне, знаешь ли, проще согласиться.

– Пацанёнок, поди, – понятливо справился старшина, – внучок?

– Он самый, – согласно кивнул профессор, – второй годик кончается.

– Русская мамочка, поди? – снова попал в точку Фортунатов.

Мамочка лежала подо льдом, и лишний раз тревожить память родных Дворкину не хотелось, не тот был случай.

– Ну да, оттого и весь сыр-бор. Упёрлись, понимаешь, рогом и ни в какую. – И вопрошающе глянул на друга по Победе. – Поможешь, Коль?

– Батьку подобрать из своих или же в крёстные сватаешь? – не долго думая, отозвался кадровик и по-доброму подмигнул завкафедрой.

– И то, и другое. – Дворкин тут же подхватил его идею, подходящим образом ещё и расширенную до участия в мероприятии некоего «своего» батюшки. – Буду весьма признателен, Николай, просто очень. А мальчишечка, сам увидишь, просто чудо какой прелестный. И орать, скорей всего, не станет, так что компромат на нас с тобой, если что, минимальный.

Оба улыбнулись каждый своему, и оба – одному и тому же. Бесспорно, старшина Фортунатов оказался более чем просто понятлив – хватал с полуслова, сразу же отвечая по делу.

– Сам-то крещёный? – на всякий случай поинтересовался Моисей Наумович, зная ответ и так.

– Ещё как! – хохотнул в ответ Николай Палыч. – Считай, дважды. Первый раз – мамка снесла, другой – батька, потому что в разводе были и один другому ни в чём не доверяли. Так что я, Моисей Наумыч, всю жизнь, выходит, под двойной защитой прожил, оттого, наверно, даже царапины с фронта не принёс.

– Вот и поделишься с ближним, – окончательно успокоился профессор и призывно заулыбался, ожидая в ответ такой же братской улыбки. Тот, правда, встречно больше усмехнулся, чем одарил ожидаемой улыбкой, но Дворкину всё равно было приятно.

– Только это дело будет вам стоить, чтоб уж были в курсе, – под конец беседы уточнил Фортунатов, – сами ж понимаете: тайна обряда и всё такое. Зато я за отца Геннадия отвечаю – наш человек, не продаст. И покрестит на совесть, без никаких.

– Само собой, – согласился внуков дед, – заплатим, не обманем, не беспокойся, крёстный.

Вечером он рассказал Анне Альбертовне о состоявшемся разговоре. Та обрадовалась несказанно и понеслась делиться новостью с Гарькой. Она вообще любила с ним разговаривать, несмотря на невразумительное Гарькино «бу-бу-бу», набиравшее внятные обороты чуть медленней, чем того хотелось обоим воспитателям. А ещё она играла на пианино. Когда-то в отроческие годы даже окончила семилетнюю музыкальную школу; имелся у них в свердловской квартире и инструмент, и Наум Ихильевич любил послушать её игру, ведь порой его разнообразно одарённая жена покушалась даже на самого Ференца Листа, освоив когда-то несколько весьма непростых этюдов композитора. Однако за предполагаемой ненадобностью тяжеленное пианино в Москву с собой не повезла, оставила в подарок подружкиной внучке. Теперь она уже немного сожалела о том, чувствуя, что в мальчике явно присутствуют способности слушать и слышать звуки. И потом, в первый момент так рада была предложению Моисея, хотя самым немыслимым образом сокрушалась его горькой утрате, что о музыке этой вообще не подумала – лишь бы взяли членом семьи, сделав по-настоящему близкой, нужной, истинно своей.

Гарьку окрестили дней через десять после обещания старшины Фортунатова. Отец же Геннадий, которого тот советовал, оказался настоятелем того самого храма Преподобного Пимена, что на Селезнёвке, куда когда-то Лёка отнёс детские вещи Рубинштейнов. И как понял Дворкин, батюшка, по словам Николая Палыча, был «своим» в том смысле, что сотрудничал. Если откровенно, подобный не до конца чистый вариант забраться к Всевышнему под крыло несколько смущал Моисея Наумовича. Как подлинный учёный, он предпочёл бы, если уж дал согласие на обряд, пройти его как положено, с помощью служителя церкви и веры, не прихваченного властью за бороду или карман, и это было бы правильнее и вернее. Но, учитывая, что событие имело место лишь в угоду спасительнице его Анне, Дворкин смирился и с этим, поскольку тем самым закрывалось важное по отношению к ней семейное обязательство.

Дальше последовал праздник, к которому заранее готовились: оба крёстных, мать и отец, плюс дедушка, он же глава семьи. Ну и виновник торжества, Гаврила Грузинов-Дворкин. Именно так выпало на день двенадцатого сентября по святцам. После обряда отец Геннадий шепнул Дворкину на ухо, уже разобравшись, что он и есть от семьи главный, что, мол, раз уж получилось так, что имя ваше Гарри никакое, ни от славянского корня, ни от греческого, то в Гаврилу и покрестим – оно как раз попадает на сегодня, и происхождением, кстати, еврейское, близкое вашему семейству, если по линии ребёнкиного отца.

То был сюрприз, о каком даже не мечталось, – сродни двойному гражданству, кабы было такое возможно для человека в принципе.

Выпили, конечно же. Практически непьющий Моисей Наумович – шампанского. Старшина принял водочки и не раз ею же потом повторил, пока вся не вышла. Анна Альбертовна ограничила радость самой же сваренным лёгким пуншем из слабого сухого вина с сахаром и добавком резаных фруктов для изъятия сопутствующей горечи.

И было хорошо всем. Заодно вспомнили будни Первого Украинского: погуляли по фронтовым байкам, не забылись и тыловые новеллы в лицах, масках и прибаутках – и всё уже, буквально всё воспринималось обоими не хуже дальних сказок Венского леса и его незримых окрестностей. В общем, насмеялись и нагрустились досыта и по-доброму и под конец застолья перецеловались каждый со всеми, не исключая маленького Гарика-Гаврилу.

Ближе к вечеру Моисей, перебрав с непривычки, отправился провожать до метро окончательно нетрезвого старшину. Братские чувства, разбуженные крестинами, ещё не угасли, тем более что оба ещё приняли на посошок, каждый своего, разящего.

– Баба у тебя мощная, Моисей, хоть и в возрасте чуток, но своя, из надёжных, как сестричка с полкового госпиталя, уж я-то в этом толк знаю, поверь, у самого такая всю жизнь, на том и стоим, как говорится, – выдал ему на прощанье Фортунатов, перед тем как уплыть в глубину бауманской подземки.

Тогда, недолго думая, профессор Дворкин, вдохновлённый восхвалением спасительницы своей Анны, сунул в щёлку и свой пятак и, не желая расставаться с крёстным старшиной, бодро сообщил тому:

– Приказано сопровождать вас до вагона, товарищ старшина Фортунатов, так что терпите меня, пока не сядете в поезд.

И оба, всё ещё не насытившиеся заново открывшейся дружбой, теперь уже и по православной части, покатили на эскалаторе вниз.

Они встретились на полпути. Он ехал наверх, навстречу, будто так и надо. И даже, как почудилось Дворкину на нетрезвый глаз, улыбался чему-то своему, чуть побалтывая в воздухе кистью правой руки, будто дирижировал воображаемым оркестром. На нём была летняя шляпа и белая сорочка с короткими рукавами, поверх которой была надета тонкая шерстяная безрукавка явно домашней вязки. И очки, те самые, за которые ещё в траурном зале этот нелюдь прятал глаза, считая, что всё для него окончилось. Да, то был он, Изряднов, убийца сына и сосед по району проживания.

Решение свалилось сразу и, минуя голову, так же разом отдалось в уже успевшие добела сжаться кулаки. Моисей почувствовал вдруг, как тормознулось в его груди дыхание и как, наоборот, бешено замолотил в районе сердца какой-то посторонний барабан, будто врощенный в грудину и до сей минуты спящий в ожидании расплаты. То была судьба – он понял это в то самое время, когда директор смертельной картины уплывал от него назад и вверх, и потому теперь её нельзя было упустить. Резким движением Моисей Наумович прощально притянул к себе размякшего Колю и понёсся на полусогнутых вниз по ступенькам, пытаясь не упустить последний в жизни шанс. Растерянный старшина остался стоять, где стоял; сам же он, сбежав по своему эскалатору, уже перекинулся на соседний, текущий обратно, к поверхности земли, и с неснижаемой скоростью поскакал по ступеням вверх, успев по пути пересечься взглядом с недоумевающим Фортунатовым.

Он выскочил на тёмную улицу и лихорадочно осмотрелся. Изряднова не было нигде – упустил. Однако ничего ещё не кончилось, потому что в недрах головы его успел созреть план, который Моисей и начал немедля исполнять. Для начала на пожилом галопе ринулся домой, попутно следя за тем, как бы не натолкнуться лбом на затылок своего врага и не сбить тем самым план чёткой мести. Он влетел в квартиру и ринулся к письменному столу, что так и располагался в гостиной, заодно служившей ему спальней и кабинетом. Анна Альбертовна, успевшая уложить Гарьку, теперь прибиралась на столе, обоими крыльями раскинутом для праздника и потому почти упиравшемся левым торцом в его письменный стол. Револьвер по-прежнему покоился в том же нижнем ящике, где хранился всегда.

– Что с тобой, Моисей? – удивлённо спросила она, заметив у него на шее испарину и то, как тяжело он дышит. – На тебе лица нет, ты что, от кого-то убегал?

Нужно было решать сейчас, сделав выбор. Попросить её выйти из комнаты выглядело столь нелепым, что объясняться, наверно, пришлось бы до конца жизни. Достать оружие на Анниных глазах и убежать с ним – то было бы ещё нелепей. Однако времени, как он прикидывал, уже не оставалось, совсем. По его расчётам, Изряднов находился сейчас где-то в районе Сада имени Малютина, до которого, опять же галопом и если от угла его дома, по короткой, через глухой Елоховский проезд, там, где ночуют троллейбусы, а после – перерезав по диагонали тамошний школьный двор, то от силы было минуты три или даже чуть меньше. Он мог, мог достать его и даже чуть опередить, если тот всё так же расслабленно по-прежнему дирижировал этим своим идиотским воздушным оркестром.

Не ответив Анне Альбертовне, он отпер нижний ящик стола, выдвинул его наполовину, затем, стараясь сделать это незаметно, вытянул оттуда наган и, насколько получится, перекрыв собой поле зрения спасительницы, сунул его под брючный ремень, прикрыв сверху выпущенной наружу рубашкой.

– Я скоро, Анна Альбертовна! – успел лишь выкрикнуть от входной двери и, не дожидаясь её реакции, поскакал по ступенькам вниз, на первый этаж. Выскочив во двор, ринулся наперерез припозднившемуся велосипедисту, чуть не сбив того с колёс, и далее побежал за угол, откуда, с учётом выработанного маршрута, уже начиналась последняя, считай, прямая трасса до точки совпадения с целью.

Профессор Дворкин бежал, не ощущая усталости, лишь потому, что не чувствовал под собой ног. Ноги его тоже были теперь частью зловещего, но справедливого плана мести. Постепенно ровным сделалось дыхание, поунялся и сердечный барабан, которому словно вдруг ослабили кожный натяг, отзывавшийся прежде на малейшее колебание близлежащей материальной среды. Каждый атом, ощущал в ту секунду Моисей, каждая малая молекулка внутри его пожилого тела были созвучны сейчас зову сферы разума, откуда-то извне излучавшей на его железосодержащие антенны потоки микроскопических сигналов. Он уже точно знал, что убьёт, застрелит негодяя, но пока ещё в это не верил.

Получилось даже раньше, чем Дворкин рассчитал. Он уже был внутри арки, ведущей во двор врага, в то время как Изряднов лишь только переходил Первый Басманный переулок в самом его начале. Моисей, вглядевшись, узнал его по фигуре, по дурацкой шляпе и по тому, как точно так же, оттопырив в сторону руку и чуть приподняв её, зачем-то всё ещё мотал ею туда-сюда. Выстрелов он по-прежнему планировал два – обеими последними пулями. Патроны по-прежнему покоились в соседних ячейках, так что лишних щелчков делать бы не пришлось. Он вытащил наган из-под ремня и зачем-то дунул в ствол. Вероятно, чтобы чуть унять нервы перед актом мести. Между тем расстояние между аркой, где он стоял, избрав её теневой кусок, куда почти не доставал слабый свет от лампочки, и Изрядновым неустанно сокращалось. Вокруг не было ни души, и это как нельзя лучше работало на задачу. Точка, которую он выбрал для убийства, отстояла от края арки, если со стороны двора, на расстояние не больше одного метра, и потому весь двор просматривался как на ладони: от и до. Хуже было с её предуличным концом, откуда, если что, всегда мог появиться нежелательный свидетель, и это некоторым образом ставило под сомнение всесторонний успех операции. Нажать крючок само по себе было делом нехитрым, но вот исчезнуть без следа, не оставив ни единой улики, оказывалось, как он уже теперь понимал, задачкой посложнее. В крайнем случае, подумал Моисей, ринусь к мусорным бакам, оттуда, пригнувшись, перебегу в конец двора, а там уж и до троллейбусного парка рукой подать, где затеряться не сумеет разве что полноценный кретин.

Эта мысль была последней, поскольку в этот миг внутри арки возникла цель. То был Изряднов, вяло шагавший к своему подъезду. Моисей не дёргался – ждал момента, когда тот самостоятельно достигнет прощальной точки. Он и достиг, не обратив на припозднившегося, довольно пожилого возраста и вполне приличного вида дядьку никакого внимания. Однако интерес проявил сам дядька. Внезапно сделав шаг в сторону, он перегородил Изряднову путь и оказался с ним лицом к лицу. Затем, выведя из-за спины правую руку с зажатым в ней оружием, мужчина упёрся револьверным стволом в изрядновский живот и произнёс:

– Вот и всё, товарищ директор, это и есть конец, нравится вам это или не нравится. За всё надо платить, Изряднов, и потому вы сейчас заплатите, ровно на этом месте.

Тот поперхнулся и ошалело поглядел на Дворкина, после чего, с трудом смыкая губы, выдавил несколько чуть ли не утробных звуков:

– К-к-какой… из-з-з… в-вы о чём, граж-ж-дан-н… – На последнюю пару букв смыкания не хватило, но главное уже было позади – заика доказал, что он и есть заика, тот самый. К тому же не оставалось времени на отгадывание встречных шарад, и тогда Моисей Наумович, переместив ствол нагана ближе к сердцу негодяя, резко нажал на спусковой крючок.

Раздался щелчок спущенного курка, однако выстрела не последовало. Изряднов тоже никуда не делся: его заметно потряхивало, но, как в параличе, он так и продолжал стоять, где стоял, разве что в глазах его в слабом отсвете замутнённого фонаря проглянула робкая надежда, что всё происходящее есть не более чем розыгрыш ночного чудака, решившего перед сном побаловать себя собственной дурковатой странностью.

Дворкин, слегка потерявшийся от неудачи, нажал снова, не спуская глаз с преступника. И вновь была осечка. Только уже потом, вернувшись домой и накрыв голову одеялом, он догадался, что в своих промежуточных манипуляциях он непроизвольно прокрутил барабан, сместив его с боевой точки. Дальше он нажимал крючок, вдавливая его до упора рукояти столько раз, на сколько хватило его решимости. Уже последовательно прозвучали два пустых щелчка, сразу после которых подряд раздались два оглушительно громких выстрела, звук которых, разом оттолкнувшись от нависающих бетонных небес, уже ничем не сдерживаемый, раскатился далее по обе стороны от арки, взывая каждого не спящего в этот час разделить победу над зверем. Уже неподвижно лежал на асфальте внутри арки мёртвый Изряднов, лютый враг живых и добрых людей, и растекалась вокруг его сердца густая тёмная кровь, высачиваясь из двух почти что незаметных отверстий на впалой груди и впитывая в себя недобранную дворником пыль. Рядом с телом лежали затемнённые очки, соскочившие во время падения с носа бывшего человека; глаза же его, такие же безжизненные, открывшиеся теперь тусклому свету, смотрели куда-то в проём басманного двора, видимо выискивая оправдания, какого не было и быть не могло.

Контрольный выстрел в голову, подобный тому, какой некогда произвела хладнокровная Двойра, не понадобился. Да и нечем было – кончился боезапас. И ещё нужно было избавиться от оружия. На всякий случай Моисей Наумович легонько толкнул Изрядного ногой в бок, но мёртвое тело лишь слабо колыхнулось под носком его ботинка и вновь замерло в посмертной неподвижности. Дело было сделано, и имелся результат: убийца получил своё, сделав убийцей самого Дворкина. И к этому пока Моисей Наумович не был готов.

Мелкой рысью, пригнувшись и оглядываясь по сторонам, он пробежал двор наискосок, после чего свернул в первый попавшийся проулок и скорым шагом двинулся в чужую ему неизвестность – чем дальше от места события, тем верней. Наган, сунутый на прежнее место, даже через майку жёг ему живот, и он, нервически дёрнув из-за пояса, переложил его в карман. Впрочем, место для захоронения орудия убийства вскоре нашлось само. То не был вульгарный мусорный бак, от которого сама по себе уже исходила опасность обнаружения любого брошенного в него предмета. Однако неподалёку от бака он заметил забытую кем-то детскую лопатку, вполне рабочую, с красным деревянным черенком и металлическим лезвием, – она и решила дело. Тут же неподалёку обнаружились и полудикие деревья, росшие сами по себе, и он, копнув для пробы у корней, убедился в податливости влажной земли. И принялся копать дальше. Вырыв на глубину от ступни до колена, Дворкин тщательно протёр наган о край рубахи, устраняя следы пальцев, после чего кинул его в яму и решительно забросал грунтом. Затем он как следует притоптал место захоронения орудия возмездия и для пущей незаметности размотал ладонями землю вокруг. Поднялся с колен: они были в земле, руки – тоже. Но зато внутри, где-то между рёбер, полегчало: хоть сейчас ступай в Елоховку, раз такое дело, да ставь свечу за упокой, или за новое здравие, или как там положено. Тем более что наган теперь навсегда останется там, в глубине земли, в её глухом внутреннем мире, возврат к которому отныне будет для него запретен. Ну разве что из нагана вырастет гаубица и пробьётся наружу, если найдётся в божьем мире некто, кто станет пестовать её, взрыхляя почву вокруг и поливая её ружейным елеем. Но только не он, не Моисей, который отныне существует лишь снаружи этой вынужденной тайны, образовавшейся не по его воле и не только для простой отместки негодяю – ведь мстил-то не только за Лёку с Катей. От имени всех погибших, всей сотни с лишним мертвецов, в чей мир теперь он посылал сигнал, был совершён им этот поступок. Правда, не был он и до конца уверен, что поступок этот – мужской. Как не снимал с себя и вины за пускай справедливое, но всё же убийство.

Именно в эту секунду Моисей Дворкин впервые в жизни ощутил потребность покаяться, зародившуюся где-то там, в глубинах обожжённого наганом живота. Или даже ближе к сердцу – было неясно. Хотя нет, во второй: в первый раз ощущение, похожее на нынешнее, возникло, когда понял, что он, гвардейский капитан, вступил в половую близость с чешкой не по её, юной девственницы, доброй воле, а просто употребив право сильного. Короче, изнасиловал. Однако любое покаяние теперь уже перекладывалось на неопределённое будущее – сейчас надо было выбираться из этого гиблого места. И только оказавшись на соседней улице, в зоне незнакомых ему гаражей, Моисей сообразил, что всё удалось – и убить, и надёжно спрятать улики, и схорониться от несуществующей погони.

От этой точки он, кое-как приведя себя в порядок, отправился домой, на Елоховку, к любимой мачехе и православному внуку, крещённому в день, совпавший с датой божьей кары.

– Что случилось, Моисей, дорогой? – с этим вопросом испуганная его долгим отсутствием Анна Альбертовна обратилась к нему, встретив в дверях, когда он, грязный, потный, с подрагивающим левым глазом, наконец вошёл в дом. – Ты случайно не подрался ли с Николаем Павловичем?

– Это ещё почему? – встречно удивился Моисей, пытаясь напустить на себя беззаботный вид, хотя мало что к тому располагало. Главное, подумал, переключить разговор на постороннюю тему, уведя в сторону от каких-либо выяснений насчёт случившегося. К тому же он так и не успел достоверно понять для себя, сумела ли мачеха засечь, как он, неожиданно вернувшись, прихватил с собой наган. – Вам что же, старшина мой на душу не лёг?

– Чего-то не слишком, – честно призналась Анна, – глаз у него не такой, не наш словно, не открытый. Как будто постоянно смотрит с каким-то нехорошим прищуром, хотя на словах вроде бы и приятный, и мил, и по-хорошему прост.

– Это у него от должности, – махнул рукой Дворкин, расстёгивая пуговицы на замызганных рукавах и с усилием выдавив из себя кривоватую улыбку. – Сами же знаете – где любые кадры, там извечно чекистское око проступает, а Николай наш чистый кадровик, к тому же ещё на Первом отделе сидит, к тайнам мадридского двора допущен, так что глаз у него самый что ни на есть чекистский. Только нам с вами это, как говорится, по барабану: тот, кто войну прошёл, Анечка Альбертовна, кто собственную кровь видел и вражескую пролил, у тех серёдка уже по-другому устроена, с ними никакая людская подлость невозможна, не тот вроде уже как геном, если по-научному. Он, кстати, помог мне когда-то, по своей, я имею в виду, части. Кабы не его добрый совет, так я и по сегодня, наверно, носом бы землю так и рыл вхолостую, теряя время драгоценное и собственные нервы.

– Ну, тебе видней, – согласилась мачеха, – вы воевали, вам и дружить, если что. – И ушла на кухню, домывать посуду.

Он же прямиком направился в ванную, где, запалив газовую колонку, напустил горячей пенной жижи и, забравшись в неё по самый подбородок, стал в подробностях восстанавливать события этого неправдоподобного дня.

«Так, выходит, сегодня я убил человека, – думал Моисей, медленно отмокая и распаривая тело докрасна, – и дальше, хочешь не хочешь, мне придется с этим жить, а я ведь даже не знаю, были ли у него дети или, быть может, имелись даже и маленькие внуки, как у меня. И как, интересно, поведёт себя жена, когда увидит мёртвое тело своего мужа, Изряднова, успешного киношного директора, валяющегося на холодном асфальте и найденного кем-то из ранних жильцов поутру в арке с простреленной грудью и с кровавой лужей вокруг. Но с другой стороны, – продолжал размышлять Моисей Наумович, – его ведь и похоронят как человека, не ведая о его же страшном грехе, и будет у него законное место, в земле или погребальной урне, где его смогут навестить родные и близкие, в отличие от несчастных, кому такое не будет позволено уже никогда по его же проклятой директорской милости».

В общем, в итоге взвешиваний «за» и «против» получалось то на то. С одной стороны, убийство всё ещё мешало расслабить тело до конца, с другой – оно же было вполне объяснимо и оправдано самим же собой. И нужно было жить дальше. Он выдернул затычку, и мыльная вода, сворачиваясь в узкую воронку, устремилась в преисподнюю – ту самую, где, наверно, покоился уже и наган М-1895 с опустошённым барабаном.

Ночью Дворкину приснилось, как они с уже подросшим Гарькой весело поливают из детской лейки землю у корней бесприютных деревьев в том самом дворе. «Зачем мы это делаем, дедушка?» – спрашивает его любимый внук, на груди у которого в вырезе летней маечки виднеется маленький серебряный крестик. «А смотри для чего», – отвечает он, дедушка, и указывает пальцем на траву у корней. И тут трава поднимается вместе с верхним слоем рыхлой земли, и оттуда, из открывшейся глуби земной, медленно вырастая у них на глазах, поднимается его родная артиллерийская гаубица, та самая, тяжёлая, 203-миллиметровая, имевшая обозначение Б-4 образца 1931 года. «Что это, дедушка?» – спрашивает его Гарька, с изумлением рассматривая чудовище. «Это наша с тобой тайна, Гаринька, – отвечает он внуку, – потому что лишь мы с тобой знаем, что только она может пройти по заболоченным и мягким почвам, а другие не могут, так как нет у них этих широченных гусеничных тракторных шасси, как у этой, и когда я командовал расчётом, то придумал, как сделать, чтобы разбирать её на два узла не только на коротких переходах, но и на длинных – для транспортировки на тракторных прицепах вместо разборки на шесть узлов. Ведь я уже тогда был умён и даже талантлив – не чета обыкновенным артиллеристам, не гаубичным, типа Кольки Фортунатова». Гарька понятливо кивал и изучал гаубицу оценивающим взглядом.

Утром объявилась Вера. Позвонила сама и сразу же, миновав слова взаимного здравия, перешла к делу.

– Хочу увидеть внука, – сообщила она, – и мама желает. Как это можно сделать и когда?

– В любое время, – так же сухо и по-деловому среагировал Моисей, несколько раздражённый подобной категоричностью бывшей супруги. – Внук – дома, дом – по адресу, адрес известен, я матери твоей давал. Предварительно позвоните, как соберётесь, и милости просим. На час, на два – на сколько?

– На сколько надо, на столько и будет, – выдала в ответ, будто отрезала, Вера Андреевна, видно, мня себя равной по части Гарькиной опеки.

– Я понял, – коротко отозвался Моисей, – тогда сделаем так: вы с мамой пока определяйтесь, а я подумаю. Вполне возможно, что вообще не сочту нужным позволить вам свидание. А не нравится – вольному воля: у меня на руках правоустанавливающий документ, а у вас с Анастасией Григорьевной одни лишь амбиции с потугами на благородство по родственной линии. Ещё один такой разговор, Вера, и можешь не звонить сюда вовсе – надеюсь, это понятно?

Это было жестоко, и он об этом знал, но сам Верочкин тон и эта её безапелляционность, взявшаяся ниоткуда, к тому же резко за последние годы усилившаяся, уже раздражали настолько, что, произнося слова, Моисей даже не хотел думать о последствиях. Впрочем, они и так были известны: спать с ней больше не придётся по-любому, до конца общих дней, так что и кручиниться особо не о чем. Зато сам урок окажется сильный, и, по-видимому, его будет вполне достаточно, чтобы организовать остаток жизни с положенной тому обходительностью и ненавязчивым взаимным интересом при негромком вежливом голосе приятного по возможности тембра.

Она не ответила, положила трубку. Через час перезвонила княгиня. Мягким голосом поздоровалась и, не дав толком ответить, с налёту вбросила вкрадчивую идею, что, скорей всего, он просто не понял её дочь, которая в наилучших намерениях пыталась установить контакт, удобный всем, и при этом никоим образом не собиралась ущемить Моисеева самолюбия. Верочка знает, что частично виновата, но в то же время никто не отнимал у неё права видеться с Гарольдом, единственной после Лёки живой кровиночкой. Добавила ещё, осторожно подбирая слова и выверяя интонацию, словно пробуя на вкус то и другое, что имеется такое право и у неё, Анастасии Григорьевны, несчастной и всеми брошенной ребёнковой прабабушки.

«Что ж, были когда-то при нём две женщины, – думал Дворкин, внимая словам вкрадчивой тёщи, – а стали две чужие тётки: одна – действующая стерва, другая – хабалка с опытом, но не у дел».

Получалось вполне неплохо, но для полного удовольствия чуть не хватило.

– Пусть она меня наберёт, – выслушав бывшую родственницу, подвёл итог Моисей, – только я просил бы, чтобы на этот раз её пожелание имело конкретный характер и были соблюдены приличия. Иначе – сами знаете.

– Конечно, Моисеюшка, конечно, – с облегчением затараторила княгиня, видно уже приготовившаяся к худшему из возможных вариантов, – она наберёт, сейчас прям и скажу ей. Ты не подумай чего, это ж она не со зла, просто соскучилась по маленькому незнамо как, вот и бесится теперь, как ехидна ненормальная.

Вера перезвонила, и они снова поговорили. На этот раз бывшая подруга жизни была вежлива и старалась держать себя в рамках.

– Просто по работе полный замот, ты пойми, – она пыталась подобрать слова поубедительней, – хоть ложись да умирай раньше срока.

– Я знаю, – перебил её Дворкин, – как обычно, ревизия сидит и всё на нервах – угадал?

– Так и есть! – с горячностью поддержала его Грузинова, ухватившись за примиряющую стороны версию, и заново попросила о встрече с внуком, но уже в приемлемо мягких выражениях.

Они приехали в то время, когда Анна Альбертовна отсутствовала. Собственно, обе вообще о ней были не в курсе, полагая, что в доме имеется няня с проживанием. Мачеху на период свидания из квартиры убрал сам Моисей Наумович, даже в мыслях не желая допускать, что, уйдя, отлучённые родственницы станут обсуждать ещё и её, между делом не скупясь на новые гадости. Хотелось, как и до этого дня, иметь возле себя хотя бы одну зрелую, ничем не замутнённую человеческую душу, какой, начиная с первого же дня появления в доме, стала для него отцовская вдова.

Сначала ему показалось, что Гарька с трудом узнал обеих визитёрш, но по тому, как уже с первой минуты отказался капризничать и пошёл к ним на руки, Моисей сделал вывод, что родственная связь, кажется, неистребима и потому следует быть готовым к любой непредсказуемости судьбы по части взросления внука. В виде гостинца княгиня оставила котлеты, наверченные ею из парной, как она сообщила, телятины Верочкиной поставки, и пару среднеразмерных плюшевых безделушек. Вера же Андреевна перед уходом просто молча вынула из сумки отруб тамбовского окорока, палку сырокопчёной колбасы микояновской выделки и взвес свежайшего творога. Сказала, как распорядилась:

– Для моего внука.

Принять фабричную еду в виде дара означало признать не просто новый мирный договор, но и аннексию долевого права на Гарьку, на что Моисей Наумович пойти не мог. И потому плюшевое и котлеты принял, остальное с невозмутимым лицом вернул. После ухода женщин ещё какое-то время сидел, размышляя над тем, рад ли он тому, как всё получилось, или, кроме лишнего беспокойства и вреда, ничего хорошего это непредсказуемое соединение с роднёй Гарьке не добавит. И всё же разум победил: пусть ходят, в итоге решил он, когда нагулявшаяся по магазинам мачеха вернулась домой и собрала на стол, разогрев в числе прочего княжьи телячьи котлеты.

– Сами съедим, – хмыкнув, указал на них Дворкин, – не хочу, чтобы они моего внука подкармливали, мы тоже в состоянии прокормить. Больше от них ничего не возьму, а это будем считать одноразовой акцией благотворительности, просто чтобы не забылся вкус немороженого мяса. А вообще, лучше и не привыкать, а то сегодня Вера Андреевна на своём месте, а завтра, глядишь, по результатам ревизии её вообще не будет, и что тогда делать прикажете? Самим, что ли, телят на котлеты выращивать?

16

Между тем, несмотря на пессимистический прогноз бывшего супруга, Вера Андреевна Грузинова вполне уверенно чувствовала себя на новой должности, сделавшись заместителем Давида Суреновича по единой для обоих торговой вотчине. Влияние и материальный ресурс, которыми она за время пребывания при хозяине успела обзавестись, теперь, помимо устойчивой женской привлекательности, придавали Верочке ещё и ощутимо начальственный вид, который, как это уже признали все, был ей к лицу. Окончательно убедившись в верности Грузиновой делу, которому служат, Давид позволил себе несколько ослабить хватку, всё больше и больше доверяя своей воспитаннице ведение общего хозяйства. С самого утра Верочка, первой из гастрономического начальства появлявшаяся на службе, в белейшем, свеженакрахмаленном халате, идеально обтягивавшем фигуру при помощи безупречных выточек в районе оптимально пышной груди, уже стояла в центре торгового зала, зорко отсматривая начало рабочего дня и следя за всяким, кто своим видом, намёком или любым неправильным действием решил покуситься на устои. Она – состоялась, и это не могли теперь оспорить даже тайные недоброжелатели. Сноровка, полная самоотдача без малых скидок на слабость девичьего нутра, умение чувствовать врага и привлекать на свою сторону колеблющихся, делая из них убеждённых единомышленников, а кроме того, и выгадывать ещё добавочный барыш вскоре негласно поставили Веру Андреевну в один ряд с самим Суренычем, известным своей прозорливостью, неуступчивостью и способностью складывать в голове цифры, не прибегая к услугам карманного бухгалтера. Бухгалтер, конечно же, имелся, и не один, однако, исполняя волю деспотичного директора, он каждый раз с тоскливым послушанием выдавал испрашиваемую законом отчётность, проводя по бумагам лишь тонны, суммы и килограммы, приказанные ему Бабасяном. Таким образом, альянс, окончательно сложившийся между Давидом и Верой, в скором времени перерос в настоящую и могучую парность. Именно по этой причине всё чаще Давид, думая о Верочке с высоты общих новых позиций, удивлялся своему же давнему сомнению насчёт того, чтоб приблизить её к себе окончательно, целиком забрав не только в цеховую, но и в мужскую жизнь. Всё уже совпало, всё было по уму: слабые – отваливались, сильные – соединялись, немощные – усыхая, сдавались, победители – завоёвывая новые рубежи, крепили тыл.

Честно говоря, покидала Вера квартиру на Елоховке, едва-едва сумев скрыть недовольство. Никак не рассчитывала, что во всём, включая всякую незначительную мелочь, обнаружится такая чистота и порядок. Между делом заглянула и в столовую, куда отворены были обе дверные створки с идеально промытыми стёклами, – и там всё было по уму и так же нормально прибрано. На обеденном столе – белейшая скатерть: накрахмаленный низ, по краю пущено кружево, из старых, завихрённых, острых на ощупь, твёрдых на уголок. И салфеточки, не бумажные и тоже безукоризненно белые, чистой стопкой приготовленные для рядового, как видно, семейного обеда. Кольнуло не то чтобы завистью, скорее разочарованием от несовпадения сочинённого образа и получившегося факта. Да и горем в доме тоже ни от одного угла не тянуло, как и лёгкой тоской теперешних обитателей его по прежней жизни. Что до Гариньки, то оказался он в чистоте и пригляде, и это было заметно по всему: что по уюту детской комнаты с окном во двор, что по отсутствию единой пылинки, в чём Вера Андреевна убедилась лично, неприметно проведя рукой по дальнему краю подоконника.

Ну а княгиня – та, оценив условия нового проживания Гарольда, не сдержалась и всплакнула, уже когда они с дочерью вышли на Спартаковскую и стояли на обочине, ловя таксомотор. В общем, даже мало усладить самолюбие у обеих не получилось: ребёнок чувствовал себя – лучше не бывает, Моисей исполнял обязанности дедушки-опекуна – прекрасней не придумаешь. И если Вера, живя с Давидом, ещё была пристроена по жизни более-менее, то Анастасия Григорьевна, оказавшись теперь в полном одиночестве на Четвертом Вятском переулке, не имела никаких событий и удовольствий вне скудного жизненного цикла, состоящего из замкнутой цепочки «дом – рынок – булочная – поликлиника – сберкасса – дворовая лавочка – программа „Время“». Даже грузчик-муж и тот не появлялся в поле любой видимости, честно отрабатывая договорённость, и она даже подумала как-то, что не прочь сойтись с ним поближе, коль уж так совпало, что породнились через штампы в паспортах. Раз в неделю заезжала, правда, к дочке на службу, принять от неё загодя приготовленную бесплатную сумку с продуктами, которую ни разу так и не удалось опустошить ко дню очередной встречи. Однако дочь о том не знала и знать была не должна, потому как в этом случае даже эти короткие пересечения с ней сделались бы ещё более редкими. Там же несколько раз сталкивалась с Бабасяном. Тот неизменно проявлял вежливость, неискренне выдавливая на лице дежурное уважение, смазанное хитрованской армянской улыбкой, но она-то видела, не могла не заметить, что и то и другое не что иное, как фальшивка, как и всё на ихней работе, где и торгуют не в убыток себе, и, не зная меры, тащат всё, до чего не дотянется загребущая прокурорская длань.

Пару раз в памяти возникал далёкий, как банановый Сингапур, родимый город, и теперь уже её родная Воркута в этих скупых, но ясных воспоминаниях не казалась княгине дикой, тёмной, неуютной. Да и житейские неудобства, те самые, от которых всеми силами хотелось когда-то сбежать на другой конец вселенной, перестали вспоминаться лишь с раздражительной стороны. Была ведь и обратная сторона, и там она, комбинатовский главбух, была человек. Там её признавали большие люди и с удовольствием имели к ней расположение и любовь на кожаном райкомовском диване. Там же по рабочим будням советовалась с ней и всякая подчинённая ей шелупонь, вокруг неё же затевали и какую-никакую, а суету в день Восьмого марта и по остальным всенародным праздникам. Другими словами, живя в заполярных широтах, не знавалась княгиня Грузинова с той мелкотой, какой сделалась сама в этой невесёлой жизни в столице, где, как назло, отравившись, сдохли и оба чокнутых Рубинштейна, что в комплекте с членами её большой дружной семьи ещё недавно так славно скрашивали ей пенсионный век. И главное – не было больше Лёки, любимца, второго после Гарольда пристрастия в жизни. В общем, как ни крути, получалось, что, кроме Верки, напрочь отделившейся от матери с армяном своим, еженедельной продуктовой сумки и раздельной панельной двушки, расположенной в стороне от караванов и путей, больше в жизни не оставалось ничего – вообще, совсем. Это обижало душу и ещё больше загоняло стареющую женскую плоть в принудительную и тоскливую спячку.

Продолжая непрерывно думать об убийстве Изряднова, Моисей всё ещё не находил себе места. Умом понимал, что нужно что-то делать: ну не бывает так, что убил и сразу успокоился, просто-напросто вычеркнув жертву из списка живых и отметив галкой в амбарной книге освободившееся место против бывшей живой души. Однако что именно надлежало сделать, чтобы угомонить тоску, не знал. Сдуру решил было посоветоваться с Фортунатовым, но не как с фронтовым другом, а как с новым, считай, родственником по линии случайно обломившегося православия. Но вовремя удержался от собой же самим назначенной глупости. «Знают двое – знает и свинья» – вспомнилось из классики безвестного происхождения, и он отбросил эту мысль скорее, чем та успела долететь до земли.

С другой стороны, не могли не знать о трагедии и по месту службы директора картины. И тогда Моисей, недолго думая, отправился на Мосфильмовскую, рассчитывая уже на месте, из проходной, набрать отдел кадров и заказать себе пропуск, дабы зайти на студию и лишний раз потолковать с киношным людом о ходе поисковых работ в Хармадонском ущелье. Так и сделал. Однако ни кадровичке звонить, ни действовать под прикрытием не пришлось. Как только зашёл в помещение проходной, так сразу же и наткнулся на вывеску. То была информация о панихиде. В траурной рамке, крупно отпечатанная, красовалась фотография Изряднова, с которой тот смотрел на Моисея печально и с достоинством. Дворкин замер и стоял так ещё какое-то время, вглядываясь в лицо бывшего врага до тех пор, пока не начался дождь и воздух не сделался влажным от сквозняка, втащившего внутрь проходной неприятную дождевую сырость. Ниже фотографии шёл текст, но влажность, застившая глаза, мешала разобрать буквы; тогда он надел очки и, проморгавшись, стал читать:

«С глубоким прискорбием извещаем кинематографическое сообщество, что на 54-м году жизни трагически погиб известный композитор, член СК СССР, заслуженный деятель искусств РСФСР Глеб Кириллович Капустин. Гражданская панихида состоится 17 сентября, в 12:00, в холле Центрального дома кинематографистов по адресу: Васильевская ул., 13…»

Далее перечислялись заслуги погибшего деятеля искусств, но к этой секунде буквы уже куда-то плыли, кучками и в розницу, не давая голове шанса удержать себя хотя бы на кромке смысла, который никак не желал складываться даже в наименьшем из вариантов. Он и сам уже в это время плыл, профессор-убийца, то настигая уплывающие от него буквы, а то вырываясь вперёд и тормозя всем телом о бледную воду, в которой ничего уже было не разобрать, потому что буквы внезапно принимались тонуть и более не всплывали наверх; отдельные же их кучки, сложенные в такие же, как и эта вода, мутные слова, не давали Моисею Дворкину той единственной ясности, какой он жаждал всегда, стремясь постигнуть цену справедливости и размер человеческой мести, могущий оказаться не меньше, чем плата за подлое убийство.

Он вышел на улицу и опустился на облезлую скамейку, приютившуюся под старой липой. Дождь ещё шёл, но стал уже слабей: тем не менее тонкие струйки воды, просачиваясь через не утратившую ещё пышность листву, попадали и на Дворкина, обмачивая лацканы его институтского пиджака, проливаясь за шиворот и стуча отдельными крупными каплями по заметно добавившей за последние годы лысине. Но только отчего-то вода эта не была мокрой, и потому спине не было противно, макушке – болезненно, а пиджак – жалко. Зато имелось другое: не было больше ЕГО – того, о ком время от времени размышлял Моисей, полагая, что даже если понятие справедливости отдаётся в сердце человека и нечётко, в земных, разумеется, пределах, то уж в небесных, если призрачная часть неба трудится надёжней земной тверди, справедливость в нужный момент не обойдёт стороной и его, Моисея Дворкина, профессора-фронтовика и крайне приличного человека. Оттого и внуку разрешил оказаться под крылом Всевышнего, хотя и одолевали всевозможные сомнения насчёт нестыдности и разумности такого шага. И что теперь? Забирать Гарьку обратно, коль скоро нет ЕГО вовсе? Кабы имелся, разве бы позволил случиться такому, неужто не отвёл бы убийскую руку его от смертельного револьверного ствола, направленного в грудь ни в чём не повинного человека – талантливого композитора с умным лицом и удивительно добрыми глазами? Или получившийся ужас и есть плата за то, что не по адресу отправил единственного внука, в чьих жилах течёт и его, Моисея, еврейская кровь, и отца его Наума Ихильевича, и прочих родных со стороны Дворкиных. А может, и самих Рубинштейнов – бесстрашного Ицхака и его гордой Двойры, – кто знает. Ведь как ни глянь, а внуковы крестины и совершённое по ошибке убийство упали на один и тот же день, настолько же дивный, насколько и распрокля́тый. Или то началось ещё раньше – в день, когда на его пути повстречался кавказец, что, в запальчивости указав ему пальцем на неизвестного, стоявшего рядом с действительным убийцей, тем самым навёл не на того, кто нужен был для справедливой мести. И что теперь – искать настоящего, виниться перед неправедно убитым или же пойти и удавиться, опередив кару этих неясных и неотзывчивых небес?

Кончился дождь. Впрочем, никаких изменений в застывшем осеннем воздухе Моисей не ощутил – равно как незадолго до этого не почувствовал он и того момента, когда на плечи ему пролилась первая вода. На душе было одинаково гадостно, и от этого не хотелось жить. Тем более что убийца всё ещё ходил по земле, попутно нанеся Дворкину новый, уже ни с чем не сравнимый по боли удар.

Он с трудом оторвал тело от скамьи и, едва передвигая конечностями, побрёл в сторону проходной – ещё раз заглянуть в неживые глаза жертвы Ицхакова нагана. Народ, всё больше с деловым видом, точно так же сновал туда-сюда, и мало кто притормаживал, чтобы мельком мазнуть взглядом по траурной рамке с незнакомым лицом. Всё по-прежнему шло своим чередом: эта бесконечная жизнь словно не замечала ухода из своих рядов очередной, ещё недавно живой и деятельной единицы, успев за то время, пока Дворкин мок под липой, народить кучу подобных ей, среди которых, вполне возможно, окажется и композитор. Вот так однажды повесят и его фото в просторном холле Горного института, и студенты, не успевшие отсдаться завкафедрой Дворкину, сдадут любому другому профессору или доценту, без разницы, потому что, готовясь к экзамену или зачёту, хоть и с отвращением, а заглянут-таки в его учебник, как и сверят получившийся ответ с ответом в его задачнике. В том и есть разница – куда заглянуть, в кого, чтобы насытить мозг знанием, а глаз – приятным видом выведенной им, и только им, формулы, в которую он ухитрился спрятать и часть себя: то ли всё ещё живого, то ли с недавних пор окончательно мёртвого.

На настенном аппарате связи он набрал трёхзначный номер и, спросив ту самую кадровичку, сообщил в трубку:

– Это Дворкин, отец Льва Дворкина. Просто хотел уточнить, нет ли чего нового по Хармадонскому ущелью.

– Вам пропуск, – поинтересовались там, – или так скажу?

– Так, – согласился он. Было всё равно. Требовалось любым способом отвлечься от события, ещё более страшного, чем гибель сына в условиях дикой природы. Оттого и набрал незнакомую тётку, уже ни на что не рассчитывая.

– В общем, слушайте, – пояснила кадровичка, – не знаю, обрадую хоть немного или вам до этого дела нет, а только всё это время думали на Изряднова, это как раз директор картины наш, который к фильму, где ваш сын работал, прикреплён был.

– Что думали? – насторожился Дворкин, услышав фамилию несостоявшегося мертвеца. – Про что?

– Так про то и думали, что не остановил группу, когда об опасности узнал, об ученьях самолётных, которые ледник-то и подвинули прям на ущелье, – отозвалась в трубке кадровичка.

– А на деле? – чуть взволнованно спросил он. – На самом-то деле как было?

– Так вот я и говорю, – подбираясь к сути, продолжила неведомая ему тётка, – это пока следствие шло, на него думали так, а когда расследовали до конца, оказалось, что предупредил, и ещё как. И даже насмерть запретил им на натуру в тот день ехать, несмотря что график съёмки срывался и билеты пропадали. Дал команду, а сам уехал менять их на другой день, билеты эти. Вот оно и получилось насмерть, как сам не хотел, а оно вышло.

– И?.. – не понял Моисей. – Как же им удалось-таки уехать?

– А так и получилось, – продолжила пояснять терпеливая женщина из трубки, – оператор их, Гурвич, как после оказалось, плевать хотел на этот изрядновский запрет: пошёл к режиссёру и настоял, чтобы ехать в горы. Ему в Москву надо было скорей, дочку ему жена родила, пока они с вашим сыном в горах работали; сказал, хреновина, мол, это всё, а не опасность: подумаешь, говорит, самолёт военный пролетит, – и чего с того? Мало их, что ли, в небе летает и что – каждый раз горы валятся вниз?

– Сволочи… – пробормотал сквозь зубы Дворкин, ещё не успев задуматься, кому адресует он это ужасное слово. – Мерзавцы, убийцы…

– А режиссёр у них, знаете, наверно, какой был – и сам по себе дядька волевой, и к тому же с именем, да и с гонором, так что Изряднова, если надо, подмять под себя мог только так – у нас в кино и не такое бывает. Ну и распорядился, а Костю Изряднова по матушке послал, потому что Гурвич был ему друг, который Данилка: они с ним чуть ли не восьмую картину подряд снимали – и это уже не просто так, это уже многого стоит.

– И как же доказали? – вновь очнувшись, проговорил в трубку Моисей.

– Так они там, оказывается, кучу свидетелей нашли. И в самóй гостинице, и на улице перед ней, и как по телефону на Данилку Гурвича орал, слышали – как ехать запрещал. Даже уборщицы на этаже перепугались, что больно бешеный у москвичей директор.

Отстранив трубку от уха, Дворкин ещё недолго постоял, продолжая осмысливать звуки, что, вылетев с той стороны, по-прежнему оседали у него где-то в районе затылка. Когда волны кадровичкиного голоса поглотились окончательно и всякое движение внутри головы замерло, он нажал на рычаг аппарата и вышел на улицу. Ноги сами привели его к той же скамейке, ещё не успевшей высохнуть после дождя, но было неважно. Он опустился на дощатое сиденье, откинул голову и в совершенном бессилии прикрыл веки.

Теперь всё сходилось. Если только, подкупив следствие, сам же он, настоящий Изряднов, оставшийся в живых и невредимых, не организовал эти благоприятные для себя результаты расследования. Или же врала ему и остальным родственникам погибших эта самая тётка из кадров, чтобы, по указанию Первого отдела, сняв вину с живого, завести её на мёртвого, как было бы удобней всем. Однако коли бы случилось так, а не иначе, то уже самому ему, Дворкину-убийце, вопреки любому здравому смыслу было бы не лучше, а лишь смертельно хуже. Пришлось бы устранять из жизни ещё и подлинного Изрядного взамен несчастного композитора Глеба Капустина. После чего уже, кабы не Гарька, можно и в петлю. Жаль, патрона не оставил для себя – давил на гашетку, как умалишённый, будто у него отнимали ствол или силой клинили барабан. А так… Так всё оставалось в виде вполне приемлемой версии, когда можно отбросить дурные мысли, сосредоточившись единственно на собственной вине, какую ему теперь нести до конца отпущенных дней. Знала бы святая женщина Анна Альбертовна Дворкина, каких страшных дел натворил её неразумный преступный пасынок.

– Размышляем?

Голос раздался совсем рядом. И был ему знаком. От неожиданности Моисей вздрогнул и открыл глаза.

– Я вот думаю, – продолжил голос, – но только никак в толк не возьму, Моисей Наумыч…

Дворкин повернул голову и обнаружил рядом с собой Фортунатова. Тот сидел по левую сторону от него, уже успев точно так же откинуться на спинку скамьи и, как и Моисей, прикрыть веки. Вид у старшины был расслабленный и вполне доброжелательный.

– Коля? – удивился профессор. – Что ты тут делаешь, миленький? Как ты сюда попал?

– Так вот я и говорю, – не ответив Дворкину, продолжил Николай Палыч, – смотри, Наумыч, следи за мыслию моей.

Моисей в недоумении уставился на крестителя-старшину, одновременно прикидывая в уме, что бы такое поведение друга его Николая могло означать.

Между тем Фортунатов продолжал излагать то, зачем явился на скамейку под мокрой липой:

– Начну с того, что видели их, обоих. Люди тамошние. Соседи. Жильцы. Как шли. Сначала с подъезда вышли, а после – через арку уходили, как разведчики или шпионы какие.

– Кто уходил, прости? – не понял Дворкин. – О ком речь-то, Коленька, милый? Ты о чём вообще, я не пойму?

– Так об них, – удивлённо повёл плечами Фортунатов, – об них обоих, об Ицхаке вашем и Девории его свет Ефимовне.

– Что? – вздрогнул Моисей. – Что ты сказал? Ты говоришь о Рубинштейнах, я правильно тебя понял?

– Всё верно, Моисей Наумыч, – кивнул тот, – всё ты правильно говоришь, об них тебе и толкую, именно как о двух преступных элементах, убивцах и душегубах невинной человеческой души. К тому же музыкальной, дирижёрской и более чем знаменитой.

Далее была пауза. Дворкин, окончательно проснувшийся и уже вошедший в полное сознание, не то чтобы держал эту паузу, как водится, по-театральному: просто в этот момент сила искусства, о которой он знал всегда, хотя ни разу так и не испытал её в реальной жизни, в очередной раз доказала, что все его представления о ней недотягивали даже до малых его, искусства, начал. И всё то, что он успел напеть Лёке из области изящного, когда сын был ещё жив, не стоило даже тех его малых напряжений, поскольку всякое дилетантство в любом деле имеет досадную оборотную сторону. Именно так сейчас и было – потому что он, профессор и интеллектуал, так и не научился с первого захода выявлять розыгрыши, подобные тому, какой устраивал ему теперь друг-фронтовик. Дворкин хмыкнул и на всякий случай поинтересовался, просто для порядка, понимая, что чудес на свете нет и не бывает в принципе:

– Ну и как ты узнал об этом, Николай?

– Так чего ж проще, – похоже на то, как и он сам, хмыкнул Фортунатов. – Я же ведь не всегда в Первом отделе у вас сидел, Моисей Наумыч: когда-то и в самих органах потрудился, хоть и не при больших погонах. Это меня уже потом на вас перебросили, на укрепление, так сказать, профессорского корпуса и чтобы глаз не замыливался: ни у нас и ни у вас же самих.

– А при чём соседи? – вновь не понял Дворкин. – Какие убийства, какая музыка?

Фортунатов внимательно посмотрел на профессора и строго погрозил ему пальцем.

– Ну ты совсем-то уж дурака не строй из себя, Наумыч, – с нехорошей улыбкой произнёс вдруг старшина, отчётливо рубя слоги. – Я ж говорю, люди видали и куда следует донесли. А теперь смотри сюда и следи за моими словами, профессор. – Он оживился, одновременно поелозив задом по узким скамеечным перекладинам, устроил его поудобней и продолжил: – Стало быть, Варшавчик мёртвый, а двое старых, пройдя через арку, исчезли напрочь, как не было их вовсе. Ну и – тупик, он же – висяк. Хорошо, дальше идём. – Неспешным движением руки он вытянул из кармана портсигар и, щёлкнув зажигалкой, прикурил беломорину. Затянулся, подержал дым в себе, после чего резко выпустил его длинным кислым столбом. – Теперь так. Глядят сводку, по стране, в целом, как обычно. И находят. Самострел. В смысле, потрава. Два. Сразу. Лежат в кровати, как ангелы во плоти, но только в мёртвой уже. В Москве. А насвинячили-то в Киеве. За это он и зацепился, следак тамошний, с Киева. Описания сравнил: те – уже и так в деле имелись, а эти – запросил. Хоть и опоздал маленько, потому как закопали уже соседей твоих, а только участковый, светлая голова, в деталях описал обои эти трупы самоубийские. Так что ты думаешь, Моисей: сошлось тютька в тютьку – хоть к судмедэксперту не ходи! Они его и стре́льнули, Варшавчика этого Евсея, скрипача и худрука орденоносного.

Дворкин молчал, будто некто порывистый и безжалостный с размаху воткнул в его гортань железный лом, который, сковав всякое движение, не давал теперь шанса не только полноценно оправдаться, но и просто заговорить любым доступным путём. И потому он молчал, уже напрямую оплетая словами Фортунатова свою сердечную мышцу.

Старшина же шёл дальше, малыми кусочками разматывая разящую правду:

– Ну а дальше… Дальше они пули извлекли револьверные, четыре штуки, семь шестьдесят два милли́метра. Оружие, само собой, откуда выпущены были, установили, хоть и редкое оказалось – наган семизарядный М-1895, каких вообще раз-два и обчёлся. И сравнили их, те самые пули, киевские, с этими двумя, московскими, какие тоже по сводке прошли, уже по этому делу. – И кивнул в сторону мосфильмовской проходной.

– Это какие ещё московские? – дрогнувшим голосом, едва не поперхнувшись, с трудом выговорил Дворкин. – По какому-такому делу?

– Ну как по какому? – искренне удивился Коля, разведя руками. – По твоему, по убийскому. Наган от Рубинштейнов оставался? Оставался. Ты его после них подобрал? Подобрал. Капустин на Изряднова мордой похож? Похож, чего уж там. Да и в чёрных пиджаках обои были, при таких же чёрных галстуках и слепых очках. Вот ты его и грохнул по ошибке в отместку за сына своего, гражданина Льва Моисеевича Грузинова-Дворкина, тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения, заваленного ледяной лавиной вместе со всеми остальными мастерами кино. Они как на тебя вышли, так сразу же ко мне обратились, как к коллеге и крёстному нашего младшенького, Гаврилки, – чтоб поточней всё разузнать и выявить уже начистоту. Ты ж не станешь врать мне, Моисей, так или не так? Кончил живую душу – так и скажи: дело-то понятное, особенно когда есть за что. А что не того грохнул, ну так всяко бывает, вон черти в аду и те порой ошибочно добрые дела творят: кому на сковородку идти, так они того, бывает, прямиком в печь отправляют, без ненужного промежутка, чтоб лишнего не страдать. Так и тебя, может, сразу в расход пустят, из жалости за сынову погибель взамен невинно убиенного тобою композитора.

– И ты что, подтвердишь? – вздрогнул Моисей Наумович, понимая, что попался и что всё до этого, включая крестины у Преподобного Пимена, тайное, как сам обряд, шептание с настоятелем храма отцом Геннадием, пьяный ужин в честь новоявленного раба божьего Гаврилы – всё было ложью и обманом. Из честного оставалась лишь чёрная метка, с какой его, словно тот чёрт, из жалости ознакомил институтский кадровик Фортунатов, за это и ставший крёстным единственному наследнику и внуку.

– Да сам-то я в жизни бы не подтвердил, Моисеюшко, – осклабился старшина, – кабы Фортунатовым был, крёстным твоим. Наоборот, всё б для того сделал, чтоб от беды тебя куда подальше отвести, даже б на обман пошёл, раз такое родственное дело у нас.

– Так в чём же дело? – в очередной раз удивился Дворкин. – Ну так и отведи, раз это в твоих силах. Оно нам с тобой надо – кровавым соком на сковородках пыхать да детей си́ротами оставлять?

– Фортунатову, скорей всего, не надо, тут ты прав, – согласился кадровик, пожав плечами, – а только не Фортунатов я, говорю ж тебе, и не старшина, и никакой не фронтовик вообще.

– А кто же ты? – в изумлении воскликнул Моисей, резко распахнув глаза и обнаружив над собой свисающую чуть не до лба липовую ветвь. – Кто?!!

– Да Иржи я, Иржи!! – оглушительно вскричал бывший друг по одной и той же войне. – Неужто не признал? Мы же с этим Фортунатовым личностями своими похожи не меньше, чем этот Изряднов твой с композитором Капустиным, и даже больше. И потом, ну какой мне резон жалеть тебя, раз ты девочку мою не пожалел, единственную дочку, кровиночку, которую похотью мужланской испоганил, будто солдатской кирзой своей сердце её истоптал. Она после тебя жить даже сначала не хотела, уж не говоря, чтоб сойтись с кем-то из мужского пола.

Голос шёл справа: в это время Моисей всё ещё смотрел в небо сквозь склонённую почти до самого лица ветку липы, застилавшую ему теперь круговую видимость. Пересилив себя, он повернулся-таки к разгневанному Иржи, на всякий случай прикрыв веки, обессиленные внезапно накатившим страхом. Однако, чуть обождав, вновь приподнял их. Но только не было уже рядом Иржи. Отсутствовал и всякий прочий Фортунатов. Не имелось и счастья, на которое Моисей Дворкин, будучи когда-то молодым и талантливым учёным, рассчитывал. Не было вокруг никого и ничего. Корабль его, выброшенный на сухой брег, не был больше на плаву, совсем. И теперь просто лежал на боку, никому не потребный и ни для чего более не годный.

И вновь занялся дождь: на этот раз мелкий, но плотней прошлого. Моисей Наумович задрал воротник пиджака и, ладонями придавив его к шее, мелкой рысью припустил к остановке тридцатьчетвёрки, рассчитывая покинуть это нехорошее место до возвращения кого-нибудь из героев только что случившегося с ним дурного сна. Ну а покамест жуть, та самая, что ещё пару минут назад сковывала тело целиком, понемногу откатывалась назад, на прежнее место, где её уже вполне можно было терпеть, не изъедая себе душу опасностью быть разоблачённым.

Назавтра по плану лекций стояла утренняя пара по теоретической механике для третьего курса; сразу после неё подряд шли две пары по сопромату – обе для второкурсников с параллельных потоков. Стало быть, вопрос, не вошедший ни в один из задачников, включая и тот, что со дня выхода в свет сразу стал знаменитым, будет адресован им. Итак, условие: имеется предмет, живой. По неизбежной случайности предмет уничтожается, и объект становится мёртвым. Вопрос: можно ли считать, что во всяком убийстве произвольно взятого живого предмета уже изначально заложена несправедливость, или же с точки зрения науки о механике допустим подобный перевод предмета, а лучше тела, из твёрдого состояния сдвига в жидкое состояние кручения головы до частичного её размягчения? Ответа два: верный и возможный – оба сразу же сообщить лектору.

Далее, вплоть до очередного Дня Победы, жизнь семьи Дворкиных катилась относительно гладко, без извилистых дурнот и ужасающих стрессов, имевших место в ходе всего предыдущего года. Покончив с делами по части мести и несколько остыв сердцем, Моисей Наумович сосредоточился на институтских планах, благо тылы его теперь были укреплены столь надёжно, что отныне на его долю приходились лишь дальние мысли о тех неясных временах, когда Анна Альбертовна, потихонечку старея, начнёт медленно ослабевать и в какой-то день перестанет быть помощником в семейных делах. Впрочем, судя по её физической кондиции, такие времена пока не просматривались вовсе, даже при многократном увеличении и выверенном до абсолюта фокусе. И всё же он не мог не думать о подобном, учитывая, что надежды на Веру и её мать не было.

Насколько ему удалось выведать, отталкиваясь от неосторожных реплик княгини Анастасии Григорьевны, его бывшая супруга жила гражданским браком с собственным директором армянского, кажется, разлива, к тому же служа при нём заместителем. Так что торговый альянс этот в глазах профессора Дворкина уже изначально не обладал нужной устойчивостью: не в том смысле, что мог распасться в любую минуту, а исходя из самой сути и нехороших последствий пребывания гражданских супругов на потенциально воровском месте. Вера – и теперь это он уже вполне мог допустить – была всегда склонна к риску, буквально в считаные дни освоив когда-то новую для себя профессию. Отсюда вывод напрашивался сам – авантюрный склад характера, выявившийся лишь в условиях глубокого нырка в пропасть без мягко устланного дна. Ну а княгиня… та просто глубоко провинциальная балаболка, насобачившаяся жарить котлеты на даровом сливочном масле и оттого возомнившая себя аристократкой телячьего фарша. Впрочем, обе, хотя и по-разному, Гарьку любили, находя в нём продолжение исключительно Лёки и без всякой там Кати.

С дворкинской мачехой обе так и не повидались – Моисей был против, несмотря на деликатный призыв самой Анны Альбертовны к установлению мирного контакта. Однако он каждый раз просил её уйти из дома на время этих родственных визитов, чтобы никоим образом не случилось пересечься.

– Такой удобный мир пойдёт лишь на пользу всем, – уговаривала его Анна, осуждающе качая головой. – Обе твои барышни, Моисей, не настолько дурны характером, чтобы ты меня от них прятал. Или же, возможно, ты меня стесняешься? – лукаво добавила она.

– Вы, Анна Альбертовна, просто не знаете, с кем имеете дело, – не уступал Моисей Наумович. – Обе они некая отдельная женская и даже больше того – человеческая популяция, имеющая в основе своей общепринятую, на первый взгляд, ветвь развития, но на деле изначально произрастающая с уже заведомой нелюбовью к людям. Во многом виной тому сама наша система, уродская и презирающая человека в целом, не уважающая никого и оттого перманентно унижающая личность. А со временем это стало для неё любимым занятием. Но главное состоит в том, что отдельные, когда-то униженные ею индивиды, вполне себе выжившие и даже некоторым образом приподнявшиеся над остальными, становятся точно такими же. Некоторые – вынужденно, другие – с удовольствием. Собственно, о них и речь. Обе мои, как вы выразились, барышни – как раз из других, плоть от плоти. Но это выползает не сразу, а лишь со временем: когда у них появляется минимальная власть и первые подлые деньги.

В делах, разговорах и очередных мучительных раздумьях на тему совершённого им убийства Моисей едва не упустил из виду надвигающийся День Победы. Зная отношение пасынка к этому событию, Анна Альбертовна заранее отутюжила ему парадный костюм и тщательно натёрла бархоткой орденские планки. Она гладила, а он смотрел на вторую по счёту брючину, приобретающую на его глазах калёную стрелку, и думал о том, что ему, убийце безвинного композитора, идти на самый большой и святой праздник означает просто харкнуть зловонной жижей непосредственно на память погибших, героев и не героев – всех тех, кто мог жить, но больше не жил, пав от руки такого же, как и он, подлого человека, в чьих руках оказался убивающий насмерть предмет. Цели были разные, но итог одинаков: все люди есть убийцы других людей, и он в их числе, но только ещё хуже, потому что его цель оказалась пустой, а сам он – ничтожество, не давшее себе труда выявить все обстоятельства до конца. За те десять месяцев, минувшие со дня смерти Глеба Капустина, он снился ему не раз. Обычно композитор являлся под утро: во всём чёрном, как был на той панихиде, и имел при себе рояльные клавиши. Вежливо здоровался, отвернув глаза, после чего деловито раскладывал на гостином ковре клавиши в рядок, как надобно для фортепианной игры, и далее исполнял произведения по списку, тому самому, что последовательно звучал в первом просмотровом зале. Начинал всегда с Шопена, за Шопеном следовал Бетховен, а уже за ним, почти без всякого перехода, Верди. Перед тем как исчезнуть, неизменно извлекал из ковровых клавиш печальные звуки восхитительного Альбинони. На самого хозяина спальни Капустин не смотрел, будто Моисей, как и сам он, был не живой и даже не существовал в соседнем измерении. Этот Глеб просто отводил глаза и сосредоточивался на игре, игнорируя собственного убийцу. Говорят, смерть не наступает случайно – ни по совпадению, ни по ошибке. Как нет и человека, свободного от вины. Тогда кто же это начертал, кому, для чего и на каких отмороженных небесах понадобилась гибель милейшего и невинного человека, думал Моисей Наумович, следя за тем, как мёртвый Глеб Капустин выводит пианистические пассажи в погребальном произведении для одного живого, одного мертвеца, клавира и напольного ковра. Или же этот неконкретный Бог нашёл для себя виновного как раз в нём, и кто бы знал, отчего он решил именно так.

Отыграв, композитор какое-то время ещё продолжал сидеть на корточках, уставившись в небрежно раздвинутые клавиши. Затем он разом исчезал, не оставляя после себя ни слабой памяти, ни задержавшегося в гостином воздухе остатка торжественного звучания музыки великих. Через какое-то время Моисей просыпался, по обыкновению рано, и всякий раз при пробуждении повторялась одна и та же картина – он лихорадочно пытался вспомнить хотя бы один содержательный кусочек мгновенно улетучившегося сна, но из каждого такого сновидения ему удавалось выскрести лишь то, что отмороженный убийца, он же посланник кривых небес, – сам он и есть. И что прощения за содеянное нет и быть для него не может, несмотря ни на какую неслучайную близость к Елоховскому собору. Потому что, если там кто-то имеется, в смысле наверху, в том самом пределе, куда не дотягиваются кровяные молекулы его железистых антенн, то оно по-любому должно было остановить его руку, не дав спустить курок. Как-то так. Или около того.

17

Незадолго до девятого мая объявился старшина Фортунатов. Позвонив, первым делом справился о здоровье крестника, о котором всё это время почему-то не вспоминал, хотя пару раз пересекался с завкафедрой Дворкиным в преподавательском буфете. По завершении дежурных слов на той же бодрой ноте поинтересовался главным:

– Ну что, капитан, идём брусчатку топтать девятого или как?

– Коленька, дорогой мой, разумеется, идём, разве это возможно, чтобы не пойти в такой день на Красную площадь?

Однако ни сам он, ни тем более Коля-старшина на праздник не попали. Моисей Наумович так и не сумел пересилить себя и пойти, чтобы в этот горький день радоваться чему бы то ни было. Кадровик же, сотрудник Первого отдела Горного института Николай Павлович Фортунатов не смог явиться к точке полкового сбора в связи с внезапной кончиной. За два дня до того, как, начистив до сверкающего блеска ботинки гуталином и облачившись в «медальный» пиджак, совершив ежегодную пешую прогулку от квартиры в Армянском переулке до красноплощадной брусчатки, старшина лёг спать и больше не проснулся. Такое бывает лишь с хорошими, добрыми и практически беспорочными людьми, всей своей жизнью заслужившими быструю и немучительную смерть. Именно эта мысль была первой из тех, что обрушились на голову гвардии капитана Дворкина, когда он, набрав накануне Дня фортунатовский номер, чтобы договориться о завтрашней встрече у памятника Марксу, узнал о трагедии, пришедшейся на вчерашнее число.

Скорее всего, говорил с супругой. Узнав, кто на проводе, та, суховато представившись Раисой Валерьевной, на удивление будничным голосом сообщила о печальном факте. Судя по более чем рассудочному разговору, печаль ею ощущалась едва ли, и это несколько удивило Моисея Наумовича – сам-то он едва держался на ногах, настолько ошарашен был известием о смерти Гарькиного крёстного. Ей же сказал, что приедет сейчас же, и спросил адрес – больше ничего придумать не мог, не видел для себя прочего варианта, кроме как искренне предложить вдове доброго друга и просто хорошего человека посильную помощь, проявив неотложное участие.

Разумеется, прибыв через сорок минут в Армянский переулок, покойника он уже не застал: тело несчастного старшины увезли в морг ещё вчера. Впрочем, не обнаружил он в более чем скромной квартирке кадровика и каких-либо знаков скорби по умершему – завешенных чёрным зеркал, занавешенных оконных стёкол, платка на голове у вдовы подобающего драме колера, горящих свечей или же традиционной для православного дома лампадки. Да и у самой Раисы Валерьевны ни кругов под глазами, ни воспалённых бессонницей век тоже не обнаруживалось. Вдова была приятной, вполне тихого образа женщиной примерно Колиного возраста или чуть, может, помоложе. Волосы её, русые с обильной проседью, оконтуривая красивый череп, были собраны под затяг и крепились сзади простенькой, под черепаховую, заколкой, немного выше того места, откуда начиналась красивая шея.

– Присаживайтесь, Моисей Наумович, – пригласила она гостя, кивнув на стул у обеденного стола, когда тот, сняв шляпу, зашёл в столовую. Кроме этого помещения в квартире имелась смежная с ним небольшая комнатка, куда, как он успел заметить, глянув через неплотно прикрытую дверь, едва-едва помещалась лишь полуторная кровать с тумбочкой, стул и довольно обшарпанный гардероб.

Всё в доме Фортунатова носило характер неизбывной бедности, и это в сочетании с горькой утратой не могло не вызывать у человека тоску, которую Дворкин, присев на предложенный хозяйкой стул, и ощутил. Как вести себя, тоже пока ещё не понимал, не будучи в курсе обычаев семьи покойного Николая Павловича. Но спросил-таки первым, не дожидаясь вопросительного хозяйкиного взгляда:

– Если только я могу чем-нибудь, Раиса Валерьевна… Вы скажите, всё сделаю… Институтских, если надо, привлечём, по ветеранской линии тоже кого надо сыщем, если потребуется. Он ведь прекрасный человек был, ваш муж, а прекрасное, сами знаете, недолговечно.

Надо было утешать, но как именно, Моисей не чувствовал, ждал, пока вдова раскроется сама, и тогда он, сориентировавшись, подберёт нужные слова. От этого же будет зависеть и мера участия в траурных делах. Кроме того, он прихватил с собой ещё из тех денег, какие нашлись в доме, – куда ж ещё давать, как не на Колину память.

– Горькая, просто слов нет, насколько ужасная утрата… – добавил он, всё ещё ожидая от супруги покойного первых ответных слов. – Всем нам теперь будет недоставать его, Раиса Валерьевна. Нас и так уже всё меньше и меньше остаётся – людей, проверенных временем, своих, надёжных, близких друг другу по духу, по жизненным устремлениям, по общей памяти. – И посмотрел на неё, всё ещё молчавшую, замершую, строгую. – Знаете, мы ведь с вашим мужем, по сути, не так давно и сблизились, хотя знаем друг друга порядочно. Но он у вас такой человек, что сразу, можно сказать, своим в доме сделался: и мне, и Анне Альбертовне, и крестнику его, Гариньке, внуку моему. Вы, наверно, в курсе сами-то, что лично он всё для нас и устроил – и сами крестины, и с батюшкой загодя обо всём договорился, ну и…

Больше, если не брать имевшие место разговоры о войне и отдельно об артиллерии, особо не набиралось. Однако оставалось главное: то самое, что лишь фронтовик может открыть другому фронтовику, – правда о чёрной метке, некогда избавившая Моисея от дурной нужды биться лбом о глухую стену.

– В курсе я, – несколько отрешённо, как показалось Дворкину, подтвердила вдова и, отведя глаза в сторону, для полной ясности уточнила: – Я всегда была в курсе почти что всех его гадких дел. Только поделать ничего не могла. Он ведь каждый раз, натворив всякого, мне же первой об этом и сообщал, больше некому было: ни друзей, ни ближних, ни даже кого-то самого близкого, кто б его слушать захотел, урода. Дети наши оба и те, до конца ещё не выучившись, отшарахнулись, по общежитиям разъехались, чтоб со своим же отцом меньше было где пересечься.

Слова эти, адресованные профессору Дворкину, были не просто странные. Они были поразительны для слуха вообще, в принципе, особенно учитывая трагичность ситуации, из-за которой гость, прежде не знакомый хозяйке, перешагнул порог чужого дома – соболезновать, утешать, выказать положенные страдания. Та же, вместо того чтобы лишний раз поплакать или хотя бы сообща погоревать об усопшем, поддакивая и кивая утешительным речам, сейчас вываливала на пришедшего правду столь нелицеприятную, что от внезапного напряжения у Моисея Наумовича сжались пальцы на ногах. И сам он весь, вдогонку к онемевшим стопам, будто на какое-то время впал в нежданный, совершенно идиотский паралич. Слова, что в равнодушном исполнении вдовы Фортунатова были выпущены сейчас в ноосферу, заодно били и в конкретную голову, холодно и прицельно, как била бы, наверно, по своим же позициям главная гаубица в боевом расчёте, чей заряжающий знал дело несравнимо лучше остальных артиллеристов.

«А-а-а…» – затеял было Дворкин сказать что-то уже от своей, встречной стороны, но только едва начавшееся слово потерял уже на полпути, как и саму мысль, тоже опоздавшую против так и не произнесённого им звука.

– Я вас хорошо понимаю, Моисей Наумович, – между тем продолжила вдова, вновь посмотрев на него, – наверно, я и сама, узнав про доброго человека, чего не ждёшь, была бы в похожем ступоре. Честно говоря, поначалу не хотела вас звать, когда вы сюда позвонили: подумала, чего хорошему человеку всякой требухой ум морочить – не знает, из какого теста товарищ его сделан, так и пускай, всем от этого только лучше теперь. А не смогла всё же, внутренность моя не позволила, больно уж гадко обошёлся с вами муж мой покойный, прости господи.

– Это вы о чём? – насторожился Дворкин. – Что вы, простите великодушно, сейчас имеете в виду, Раиса Валерьевна? Разве можно так о православном человеке, о супруге, человеке глубоко и искренне верующем, несмотря что должностью своей рисковал, крестившись по собственной воле, в зрелом возрасте найдя пристанище у Бога? Сам же он мне и говорил, когда крестины отмечали потом у нас на Елоховке.

– Мытарь он и больше никто, – покачала головой хозяйка, – был и останется после смерти своей. Так и будет в земном пределе обитаться, пока его черти в преисподнюю к себе не утащат.

– Да какие ещё черти? – не выдержав нового напряжения, легшего на остаток старого, неожиданно вскричал Моисей Наумович. – Ну при чём они, при чём тут вообще что, скажите уж наконец, Раиса Валерьевна, а то мне, чувствую я, нехорошо сделается! Он же крёстный нам, крёст-ный! В смысле, не мне самому, но моему единственному внуку! Сам-то я против него вообще неизвестно кто – и по рождению еврей, и ни к какой вере толком не примыкаю: так, мотаюсь в этой проруби, неизвестно кем для меня рубленной, как кусок дерьма, и ни шагу больше, ни в какую сторону. А Николай, как я всегда знал, путь для себя выбрал – путь веры. Он же и сам себе тоже научился доверять, а не только избранному им Всевышнему. Я-то могу лишь сослаться, в основном в горячке: выкрикнуть какую-никакую нелепицу внутрь себя же самого, если уж прижмёт больше нужного, да и то вечно не попадаю, как надо, слов верных найти не умею, голова не пускает, хотя сердце-то само по себе не против, точно это знаю. – Он перевёл дыхание, но решил не останавливаться, договорить, достучаться до Колиной женщины, коль уж сам и завёл эту чёртову встречную музыку. – А он-то… он – воцерковлённый, службы посещал, обряды знал, тексты молитв разных. Сам же говорил мне об этом, истинно так – Анна Альбертовна не даст соврать, мачеха моя, – что мурашками, бывало, покрывается весь, мелкой дрожью исходит, когда певчие под регентом тамошним на клиросе у себя запевают, что в голове у него начинает от благости божьей кружить и что у Гарьки, внука моего, тоже закружит, если отцу Геннадию доверится, как в возраст войдёт и в разум. Говорил, церковь православная, она же просто сама поёт – сама; церковное, говорил, пение является выражением духовного переживания человека. Хор – он и есть народ, а священник, сказал, пастырь его, поводырь, главный дирижёр. Бог же – композитор, не меньше.

– Совсем уже пьяный был или только приближался? – с непроницаемым лицом выслушав дворкинскую тираду, едва заметно усмехнулась вдова. Тот факт, что скрыть лёгкий приступ негодования Моисею удалось не полностью, её, казалось, совершенно не беспокоил. Дворкин растерялся. Вопрос прозвучал неожиданно, но не был случайным, и это он тоже сразу понял.

– Ну выпил, да, было – как без этого в такой день? – пожав плечами, отозвался Моисей. И добавил: – Да, сильно выпил, чего уж там. Наверно, даже можно сказать, что был натурально пьян. Только при чём здесь это, Раиса Валерьевна? Рассудок не терял, говорил по делу, всё вполне серьёзно.

– Он алкоголик, – точно так же, как гость, пожала она плечами, – заурядный отвратительный алкаш, едва справлявшийся с надобностью ежедневно ходить на службу. Которую, кстати сказать, ненавидел всем своим пропитым организмом. Его и из органов когда-то попёрли как раз за это, хотя и не только. Он и так малой сошкой был, в районном управлении безопасности служил младшим чином, ниже которого разве что его же стукачи числились. Такие, к слову сказать, как отец Геннадий, он же Генка Объедков, в давнем прошлом их же штатный сотрудник, какого за разврат с малолетками поставили на храм. А со временем сделали настоятелем. Теперь там у них вроде как филиал, у чекистов, а батюшка этот стучит на всех подряд так, что не просто святых выноси, а стенографистка комитетская не успевает за ним записывать. Ну а Колю моего к вам потом бросили в институт, на Первый отдел, чтобы совсем уж от дел не отстранять, как бывшего фронтовика. Пожалели, одним словом, дали шанс остаться при прошлых погонах, хоть по факту и с понижением вышло. Вот с тех пор он ваших и ненавидит всех. Особенно кто из настоящих, из учёных, типа вас, как я от него же поняла. Ну а если ещё и еврей – извините, конечно, за такое слово, – то совсем не любил: люто, до колик в животе, до перехвата в груди. Считал, что хорошие места занимаете, потому что пронырливые, не пьёте и, как никто, наловчились скрывать любые недостатки, из которых целиком состоит вся ваша нация.

Это было что-то… Поверить, что всё не так, как говорила Раиса Валерьевна, уже не получалось – вряд ли хватило бы у этой милой женщины такого количества дурных фантазмов и подлых придумок, чтобы столь продуманно и не по делу осквернять память недавно ушедшего супруга.

– То есть, – открыл рот Моисей, всё ещё находясь под впечатлением услышанного, – вы хотите сказать, что и весь обряд этот, что отец, с позволения сказать, Геннадий с Гарькой моим сотворил, и вообще все слова Николая Павловича не соответствовали… э-э-э… действительности? То есть получается, что, общаясь со мной, он постоянно лгал – просто потому, что ненавидел, поскольку сам был обижен жизнью? Я правильно понимаю ситуацию?

Та кивнула:

– Правильно. Для этого и позвала вас. Вернее сказать, откликнулась на ваш же звонок. Заметьте, многие ещё до вас узнали, а только никто не позвонил, кроме вас. Вы ещё относительно новенький для него, не успели разобраться в подлых особенностях моего мужа. Покойного уже теперь, слава тебе господи.

– А дети в курсе? – не зная, для чего он это делает, спросил Дворкин.

– Да знают, но только пока не решили, пойдут на похороны или вообще не появятся. Больно уж мучил их Николай. С самого детства натерпелись пьяных побоев его и разных наказаний.

– Постойте, так, может, он вообще неверующий, раз собственных детей истязал? – нахмурился Моисей Наумович. – Быть может, и это тоже одна сплошная ложь?

– И это, – согласилась вдова, неподдельно удивившись вопросу профессора. – Да он не то что б молитву знал какую или хотя бы свечечку раз-другой в храме воткнул, он всю свою жизнь думал, что Иисус Христос и есть Святой Дух, обрюхативший Деву Марию. А Бог – тот к нему после Иуду подослал, чтоб проверку учинить на преданность. Вечно путал всех со всеми, а который из них правый или виноватый, так и не узнал, не до того вечно было. А что сам крещёный – ну это его главная сказка, чтобы таких, как вы, на удочку приманить, к себе приблизить, так ему удобней было козни строить. И дальше путать, и снова мстить, и мешать людям жить по-нормальному. Отдать, например, вашего какого-нибудь, ну, из евреев, я имею в виду, в чужую ему веру, а после прийти домой, нажраться в хлам и мучить меня, мучить бесконечно, терзать повестя́ми своими пьяными про то, как очередного урода обхитрил, или же как карьеру ему поломал, или ещё чего-то похожее начудил. И меня вечно втягивал, всё бахвалился победами своими в мирное время, всё интересовался, смешно ли, мол, получилось, Валер? Так и звал меня с того самого дня, как под куст затащил, когда у Праги стояли в мае сорок пятого, – от отчества моего: ни товарищем младшим сержантом медицинской службы, ни как-то ещё, а просто и по-мужицки – Валерой. Так, ему казалось, звучит прямей и по-свойски, особенно когда как я ему не уступила, а он всё равно меня силой одолел: дыхало рукой пережал и, считай, снасильничал. Ну а дальше пошло-поехало уже само, потому что понесла от него тогда же, после этого случая. Старший наш сынок оттуда и получился, из-под Праги. Потому и говорю: сволочью порядочной был мой мёртвый муж, хоть знаю, что нельзя так о покойниках, но мне-то можно, я заслужила такое про него сказать и поэтому прямо и говорю вам: сволочью и негодяем, и самое место ему жариться теперь в аду на тамошней сковородке. – Она безрадостно вздохнула, высматривая знакомую щербину в крашеном дощатом полу, и поёжилась, словно от промозглого ветра, привычно залетевшего за неподнятый воротник. – А ведь когда-то он был совсем даже неплохой человек. Я в ту пору ещё рядовой сестричкой была, а он в нашем полку артиллерийствовал. Сама видела, как воевал, – хорошо воевал, храбро: ни грохота орудий не пугался, ни уши сроду не затыкал, ни от снарядов фашистских не шарахался при обстреле наших позиций. А только куда всё ушло после, кто бы знал. Может, как раз за такое, за ту его жизнь, а не за эту, ему и позволили уйти без муки, во сне, как порядочному: вечером выпил – лёг, утром не встал – и привет. Смерть ему приснилась и там же, во сне, с собой и увела. Видно, то хорошее, что в нём когда-то жило, перекрыло собой остальные гадости, каких потом уже натворил бессчётно. Только потому и жила с ним, не уходила, терпела, как не должна бы поступать никогда. Да и дети уже случились, ещё до того, как разобралась, кто меня, дуру, в жизнь свою на самом-то деле уволок и через какой будущий обман. И кем сама я через это стала.

Выплеснув на гостя последние слова, вдова умолкла так же резко, как вогнала себя в обвинительную тираду. Какое-то время Моисей сидел молча. Затем подал голос, с трудом подбирая слова:

– То есть… вы хотите сказать, что он делился с вами всем, что затевал? – Она молча кивнула. – Тогда, возможно, вы в курсе той истории, когда, нарушив служебный долг, ваш муж на День Победы, не помню какой, сообщил мне по-дружески, что на меня лежит секретная бумага из органов – крест на продвижение меня в Академию наук и куда-либо ещё по административной линии?

Вдова вновь утвердительно кивнула:

– Это у него из самых любимых было – про вас. Очень гордился, как уделал самого Дворкина – наплёл про то, чего было и не было, потому что больно уж удобно оказалось: один фронт, общий конец войны под Прагой, а остальное, сказал, пошло уже паровозиком, само, под совместную сурдинку, будто так и надо. Ты бы видела, Валер, сказал, как жидок этот расстроился, аж глаза с орбит повылазили, а я ему с фляжки плескаю да в голову не брать уговариваю, потому как плетью обуха всё одно не перешибёшь, как ни дёргайся. А потому что нечего на чужую кафедру покушаться: покойный Андрей Иваныч сколько бился, чтоб Моисея этого не ставили, а его всё равно поставили, несмотря что тот просил и унижался.

– Стало быть, не было ничего… – едва слышно пробормотал Дворкин, обращаясь то ли к Фортунатовой, то ли к себе самому, то ли вопросительно, то ли с утвердительной интонацией. – Никакой бумаги… никакой чёрной метки… на меня никогда и не было?

– Была, Моисей Наумыч, да только всё такое, как эта ваша дурная бумага, на корню подчищено после было и в мусор пошло, – несогласно кивнула вдова, – и Коля мой об этом не мог не знать, а только для вас он про это умолчал, это всё пьяные подлости его и больше ничего. Я потому и согласилась, чтоб вы пришли: подумала, объявится – скажу, а нет, так и суда уж нет ни на кого, проехали, как говорится. И хочу ещё сказать, что вы не один такой, Моисей Наумыч, он ещё кому-то про такое же самое сообщил, кого не любил или же считал, что не заслуживает места. И каждый раз потом довольный ходил, будто чужой болью напитался и от этого дорожку себе в рай протоптал. Подлинно в это верил, верно вам говорю, – в Бога Отца не верил, Иисуса, Сына Его, вообще за святого не держал, в церковь – чисто по делу, сами знаете, по какому, а в райское место для себя самого верил всенепременно. Потому что, говорил, если откинуть пустую малость, то по жизни, почитай, – безгрешный.

Денег, которые он, идя в дом к Фортунатову, прихватил для вдовы, Дворкин ей не оставил. Не потому, что пожалел или неожиданно для себя разгневался, – просто ускользнуло из памяти. Слишком сильным оказалось потрясение от визита в Армянский переулок. На похороны тоже не пошёл – было уже не с руки. Не смог. Как ни жалко было супругу покойного, эту тихую женщину, бессловесную фронтовую сестричку, загнанную мужем в вечный угол, где она и провела все годы вплоть до последнего мужнего дня. Отвращение к покойному, усиленное ощущением собственного идиотизма ценой в три копейки, просто не оставляло больше шанса даже думать на эту тему. Да и не хотелось пересечься глазами с печальными, всё ещё пребывающими в многолетнем заблуждении жертвами этого, с позволения сказать, человека. Тех, кто прошёл войну, в руководстве института более чем хватало, и, по-хорошему, каждый из них, кто поднялся выше старшины, теперь вполне мог оказаться заложником покойного. Особенно при наличии неправославного корня.

«Как много, оказывается, может всего одна отдельно взятая человеческая дрянь, – подумал Моисей Наумович уже несколькими днями позже, анализируя события вокруг смерти Фортунатова, – а виной всему – доверие. Как и страх перед человеком из органов, даже если он там никто, ничтожная сошка, а сам ты, не будучи ни изобличённым сопротивленцем, ни просто сокрытым от глаз ненавистником системы, представляешь всего лишь абстрактный мир науки, в котором даже сдвиг и кручение твёрдых тел имеют значение только для того, кто сдвигает и скручивает их лишь на бумаге и отчасти в собственной бесконечно уставшей голове».

Для Анны Альбертовны приготовлены были две равно оправдательные версии, обе неприятные. Первая без труда объяснялась понятным мотивом – смерть крёстного, какой уж тут праздник, хоть и Победы. С другой – отчего не пошёл на похороны друга – было сложней, тут требовалась иная изобретательность. Но он выкрутился, сказав, что на то имелось странное пожелание покойного, некогда высказанное его жене, – чтобы на похоронах присутствовала лишь близкая родня, к которой он, Моисей Дворкин, не посмел себя отнести. С другой стороны, в запасе оставалась ещё и чистая правда, единственная и настоящая. Однако на неё он, поразмыслив, не решился, иначе бы пришлось признать, что, во-первых, сам же и был конченый идиот, во-вторых, своими же руками устроил непотребство с собственным внуком и, в-третьих, то, насколько дальновидна и права была Анна Альбертовна, не увидевшая в Фортунатове искреннего друга семьи. Он же, учёный-недоумок, своими руками вручил внукову будущность и его же младенческое здоровье не в руки Отца Небесного, а сбыл под защиту псевдобатюшки – настоятеля при давешних погонах, когда-то отстранённого от органов за недобрые деяния и потому перемещённого служебным приказом в лоно Святой церкви. Это и стало финалом большого приключения под кодовым названием «православные крестины».

Что делать с Гарькой дальше, не знал. Вероятно, лучшее из возможного – дождаться того времени, когда внук наберёт окончательно разумный возраст и примет ситуацию такой, какова она есть. И тогда уже решит, таким ему оставаться или, может, перекрещиваться заново. Конечно же, и перед доверившейся ему Анной Альбертовной ощущал он чудовищную вину, ну просто на полный оборот. Хотя, с другой стороны, что получилось, то и было теперь, чего уж там. К тому же ещё было о чём подумать помимо неудачи с тайным обрядом. И что, в конце концов, означает вся эта неудобная суета, когда сама жизнь скатывается мелким горохом с так и не набранной горки, утягивая человека туда, куда он до этого не собирался. Одно дело – жить, надёжно зная, что восхождение невозможно. Совсем другое, когда испытываешь чувство, что утратил способность продвигаться в сторону любых вершин, да ещё не по своей вине. Так что остаётся разве что сдохнуть – потому что не нагнать уже, поздно, не сделано того, чему следовало произойти так давно, что теперь тошнит от одной лишь мысли о проклятом неслучившемся.

Ломило в висках, но трещала и вся башка, целиком, отдельно от височных долей. Хотелось куда-нибудь нырнуть, страшно глубоко – так, чтобы никогда уже не вынырнуть, остаться навечно в дурной неподвижной мгле, закопав голову в ил. Столько лет другая жизнь, достойная и несостоявшаяся, текла мимо, никак не взывая разделить общие отрады, не вовлекая его, такого чудного, умного, доверчивого, в свои искромётные прозрачные водовороты, не замечавшая усилий его, совершённых затем, чтобы научный мир знал не только обездушенную фамилию его, скромно размещённую в углу учебника и пары задачников, но и само лицо, весь облик, а то и услышал сказанное им слово. В конце концов, он личность, персона, вполне себе крупная единица от весьма важной науки, а не только однонаправленно образованный манекен вне серьёзных видов на него со стороны научной общественности. Да, именно так: он всего лишь случайный попутчик, который больше задницей, чем головой высидел себе не самое заметное место в среде научных коллег, написав несколько недурных учебных пособий для профильных и непрофильных студентов и полностью переосмыслив курс лекций для них же. Его бросила жена, уйдя к торгашу-армянину, который и её ухитрился сделать такой же, как и сам, отщепенкой среди нормальных людей; он же, профессор кручения и сдвига, в ответ сумел лишь фальшиво окрестить их единственного внука при содействии оборотня и лжеца с того же Армянского переулка. Хочешь не хочешь, а только во всём, получалось, виноваты теперь армяне – именно таким, за неимением другого, получался очередной и бессмысленный бред. Но с другой стороны, ведь это же он, капитан Дворкин, а не кто-то ещё, изнасиловал невинную девочку, дочку неизвестного ему Иржи. И не Давид же Бабасян, точно так же не знакомый ему, как и далёкий несчастный Иржи, направил ствол нагана в грудь безвинного композитора Глеба Капустина, выпустив в неё две пули, оставшиеся в наследство от Ицхака Рубинштейна. И не шестирукий Шива, не Папа Римский, и не Иисус Христос с Елоховской колокольни заставил его довериться лжеотцу Геннадию, произведшему вместо тайного обряда крещения подлую подмену божьей купели на корыто с хлорной водой. И не сам же он, вовремя не раскусивший брата своего фронтовика, сменившего человечью наружность на ящерово нутро, проставил чёрную метку на весь остаток жизни своей, как учёного и безудержного творца идей.

Итог? Есть и он, если уж идти до конца в собственных откровениях. Что ж, он такой и больше никакой – ни мантии, ни академических регалий, ни переводов статей, ни серьёзных ссылок на имя, ни даже достойного, положенного действительному члену Академии наук жилья, куда уже не донесётся унылое буханье с колоколен елоховского лона, всё ещё громоздящегося против единственного окна столовой-спальни-кабинета, выходящего на Нижнюю Красносельскую через вечно закопчённое стекло. И потому, словно подержанной цирковой лошади, и дальше надлежит ему нестись по знакомому до ломоты в суставах кругу, убегая от себя и себя же хоронясь, блуждая и кружа в поисках выхода с пустой арены, возле которой давно нет зрителей, и паля неслышными холостыми патронами в смутный, невидный глазу сквозняк, сотканный из пыли, вакуума и бесконечной досады на дурную, толком не сложившуюся жизнь.

Он и бежал, в эту недобрую минуту, всё тот же Моисей Дворкин, – он нёсся навстречу всем им, женщинам и мужчинам, живым и убиенным, добрым и негодяям, разумным и глупцам, развратным телом и привлекательным душой, достойным его научного интереса и просто никаким, не стоящим даже малой взаимности. Они обделяли его, но и он обижал их. Они любили его, как получалось, но и он умел обожать, когда было надо. Они воевали, а после работали, добывая себе на хлеб, но и он трудился так, как мало кто мог себе представить, добывая, как и они, но не хлеб для жизни, а самую суть её, этой проклятой жизни, сделавшей его неудачником и убийцей.

Почему-то был босиком. Наверно, чтобы лучше чувствовалась под ногами твёрдая поверхность, предназначенная для кручения дольней коры и общего земного сдвига. Хотелось, зацепившись босыми ногами, раскачивать её что есть сил, потому что если не бояться, то выяснится, что земля, точно так же как и остальные твёрдые предметы, с лёгкостью поддаётся деформации, а усилия, могущие её к этому привести, наверняка подлежат расчёту с помощью его, Моисея, формул. И тогда, если удастся сцепиться с земной твердью, получится ответ на всё – тот самый, который не стоит отыскивать в задачнике, ведь он уже существует сам по себе, независимо от любой задачи и потому заведомо является неверным. Этот ответ – подмена.

Теперь он не бежал по кругу – шёл по прямой. Его слегка пошатывало, однако всё ещё крепкие ноги помогали удерживать тело в равновесии, хотя они же по неведомой причине внезапно стали заворачивать влево. Моисей посмотрел вниз, через узкий чёрный коридор, и увидал в конце ярко-белого раструба пальцы собственных босых ступней. Они были на месте, всё как всегда. И было хорошо и покойно. Но только ноги не желали больше идти по прямой. То ли не получалось, то ли просто отказывались подчиняться разуму. И он подумал, что надо бы остановиться и присесть, чтобы поразмыслить об этом и решить, как жить дальше, чтобы дойти до самого конца, сохранив приличие и достоинство. И чтобы никак не пострадал внук, Гаринька, узнав, что дед его не просто добрый и любимый дедушка, а уголовный преступник, совершивший убийство такого же, каким когда-то был он сам, доброго и безвинного человека. Однако остановиться и тщательно обдумать эту страшную новость уже не удалось: ноги всё больше набирали скорость, уводя Моисея в сторону от основной дороги, по которой шёл он туда, где ещё можно было успеть всё расставить по спасительным местам. Шаги становились всё быстрей, дорога теперь уже изгибалась сильнее прежнего, креня непослушное тело одинокого путника и увлекая его всё в ту же чужую для него сторону. Набрав скорость, оно уже неслось по кругу, бешеной центрифугой, как сорвавшаяся с места обезумевшая цирковая лошадь, вновь летевшая без разбору пути, не имея в замкнутом кольце отпертого выхода и не подчиняясь командам наездника, – чтобы в самый непредсказуемый момент рухнуть вместе с ним в чёрную бездонную яму и лететь… лететь… лететь… к яркому раструбу, светящемуся на самом конце его чистым и белым, как первый снег, каждую зиму покрывавший толком не увядшие ещё золотые шары на его родной Каляевке, какие, наверно, и теперь торчали в их старом дворовом палисаднике, несгибаемыми стеблями своими устремлённые ввысь: будь то майское и весёлое или даже зимнее безнадёжно-серое небо.

18

Тот приступ, а скорее даже микроинсульт, что случился у моего деда в мае семьдесят пятого, был в его жизни первым и потому настолько напугал Анну Альбертовну Дворкину, мою неродную прабабку, что в какой-то мере это неприятное событие сказалось и на уходе за мной. По крайней мере, мне она уже рассказывала об этом с улыбкой, правда почти через десять лет после того, как, откачав дедушку Моисея, отправила его по «скорой» в Боткинскую. Там его, успев, к счастью, вовремя соединить с тренталовой капельницей, вскоре и привели в полный порядок. Сам дед и по сегодняшний день совершенно уверен, что если б не мачеха, то, наверно, давно бы уже прохаживался в иных, с ходу не определяемых географиях. Я, разумеется, поинтересовался, о чём речь: что именно дедушка имел в виду, когда, задумчиво уперев глаза в потолок нашего елоховского жилья, говорил о каких-то неведомых мне местах. На это он отвечал словами малопонятными, из чего я уже в ту пору сделал вывод, что дед решил не открываться. Невнятные намёки – такие, как «имеется, миленький, наивысшая точка, последний край границ сознания, где оно так или иначе обретается, и если пойти от неё вниз, засекши тот край, а далее двигаться только по прямой и завершить путь наипоследней низменностью из возможных, то вне этих пределов антенны молекул крови уже не работают, поскольку рассчитаны лишь на пределы сферы разума…» Так он время от времени шутил, вовсе не притязая на то, чтобы внук, то есть я, извлёк из этих его загадочных слов нечто вразумительное. Вроде бы в то же время и намекал на что-то, но что конкретно имел в виду, оставалось для меня в ту пору за кадром. А вообще, когда я делал очередную попытку уточнить смысл его мудрёной метафоры, дед, придавая лицу выражение глубокой отстранённости, чаще просто многозначительно отмалчивался или же сразу переводил разговор на другую тему. В такие минуты мне начинало казаться, что дедушка слегка отъехал головой по причине старости или же просто в силу замороченности мозга своим многолетним научным прошлым.

Мне тогда, кажется, было лет одиннадцать – двенадцать; я ходил в школу напротив Елоховского собора и собирался летом в пионерлагерь в Конаково, на Волгу. Там мне нравилось, там у меня был друг, Кирка, близкий мне по духу пацан и тоже из хорошей семьи, примерно как наша. Правда, он был еврей на целую половину, а я всего лишь на четвертинку, опять же по линии деда, Моисея Наумовича Дворкина. Не могу не сказать, что уже в ранние годы, когда я стал различать людей с учётом устройства фамилий, не упуская при этом из виду и определённые внешние признаки, то почему-то явственно ощутил в себе значительный градус еврейской крови, много превышавший тот, который должен бы присутствовать во мне на законном основании. Впрочем, если уж честно, ощущать – ощущал, но с самого начала было и всё равно. К тому же никто из близких меня не доставал насчёт того, кто мы есть и какой бог в семье главный. Важно было другое – он, дедушка, вместе с бабушкой Анной вырастил и воспитал меня, заменив отца и маму, которые погибли в горах Северного Кавказа, когда я был ещё совсем ребёнок. Когда я немножко подрос, дед рассказал мне про папу, о том, как он любил скатываться вниз по кривым перилам лестницы, что начиналась чуть ли не от самой двери нашей квартиры на Каляевской улице и заканчивалась, почти что вонзаясь в парадные входные двери двухэтажного флигеля, где все мы, Грузиновы-Дворкины и просто Дворкины, жили до моих полутора или двух лет. Отметив для себя этот любопытный факт, я, помню, тоже попробовал как-то съехать на заднице с последнего перильного пролёта нашей лестницы на Елоховке. Однако опыт первого знакомства с живой историей нашей семьи завершился для меня неважно: не удержав равновесия, я вылетел во двор, едва не прошибив головой подъездную дверь и расцарапав коленку о ржавый угол мусорного бака, вплотную придвинутого ко входу с уличной стороны. Одним словом, если сопоставить отдельные фрагменты прошлой жизни на Каляевке с теперешним бытованием семьи на Елоховке, то житейская романтика поздних лет явно проиграет той, уходящей корнями в безвозвратно далёкую жизнь.

Имелась в нашем роду ещё одна прабабка и одна бабушка. Обе – родные со стороны моего покойного отца Льва Моисеевича. Они, мать и дочь Грузиновы, относили себя к известному в дореволюционной России княжескому роду, о чём не уставали рассказывать в те редкие часы, когда нам удавалось видеться. Раньше, когда я был маленьким, они приезжали к нам на Елоховку, чтобы повидаться со мной и тайно оставить для меня что-нибудь съестное из разряда дефицита. Лет через десять визиты эти прекратились, поскольку теперь я уже мог самостоятельно ездить на метро и прочем транспорте и потому соглашался иногда навестить прабабушку Настю в её квартире на улице Вишневского. Иногда, если она сильно настаивала, я даже оставался там ночевать, прихватив с собой домашнее задание. Туда же приезжала и бабушка Вера, которая развелась с моим дедом давным-давно, когда я был чуть старше грудного возраста и мы все вместе ещё какое-то время жили на Каляевке. Бабушка Вера никогда не плакала, зато вечно куда-то торопилась. Она работала на важном торговом участке: кажется, замдиректора крупного гастронома, между прочим возглавляемого её бывшим мужем, неким Бабасяном, которого, кстати, я никогда в жизни не видел. Я говорю «бывшим», потому что, когда мне было шестнадцать и я готовился получать первый в жизни паспорт, бабушку Веру посадили в тюрьму. И тогда муж её, Давид, кажется, Суренович или, может, Суропович, развёлся с ней, бросив на произвол судьбы. Бабушке дали восемь лет и прямо из зала суда увезли отбывать в Можайскую женскую колонию. Баба Настя, помню, плакала как ненормальная, и мы все вместе старались, как могли, её утешить. Дед почему-то, тоже запомнилось мне, не слишком горевал, однако при этом в разговорах он всячески пытался отвести от бабушки вину. Говорил, не виновата Вера Андреевна в том, что все у них там проворовались, потому что всё это затеяла не она, а этот Суропович, или Суренович, хитроумный негодяй, разом подставивший бабушку в тот момент, когда стало жарко и нужно было выбирать, кому держать ответ за масштабное экономическое преступление. Кстати, и адвокат этого подлого Бабасяна оказался, как выяснилось, куда хитрей и пронырливей нашего, в смысле бабы-Вериного. В общем, она и сейчас там, в колонии, откуда, как с полгода назад написал мне дед, должна будет скоро выйти, недосидев полный срок из-за того, что и пенсионного возраста достигла, и вела себя хорошо и достойно. И спросил заодно, не стану ли я возражать, если по возвращении бабушка станет жить с нами на Елоховке. Иного места для жизни, кроме как со своей матерью, бабой Настей, у неё больше не имелось. И когда дед, навестив её как-то в этой её Можайской обители, осторожно забросил насчёт возможности подобной перемены в жизни, та с радостью согласилась и долго ещё плакала потом горючими слезами. А отрыдав положенное, дала понять, что с мамой своей, Анастасией Григорьевной, жить одним домом больше не станет никогда – лучше сразу в петлю или же «отвались плохая жисть, хорошая – привались». Когда я изредка ночевал на Вишневского, княгиня-мать не раз напевала мне эту частушку в качестве убаюкивающей колыбельной, со слезами на глазах вспоминая заполярные красоты и самые счастливые годы в жизни, проведённые ею на воркутинской земле.

Анна Альбертовна, неродная прабабка, любимейшая из женщин, окружавших меня вплоть до самого дня, когда я покинул любимую мной Москву, к огромному несчастью, недавно скончалась, но, несмотря на поданный рапорт, мне так и не разрешили оставить место службы: сказали, не хватает, мол, прямого родства. Любопытно, что о существовании её на Елоховке Анастасия Григорьевна и Вера Андреевна узнали лишь спустя годы. К тому времени, как дедушка свёл и познакомил их, она проживала с нами уже около 10 лет. Узнав, как на самом деле обстоит дело, прабабушка-княгиня сообщила моему деду, что она это и так всегда знала, потому что чуть ли не кишкой своей чуяла, что между мачехой и пасынком всегда существовала укрытая от добрых людей связь, причиной которой явилась неразборчивость избыточно любвеобильного Моисея Наумовича в женщинах и людях вообще. Бабушка же, Вера Андреевна, не стала лукавить столь изощрённо, избегнув любой обтекаемости. Она высказалась прямо и по существу, однозначно дав понять, что именно эта «свердловская сволочь», как только сделалась вдовой Моисеева родителя, и стала разлучницей в их с дедушкой браке. Детали были уже неважны: с годами они стёрлись, оставив в бабушкиной голове лишь досаду на саму себя и неготовность одним махом простить бывшего супруга за тайную в отношении её измену.

Ну а дед лишь посмеивался. Он ведь уже стал другим, добрый мой учитель Моисей Наумович. Он всё ещё преподавал в институте, правда уже не руководил любимой кафедрой. И дело было не только в возрасте: в этом смысле он был вполне крепок и всё ещё энергичен. Тот оказавшийся не смертельным инсульт, что когда-то прихватил дедушку, к счастью, так и не стал для него приготовительным звоночком с небес. В силу совсем иной причины он же сам и попросил освободить его от заведования кафедрой, которую бессменно возглавлял долгие годы. Всякая житейская суета, включая и ту, что привносила в его жизнь кафедра, в какой-то момент сделалась для него глубоко вторичной, если вообще продолжала иметь хотя бы малое значение для моего чрезвычайно умного деда. Я-то уж как никто, прикипев к нему насмерть всем своим существом, мог оценить и образованность его, и аналитический склад ума, и степень эрудиции в целом. И тоже как никто все эти годы имел возможность подмечать дедовы странности. Они родились не в одночасье, эти чудаковатые особенности его. К тому возрасту, когда я, как мне тогда казалось, набрался достаточно ума, чтобы начать думать самостоятельно, вполне серьёзно пытаясь анализировать события и слова, дедушка Моисей успел уже основательно переделаться из того, кем был, в совершенно не похожего на себя человека. Сам же так и сказал. Немало удивлялась тому и моя продвинутая прабабушка Анна Альбертовна, такая же, по сути, родная, как и дед Моисей. У той, в отличие от дедушки, задача была короткая и понятная – всем своим существом служить семье. И в особенности мне, единственному правнуку и наследнику. Ещё при жизни она успела отказаться от своей доли в приватизированной к тому времени квартире в мою же пользу. К тому же самому призывала и дедушку, чтобы избежать впоследствии возможных трудностей при оформлении права собственности на меня, Гарика. Дед, подумав, согласился. Тем самым все в нашей дружной семье в одночасье подтвердили намерения любить и всячески опекать меня и дальше, поскольку после этого совершённого обоими рискованного шага более ничего им не оставалось.

Так вот, о странностях. Я не знаю, что именно в итоге оттолкнуло дедушку от православия, особенно если принять во внимание, что именно он и отнёс меня когда-то в божий храм Преподобного Пимена для совершения обряда крещения. Так мне рассказала об этом баба Анна, уступив дедушке роль инициатора в этом важном деле. Таким образом, все эти внутренние градусы мои, ранее подталкивавшие к мысли о еврейском происхождении, в определённый момент подтаяв, распределились в организме равномерным устойчивым теплом, и я уже не знал достоверно, какие конкретно силы расталкивают и формируют во мне новые чувства по отношению к вере и Богу. С одной стороны, приятно было осознавать себя как подключённого к небу напрямую, тем более что для этого не пришлось даже малость напрячься: всё самолично осуществил мой любимый дед-еврей. С другой – имелись несовпадения, и прежде всего с самим же дедушкой, который где-то в восьмидесятом, отведя меня в первый класс, чуть позже оказался по делам в районе Солянки. Там и набрёл на Московскую хоральную синагогу, что обнаружилась по соседству, на улице Архипова. Он и вошёл. И вышел уже «иудеем». Думаю, лёгкая дедова «тронутость» зародилась именно там, в тот его первый визит в «дом собраний», где надлежит изучать Тору, Талмуд и хасидизм. Он потолковал полчаса с тамошним иудейским попом – раввином, однако за это время успел вызнать для себя главное: еврей – не особь с удлинённым и часто объёмным носом, хитровански сложенной головой, а также способностью к зубным делам и скрипке. Еврей – последователь древней веры Моисея, его тёзки. Еврей – тот, кто исповедует иудаизм. Его господин – Творец вселенной. И мама еврейская тут ни при чём. И вообще, еврей – это по крови или по вере? Он и спросил раввина под конец той их первой встречи:

– А вот скажите-ка, уважаемый, и как же мне, нехристю любого рода и никакого племени, хоть по крови и еврею, убедиться, что он всё-таки гарантированно имеется, этот самый Бог. Ну, хотя бы ваш, иудейский – Яхве, кажется, или Иегова? – И протянул вперёд свёрнутую скипочкой ладонь. – Вот, к примеру, положили бы вы мне его на ладошку, так я бы его и увидал. А так… слова лишь одни недоказанные.

Тот, однако, не растерялся, ткнул в дедову ладонь маленькой своей и мягонькой рукой, поправил очочки и в свою очередь ответно поинтересовался:

– А скажите и вы мне, любезный Моисей Наумович, сын имеется у вас?

– Внук, – с гордостью откликнулся дедушка, – любимый внучок, и больше из деток никого.

– И вы его, вероятно, любите? – уточнил раввин.

– Не просто люблю, святой отец, я об нём просто умираю, – не растерялся мой чувствительный дед, одновременно слегка придуриваясь.

– Это хорошо, – удовлетворённо кивнул в ответ ему раввин, – это просто замечательно, что у вас такая к нему любовь. – И заглянул деду в глаза. – Тогда знаете что, а не положите ли вы её прямо сейчас – вот сюда? – И протянул навстречу дедовой ладони свою, разжатую, готовую принять ту самую любовь моего деда ко мне, чтобы вместе с ним ею полюбоваться.

То был вопрос ровно для него, Моисея Дворкина. Равно как и демонстрация умозрительного научного опыта. Оттого – именно так я теперь думаю – он и вышел в тот день из здания синагоги с обновлённой и уже чуть тронутой новым знанием головой. А вообще, дедушке всё понравилось, потому что теперь многое в его уме сходилось. Беда, верней, неувязка состояла в том, что он наткнулся сначала на раввина, а мог бы точно так же, по случайности обстоятельств натолкнуться на православного батюшку, который подобный опыт произвёл бы с не меньшим эффектом. Да ещё, на закуску, немного бы подымил кадилом. «Просто ноги, – сказал он мне потом, – туда бы не повели, Гаринька, сами бы взяли и отвернули». А почему – не пояснил, отвёл глаза и умолк. Но там же, в синагоге, пока беседовал, заодно поинтересовался, существуют ли труды по иудаике – лучше научные, высокосодержательные, без пустозвонной завлекательности и обилия излишне раздражающей информации, не потребной ни сердцу, ни уму. Ему снова ответили, и опять по делу. А он и ухватился за тот ответ – раввин, как видно, оказался очень не дурак, сумев всего за одну встречу и удивить пожилого профессора-сопроматчика, и увлечь, и обнадёжить.

Короче говоря, сходил он не впустую: что-то дали, чего-то подсказали насчёт того, где и как поискать. А в нагрузку снабдили коробкой свежеиспечённой мацы. Дед, помню, принёс её домой, но как употребить к столу, чтобы получилось ещё и в радость, а не только в соблюдение признаков новой веры, не знал. Решил использовать, покрошив и запуская обломки в горячее какао с топлёным молоком, которое раз в две недели Анна Альбертовна томила в духовке в течение пяти долгих часов, добиваясь толстой и нежной на язык пенки приятного глазу светло-бурого оттенка. Так и сделал. А к концу упаковки втянулся в это дело не на шутку, и уже после этого запасы хрустящей и совершенно безвкусной фанеры в доме не переводились. Я ещё, помню, наглядевшись в те первые месяцы на его новые забавы, высказался насчёт того, что, мол, религия, какую ни возьми, способствует, если в малых дозах, оздоровлению личности. А если в больши́х – то можно на неё и подсесть, что не есть хорошо, потому как эдакая странность чувствительно напрягает остальных, непричастных. А вообще, планета наша, хоть с верой в любых богов, а хоть вообще без неё, всё равно есть один большой живой организм, для которого что иудаизм, что православный заоконный звон – лишь небольшой неудобный насморк.

Он тогда посмотрел на меня так пристально, что слова эти тут же стёрлись сферой нашего общего с ним разума и больше никогда не образовывались у меня ни во рту, ни в голове.

Со временем втянулся ещё и чаёвничать. Раньше, насколько мне запомнилось, дедушка просто пил чай, как все нормальные люди: наливал чашку кипятку, добавлял заварки на глаз и, размешав сахар, прихлёбывал чаем еду. В общем, того священнодействия, которое он впоследствии для себя избрал в отношении простого чаепития, поначалу не было и слабого духа. Зато потом аромат крепкого напитка витал в гостиной всякий раз, когда дед затевал свой торжественный чаепитейный ритуал. Баба Анна, с явным сомнением воспринявшая внезапное увлечение дедушки иудаизмом, чайную тематику, напротив, приняла сразу и предельно одобрила. Церемонию, как правило, разделяла и сама, поскольку в такие приятные минуты дед Моисей расположен был говорить о новоиспечённой вере. Он наливал, сливал, вновь наливал этот крашеный кипяток, нагнанный из «трёх слонов», пробуя его на губу, на язык, на нёбо, сверяя порции по температуре, аромату, кучности облачков из пара и прочему обилию всего такого, постичь которое терпения у меня не хватало. Кто его надоумил, кто дал наводку на подобное зверство в отношении самого заурядного мероприятия, оставалось загадкой. Возможно, такая версия поглощения особым способом заваренного чая, отягчённого к тому же бесконечными разговорами о колене Иуды, давшем название Иудейскому царству, об особенностях этнорелигиозной группы, включающей в себя тех, кто родился евреем, и тех, которые всего лишь обратились к иудаизму, о правилах Шаббата, о нюансах кашрута и много о чём ещё, давала дедушке шанс лишний раз покрасоваться в кипе, которую он теперь с удовольствием носил, хотя лишь только в границах елоховского жилья. С этим, правда, имелись некоторые технические трудности: дед был уже практически лысый. Однако, борясь с подобной некрасивостью, он отращивал волосы с левого бока, где всё ещё оставались корни растительности, после чего образовавшиеся длинные седые жидкие пряди перебрасывал через голову, где уже чрезвычайно стойким клеем закреплял кончики волос на гладкой коже черепа. Получалось хотя и по-стариковски, но всё ещё по-мужски. Жаль только, не слишком надёжно на этой конструкции держалась сама кипа. Неприметная прищепка, служившая для соединения убора с головой, не работала, поскольку в том месте, куда она полагалась, редкие волосы елозили, не желая нормального с ней сцепления. Таким образом, приходилось частично применять клей ещё и в мало предназначенном для него месте. Такое трогательное дедово упрямство порой вызывало в Анне Альбертовне покорное восхищение с примесью подозрения на умственное здоровье пасынка. Со мной она, разумеется, подобным соображением не делилась, но по её глазам я замечал, что моё предположение имеет под собой вполне твёрдую основу.

Впрочем, эта интересная дедова особенность жить никому из нас не мешала, разве только что самому дедушке доставляла кое-какие неудобства, особенно когда приходилось перед сном отдирать кипу от черепа, а по утрам, перед тем как уйти на лекцию, вновь присаживать подмятые подушкой пряди на свежий клей. Утреннюю операцию, как правило, он производил в ванной, одновременно напевая мелодии из старых советских кинофильмов. Предпочитал из Исаака Дунаевского – «Вольный ветер», «Волга-Волга», «Дети капитана Гранта», «Пятнадцатилетний капитан», «Весна», «Цирк» и всякое такое, хотя не брезговал и другими композиторами, произросшими не обязательно от семитского корня. Вероятно, дедушка Моисей так и не разучился ценить талант в любом его виде и независимо от авторства. А ещё он, отказавшись от строгого галстука селёдкой, перешёл на фривольный галстук-бабочку, который, как ему казалось, в какой-то степени компенсировал отсутствие кипы на его макушке в то время, когда он находился в учебной аудитории. Иными словами, мой дед теперь ухитрялся сочетать в себе странности столь противоречивые, что объяснить природу их возникновения мне уже не удавалось, – это было нечто особое, другое, малопонятное, совершенно чуждое мне.

Любил порой поплакать – просто так, без понятной кому-либо из нас причины. Тихонько, и по возможности без свидетелей, – над чем-то там своим, тайным и далёким.

А ещё внезапно полюбил пачули. Говорил, сие – иудейский елей, не меньше того. Устойчивый аромат масла пачули, однажды возникнув, прижился на Елоховке настолько, что и сами мы с бабой Анной, со временем поверив в его чудодейственные свойства, порой добавляли по нескольку капель в ванну с горячей водой, распаривая себе тело.

Вечерами дед, забравшись в шерстяную безрукавку, связанную для него всё той же Анной Альбертовной, разбирал многочисленные тексты, которыми снабжал его раввин с Архипова, ставший ему вскоре добрым приятелем. О чём они там беседовали с ним, когда дедушка исчезал вдруг на несколько часов и каждый раз возвращался с просветлённым лицом, никто из нас не ведал. Мы с бабой Анной знали лишь то, что видели или слышали от самого Моисея. Как-то, набравшись смелости, я поинтересовался насчёт его упорного умолчания о тайной части жизни на той стороне. На это дед ответил загадочно и, как мне показалось, без тени юмора. Сказал:

– От того, о чём человек молчит, не желая на эту тему разговаривать, обычно он и сходит с ума. – И как-то совсем уж обречённо улыбнулся.

Однако, помню, меня это не слишком тогда взволновало. Я заканчивал школу, и хотя всё ещё по жизни не определился, но уже вплотную ощущал потребность выискать себе дело по сердцу и уму. Тем не менее деда своего я по-прежнему любил как ненормальный, и всякая его чудаковатость совершенно не являлась тому помехой. Особенно если учесть, что вдобавок ко всем своим новым странностям Моисей ещё и начал готовить. Началось с простого – с кошерности: то – можно, а это уже – нет, не разрешено, чуднáя вера не позволяет употреблять в пищу всякое, что, согласно Торе, проснулось то ли раньше солнца, то ли плавает ниже положенных глубин, не имея на себе чешуи и не будучи при плавниках. Или же, к примеру, не так просолено, прополоскано или зарезано не специалистом-шахетом, а вполне себе заурядным мясником. Основные предписания, касающиеся кашрута – свода еврейских законов об употреблении пищи, – дед извлекал из самопального перевода на русский Пятикнижия, добытого им при содействии всё того же благодетельного раввина. Ну а детальные раввинские указания добирал уже из более чем подробной Мишне Торы. Столь непростая конструкция питательной части жизни и привела старого Моисея к потребности отправиться на кухню и принять на себя часть полномочий по кормлению семьи блюдами, годными для всех и отдельно – для новоиспечённого иудея. В перечень новых кушаний с попутной лёгкостью вписались и лакомства, которые дедушка наловчился изготавливать из самых незатейливых ингредиентов и которые с первого дня его иудейства сделались в нашем доме неизменным атрибутом семейного быта.

Коснулась история и посуды: сам же пошёл и, не жалея средств, обновил практически всю – так, чтобы, не имея более препятствий, одним махом обеспечивались и агала, и либун. Само собой, что, вечно путаясь в тонкостях обращения с посудой, я не раз вызывал тем самым лёгкий дедов гнев, и потому однажды, плюнув на все эти не так, как надо, промытые кастрюли, на более чем специальные способы очищения тарелок от остатков пищи и единственно верную температуру финального омовения чистой посуды, я просто перестал появляться на кухне, оставив любую малую заботу и о тарелках с кастрюлями, и о самой еде на усмотрение дедушки и по-прежнему безропотной бабы Анны. В общем, вынужденно перестал быть помощником по хозяйству.

Ещё отдельной памятью запомнился тот год в самом начале моего отрочества, когда я заметно подрос и слегка поумнел. Тогда же и потребовал от деда полного отчёта по разделу «История семьи», с жизнеописанием вплоть до мелочей. Отчего-то мне всегда не хватало знаний о жизни нашей семьи в её доелоховский период, какими порой хотелось наполнить образовавшуюся в голове пустошь. Дед был не против и потому в числе прочего рассказал о Рубинштейнах: как те сначала неизвестно откуда объявились у них на Каляевке, как они потом жили все вместе и почему у них были такие странные имена. Попробовал своими словами объяснить, что, по преданию, Девора – судья, пророчица, предводительница, мать. И это мне запомнилось. А ещё, что она же возглавила войну против ханаанейского, кажется, царя… – тут в памяти моей до сих пор имеются пробелы – то ли Явина, то ли Яшина, как вратаря. И правившего то ли в Харькове, то ли в Хацкоре ещё аж то ли в одиннадцатом, то ли в двенадцатом веке до нашей эры. Ну а Ицхак, как запомнилось мне, он же сын Авраама и праотец еврейского дедушкиного народа, означает «Тот, который будет смеяться».

По завершении краткого экскурса в не столь давнее семейное прошлое дедушка Моисей подсунул мне Ветхий Завет: «Читай, мол, Гаринька, с этого хорошо начинать жизнь. Я хочу, чтобы ты узнал, как устроен мир, и не только в его видимой части. Что поймёшь – твоё. Чего не одолеешь – так тому, значит, и быть. А после поговорим».

Анна Альбертовна, засекши полезную дедову инициативу, в свою очередь снабдила меня Новым Заветом и время от времени деликатно интересовалась ходом поглощения мною всех четырёх Евангелий. В промежутке между очередными евангелическими историями мы с ней разговаривали – очень уж интересовалась, какие различия я обнаружил в изложении правдивых событий тем или иным апостолом. Я отвечал ей, как думал, так мы потихоньку продвигались. Правда, веры в Иисуса мне это не добавляло, но продвинутости в общечеловеческом смысле – несомненно.

А с дедом мы так толком и не поговорили: иудейство, к которому прибился в итоге старый добрый Моисей, оказалось сильнее сделанного им однажды обещания укрепить во мне христианское начало, которое сам же он когда-то во мне и поселил, приведши в православный храм. Откровенно говоря, я и сам думаю, что так оно справедливей, коль скоро дедова четвертушка не отозвалась во мне песней, какую он, наверно, всегда ждал.

Так вот, о будущности моей. Поначалу вообще не понимал, чего же всё-таки хочу и куда держать экзамены по окончании школы. Сперва скорее по неразумности, но имея к тому некоторую склонность, думал пойти по технической части, опять же по дедушкиному совету. Он, видя, как я всё ещё маюсь, так и не сумев определиться, дал мне понять коротко и прямо:

– Коли мой внук не ведает, к чему устремлена душа его, и не испытывает неодолимой тяги к тому или иному занятию, то ему следует идти туда, где профессором дедушка. По крайней мере, на какое-то время это отсрочит проблему с воинским призывом, невзирая на то, что нынче армия уже не та и отнюдь не обязательно начинать с неё взрослую жизнь. Не сойдётся в другом месте – войско никуда не убежит. Но только потом ты, Гаринька, будешь к армии больше готов, раз оказался невостребованным в другом месте. И тогда, возможно, даже воинская служба станет для тебя кусочком праведной жизни.

Разумеется, толкуя о подаче документов, дед имел в виду Горный институт, где его научный вес и прочие заслуги, несмотря на брошенную им когда-то кафедру, были всё ещё велики. Его по-прежнему обожали студенты, хотя над трогательной дедовой бабочкой потешались все, начиная от буфетчиц и заканчивая сотрудниками ректората. Самодельное же перекрытие стариковской лысины тонюсеньким волосяным покровом, прихваченным сбоку на быстрый клей, вызывало у многих чувство острой жалости к старомодному профессору, в какой-то момент утратившему ощущение житейской реальности. Тем не менее на лекциях деда любая его странность не сказывалась: давно сделавшиеся знаменитыми, лекции неизменно были хороши, всегда, без малых исключений. Во всяком случае, мне доподлинно известно, что вплоть до того дня, пасмурным утром которого я отбыл в Брянскую область, десятки преподавателей столичных втузов всё ещё тянулись неусыхающим ручейком послушать живого Дворкина. И всякий раз покидали аудиторию полные впечатлений и восторгов. Остальное – в том же духе. Я всё думал тогда, да и теперь, находясь в этих диких условиях, продолжаю размышлять о том, как же случилось, что всего в одном дорогом мне человеке смогло уместиться столь удивительное многообразие дивного и противоречивого: от большущего таланта учёного, педагога, родителя и энциклопедиста, признанного недругами и почитателями, до его же чудаковатых умственных заморочек, малообъяснимых поступков и непредсказуемых смен настроения. Ответа не было. А те, какие напрашивались, не устраивали меня неопределённостью версий.

Так вот, о будущности – той самой, что пока не складывалась даже в первом приближении. Меня туда Кирка мой затащил, дружочек ещё с пионерских времён, – в Театр Станиславского, что на Тверской. Добыл по случайности два билета, сказал: охрененная штука, говорят, ни на что не похоже – то ли постмодерн, то ли метафизика в чистом виде. Одним словом, заинтриговал. Ну и пошли мы. А потом вышли: он – в полном недоумении, я – в совершенном шоке. То, что происходило на сцене, оказалось потрясением, ударом, чудом – истинно говорю вам, без преувеличений. То был «Хлестаков», в постановке режиссёра, о котором я до того дня слыхом не слыхивал. Нет, знал, конечно же, разные имена – имелось в запасе, что мог я ненароком и в разговор ввернуть: Товстоногов, к примеру, Васильев, Эфрос, Любимов, ну и несколько ещё, помимо Таирова и Мейерхольда от прошлой жизни, не говоря уж о Станиславском с извечным своим напарником через чёрточку. Я ведь не театрал и никогда им не был – я просто вынужден был держать необходимую планку культурного багажа, ниже которой, в силу дедова воспитания, опускаться не осмеливался. Анна Альбертовна тоже, надо сказать, руку приложила, баба Анна моя дорогая. Одним словом, натуральное потрясение имело место, не меньше того. Декораций – ноль, костюмы – вполне, можно считать, условные, из какой-то другой жизни, текущей в поперечном измерении. Всё – изнутри, и это главное. Будто каждого из удивительных артистов этих, странных существ, подчинившихся таинственным знакам параллельного бытия, предварительно хорошенько встряхнув, вывернули наизнанку, вынудив проживать жизнь своих героев вне привычных образов, известных каждому с отроческих лет, – там вы уже не услышите накатанных фраз, не обнаружите привычных сцен, не обретёте ожидаемых финалов, не ощутите утомлённости и скуки. Там – всё кишками, нутром, невидимым духом, материализовавшимся на время спектакля, обратившегося в одну огромную живую карнавальную маску, подменившую собой унылую телесную плоть и известный всем сюжет. Что это было – драма, комедия, фарс, насмешка, игра в абстрактную подмену? Или, быть может, прямая подстава, обращение к скрытому до поры закоулку души, что напрямую отвечает за неопробованное пока ещё творчество? Он, Хлестаков, сумасбродный фантом, меняющийся и неуловимый, да скипочкой – в дыню; она же, мамочка, супруга городничья, а-а-х! – будто из промежности у неё вычерпнул – аж задохнулась от счастья и истомы: до одури, до сладкой боли, до нутряного беспамятства; и вновь не воздухом, не лёгкими, не ртом – кишками, кишками, кишками. Будто сам Гоголь, мёртвая душа, залетев на пару часов, вновь натворил непостижимых дел своих и снова унёсся в чёрное небо над ночной Тверской. Вот тебе и Гоголь-моголь – здравствуй, дедушка, Моисей Наумович!

Заболел. С Киркой в тот вечер расстался по-быстрому, не хотелось даже парой фраз обменяться, пачкать впечатление, – и так понимал, что, кроме очередной дурости, тот ничего не скажет. Оставалось лишь решить, в какое поступать из трёх возможных столичных заведений, где со мной, Гариком Грузиновым-Дворкиным, сделают так, чтобы научиться острым и по сердцу: и – сам, и – себе же самому. Уже видел, как несут цветы, как орут с галёрки, светясь зрачками, как нервничают, завидуя, московские барышни из хороших семей насчёт того, что принадлежу не им, а тем, с кем даже не имеют чести они быть знакомы. Как в очередь выстраиваются именитые режиссёры, дабы заполучить Гарика Грузинова, к этому времени уже ополовиненного, тоже без лишней уже чёрточки, чтобы, не дай бог, не смазать возвышенность и благородство дворянской фамилии этим незвучным, не пойми какого корня дедовым добавком.

Моисей мой не возражал, ощутив мой же бешеный настрой на творчество и удачу будущей жизни. Баба Анна, ясное дело, засомневалась, но виду не подала: лишь улыбнулась тихой своей, славной улыбкой, а когда выходила из столовой, между делом перекрестилась. Тогда мы ещё не знали, что через два года ей поставят диагноз – онкология. Умирание пообещают быстрое, а насчёт того, мучительное или нет, – как выйдет.

Стоял июнь девяностого. Неприкасаемый Ильич уже с год или около того числился в вурдалаках – кровавых и больше никаких, красуясь этим суровым приговором на заборах, гаражах и железнодорожных насыпях. И никому не хотелось никого поправлять – свобода, господа!

Седьмого числа к власти пришёл патриарх Алексий, и дед Моисей, чуть ёрничая, от лица всех иудеев Московской хоральной синагоги поздравил меня, как выкреста, с этим важным событием. Я, признаться, несколько растерялся, поскольку до сих пор дедушка не позволял себе не только чего-либо подобного, но и мало-мальски сомнительного высказывания в отношении веры и вероисповедания. Раньше у нас в доме неизменно присутствовал устойчивый баланс сил, не только не противоборствующих одна другой, но и, напротив, уважительно соседствующих друг с другом. Наша сторона, православная, в составе бабы Анны и меня, примыкающая, само собой, к чисто христианскому большинству, была довольно неоднородна. Анна Альбертовна истинно верила, регулярно посещая храм напротив, ставя свечки и порой опуская металлический рубль в щёлку фанерного ящика при входе. Я же, в отличие от неё, в православных больше числился, чем честно верил, – да и то лишь благодаря случившемуся в грудном возрасте крестильному факту. Таким образом, дедушка впервые открыто нарушил баланс, после чего я просто не мог его не спросить:

– Дед, для чего ты меня поздравил? Это что, издёвка? Может, объяснишь?

– Конечно, милый, – спокойно отреагировал дедушка, – ну конечно объясню. Я сказал это, желая проверить твою реакцию на мои слова. У тебя через месяц экзамены, и я хочу, чтобы ты отбил вопрос приёмной комиссии не просто достойно, но ещё и проявив способности, которыми ты, возможно, обладаешь. Но только лично я их пока никак не обнаруживаю. Так что без обид, Гаринька. Просто подумай о том, что я тебе сказал, и постарайся приготовиться должным образом. Забудь о них, о самих людях, когда они же тебя озадачат. Делай так, как делаешь это в жизни: искренне любя или, скажем, точно так же в этот момент ненавидя предмет или сущность. И помни – каждое слово твоё, каждый жест или мысль найдут для себя место в пространстве разума. Ты же в то время, пока будешь создавать образ, попробуй настроить внутренние антенны на мысли твоих экзаменаторов. Наверняка они в этот момент обитают где-то поблизости от тебя и от них же самих. Найди нужный центр и просто войди в него. Услышь. Ощути. И сделай так, чтобы они услышали тебя.

Было мудрёно, но, кажется, я что-то понял тогда, извлёкши из дедовых слов некий сущностный момент. Вероятно, мы просто совпали с ним по образу мысли, как родные, глубоко чувствующие кровную связь люди. Другое дело, хватит ли мне воли убедить в этом театральных профессионалов.

Размышляя о том, я не заметил, как подступил июль. Уже повсюду, кучками и в розницу, лежал чёртов пух, наваленный на московский асфальт не добитыми городской отравой тополями. Часть пуха, задетая ветром, взметалась вверх и, забивая ноздри, частично попадала в рот. Я отплёвывался, двигаясь в сторону Тверской, куда шёл не сдаваться – иначе как бы смог я, Гарри Грузинов, смотреть в глаза моего доброго и единственного наставника Моисея Дворкина.

Не скрою, нервничал, и довольно сильно, потому что, подав сразу в три места, я успел уже провалиться в Щуке и Гитисе. Осваивая первую из версий большого светлого будущего, срезался ещё на стадии отборочного прослушивания. В ходе второго варианта, кое-как его одолев, – недобрал сколько-то баллов на творческом испытании. Басня оказалась не моей, и, к несчастью, я понял это слишком поздно. Оставалась Школа-студия МХАТ. Последний этап заключался в профессиональном испытании качеств, без которых артист пуст, как некрещёный поп: проверка голоса, речь, пластические данные, координация движений, музыкальные возможности и всё подобное этому. Никогда не думал, что путь к моему неземному, будто скинутому из космоса «Хлестакову», лежит через рутинные, одинаково скучные стихи и басни, так и не давшие, как я себя ни уговаривал, подпитки ни сердцу, ни уму. Кроме того, было немного совестно перед близкими: я долбил – дед проверял стихи, Анна Альбертовна – басни. Затем они менялись местами, хотя выражения их лиц оставались одинаково невозмутимыми. И если бы в последний день испытаний случился облом, я не знаю, как бы стал жить дальше, рядом с дорогими мне людьми, чьи надежды пришлось бы обрушить.

Однако не обрушил. Просто не выпустил из рук, не дал шанса. И вновь благодаря деду. Накануне вечером он зашёл ко мне и подал в руки папку, перехваченную красной тесёмкой. Сказал:

– Почитай, у тебя есть ночь. Это рукопись нашего соседа по Каляевке. Засыпешься завтра – значит дело изначально не твоё. И не пыжься, когда будешь представлять чужую жизнь, помни о том, что я тебе сказал: сфера разума едина для всех.

Я шёл по Тверской, приближаясь к месту испытания моего неведомого таланта, который даст мне право забираться в чужие шкуры, петь чужие песни, молиться посторонним богам. Я уже не знал, какое из потрясений было ощутимей – «Хлестаков» или история Деворы и Ицхака Рубинштейн. Не знаю, для чего Моисей всучил мне исповедь Ицхака: я читал её всю ночь, а к утру почувствовал, что именно она мне и сбила фокус. Театр, учёба, карьера большого артиста, весь этот горячечный внутренний призыв, что так мощно сигналил из-под рёбер, – всё разом отступило, освободив место для трезвых раздумий и печали. То настоящее, хоронившееся между строчек, жёсткой вязью и с твёрдым правым наклоном букв выписанное стариковской рукой, уже тогда начинало одолевать во мне призрачное актёрство, но только я об этом ещё не догадывался. Сама по себе история наших соседей была трагичной, непостижимой, просто ужасающей, однако содержавшаяся в ней поразительная правда пронизана была настолько мощным и высоким духом и несла с собой такую справедливость, что не могла не взволновать меня настолько, что, идя на экзамен, я уже внутренне готов был к провалу. Хлестаков, легкомысленно мотая полами расшитого золотом кафтана, улыбался и с издёвкой подмигивал мне с ближайшего облака, легко сорвавшегося с недавней ещё космической выси. Он просто сидел и дурковато болтал ногами, напуская зловредного тумана в голову мою и глаза.

Они просили изобразить короткую жанровую сцену, любую, на мой собственный выбор. Мне было всё равно, и потому я начал с привычного и милого сердцу – с собственного деда, с того, как он собирается на лекции. Только сейчас он был не Моисей, а я сам. Начал с того, что с отрешённым видом соорудил на шее у себя бабочку, якобы вывязав сложный узел увеличенной пышности, после чего, осмотрев себя в воображаемом зеркале и одобрительно покивав, мой герой приступил к главному – перекрытию головы жидкими прядями и посадкой кончиков волос на клей с противоположной стороны лысого черепа. Затем – отошёл. И вновь приблизился к зеркалу. И снова, уже окончательно довольный, утвердительно кивнул.

Хотелось плакать, а выходило смешно.

Жизнь продолжалась, и члены экзаменационной комиссии, кажется, это поняли.

И с этим согласились.

Меня приняли.

На этом всё закончилось.

Верней, просто не началось. Ничего. Произошла не более чем подмена. Рукопись Рубинштейна разом изменила меня, одарив талантом всего на час – тем самым, которого не было во мне никогда, который я придумал для себя, прикоснувшись к чужому дару. Дед же, выступив посредником, просто сшиб мне прицел, на какое-то время сделав меня не мной. И наверно, был прав, иначе я и теперь бы ненавидел себя за полную профнепригодность в деле, которое попросту приснилось мне в силу повышенной чувствительности и тяги к прекрасному.

Меня исключили из школы-студии за год до её окончания за неуспеваемость. Лето я провёл в Москве, в печали и размышлениях о собственной никчемности. А в самом начале октября девяносто второго в соответствии с планами Бауманского райвоенкомата я, Гарри Львович Грузинов-Дворкин, был призван в армию, от службы в которой уклоняться не стал.

19

Первый год был по-настоящему тяжёлым: говорю со всей ответственностью, не желая того скрывать. Потом стало легче. К финалу службы я, можно сказать, пообвыкся настолько, что порой ловил себя на мысли о том, что и здесь, бывает, встречаются люди.

Странное дело, жизнь, казалось, налаживалась, но воспоминание, то самое, что медленно, но неизменно усыхало, обращаясь со временем в нечто чужое, почти эфемерное, не принадлежащее больше собственной голове, вдруг вернулось с новой силой. Будто вновь набухла, но уже неродным соком, какая-то важная внутренняя почка. И, набухши, стала давить на чуткий орган, отвечающий за отсутствие любой посторонней бузы в моём крепком организме. Оно было гадким уже изначально, то воспоминание, потому что кровищи было столько, что без принудительного смыва не обошлось. Только не было в тот день воды: как назло, отключили первый этаж казармы – сказали, профилактика труб и узлов. Так оно всё и было, и к тому моменту ещё никто ничего не знал, даже не догадывался, что этот «черпак» Грузинов-Дворкин окажется натуральным врагом армии и православного народа. А били меня именно в тот день, перед отбоем: успели отменно измолотить за неистекший остаток тридцати драгоценных вечерних минут, что даются на подшив воротничка и нежное письмо домой. Я как раз в ту пору очередную границу переходил, только-только миновав рубеж первогодка, «молодого», и уже на вполне законных основаниях зайдя в зону «черпака», – это кто больше года отслужил, но меньше полутора. Вроде и поздно наказывать такого: всё ж не «дух», не «чмо» и тем более не «петух». Ан нет, пришлось-таки совершить действие по совокупности факта неподчинения «деду» и оспариванию непреложности истины. Вызнали-таки, что еврей, хоть только и по мёртвому батьке. До этого всё было ничего, на морду вроде свой, русый, хоть малость и притемнённый. Глаз же, хотя и не чёрный, но вполне себе жгучий, как у цыгана, несмотря что не было вроде к тому никаких специальных добавок, типа не к той нации примыкаю или есть какая-то, как нередко бывает, тайна детдомовского происхождения. Всё честь по чести: «москвач», из культурно образованного дома, хотя сам я этого никак не проявлял: то ли стеснялся немного, то ли нарочно укрывал свою излишнюю образованность от солдатского братства. А с другой стороны, откуда ж там лишнему уму взяться, раз актёр-недоучка, которого к тому же выперли за неуспеваемость и отсутствие любого таланта, да ещё чуть ли не с последнего курса, – видно, настолько бестолочь был в этом деле, что не довели-то самую малость, решили, себе дороже встанет, если выпустят такого на подмостки.

Зато семья моя, полагали они, – нормальная: при пожилом дедушке, отбывающей срок бабульке и бате, почившем до срока, – и, кажется, ещё какое-то пра-пра имеется, то ли родное, то ли двоюродное. И все, к слову сказать, при чисто русских славянских именах, не «гарики» какие-нибудь, как сам. Я же и рассказывал – остальные верили. Кстати, я и щупом владел нормально, когда всем взводом минное поле разминировали перед установкой защитной смертельной электросетки. И мину угадывал чаще других, и с ловкостью её разряжал – всё в норматив. И дизель-генератор электростанции на тридцать пять киловатт на раз запустить мог, когда остальные только репу возле агрегатного пускача чесали да тыркались туда-сюда не по делу. Короче, не раз бывало, что отделение выручал, – за то и терпели, несмотря что выходец из культурного слоя.

Это, вообще, особое устройство головы в целом – верить целиком или вовсе не доверять, когда слушаешь разговор солдата. «Близко к зоне» – говорят те, кто побывал на ней хоть по взросляку, а хоть по малолетке. Враки – не проходят, рано или поздно всё одно правда наружу выберется, и тогда кто накосячил – тому ответ держать беспощадный. Уж хоть один-то на всех в роте или отделении обязательно сыщется, кто пронзительный, кто лгущего-клевещущего на раз вычислит: по неуловимой дрожи века, по кривому больше привычного рту, по деланой полуулыбке, по сопению носом без соплей – да мало ли по чему, если только ты не урка-артист, изначально положивший жизнь на пользу вечного спектакля драмы и комедии.

Так вот, с этого и началось, с развенчания. Просто разговаривали, пока я «деду» в последний раз воротничок пришпиливал, по возможности крупными стежками. Вроде как прощался с собственным первогодством, в котором пришить воротничок старшему есть непреложный солдатский закон. Ну а руки у меня с первого дня службы не из задницы, как выяснилось, росли, про меня все такое знали.

«Дедушка» поначалу просто сопел, пока его обслуживали, молча уставившись в письмо по соседству. Затем, обернувшись ко мне, изрёк:

– Не, ну смотри, всё ж не пойму я. С одной стороны, ты вроде б грузин, ну чисто идя от фамилии, а с другой – аккуратно наш, свой, без никаких. Дворкин – он и есть Дворкин, русак и привет нашим. А Грузинов этот у тебя откуда? От грузин, получается, как иначе-то, Гарь? И имя это твоё, если целиком, – Гарри! Да не просто, а по законному паспорту! Что за имя, спрашивается, каких оно кровей, кто тебе втюхал-то его, за каким хреном?

Я тогда, помнится, чуть смутился, но – накоротке, ещё не ожидая любого подвоха. Однако нюхом своим неокрепшим всё же почуял надвигающуюся неприятность. Что-то пошло не так, отсчитывая от точки непредвиденного вопроса. Успел ещё удивиться про себя, но не зарождающемуся страху, исходившему откуда-то сзади, из незащищенного пространства за спиной; нет – поразился вдруг тому, что страх этот не приходил так долго, что разговор этот ни о чём, начавшийся, в общем, по дурке, по ленивой случайности, не имел места раньше. Что ни один из ротных мудозвонов ни разу не предположил, что не всё уж так безоблачно прозрачно в биографии московского мальчика, призванного отслужить два надёжно «рядовых» года в городе Новозыбкове Брянской области, в первом взводе второй электротехнической роты электризуемых заграждений.

Однако вида я не подал, пожал плечами. Отбился, как мне показалось, без потери мужественности, хотя и с минимальным достоинством. Впрочем, выбора уже не было, зато имелся риск пропасть, совсем. Если б вскрылась малоприятная деталь исконного моего происхождения.

– Ну понимаешь… – протяжно завёл я непривычную для себя песню, лихорадочно встраивая драматургический извив в предстоящее повествование, – Дворкины вообще-то происходят от Деборы. Или Деворы. Она же Двойра, если коротко. Это имя такое библейское, женское.

– Библейское? – искренне удивился «дед». – А при чём тут Библия, они там кто в ней, ваши Деворы-то? Святые, что ли?

И снова надо было реагировать, по возможности обойдясь без очевидной лжи. Что я и попытался сделать.

– Видишь ли, она за справедливость была, уже изначально. Потому что числилась одной из Судей Израилевых. Ну и говорят, что няней у Ревекки тоже была. Заодно. Мне дедушка рассказывал, когда я ещё совсем маленький был.

– Стоп, это какой-такой Ривеки? – озадачился «дед». – Это она чего, жидовочка, что ли, получается? С Израи́ля сама?

Именно в этот момент я догадался, что промахнулся, сам же себя перехитрил. Мне стало немного не по себе, поскольку случай, как я уже понимал, грозил обернуться и полным раскрытием основ, и частичным нарушением устоявшегося баланса отношений внутри первого взвода.

– Да нет же, нет, ты чего! – неопределённо воскликнул я и как бы случайно уколол палец о кончик иглы. Тут же в месте укола выступила капелька крови, что дало возможность, пока я её всасывал, придумать спасительную версию частичного ухода от досадной действительности. И выдал, и даже не наобум, – вспомнил якобы дедушкины рассказы времён очаковских:

– Этим именем ещё при царе-батюшке старообрядцев называли. И монашество его любило, имя это. Всё же как-никак оно оттуда происходит… – Я многозначительно глянул в потолок, намекая на потусторонние божественные силы, обделённые любым национальным признаком. Однако одного вялого намёка оказалось недостаточно, чтобы усыпить солдатскую бдительность. Заинтересовавшись, к разговору подтянулись другие пацаны.

– Хочешь сказать, все старообрядцы поголовно из жидов, что ли? – настороженно, но всё ещё беззлобно справился ефрейтор, тоже из «дедов». – И монахи наши, значит, чистые души, тоже не от русской нации идут? Какие, мля, Ривеки, ты чего, парень? У одного моего другана жёнин племяш в эти самые монахи подался. Хоть с перепою, а ушёл в леса. Говорили ещё, схиму какую-то на себя надел. А после к монастырю прибился в Волочке, то ли Вышнем, то ли просто. И стал монах, натуральный. – Ефрейтор недоуменно развёл руками и пристально всмотрелся в моё лицо. – Так, по-твоему, получается, теперь он после всего этого доброго и хорошего иудой пархатым заделался?

Теперь надо было слегка отступить, оставив крупицу пространства, хотя бы на один короткий, но спасительный шаг.

«Может, удастся выскользнуть по недоразумению, – мысленно обнадёжил я себя, – или хотя бы оттянуть эту мутную историю до отбоя, когда свидетелей станет меньше, а уже с одним-то интересантом договориться куда легче. И на кой хрен я им про Израиль этот и Ревекку?»

Я уже прикинул, что именно из дедушкиной посылки сразу же пошлю «дедáм», не дожидаясь приказного намёка. И решил – всё. Всё целиком отдам на откуп, даже не распечатав, тем самым доказав преданность старшим, а попутно продемонстрировав широту русской души. Изымут разве что письмо, если будет такое вложение. На словах же произнёс, рассчитывая на понимание и увод дурной темы в чистое наукообразие:

– Да я ничего, пацаны, и Ревекка эта сама по себе тут не пляшет. Дело в матрономике, и больше ни в чём.

– Это как? – синхронно насторожились деды́. – Это про что ещё?

– Ну понимаете, братцы, – миролюбиво начал я, стараясь не делать лишних пауз, – одной из особенностей еврейской ономастики является довольно большая доля фамилий, образованных от матронимов. Ну это всё, что получается от имени матери, все производные значения – фамилии, псевдонимы и даже прозвища.

– Это если типа Мамкин фамилия будет? – оживился ефрейтор.

– Или Батькин, – добавил первый «дед».

– Нет, пацаны, это – патроним, да и то не слишком корректно употреблённый, – немедля отреагировал я, почувствовав, что, возможно, удастся под такую сурдинку замотать ключевую тему, от которой и исходит главная опасность. Я ещё, помню, мягко улыбнулся тогда, исполнив приветливый реверанс в адрес двух дебилов, старших не по возрасту, но по службе, и продолжил собственное толкование полной исторической неправды: – А вообще, это объясняется той важной ролью, которая отводится матерям их еврейскими законами… – Тут я незаметно перевёл дух и, не теряя темпа, продолжил, уже будучи уверен, что практически выравнял шансы между предстоящим провалом и зыбким успехом: – А само женское имя, лежащее в основе фамилии, может брать начало не только в древнееврейском языке, а, например, ещё и в идиш. – В этом месте я внезапно остановился, сообразив, что невольно увлёкся, а это совершенно недопустимо в случае, когда речь идёт о прямой личной безопасности и добром русском имени. Но тут же подкрепил свои слова новым соображением: – Но это не основное, хлопцы, как вы понимаете, потому что главное – это то, что фамилия определяется не всякими там историческими отклонениями, а непосредственно суффиксом. Причём, заметьте, славянским! И обычно это «ин». Например, «Дворк-ин». Стало быть, в результате такого буквенного устройства фамилия делается окончательно славянской. И как правило, православной. Что и имеем на сегодня.

Мне казалось, что, обуреваемый нехорошим чувством, я уже нагромоздил достаточно мутного и малопонятного, тем самым настроив солдатскую аудиторию на миролюбивый лад, породив в ней неподдельное желание постигнуть свойства вещей, понятных всякому. Однако, будучи рядовым, я отчаянно заблуждался. Лица, в полном составе взвода электризуемых заграждений, по результату короткой просветительской лекции не сделались просветлённей, отнюдь нет. Всё было как раз наоборот. Удивление моим пояснением, начавшееся как довольно заурядное, практически в одночасье переросло в недобрую подозрительность. Кто-то приосанился, но поджавшись, как бы уже невольно готовя себя к броску в направлении нежданно явившегося врага. У другого зачесалось под носом, и, чтобы унять чесуху, он обхватил нос пальцами и упёр в меня тусклый взгляд. «Деды́» же, не сговариваясь, просто перекинулись глазами, в которых я с ужасом обнаружил вдруг все признаки неведомой мне ранее ненависти. Ну и презрение кое-какое имелось, там же, в коротких этих взглядах. В общем, всего понемногу, но всё – дурное, нехорошее, непривычное.

Надо было что-то делать, не для того я, Гарри Грузинов-Дворкин, так долго и тщательно скрывал природу своей чудаковатой фамилии: то мирно отшучиваясь, а то и дурачась наравне со всеми, или же делясь с вынужденно ближними присылаемым дедушкой обманным, но высококалорийным продуктом. Все эти тейглахи его, слепленные из орешков и кусочков теста на меду, эйер-кихелахи – сладкие-пресладкие коржики, а также путер-гебексы, являющие собой печенье с корицей в форме полумесяца, – всё улетало на ура, однако при этом выдавалось мной за восточные сладости, за турецкие рахат-лукумы с базара или же переупакованную магазинную халву египетской выделки.

«Знал бы дедушка, – огорчённо думал я, раздавая налево-направо плоды его гастрономических умений, – как внуку приходится изворачиваться, как в привычные моменты общего удовольствия безрадостно притворяется он душевным простаком, как тяжко порой осознавать ему свою воинскую неполноценность из-за этой глуповато скроенной фамилии сомнительного звучания».

Я любил, чтобы всё было на своих местах, как у дедушки. Включая так и не случившееся пока что место в собственной жизни, которое, не хуже прочего, также должно находиться в специально отведённом пространстве, невзирая ни на что. Там, дома, всё было понятно. Правда, до определённой поры, пока не вступило в голову от разочарования избранным делом. Однако этот огорчительный факт никак не коснулся дедушки, не задел даже полы вязаной безрукавки его любимого ошпаренного цвета. У дедушки всё светилось чистотой, уютом и покоем. Кастрюли горели ясной медью, сковороды, прицепленные за специально прилаженную скобу, висели головой вниз, равномерно распределясь по ранжиру, хромированные половники, все три, разной ёмкости, весело и беззаботно завершали идиллическую картину детства моего и отрочества. Здесь же, в том месте, куда я, недавний студент Школы-студии МХАТ, попал по явному недоразумению, всё было иначе. Здесь царствовала власть, и лучше прочего в этом месте работали законы сильного и неправого. «Там» надо было просто жить. Здесь – выживать, порой скрываясь от самого себя, не доверяя ближнему и презирая тех, кто всё это устроил.

– Так, погоди, погоди, – снова насупился ефрейтор, уже начавший что-то соображать, – а при чём еврейские матеря-то? Ты сам-то кто? Тоже от них образовался, что ли?

– Я – Грузинов! – с негодованием в глазах резко отбился я. – Сами знаете, откуда мы образовались. И это – прежде всего, остальное всё – вспомогательное, неважное, пустое. Суффиксы там или предлоги разные. Мой предок, между прочим, донской казак был, офицер казачьего лейб-гвардии полка. Герой двух войн, кресты имел, полный набор. Грузинов Пётр Константинович. И прабабушка по материнской линии, Анастасия Григорьевна Грузинова, всю свою жизнь до брака с дедушкой в Воркуте прожила, в семье сосланных. Там, чтоб вы знали, вообще никакие евреи не проживают и никогда не жили. Там для них климат неподходящий, ни по свету, ни по теплу.

– Во-во, – нехорошо ухмыльнулся первый «дед», – нашему, значит, Ванькý можно: ему что день, что ночь по полгода в году, без разницы. А эти, значит, неприспособленные, этим условия подавай! И чтоб на рояльке играть, а уголёк пускай другие для них добывают, кто не такой мерзлявый.

Я невольно напрягся и несогласно мотнул головой, желая вмешаться в такой бессовестно-нечестный расклад, но «дед» отмахнулся, не дав мне говорить, и продолжил свою не завершённую пока что версию.

– Вот ты говоришь, в лейб-полку служил, этот твой казак, а у меня, к примеру, в училище, когда ещё не выперли, замзав по воспитанию имелся, тоже лейб. Лейба Маркович. Если по паспорту. А на словах – Лёва, ровно как батя твой. Сука редкая, хоть и партийный и все дела при нём. За советскую власть больно агитировать любил, газеты резал, да всё на доску, помню, клеил без укороту – статейки про то, про сё, про урожаи разные, про совесть всякую, про нехорошие случаи различные. А после – оп-па! – и пропал, совсем. А после сказали, в Израи́ль укатил, безвозвратно. Разом. А перед этим жильё своё в самом центре Брянска поменял на комнатуху в коммуналке, с приплатой. Чтоб довесок иметь и в ихние шекеля́ после обратить. И до той поры – никому ни слова. Тайничал, падла. А кому – заплатил. Только потом инструмент с кабинета труда не обнаружился, тонкий, доводочный, где всегда хранился. Тоже полный набор, как твои кресты. Спёр, гад, с собой прихватил до кучи. А вывески газетные после него ещё с год или около того висели, никому оно больше было не надо херню эту приклеивать, сечёшь? Вот тебе и совесть и всё остальное вместе с ней! – Он снова нехорошо улыбнулся, но уже совсем криво. И пояснил свой интерес: – Так я и говорю, Гарь, не с того ли самого полка он к нам прибыл, хорошо б понять, а? И не в него ли обратно с нашим инструментом убыл?

Я молчал. Как отбиться, у меня имелось, но крыть – было нечем. Новый аргумент не рождался, поскольку, каким бы он ни был, всё одно не устоял бы против такой разительной истины.

– Стоп! – внезапно воскликнул ефрейтор. – Так ты ж, кажись, тоже Лёва по бате, разве нет?

– Львович, – обречённо мотнул я головой. – Гарри Львович. Только это ни при чём, ребята, это – другое, а то другое. И вообще, он же умер, нет его, нету!

– Тогда кто у тебя Грузинов-то, не пойму? – никак не успокаивался ефрейтор, нащупав верную тему. – Отец или матерь? И кто там у них из вас с иудейским корнем?

– С суффиксом, – поправил его я, – и не с иудейским, а с еврейским. А ещё точней – с русским. Двор-кин. Дворкин Лев Мои… – Тут я будто споткнулся, сообразив, что невольно переступил черту осёдлости. И это, скорее всего, означало конец временной индульгенции.

– Кто-кто? – синхронно переспросили оба урода, сделав хищные морды. – Кто, говоришь, он у тебя?

– Лев Моисеевич, – уже почти спокойно выговорил я, ощущая себя подследственным рядовым и понимая, что обречён. – Лев Моисеевич Дворкин. Ну и Грузинов тоже.

– Ну и чего у него в паспорте записано, если не на словах? Там, где про принадлежность.

– Ничего там больше не написано, – угрюмо отозвался я, – а когда-то было написано «еврей», но это чисто формально. А только еврейского в нём всегда был практически абсолютный нуль. – Я поднял голову и выпустил из себя последнюю надежду. – У меня мама – Маслова, Екатерина Матвеевна, донская казачка по крови и по вере. А Грузинова у меня – бабушка, тоже из наших – Вера Андреевна. Кстати, наследная русская княгиня.

– Ну вот и разобрались, значит, – освобождённо прыснул ефрейтор, вовлекая в хорошее настроение остальных свидетелей моей семейной саги. – А то завёл, понимаешь, песню вещьева Олега – «не помню, не знаю, не состоял»… А я так всегда знал, чего-то тут нечисто, больно уж хитёр. И мины ищет, как учёная собака, и в технике рубит, хоть сам актёр-монтёр, и вежливый не по делу, когда надо и не надо.

– И глаз нечистый, – добавил «дед». – А сам, зуб даю, крашеный, зараза, в русого. Перманент называется, чтоб на всю службу колеру хватило.

– И ещё… – продолжил я, пропустив мимо ушей последнюю версию врага. – Настоящий еврей – это кто по матери. Остальные в расчёт не берутся. И даже Израилем не принимаются, из-за того что сам факт зачатия от еврея практически недоказуем. И паспорт тут ни при чём. И всё остальное – тоже.

– Ну да, ну да, – осклабился ефрейтор. – Я не я, и кобыла не моя.

– Между прочим, я христианин, такой же, как вы… – вновь заговорил я, неожиданно для себя сделав ставку на возможный интерес моих врагов к новой теме.

И раньше, и в этот самый момент я уже достоверно знал, что – нет, не такой, совсем другой. Тем более что ефрейтор вообще татарин. Однако по привычке смалодушничал в силу укоренившейся за год службы привычки недоговаривать, слегка искажать реальность и по возможности отворачивать голову в невыигрышных случаях.

– К тому же я крещёный, – вбросил я ещё один спасительный добавок в почти что безнадёжное предприятие, – в храме Преподобного Пимена на Селезнёвской улице в Москве. Можно проверить, там в книге записей обрядов фиксируются все таинства и процедуры. Если, конечно, человек не побоялся и согласился на такую запись. Дедушка мой в своё время не испугался, отнёс меня и покрестил. В раба божьего Гаврилу. А Гарик – домашнее имя.

Какое-то время солдаты молчали, переваривая услышанное. Сама по себе последняя новость не отменяла расплаты за такой продолжительный и подлый обман, но вместе с тем она же несколько и умягчала боевитость настроя на скорый расчёт со мной – предателем, скрытым иудеем, ушлым противленцем всякой святой истины, так долго маскировавшимся под своего пацана – природного русака.

– И что, в церкву ходишь, как все? – недоверчиво поинтересовался «дед».

– А хожу, допустим! – в запале выкрикнул я. – По воскресеньям, к заутрене, каждый раз, не пропускаю, если ничего серьёзного не случится. Ну, типа заболею или в отъезде.

Сказал и соврал. Церковь наша, Елоховская, и правда имелась – ровно напротив окна дедушкиной комнаты, общей для всей семьи, несмотря что в ней спал только он. Но дед вставал рано, хотя и ложился последним. И когда кто-то из нас, сам я или баба Анна, осторожно стукнув поутру в прикрытую дверь, заходил в гостиную, дедушка, уже давно прибранный, умытый, с неизменно хорошим настроением и бодрой улыбкой, встречал всякого, кто оказывался первым. Что до самого собора, то, если честно, был он семейством нашим, за исключением Анны Альбертовны, не слишком востребован и потому пребывал сам по себе, сине-бело-золочёный и звонкий. Мы с дедом вполне обходились без него, регулярно насыщая слух мелодичным колокольным звоном, от мелкой дробной трели на верхах до гулких буханий в нижней части звукового регистра. А ещё по утрам, где-то сразу перед девятью, утреннее солнце, пробираясь к своей наивысшей дневной точке, скользило по главному куполу, и, отражаясь от его сусальной глади, залетало краем отражения в угловую спальню бабы Анны. Сам же купол, начищенный и блескучий, не вызывал у нас с дедом никаких особенных чувств. Разве что вынуждал старого Моисея помимо ажурного тюля прикрывать на ночь окно дополнительно плотной шторой, собиравшей избыточную пыль. Зато купол нравился дедовой мачехе, нашей с ним бабе Анне. У нас в семье вообще каждому нравилось что-то своё, важное и особенное, и это не мешало никому из нас жить хорошо и дружно. Но только в прошлом месяце Анна Альбертовна скончалась. А незадолго до смерти она прислала письмо, после которого я ещё долго не мог прийти в себя. Я и теперь не знаю, как поступлю, когда через год вернусь домой. И что скажу дедушке. Потому что вот что она написала мне, моя добрая прабабка:

«Милый мальчик, Гаринька, ненаглядный мой внук!

Не знаю, дождусь ли я тебя, и потому пишу сейчас, поскольку имею основания думать о своём здоровье нехорошее. Ты же знаешь, что врач до конца жизни остаётся врачом, как офицер – офицером или любая мать – любящей мамой. Так и я чувствую в себе скорую болезнь, от которой ни уйти, ни схорониться, боюсь, уже не получится. Дедушка пока не в курсе: думаю, дам ему об этом знать в последний момент, когда останется совсем уже немного. Всё произойдёт быстро, я это знаю наверняка. Не стану нагружать твой ум подробностями: хочу лишь сказать, что все годы, какие провела я возле тебя и Моисея, стали мне утешением жизни и отрадой после кончины твоего прадеда Наума Ихильевича.

Как ты, милый? Не обижают ли тебя? Наверно, обделяют тем или иным, как же без этого в армейской жизни. Но только ты держись, любимый мальчик, крепись всеми своими силами, которые, я это верно знаю, у тебя есть. Мы же с дедом станем за тебя молиться – пускай каждый своему Богу, но всё равно он один, наш Господь, кто бы и как ни представлял другое.

А пишу затем, Гаринька, чтобы исповедаться в грехе, который так и ношу с собой с тех пор, как стала жить с вами одним домом. Когда-то твой дедушка призвал меня для общей жизни в семье, на что я сразу же согласилась, в одночасье оставив Свердловск, равно как и могилу прадеда твоего Наума. Там, на уральской земле, уже ничто не ждало меня, кроме забвения и одиночества. Предвидя это, после смерти мужа я написала Моисею Наумовичу письмо, в котором изложила в деталях историю нашего с его отцом знакомства и брака. Там же в нелицеприятных красках писала я и о бабушке твоей, бывшей жене Наума, бросившей умирающего мужа на произвол судьбы и покинувшей Свердловск ради другого мужчины. Я же, будучи лечащим врачом Наума, выходила его, можно сказать, целиком и таким образом спасла от смерти. А потом стала ещё и женой.

Гаринька, это неправда! Этого не было. Верней, всё было не так, как я писала. Потому что я солгала. Не стану скрывать для чего – ради призрачной всего лишь возможности соединиться с вами, если вдруг такое стало бы допустимым, или же хотя бы сблизиться с единственной моей роднёй, на которую я могла бы опереться в конце своей одинокой жизни.

Да, я любила Наума, очень любила, и всегда мечтала о том, чтобы жизни его и моя соединились. Но только отношения наши завязались уже после того, как твой прадед встал на ноги, отбросив прошлую болезнь, и окончательно восстановился. Да, я помогала, разумеется, как врач, я делала всё от меня зависящее для его исцеления, но всё же основные тяготы легли на плечи твоей самоотверженной прабабушки, денно и нощно не отходившей от его постели, исплакавшей все слёзы и ни разу не отступившейся от надежды спасти Наума Ихильевича, вытягивая его из смертельной ямы.

А потом… Потом, когда многое улеглось и отчасти забылось, случился наш с ним роман, в который оба мы окунулись с головой, уже не вспомнив про всё, что было до этого. Конечно же, твой прадед не мог не понимать, что обрекает жену на страдания, – стоит ли даже о таком вспоминать. Однако ничего уже он поделать не мог – так ей об этом и сказал.

Она поняла. И, наверно, в каком-то смысле даже сумела простить, потому что была женщиной благородной и доверчивой – той, каких теперь нет. Скорее всего, именно этой чертой характера объясняется и её дальнейшая судьба – связь с неприглядным человечишкой, последующий разлад с ним и скорая трагическая смерть в скорбной удалённости от прошлой жизни.

Гаринька, я верующий человек, ты это знаешь. Кто, как не я, словно надоедливая учительница, разъясняла тебе смыслы Нового Завета и значение его для людей. И кто, если не я, мечтала сделать так, чтобы воскресная церковь со временем стала для тебя частью жизни. Но и не кто иной, а я же сама и смалодушничала, предав память твоей прабабушки.

Я не знаю, что подвигло меня написать то самое письмо. Быть может, животный страх перед будущим одиночеством, превозмогший всё разумное во мне и всё человеческое. И я знаю, прощения мне нет и быть не может, но только и не сказать об этом на закате жизни не могу. И если, Бог даст, увидимся ещё, скажешь мне слова, которые я заслужила и к которым готова. Нет – так знай: не было и дня в жизни моей на новом месте напротив нашего с тобой Елоховского храма, в какой не думала бы я о своей неблаговидной роли касательно покойной жены Наума Ихильевича. Быть может, сложись всё иначе, она и теперь была бы жива: и не я, а она испытывала бы радость общения с тобой и своим сыном Моисеем.

Милый, теперь это дело уже только твоё – поведать ли Моисею Наумовичу правду, до этого дня сокрытую от всех вас, или не волновать старого человека новой истиной. Справедливо будет, наверно, и так, и эдак. А как лучше – тебе решать. Или – обоим нам, если так случится.

Я прижимаю тебя к своей старушечьей груди, родной мальчик, и прощаюсь на тот случай, если не дождусь нашей встречи.

Помни обо мне только то, что само сердце подскажет тебе. Всё остальное – пустое и недостойное любой памяти.

С любовью! Навечно твоя, баба Анна».

Вот так, ни больше и ни меньше.

Откровенно говоря, лично я, начиная с самых ранних лет, к Елоховскому храму относился вполне нейтрально – ну стоит себе и стоит, хлеба не просит и не особенно мешает, если только не брать в расчёт проссанного насквозь подъезда на все эти ежегодные православные Пасхи. В общем, не посещал. Хотя нет, заходил пару-тройку раз. В первый раз, перед пионерлагерем, когда понадобились тонкие свечки, чтобы устраивать в палате «тёмную», но не слишком. Меня загодя предупредил об этом друг Кирка, с которым мы хорошо сошлись в свой первый лагерный год. Он сказал: вот увидишь, нас с тобой мутузили не сильно, потому что было темно и они плохо попадали. А мы с тобой свечечки запáлим, и будет видней, куда кого ответно бить. Вернёмся с набитыми костяшками – зуб даю, так что прихвати, не поленись. Потом уже, через годы, я завернул туда ещё пару раз – как раз определялся в ту пору, кто же я всё-таки есть, русский или не до конца. Впрочем, второе вовсе не означало, что еврей, даже если исходить из многообразия признаков. Так ничего толком не решив, случайные эти посещения прекратил. Да и не до них стало, если уж на то пошло, больно в стране многое поменялось – шла середина восьмидесятых, начало грандиозного перелома, что в мозгах, что по жизни вообще. Но в тот раз армейским пацанам своим я сказал заведомую неправду…

20

– Хожу… – ещё раз, но уже гораздо спокойней подтвердил я нужную версию и тут же оглоушил «деда» встречным иском: – А сам-то? Сам когда был там в последний раз? Или, может, вообще мимо кассы?

Он, разумеется, был в курсе, что умеренно приблатнённый лексикон порой творит чудеса, однако не учёл, что подобное проявление силы воли чаще срабатывает на гражданке. Мы же с ним теперь были на службе, где ты обязан подчиняться другим законам, а долги отдаются иным порядком.

– Сам-то?.. – чуть замялся командир отделения. – Сам ходил. Когда надо, тогда и посещал. – Но тут же, опомнившись, вернул себе преимущество в ходе предварительных слушаний. – Не тебе, уродику-москвачу, мне тут допросы, понимаешь, учинять: где был, чо делал… Ты, сука, лучше скажи, по какому-такому праву ты со мной в ровню затесался? То, что мы тебя с первого раза не просекли, ещё не значит, что простили. Поня́л, салага? И не тебе опять же, рожа езуитская, меня, православного, учить родину любить, ты усёк?

– Может, ты, конечно, и православный, а только в Бога точно не веруешь, – в ответ не растерялся и я, уже начинавший прикидывать, как мне уберечь то самое, о чём предупреждал Моисей Наумович. – Православный – вообще-то не обязательно «верующий». Православный – это больше этнос, привычка, традиция. Это просто некая невидимая связь со страной, в которой ты живёшь, это ещё и отношения в семье, то, как ты думаешь, говоришь, как ешь, пьёшь, любишь, как происходит в твоей конкретной жизни всё остальное, важное и не только. Это… – на секунду я задумался, ища подходящее определение, такое, чтобы уже надёжно отсечь себя от них, перебросившись в другой статус. Стать принципиально чужим. Задрать, если угодно, градус общения и тем самым перевести проклятые стрелки на час назад. А не сработает, так, по крайней мере, оттянуть момент расчёта, а там будь что будет, всё равно к прежнему уже возврата нет вплоть до самого дембеля. Это если не покалечат и не комиссуют остатки организма принудительным порядком. И я закончил найденную мысль: – Это скорее самоидентификация, вот.

Я сказал и понял вдруг, что не соврал. Именно так и думал всегда, но только не давал себе в том отчёта. В смысле православия. И вообще.

Вновь недолго помолчали. Все, включая заоконное небо, буквально за миг до этого глухими завываниями неспокойного ветра известившее роту о скорой непогоде.

– Ясненько! – с неожиданной весёлостью в голосе прервал вдруг паузу ефрейтор-татарин. – Ты, – кивнул он на меня, – православный, а он, – сделал злющими глазами в сторону командира отделения, – самопальный. Или как ты там его назвал? Само… иди… инте… идиотский?

Первое изумление солдатской аудитории тому, что тихая гарнизонная мышь неожиданно для всех оказалась ушлой полковой крысой, прошло быстрее, чем я предполагал. Потому что по итогам накоротке состоявшейся сессии гнев бойцов отделения явно превышал их же искреннее удивление. И теперь требовал удовлетворения любым путём. Место, на котором возникло это неожиданно быстрое озлобление, оказалось вовсе не пустым, как изначально полагал наш служивый люд. Место это, как выяснилось теперь, всегда было занято хитроумным неудачником-лицедеем нерусского корня, так долго игравшим роль затесавшегося своего.

– Я просто сказал, что каждый решает для себя сам, кто он есть и в кого верит. Или не верит вообще, в принципе. Что тоже вполне реально, – негромко сказал им я. – Лично для себя я решил, что – православный.

– Выходит, это сам же Христос тебе и помог в нашу веру пробраться? – задумчиво протянул кто-то из второго эшелона, не примыкавшего напрямую к зоне тёрок.

Если честно, я даже не понял, кто спросил, но почему-то подумал, что то был рядовой, как и сам я. Однако, в любом случае, заход был сильный и бил непосредственно в лоб. Я это ощутил по тому, как запрос был произведён – негромко, отчётливо, с нужной интонацией и без единого фактора обходительности. И потому ответить следовало единственно возможным образом – мощно и убийственно обезоруживающе. Я и сказал тогда слова, те самые. Которыми себя и погубил. По крайней мере, уж до собственного «дедова» срока – точно угробил. А отбиться решил так. Спросил, сделав удивлённое лицо:

– А вы, братцы, как вообще думаете, Иисус Христос – он был кто? Русский, что ли? Православный? Или какой, по-вашему?

– Ну а какой ещё? – презрительно пожал плечами ефрейтор. – Ихний, что ли? Или, может, ваш? Всем же известно, раз мы богоносцы, ну кто русский, то, выходит, и Бог, и сын его – тоже их, наш то есть, из русских. А чьи ж они больше? Русские всегда были первей других, остальные – по остатку, и все дела.

– И иконы все поголовно тоже наши, – добавил «дед», подбросив в общую топку лишнего градуса уже от себя. И, кивнув в мою сторону, победно поинтересовался: – Ты разве ж где икону видал такую, как у нас? То-то… – И назидательно хмыкнул, довольный развитием неожиданно новой темы. И снова не устоял. – Вот, бывало, рукой ее коснёшь, а она отзывается, тёплое будто из неё на тебя струит, гладкое такое, тихое… И уже сам не поймёшь, кто кого гладит, ты её или же она тебя. Потому что такое у неё устройство – любовь нести ко всякому и благость. Но только – если ты наш, по-настоящему православный, а не какой-то там типа Лейбов этих или Моисеев.

Внезапно в казарме сделалось тихо. Так обычно бывает перед тем, как случается что-то нехорошее или ужасное. Все разом притихли: наверно, каждый в эту удивительную минуту мысленно рисовал перед собой разом оживший образ Божьей Матери. Или же её икону, с младенцем или без него. Или вспоминал, как в первый раз неловко осенил себя крестным знамением. А может, только собирался осенить, но так и не собрался. Или как вообще в гробу видал все эти осенения, потому что всегда было не до того – внешний мир оставался неизменно первичен, всякая же загробка присутствовала разве что в грязной ругани или анекдотах про попов и святых апостолов, к каким обычно мирские грешники попадают при проходе туда или сюда.

За окном тоже происходило нечто странное. Заканчивался август – минул почти год, если считать от начала осеннего призыва, – однако неуёмная жара никак не спадала. А ещё регулярно лили дожди, непривычные для этих мест, обращавшие сухую, издревле сосновую местность в чуждый всем и каждому субтропический ужас. Ото всех щелей тянуло влажным, жарким, гибельным. Толстые стены казармы не спасали. Наоборот, изготовленные из пористого шлакобетона, они, как назло, впитывали в себя избыточную влагу, которая чуть погодя выступала на внутренней поверхности стен, насыщая воздух казармы нехорошим плесневым духом с примесью острого аммиака.

Я невольно поёжился, будто не жара лютовала вокруг, а нестерпимый холод. Впрочем, такое могло быть и от ощущения предстоящей расправы, в которой, как я уже понимал, примет участие всё без исключения отделение. А вполне возможно, подтянется ещё кто-то из первого взвода – какой-нибудь особенно неравнодушный крысолов из примкнувших к рьяным борцам за чистоту рядов второй электротехнической роты. Если только сам я не предприму любых подходящих случаю спасительных мер.

Ветру тоже не спалось. Резкими порывами он раскачивал ветки лип, что неравномерной посадкой произрастали на протяжении всего южного фасада нашей длиннющей казармы. И они, мягкие и податливые, упруго хлестали во все восемь зарешёченных окон спального помещения, где готовилась к отбою вторая электротехническая рота электризуемых заграждений. Назавтра у нас был намечен марш-бросок с полной выкладкой, на десять километров. И это означало, что неприятность ждёт ещё и там, коль скоро сегодня они меня отмудохают. За то, что не раскрыл правды жизни в самом начале. Такое было у меня чувство.

А ещё через пару минут в вечернем небе дважды бухнуло, и занялся очередной дождь, такой же отвратительный, как и всё, что не задалось у меня в тот паскудный день. Дождь был заунывный и косой, и чтобы хорошо разглядеть толщину его струй, следовало основательно накренить шею. Ещё лучше их было видно, если максимально вжать башку в плечи. Или то был просто гнусный страх, заставлявший меня в этот момент думать о каком-никаком постороннем чуде, по-любому не имевшем шанса, случившись, прийти на помощь и оберечь от солдатской казни.

И снова грохнуло на верхотуре, уже прощально. И всё разом остановилось: дождь, ветер, любые звуки со стороны неба, удары липовых ветвей по стеклу, остатки дурных разговоров. И даже, как мне теперь казалось, перестало тянуть из вечно не заделанных стенных щелей.

И тогда я решился. И сказал:

– Ребят, а ведь Иисус Христос – еврей, самый натуральный, в чистом виде. Потому что мать у него еврейка, Мария. И сам он прямой потомок царя Давида. Это же в Новом Завете на первой странице ясней некуда изложено. У него в роду сорок два еврея, таких же чистейших. Он даже обрезан, как положено любому нормальному иудею.

Сообщил новость и умолк.

Возникла раздумчивая пауза. Вероятно, каждый из присутствующих обмысливал услышанное по-своему. Однако одно всё же было общим, единившим наш взвод даже сильней предчувствия ближней войны, – искреннее изумление. У кого-то – от слов, какие только что достигли их ушей. У других – по той причине, что этот урод, то есть я, всё ещё ходит по их родной земле. Третьи, не сговариваясь, мысленно подбирали наилучший способ расквитаться, если не сразу же убить, на месте.

Пауза истекла, и ефрейтор медленно выговорил, разделяя слоги:

– Я тоже обрезанный. Значит, тоже иудей?

– Нет, – отозвался я, внезапно обретший надежду, что, может, и обойдётся, – ты татарин. И мать твоя не еврейка. А у него, – я коротко глянул на небо, – еврейка. В этом разница. А ещё ты не христианин, как мы. Ты – мусульманин. И, как таковая, крайняя плоть в этом деле решающего значения не имеет. Тут другое важно: какую ты религию исповедуешь и в кого веришь – в Иисуса Христа или же в своего Аллаха. Или как там у вас – в Магомета, кажется, или в Мухаммеда?

– Ты лучше, сука, расскажи нам, сам-то в кого веруешь… – едва слышно процедил «дед», и лицо его пошло пятнами.

– Я же сказал, я – христианин, крещёный, остальное к делу не относится, – откликнулся я на призыв открыть обществу ранее неизвестную подноготную. – А кто не верит, тот пускай остаётся при своём мнении, устав караульной службы позволяет, – добавил я с вызовом, понимая, что использую сейчас последний шанс из никаких.

– Значит, всё ж таки жидяра, – подумав, вынес вердикт «дед», – натуральная жидярская морда, скрытая от товарищей по воинскому долгу.

– А Христос, по его теории, такой же, как он сам, – подлил масла в общее блюдо татарин с одной лычкой на погоне. – И Аллаха, сука, туда же хотел пристроить, иудейское отродье. Вместе с пророком Магометом. И всех их – каблуком, каблуком, всю святую троицу, чтоб больней, чтоб позорней получилось, гнида такая.

– И иконы русские держит за жидовские, раз там Христос нарисован, – подал голос всё тот же из второго ряда, плохо определяемый на слух. Однако обернуться и проверить означало совершить ошибку: никак нельзя было целиком терять поле зрения, иначе мог бы схлопотать исподтишка, не подготовившись к первому, самому злому удару. А что таковой случится, сомнений не оставалось – слишком уж неравноценный состоялся у нас обмен мнениями, и кому-то надлежало ответить за это по всей строгости военных законов.

– Ладно. – «Дед», он же командир отделения, поднялся, потянулся, уставился на меня. – Давай, пошли пройдёмся до отхожего места, там и договорим, а то не всем тут твои паскудные теории слушать охота. – Он коротко кивнул остальным: – Кто желает, тоже может прогуляться, заодно нужду вечернюю справите, хоть и без воды.

Я поднялся, перекинул через плечо полотенце и, не оборачиваясь, двинулся в нужном направлении. Полотенце, подумал, пригодится, если нос крепко заденут и оттуда начнёт хлестать. Или если рот разобьют. Больше серьёзной крови ждать неоткуда, остальное отойдёт в синяки и травмы.

«Разве что горлом пойдёт, – подумал я ещё, пока мы небольшой продолговатой стаей шагали к помывочной, – ну это если живот повредят, типа какого-нибудь внутреннего кровоизлияния».

Точно я ничего не знал, но допускал любой вариант измывательства – слишком уж наворотил лишнего. Хоть слова да и только, а вышли страшные, непростительные, уже не имевшие обратной силы, как в любом нормальном законе. Это я теперь хорошо понимал. И почему-то чувствовал, что готов, хотя было страшно. Главное, чтобы без унижений, лучше – простая боль. А ещё лучше – вырубиться. И – сразу, по-настоящему, если с первого удара точно попадут в правильное место. Больно будет уже потом, или вообще не будет: ну чего им впустую валять бесчувственное тело. И самому спокойней – не узнаю, кто из них и какой внёс вклад в избивательный процесс, потому и прощать будет легче: всех – разом, списком, кроме первого. Хотя этого удара от неизвестного первого я ждал сзади – в тот самый момент, когда закроется дверь помывочной за последним бойцом сопровождения. А пойдут все, подумал я, без вариантов, – никто не захочет дать слабину, чтобы после самому не огрести за неучастие в справедливом суде.

Нужно было беречь зубы, почки и яйца. Остальное – чёрт с ним, зарастёт, затянется, даже глаз, если насмерть не выбьют, вернётся на место. Об этом, зная, куда в скором времени попадёт его внук, загодя предупреждал меня мой опытный дедушка, сразу же после моего отчисления из театрального училища. «Главное, почки прикрывай, увёртывайся, а то после кровью мочиться будешь весь остаток жизни. Про яйца молчу, сам всё знаешь. И зубы. Другие не вырастут, придётся весь рот перебирать, так потом мучиться будешь с ними, чужими, – то не так, это не сошлось. И тоже до последнего дня, Гаринька».

В тот раз мы с Киркой, Кириллом, пионерлагерным дружочком, всё сделали правильно, по уму, как сами же заранее и прикидывали. Света от тонюсенькой елоховской свечки, заранее прилаженной на расплавленный в чашке воск, как раз хватало, чтобы точно рассчитать движения: сперва накинуть на прошлогоднего обидчика второе одеяло, пережав его поверху сгибом локтя и придавив в нижней части коленкой к матрасу, и только потом привести в исполнение приговор, дожидавшийся исполнения целый долгий год.

Всё делали тихо, расчётливо, не расходуя себя на лишние движения и стараясь не привлечь внимания очевидцев. Тому способствовала и свечурка, испускавшая настолько малый свет, что силы его хватало лишь для производства суда, но при этом далеко не всякому свидетелю открывались подробности нашего пацанского сговора. О возможных очевидцах, кому в ту ночь спалось не очень, наутро позаботился Кирка. Переговорил, со строгим лицом, но так, чтобы поверили, что станут следующими, если болтанут лишнего. Для верности пнул одного, в ком сомневался, коленкой в пах. Тот согнулся и быстро-быстро закивал, давая понять, что лично он – могила, и без всякого там дополнительно вечного огня. Основного бил, кстати, тоже он, Кирка. Сам я просто помогал, придерживал извивающегося врага, стараясь заткнуть ему в рот кусок одеяла, как средство против испускания ненужных звуков. Потом, в восемьдесят седьмом кажется, Кирилл без малейших раздумий ушёл в школу КГБ, став законным слушателем какого-то очень специального факультета. Я так никогда и не узнал, какого именно. Кирка вообще с самого начала нашей дружбы был довольно жёсткая структура, и потому решение его меня не удивило. Не порадовало, разумеется, но и не отвергло. Просто в отношениях у нас возникла некая пауза, временная и вполне объяснимая. Тем более что и сам я в это время, став студентом, уже, считай, летал в иных мирах, в неведомых ранее эмпиреях, уплывал в моря далёкие, океаны глубокие. Тогда я не знал ещё, что не выплыву, что, поскользнувшись в первой же луже, так до правильных глубин и не доберусь, а буду лишь скрести ладонями по мелкому дну, мешая себе же стёртыми в кровь коленками…

– Ну чего, актёрчик, – нехорошо улыбнулся «дедушка», когда за немногочисленной толпой пацанов с первого взвода наглухо захлопнулась туалетная дверь. – Ты ж и сам всё знаешь, поди. Ты же умный, ты ж не можешь не понимать, что просто так в этой жизни ничего не бывает. Накосячил – ответь. А ты не просто накосячил, ты хуже сделал. Ты – предал. И не кого-то там, а Христоса нашего, самого православного из всех святых угодников.

Это было не просто смешно, это уже надёжно отлетало за пределы любых мало-мальски приемлемых смыслов, разведя наши стороны настолько, что любой обратный маршрут отсутствовал по определению. В основе же этого многовекового маршрута лежали извечно непроходимые дебри. И не было ещё тех, кто сумел его одолеть.

«Будут бить, – напутствовал меня перед призывом дед Моисей, – не обижайся: лучше терпи или дай сдачи, как сумеешь. А коли обидишься по-серьёзному, то запомни: не на них обида твоя будет – на весь народ. Сам народ наш такой, а они дети его, и ничего с этим не поделаешь. По крайней мере, в ближайшие лет двести. Ну а дальше не важно: или будут все, или не останется никого».

Слова дедовы в ту минуту не вспомнились, но они и так на протяжении всего этого годичного промежутка от «салаги» до «черпака» висели где-то на периферии башки: то ли сзади, то ли сбоку, а быть может, просто приютились в кирзовом сапоге под портянкой.

Пахло карболкой. А может, то была хлорка, я не особо разбирался в запахах временной жизни. Просто, когда в силу простой необходимости требовалось посетить пространство нужника, первым делом я обычно приворачивал клапан в носу, чтобы с наименьшими потерями одолеть эту устойчиво возникавшую преграду. В доме у дедушки, на Нижней Красносельской, пахло индийским чаем и маслом пачули. Дом наш почему-то всегда и всеми считался дедовым – не моим и не Анны Альбертовны, – его и больше ничьим. Так уж завелось, да никто из нас и не был против, хорошо понимая, что Моисей Наумович Дворкин – персона, личность, человек, гранд. И потому благоухание в квартире против Елоховки неизменно было мужским, отдавая горьковато-дымным, чуть пряным, немного мускусным, но и терпким, смолистым, тёплым, земляным. Как вымя у горной ламы. Так он шутил, мой дед, пребывая в добром настроении. Только откуда доставал он это неземное масло с нотой тихой доброй печали, зародившейся в каких-то иных, нездешних пределах, тоже никто из нас не знал – не раввин же, право дело, с улицы Архипова снабжал его. Говорили, кто-то приносил ему, из его бывших, кажется, студенток – но об этом мы тоже лишь догадывались. Кстати, лысину он стал перекрывать, отрастив себе длиннющие седые пряди, одновременно с появлением в доме устойчивого запаха пачули. Допускаю, что неспроста.

Дед неизменно присылал чай, отдельно от им же изготовленных сладостей, чтобы не получалось вповалку. Считал, душевный чай из чистого листа, не сдобренный никакой посторонней присадкой, подключает человека к небу. Два подключения – от чёрного и от зелёного. И потому чайная бандеролька помимо письма состояла, как правило, из двух холщовых мешочков – чёрный, для зимы, и зелёный, для лета; оба – с крупной выделкой чаинок, чтобы не получилось издевательства над благородным чайным кустом. Первый чайный привет от дедушки пришёл ещё до присяги. Я тогда сразу решил – половину заныкаю, другую – передам в воинское братство, на откуп и для установления первого контакта. Успел отсыпать оттуда и отсюда. И схоронил. Остаток вручить не успел – чаеразвеску обнаружили раньше, чем удалось красиво поступить самому. Тогдашний старослужащий, уже «дедок», недавно вступивший в закон, подобную возможность упустить никак не мог. Спросил меня:

– Вижу, жируешь, москвач?

Я, помню, растерянно развёл руками, пытаясь объяснить суть доброго намерения. Не дали. «Дедушка» сыпанул на кровать из обоих мешочков, энергично перемешал чаи пальцами и, сгребя получившуюся смесь в горку, поинтересовался:

– Про Золушку слыхал, артист?

Я кивнул, уже догадываясь о том, что последует дальше.

– Ну вот, – удовлетворённо согласился старший по жизни, – разберёшь за ночь и угостишь бойцов, лады? Чтоб и того пóпить, и другого заварить. По отдельности. Поня́л?

– Так точно, – отрапортовал я и отдал честь как положено.

Ночью пришлось копошиться, имитируя признаки деятельности. На деле же я просто подменил чайную россыпь на заныканный чай, тот и другой, и поутру представил плоды ночных трудов старшему: кучка почерней и кучка побледней, всё – чисто, вплоть до малой чаинки.

– Аккуратная работа, москвачок, – похвалил меня «дедушка» и добавил: – Ладно, живи пока, дальше поглядим, что ты за фрукт такой, мля.

Вечером, перед отбоем он вновь демонстративно смешал мои чаи в единый, заварил получившейся смесью крутой чифирь и пустил посудину по кругу, в общий прихлёб. Я, зажмурившись, тоже отхлебнул, чтобы не выделяться чистоплюйством, но одновременно решил, что дед Моисей никогда об этом не узнает, как бы дальше ни обернулась воинская карьера его любимого внука в городе Новозыбкове.

Удачно отыгранная история с «Золушкой» помогла – гнобить, начиная с «салажьего» возраста, не стали, простили и то, что «москвач», и что бывший студент, и что вместо нормального «поссать» обычно произносит сомнительное «сходить в туалет». Или вообще не сообщает о намерениях. А ежемесячные дедовы пряники добавляли не то чтобы уважения, но некоторым образом компенсировали природную неприязнь к выказываемым ненароком культурным проявлениям личности.

Туалет соединялся с помывочной коротким нечистым переходом. Пол там, как правило, не мыли, разве что иногда подметали. Влажной уборке подвергались лишь места солдатской помывки и справления воинской нужды. И потому этот душевой, хотя и короткий, лишённый окон перешеек, расположенный между унитазами и душевой, как нельзя лучше подходил для выяснения различий во взглядах на веру в её обобщённом аспекте, на самого Бога, единого и неделимого, и на саму жизнь – в общем и целом.

Пол был кафельный, изначально неровно выложенный метлахской плиткой бурого колера. Часть плиток была разбита совершенно, другая имела многочисленные трещины с отдельными заострёнными краями швов. Межшовная затирка выкрошилась окончательно, и это начисто лишало меня, как кандидата на выживание, отделаться реально малой кровью. Если, само собой, станут возить мордой по полу. Перешеек имел небольшой уклон в сторону туалета, и это, успел подумать я, облегчит моим мучителям задачу устроить телу испытуемого напольное путешествие практически под силой собственного веса.

Мы пришли. Командир отделения, словно бывалый крысолов, аккуратным гуськом приведший убийских подельников к месту сурового приговора, остановил движение посреди соединительного коридора. Он будто тайно подслушал мысли рядового Грузинова-Дворкина, – именно так казалось ему. В центре замершей процессии, опоясанный отделением в полном составе, находился теперь я сам. «Дед» сделал глазами, и они окружили свою жертву, создав вокруг меня неровное живое кольцо.

– Ну что, не бог, не царь и не герой, а, актёрчик? – кривовато ухмыльнулся «дедушка», упершись зрачками в мои глаза. Казалось, медля, он растягивает удовольствие, потому как выпадает такое не часто. В смысле – «за такое». Отделение загражденцев, примолкшее в ожидании дальнейшей команды, соображало туго. Однако каждый из бойцов даже если и не до конца постигал метафизику конфликта, то уж наверняка чуял, что характер его не просто принципиальный: много больше – классовый, как вдалбливали в них когда-то учебниками и дополнительно дрессировали на словах. Вот, к примеру, мы – каждому понятные герои-загражденцы, патриоты родины и самих себя. А вот, не к ночи будет сказано, они – капризные уродики нерусского корня, двуличники по жизни и по вере, приспешники иуд всех мастей, ушлые ловцы доверчивых православных душ. К тому же, по обыкновению, при деньгах и посылках, набитых дармовыми еврейскими рахат-лукумами. Одно слово – актёрщики с погорелого театра комедии и сатиры над всеми нами.

– Короче, ничего не заявишь себе в защиту? – продолжал юродствовать командир временной жизни, буравя меня, подследственного, мутным взглядом. – За просто так калекой перехожей сделаешься?

– Видишь ли, – пожал я плечами, неожиданно для себя расслабившись, слегка откинув голову и приняв почти прогулочную позу, – всё, о чём ты сейчас говоришь, это ведь слова. Всего лишь голые слова, и не более того. И всё, что говорил я, тоже слова. И тоже больше ничего. Они, конечно же, материальны, как и любой звук и даже как самая простая и глупая мысль. Кровь ведь состоит из молекул, а они содержат в себе железо, ты в курсе?

Тот угрюмо молчал, набирая новую злость, но слушал. Остальные в это время прикидывали позицию поудобней, понимая, что, может, придётся не только мудохать, но, глядишь, ещё чего и похуже – на усмотрение «дедóв».

Между тем я, Гарик Грузинов-Дворкин, живой пока что и нетронутый, неспешно продолжал просветительскую лекцию. Мне уже было всё равно, итог событий я понимал лучше, чем кто-либо, и потому не просто оттягивал собственное избиение, но одновременно пытался придать этой банально-дурной истории наказания зарвавшегося рядового-загражденца привкус страдания, муки не за что, незаслуженно несомой кары:

– Так вот, это самое железо, если его брать в атомах, по сути есть крохотные антенны, мириады антенн, каждая из которых ловит на себя, воспринимает всё материальное: волны, движение, колебания среды, биополя, идущие от любых мозгов, включая и такие тупые, как у тебя. Даже камень, дерево, любое растение излучает так, что уж тебе-то, по крайней мере, мало не покажется. Ты явление примитивное и недалёкое, и потому антенны твои требуют переустройства. Лично я искренне хотел помочь, объяснить, как мог, что Бог по большому счёту един и что даже тот факт, что он еврей, не имеет ровно никакого значения для верующего человечества. Но, к великому сожалению, это и есть то, о чём ты и этот вот, – я апатично кивнул в сторону татарина-ефрейтора, – не ведаете ни сном ни духом, потому что вы обыкновенные мудели, клинические идиоты, возомнившие себя мелкими божками местного разлива. – Я нахально усмехнулся, и на этот раз – откровенно, безо всякого прикрытия. – Бить собрались? Ах же господи ты боже мой! Это единственное, что вы можете, да и то кое-как, через жопу, потому что – все на одного, иначе ведь не умеете, не обучены, по-другому-то – пупок развяжется от усердия или, глядишь, сам же по кумполу и схлопочешь.

Я уже шёл ва-банк, так и так терять было нечего, но зато даже мало изменить ситуацию в свою пользу очень бы пригодилось. Скажем, «один на один» выторговать, внезапно надавив на слабое место, ущемив гордость так, чтобы не просто слегка перевести стрелку в нужном направлении хода, а просто вырвать её из циферблата вместе с корнем. А про всю эту мутотень с волнами и антеннами ещё задолго до театрального училища мне рассказал мой добрый Моисей Наумович. Тогда о таком слыхом не слыхивали, а он знал. Или чувствовал так. Позднее теория подтвердилась и была названа теорией торсионных полей. А ещё он написал четыре, вроде, учебника и два, кажется, задачника, часть из которых, будучи признаны выдающимся достижением педагогической науки, в одночасье стали классикой. Я деда не просто дико любил, я безмерно его уважал. И не за всякое там малопонятное – за то, что тот неизменно находил короткое ёмкое слово, которое отчего-то враз могло поменять мой взгляд на жизнь. Когда оставил училище, ждал первым делом, что скажет дедушка. Только он, больше никто. Тот и сказал: иди и служи, если хочешь распорядиться собственной жизнью так, чтобы было потом чем тайно гордиться. Даже если больше ничего в этой жизни не случится. Хорошая проверка на вшивость: тебя мутузят, тебя ненавидят так, что сильней невозможно, под ногами у тебя кровь, ноздри забиты железом, а ты последним нюхом улавливаешь аромат пачули. Это значит состоялся, значит мужчина, значит человек. И не проси пощады, никогда, иначе всё поломаешь. Она найдёт тебя сама, если нужно, пощада эта, рано или поздно, не тут, так там. Она как смерть. И выстрелит, если понадобится, тоже сама, если не спасёт. И уже будет с тобой до конца, поверь. И ещё запомни: справедливая смерть может быть доброй, и она же может стать пощадой, которую ждёшь. Она и есть Бог, и других нет, а какой имеется, тот один на всех: для русских, евреев, калмыков, немцев, татар – без разницы. Бог – в тебе самом, в твоём оружии, в твоей руке, в твоей верной, испытанной боями гаубице, в твоём прощении или в прощении тебя, как и в наказании. Бог – заноза в твоём глазу, но он же и снадобье, и свинцовая примочка против нестерпимой боли. Бог – это ты сам, и пускай это тебя не удивляет, потому что так оно и есть, но только, чтобы осознать такое, надо ещё очень до этого дорасти.

Тогда, ещё совсем юношей, я слушал его вполуха, относя дедушкины напевы к его же, понятное дело, стародавнему военному опыту, к четырём незабвенным годам на передовой в составе Первого Украинского фронта. Начал рядовым, закончил капитаном, командовал гаубичной батареей отдельного артиллерийского гвардейского полка. Но основное из обрывков слов вгрызлось-таки, не испарилось, улеглось в тайную ячейку. И притихло до поры. Теперь же – всплывало. И тогда я мысленно повторил про себя, как молитву, каких сроду не знал и в какие никогда не верил: «Не победа найдёт тебя, но пощада».

– Это кто схлопочет? – взвился татарин, аж подпрыгнув на месте от негодования. Они всё ещё стояли, окружив меня кривым кольцом, непроизвольным образом разбившись по ранжиру старшинства. Стояли и не начинали. Их сбивала с толку моя отчаянная наглость – то, как я, урод неправославный, посмел распахнуть пасть на старших, к тому же понести такое, за какое, если по-хорошему, вообще не живут. Но, с другой стороны, слова задели, про «все на одного», к примеру, или же про некрепкий пупок. – По кумполу, мля? Это я, сука, по кумполу схлопочу? От тебя, что ли, мудлона сраного? Да ты прям щас неживой будешь, за всё, что натёр тут нам, черпачила!

В ответ я сделал непонятное ефрейтору лицо – то ли сочувственное, то ли издевательское:

– Да ты сам, козлина, весь год, если хочешь знать, не рахаты эти ваши жрал мусульманские да лукумы, а еврейские тейглахи и путер-гебексы, дедушкой моим Моисей Наумычем Дворкиным испечённые. Вот от них у тебя пупок и развяжется. Въехал в тему, убогий?

Странно, но уже было не страшно. Даже наоборот, в каком-то смысле делалось забавно. То, что меня накроют, было понятно и так, но отчего-то внутренностью своей, уже готовой к любому приговору, я ощущал ещё и другие биения, идущие не от живота, но от головы, от мозга – того самого, наверно, единственного своего защитника, что так беззастенчиво раздавал налево-направо драгоценные атомные и воздушно-волновые поля, вступающие во взаимодействие с колебаниями даже таких неустойчивых живых структур, как эти двое старослужащих полудурка со своими слепыми приспешниками. Вместе же они – отделение электротехнического взвода электризуемых заграждений, в полном составе, с нехваткой разве что одного выпавшего из обоймы «черпака». И то, о чём объявил теперь этот «черпак», то бишь сам я, стало моментом истины. Для меня и для каждого из окружавших меня пацанов. Момент был общим, но истины некоторым образом различались.

– Ну так, – подвёл черту «дед», всё это время прикидывающий, с чего верней начать экзекуцию, причём так, чтобы заслужить одобрение пацанов и самому не сесть на губу, – приехали.

Смерть наглому гаду, то есть снова мне, само собой, стучалась в ворота просто невозможно как, но командир отделения заставил себя не подчиниться жгучему, идущему из самого утробного низа вожделению грохнуть «москвача». Он выдвинулся на первый план и встал рядом, головой к голове с перевозбуждённым татарином. У того нетерпеливо дёргался узкий глаз, отбивая нервическую морзянку, и это было невыносимо смешно.

– Христос воскресе, «дедушки»! – внезапно произнёс я и засмеялся.

Просто не смог удержаться, несмотря на близкий убой. Теперь я уже хохотал страстно, на полную громкость, стараясь отвести лицо от разом насторожившихся бойцов-загражденцев, пришедших сюда, чтобы вытереть смешливым умником пол в солдатском туалете. Одновременно коротким движением я перекинул полотенце с шеи на руку, понимая, что в таком положении придушить будет сложней и, кроме того, вряд ли теперь у них получится осуществить это с первого захода. «Актёрчик» – так здесь меня ещё не именовали, в части. Это было новым, и это новое надёжно означало, что времена для меня переменились окончательно, даже если не изобьют до смерти. Не простят и потом – не тот геном. А ещё потому, что такое не прощают в принципе – когда посягнули на веру в ихнего Христа и в ихнее славное отечество. До царя, слава богу, не дошло, да и не было никакого царя. Был когда-то «пятнистый» – изолгавшийся балабол с неустойчивой психикой и бегающими глазами. То ли врал постоянно по старой обкомовской привычке, то ли сам не понимал, чего творил. А только в Новозыбковском инженерно-сапёрном полку весь комсостав, включая младших офицеров, держал его именно за такого понтомёта. Солдаты это знали, но большинству было пофиг, кто там наверху и когда их, заложников любой подходящей силы, окончательно победят нормальные, из тех, кто придёт надолго и даст жрать. Главными для каждого всё равно оставался сон, кормёжка и расплата по долгам. И враг, который вот он, который хоронился возле самого носа, но даже капкан теперь уже не понадобился: голенький явился, чистый, полностью готовый на муку, раз сам же себя к ней и подвёл. А тот, что был теперь, «шевелюристый», был другой, но и он жрать не дал, больше обещал и совершал глупые промахи.

Ждать реакции на собственный сакральный призыв я не стал. Резким движением я грубо обхватил шеи обоих «дедов» и так же резко сжал их, изо всех сил, одна к другой. Две башки немедля сошлись в общей точке. Раздался гулкий костяной стук пустого о порожнее. В этот момент за окном снова бухнуло, два раза: в первый раз раскат грома был слышней из окна помывочной, во второй – со стороны нужника. И вновь, приняв на себя непогоду, захлестали по стёклам казармы инженерно-сапёрного полка развесистые липовые ветви.

Ничего этого я уже не слышал. В это время я уже приятно плыл неподалёку от места казни, то ли по совершенно шёлковой воде, то ли пронзая выпавшим из сознания телом мягкие воздушные массы, окунаясь в них по самый кумпол и плавно выныривая обратно, в те самые торсионные дедушкины поля, где любые колебания мысли, звука и слова, соединившись в незримые сигналы, настигают всякую человеческую душу, если только она хочет того сама.

Кровищи, как я и предполагал ещё в самом начале, получилось ужас как много. Кроме свёрнутого носа, откуда юшка брызнула первой, надорванной оказалась ещё губа – это уже вышло само, когда меня, вырубленного с первого удара сзади, уже тащили под наклон по выщербленной метлахской плитке.

После били уже практически неживого. По рёбрам, в пах, по обеим почкам. Досталось и зубам; кроме того, свернули нижнюю челюсть. Боли, впрочем, не было, и они об этом знали, кто бил. Только не могли уже остановиться.

Участвовали все, кроме «дедушек». Те стояли и смотрели. И каждый, наверно, думал о своём. Командир отделения – о том, что, может, и правда Христос этот, который Иисус, был ихний, из евреев. Кто ж его знает, если так уж поглядеть, свечку никто из части не держал.

Татарин – о том, наверно, что испоганил себе внутренность моим «черпаковым» подношением и надо будет, уже дембельнувшись, первым делом сходить к мулле, посовещаться. А на второй день лунного месяца зуль-хиджа совершить очистительный обряд по полной программе. А может, и в саму Мекку смотаться. Теперь это, говорят, без вопросов.

Когда завершились, выяснилось, что про воду-то забыли, что в отключке вода-то, чтоб кровищу с пола убрать. Ладно, раз так, – «дедушка» поставил бойцов в ряд, сам примостился с краю шеренги. Штаны спустили и по команде стали отливать, чтобы как-то замыть последствия, благо естественный наклон у перешейка-то имелся. Меня же, битого, оттащили к стороне, чтоб не задело – хватило, подумали, с меня и главного наказания.

Потом резко запахло аммиаком, разом перебившим дух невыводимой карболки. Или хлорки. И они добавили ещё, надув животы, уже на последнем отжиме, у сáмого слива, чтобы вышло чики-чики, без бурдового следа. И ушли спать.

А наутро 4 октября случилась новая революция, но только опять в обратную сторону. Началась-то раньше, ещё сколько-то назад, но нам про неё не сказали, выжидая, как всё оно пойдёт.

Марш-бросок отменили. Вместо него было праздничное построение на плацу всего полка. Тут же, не мучая личный состав недомолвкой, объявили победу над преступным Верховным советом. Лейтёха, комвзвода, узнав с утра, что один из бойцов пребывает в полуживом состоянии, тут же отправил на десятисуточную гауптвахту испортивших обедню «дедов», каким он самолично, без лишних разбирательств приписал вину за жестокое избиение лучшего по электротехнической специальности рядового, «черпака» Грузинова-Дворкина. То есть меня.

Потом была больничка, но не так чтобы долго. Я быстро шёл на поправку, одновременно подкармливая медперсонал дедовым тейглахом из ещё не съеденной до конца предыдущей посылки.

Ближе к выписке, когда пальцы правой руки практически бесперебойно стали подчиняться голове, я написал любимому дедушке письмо, в котором, предварительно поразмыслив, не сообщил о том, что случилось. Просто поблагодарил его за очередную посылку и поздравил с прошедшим недавно Пуримом – праздником спасения евреев от рук врагов, замысливших уничтожить этот добрый, хотя и неправославный народ.

Больше писать ничего не стал, потому что оставались дела, к которым мой дед уже не должен быть причастен. А вообще, через год, когда я вернусь домой, то первым делом займусь установкой памятного камня на могиле Рубинштейнов, до которого, насколько я знаю, руки не дошли ни у деда, ни у покойной Анны Альбертовны. Кроме того, нужно присмотреть за княгиней Анастасией Григорьевной, которая, как ещё при жизни писала мне баба Анна, стала стара и плоха, хотя умирать вроде бы не собирается. На Веру Андреевну, кровную бабушку, надежды нет никакой, потому что, как только она вернётся из можайской колонии, дед Моисей заберёт её к нам на Елоховку – доживать общий век, несмотря на взаимные обиды и несхожие установки на жизненные ценности. И ещё. Надо бы проверить, что там у нас с Анной Альбертовной – в смысле, где её похоронил дедушка и как. Если опустил в семейную могилу на Востряковском кладбище, устроив рядом с остальными Дворкиными, то на этот счёт надо бы ещё крепко подумать. Надеюсь, понятно, о чём я? Или же пускай всё будет так, как есть, а про письмо забыть… А может, дать всё же почитать деду и пусть сам решает, оставить бабу Анну в нашей общей земле или, может, отделить от семейной памяти? В любом случае, сам я, после того как отслужу последний год, теперь наверняка уже всё сделаю правильно. И пусть дедушка знает – в жилах моих кипит его неутомимая и справедливая кровь, которую из его непутёвого внука уже ничем не выжечь. Да, чуть не забыл! Нужно ещё привлечь кого-то из серьёзных людей, чтобы как можно скорей издать рукопись Ицхака Рубинштейна, – думаю, может, в «Огоньке», с продолжением? Потому что каждая ещё живая сволочь обязана это прочитать – точно так же, как и знать, что ни сам я, ни мой любимый дед, ни кто-либо ещё, проживший, как и он, безупречно достойную жизнь, ни весь остальной народ моей несчастной и великой родины не заберёт их с собой в наше счастливое, хотя и непредсказуемое будущее.

КОНЕЦ

Велинград – Алабино,

декабрь 2014 – февраль 2015

Сноски

1

Мрази! Все вы звери, русские, слышишь? Мы вас сюда не звали, немцы лучше вас, лучше! Это вы фашисты, а не они! (чеш.)

Content

Григорий Ряжский
Подмены

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Сноски