Немур Пьер

Моя первая белая клиентка

Пьер Немур Моя первая белая клиентка

(Пер. с франц. Э. Гюннер, Ю. Иваниченко)

Луиза

Электронные часы с четырьмя меняющимися цифрами вместо двух движущихся стрелок показывали шестнадцать пятнадцать. Я не сомневался в том, что дело обстоит именно так, потому что это устройство, несмотря на необычную форму (к которой за двенадцать лет можно было бы уже как-то привыкнуть), показывало время не хуже, чем любые другие нормальные часы.

Разумеется, это мелочь, и я не упомянул бы о ней, если бы она не была еще одним следствием минувшей войны. До войны в Америке часы всегда нумеровали до двенадцати, добавляя лишь две буковки: «д. п.» и «п. п.», означавшие «до полудня» и «после полудня» соответственно. Естественно, когда приходится сражаться в разных уголках света, от побережья Нормандии до Окинавы, на земле, в воздухе, на воде и под водой, время следует как-то упорядочить, нормировать. В результате все достаточно быстро привыкли отсчитывать часы и минуты от 00.01 до 23.59. Может, это и вправду лучше?

Календарь утверждал, что сегодня седьмое октября, но облегчения это не приносило. Стояло «индейское лето» — так называют у нас это время, когда осень особенно прекрасна, когда начинают золотиться клены, березы и тополя, а солнце еще не перестает припекать и земля издает чудесный запах конца лета.

Я только что появился в своем бюро. Когда я шел через комнату моей секретарши, Луизы Райт, она в очередной раз измерила меня строгим взглядом, считая мое появление на работе в эту пору, по меньшей мере, скандалом. Луиза мечтала о шефе, который приступал бы к работе точно в девять утра и покидал бы бюро на полчаса между тринадцатью и четырнадцатью, чтобы перекусить… Эта девушка просто создана для работы в страховом обществе! Она способна, если припечет, без единого слова протеста работать по вечерам, а такие попадаются не часто. Интересно, что ею движет — любовь к работе или любовь к шефу?

Наверняка она вообразила, что накануне я участвовал в беспросветной пьяной оргии, в то время как я, выпив кружку пива, спокойно спал в своей постели. Причем в одиночестве. Маленькая приятная сиеста — вот что было причиной моего опоздания. А результат? Я пришел в отличной форме. Что может быть лучше, чем вздремнуть часок, если мысли твои спокойны, а совесть чиста?

Дело, которым я занимался до вчерашнего дня, требовало после своего окончания определенной разрядки.

Рей Огден и его банда слишком уж распоясались в кварталах по ту сторону реки. Конечно, я не считал себя воплощением правосудия и тем более не покушаюсь на лавры Зорро, но я убежден в том, что в обществе, особенно таком, как наше, следует соблюдать какой-то минимум правил и придерживаться определенных норм. Рей Огден и окружающая его шпана эти нормы преступили.

«Ну что ж, — скажете вы, — следует натравить на него полицию, чего же проще!»

Разумеется… Но мои клиенты не очень любят связываться с полицией, что отнюдь не означает, что они и сами не в ладах с законом. Просто накопился печальный опыт соприкосновения с его представителями. Утверждение, что полиция Соединенных Штатов — это учреждение, готовое незамедлительно и эффективно помочь любому гражданину, несколько приукрашивает действительность. Одним словом, мои клиенты пожелали, чтобы я все уладил сам.

Вы считаете, наверное, что самым простым было бы задать солидную трепку Рею Огдену и его прихвостням. Ну что ж, возможно. Однако я мало напоминаю Кинг-Конга и отнюдь не принадлежу к суперменам. Я такой же, как и все: неплохо сложенный мужчина ростом в пять футов десять дюймов. Работать и бороться я предпочитаю, используя свою голову, «мои серые клеточки», как говорил частный детектив в романах известной вам писательницы. В сложившейся ситуации следовало искать способ, который внес бы раскол в ряды банды Огдена.

Разумеется, такой способ был найден. Сегодня по ту сторону реки вздохнули свободно.

Может быть, теперь вы согласитесь с тем, что это была заслуженная сиеста?

* * *

Итак, разрешите представиться. Я — частный детектив. Такова моя профессия.

Именно это написано на моей двери, ведущей в комнату, где трудится Луиза: «Ричард Б. Бенсон. Частный детектив». Тем, кто медленно думает, я поясню это словосочетание. Прежде всего Ричард. Это мое имя. Ричард Б. Бенсон. Что означает это Б., я объясню несколько позже. Пока же попробуйте сконцентрировать свое внимание на слове Ричард. Какова сокращенная форма от этого имени? Разумеется, Дик. Но «дик» — это также сокращение, более или менее шутливое, от слова «детектив». Дик Бенсон… Ясно?

А для тех, кому не ясно, далее следуют слова «частный детектив». Слово «частный» — хорошее слово. Его помещают на дверях офиса или торговой конторы, чтобы каждому было ясно, что это не какое-нибудь общественное учреждение, а сугубо личное владение. Но слово «частный» относится и к независимому детективу, работающему на свой страх и риск. Итак, вы должны признать, что надпись «Ричард Б. Бенсон. Частный детектив» на табличке, украшающей мою дверь, почти гениальна. Тем более что моя профессия анонсируется уже на лестничной площадке. Есть там дверь, застекленная толстым матовым стеклом, на которой красивыми, может быть, излишне строгими буквами написано: «Ричард Б. Бенсон». И ниже: «Расследования, арбитраж, спорные дела». Все это определяет характер моей работы: если люди приходят ко мне, то чаще всего потому, что хотят защитить себя от неприятностей, лишних судебных расходов и официального вторжения в их личные, наиболее интимные дела.

И мне приходится все это улаживать.

Обычно, перед тем как сесть, я снимаю пиджак. Вешаю его на плечики в шкафу, а потом в течение нескольких минут присматриваюсь к тому, что происходит за моим окном.

Перед моими глазами расстилается широкая панорама Спрингвилла. Воистину многое изменилось в этом городе за те четыре года, что я здесь прожил. Это типичный американский город в полном расцвете, переживающий промышленный бум. Неподалеку от моего окна возносится к небу сорокавосьмиэтажный Ими-Билдинг, а рядом с ним — Миллер-Билдинг, здание пятью этажами ниже, которого не было вообще, когда я сюда приехал. Могу сказать, что когда я вселился в эту высотку — она называется Уоско-Тауэр, — здесь еще не просохла штукатурка. Я был первым, снявшим тут помещение под офис, которое по сей день занимаю. Я снял его чуть ли не на чертеже. Мне это стоило кучу денег, да и сейчас я ежемесячно выплачиваю чудовищные суммы, но в моей профессии штаб-квартира в престижном здании ценится на вес золота. Огромный холл на первом этаже со множеством торговых точек, затем шеренга лифтов с лифтерами в шитой золотом униформе — все это свидетельствует о высоком жизненном уровне и одновременно гарантирует абсолютную анонимность. Потому что в этом здании располагаются офисы великого множества фирм самых различных направлений. Я знаю только ближайших соседей, да и то не лично. А точнее, я знаю их по табличкам на дверях их контор. Три фирмы на моем этаже занимаются импортом-экспортом, два адвоката специализируются на бракоразводных процессах; есть здесь также патентное бюро и агент, занимающийся недвижимостью.

Все это означает, что люди, приходящие ко мне за советом, теряются в толпе. А чего еще может пожелать человек, идущий в контору частного детектива?

Дом этот является идеальным местом для моего бюро не только благодаря своему характеру, но и по топографическому положению. Он расположен на краю торгового центра Спрингвилла. Из моего окна можно разглядеть все, что там стараются вам продать. Река делит город на две части. На правом берегу находится город пионеров, улицы которого застраивались в начале века.

Рост города после второй мировой войны протекал так, что на левом берегу реки начали, как грибы после дождя, вырастать великолепные здания, кинотеатры, большие магазины и роскошные виллы.

Старый город постепенно завоевывали цветные эмигранты. Когда квартплата в этом районе понизилась, семьи черных и шоколадных рабочих с выводками сопливых и крикливых ребятишек занимали сперва отдельные дома, один за другим, а затем и целые улицы. Откуда прибыли эти семьи? Из больших городов Востока, главным образом из Нью-Йорка и Филадельфии, а позже из Детройта, Чикаго, Милуоки, из городов, существование в которых становилось все менее спокойным и порождало все больше проблем.

Одним словом, старый город вскоре превратился в гетто. Как вы понимаете, теперь нельзя было селиться на правом берегу реки и тем более нельзя было там строить. В связи с этим дома медленно превращались в руины, состояние улиц становилось все более плачевным, так как городские власти все свои усилия направляли на развитие престижных районов. Бары, забегаловки, ночные ресторанчики возникали на правой стороне без плана, без разрешения, а главное, без какого-либо контроля. За порядком следил отряд цветных полицейских, слишком немногочисленный. Белые полицейские переходили на правый берег только в летние вечера, когда черные нервничают, впадают в транс и начинают крушить все направо-налево. Тогда белые идут через городской мост — в касках с пластиковыми забралами, защищающими лицо, с резиновыми дубинками в руках, с карабинами за спиной, с водометами и гранатами со слезоточивым газом в резерве. Их сопровождают полицейские собаки, а мэр на всякий случай мобилизует национальную гвардию.

Уоско-Тауэр, где обитает Ричард Б. Бенсон, находится, конечно, на «чистой», левой стороне реки, хотя и в районе, непосредственно соседствующем со старым городом. Чтобы попасть туда, достаточно перейти мост Линкольна, который виден из окна моей комнаты.

Я оторвался от великолепного вида, опустился в глубокое кресло и, естественно, положил ноги на письменный стол. Вы скажете, что так поступать не следует? И, разумеется, будете правы, тем более что меблировку в моем бюро никто не назовет дешевой. На светло-зеленом ковре я выстроил гармоничное сочетание традиционности и современности, классики и функциональности. Мой письменный стол — из красного дерева, равно как и стоящий в углу маленький столик, за которым я обычно веду разговоры. Остальные предметы — металлические, но очень удобные и нарядные. Не надо скрывать, что ты пользуешься успехом и можешь окружить себя вещами, соответствующими твоим возможностям. И прежде всего это должны заметить потенциальные клиенты. От этого зависит гонорар.

И вообще, толстое стекло защищает блестящую полировку столешницы. А позу эту я позволил себе принять потому, что сказал Луизе не мешать мне. Без вызова она теперь не влетит неожиданно в мой кабинет и не одарит меня язвительным взглядом измученной хозяйки дома.

Должен признать, что Луиза великолепно справляется с моими делами без лишних подсказок. Я плачу ей приличную зарплату, но могу заверить вас, что она честно отрабатывает каждый цент. Из-за двери кабинета доносятся быстрые очереди пишущей машинки, время от времени звякает телефон, и ее красивый металлический голос отвечает нашим клиентам или тем, кто собирается ими стать.

Однако здесь я не для того, чтобы праздно отдыхать. Я выдвинул правый ящик стола, в левой части которого прячу кое-какие крайне необходимые мне игрушки: разного рода магнитофоны с потайными микрофонами, которые могут быть установлены в преудивительных местах, и даже устройство, приводящее в действие небольшую кинокамеру, объектив которой скрыт за одной из картин, висящих на стене. Не менее важные предметы хранятся и в правой части ящика: бутылка бурбона, коробка сигар и пистолет тридцать восьмого калибра, который может оказаться в моей руке быстрее, чем какой-нибудь из моих клиентов скажет «Ох!».

Я вытащил из ящика отличный детективный роман из тех, какие я люблю, плеснул в стакан солидную порцию шотландского бурбона, раскурил одну из толстых сигар и с головой погрузился в чтение.

* * *

В первый момент я даже не смог сообразить, что уже скоро шесть. Когда Луиза вторглась в мое королевство без стука или какого-нибудь другого предупреждения и — чего следовало ожидать — сделала перепуганную мину, увидев меня в столь удобной позе. Не знаю почему, но женщины действительно не в состоянии понять, что мужчины работают прежде всего за счет «серых клеточек» и нуждаются в периодической разрядке, стимулирующей интеллект. Я много раз объяснял это Луизе. К сожалению, безрезультатно. Осознание этого противоречит ее природе. Она — великолепная секретарша, но и только. Пунктуальная, методичная, дисциплинированная, хотя и малость занудная. Разумеется, этим ее достоинства не ограничиваются. Луиза — одна из самых красивых девочек, каких я когда-нибудь встречал. Она почти такого же роста, как и я, и сложена как богиня: ее формы впечатлили бы жюри любого конкурса красоты. Великолепный бюст, обтянутый тонким гольфом, тонкая талия, гармонирующая с длинными, точеными ногами, стройные бедра — не думаю, что на свете существует мужчина, который, глядя на нее, не поддался бы искушению.

Луиза — типичная американка. Ухоженная, всегда в туфельках на высоких каблуках, одетая с безупречным вкусом — мысли о ней даже у меня способны вызвать бессонницу. Однако в данный момент она производила впечатление фурии made in USA, с глазами мечущими молнии. Глядя на нее, я даже засомневался: может быть, моя поза действительно очень уж неподходящая? Однако особо серьезно к этому не отнесся. Нельзя допустить, чтобы собственная секретарша заставляла плясать под свою дудку. Можете мне поверить, что в течение тех двух лет, что она проработала со мной, я имел время обстоятельно поразмыслить над всем этим. По моему мнению, существовали три возможных решения этой проблемы.

Я мог сделать ее своей любовницей. Я мечтал об этом и убежден — говорю это без лишней самонадеянности, — что и она этого хочет. Однако это означало бы бесповоротное крушение моего авторитета. И конец всему.

Я мог жениться на ней. Но это было бы еще хуже. Я оказался бы тогда привязанным к дому. А я считаю, что моя профессия никак не стыкуется с супружеством. Естественно, я, как и вы, намерен позаботиться о некотором количестве маленьких Бенсонов, которые скрасят мою старость. Но чуть позже. Мне повезло: моя профессия — это золотая жила. Значит, мне нужно позаботиться о том, чтобы поднакопить немного монеты. А потом я женюсь и, поскольку имею юридическое образование и немалый практический опыт, открою контору юридических советов с регулярными часами работы от и до.

Наконец, я могу просто выставить Луизу за дверь и взять на ее место какую-нибудь другую особу, страшную, как смертный грех, которая не склоняла бы меня к размышлениям подобного рода. Однако…

Итак, я не принял Луизу всерьез, однако ноги со стола все же снял, отложил детектив, спрятал стакан и бутылку в ящик и спросил шутливо:

— Так что же случилось? У нас пожар?

— Я подумала то же самое, когда вошла в ваш кабинет. Как вы можете дышать в таком дыму? — сказала она язвительно. — Пришла клиентка, которая хочет, чтобы вы немедленно приняли ее.

Я взглянул на Луизу с удивлением. Не в первый раз к нам неожиданно, без предварительной договоренности, заявляется клиентка и требует, чтобы сам шеф немедленно принял ее. До сих пор Луиза великолепно справлялась с такими особами. И если теперь она ворвалась с этим ко мне, то, значит… здесь что-то не в порядке.

— Так в чем же дело? Или эта девушка сложена иначе, чему другие? А может, у нее три ноги и хвост с перьями?

— Нет, — ответила Луиза холодно. — Я не заметила у нее никаких особых примет, кроме того, что она… белая!

Джейнис

Я взглянул на Луизу чуть ли не с ужасом; в моем мозгу помимо воли мелькнула мысль, уж не приложилась ли она к одной из моих бутылок. Но такое просто не могло случиться с Луизой. Я положил обе руки на крышку стола и спросил:

— Вы в этом уверены? А может, это запределка?

Луиза не удостоила меня ответом. Что ж, готов признать, что мой вопрос действительно был идиотским. На нашем жаргоне запредельцами называют людей с белой кожей, но с небольшой примесью негритянской крови. В любом обществе белых людей они сойдут за белых. Но мы, цветные, никогда не ошибемся в их отношении. Мы сразу обнаружим, чуть ли не инстинктивно, какие-нибудь маленькие детали — десны или лунки ногтей, — которые их выдают. Именно поэтому Луиза не сочла нужным ответить мне. Она была уверена в своих словах. Если она сказала, что пришедшая белая, то она белая наверняка.

Я встал. Переключил климатизатор на максимум, чтобы ликвидировать дым, и задумчиво побрел в сторону шкафа, где висел мой пиджак.

Ну, теперь вы поняли все. Когда вы начали читать эту историю, вы наверняка подумали, что это еще одна сказочка, героем которой является частный детектив, играющий в кошки-мышки с полицией. Такие истории считают тысячами. Но в этом случае дело выглядит иначе. Моя история — это история черных.

Луиза тоже черная. Я уверен, что любой из вас непременно оглянулся бы, встретив ее на улице. Это великолепное создание с коричневой кожей, длинными, стройными ногами и тонкими пальцами. Великолепная представительница своей расы, совершенная с головы до ног. В парижском ресторанчике на Монмартре или в большом венском отеле она бы стала причиной множества драм и катастроф. Ну а тут она «цветная». И приговор вынесен уже давно.

То же самое относится и к моей особе. Мне трудно нарисовать вам мой собственный портрет. Можно сказать, что в этом деле я одновременно являюсь и судьей, и соперничающими сторонами.

Я не произвожу впечатление парня, который только что свалился с дерева и сломал хвост. В моих жилах есть и солидная примесь белой крови. Так же, как и у всех нас: в Алабаме, Кентукки, Арканзасе и Луизиане белые много лет были очень педантичны, когда дело касалось сохранения чистоты собственной расы, но проявляли куда меньшую принципиальность, когда речь шла о развлечениях. Я уже далеко не на сто процентов негроидный тип. Моя «негритянская сущность», как выражаются некоторые из африканских президентов, проявляется в коротких курчавых волосах, цвете кожи и скудной растительности на лице.

Мои предки прибыли из Африки, по всей вероятности, в начале восемнадцатого века. Я уверен, что они работали на полях Юга и грузили тяжелые тюки на барки, плавающие по Миссисипи. Все это, однако, происходило очень давно. Страну «Старого Отца Рек» они, как мне представляется, покинули после гражданской войны Севера против Юга, чтобы поселиться на Севере. Я родился в предместье Филадельфии. Там же родились мой отец и мой дед. Они жили там во времена полного смирения, которые для нас, черных, были временами покоя. Тогда еще никто не знал о «Черной силе», а чемпион мира в тяжелом весе не требовал, чтобы его называли Мохаммедом Али. Мы работали у белых или на белых. Нас радовали улыбки и похлопывание по плечу; в этом отношении мы были похожи на собак, радующихся ласке хозяина.

В том, что такой порядок в мире является правильным и естественным, нас должны были убедить богослужения и воскресные школы. Мы пели гимны, а священник славил Бога. Это были времена «небесных пастбищ»… Белые чуть ли не завидовали нам: благодаря бремени расизма, возложенному Богом на наши плечи, мы имели шанс раньше, чем они, увидеть эти «небесные пастбища».

Именно в такой атмосфере я был воспитан. И по всей вероятности, стал бы образцом скромности и покорности, а может, кончил бы плохо, подавшись в «Черные пантеры», если бы моим старикам не удалось ценой неустанного труда добиться определенной независимости и послать меня в колледж. Оттуда я пошел в университет, закончил обучение на юридическом факультете и поступил на работу в полицию Филадельфии.

Мне казалось, что я смогу достаточно быстро сделать карьеру. Ведь не для того я изучал право в университете, чтобы патрулировать берега реки Делавар или регулировать движение на перекрестке Брод-стрит и Уолант-Драйв. Но, дорогие мои, я очень скоро осознал ситуацию, в которой оказался. Спустя три года я стал сержантом в отделе расследования убийств без какой-либо надежды на достижение чего-то лучшего. Кроме того, вдруг оказалось, что я являюсь «специалистом» в делах, связанных с цветными. Нет, мне никто ничего не говорил напрямик. Расовая сегрегация в рядах полиции отнюдь не носит официальный характер. Но если какое-нибудь крупное уголовное дело, затрагивающее черных, выныривало на свет Божий, я мог быть уверен, что заниматься им придется мне. Мне очень вежливо дадут понять, что это именно мое дело. Если же речь шла о делах белых, то всегда, как бы случайно, под рукой оказывался свободный именно в эту минуту сотрудник. Естественно, белый…

Спустя три года я был сыт всем этим по горло. Мне исполнилось двадцать восемь лет, и я был достаточно самолюбив и амбициозен. Я уже довольно долго вынашивал замысел сменить род занятий, когда во время служебной командировки в Нью-Йорк встретился там с коллегой по университету, тоже черным. Тим Форти стал адвокатом. Было видно, что живется ему совсем не плохо. Он много рассказывал мне о Спрингвилле, в котором он обосновался. Тим занимался делами черных. По его мнению, Спрингвилл являл собой великолепное поле деятельности для компетентного частного детектива, который разрешал бы заботы черных, ибо, когда «наши цветные братья», как пишут все американские газеты, обращаются в полицию, чтобы она защитила их права, они всегда имеют шансы на то, что останутся с носом.

Мысль эта мне понравилась. Правда, Средний Запад не очень подходил мне, я люблю жить вблизи моря, но в конце концов в Штатах достаточно развиты воздушные линии… Я подал в отставку и прибыл сюда.

Можете мне не верить, но действительность превзошла все мои ожидания. Прежде всего я расстался здесь со своим именем. Я считал вполне достаточным то, что я имею фамилию раба. В самом деле, Бенсон — это просто «сын Бена». В былые времена, когда в хижине дяди Тома появлялся на свет негритенок, никто не ломал голову над его гражданским и родовым состоянием. Он был просто сыном Сэма или Тома. Так должно было быть.

Я взял себе имя Ричард, потому что оно звучит элегантно и в то же время — особенно в сочетании с «Львиным Сердцем» — весьма по-мужски. Определенное значение имела и игра слов, о которой я уже говорил.

Многие с той стороны реки приняли меня как мессию. Счастье сопутствовало мне с первой минуты. Мне удалось навести в горячих точках старого города относительный порядок, ущучивая одного за другим ловкачей типа Огдена; вскоре я добился молчаливого одобрения шерифа и его людей, давших мне понять, что они не станут препятствовать моей деятельности. А по-честному, они были просто счастливы, что кто-то занимается делами черных не прося ни помощи, ни советов.

Завершать мои дела в суде я предоставлял моему другу, адвокату Форти, что шло на пользу нам обоим. Так что вот уже четыре года я честно зарабатываю на жизнь, оказывая при этом немало услуг жителям города. Не кажется ли вам, что не каждый может сказать это о себе?

Климатизатор неплохо поработал, освежая воздух в моем кабинете. Я с удовлетворением посмотрел по сторонам: убранство комнаты должно было произвести благоприятное впечатление на любого посетителя. Даже на белую женщину.

Я кивнул Луизе. Она вышла, чтобы ввести незнакомку, а я уселся поглубже в кресло за столом и начал просматривать какие-то бумаги, дабы придать себе более внушительный вид.

Чуточку оправившись от первого впечатления, я пришел к выводу, что если пришедшая в мой кабинет особа действительно находится в затруднительном положении, то она, скорее всего, допустила промашку с адресом. Она наверняка нашла его в телефонной книге, которая не указывает, каков цвет кожи абонента. Цветная секретарша могла и не удивить ее. С некоторых пор считается признаком хорошего тона принимать черных не только на должности судомоек и подметальщиков улиц. Вы тоже должны были заметить это, если смотрите телевизор. Комиссары Айронсайд или Мэнникс всегда имеют среди своих ближайших сотрудников, по меньшей мере, одного негра. А иногда и шеф оказывается цветным. Такие вот дела.

Однако на этот раз, мои дорогие, я ошибся. Причем полностью. Луиза ввела клиентку в кабинет и вышла, закрыв за собой дверь, обитую толстым войлоком.

— Добрый вечер, мистер Бенсон. Я очень признательна вам за то, что вы приняли меня, хотя я не договорилась о встрече предварительно.

Во всяком случае, моя внешность не удивила ее. Она очень спокойно села в стоящее напротив стола кожаное кресло.

* * *

Я сидел ошеломленный. Какое-то время вся комната была полна ею. Она появилась, словно украшенный флагами фрегат, вплывающий под всеми парусами в слишком узкий для него порт. Этакое воплощение блондинки-завоевательницы, сеющей вокруг себя опустошение. Она заставляла вспомнить Мерилин Монро и Джоан Хартлоу.

И одета она была соответственно. Ее легкий, светло-серый плащ слегка распахнулся, открыв элегантное темно-синее платье с глубоким вырезом; декольте подчеркивала единственная нитка жемчуга, стоимость которой наверняка превышала трехмесячную зарплату квалифицированного рабочего.

Я думаю, нет нужды добавлять, что все приложения к ее наряду были безупречны: от туфель из змеиной кожи до сумочки из того же материала.

Она смотрела на меня очень внимательно, видимо, ожидая, что я первым задам вопрос. Ее лицо было серьезно. Не печально, не озабочено, а именно серьезно; похоже, что дело, с которым она ко мне пришла, имело для нее очень большое значение. Нет, не может быть и речи об ошибке: белая леди специально пришла повидать цветного детектива. Я осторожно приоткрыл левый ящик стола и нажал на две кнопки. Тем самым я включил аппаратуру для записи разговора и одновременной трансляции его в комнату Луизы. Вы можете посчитать, что я излишне предусмотрителен, однако должен вас заверить, что когда белая женщина остается наедине с негром в закрытой комнате, то ему не следует пренебрегать никакими средствами предосторожности, если он в своем уме.

Я послал ей мою великолепную улыбку типа «расслабьтесь и доверьтесь мне» и сказал:

— Вообще-то я очень занят, но сейчас у меня как раз выдалась свободная минутка. Могу ли я узнать, что привело вас ко мне?

Она открыла сумочку, вынула из нее золотой портсигар и зажигалку, закурила сигарету и глубоко затянулась. А потом, глядя мне прямо в глаза, сказала спокойно и просто:

— Меня зовут Эбинджер. Джейнис Эбинджер.

Арнольд

Готов дать честное-пречестное слово, что если бы я не сидел надежно в собственном кресле, ноги подо мной обязательно подогнулись бы. Как я мог не узнать ее сразу! Ведь я десятки раз видел ее фотографии в «Ситизен» — самой популярной газете, выходящей в Спрингвилле.

На лице моем появилась мина боксера, которого гонг спасает от нокаута. И все же я сумел достаточно непринужденно улыбнуться.

— Я узнал вас сразу. Вы супруга мистера Арнольда Эбинджера, не так ли?

Она кивнула головой. Лицо ее продолжало оставаться очень серьезным.

Я был уверен, что в соседней комнате Луиза уже роется в картотеке. Арнольд Эбинджер не был нашим клиентом, он не был даже нашим потенциальным клиентом, но мы наверняка имели о нем какие-то данные, так как он принадлежал к крупнейшим китам Спрингвилла.

Эбинджер был владельцем сети универсальных магазинов и, естественно, миллионером. Он контролировал неисчислимое количество баров, а с некоторых пор ударился в политику. Свою политическую карьеру он начал довольно поздно, но в последнее время пресса уделяла ему очень много внимания — писали, что он намерен выставить свою кандидатуру на дополнительных выборах, причем, по-видимому, на пост мэра.

Согласитесь, что жена персоны такого калибра в моем бюро, в кресле, предназначенном для клиентов, — это уже что-то!

— Миссис Эбинджер, — сказал я с достоинством, беря быка за рога, — как вам известно, я — частный детектив. Когда кто-нибудь приходит к человеку моей профессии, это означает, что у него возникли неприятности. А теперь я спрошу вас прямо: вы пришли ко мне как клиентка?

Я заметил, как насмешливо блеснули ее глаза. В самом деле, если она пришла не как клиентка, то что она может здесь делать? Она поменяла ноги местами. Перед моими глазами мелькнули ее стройные, загорелые бедра. Конечно же, она носила колготки. Я скромно отвел взгляд и посмотрел ей в глаза.

— Я пришла к вам как клиентка, — сказала она. — Но неприятности не у меня. Боюсь, что у моего мужа.

* * *

О, это уже совсем другая история! У Арнольда Эбинджера, богача, могущественного шефа Бог знает скольких работников, супруга присутствующей здесь красавицы, возникли неприятности; и его жена приходит к какому-то частному детективу, словно муж не умеет самостоятельно улаживать свои мелкие дела?

— Я меньше всего мог ожидать этого, — сказал я спокойно. — Мистер Эбинджер — человек известный, располагающий огромными возможностями, и я не понимаю…

— Вы поймете, мистер Бенсон, — прервала меня она. — Я хочу лишь одного, и в этом вопросе между нами должна быть полная ясность: вне зависимости от того, каким будет результат нашего разговора, он должен остаться абсолютной тайной. Это дело жизни и смерти.

Тон, каким были произнесены эти слова, производил определенное впечатление, однако должен признаться, что такую фразу я слышал уже не раз.

— Миссис Эбинджер, — ответил я с достоинством, — я четыре года занимаюсь своим делом в Спрингвилле, а до этого три года проработал в полиции Филадельфии. Позволю себе сказать вам, что я преуспеваю только потому, что храню тайны моих клиентов.

— Я верю вам. Иначе вы не увидели бы меня в этом кабинете. Однако дело, которое привело меня к вам, настолько серьезно, что это предупреждение показалось мне необходимым.

— Даю вам слово, что все, сказанное в этой комнате, не выйдет за ее порог, — сказал я, а мысленно, дабы успокоить свою совесть, добавил: «И из комнаты Луизы».

— Так вот, — начала Джейнис Эбинджер, — вам, наверное, известно, что мой муж, играющий видную роль в хозяйственной и политической жизни нашего города, решил выдвинуть свою кандидатуру на пост мэра.

— Я знаю об этом.

— Честно говоря, эта перспектива мне не слишком нравится. Мой муж — человек богатый. Практически он имеет все, что пожелает. Такого положения нельзя достичь, не нажив врагов. А вы знаете, что умножает ряды врагов?

— Разумеется! Политика, — ответил я.

— Вы правы. И именно с этим связано мое появление у вас. Я уже несколько дней беспокоюсь за Арнольда.

— Почему? — спросил я с невинной миной. — У него болит печень?

Она пожала плечами, как если бы почувствовала себя разочарованной.

— Нет. Но он производит впечатление человека, у которого серьезные неприятности.

— Спрашивали ли вы его, в чем дело?

— Конечно! Но он под тем или иным предлогом уходил от ответа. Я знаю, то, что заботит его, никак не связано с бизнесом — его дела идут великолепно. А поскольку состояние угнетенности отнюдь не свойственно его натуре, мне кажется, что источник его забот связан с политикой. Сегодня утром я позволила себе порыться в его столе… разумеется, в отсутствие мистера Эбинджера.

Она сказала это, не моргнув глазом. Неплохой фруктик! Копается в бумагах своего хозяина и владыки, читает их, выискивает то, что ее интересует, причем совершает все это со спокойной совестью, так как считает, что делает доброе дело.

— И что же вы нашли? — спросил я осторожно.

— Письмо с угрозами.

Я тихонько присвистнул.

— Ого! Письмо с угрозами, присланное столь известному гражданину, как Арнольд Эбинджер? Вам следует немедленно уведомить полицию! Впрочем, не сомневаюсь, что вы уже сделали это.

Джейнис покачала своей светлой, прекрасной головкой.

— Нет, — ответила она просто.

— Но почему?

— Во-первых, — заявила она не без определенной логики, — если Арнольд не сделал это сам, значит, он имел на то какие-то причины. А кроме того, это письмо… оно очень странное.

— Могу ли я увидеть его?

— Конечно. Я за тем и пришла, чтобы показать его вам.

Она вынула из сумочки сложенный вчетверо листок бумаги и подала его мне. Записка была напечатана на машинке — всего две строчки:

«Эбинджер, ты никогда не будешь мэром Спрингвилла. Если примешь участие в выборах, погибнешь. Это последнее предупреждение».

Самым интересным была подпись. Силуэт пантеры в прыжке.

В первый момент я застыл как громом пораженный. Потом повертел листок в руке и, наконец, сказал:

— Вы позволите?

Я поместил письмо на специальный экран, расположенный на левой стороне стола, и, нажав на кнопку, включил сильную лампу, просветившую бумагу. Любой человек, сколько-нибудь знакомый с нашим ремеслом, сразу сообразил бы, что я просто тяну время.

— Теперь я понимаю, почему вы обратились ко мне, — сказал я. — Вы подумали, что я, единственный цветной детектив в этом городе, сумею отыскать тех, кто прислал это письмо вашему мужу.

— Дело не только в этом, — возразила она. — Я располагаю информацией о вас. Вы пользуетесь репутацией человека, умеющего улаживать дела во благо обеих сторон.

Я поморщился. Дела, в которых замешаны «Черные пантеры», мне совершенно не нравились. Поверьте мне, я вовсе не являюсь сторонником расовой сегрегации. Я считаю, что следует бороться за то, чтобы все имели равные права. И именно для этого существует движение за гражданские права. Мартин Лютер Кинг указал нам путь. «Мы победим!..»[1] В этом я не имею ни малейшего сомнения. Но не путем применения грубой силы, конфронтаций и драк. Напротив, мы должны показать, что это мы более цивилизованы. «Черные пантеры» и другие фанатики, в сущности, льют воду на мельницу тех, кто заинтересован в разрушении американского общества. Мне же кажется, что, коль скоро мы в этом обществе родились, нам следует не разрушать, а улучшать его. Нашими действиями, разумеется. И прежде всего нашим достойным поведением. Террор мне не по душе.

Джейнис Эбинджер правильно поняла мое состояние.

— Поймите, мистер Бенсон, — сказала она с волнением в голосе. — Я думаю, что именно вы являетесь человеком, который сумеет лучше других войти с ними в контакт и объяснить им, что Арнольд всегда был на стороне черных. Мой муж — либерал. Он обеспечивает работой многих цветных на своих предприятиях. Он всегда относился к ним, как ко всем другим жителям нашего города. — Очаровательным жестом она переплела пальцы рук. — Уверяю вас, что черные в Спрингвилле получат очень много, если мой муж станет мэром… Я просто не могу понять смысла этих угроз!

Должен признаться, что я, человек цветной, тоже этого не понимал. Однако постарался ей этого не показать. Вытянув листок из-под стекла моего аппарата, я положил его на стол.

— Итак? — спросила она. — Согласитесь ли вы начать расследование?

— А в чем оно, собственно, должно состоять и какую цель преследовать?

— Речь идет о том, чтобы найти автора этого письма.

— А также писем, которые ему предшествовали, поскольку в нем говорится, что это последнее предупреждение.

— Естественно. Мне тоже так кажется.

— А потом? Представьте себе, что я нашел автора письма.

— Ну что ж, тогда мы все и решим. Может быть, я обращусь к вам, чтобы вы организовали защиту Арнольда или устроили встречу между ним и этими… «Черными пантерами». Вы согласны?

Я побарабанил пальцами по крышке стола.

— Я хочу быть с вами абсолютно искренним, миссис Эбинджер. Любое дело, за которое я берусь, является для меня не только средством зарабатывать деньги. Я никогда не начинаю ничего, если у меня нет хотя бы минимальных шансов довести начатое до конца. Это правило, которым я всегда руководствуюсь, и поэтому в данной ситуации я должен хорошенько поразмыслить…

— Я согласна, — сказала миссис Эбинджер с очаровательной улыбкой. — Но, пожалуйста, не размышляйте слишком долго, так как я в самом деле очень беспокоюсь. Кстати, вы говорили о деньгах. Разумеется, я согласна на любые разумные условия.

— Отлично. Завтра в полдень я дам вам знать. Это вам подходит?

— Вполне. И конечно же мой визит к вам останется в тайне?

— Конечно.

Она встала с кресла.

— Может быть, будет лучше, если вы вернете мне это анонимное письмо? Если вы не возьметесь за это дело, я покажу его полиции.

— Все правильно, — сказал я, возвращая ей листок.

Я тоже встал и проводил ее до двери на лестничную площадку.

— Итак, завтра в полдень, — заключила миссис Эбинджер. — Мой номер вы найдете в телефонной книге.

Она исчезла за дверью. В комнате остался только запах ее духов — тонких и очень дорогих.

Моя первая белая клиентка оказалась женщиной светской.

Я сел на письменный стол моей секретарши и закурил сигарету, глядя, как Луиза выключает свой магнитофон.

— Что вы думаете об этом, Луиза?

Ее лицо приняло обиженное выражение. Она всегда так ведет себя, когда я принимаю красивую клиентку.

— Думаю, что вы прямо-таки дрожите от желания поработать на прекрасную миссис Эбинджер!

— И ошибаетесь, — возразил я. — Отношение к миссис Эбинджер будет таким же, как и к любому другому клиенту. Прежде всего я должен все проверить. Впрочем, вы знаете, что я уже сказал ей об этом.

Луиза вставила в каретку пишущей машинки очередной лист бумаги таким жестом, будто хотела сказать: «Болтай себе на здоровье!»

Я охотно шлепнул бы ее пару раз. Тем более что она угадала. Я хотел работать на миссис Эбинджер. Это же высший класс, и притом у нее такие великолепные бедра… Слово чести, я не расист.

— Во всяком случае, — сказал я очень спокойно, — если я хочу собрать информацию, которая сможет повлиять на мое решение, я должен заняться этим немедленно. Заприте бюро, Луиза. Но прежде чем вы это сделаете, убедитесь, хорошо ли функционировала аппаратура.

Она вошла следом за мной в кабинет. Я вытянул ящик с левой стороны и извлек лист бумаги из копировального устройства. Письмо с угрозами, завизированное изображением черной пантеры, отпечаталось достаточно четко.

— Вы верите в эти угрозы? — спросил я.

— Нет, — резко ответила Луиза.

Я взглянул на нее внимательно. Я знал, что девушка ревнует меня, но только ли в этом было дело? В делах, касающихся цветных, Луиза, активный борец за гражданские права, ориентируется гораздо лучше, чем я.

Я набил карманы пиджака и брюк необходимыми вещичками, взял шляпу и вышел на тропу войны.

Стюарт

Первый этап: спуститься на этаж ниже. Там находится офис моего друга, адвоката Тима Форти. Это очень приличный, серьезный и славный парень на два года старше меня, а это означает, что ему тридцать два. Кожа у него потемнее моей, более, как говорят у нас, африканская.

Он носит очки с толстыми стеклами, так как страдает близорукостью. При первом знакомстве он может показаться занудой, однако это лучший друг, какого может пожелать себе человек; и к тому же он всегда способен дать хороший и умный совет.

Я рассказал ему все. Странно, но он оказался менее скептичным, чем Луиза. Он считает, что от любых дел, связанных с выборами, можно ожидать наихудшего. Всегда, говорит он, существует какое-то количество людей, которые хотели бы завалить выборы, чтобы положить демократию на обе лопатки.

Тим несколько раз вел защиту работников Эбинджера, а потому я надеялся, что информация, которой он располагает, позволит мне дополнить данные, приведенные на том маленьком листке, который мне дала Луиза, когда я покидал бюро.

Понемногу у меня складывалось представление о моем первом белом клиенте. Арнольд Эбинджер родился в Чикаго. Сейчас ему пятьдесят три года. Он происходит из низов — родился в бедной семье рабочего. Его молодость, по-видимому, прошла на улицах города. Не посещал среднюю школу, тем более не учился в университете. Его судьба решилась в конце 1942 года, когда Арнольд Эбинджер вступил в морскую пехоту. Принимал участие в войне на Тихом океане. С войны вернулся в звании сержанта с несколькими боевыми отличиями. А следовательно, героем. В расцвете славы женился на Джекки Минелли, дочери оптового торговца фруктами и овощами в Чикаго, человека зажиточного. В последующие годы Арнольд Эбинджер работает со своим тестем, их дело процветает. Арнольд использует послевоенный хозяйственный бум и открывает свой первый универмаг в Спрингвилле.

Это было великолепное, прямо-таки гениальное начинание. Город переживал период процветания. Через несколько лет он открывает второй супермаркет, а вскоре после этого — третий. Арнольд Эбинджер становится в Спрингвилле важной особой. Вместе с женой и дочерью Деборой, родившейся через год после бракосочетания, он переезжает в большой дом, построенный на одном из холмов, окружающих город с запада. Теперь он уже принадлежит к крупной буржуазии.

Ему продолжает везти. Вплоть до трагической гибели Джекки Минелли. Дочь итальянского иммигранта, начавшего свою карьеру в трущобах Чикаго, погибла в авиационной катастрофе, возвращаясь в Спрингвилл с тихоокеанского побережья, где находилась на каникулах ее дочь Дебора.

Для Эбинджера это был тяжелый удар. Чтобы забыть об утрате, он бросился в водоворот большого бизнеса. Эбинджер открывает четвертый универмаг, а затем, поскольку в этой области он уже заполучил в свои руки почти все, вдруг обращает свое внимание на лимонад. Постепенно он устанавливает контроль над значительным числом ресторанов, баров и ночных заведений.

Семь лет назад Арнольд Эбинджер женится на Джейнис Данн, девушке с Запада, которой тогда было двадцать два года. Так что моей первой белой клиентке сейчас около двадцати девяти лет. Примерно на столько я ее и оценил.

— Эта история с угрозами «Черных пантер»… она кажется тебе правдоподобной, Тим?

— Не только правдоподобной, но и очень опасной, — ответил Тим, глядя на меня весьма серьезно через толстые стекла своих очков. — Никто не может предвидеть заранее, что замышляют эти типы. Ты знаешь так же хорошо, как и я, как начинаются беспорядки в больших городах. Взрыв всегда внезапен, но готовится он долго. На твоем месте я бы основательно продумывал каждый шаг.

— Можешь мне поверить, я буду бдительным, — сказал я ему вместо «до свидания».

* * *

Из телефонной кабины я позвонил Стюарту Реннеру, заведующему отделом городской газеты «Ситизен». Реннер — славный парень и стопроцентный белый. Мне много раз приходилось иметь с ним дело, и я имел возможность убедиться, что он не негрофоб и не негрофил, а просто искренний и объективный человек. Ну а я и негрофобов и негрофилов считаю в равной мере омерзительными. Белые, которые в отношении нас ведут себя нормально, встречаются редко. Но Стюарт Реннер — именно такой человек. Для него любой гражданин США — это только и исключительно американец.

К счастью, он был свободен и мог пойти со мной поужинать. Мы договорились встретиться в небольшом итальянском ресторанчике неподалеку от редакции.

Потягивая маленькими глоточками белое чинзано, я ждал его за удобным укромным столиком, обслуживаемым лично хозяином заведения, сицилийцем, который меня знал. С помощью Тима Форти мне удалось набросать силуэт Арнольда Эбинджера; теперь оставалось наполнить этот образ реальными чертами. В этом деле я рассчитывал на Стюарта. Нет человека, который лучше него знал бы все тайны жизни Спрингвилла.

Наконец он появился — запыхавшийся, как и надлежит уважающему себя журналисту. Какое-то время мы размышляли над меню и в конце концов остановились на фирменном блюде ресторана — спагетти с крабами.

Когда я рассказал ему, в чем дело, он наморщил лоб.

— Что за дела у тебя с Эбинджером? — спросил он подозрительно.

— Ничего особенного, — заверил я его. — Дело в том, что у меня есть клиент, который имеет к нему претензии. Сам понимаешь, что я хотел бы знать, во что собираюсь влезть, прежде чем согласиться заняться этим делом.

— Ну, если ты хочешь услышать дружеский совет, — сказал Стюарт Реннер, отхлебнув чинзано, — то я скажу тебе вот что: держись подальше от него и его дел.

— Почему?

— Потому, что Эбинджер — это очень опасный тип.

— Я протестую! Остановись, Стюарт! Человек с таким лицом, как Эбинджер, не может быть опасным! Ему не позволяет это его положение. Он выше этого.

Стюарт подождал, пока хозяин, наполнявший наши тарелки соблазнительно пахнущим кушаньем, удалился. Потом, наклонившись ко мне, он сказал шепотом:

— Думаю, что ты уже собрал кое-какие сведения об Эбинджере.

— Естественно. Я знаю в общих чертах историю его карьеры: война на Тихом океане, морская пехота, геройство, удачная женитьба, успехи в бизнесе и т. д.

— Эх! — заметил Стюарт, посыпая спагетти пармезаном. — Все это правда, но есть еще и оборотная сторона медали.

— Так скажи, что знаешь!

— Видишь ли, эта война позволила Эбинджеру натянуть на себя новую шкуру. В Чикаго говорят, что в молодости он водился с очень скверной компанией. Входил в банду, причем в крутую. Наверняка стал бы заурядным гангстером, если бы японцам не пришло в голову атаковать Пёрл-Харбор.

— Да, жизнь — странная штука. Война принесла Эбинджеру почет и уважение. По крайней мере, я так тебя понял.

— Не только, — сказал Стюарт, глотая спагетти. — Над его карьерой неустанно работала жена. А ты знаешь, каковы они, эти итальянские иммигранты: добропорядочные, глубоко верующие католики, которые всегда держатся вместе. Одним словом, первая миссис Эбинджер была женщиной, пользовавшейся всеобщим уважением.

— А вторая нет? — спросил я.

— Не передергивай. Я говорил с тобой не о второй жене, а только о первой и о последствиях ее смерти.

— То есть?

— Арнольд остался вдовцом в пятьдесят девятом году, причем очень богатым. Вначале он был в отчаянии. Целиком посвятил себя подрастающей дочери.

— В пятьдесят девятом году Деборе исполнилось только двенадцать лет.

— Вижу, что ты располагаешь отличной информацией! Да. Он поместил ее в монастырскую школу. А потом его все больше начали интересовать мелкие инвестиции в предприятия, обеспечивающие хороший доход.

— Вроде разных бистро?

— Да, вроде бистро, — подтвердил Стюарт.

— И старые привычки взяли верх?

— Что-то в этом роде. Арнольд купил бар на Восьмой улице. Назвал его «Джованни». Клиентура была пестрая, но он не обращал на это внимания.

— Так что, ты думаешь, что он увяз в контрабанде, шантаже, в торговле живым товаром? А может, и в наркотиках?

— Послушай, Дик, не надо торопиться! — прервал меня Реннер. — Тебе известно, что я знаю этот город. Он поприличнее многих других больших городов. Это не Нью-Йорк и не Чикаго. Однако это не помешало тому, что в шестьдесят девятом Эбинджер уже владел тремя барами и двумя ресторанами, а сфера его влияния несколько сместилась, если ты понимаешь, что я имею в виду. Быть может, какая-то часть операций, связанных с вымогательством и шантажом, совершалась без его ведома…

— И без его непосредственного участия…

— Если хочешь. Теперь о политике. Функционеры, профессионалы по проведению избирательных кампаний, охотно собирались в его заведениях. Арнольд Эбинджер — серый кардинал от политики.

— О нем говорили, что во время избирательной кампании он был агентом республиканской партии.

— И это правда. Уже три или четыре года он контролирует деятельность республиканцев на нашей территории. Он принимал участие, причем очень активное, в выборах сенатора Макги в шестьдесят восьмом году, а также в выборах местных властей: мэра Райана, шерифа О’Мэлли, окружного прокурора Митчелла.

Я отодвинул пустую тарелку и закурил сигарету.

— В итоге, если я правильно понял, Эбинджеру наскучило работать на других, и в этом году он решил поработать на себя.

— Ты прав, — сказал Стюарт и тоже закурил. — Однако признаюсь тебе, что это известие затронуло всех нас. И удивило тоже.

— Почему?

— А вот послушай. Прежде всего — психологический склад этого господина. Арнольд Эбинджер — человек, который предпочитает дергать за ниточки, но не появляться на сцене; и тут вдруг он официально заявил, что будет баллотироваться на пост мэра. Этого никто не ожидал, и эта новость застала нас врасплох.

— Сдается мне, что и его жена тоже не ожидала этого, — сказал я. — Случилось так, что я говорил с ней, и мне показалось, что она отнюдь не горит желанием видеть себя супругой мэра.

— В самом деле? — Стюарт окинул меня удивленным взглядом. — А я до сих пор видел единственный мотив этого решения в амбициях его половины.

— Понятно… Расскажи мне что-нибудь о ней. Ты же должен знать ее лучше, чем кто-либо другой.

— Ну что я могу о ней сказать?.. Очень красивая дамочка. Он женился на ней в шестьдесят пятом, когда его дочери было восемнадцать лет и она поступила в университет. Он, так сказать, вывел ее в свет и мог зажить своей жизнью. Джейнис Дани родом из Калифорнии. Там он с ней и познакомился. А вообще-то я ничего особого не могу о ней сказать, разве лишь то, что она великолепно сложена. Типичный образец девочек, покупаемых миллионерами. Она ровно вдвое моложе его. Никогда не обнаруживала никаких особых амбиций, пороков, впрочем, тоже. И если ты убедишь меня, что политические проекты мужа не ее каприз, то нужно поискать другое объяснение.

— Например?

— Не знаю, — ответил Стюарт, окутывая себя клубами дыма. — Если ты выдвигаешь свою кандидатуру на выборах и делаешь это не для себя, то…

— То, возможно, делаешь против кого-то… Ты так думаешь?

Мой приятель пожал плечами.

— Это было бы слишком просто. Никогда не слышал, чтобы у Арнольда Эбинджера в чем-то возникала напряженка с Райаном. Но, с другой стороны, у человека, приближающегося к шестидесятилетию, вполне может вдруг пробудиться жажда почестей. Это, разумеется, было бы наиболее простым объяснением. Во всяком случае, твои слова о реакции миссис Эбинджер очень меня заинтересовали. Если что-нибудь узнаю, немедленно тебе позвоню. Ладно?

— Великолепно. А теперь беги. Ты ведь наверняка захочешь просмотреть, что у вас сегодня идет в набор.

Реннер последовал моему совету, а я заказал черный кофе. Перед моими глазами уже стоял образ Арнольда Эбинджера — очень интересный, освещенный с разных сторон.

Мне не хватало только декораций, в которые надлежало бы вставить эту фигуру.

* * *

Я сел в свой автомобиль — «форд», модель шестьдесят девятого года, никому не бросается в глаза — и поехал по ночному Спрингвиллу. Было одиннадцать вечера. В провинциальном городе, таком, как наш, в это время все разъезжаются по домам.

Реннер дал мне адреса нескольких ночных ресторанов, контролируемых Арнольдом Эбинджером. Ясно, что съездить по всем адресам я не смог, однако завернул на улицу и остановил машину перед рестораном «Луи». Без труда нашел место для парковки у тротуара.

Классический ночной ресторан: окна, закрытые тяжелыми шторами, приглушенный свет, обычная атмосфера подобных заведений…

На высоких табуретах у стойки бара сидели, меланхолически потягивая пиво, две девушки. Какой-то тип за столиком ставил третьей девице что-то покрепче. Ясное дело, это были представительницы древнейшей профессии, но дело свое они делали без лишнего шума, не привлекая к себе внимания. Такие города, как наш, еще сохраняют какую-то видимость благопристойности. Я не говорю о добродетели. Просто благопристойность.

Я заказал виски со льдом. Поданный вполне приличный напиток я пил медленно, незаметно поглядывая по сторонам. В боковом зале — о чем можно было судить по доносившимся оттуда голосам — разыгрывалась партия в покер. В какой-то момент оттуда вышел рыжий тип, который при виде меня внезапно остановился. Его лицо показалось мне знакомым. Я был уверен, что уже встречал его в центральном управлении полиции. Однако так и не смог припомнить, по какую сторону барьера.

Рыжий, бросая взгляды из-под полуопущенных век, закурил и с деланной развязностью исчез в соседней комнате. Ни одна из сидевших в баре девиц не пыталась меня подцепить (но это в связи с цветом моей кожи); бармен старался быть холодно-вежливым, пытаясь тем самым поощрить меня повторить заказ. Но я на него, разумеется, чихал.

«Синьорита», расположенная в районе Риверсайда, оказалась ночным рестораном, в который нужно было спускаться по ступенькам, как в те заведения, где мастера из Нового Орлеана начинали карьеру в эпоху джаза.

Там я пробыл до двенадцати тридцати трех. Два десятка пар терлись друг о друга на паркетном пятачке, где места с трудом хватило бы для десяти. Негритянский оркестр радовал.

Я присел к стойке бара, чтобы понаблюдать за выступлениями артистов: балетный номер, исполняемый четырьмя танцовщицами, и два номера стриптиза. Публика состояла из представителей средних слоев и нескольких мелких гангстеров, пробавлявшихся при случае еще и сутенерством. Я их узнал. Уверен, что и они меня заметили. Мне нечего было здесь делать. В Спрингвилле живут разные люди.

Я покинул ресторан, после того как со второй стрип-девы пали последние завесы. Фигура у нее была что надо!

Оказавшись снова за рулем моего «форда», я медленно покатил вдоль берега реки.

Характер бизнеса Арнольда Эбинджера совершенно ясен: никаких вымогательств в дословном значении этого слова, никакой проституции, во всяком случае такой, какую вы знаете. Так сказать, маргинальная деятельность на границе всего этого. Я отлично знаю эти ничего не выплескивающие наружу ночные рестораны, реальные доходы которых весьма расходятся с официально заявленными оборотами. И именно они, как приложение к универмагам, свидетельствовали, что будущий мэр города отнюдь не беден. И за всем этим может стоять крепкая организация…

Переехав мост, я оказался в моем районе, районе, как я уже говорил, достаточно престижном и населенном преимущественно белыми. Цветных здесь немного, а те, кто тут оказался, несомненно, в ладах с фортуной.

Я размышлял над тем, какой ответ дам завтра Джейнис Эбинджер, и спрашивал себя, стоит ли мне лезть в дело «Черных пантер».

Наконец я пожал плечами, сказал себе, что утро вечера мудренее, а ночь всегда даст добрый совет, и остановил автомобиль возле своего дома. Выйдя из машины, я медленно двинулся по дорожке, ведущей через газон. Теплая ночь, хотя легкие порывы ветра напоминали о наступающей осени. Такие ночи не способствуют принятию решений. Я не принял его и тогда, когда наткнулся на этих трех типов.

* * *

Они вышли из тени моего дома. Уже в первые секунды я понял, что это профессионалы. Их выдало то, как они окружили меня. Один преградил мне путь к входной двери дома, другой зашел мне в тыл, третий приблизился, откровенно держа руки в карманах светлого плаща.

Я выругался, подумав, что у меня слишком мало шансов вывернуться из этой передряги.

У всех троих шляпы были надвинуты на глаза. Они вовсе не были колоссами, но казались весьма опасными, а кроме того, нужно помнить, что их было трое.

Путь к дому был отрезан, путь к отступлению — тоже. У меня не было выбора. Лучшим видом обороны является нападение, как писал когда-то Клаузевиц. Я рванулся к тому, который преграждал мне путь к входу. Черты его лица я не мог рассмотреть — я заметил только его глаза и зубы, приоткрытые в злой усмешке. В тот момент, когда я бросился на него, он выбросил вперед руку, вооруженную короткой дубиной. Я тут же схватил его за запястье и резко рванул на себя. Он вскрикнул, когда я попытался сломать ему руку. Выкручивая ее изо всех сил, я ощутил под своими пальцами нечто, напомнившее мне браслет, на котором часто гравируют имя, фамилию, адрес и группу крови. Этот браслет облегчил мне захват. Мой противник выругался и пнул меня в голень. Я стиснул зубы от боли, но руку не отпустил. И в этот миг получил сильнейший удар в ухо, отбросивший меня на добрых двадцать футов. Я упал, совершенно ошеломленный, и троица наемных костоломов накинулась на меня. При всем желании не смогу вам описать, что происходило в течение следующих пяти минут. На меня сыпались десятки ударов. Мальчики работали свинцовыми трубками и чулками, набитыми песком. Удары падали мне на голову, на бока, на почки. Несколько раз я пытался подняться на ноги, но меня от этого отговаривали весьма болезненным способом.

Грохнувшись на землю в третий раз, я пришел к выводу, что следует вести себя совершенно иначе. Я свернулся в клубок и прикрыл голову руками, ожидая конца этой забавы.

Тип, которому я выкрутил руку, включился в операцию последним. Он начал пинать меня в бок подкованными башмаками. Каждый пинок отзывался в моем теле жуткой болью. Я не мог наполнить легкие воздухом и задыхался, как утопленник. В завершение этого представления я услышал грубый голос:

— Ну что, получил свое, проклятый нигер? Это отучит тебя лезть в чужие дела. Добром тебе советую, занимайся своими черномазыми. А если и дальше будешь совать свою черную нюхалку туда, куда не надо, мы проводим тебя на такую прогулку, с которой не возвращаются!

Я получил еще один удар, и бандитская троица удалилась, оставив меня полуживым на расстоянии не более пятнадцати футов от двери моего дома.

Несколько долгих минут я валялся на животе, прижимаясь щекой к асфальту, холод которого приносил некоторое облегчение. Мне было так больно, что я не мог думать. Сознания достигал лишь один сигнал: хочу жить. При каждом вдохе из губ вырывался стон.

Не знаю, как долго я оставался в этом состоянии. Мне казалось, что я слышу проезжающие в отдалении автомобили и шаги прохожих. Однако поблизости не оказалось никого.

Наконец я как-то собрался, хотя по-прежнему чувствовал себя созданным из одной только боли. Я пополз в сторону дома. В конце концов мне удалось встать на четвереньки, что облегчило продвижение вперед. А потом я ударился головой о дверь. Тяжело дыша, отдохнул минуту. Наконец мне удалось, судорожно цепляясь за ручку, подняться на ноги. Это потребовало от меня невероятных усилий.

Я закрыл глаза и увидел рассыпающиеся огни чудовищного фейерверка. Голова пылала.

Кое-как мне удалось набрать код замка парадного. Потом — вползти по лестнице на второй этаж.

Долго я сидел на полу перед дверью моей квартиры. Когда же, наконец, почувствовал силы сунуть руку в карман за ключом, то заметил, что пальцы мои стиснуты в кулак, а в кулаке находится какая-то монетка. В первую минуту я не обратил на это внимания. Главное — открыть эту дверь, закрыть ее за собой и рухнуть на кровать…

«Ма»

Очнулся я в девять утра. Лежа на кровати, одетый, в изодранном костюме. Когда я попытался разжать пальцы правой руки, то вскрикнул от боли. Ну и отделали меня эти мерзавцы! Избили по науке: жуткая боль, но никаких следов. Даже если бы и я хотел, я не мог бы подать на них в суд.

Первым разумным поступком, который я совершил, был телефонный звонок к «Ма» Томкинс. «Ма» Томкинс — шестидесятилетняя особа, сильная, как турецкий борец, монументальная негритянка с лапами, по сравнению с которыми руки Кассиуса Клея не произвели бы особого впечатления. Профессиональный инструмент. «Ма» Томкинс — массажистка.

Повезло: я застал ее дома и она согласилась прийти немедленно.

Явившись ко мне, она приготовила горячую ванну, раздела меня и сунула в воду, как новорожденного. Пока я отмокал в теплой воде, «Ма» раскладывала свои мази. Профессиональные массажистки знают, что такое такт. У постели единственного в Спрингвилле черного детектива не следует задавать вопросы. Однако, вытянув меня из горячей ванны и основательно растерев полотенцем, она все же не выдержала:

— Скажите же мне, что с вами стряслось?! Вас переехал троллейбус?

Она уложила меня нагишом на кровать и осторожно ощупала всего, кость за костью, мускул за мускулом. Удовлетворенная тем, что у меня все цело, она начала разминать мои исстрадавшиеся, избитые бока своими сильными пальцами, которые в то же время могут быть необычайно нежными, умеют ласкать и согревать… Вначале это было ужасно мучительно, но с каждой минутой приносило все большее облегчение. Ее руки разгоняли мои страдания. В мое тело снова начала поступать энергия.

Я лежал на животе, уткнувшись носом в подушку. И уже ни о чем не думал. Я хотел только, чтобы эта процедура длилась бесконечно.

Внезапно прозвучал звонок.

Это был не телефон. Звонили в мою квартиру. Обычно этот звонок звучит тихо, но на этот раз он звенел непрерывно и пронзительно: кто-то с завидным упорством жал на кнопку. «Ма» Томкинс прервала свою работу и прошла в маленький холл, чтобы узнать, кто звонит. Однако прежде чем она успела что-нибудь сказать, настырный визитер оказался внутри.

Луиза Райт промчалась через холл со скоростью тайфуна южных морей и затормозила только в моей комнате. Затормозила, увидев меня совершенно голого.

Я повернул голову и увидел ее отражение в зеркальной дверце шкафа. Кажется, я произвел на нее хорошее впечатление. К счастью, я лежал на животе.

«Ма» Томкинс со смехом вошла в комнату и набросила полотенце на заднюю часть моего тела. Когда мне удалось обмотать его вокруг бедер, я обернулся и сказал моей секретарше:

— Луиза, я понимаю, что вы хотели увидеть мой зад. Но ведь вы могли просто попросить меня об этом.

Луиза онемела. Она разглядывала меня широко раскрытыми глазами. И в этом не было ничего удивительного. Заметить синяки на моей темной коже можно только совсем вблизи. Однако что-то показалось ей ненормальным. Может, присутствие «Ма» Томкинс, может, запах мази…

— Что с вами стряслось? — спросила она наконец.

В ее голосе прозвучало искреннее беспокойство, и это доставило мне удовольствие. Я пожал плечами и приподнялся на кровати.

— Трижды ничья, — ответил я. — Сшибка с тремя дружками, умеющими работать дубинками.

Она повторно онемела. И, похоже, забыла, зачем пришла сюда. Я воспользовался моментом и выступил с предложением:

— Если вы хотите быть ангелом, Луиза, то отвернитесь на минутку, чтобы я мог надеть халат.

Она послушалась. Сзади она была так же аппетитна, как и спереди.

«Ма» Томкинс помогла мне встать и влезть в халат.

— Ну так как? — обратился я к Луизе. — Кроме меня, еще что-нибудь поломано?

Она взглянула на меня так, словно только что пришла в сознание. Вот не думал, что моя нагота может произвести такое впечатление на женщину.

— Эбинджер… — сказала она глухим голосом. — Он мертв.

— Боже! — воскликнул я, садясь на кровать. — Откуда вы знаете об этом? И как он умер?

«Ма» Томкинс сразу же поняла, что ее присутствие здесь излишне, и начала укладывать свои причиндалы. Я уверен, что, кроме врожденной деликатности, ею руководствовало также желание ни о чем не знать. В жизни случаются обстоятельства, в которых опыт становится благословением.

Она распрощалась с нами, сказав, что в ближайшие дни пришлет мне счет. Ну, а если мне снова потребуются ее услуги, то я знаю, где ее можно найти. Из комнаты она вышла на цыпочках, монументальная и в то же время легкая, как дух.

— Мне передал это Реннер, — сообщила Луиза. — Он позвонил мне и сказал, что после всего, что вчера вечером услышал от вас, ему кажется, что вы особо интересуетесь Эбинджером. Вот он…

— Понял, — усмехнулся я. — Услуга за услугу. Он передает мне известие о смерти с условием, что я скажу ему, почему накануне интересовался нашим дорогим Арнольдом.

— Мне тоже кажется, что это выглядит примерно так, — согласилась Луиза.

— Так как же он все-таки умер? — повторил я свой вопрос. — Сердечный приступ?

— Еще не известно. Его нашли в бассейне.

— Что? — Я подпрыгнул, насколько то позволило мне состояние моего бедного тела. — Он купался? Сейчас, в это время года?

— Не знаю, купался он или нет, но нырял наверняка: его обнаружили на дне бассейна.

— И давно?

— Сегодня, час назад. Стюарт Реннер был об этом уведомлен и немедленно позвонил мне. Поскольку вас еще не было, я подумала, что поступлю правильно, если приду сюда…

— И при случае посмотрите, как я выгляжу в костюме Адама… Впрочем, вы уже в том возрасте, когда следует начинать учиться. Хорошо, едем! Только позвольте мне одеться.

Я вынул из шкафа носки, белье, серый костюм и исчез в ванной.

Во время моего отсутствия Луиза, выступающая в роли доброй и заботливой няни, собрала ошметки костюма, который был на мне прошлой ночью, разложила их на кровати и начала извлекать из карманов их содержимое, выкладывая все это на ночной столик.

— Что это? — спросила она, когда я вернулся в комнату.

Признаюсь, что в первую минуту я никак не мог сообразить, что может означать этот маленький блестящий кружок, который она держала в руке. Однако, осмотрев его внимательно, я вспомнил, что это та самая монетка, которую я сжимал в кулаке, когда очнулся после нападения. Но мне лишь показалось, что это была монета: я держал в своей руке опознавательный значок, выдаваемый в армии. Бывшие военные носят его как талисман на браслете. На таком значке выгравирован ряд цифр — учетный номер его владельца. Я быстро объяснил все это Луизе. Она спрятала кружок в свою сумочку.

Мы вышли вместе под руку. И вовсе не потому, что мы привыкли так прогуливаться. Просто меня отделали так, что без помощи мне трудновато спуститься с лестницы.

Не просто было и занять место на переднем сиденье принадлежавшего Луизе «фольксвагена». Мы двинулись вдоль реки, в направлении района, где жил Эбинджер.

* * *

Перед воротами резиденции Эбинджеров стоял полицейский в форме. Полицейские автомобили въехали на территорию окружающего виллу небольшого парка. Видимо, полиция не хотела раньше времени устраивать сенсацию. Я показал копу свою лицензию, но он отказался впустить нас.

— Я должен поставить вас в известность, что миссис Эбинджер ждет меня, — заявил я.

Должно быть, я пользовался неплохой репутацией среди городских полицейских, коль скоро моя лицензия и мои слова произвели на него определенное впечатление и он решил позвать своего коллегу, который торчал под деревом посреди газона.

— Все, что я могу сделать, — сказал тот, — это проводить вас к лейтенанту Трэнту.

— Ладно. Пусть будет так.

Полицейский сел в автомобиль, и Луиза въехала на территорию виллы. Машина двигалась по аллее, которая, изгибаясь плавной дугой, вела через парк в сторону дома. Дом — двухэтажный, заросший вьющимися растениями. Снобизмом простоты он напоминал типичные виллы кинозвезд Голливуда.

Справа от дома — большой гараж на полдюжины автомобилей; слева густые кусты заслоняли ту часть сада, которая предназначалась исключительно для домашних. Там, по-видимому, находился и бассейн. Мое предположение превратилось в уверенность, когда я увидел еще одного стоящего на страже копа и полицейский автомобиль, припаркованный возле живой изгороди.

Эскортирующий нас полицейский велел Луизе остановиться. Он ушел и спустя несколько минут вернулся вместе с лейтенантом Трэнтом.

Луциус Трэнт возглавлял отдел расследования убийств. Это был высокий, великолепно сложенный блондин сорока лет. Не могу сказать, чтобы он был особо интересным человеком, но в отношении меня он всегда вел себя вполне порядочно. Когда я прибыл в Спрингвилл, он поинтересовался моими родителями, моей службой в полиции и в течение нескольких недель внимательно за мной наблюдал. Он быстро пришел к выводу, что деятельность частного детектива в среде цветных, проводимая надлежащим образом, может оказаться весьма полезной. Прежде всего она позволила ему избежать столкновений полиции с цветными обитателями города. Именно поэтому он время от времени без излишней огласки помогал мне, делясь со мной информацией. Так что между нами установились почти дружеские отношения.

Но сегодня все было иначе. Трэнт явно нервничал и пребывал в отвратительном настроении.

— Чего вы хотите, Бенсон? — спросил он не слишком любезно. — Вам здесь нечего делать.

— Вы ошибаетесь, — ответил я. — Я условился встретиться с миссис Эбинджер.

— Миссис Эбинджер сегодня не принимает, — заявил он официальным тоном.

— Сбросьте обороты, лейтенант! — сказал я без злости. — Я знаю, что произошло. Знаю, что Арнольд Эбинджер мертв. И именно этот факт требует, чтобы я срочно встретился с его женой.

Моя атака произвела на него впечатление. Он явно был изумлен. Луиза тактично отошла и сейчас, опершись на кузов своего «фольксвагена», спокойно дымила сигаретой. Трэнт колебался: он не мог решить, должен ли он просто вытурить меня отсюда или следует приберечь на случай, если я окажусь полезным для следствия. Наконец он принял решение.

— Ладно! — сказал он. — Мы живем в свободной стране. Я не имею права помешать вам встретиться с миссис Эбинджер, но лишь в том случае, если она захочет вас принять. Я спрошу ее об этом, но буду удивлен, если она согласится.

Он тут же удалился. Я ждал его несколько минут. Наконец он возвратился и знаком велел мне следовать за ним. К дому мы подошли с левой стороны. Я заметил машину скорой помощи, сотрудников из технического отдела, щелкающих своими фотоаппаратами, и, наконец, Стюарта Реннера, стоящего в стороне и наблюдающего за ходом операции.

Не знаю, что они сделали с трупом. Возможно, он уже находился в машине скорой помощи.

* * *

Джейнис Эбинджер не располагала временем, чтобы переодеться в темное, и этому не приходилось удивляться. Она была в узкой юбке и белом свитере. Ее глаза покраснели, лицо было искажено гримасой боли.

Она приняла меня в маленькой гостиной с большим телевизором в углу. Вместе с ней в комнате находился шериф О’Мэлли — высокий, толстый, шумливый мужчина, возглавляющий полицейские силы округа Спрингвилл.

— Что вы здесь делаете, Бенсон? — рявкнул он, как цепной пес, при виде меня.

О’Мэлли — типичный ирландец. Законченный расист до мозга костей. Я отлично знаю, что он не любит негров всех вместе и каждого в отдельности. Отношения, связывающие меня с Трэнтом и его помощниками, он принимал как неизбежное зло. И не старался скрыть это.

— Боюсь, что вас это касается лишь косвенно, шериф, — ответил я. — Разве что вы приняли на себя роль мистера Эбинджера. Я условился с миссис Эбинджер о встрече сегодня утром.

Он так посинел от злости, что цвет, который приобрело его лицо, несомненно, заинтересовал бы его домашнего врача. Но я не дал ему времени вступить со мной в спор и обратился непосредственно к вдове.

— Миссис Эбинджер, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал соответственно моменту, — разрешите мне прежде всего выразить мое искреннее сочувствие. Эта страшная весть дошла до меня в то время, когда я собирался связаться с вами по телефону, как мы о том условились. Но, узнав о случившемся, я счел, что будет лучше, если я приеду к вам.

Она была растеряна и сломлена. В правой руке она держала небольшой кружевной платочек, который все время непроизвольно мяла. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что перед вами женщина, испытавшая тяжелый удар судьбы.

— Благодарю вас, мистер Бенсон, — ответила она тихим, бесцветным голосом. — Боюсь, однако, что теперь наш разговор стал совершенно беспредметным.

Свои слова она дополнила слабой улыбкой.

У меня создалось впечатление, что она просто стеснена присутствием жирного О’Мэлли и не хочет говорить при нем. Я попытался ей помочь.

— Я приехал сюда, чтобы согласиться на ваше предложение. К несчастью, уже поздно заботиться о безопасности вашего мужа, но мне кажется, что сейчас необходимо разобраться…

— Все в порядке, Бенсон, — рыкнул шериф. — Ваше выступление закончено. Миссис Эбинджер рассказала нам обо всем и показала то письмо. А я сказал ей все, что обо всем этом думаю. Если бы она сразу обратилась в полицию, а не к такому деятелю, как вы, ее муж, по всей вероятности, был бы еще жив.

— Как скажете, шериф, — согласился я спокойно. — Не знаю, что сказала бы миссис Эбинджер, если бы право решать было предоставлено ей. Но в связи с тем, что вы здесь находитесь… — Я повернулся в сторону моей первой белой клиентки и добавил: — Если вы измените свое намерение, миссис Эбинджер, я в вашем распоряжении. Еще раз приношу вам мои соболезнования…

Я поклонился и направился к выходу. Уже у порога я обернулся.

— Шериф!

— Что там еще? — буркнул О’Мэлли.

— Не забывайте о том, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Я кивнул, повернулся и быстро закрыл за собой дверь. Резкий поворот отозвался мучительной болью в моих бедрах, напомнив мне о великом спортивном матче, разыгравшемся перед моим домом несколько часов назад.

Тим

Лейтенант Трэнт проводил меня до «фольксвагена» Луизы. Он молчал, но в молчании этом была симпатия. Мне показалось, что, если бы это зависело только от него, он наверняка попросил бы меня о помощи. К сожалению, был здесь кто-то еще. Ирландец! И обойти это препятствие было тем труднее, что он тоже находился в избирательных списках и весьма определенно разыгрывал свою партию. Сейчас, когда «Черные пантеры» убили кандидата в мэры, он, опасаясь скомпрометировать себя, не пойдет ни на какие контакты ни с одним цветным, в том числе и с Ричардом Б. Бенсоном, частным детективом. А коль скоро Джейнис Эбинджер передала ему письмо, которое я видел вчера, все становится совершенно очевидным.

Я пожал руку Трэнта и занял место в автомобиле рядом с моей секретаршей. Мы двинулись в направлении ворот.

— Ну и что? — спросила Луиза, глядя на зеркальце, в котором отражалась фигура наблюдавшего за нами Трэнта.

— Ну и ничего. Конец. Мои услуги не понадобились. Миссис Эбинджер отдала письмо О’Мэлли. Полиция займется всем этим, так что моя первая белая клиентка оказалась всего лишь эфемерной субстанцией.

— Может, это и к лучшему, — заметила Луиза.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что я слишком хорошо знаю вас. Вы нервничаете, потому что вас исключили из этого дела. Однако, если вы хотите услышать мой совет, я скажу вам вот что: оставьте все это в покое и выбросьте из головы вчерашний вечер. Нет никакой клиентки, нет никакого соглашения. Никто не ждет от вас никаких действий. Вы не должны вмешиваться в это грязное, политическое дело!

Она остановила машину перед светофором примерно в двухстах ярдах от прибрежного бульвара. Я воспользовался этой остановкой, чтобы сжать ее изящную руку. На фоне медно-бронзовой кожи Луизы моя рука производила впечатление черной лапы. Я был тронут, но не знал, как ей об этом сказать. Тем более что я вполне отдавал себе отчет в том, что через минуту она услышит от меня нечто для нее неприятное.

— То, что вы сказали, Луиза… словом, вы совершенно правы. И я благодарю вас! — Прежде чем красный свет сменился на зеленый, она окинула меня неспокойным взглядом. Я чувствовал, что моя покорность ей не очень нравится. — Вы знаете, что наши мнения несколько разнятся, — продолжал я. — Вчера я принимал мою первую белую клиентку. Это была женщина, пришедшая ко мне в связи с делом своего мужа. Значит, в сущности, он и был моим первым белым клиентом. Весь вчерашний вечер я посвятил заполнению маленькой анкеты на этого человека.

— Ну и что?

— Между нами говоря, он вовсе не был ангелом во плоти. В беспримерном успехе всех его начинаний наверняка больше ловкости, чем принципов. Но это был мой клиент…

— Однако вы прекрасно знаете, — не отступала Луиза, — что клиент становится клиентом с момента подписания договора и выплаты аванса!

Я сел поудобнее, опершись спиной на спинку сиденья, так как мои ягодицы снова начали меня донимать.

— Абсолютно верное замечание. Аванс — это очень важная вещь. Принятие аванса обязывает частного детектива приступить к действиям.

— Но ведь вы его не получили! — возразила она.

— Разве? — спросил я. — Мне вручили аванс втройне. Те три костолома, которые даже не дали мне времени на то, чтобы оформить расписку.

* * *

Мы подъехали к Уоско-Тауэр. Луиза пошла в бюро, а я заглянул по пути к Тиму Форти. Мой друг адвокат работал над какими-то документами, которые отложил при виде меня. Он еще не знал о смерти Арнольда Эбинджера, а когда я рассказал ему об этом, не сразу пришел в себя.

— Ах, дьявол! — воскликнул он. — Значит, эта история с «Черными пантерами» не была выдумкой!

Я пожал плечами.

— Я еще ничего не знаю. Увы, все, чем я в настоящую минуту располагаю, это ксерокопия анонимки, которую могли прислать «Черные пантеры». Однако мне кажется, что ты сумеешь взглянуть на это дело лучше, чем я.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я отлично знаю, что среди твоих клиентов были также и люди, обвиняемые в преступлениях и по политическим мотивам. Знаю я и то, что среди них были негры, боровшиеся за свои права.

— Это не моя специальность, но несколько таких дел у меня действительно было.

— Тогда скажи мне, слышал ли ты когда-нибудь о существовании в Спрингвилле ячейки «Черных пантер»?

— Никогда. Да ты и сам знаешь, что эти экстремисты действуют исключительно в больших городах, то есть там, где часты беспорядки среди безработных.

— Понятно. Это первое дело. Для меня оно совершенно ясно. Я не вижу причин, по которым «Черные пантеры» вдруг решили бы вмешиваться в дела Спрингвилла. Местная городская политика не имеет для них особого значения.

— Ты сказал мне вчера, что твоя клиентка, миссис Эбинджер, полагает, что письмо, которое она тебе показала, не было первым.

— Это верно. Но есть еще и другой факт: кое-что стряслось со мной вчера вечером…

Я со всеми подробностями рассказал ему о вчерашнем нападении на меня. Рассказывая, я видел, как близорукие глаза Тима за толстыми стеклами очков становились все больше. Было видно, что мой рассказ потряс его.

— Напавшие на меня были белыми, — сказал я в заключение. — Не негры. Я понял бы, если бы парни из «Черных пантер», разъяренные моим вмешательством, насели бы на меня, чтобы кулаками и кастетами разубедить меня расследовать их дело. Но белые… Кем они были?

Тим Форти отодвинул от себя папки с делами, потер нос и прошел к окну, как бы надеясь, что все это прояснит его мысли. А потом вдруг резко повернулся ко мне.

— Объяснение есть, и оно совсем простое. Весь вечер ты шарил в ночных заведениях, контролируемых Арнольдом Эбинджером. По всей вероятности, он располагал своей системой сигнализации и своей охраной. Все это сработало автоматически и, естественно, профилактически.

Я покачал головой.

— Я тоже так подумал. Но ты должен признать, что его система защиты сработала слишком уж молниеносно. В первом ресторане я провел несколько минут, а во втором — примерно полчаса. Выпил пару виски, посмотрел программу… А эти типы уже ждали меня у двери дома, в котором я живу.

— Это свидетельствует лишь о том, что тебе следует быть очень осторожным. К счастью, это дело не связывает тебя никакими обязательствами. Миссис Эбинджер отказалась от твоих услуг, и на твоем месте…

— Понял, ты хочешь сказать, что мне следовало бы все бросить. Знаю, то же самое мне сказала Луиза. По правде говоря, я сам не знаю, не последовать ли мне вашему совету. Однако я хотел бы поближе присмотреться ко всему этому… Ты мне будешь нужен, Тим!

— А что я могу сделать? — спросил он, пожимая плечами.

— Мне нужно, чтобы какой-нибудь юрист немного поковырялся в делах Эбинджера. Ну а тебе — я в этом уверен — такой случай уже представлялся во время одного из твоих процессов. Я имею в виду и дела политические: известно, что наш Арнольд Эбинджер собирался баллотироваться в мэры, но заявил ли он свою кандидатуру официально? Понимаешь, куда я клоню?

— Понимаю. — Тим кивнул головой. — Тебя интересует, действовал ли он или только грозился. А если действовал, то кому это мешало и кто был бы не прочь устранить его раз и навсегда, верно?

— С тобой всегда легко говорить, Тим, — сказал я, распрямляясь с гримасой боли. — Ты умеешь быстро думать.

* * *

Когда я снова увидел Луизу, утро уже перешло в день. Было это в ту пору, когда девушки в офисах пудрят носики, собираясь пойти перекусить.

Я глянул уголком глаза на лежащую на столе почту — счета вперемежку с рекламными листками. А потом взял в руку маленький металлический кружок, который сорвал накануне с руки одного из трех бандитов.

— Луиза, — начал я очень учтиво, — я разговаривал с Тимом Форти.

— Я не поверю, если вы скажете, что он посоветовал вам раскрасить лицо красной краской и встать на тропу войны.

— Нет. Он придерживается того же мнения, что и вы. Советовал мне бросить это дело. Может быть, я последую этому совету…

Мне было приятно видеть блеск удовлетворения в ее глазах.

— Дик! — вздохнула она с облегчением. — Наконец-то вы начинаете думать, как надо!

Диком она называет меня в исключительных случаях, чаще всего тогда, когда обо мне беспокоится.

Я погладил ее по руке.

— Ладно! Оставим этот вопрос в покое, — сказал я. — И без преждевременных радостей. Я еще не сказал, что воспользуюсь этим советом. Я сказал «может быть». А тут есть разница. Есть одно условие…

— Какое? — спросила она, явно обеспокоенная.

— Я должен узнать, кто вчера на меня напал. И почему. К счастью, у меня есть след: опознавательный значок с номером. Вот ваше сегодняшнее задание: вы должны найти хозяина этого браслета. Мне кажется, это вовсе не невозможно. У нас наверняка есть какие-то связи с армейскими бюрократами.

— А что в это время будете делать вы?

— Постараюсь кое-что расследовать. И если я не могу заняться этим в центральном управлении, куда путь мне заказан милостью О’Мэлли, то кое-что мне удастся узнать в редакции «Ситизен» милостью Стюарта Реннера.

— Он звонил вам, когда вы были у Тима Форти. Сказал, что позвонит еще раз.

— Сомневаюсь, — сказал я, надевая шляпу. — Однако если он это сделает, то передайте, что я поехал к нему.

* * *

Когда я вошел в редакцию, Стюарт Реннер сидел, склонившись над влажным оттиском одной из страниц своей газеты. Он вел в ней рубрику местных новостей. За политическую линию газеты и за технические моменты он не отвечал.

— Как дела, Ричард? — воззвал он ко мне. — Я видел тебя сегодня утром у Эбинджера, но подумал, что не следует мешать тебе вести диалог с вдовой и представителями власти. Ну и чем же все это кончилось?

— Меня турнули со сцены, — ответил я. — Вчера, когда я говорил с тобой, ты был настолько деликатен, что не задал мне ни одного вопроса. А дело обстоит так: Джейнис Эбинджер вчера побывала у меня; она хотела поручить мне расследование дела об угрозах, присылаемых ее мужу.

— И ты согласился взяться за это дело?

— Я должен был дать ей ответ сегодня в полдень. Но произошло столь хорошо известное тебе событие. Скажи мне откровенно…

Я не закончил фразу, так как именно в этот момент мой взгляд упал на лежавшую перед Стюартом корректуру. Во всю ширь страницы чернел заголовок, набранный огромными буквами:

ТЕРРОРИСТИЧЕСКОЕ УБИЙСТВО В СПРИНГВИЛЛЕ!

«ЧЕРНЫЕ ПАНТЕРЫ» УБИВАЮТ АРНОЛЬДА ЭБИНДЖЕРА, КАНДИДАТА НА ПОСТ МЭРА И ВЫДАЮЩЕГОСЯ ГРАЖДАНИНА ГОРОДА…

Посредине страницы была помещена фотография жертвы, а слева шел текст, набранный жирным шрифтом, повествующий о демократии и звездно-полосатом стяге, о порядке и цивилизации, коим угрожают происки террористов. Одним словом, все дьяволы с оркестром, трубами и барабанами.

Я прочел статью. Мне показалось, что я слышу грохот шагов марширующих батальонов.

— Ну-ну, старина! Это вам удалось! Мне это нравится.

Он пристыженно усмехнулся.

— Да, не хотел бы я быть на месте главного редактора, — сказал он. — Однако пойми, что газету нужно продавать, а кроме того, такая тема — это золотая жила. Признаюсь, что лично я предпочел бы побольше умеренности в забрасывании грязью «Черных пантер» и в возложении цветов к ногам Эбинджера.

— Значит, ты не убежден, что Эбинджер убит черными террористами? — спросил я, делая вид, что весьма этим удивлен.

Его реакция на мои слова очень меня заинтересовала. Стюарт Реннер был опытным и честным журналистом.

— Я ни в чем не убежден, кроме того, что мы располагаем анонимным письмом с угрозами. А еще мы знаем, что карьера такого человека, как Эбинджер, могла основательно умножить число его врагов, причем не только среди черных.

Я взял сигарету из лежащей на столе пачки, закурил и глубоко затянулся.

— Стюарт, — сказал я со вздохом, — ты мой друг! Если бы все американцы были такими, как ты, многое в этой стране развивалось бы совсем иначе.

После этого философского замечания я углубился в прозу моего друга. Над вступительной частью статьи действительно основательно потрудился главный редактор, но описание событий было дано Стюартом, который умел работать необычайно быстро.

Вот как выглядели детали произошедшей драмы. Вчера Джейнис Эбинджер вышла из дома в семнадцать пятнадцать. У нее были кое-какие дела в городе, а потом она отправилась в Пайнвуд, на коктейль к одной из своих приятельниц, жене доктора Орчевского.

В шестнадцать часов, до ухода из дома, она разговаривала по телефону с мужем. Арнольд Эбинджер сказал жене, что в этот вечер будет очень занят: именно в этот день ему предстояло официально выдвинуть в мэрии свою кандидатуру.

Это был последний разговор супругов.

Джейнис Эбинджер вернулась домой около двадцати часов. Арнольда дома не было. Она поужинала в одиночестве; прислуживал слуга — черный, естественно. В двадцать три часа Арнольда все еще не было. Однако это ее не беспокоило. Она примирилась с последствиями политической карьеры мужа, с изменением часов трапез и возвращения домой, и в полной мере отдавала себе отчет в том, что этот вечер был особо важен для ее мужа. Поэтому она спокойно легла спать, зная, что Арнольд, вернувшись, обязательно разбудит ее, чтобы пожелать ей доброй ночи.

Беспокоиться она начала утром. Ее волнение усилилось, когда прислуга сообщила ей, что хозяин не возвратился на ночь.

Далее Стюарт Реннер процитировал ее слова:

«Я ничего не знала о планах мужа — его политическая деятельность совершенно изменила распорядок нашей жизни. Поэтому утром я позвонила в его офис, чтобы секретарша рассказала мне, что предусмотрено в его расписании назначенных на сегодня свиданий. Секретарши еще не было. Мне пообещали оставить ей записку, чтобы она, когда придет, немедленно позвонила мне. Однако в это время наш садовник, начинающий работу в девять, принялся сметать опавшие листья вокруг бассейна и обнаружил… моего мужа».

В этом месте — так писал Стюарт Реннер — миссис Эбинджер начала рыдать.

* * *

Я оторвал нос от пахнущей краской газетной полосы в ту минуту когда посыльный принес из типографии пачку свежих газет, которые через четверть часа должны были поступить в продажу. Это было первое послеполуденное издание.

— Твоя статья… она очень интересная, — сказал я. — Однако ты не пишешь, каким способом был убит Эбинджер…

— Ты прав, Ричард. Но я должен был как можно скорее дать сведения в номер и не стал ждать заключения медицинского эксперта. Сейчас я уже знаю кое-какие подробности. Так что для вечернего выпуска успею написать еще одну статью, хотя еще нельзя утверждать, какими будут результаты вскрытия.

Я взял очередную сигарету из его пачки.

— Рассказывай дальше, Стюарт. Это в самом деле очень интересует меня.

— Значит, так… По предварительным данным, на Эбинджера напали сзади в тот момент, когда он возвращался к себе. Его оглушили с помощью какого-то тяжелого предмета — может быть, это был разводной ключ, а может, свинцовая труба, — потом бросили в бассейн, где он и утонул.

Я провел ладонью по волосам.

— Ясно как день. Так когда же все это случилось?

— Врач, на основании предварительного осмотра, придерживается мнения, что прошло около пятнадцати часов с момента, когда он оказался в воде. Естественно, только вскрытие установит точное время смерти.

— Итак, ты говоришь, что тело вытащили из воды в девять… Тогда, если отнять пятнадцать часов, то получится, что в бассейн его бросили около восемнадцати часов… Действительно, странное стечение обстоятельств!

— Почему? — спросил он.

— Потому, что в это самое время Джейнис Эбинджер находилась в моем бюро, где делилась со мной своими заботами.

— В самом деле, престранное стечение обстоятельств, — подтвердил Стюарт.

— А кроме того, это вещь совершенно невозможная, — добавил я.

Он взглянул на меня изумленно и дал понять, что ничего не имеет против того, чтобы я обосновал это заключение.

— А вот послушай! Джейнис звонила ему около шестнадцати. Он сказал ей, что вечер у него занят и что в связи с этим он рано не вернется. И почти сразу же отправляется домой, располагается на краю бассейна и ждет, когда его оглушат и утопят. Ты не считаешь, что это очень странно? Тем более что никто из прислуги не видел его возвращающимся.

— Очень интересные рассуждения, — заметил Стюарт. — Однако тот факт, что он вернулся домой никем не замеченный, не является чем-то необычайным. Тот же самый вопрос задал О’Мэлли садовнику, который одновременно работает еще и за сторожа. Этот человек обычно кончает работу в семнадцать, после чего отправляется к себе, в маленький домик, который ты, по-видимому, заметил, — он находится справа от ворот. Так вот, садовник объяснил О’Мэлли, что его хозяин проезжает через ворота, только когда возвращается домой в собственном автомобиле. Однако довольно часто его привозят домой сотрудники или клиенты. В этом случае он входил на территорию виллы через маленькую калитку в ограде за углом, шел мимо бассейна и выходил прямо к двери гостиной. Тем самым значительно сокращал путь, не пересекая парк… И еще одно любопытное стечение обстоятельств: вчера у его камердинера был выходной день. Он вернулся домой лишь около девятнадцати, к ужину.

— Та-ак, — протянул я. — Хотелось бы знать, воспользовался ли убийца счастливым стечением обстоятельств или им все было рассчитано и учтено. Стоило бы проверить, кто отвозил Арнольда Эбинджера домой вчера вечером.

— Именно в этом направлении действовал Трэнт, — проинформировал меня Реннер. — Но не кажется ли тебе, что для парня, которого турнули со сцены, ты проявляешь слишком много интереса к этому делу?

Я не мог удержаться от смеха, глядя на его заинтригованную мину.

— Давай внесем ясность в этот вопрос. Миссис Эбинджер отказалась от моих услуг, хотя, как я уже рассказывал, вчера вечером она пришла в мое бюро, чтобы попросить меня заняться делом ее мужа. Я все еще не знаю, что подумал бы он об этом шаге своей жены. И задаю себе вопрос: похвалил ли бы он ее за это? Может быть, он сам отказал бы мне? Кроме того, сдается мне, что О’Мэлли имеет очень большое влияние на Джейнис Эбинджер; он внушил ей, чтобы она доверилась полиции и отстранила меня от дела. Кстати сказать, я считаю это совершенно нормальным: ведь это его работа. Наконец…

— Наконец?..

Я попросил его строжайше хранить тайну, тем более что это дело не было непосредственно связано с убийством Арнольда Эбинджера, и рассказал ему о моем ночном приключении.

— Ты, конечно, понимаешь, что я не могу так это оставить. Безнаказанность очень опасна. А кроме того, для меня это очень интересный след!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Видишь ли, я просто возвращаюсь к тому, о чем ты рассказывал мне минуту назад. Совершенно нормально то, что такая газета, как твоя, патриотичная, благоразумная и т. д. и т. п., зовет к крестовому походу против «Черных пантер». Однако я хотел бы узнать немного больше. Не забывай о том, что на меня напали «белые пантеры».

Он понял меня.

— А теперь информация за информацию! Скажи, чего, собственно, хотела от тебя Джейнис Эбинджер вчера вечером?

Я пожал плечами. Мне не было нужды что-либо скрывать от него.

Я весьма подробно рассказал ему о визите моей первой белой клиентки, но поскольку анонимное письмо в эту минуту уже было достоянием общественности, мой рассказ не объяснил ему ничего.

Ирвинг

Я попрощался со Стюартом Реннером перед входом в редакцию и двинулся пешком в направлении Уоско-Тауэр. Должен, однако, признаться без ложного стыда, что если бы я послушался своего внутреннего голоса, то пошел бы не в бюро, а домой, чтобы поскорее оказаться в постели. Это только в книгах герои всегда полны сил. Я же сейчас чувствовал себя так, словно меня только что извлекли из бетономешалки, проработавшей несколько часов.

Я стиснул зубы и с нежностью подумал об аспирине в ящике моего письменного стола. Я пользовался им после каждой солидной пьянки, а в эту минуту, можете мне верить, я предпочел бы моему состоянию самое жуткое похмелье.

Луиза Райт — образец безупречных секретарш — что-то отстукивала на машинке. Во взгляде, который она бросила на меня, тлела искорка триумфа. Я почувствовал, что ей нужно многое мне сказать.

— Дорогая девочка, принесите мне стакан воды и поведайте то, что вам не терпится мне сообщить.

Во взгляде, которым она одарила меня теперь, был гнев. Ну что ж, я спутал ее планы. Я уселся поглубже в кресло, бросил в рот две таблетки аспирина и запил их водой из стакана.

— Не злитесь на меня, Луиза. Эти твари здорово избили меня, и я сейчас действительно плохо себя чувствую. Но вы хотели мне что-то сказать? Прошу вас! Есть какие-нибудь новости?

— Да, шеф, — ответила Луиза. Положив на мой стол маленький опознавательный значок, она взглянула на лист бумаги. — Я уже знаю, чей он. Этот тип был призван в армию в Канзас-Сити.

Я навострил уши. Канзас-Сити отстоит от Спрингвилла на двести миль. Немало бандитов и прочей разной шпаны за последнее время прибыло оттуда к нам, в Спрингвилл, в поисках новых горизонтов или, как говорят в Америке, новых возможностей.

— И вы знаете его фамилию? — спросил я осторожно, чтобы не спугнуть удачу.

— Да. У меня есть в Канзас-Сити кузен, он сержант. Я попросила его, чтобы он навел справки. Он позвонил мне четверть часа назад. Это опознавательный жетон некоего Ирвинга Стоу, родившегося в Канзас-Сити в сорок пятом году. Он был призван в армию в шестьдесят шестом. Два года был во Вьетнаме, а в шестьдесят девятом демобилизовался. Тогда он жил в Канзас-Сити. Это все, что я на данную минуту знаю о нем.

Я слушал ее, постукивая авторучкой по крышке стола. Не знаю, аспирин ли подействовал или это бог мести добавил мне новых сил, но я чувствовал себя куда бодрее, чем час назад.

— Великолепно! Отлично сработано, Луиза! Благодарю вас от всего сердца! А теперь соедините меня, пожалуйста, с отделением агентства «Гольдберг Ассошиэйтес» в Канзас-Сити.

Должен вам объяснить, что мы, частные детективы, не вездесущи, а поездки слишком дороги, да и времени отнимают много. Поэтому все мы заключаем так называемые корреспондентские соглашения с коллегами — с детективными агентствами в разных городах. «Гольдберг Ассошиэйтес» — это большая фирма, которая имеет филиалы в большинстве городов на Востоке. В Спрингвилле их корреспондентом являюсь я. В качестве возмещения я имею у них открытый счет.

На то, чтобы нас соединили с Канзас-Сити, потребовалось не более пяти минут. Я не знаю лично шефа филиала фирмы в Канзас-Сити, но мне достаточно было назвать свою фамилию, и он тут же заявил, что готов помочь мне. Я попросил его собрать все данные, касающиеся некоего Ирвинга Стоу, и дал ему номер моего личного телефона. В заключение я попросил его действовать быстро и звонить мне в любое время, даже ночью.

Говорят, что месть — это кушанье, которое следует есть холодным. Однако, поверьте мне, я не слишком люблю, когда такие кушанья чересчур остывают…

* * *

Кстати, о кушаньях! Пресса и радио состряпали роскошное блюдо из факта смерти Арнольда Эбинджера.

Луиза положила на мой стол последний номер «Ситизен». Портрет жертвы был окружен черной траурной рамкой, а под ним было помещено заявление мэра Оскара Райана. Если верить этому заявлению, погибший был воплощением всех мыслимых добродетелей. Ну что ж… вполне нормально. Опаснейший конкурент мэра ушел в лучший мир. Теперь можно было украсить его ореолом праведности.

В том, что было помещено в газете, я не нашел никаких новых деталей сравнительно с тем, что сообщил мне Реннер сегодня утром. Я обратил внимание на то, как от номера к номеру менялся тон передовиц. Черный террор изобличали со все большим пылом. От властей ждали твердых и решительных действий.

Если и дальше продолжат так трубить в трубы и бить в барабаны, то ближайшая ночь на той стороне реки может стать очень даже горячей.

Я включил телевизор. Та же самая музыка! Об Эбинджере вещали на всех волнах эфира. Стеклянный экран показал прибытие дочери погибшего, Деборы. Она уже вышла замуж, и фамилия ее теперь была Ли. Жила она где-то на Западе.

Я налил себе солидную порцию виски и погрузился в размышления. Когда я снова взглянул на экран, то увидел, что программа сменилась. Пришла очередь вестерна. Потом снова Эбинджер. Напряжение росло. Телевидение сообщило, что в негритянских кварталах скапливаются молодые люди. Мобилизованы полицейские силы, которые должны обеспечить мир и порядок.

С чувством отвращения я выключил телевизор. Надел пиджак, взял шляпу и вошел в комнату, где работала Луиза.

— Я отправляюсь домой. Хочу завтра быть в форме. Мне кажется, будет лучше, если я сейчас отдохну. Но мне хотелось бы, чтобы вы кое-что для меня сделали.

Эта девушка — само совершенство. Я еще не успел закончить фразу, а в ее руках уже появились блокнот и карандаш.

— Я хочу, чтобы вы пошли к Тиму Форти. Скажите ему, пожалуйста, чтобы он поинтересовался правовыми аспектами смерти Эбинджера. Каково его состояние? Как выглядит завещание? Что будет с его универмагами? Кто ему наследует? И так далее. У Тима наверняка есть связи с нотариатом и юридическими конторами. Было бы хорошо, если бы он смог собрать эти данные к завтрашнему утру. Что же касается вас, Луиза, то было бы просто здорово, если бы вы в свободную минутку поинтересовались Деборой Ли. Меня интересует, чем занимается ее муж. В архивах редакции должны быть какие-то упоминания о ее жизни в девичестве, о ее замужестве, о карьере мужа. Вы понимаете, о чем идет речь?

Конечно же она поняла меня великолепно. Я со спокойной душой отправился домой: в том, что все будет выполнено, у меня не было сомнений.

«Ма» Томкинс пришла перед ужином. Она еще раз поработала со мной и оставила в полубессознательном состоянии, но ощущающим прилив новых сил.

Наступила ночь. За окном царила тишина. Я чувствовал, что наконец-то смогу отдохнуть.

К сожалению, отдыхал я недолго. В двадцать один час с минутами зазвонил телефон. Коллега из «Гольдберг Ассошиэйтес» звонил мне из Канзас-Сити.

Должен признать, что он даром деньги не брал. Я включил магнитофон, что позволило мне не делать заметок.

Ирвинг Стоу родился в Канзас-Сити 15 апреля 1945 года в очень бедной семье. Можно сказать, на дне, почти среди отбросов общества. Два года учения в начальной школе, а потом улица. Он занимался всем. Входил в банды местной шпаны, шастающие по предместьям. Был замешан в нескольких серьезных уголовных делах. Призванный в армию в 1966 году, он оказался в пехоте. Служил во Вьетнаме. Ничем особо не отличился. В 1969 году возвратился в Канзас-Сити. Там его часто видели в игорных домах и в бильярдных. Он принадлежал к банде шулеров: выискивал клиентов с деньгами и подставлял их профессиональным шулерам и опытным бильярдистам. В 1970 году был замешан в попытке взорвать бар, хозяин которого не согласился на охрану заведения рэкетирами. Следствие ничего не смогло доказать, так как Ирвинг Стоу покинул пределы штата. По последним сведениям, нашел работу в Спрингвилле.

Я засмеялся. Мой коллега, наверное, полагал, что для меня это новость…

— Ну что ж, примерно так я и представлял себе его биографию. Есть ли у вас какие-нибудь сведения о том, где он устроился в Спрингвилле?

— Нет. К сожалению, он исчез из поля зрения, когда покинул наш город и штат. Но есть один след, который может вас заинтересовать. Это фамилия лица, предложившего ему работу в вашем городе.

— Я вас слушаю.

— Это бывший житель Канзас-Сити. Он несколько старше Стоу, а в остальном того же поля ягода. Его зовут Скинни Домбс.

— Благодарю, — сказал я, чувствуя приятное волнение. — Теперь, если я захочу перекинуться парой слов с приятелем Стоу, буду знать, где его найти. Еще раз благодарю вас.

* * *

Я положил трубку и вернулся в постель. Лежа в темноте с открытыми глазами, я погрузился в размышления. Дела, которые я расследовал до сих пор в Спрингвилле, еще никогда не приводили меня в соприкосновение с преступным миром белых. Мне хватало работы с разного рода цветными подонками. То, что я уже говорил раньше относительно расовой сегрегации в нашем городе, относится в равной мере и к людям честным, и к преступному миру. Правда, деятельность белых преступников иногда пересекается, а временами даже сливается с операциями преступников цветных, однако граница между ними существует. Скинни Домбс, о котором говорил мне мой корреспондент из Канзас-Сити, был мне достаточно известен. Я не раз слышал о нем и даже знал его в лицо — мне приходилось видеть этого типа в заведениях, которые он обычно посещал. Я не утверждаю, что он был королем преступного мира, но дела свои вел успешно.

Я несколько раз встречал на своем пути Скинни Домбса. Я точно знал, что он работал и на ночные рестораны, контролируемые Эбинджером. Сейчас я был готов держать пари на любую сумму, что Скинии был одним из трех негодяев, напавших на меня накануне вечером.

Я закрыл глаза и приказал себе спать. Было двадцать два часа, время, когда определенная часть обитателей города готовится к выходу на работу. Эта мысль начала нервировать меня. Я уже знал, что не смогу заснуть. Физически я чувствовал себя вполне хорошо. Аспирин и усилия «Ма» Томкинс дали великолепные результаты.

Железо следует ковать, пока оно горячо. Это старая, но очень справедливая пословица. Я поднялся с кровати. Зашел в ванную и принял горячий душ. Под обжигающими струями стоял минут десять, а потом вытерся и оделся. Завязал галстук, пристегнул подмышечную кобуру с пистолетом тридцать восьмого калибра — на пользование этим оружием у меня есть специальное разрешение. Оно подколото к лицензии частного детектива. Надел пиджак и шляпу.

* * *

Я нашел его в третьем по счету кабаке. Мне в самом деле везло: мне даже не пришлось туда заходить, я увидел его через окно. Заведение «У дядюшки Джо» помещалось в полуподвале. Половина зала — бар, а вторая половина — бильярдная.

Один из столов стоял у окна. В ярком свете ламп я увидел Скинни Домбса. Он играл с каким-то типом пониже и помоложе его. Я досадовал на то, что мне не удалось рассмотреть лица напавших на меня. Детектив из Канзас-Сити сказал, что дебют Ирвинга Стоу был связан с бильярдом. Возможно, именно он играл сейчас со Скинни. Я подумал, что в этом было бы легко убедиться, проверив, носит ли он на руке браслет с цепочкой. Однако совсем не улыбалось рассматривать его руки в непосредственной близости.

В течение нескольких минут я наблюдал за игрой. Этого было достаточно, чтобы убедиться, что Скинни играет великолепно. Нужно было видеть, как стремительно сталкивались на сукне разноцветные шары и разлетались по лузам. Захватывающее зрелище, но, поскольку я вовсе не был заинтересован в том, чтобы меня застукали, я отъехал на моем «форде» на несколько ярдов и затаился.

Ночь была прекрасная, но температура довольно быстро падала. На Среднем Западе с его резко континентальным климатом это обычное явление. Мне не хотелось привлекать к себе внимание, так что я не мог, к сожалению, включить двигатель, чтобы согреться. Я жалел, что не взял с собой пальто.

Однако удача не оставляла меня. Скинни Домбс вышел из заведения через пятнадцать минут. Ему сопутствовал парень — по всей вероятности, партнер по партии, за которой я наблюдал. Он прошел под фонарем, и это позволило мне опознать его. Сел в белый «олдсмобиль». Его кореш уселся рядом с ним. Я в сердцах выругался: Домбс и я припарковали машины в противоположных направлениях, так что теперь я имел все шансы потерять его.

Однако не растерялся. Прежде чем он включил двигатель, я тронулся с места. Свернув в первый переулок, развернулся и неторопливо поехал в обратную сторону, внимательно следя с помощью зеркальца за тем, что происходит позади меня.

Я рассчитал правильно. Скинни не обратил на меня внимания. Через несколько секунд он обогнал меня, не удостоив ни единым взглядом мою скромную тачку. Я ехал за ним не менее пяти минут вдоль бульвара. А потом «олдсмобиль» резко свернул вправо, на одну из улочек, пересекавших бульвар. Немного проехав по ней, он остановился.

Теперь я был уверен, что нашел того, кто был мне нужен, — кварталы к востоку от Кэннон-бульвара вместе с несколькими улочками на берегу реки пользовались в Спрингвилле самой скверной репутацией.

Я запер дверцу моего «форда» на ключ и пешком устремился в холодную ночь, держа руки в карманах. Белый автомобиль я обнаружил перед ночным рестораном под названием «Дейзи», местом свиданий гомосексуалистов. Вокруг никого не было. Я попробовал осторожно отворить левую заднюю дверцу «олдсмобиля». Машина не была заперта. Я протиснулся в промежуток между передним и задним сиденьями. Это было отличное место для того, чтобы спокойно подождать моего «клиента».

Я ждал его, размышляя о дальнейшем развитии событий. Репутация и специализация «Дейзи» были известны всем. Я только не знал, относится ли это и к Скинни Домбсу. Этот тип не был похож на «голубого», и то, что он появился здесь, удивило меня.

Если он приехал сюда к какой-нибудь своей «подружке», то мне придется ждать долго. В противном случае — а мне казалось, что будет именно так, — он должен выйти довольно быстро. Сразу же после посещения кассы.

* * *

Я оказался прав. Был час ночи — по крайней мере, так показывали мои часы, — когда Домбс вышел из «Дейзи» все еще в обществе парня, который мог быть Ирвингом Стоу. Они сели в машину, снова заняв места спереди. За руль сел Скинни. Спрятавшийся за сиденьями, я находился в не слишком удобной позиции. Ушибы, нанесенные мне прошлой ночью, давали о себе знать. Я стискивал зубы, утешая себя надеждой, что мы направляемся в какое-нибудь не очень отдаленное место.

— Теперь остался только «Голубой колокольчик», — заговорил пассажир. — Мы едем сейчас туда?

— Туда поедешь ты, — заявил Скинни Домбс. — Я должен вернуться домой. Там кое-кто ждет меня.

— Девочка? — усмехнулся младший.

— Может быть, — ответил Домбс не без некоторого самодовольства.

Через несколько минут он затормозил. Его приятель открыл правую дверцу.

— Пока! Значит, завтра после полудня, в бильярдной?

— Порядок! — лаконично подтвердил Скинни Домбс.

Дверца хлопнула, и мы двинулись. Мой водитель дважды сворачивал влево, и, наконец, машина снова оказалась на бульваре. Теперь мы ехали в противоположном направлении, на запад.

Движение на улицах стало совсем слабым. Домбс прибавил газу и разогнался до семидесяти миль в час — идеальная скорость, чтобы проскакивать зеленый свет. Он тихонько посвистывал и, видимо, был вполне доволен жизнью. Я был уверен, что он думал о девушке, которая ждала его. Мы проехали еще несколько кварталов. Я осторожно достал пистолет, поднялся на колени и, прижав ствол к черепу Скинни, сказал:

— Очень сожалею, старина! В программе произошли некоторые изменения. Перед любовью придется немного подумать о войне.

Мои слова явно произвели на Домбса впечатление, — он подпрыгнул на своем месте. Автомобиль резко свернул. Однако Скинни быстро выправил его, а левой рукой пощупал затылок, чтобы убедиться в печальной действительности. Его глаза всматривались в зеркальце, однако увидеть меня он не мог.

— Кто вы?

— Один из твоих друзей, — ответил я. — Ведь у тебя их так много, мой добрый Скинни? Прежде чем мы завяжем более близкое знакомство, сверни налево. Только без истерик! Если возникнет необходимость ликвидировать тебя, я не задумаюсь ни на минуту!

У него не было оснований усомниться в том, что я говорю правду. Я занимал отличную позицию, а кроме того, мне благоприятствовали обстоятельства. В первом часу ночи наш спокойный, добропорядочный город превращается в маленькую пустыню. Если бы я захотел реализовать угрозу, мне это наверняка удалось бы, причем без какой-либо опасности для меня. Скинни явно рассуждал именно так, потому что он без слов свернул на юг. Спустя несколько минут мы оказались в одной из аллей Конгресс-парка, который для Спрингвилла является тем же, чем Булонский лес является для Парижа. Я велел ему остановиться на ближайшем углу. Левой рукой я опустил стекло задней дверцы, чтобы все время иметь его на мушке.

— Вылезай, Скинни! Я приду к тебе через минуту. Подними повыше руки!

Преступники такого рода не отличаются особой отвагой. Впрочем, что еще он мог сделать? Он вылез из машины, захлопнул за собой дверцу и по моему приказу остановился на расстоянии четырех шагов от меня. Я тоже покинул автомобиль и очень старательно обыскал моего противника. Отобрал револьвер, который он носил в кармане плаща, и зашвырнул его подальше в кусты.

— А теперь можешь обернуться, — сказал я.

Я сдвинул шляпу на затылок. Ночь была достаточно светлой, чтобы он сразу меня узнал. Его лицо побледнело. Я слышал, как стучат от страха его зубы. Он не отводил глаз от пистолета, нацеленного ему в живот.

— Чего ты хочешь? — выдавил он с трудом. — Я тебя не знаю!

Я засмеялся.

— Уверен, что ты не знал меня до вчерашнего вечера. Но вчера мы завязали знакомство. Жаль, конечно, что мы сейчас не в полном комплекте и что ты по дороге сюда высадил своего маленького дружка Стоу…

Он знал, что его ждет. Он чувствовал, что приговорен к смерти. И даже не пытался возражать.

— Послушай, черный, — сказал он испуганно, — я ничего против тебя не имею. Вчера вечером мы только выполнили поручение. Мы не хотели сделать тебе ничего плохого. Мы должны были только напугать тебя, чтобы ты не встревал в дело, которое тебя не касается.

Скотина! Они не хотели причинить мне вред! Я все еще чувствовал боль, которая не давала мне дышать! Он, видите ли, не хотел сделать мне ничего плохого! Ну подожди, сукин сын! Я постарался придать своему голосу предельно холодный и безразличный тон. Мой палец коснулся спускового крючка. Скинни Домбс знал, что это означает. Он заметил движение, которое для него было равнозначно смертному приговору. Он простер ко мне руки, как если бы надеялся этим защитить себя от пули.

— Нет! Нет! — умолял он. — Клянусь, я говорю правду! Речь шла о том, чтобы только напугать тебя!

— Предположим, я тебе верю, — сказал я чуть мягче. — Но поразмыслим, следует ли тебе верить. Кто дал тебе поручение? На кого работали ты и твои дружки?

— Если я тебе скажу… ты не застрелишь меня?

— Что ж, ты будешь иметь возможность проверить это. А вообще-то ты находишься сейчас не в том положении, когда можно торговаться. Одно я могу тебе обещать: если ты не ответишь мне на мой вопрос, я пристрелю тебя. Это так же верно, как то, что дважды два — четыре.

Он с усилием проглотил слюну. Я видел в полумраке, как ходит его кадык. Да, он не был твердым парнем — на такого надави, и он расскажет все.

— Это был Эбинджер, — сказал он.

Его ответ удивил меня до такой степени, что, не меняя положение пистолета, направленного в живот моего собеседника, я почесал нос левой рукой.

— Ты часто работаешь на Эбинджера? — спросил я.

— Да… Регулярно. Он всегда вызывал меня и моих парней, чтобы мы поддерживали порядок в его заведениях.

Поддержание порядка… Честное слово, великолепное определение! Во всяком случае, меня удивило то, что такой человек, как Арнольд Эбинджер, столп общества, водился с типами вроде Скинни Домбса.

— Эбинджер… он сам отдавал тебе приказы?

Скинни покачал головой.

— Нет! Это Поукей Джонс.

Понемногу я начинал кое-что понимать. Поукей Джонс, омерзительный верзила, был управляющим «Сеньориты». Я слышал, что он был также доверенным лицом в лимонадном бизнесе Эбинджера. Сказанное Скинни было достаточно правдоподобно.

— Так, значит, это Поукей поручил тебе вчера прочесть мне лекцию?

— Нет! — Скинни замотал головой. — Это поручение дал мне вчера сам Эбинджер! Он позвонил мне около семи часов вечера, когда я играл на бильярде в «Дядюшке Джо». Сказал, что я должен дать тебе такой урок, чтобы ты никогда не совал свой черный нос в его дела. Он именно так сказал. Слово в слово.

— А ты конечно же послушался. Дать урок негру — такой пустяк. Ты хорошо знаешь Эбинджера?

Он пожал плечами.

— Я видел его всего два раза… Он заходил в «Сеньориту», когда я там был. Но я ни разу с ним не разговаривал.

Я сделал шаг вперед, по-прежнему держа пистолет в вытянутой руке. Скинни Домбс дрожал, как лист.

— Нет!.. Не надо… — молил он. — Клянусь тебе, мы не хотели тебя убивать! Мы хотели только напугать… как велел Эбинджер! Спроси Стоу! Спроси…

По всей вероятности, он хотел сказать «спроси Эбинджера», но вспомнил, что тот уже мертв. Может быть, он даже подумал, что это я укокошил Эбинджера над тем бассейном. Я сделал еще два шага, как если бы собирался стрелять в упор. Я видел капли пота на его искаженном страхом лице. Его ноги тряслись. Я понял, что еще минута, и он грохнется передо мной на колени.

— Н-не… не убивай меня! — скулил он без всякого стыда.

Я расхохотался.

— Дурак! Да я не собираюсь убивать тебя! — сказал я. — А вот морду я тебе набью.

С этими словами я сунул пистолет в кобуру и угостил Скинни прямым левой, а затем еще несколькими достаточно болезненными ударами. Я хотел, чтобы он вступил в драку, чтобы он защищался. Хватило минуты, чтобы он понял, что смерть ему, возможно, не грозит, и он даже имеет некоторые шансы на победу.

И тогда я начал драться по-настоящему. Мне очень пригодилась та великолепная школа, которую я прошел в филадельфийской полиции. Это длилось не дольше пяти минут, а потом Скинни Домбс снова взмолился о пощаде, посверкивая остатками своих зубов. Этим я и удовольствовался.

Я сел в «олдсмобиль» и отправился туда, где оставил свой «форд». Ну что ж, Скинни придется возвращаться в город пешком или на автобусе. Однако теперь это меня не касалось. Он был конченым человеком. Мы квиты.

Лайнус

Я очнулся от сна в девять тридцать в катастрофическом физическом состоянии, но абсолютно выздоровевшим психически. Меня разбудила «Ма» Томкинс, с которой я условился на этот час. Прежде чем отдаться в руки великанши, я позвонил в бюро, чтобы успокоить Луизу. Я сказал ей, что у меня все в порядке и что, по всей вероятности, она увидит меня около полудня, свеженького, как новорожденный.

Она ответила мне, что у нас ничего не горит, что она с толком использовала свое свободное время и что у Тима Форти есть кое-что для меня. Я чувствовал полное удовлетворение. И только с тревогой присматривался к добирающимся до моей шкуры лапищам «Ма», которые десятью минутами позже перенесли меня, словно ребенка, в ванную, сунули под душ и занялись «бичеванием».

В одиннадцать я уже чувствовал себя заново родившимся человеком. По телевизору в это время передавали последние известия. Я включил его и услышал, что происходит именно то, чего я опасался.

В то время, когда я на левом берегу реки успешно улаживал свои дела, правый берег переживал новую горячую ночь. Обвинение, выдвинутое прессой против «Черных пантер» в связи с убийством Арнольда Эбинджера, вызвало гнев у молодежи негритянских кварталов. На улицах спонтанно возникали группы молодежи, забрасывающие камнями патрульные автомашины. Шериф мобилизовал полицейские силы. (Не потому ли во время моих приключений со Скинни Домбсом я не заметил ни одного полицейского патруля в благополучной части города?) Естественно, не обошлось без серьезных стычек. Баланс был достаточно трагичным: молодая девушка, убитая шальной пулей, добрая дюжина — если не считать относительно легко избитых — тяжелораненых, более десятка разграбленных и сожженных магазинов и полторы сотни арестованных.

К этому следует добавить, что вести из других городов тоже были не слишком веселые. Происшествие в Спрингвилле вызвало резонанс в ряде крупных городов, где «черная сила» великолепно организована. В нашем городе инциденты такого рода вспыхивают вообще-то спонтанно, но в Чикаго, или в Нью-Арке, или в Джерси-Сити умеют использовать каждую представившуюся возможность, и для них такой случай — настоящий подарок.

Я оделся, закурил сигарету и задумчиво спустился к гаражу, где сел в автомобиль, чтобы отправиться в бюро. Не буду скрывать, мне совсем не нравилось, какой оборот принимают дела.

Давайте поразмыслим вместе. Все началось с того, что Эбинджер решил выставить свою кандидатуру на выборах. Это не понравилось «Черным пантерам», которые прислали ему несколько писем с угрозами и в конце концов убили его, так как он упорствовал в своем намерении.

Великолепно! До этого места все было ясно. Но объясните мне, пожалуйста, почему «Черные пантеры» ополчились именно на Эбинджера? Ведь это террористическая организация, протестующая против всего, начиная с конституции и организации политической жизни в Соединенных Штатах. Что могли искать «Черные пантеры» в Спрингвилле? Чем их могли заинтересовать наши выборы? Ведь на них не баллотировался ни один цветной… Для негров вообще и для «Черных пантер» в частности абсолютно безразлично, кто будет мэром — Райан или Эбинджер. В любом случае это будет белый.

И тем не менее эти угрозы имели место. Доказательством того было последнее письмо, которое миссис Эбинджер принесла мне в надежде, что я, черный детектив, сумею каким-то образом помочь ей.

Я начал собирать сведения о том, кому угрожали. И именно ему это не понравилось, вызвав молниеносную реакцию. В тот же вечер он приказал, чтобы мне преподали достаточно суровый урок и научили, как себя вести. Затем адресованные ему угрозы были реализованы и… прощайте, мистер Эбинджер!

Пресса отреагировала без промедлений. Это был повод для широкой антинегритянской кампании. И это тем более странно, что Спрингвилл принадлежит к тем городам Соединенных Штатов, в которых сосуществование рас до сих пор проходило вполне спокойно.

Было без четверти двенадцать, когда я вошел в комнату Луизы Райт. Ее глаза светились от удовольствия. Я не захотел портить ей настроение.

Я пригласил ее в свой кабинет. Окинув меня взглядом с ног до головы, она с явным облегчением вытащила из кармана блокнот и сказала:

— Я думаю, что мистер Форти выполнил задание, которое вы взвалили на него. Ну а я занималась супругами Ли: рылась в архиве редакции «Ситизена». Так вот, Дебора Эбинджер вышла замуж с великой помпой восьмого июня шестьдесят восьмого года. Ее супругом стал потомок известного рода с юга, некий Марвин Ли.

— Да, да, — прервал я ее. — Теперь я вспомнил. Я уже был тогда в Спрингвилле. Газеты и телевидение наделали тогда много шума. Это был союз парвеню с аристократическим семейством. Члены семьи Ли считаются потомками колонистов, прибывших сюда на «Мэйфлауэре».

— Примерно так, — кивнула Луиза. — Вы же знаете, что плантаторы из Луизианы и других южных штатов, после того как Маргарет Митчелл написала «Унесенных ветром», постоянно окутаны романтическим ореолом.

— Только не говорите это негру! — рассмеялся я. — Однако почему благородное семейство Ли с Юга живет в Калифорнии, словно вульгарные звезды экрана?

— Ответ прост: этот род познал немало разочарований. Лишенные состояния, они послушались совета Хораса Грилли: «Поезжай на Запад, молодой человек». Двум или трем поколениям повезло, а потом дела снова пошли плохо. Согласно той информации, которой со мной поделилась архивная девица из «Ситизена», Марвин Ли — весьма аристократичный молодой человек; мало того, он красив, как молодой Бог. Его брак преследовал весьма благородную цель: за доллары папы Эбинджера позолотить изрядно выцветший герб Ли.

— Достойный склад ума.

— Если вы хотите знать все сплетни, которые фигурировали в прессе, то это супружество не принесло молодым Ли счастья. Марвин растранжирил приданое жены за карточными столами и с девочками подозрительной репутации. Теперь они намеревались жить за счет отца Деборы.

— А это доказывает, — заявил я сентенциозно, — что заполученное недобрым путем не приносит пользы. Даже если приобретение — это молодой человек из известной семьи. Благодарю вас, Луиза. Это была хорошая работа. Спасибо.

Она была счастлива.

— Мистер Форти тоже много работал, — заметила она скромно. — Он хочет увидеться с вами, чтобы передать информацию, о которой вы просили его.

Я бросил взгляд на стоящие на столе часы.

— Сейчас как раз время ленча. Позвоните Тиму, Луиза, и предупредите его, что я зайду за ним.

* * *

В маленьком баре, где мы обычно ели вместе, нам удалось найти спокойный, уединенный столик. Тем не менее Тим, прежде чем начать разговор, подождал, пока не удалится официант, принявший наш заказ.

— Мне удалось без особых трудностей познакомиться с содержанием завещания Арнольда Эбинджера, — сказал Тим, понизив голос. — Завещание было составлено его нотариусом и зарегистрировано в полном соответствии с юридическими нормами. Эбинджер подписал его в шестьдесят пятом году.

Я обратил внимание на дату.

— В этом году он женился на Джейнис, не так ли?

— Именно. И эти два события, несомненно, связаны. В соответствии с завещанием все его состояние переходит к дочери.

Я онемел от изумления.

— Ничего себе дела! Лишить жену всего в тот момент, когда вступаешь с ней в брак?

Мой друг успокоил меня.

— То же самое подумал и я в первую минуту. Но старина Эбинджер знал, что делает. Он женился на девушке в возрасте его дочери. Это очень небезопасная штука. Чтобы обеспечить и ту и другую стороны, он завещал свое состояние дочери и застраховал свою жизнь в пользу Джейнис на сумму в сто тысяч долларов.

Сто тысяч долларов — огромные деньги, подумал я. Я, например, перестаю считать, когда дохожу до десяти тысяч. Сто тысяч или миллион — для меня без разницы.

— И все же, — заметил я, — между этим страховым полисом на сотню тысяч и состоянием Эбинджера огромная разница.

— И вот тут я должен преподнести тебе сюрприз, Дик. Да, разница действительно существует, но она отнюдь не так велика, как ты предполагаешь. Ты знаешь, я нахожусь в отличных отношениях с нашими адвокатами — и с теми, которые ведут уголовные дела, и с занимающимися делами гражданскими. Благодаря этому я узнал, что финансовое положение Арнольда Эбинджера отнюдь не столь идеально, как все думают.

— Что-о?! — Тиму еще раз удалось меня ошеломить.

— Да, да, дорогой Дик! Его универмаги действительно существуют. Но чтобы сохранить их, ему пришлось пожертвовать многим. Почему? Потому, что, расширяя свое дело в Спрингвилле, он вошел в конфликт с крупным концерном, который решил сломать ему шею. Эбинджер был вынужден работать со все меньшей прибылью, и в конце концов, он торговал себе в убыток. Потому-то и пришлось ему заняться ночными ресторанами, контактируя с преступным миром, — он пошел на это только ради того, чтобы иметь возможность продолжать борьбу за свои супермаркеты.

— Однако в конце концов он победил, не так ли?

Тим Форти кивнул.

— Ты прав. Но это произошло совсем недавно. Тот концерн позволил ему существовать. В настоящее время оставшееся после Арнольда Эбинджера состояние, которое будет унаследовано его дочерью, оценивается в пределах от четырехсот до пятисот тысяч долларов.

Должен признаться, что меня вполне удовлетворила бы такая сумма. Другое дело, если кто-то рассчитывает на миллионы. В этом случае такие деньги могут произвести то же действие, что и холодный душ.

Я отодвинул тарелку и закурил сигарету.

— Оно и лучше, что так случилось. Я буду меньше жалеть.

— Меньше жалеть? — удивился Тим Форти, глядя на меня очень серьезно через толстые стекла своих очков. — Почему? Тебя больше не интересует это дело?

— Нет, — ответил я. — Я бросаю дело Эбинджера, его жену и обстоятельства его смерти. Пойми, в этом деле больше нет клиента. Я не вижу причин встревать во все это.

Широкая улыбка осветила лицо Тима.

— Щенок… — буркнул он. Он называет меня щенком, так как кончил университет на два года раньше меня. — Щенок, это самая лучшая новость, какую ты мог мне сообщить. Ведь я советовал тебе соблюдать осторожность и был очень встревожен твоим упрямством. Тем более что только позавчера ты получил аванс… натурой.

— Что правда, то правда, — ответил я с улыбкой. — Но вчера вечером — ты еще об этом не знаешь — я вернул этот аванс. С процентами.

Когда Луиза узнала о моем намерении отказаться от дела Эбинджера, она от радости бросилась мне на шею. Я вежливый человек и позволил ей расцеловать меня, что, между прочим, было вовсе не неприятно.

Вторую половину дня мы потратили на приведение в порядок счетов и корреспонденции — их скопилось немало, пока я занимался Огденом и его бандой. Мы были в великолепном настроении. В эти послеполуденные часы «индейского лета» солнце медленно двигалось на запад, направляясь в прерию, где все еще галопируют братцы кролики и воют койоты, хотя «грейхаунды»[2] и заняли там место дилижансов.

На душе у меня было бы еще приятнее, если бы время от времени я не слушал радио. Дело Эбинджера имело весьма неприятные последствия. Ситуация становилась все более напряженной. Серьезные беспорядки произошли вечером в Филадельфии — в городе, который я великолепно знал. И причиной растущего напряжения был Спрингвилл. Кстати, нам предстояла еще одна горячая ночь.

Я подошел к окну и взглянул на противоположную сторону реки. Хоть бы изменилось направление ветра и пошел дождь. Это вынудило бы людей сидеть дома.

Я решил пойти с Луизой поужинать в какой-нибудь модный ресторан. Вы, конечно, скажете, что этого не следует делать. Вы можете вообразить Бог знает что. Известно, как это бывает: начинают с бокала чинзано, а кончают неведомо в чьей постели — впрочем, в данном случае постелей было всего две, ее и моя, довольно ограниченный выбор. Отвечу на это, что у вас просто испорченное воображение. Мужчина и женщина вполне могут быть просто коллегами… особенно если иначе нельзя.

Я как раз собирался сказать о моих планах Луизе, когда зазвонил телефон и Луизе пришлось снять трубку. Кто хотел говорить со мной? Пастор Борден. Разумеется, эта фамилия вам ничего не говорит, но в Спрингвилле пастора Бордена знают все. Да и не только в Спрингвилле, но и во многих штатах США.

Лайнус Борден — это человек, влияние которого на окружающих можно сравнить с влиянием, которое оказывал на людей Мартин Кинг. В делах негров он принимает столь же деятельное участие, но менее «деликатен», чем Кинг. Вспомним, однако, о том, что со времени убийства Мартина Лютера Кинга в шестьдесят восьмом году ситуация менялась далеко не в лучшую сторону. Я убежден, что если бы Кинг жил сегодня, он вполне мог бы сблизиться с движением экстремистов.

— Что слышно, отец Борден? — спросил я. То, что ко мне обращается такая личность, польстило моему самолюбию.

— Добрый день, мистер Бенсон, — сказал он. — Я рад, что застал вас, так как хотел бы с вами увидеться.

— Я в вашем распоряжении, отец Борден. Вы знаете мой адрес. Речь идет о делах профессиональных?

Я задал этот вопрос, так как меня нередко посещали духовные особы по разным делам, если желали избежать вторжения полиции.

— Да, речь пойдет о профессиональном деле, — сказал он с некоторым колебанием. — Если это не помешает вашим планам, я был бы рад, если бы вы приехали ко мне.

— К вам домой?

— Нет. В церковь. В храм Святых последнего дня. Четырнадцатая Западная улица. Если вы сейчас свободны, я попрошу вас приехать как можно скорее.

Я на минуту задумался. Ведь я хотел устроить сегодня Луизе настоящий праздник. Я ничего не имею против пастора Бордена, но его привлекательность вряд ли может конкурировать с шармом Луизы… Но ничего не поделаешь, долг превыше всего! Детектив — он как врач: должен быть там, где он нужен.

— Хорошо, отец Борден. Я буду у вас через четверть часа. Вам это подходит?

— Отлично. Я жду.

Несмотря ни на что, Луиза победила. Я просто не мог отказать себе в удовольствии выпить пару стаканчиков в ее обществе. Поэтому, перед тем как уйти, я сказал ей:

— Я полагаю, что дело с пастором Борденом займет не больше часа. Вы запрете бюро, поедете домой и наденете то красивое бежевое платье, которое вам так к лицу. В двадцать часов я буду у вас, и мы вместе поужинаем. Хорошо?

Я заметил блеск в ее глазах и румянец на бронзовом лице. Она была счастлива. Сомневаться в этом не приходилось.

— Выполняю приказ, шеф! — ответила она, и я вышел из бюро.

* * *

Я припарковал автомобиль на Четырнадцатой Западной улице, поблизости от храма. Это была типичная американская церковь методистов, такая же, как и тысячи других в этой стране. На маленькой клумбе я увидел табличку с надписью: «ЦЕРКОВЬ СВЯТЫХ ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ. Богослужения в воскресенье в десять и восемнадцать часов. Молитва и медитация во вторник и пятницу в двадцать тридцать. Думай о своем спасении, слушай слова Иисуса».

Однако сегодня здесь царило спокойствие, так как был четверг, восемнадцать тридцать. Над Спрингвиллом сгущались сумерки.

Выйдя из автомобиля, я поморщился. У меня еще болели все кости.

Я вошел внутрь через маленькую дверь в правом крыле здания и сразу же наткнулся на пастора Бордена, который здесь поджидал меня. Попробую описать его. Разумеется, черный. Темнее, чем я. У него удлиненное лицо с тонкими чертами. Носит очки без оправы. При виде его многим приходит на ум врач, с которым лучше не шутить. В действительности это отличный человек, а его храбрость в борьбе за гражданские права цветных широко известна и признана даже среди белых.

— Я очень признателен вам за то, что вы сочли возможным приехать сюда, мистер Бенсон. Следуйте за мной, пожалуйста. Я хочу объяснить вам, в чем дело.

Он повел меня через погруженную в полумрак церковь. Возле амвона, с которого пастор обращается с проповедью, были вывешены номера псалмов с прошлого воскресенья, хотя не исключено, что они предназначались для следующего. Мы прошли через главный неф. Слева замаячили контуры маленькой часовни, в которой Борден совершал молитвы, собирающие обычно только узкий круг избранных. В часовне было еще темнее, чем в церковном зале. Я заметил в углу сидевшего на стуле человека и тут же за своей спиной ощутил присутствие другого, наставившего на меня ствол пистолета. В моей профессии не нужно видеть, чтобы знать. Такие вещи просто чувствуешь.

Признаюсь, я почувствовал себя дураком. Позволить гробануть себя в церкви, будучи препровожденным туда пастором, — такое явно не укладывается в рамки здравого рассудка! Я собирался выложить это Бордену, но он опередил меня:

— Вам не следует ничего опасаться, мистер Бенсон. В доме Божьем вас не постигнет никакое несчастье. То, что вы видите, на первый взгляд действительно производит впечатление засады, но так уж сложилось, что эти люди по многим причинам должны сохранить абсолютную анонимность.

Сидящий на стуле человек не шевельнулся. За своей спиной я слышал дыхание второго. Уж он-то производил впечатление человека, сидящего в засаде! Я сел на ближайший свободный стул. Так же поступил и пастор. Теперь в стоячем положении пребывал лишь тип, караулящий у двери, соединяющей часовню с главным залом церкви.

— Мистер Бенсон, — заговорил незнакомец, — вы замешаны в деле о смерти Арнольда Эбинджера.

Его слова не были вопросом, это было утверждение. Я не мог различить черты лица моего собеседника. Я видел только его массивный силуэт. Однако я нисколько не сомневался в том, что этот человек черный. Черным свойственны характерные интонации — их голос всегда напоминает голос Армстронга.

— Замешан… Это слишком сильно сказано, — немедленно запротестовал я. — Скажем так: его жена пришла ко мне в день его смерти, то есть позавчера.

— И показала вам письмо с угрозами «Черных пантер»?

— Именно так, — ответил я.

Я сунул руку в карман, вытащил пачку сигарет, но тут же вспомнил, что нахожусь в церкви. И счел нужным воздержаться от курения.

— Согласились ли вы работать на миссис Эбинджер?

— Я должен был все обдумать и дать ей ответ на следующий день. Однако к тому времени Эбинджер был мертв.

— Но вы все же дали ей ответ?

— Да.

— Положительный или отрицательный?

— Положительный.

Вопросы этого типа начали раздражать меня. Если он предполагает, что я буду кружить вокруг да около, то он ошибается. Плевал я на то, что он подумает о моей системе работы.

— Почему вы дали ей положительный ответ? Вы не боялись столкнуться с «Черными пантерами»?

Ну нет! За кого, собственно, он меня принимает?

— Минутку! — сказал я. — Внесем ясность в некоторые моменты. Если бы я в своем деле принимал решения, руководствуясь тем, как на это кто-то отреагирует, я давно уже занимался бы продажей жареных фисташек. Полагаю, что ни сегодня, ни завтра «Черные пантеры» не будут мне говорить, что я могу делать, а что нет. Будет лучше, если вы хорошо это запомните.

Я слышал, как опекающий меня с тыла человек шагнул вперед. Однако мой собеседник успокоил его жестом.

— Я решил принять предложение миссис Эбинджер, — продолжил я, — так как в тот самый вечер, когда она посетила меня, на меня напали трое подонков — они подкараулили меня у входа в мой дом. Я ненавижу такие дела, а потому захотел узнать, что за этим кроется. К сожалению, обстоятельства сложились так, что Арнольд Эбинджер мертв, а его вдова от моих услуг отказалась.

— Она сама сказала вам об этом?

— Да. Хотя особой необходимости в этом не было. В комнате присутствовали шериф О’Мэлли и лейтенант Трэнт, которые тут же это подтвердили.

— Вы не думали о том, чтобы продолжить расследование на свой страх и риск?

Голос становился все более настойчивым и одновременно все более ироничным. А я чувствовал, что уже сыт этим по горло.

— Да, — ответил я. — До вчерашнего вечера. Однако вчера я имел случай вернуть с процентами то, что получил от этих тварей; после этого я почувствовал себя удовлетворенным и вернулся к обычному порядку ведения дел. Не знаю, что вы думаете об этом, но я работаю не из любви к искусству. Я профессионал. Я выполняю свою работу, когда у меня есть клиент. В этом случае все было предельно ясно: нет клиента, нет расследования.

Наступила тишина. Тип, разговаривающий со мной, пережевывал и переваривал то, что я ему сказал. Я, несколько расслабившись, спокойно ждал дальнейшего развития событий. Кем мог быть этот человек? Я был готов биться об заклад на ужин, который готовился разделить с Луизой, что это один из находящихся на нелегальном положении руководителей «Черных пантер».

— Я хочу задать еще два вопроса, мистер Бенсон, — снова обратился он ко мне. — Естественно, вы не обязаны на них отвечать.

— Что вы имеете в виду? Мне нечего скрывать.

— Тем лучше. Прежде всего о людях, которые вас избили. Это были белые или черные?

— Белые. Трое мелких бандитов из Канзас-Сити. Я узнал, кто они, и набил морду их шефу. Они намеревались «отсоветовать» мне заниматься делами Эбинджера.

— Мой второй вопрос имеет более субъективный характер, — сказал таинственный негр, явно удовлетворенный моим предыдущим ответом. — Вы видели анонимное письмо, принесенное миссис Эбинджер. Так вот, считаете ли вы, что «Черные пантеры» ответственны за смерть Арнольда Эбинджера?

Я ответил не задумываясь:

— Нет, я так не считаю. Мне пришлось бы долго объяснять вам, на чем основывается мое мнение; а если говорить кратко, то я чувствую, что за этим убийством кроется какая-то комбинация.

— Хотели бы вы выяснить, в чем тут дело? — спросил он с откровенным удовлетворением.

— Послушайте, мистер, — сказал я, четко выговаривая каждый слог. — Как и каждый цветной, я являюсь приверженцем равных гражданских прав и всего, что из этого вытекает. Однако определенные методы мне не нравятся, и я принципиально не вмешиваюсь в политику. Я хотел бы разобраться во всем этом, если бы какой-нибудь клиент совершенно официально поручил мне это. И в любом случае — подчеркиваю, в любом, — я не стал бы искать ничего, кроме правды.

Я ждал, что он взорвется, но в этот момент заговорил отец Борден.

— А никто и не ждет от вас ничего другого, мистер Бенсон, — сказал он. — Вы должны только понять, что оборот, который приняли эти события, расовая напряженность, растущая с каждым часом, не могут не беспокоить людей, ответственных за судьбы цветного населения. Мы желаем доказать, что «Черные пантеры» не имеют ничего общего с убийством Арнольда Эбинджера. Если вы согласитесь, община методистов готова поручить вам эту миссию на условиях, которые вы предложите. Я уполномочен вручить вам первый чек. Если хотите, я сделаю это сейчас. Вы согласны?

— Конечно, но не на таких условиях, — ответил я. — Я готов искать убийцу Арнольда Эбинджера вне зависимости от того, кто он — белый или черный. А это большая разница…

— Не будем играть словами, Борден, — прервал меня мой анонимный клиент, — для нас это дело выглядит так же. Я прошу вас поручить расследование мистеру Бенсону.

* * *

Когда спустя четверть часа я покинул церковь, времени у меня осталось ровно столько, чтобы вовремя успеть к Луизе. Я чувствовал, что она не будет особо обрадована, когда узнает, что я снова вступил на тропу войны в связи с делом Эбинджера.

А что прикажете делать? Ведь профессиональная этика обязывает… В моем кармане лежал чек на пятьсот долларов, полученный в качестве аванса.

Таинственный черный и его ассистент исчезли, не попрощавшись, когда я заполнял для пастора Лайнуса Бордена стандартный договор, пустые бланки которого я всегда ношу при себе.

Луциус

Разумеется, я не ошибся, полагая, что и Луиза Райт, и Тим Форти будут взволнованы, когда узнают, что я снова занялся делом Эбинджера. Если говорить о Луизе, то мне потребовалось все мое красноречие, чтобы убедить ее, что я просто обязан снова приняться за это расследование. Более спокойно принял это известие мой друг Тим. Когда я рассказал ему обо всем по телефону, он согласился со мной, что действовать нужно очень быстро.

Трудно даже представить себе, что происходило в эту ночь в городе. Можете мне верить, дубинки полицейских не бездействовали. Естественно, мои цветные братья не остались в долгу. Баланс: сотня новых арестов, спущенная с цепи пресса, заявление полиции, что среди подозреваемых находится убийца Арнольда Эбинджера, быстро облетевшее город, и перспектива того, что произойдет во время похорон молодой девушки, убитой накануне.

Тим Форти не сомневался в том, что у пастора Бордена я встречался с кем-то из руководителей экстремистского движения. Из этого факта он сделал очевидный вывод: «Черные пантеры» в данный момент не заинтересованы в скандалах в Спрингвилле. А отсюда следовало, что они еще не пустили глубокие корни в нашем городе и любое проявление насилия было для них преждевременным.

Итак, следуя по ниточке к клубку, от рациональной дедукции к дедукции картезианской, Тим Форти пришел к заключению, что его гражданский долг велит ему оказывать мне помощь в этом деле. По правде говоря, я ожидал этого.

На следующее утро я отправился в центральное управление полиции. В Спрингвилле, как и во многих других американских городах, все административные службы сосредоточены в одном здании. «Гражданский центр» — так оно называется. Полицейские занимают в нем все этажи со второго по четвертый, а на пятом находится хозяйство окружного прокурора.

Меня, ясное дело, интересовало, как ведется следствие по делу о смерти Эбинджера и какие элементы его находятся в руках полиции. Я спросил об этом сержанта Мерфи, одного из весьма сведущих людей в команде шерифа, — он участвовал в проведении предварительных допросов. Обычно этот тип ведет себя нормально. Я ставлю ему выпивку, и он с большой охотой проводит время в моем обществе, несмотря на то, что он ирландец и к тому же рыжий. Но в это утро у меня создалось впечатление, что я разговариваю с устрицей, причем устрица эта старается выскользнуть из своей раковины. Ну что ж… такое зрелище само по себе стоило затраченных усилий.

Я начал уже подумывать, не получили ли мальчики О’Мэлли приказ держать язык за зубами, когда в комнату вошел лейтенант Луциус Трэнт.

При виде меня он резко остановился, а мина, появившаяся на его лице, очень подошла бы человеку, заметившему скорпиона на поручне своего любимого кресла.

— Что вы здесь делаете, Бенсон? — рявкнул он не хуже немецкой овчарки, над конурой которой написано: «Злая собака».

Я сказал ему, что пришел за информацией и что очень хотел бы узнать, как далеко он продвинулся в расследовании дела Эбинджера, потому что в том, что выдает пресса, радио и телевидение, очень уж мало конкретного.

— Послушайте, Бенсон, — сказал Трэнт бесцветным голосом. — Мы уже покончили с этой проблемой позавчера. Миссис Эбинджер сказала вам в присутствии шерифа, что ее больше ничего с вами не связывает. Она и так горько жалеет о том, что показала это проклятое анонимное письмо вам, вместо того чтобы немедленно отнести его к нам. Если бы она так поступила, ее муж, по всей вероятности, остался бы в живых.

Я приподнял брови и испытующе посмотрел на него.

— Это ваше мнение, Трэнт, — осведомился я очень спокойно, — или вы повторяете мне то, что сказал шериф вдове?

Трэнт малость сбросил обороты.

— Да, шериф сказал это миссис Эбинджер, — подтвердил он. — Однако мне кажется, что он прав, хотя лично я понимаю, почему миссис Эбинджер подалась к вам. Она могла вообразить, что перед лицом угроз со стороны черных экстремистов цветной детектив достигнет большего, чем официальная полиция.

— Вы тоже придерживаетесь такого мнения?

— Мое мнение не имеет значения, — сухо ответил Трэнт. — Эбинджер мертв, его вдове вы уже не нужны, так что вам здесь нечего делать. У вас нет ни клиента, ни договора.

Я должен объяснить вам значение последней фразы Трэнта. В этом штате мы, частные детективы, имеем определенный статус. Частные детективы, имеющие лицензию, в определенной мере аккредитованы при полиции. Это означает, что если некий полноправный гражданин, решив обратиться к нам за помощью, подписал с нами договор и уплатил аванс, полиция по мере возможности должна облегчать нашу деятельность.

И именно поэтому Трэнт онемел, когда я, глядя ему в глаза, заявил:

— Вы ошибаетесь, лейтенант. У меня есть и клиент и договор, касающийся этого дела. Речь не идет о миссис Эбинджер. Договор подписала община прихожан церкви Святых последнего дня.

У него отвисла челюсть.

— Что вы хотите этим сказать?

Я вынул из кармана ксерокопию договора, подписанного пастором Борденом, показал ее Трэнту и сказал:

— Это выражение вполне оправданной озабоченности со стороны совета этого прихода. Мы находимся перед лицом очень серьезного расового конфликта. Молодая девушка уже лишилась жизни, а число раненых перевалило за сотню. Почему? Потому, что пресса, радио и телевидение раздули пожар на основании обычного анонимного письма. Так что совершенно нормальным является то, что цветные граждане, сознающие свою ответственность, желают узнать правду.

Лейтенант Трэнт стал от злости пурпурным, как омар. Это удивило меня, потому что он всегда старался, чтобы отношения между мной и полицией складывались самым лучшим образом. Он был куда умнее своего шефа, бравого шерифа О’Мэлли. Однако в эту минуту казалось, что он вот-вот взорвется, как фугасная бомба.

— Послушайте, Бенсон! Мы с вами всегда были «о’кей». Однако клянусь, что если вы вбили себе в голову, что вам удастся выгородить «Черных пантер», то вы об этом пожалеете. Вы заварите такую кашу…

От злости он начал заикаться. Я тоже начал заводиться и в свою очередь повысил голос.

— Я попрошу вас воздержаться от подобных оскорбительных предположений, — заявил я. — Я уполномочен советом прихода раскрыть правду — вне зависимости от того, как эта правда будет выглядеть. Если виновны «Черные пантеры», я буду первым, кто заявит об этом публично. Если это преступление совершил черный, я отдам его в руки правосудия… как и любого другого американца. Если вы хотите воспрепятствовать моей деятельности, то вам придется сперва изменить статус частных детективов.

Трэнт сжал кулаки, дрожа всем телом. «Парень явно кончит апоплексическим ударом, если пойдет по этой дорожке!» — подумал я. Однако он сумел овладеть собой и решил прибегнуть к логике.

— И вам кажется, что вы сумеете узнать то, что не удалось полиции? Что дает вам право на такую самоуверенность?

— Мое прошлое, — ответил я. — Те четыре года, которые я проработал в этом городе, те дела, которые я расследовал, сотрудничая… и не сотрудничая с вами. Этого вы не можете отрицать.

Сидевший в углу сержант Мерфи, высокий, весящий за двести фунтов парень, очень старался превратиться в лилипута, который мог бы спрятаться за столом. Трэнт оперся руками о стол и набрал полную грудь воздуха.

— Вы меня знаете, Бенсон. Я всегда вас ценил и всегда вам помогал. Однако сейчас вам придется еще убедить окружного прокурора и шерифа. А это будет нелегко.

— Почему? — спросил я невинным голосом. — Я отнюдь не намерен мешать следствию. Я хочу лишь внести свой скромный вклад в выяснение истины. Уверяю вас, все, чего хочу я и чего хотят мои наниматели, — чтобы вы первыми узнали правду. Чем быстрее убийца Арнольда Эбинджера будет разоблачен, тем раньше мы обретем покой и мир.

— Вы говорите так, потому что убеждены, что это не черный убил Эбинджера?

— Ничего подобного я не говорил. Напротив, я уверяю вас, что если это совершил черный, то они окажутся перед свершившимся фактом и должны будут с этим согласиться. И тогда, может быть, мое личное ручательство будет вам полезно.

Трэнт взглянул на меня внимательно, подумал немного и сказал:

— Может быть, вы и правы. Что вы хотите узнать?

Я вытащил из кармана платок и вытер лоб. Так, наверное, чувствует себя солдат морской пехоты, водружая государственный стяг над руинами вражеской укрепленной полосы после горячей рукопашной.

— Прежде всего я хотел бы узнать о результатах вскрытия. Каким образом был убит Эбинджер?

— Вскрытие подтвердило наши предположения. Его ударили по затылку тупым предметом. Он потерял сознание. Затем его бросили в бассейн, где он и утонул.

— Этот удар в затылок… он был смертелен?

— Нет, — ответил Трэнт. — Такой удар мог лишь лишить его сознания на некоторое время.

— Следовательно, нужно исключить возможность того, что Эбинджера ударили где-то в другом месте, а потом доставили домой и там бросили в бассейн. Отлично! Позволило ли вскрытие точно определить время смерти?

— Да. Медэксперт полагает, что Эбинджер умер между восемнадцатью и восемнадцатью тридцатью.

— Понятно. А как насчет этого анонимного письма, что думают о нем эксперты?

Трэнт пожал плечами.

— Ничего определенного. Письмо было напечатано на пишущей машинке, производимой в огромных количествах в период между шестидесятым и шестьдесят пятым годами. В такой ситуации поиски машинки, на которой напечатано анонимное письмо, равносильны поискам иголки в стоге сена.

Я вытащил из кармана пачку сигарет. Мы покурили, а затем я взял свою шляпу. Я уже уходил, когда Трэнт обратился ко мне:

— Бенсон, вы видите, что я откровенен с вами. Надеюсь, что и вы меня не обманете.

— Даю вам слово, лейтенант, — ответил я серьезно. — Если я наткнусь на что-нибудь важное, я немедленно извещу об этом вас.

* * *

Остальное предполуденное время я потратил на посещение офиса Арнольда Эбинджера, помещавшегося в здании самого большого из трех универмагов, принадлежавших этой фирме. Поговорил со многими людьми. Там же и позавтракал.

Потом я отправился на виллу Эбинджера. Чтобы не беспокоить Джейнис, я подошел к боковому входу и убедил дежурившего там полицейского в том, что мне необходимо пройти к бассейну.

После полудня я вернулся в свое бюро и, воспользовавшись тем, что у Тима нашлось немного свободного времени, организовал совещание с участием его и Луизы.

— В принципе, — сказал я, после того как отчитался перед ними о событиях дня, — любой мог написать такое анонимное письмо, как то, которое показывала мне Джейнис. Любой, кроме «Черных пантер», так как именно они платят мне за розыски виновного. Кроме того, было установлено, что Эбинджера оглушили поблизости от бассейна. А это означает, что виновный был знаком с его привычками и знал о том, что временами, возвращаясь к себе, Эбинджер пользуется боковой калиткой в стене.

— Мог ли кто-нибудь знать, что в этот вечер он вернется в восемнадцать часов один и воспользуется боковым входом? — спросила Луиза.

Тим Форти заметил с улыбкой:

— Прекрасный вопрос!

— Да, — сказал я, подумав немного. — Этого действительно нельзя было предвидеть. Эбинджер, если у него встречи не были расписаны на весь день, любил неожиданно появляться в своих универмагах. После таких инспекций он обычно возвращался в свой офис или сразу же шел домой. Вот и во вторник, в день, когда он был убит, даже его работники в офисе не могли знать, что он вернется домой между восемнадцатью и восемнадцатью тридцатью.

— Это нам ничего не дает, — заявил Тим. — Мне кажется, что лучше было бы составить список тех, кто мог бы быть как-то заинтересован в устранении Эбинджера… Список тех, кто мог бы воспользоваться этим преступлением. Ты понимаешь, Дик, о чем я говорю…

Да, я его понял. Но счел, что это будет пустой тратой времени. Трудно выявить всех, кто был заинтересован в смерти владельца ночных ресторанов и притонов. Однако я не хотел дразнить Тима, очень слабого детектива, но великолепного адвоката.

— На первом месте среди тех, кому это преступление пошло на пользу, следует поместить Дебору Ли, наследующую состояние своего отца.

— И Джейнис, — добавил Тим Форти, — которая получит сто тысяч по страховому полису.

— Согласен, — кивнул я. — Хотя в этой ситуации она теряет больше, чем приобретает. Пожалуй, для нее был предпочтительнее живой муж, который оплачивал все ее желания, нежели сотня тысяч долларов единовременно. Кроме того, не следует забывать, что у нее был немалый шанс стать первой дамой Спрингвилла.

— Кстати, — прервала меня Луиза, — этот удар, сваливший Эбинджера… Его могла нанести женщина?

— И это тоже хороший вопрос, — сказал я. — Признаюсь, я не подумал о том, чтобы задать его Трэнту. Но, как следует из протокола вскрытия, если это была женщина, то очень сильная.

Нетрудно было догадаться, к чему вела моя очаровательная секретарша. Она возненавидела миссис Эбинджер с той минуты, когда та перешагнула порог моего бюро. Однако ее ждало разочарование.

— Видите ли, Луиза, Эбинджер был убит между восемнадцатью и восемнадцатью тридцатью. Джейнис появилась в моем бюро незадолго до восемнадцати. Чтобы доехать до их виллы от Уоско-Тауэр на автомобиле, необходимо не менее двадцати минут. Отсюда она уехала в восемнадцать двадцать пять, и мы знаем, что она присутствовала на приеме в городе. Так что вы, дитя мое, промазали! — Однако, чтобы утешить ее, я добавил: — Но вы оба правы. Классический метод расследования состоит в том, чтобы искать тех, кому полезно убийство. Я думаю, вы сделаете все, чтобы собрать максимум сведений об этом семействе, начиная, естественно, с супругов Ли.

— Разумеется, — ответила Луиза. — Поскольку эти люди живут на Западе, я передала соответствующие инструкции «Пацифик Эйдженси».

К вашему сведению: «Пацифик Эйдженси» является для Запада тем же, чем «Гольдберг Ассошиэйтес» является для атлантического побережья.

* * *

После полудня у меня ничего не клеилось. Похороны Арнольда Эбинджера, нашего высокочтимого земляка, чуть было не ставшего нашим мэром, ожидались в пятницу. Это означало, что напряжение в городе еще возрастет. Парни с телевидения способствовали этому самым решительным образом, переходя от заявлений к интервью; на экране пыжился мэр Райан, успокоившийся и приободрившийся. Администрация в Спрингвилле отнюдь не является образцовой, и Эбинджер, если бы захотел, несомненно, мог бы устроить им неплохую заварушку. Теперь же Райану нечего было бояться. Эбинджер умер слишком поздно для того, чтобы какой-нибудь другой кандидат мог начать кампанию, так что нынешний мэр твердо стоял на ногах. Естественно, это позволило ему провозглашать длиннейшие тирады в честь умершего и проклинать тех, кто нанес удар американской демократии, предательски умертвив Арнольда Эбинджера.

Телерепортеры со своей громоздкой аппаратурой не любят прыгать с места на место; поскольку окружной прокурор и шериф находились в том же здании, что и мэр, телевизионщики постарались использовать это обстоятельство максимально.

Нашего прокурора зовут Гэрри Митчелл; в Спрингвилле он пользуется величайшей популярностью как исключительно красивый мужчина. И это не должно вас удивлять: когда среди избирателей большинство составляют женщины, красота всегда приобретает решающее значение… Ну что ж, видимо, не следовало наделять женщин правом голоса.

Я считаю, что для окружного прокурора он немножко молод — ему исполнилось всего тридцать пять лет. Лично я хотел бы видеть на этом посту человека постарше. Однако следует признать, что это неглупый, интеллигентный и порядочный человек. Заявление, сделанное им перед камерами телевидения, звучало предельно ясно: «Справедливость будет восстановлена. Никакой нажим не воспрепятствует этому. Убийц Арнольда Эбинджера постигнет кара».

Я, естественно, тоже желал только этого. Но сперва их нужно было заполучить в свои руки. Шериф О’Мэлли не сомневался в том, что эта задача почти решена. «Они попались! — вопил он в микрофон. — Лично я убежден, что убийцы Арнольда Эбинджера, уважаемого гражданина нашего города, находятся среди агитаторов, которых мы арестовали во время беспорядков, потрясавших город в течение двух последних ночей. Уже свыше сотни таких типов оказались за решеткой — тех, кто посвятил себя насилию и подрывной деятельности. Не забывайте о том, что „Черные пантеры“ подписались под этим убийством, что они посылали Арнольду Эбинджеру письма с угрозами, пытались вынудить его отказаться от избирательной кампании. Однако никакие угрозы не могли удержать его от исполнения своего долга…» И так далее, и так далее, по кругу.

На всякий случай я подключил магнитофон к телевизору и записал заявление шерифа. Ведь может прийти день, когда оно будет дорого стоить, если, конечно…

Я должен вам сказать, что я думаю о нашем шерифе О’Мэлли. Это туша, надутая ветром, абсолютный нуль! Его величайшим счастьем является то, что у него хорошие сотрудники. Единственная положительная черта О’Мэлли состоит в том, что он умеет доверять своим подчиненным, которые куда умнее его. Признаюсь, что из своего бюро я вышел в прескверном настроении.

Направляясь в негритянский район, я оказался поблизости от виллы Эбинджера. Ворота были открыты. Полицейский в форме присоединился к сторожу, следившему за входом. Поблизости стоял полицейский автомобиль. Другой автомобиль стоял у подъезда дома. Останки, как того требуют американские обычаи, уже были перетранспортированы в похоронное бюро, тогда как жена и дочь умершего должны были в это время находиться дома с семьей и друзьями.

Я остановил машину несколько в стороне. Обошел дом и приблизился к калитке, через которую во вторник вошел Арнольд Эбинджер. На всякий случай я нажал на ручку. Калитка была заперта на ключ.

Нормально? Именно этот момент я должен был выяснить одним из первых: была ли позавчера в восемнадцать часов боковая калитка заперта или открыта?

* * *

Вечер, проведенный в ночных ресторанчиках негритянского района, не принес ничего нового. И это злило меня. Мне не хватало слишком многих элементов, чтобы я мог построить какую-нибудь теорию. А то, что я знал, никак не хотело складываться в нечто цельное.

Был второй час ночи. Я лег, а потом встал, так как не мог спать. Плеснул в стакан солидную порцию виски и начал рыться на книжных полках в поисках случайно не прочитанного детектива. В эту минуту зазвонил телефон. Меня вызывали из Палм-Спрингса.

Мой собеседник представился: Моррис Мейлер, шеф отделения «Пацифик Эйдженси» в Палм-Спрингсе.

— Мистер Бенсон, — сказал он после обычных приветствий, — я провел расследование, порученное моему бюро, и выслал первый отчет.

— Можете ли вы познакомить меня с его содержанием?

— Разумеется. Персона, которой вы интересуетесь, — это человек, практически не имеющий ни цента. Можно сказать, что уже несколько месяцев он живет в долг. Но не это явилось причиной того, что я звоню вам в такой час.

— А что? — спросил я, заинтригованный.

— Он совершил короткое путешествие. Выехал во вторник утром, а вернулся на следующий день после полудня.

— И вы знаете куда?

— Да, мистер Бенсон. В Спрингвилл!

Марвин

В первый момент я онемел. И только изумленно таращил глаза на белый телефонный аппарат, который выдал мне столь невероятную новость. На той стороне линии тоже стояла тишина. Мистер Моррис Мейлер отдавал себе отчет в том, что мне нужно время, чтобы освоиться с таким известием. И он терпеливо ждал, пока пройдет сковавший меня шок. Ему было все равно: ведь стоимость телефонного разговора будет включена в мой счет.

Наконец я пробормотал запинаясь:

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, мистер Бенсон! Мистер Ли покинул Палм-Спрингс самолетом. Это был рейс 614 линии «Юнайтед Эр Лайнс» на Чикаго через Спрингвилл. В списке пассажиров он записан как Ле-Рой. Я решил позвонить вам, так как полагаю, что мой отчет вы получите только завтра или послезавтра. А я знаю, что мистер Ли должен быть сегодня в Спрингвилле. В отношении этого у меня нет ни малейших сомнений, тем более что его жена — это дочь Арнольда Эбинджера, смерть которого вызвала столько шума.

— И погребение которого состоится сегодня после полудня. Благодарю вас, мистер Мейлер. Вы сумели по-настоящему удивить меня. И как быстро вы проделали эту работу! Можете рассчитывать на то, что я сообщу свое мнение вашим шефам.

Он поблагодарил меня. Я положил трубку. Налил себе виски и погрузился в размышления. Искать тех, кому убийство выгодно… Это было слишком просто, но иногда жизнь преподносит нам и простые решения. Я понимал, что если хочу выиграть партию, то должен захватить противника врасплох, причем немедленно. Сегодня или никогда! Я сказал «сегодня», потому что был уже третий час ночи.

Я вернулся в кровать. Рассудок приказал мне уснуть.

Будильник, поставленный на восемь утра, едва меня разбудил.

* * *

Новый день я начал с визита в редакцию «Ситизена». Стюарт Реннер уже был на месте. Я знал, что он дежурил в редакции до двух часов ночи. Может показаться, что этот человек вообще никогда не спит! Ну и что смерть Арнольда Эбинджера была для местной газеты столь лакомым кусочком, что не следовало удивляться мобилизации всех сил и проведенным в редакции внеурочным часам.

Мы заговорили о погребальной церемонии. Ожидалось, что на нее явится очень много людей. Губернатор штата обещал принять участие в похоронах. С его стороны, как объяснил мне мой друг, это было не политическим жестом, а предлогом побывать в городе и лично сориентироваться в ситуации, сложившейся в Спрингвилле. К сожалению, дело складывалось довольно скверно. Весь район по другую сторону реки фактически находился на осадном положении. Ночью туда прибыли силы национальной гвардии. Эти ребята любят бить негров. Большинство из них даже не скрывает, что это их любимый тренаж.

Что касается семьи умершего, то она будет участвовать в церемонии в полном составе. Кузен и племянница Арнольда Эбинджера уже приехали из Чикаго. Марвина Ли, его зятя, ожидали сегодня утром. Жена Марвина, Дебора, прилетела позавчера, на следующий день после смерти отца.

После разговора с Реннером я отправился в контору «Юнайтед Эр Лайнс». Там проверили информацию, полученную мной от Мейлера, и подтвердили, что некий Ле-Рой действительно вылетел самолетом из Спрингвилла до Лос-Анджелеса через Палм-Спрингс в среду. Во время этого путешествия Марвин Ли должен был разминуться со своей женой высоко в воздухе. Их пути пересеклись. Она направлялась в Спрингвилл, а он возвращался оттуда. После того как провел целые сутки в нашем городе — сутки, в течение которых расстался с этим миром Арнольд Эбинджер.

Я тщательнейшим образом проштудировал расписание полетов самолетов «Юнайтед Эр Лайнс» и кое-что выписал. Потом поехал в бюро, чтобы просмотреть с Луизой текущую корреспонденцию, после чего снова подался в аэропорт. Погребение было назначено на пятнадцать часов, Марвин Ли должен был прибыть рейсом 532 в двенадцать пятнадцать.

То, что он должен здесь появиться, было нетрудно угадать. Одной из первых особ, встреченных мной в зале ожидания аэропорта, была миссис Ли, уже ждавшая своего супруга. У меня не было никаких сомнений, что это она: ее фотографии были в газетах, да и на телевизионном экране я ее видел. Между прочим, она не производила впечатление дочери, горюющей о любимом отце.

Миссис Ли, одетая в элегантный темно-синий костюм, была необычайно красивой женщиной. Когда громкоговорители уведомили о прибытии самолета из Лос-Анджелеса, она направилась в зал для прилетающих. Через несколько минут я уже имел удовольствие наблюдать, как она приветствует своего мужа. Не нужно было быть большим психологом, чтобы понять, почему дочь такой личности, как Эбинджер, могла влюбиться в этакую пташку. Марвин Ли был типичным представителем уходящей эпохи: высокий и худощавый, с удлиненным овалом лица, окаймленного короткой черной бородой, подчеркивающей в равной мере как тонкость черт его лица, так и бледность кожи. Кроме того, борода затушевывала неприятно мягкую линию его подбородка. Темные глаза бросали пронзительные взгляды из-под густых бровей.

Дебора подошла к нему раньше, чем я успел с ним заговорить. Она обняла его, а потом взяла под руку и начала очень оживленно что-то ему рассказывать. Я видел, как блестели ее глаза. Готов биться об заклад, что она информировала его о завещании отца и о том, какой прекрасной станет теперь их жизнь. Он слушал ее рассеянно, без особого внимания, однако не было сомнений, что эта манера поведения мужа ей нравится. По всей вероятности, это был его стиль обращения с женщинами.

Она пришла за ним одна. Рука об руку направились они к красному автомобилю, принадлежавшему Джейнис. К сожалению, я мог лишь следовать за ними. Я знал, что при таких обстоятельствах смогу заговорить с мистером Ли не раньше, чем вечером, а может, и только завтра. Мое появление сейчас на вилле Эбинджера было бы, скорее всего, плохо понято.

Снедаемый этой мыслью, я ехал за маленьким спортивным автомобилем… но вдруг оказалось, что счастье не совсем покинуло меня. Дебора вовсе не везла мужа в дом отца; они отправились непосредственно в похоронное бюро, где траурный кортеж должен был собраться только через три часа. Я понимал, что лишь обязательные правила этикета побудили зятя сразу же после прибытия в Спрингвилл склониться над гробом умершего.

Я вошел в часовню, следуя чуть ли не по пятам этой пары. Гроб стоял посреди зала среди цветов и венков. Крышка гроба еще не была опущена: по американским обычаям принимающие участие в погребальной церемонии должны оценить хорошую работу специалистов по бальзамированию и макияжу.

Эбинджер почивал на своем последнем ложе, великолепно выглядевший — как и при жизни. В помещении стоял особый запах увядающих цветов и ладана — печальный и сладкий.

Справа у входа на маленьком столике лежала книга соболезнований. Рядом со столиком стояли несколько человек. Они с уважением расступились, узнав Дебору и ее мужа.

Марвин Ли и его супруга одни стояли перед катафалком. Хозяин похоронного бюро, маленький, лысый, одетый в черное человечек, приблизился к Деборе, чтобы согласовать с ней какие-то детали. Я решил воспользоваться этим моментом и войти в контакт с Марвином.

— Мистер Ли, — обратился я к нему, — моя фамилия Бенсон. Ричард Бенсон. Я частный детектив и хотел бы поговорить с вами.

Он даже подпрыгнул, когда заметил, что я являюсь представителем цветной части нашего общества. Его тон тут же стал надменным.

— Я вас не знаю! — отрезал он. — И нам не о чем говорить!

Его реакция не удивила меня; именно этого я и ожидал.

— Прошу извинить меня, — сказал я. — Возможно, я перепутал фамилии. Но разговор с мистером Ле-Роем мне тоже подойдет. Может быть, мы, с вашего разрешения, перейдем в маленький зал, предназначенный для членов семьи?..

* * *

Я говорил уже, что у него была очень белая кожа, но теперь мне показалось, что он вдруг посерел. Не произнеся ни слова, он последовал за мной в малый зал, где члены семьи принимают близких друзей и знакомых.

— Я согласился поговорить с вами потому, что вы меня об этом попросили, — сказал он. — Однако я повторяю, что не знаю вас и ничего не могу вам рассказать.

— Боюсь, что оба ваши утверждения не совсем верны. Вы знаете меня, поскольку я вам представился, и, скорее всего, у вас есть что мне рассказать… Например, о вашем визите в Спрингвилл во вторник и в среду.

Удар попал в цель. Он скорее упал, чем сел, в глубокое кресло.

— Чего вы хотите? — вдруг спросил он грубо. — Вы пытаетесь меня шантажировать?

Теперь пришла моя очередь сказать ему пару добрых слов.

— Я опасаюсь, мистер Ли, — сказал я официальным тоном, — что вы использовали не слишком удачное определение. Я уже сказал вам, что являюсь частным детективом. Вот моя лицензия. А вы, наверное, знаете, что получение такой лицензии предполагает определенную проверку… на честность.

— Я хотела бы, чтобы вы сказали мне, почему вас интересует то, что делает мой муж! Ведь вы, как мне известно, не были наняты ни одним из членов нашей семьи, не так ли?

Я обернулся. В маленький зал вошла и закрыла за собой дверь Дебора Ли. Она являла собой воплощение ненависти и явно пыталась вести себя в духе доброго старого тандема «плантатор — раб». Думаю, что на моем месте вы ощутили бы неодолимое желание ответить ей в соответствующих выражениях. Однако мы, черные, в течение многих поколений учились владеть собой.

— Вы тоже ошибаетесь, миссис Ли. Ваша мачеха приходила ко мне за советом, но поскольку муж ее в тот же день умер, она не сочла уместным поручить мне продолжить расследование…

— А значит, — тявкнул из своего кресла Марвин Ли, — это дело вас не касается!

— И опять вы ошибаетесь… — сказал я. Я тоже умею, когда захочу, говорить тоном, не допускающим возражений. А этот потомок утомленных аристократов уже действовал мне на нервы. — Не знаю, читаете ли вы газеты, но анонимное письмо с рисунком пантеры и все, что было написано об этом в местной прессе, вызвало достойную сожаления реакцию. В негритянском районе есть уже один убитый, три десятка раненых, и страсти накаляются.

Дебора Ли передернула плечами, дабы показать, что происходящее по ту сторону реки ее не касается.

— Я знаю, что вам до этого нет дела, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от гнева, — но высшие власти штата обеспокоены тем, что происходит. Озабочены также все, кто ответствен за цветную часть общества. Именно им потребовались мои услуги. Они хотят, чтобы я выяснил подробности смерти вашего отца и нашел убийцу.

Полным презрения голосом Дебора спросила:

— И конечно же вы не считаете, что мой отец был убит «Черными пантерами»?

Дорогие друзья, я в самом деле был уже сыт этим! Меня охватила ярость.

— Не считал и не считаю, — ответил я резко. — «Черные пантеры» ничего не выигрывают от смерти вашего отца… И ничего после него не наследуют! Чего, к сожалению, нельзя сказать о некоторых членах его семьи.

Марвин Лe-Рой поднялся с видом оскорбленного достоинства.

— Ваши инсинуации… — начал он глухим голосом.

И тут — играть так играть, — я сблефовал.

— Какие уж тут инсинуации!.. Я лишь утверждаю, что во вторник в одиннадцать тридцать на аэродроме в Палм-Спрингсе вы заняли место в самолете. В Спрингвилл вы прибыли в шестнадцать часов, а в доме своего тестя оказались как раз в тот час, когда он был убит. На следующий день вы вернулись домой. Вы продолжаете считать, что это инсинуации?

Марвин Ли вместо ответа снова рухнул в свое кресло. Дебора в задумчивости вынула из сумочки портсигар и достала сигарету. Я машинально извлек свою зажигалку; Дебора наклонилась и, прикурив, взглянула мне в глаза.

— В чем, собственно, дело, мистер Бенсон? — спросила она.

Я чувствовал, что сейчас должен вооружиться терпением, так как рука моя уже ухватилась за концы нитки.

— Послушайте меня, миссис Ли, — сказал я. — Я ничего ни от кого не хочу и не делаю ничего, что выходило бы за рамки требований моей профессии. Совершенно очевидно, что Арнольд Эбинджер не был убит «Черными пантерами», но доказать это я смогу только тогда, когда доставлю в полицию настоящего убийцу. Вот и все, миссис Ли.

— И вы пытаетесь доказать, что мой муж и есть этот убийца?

Это было сказано ледяным тоном, в котором скрывались все угрозы, с которыми должен считаться черный, столкнувшийся с белым.

Я пожал плечами.

— Я пытаюсь лишь проанализировать факты. Повторяю: мистер Ли находился в доме вашего отца в тот момент, когда тот был оглушен и в бессознательном состоянии брошен в бассейн. Я знаю также, что в настоящее время мистер Ли переживает серьезные финансовые затруднения; следовательно, он мог совершить поступок, который нас интересует. Налицо мотив и возможность.

Дальнейшее выглядело совсем уж идиотично: я еще не договорил последнюю фразу, как наш романтический псевдогерой вдруг начал рыдать, пряча лицо в ладонях. Его жена продолжала вести себя как оскорбленная королева. Что ж, я совершил маленькую психологическую ошибку, сказав, что супруги Ли испытывают финансовые затруднения. Они уже их не испытывали. Теперь, когда Дебора получила наследство, ситуация изменилась. Но в конце концов это была мелкая, ничего не значащая ошибка.

Я чувствовал, что мой удар попал в цель. Дебора стояла посреди малого зала похоронного бюро, ощетинившаяся и бледная как смерть.

— Сколько вы хотите? — спросила она. — Я не знаю, как вы узнали, что Марв был в Спрингвилле. Однако я уверена, что вы намерены предать гласности эту информацию. Сколько?

Да, оскорблять она умела! Вообще-то я должен был отвесить ей пару крепких пощечин и покинуть поле боя, но два обстоятельства удерживали меня от этого. Прежде всего, я чувствовал, что миссис Ли, хотя она и хорохорится, близка к прострации. Она сломалась так же, как и ее муж, в этом не было сомнений. А кроме того, я вовсе не был намерен делиться этой историей с полицией. Я вел расследование на свой лад. Естественно, я хотел сотрудничать с О’Мэлли, Трэнтом и окружным прокурором, но я решил доставить им товар в красивой упаковке, перевязанным розовой ленточкой. Причем в полном комплекте, чтобы не было оснований для каких-либо споров. А время для этого еще не пришло. Я решился на блеф, который принес мне победу, но победа эта еще не была полной.

Часы на стене показывали без нескольких минут тринадцать. Шеф погребальных дел заглянул в зал, но, увидев рыдающего Марвина, отступил на цыпочках, не желая мешать проявлению сыновьей скорби.

— Вся трагедия состоит в том, — обратился я к Деборе, — что вы до сих пор не в состоянии понять, что по этому большому миру еще ходят честные люди. Вы так испорчены деньгами, вы и вам подобные, что не можете представить себе ничего, кроме разнообразных проявлений свинства! А ведь я не утверждаю, что ваш муж убил своего тестя. Я говорю только, что он находился поблизости от виллы тогда, когда там был убит мистер Эбинджер. При сложившихся обстоятельствах ваш муж может располагать ценнейшей информацией об этом преступлении. Ничего иного я от него не требую.

Смысл моих слов дошел до Марвина Ли. Он поднял голову и посмотрел на меня покрасневшими глазами.

— Я… я не располагаю никакой информацией, которая могла бы вам помочь, — простонал он. — Клянусь!

— Но вы ведь были в доме своего тестя в час убийства. Вы пришли, чтобы вытянуть из кармана тестя немного денег, не так ли?

— Уведомите ли вы полицию, если я вам все расскажу?

— Нет! Ничего не говори! — крикнула Дебора.

— Все, что я могу вам обещать, мистер Ли, — заявил я ледяным тоном, — это то, что я постараюсь не причинить вам лишних затруднений. Советую рассказать мне все. Что бы там ни думала обо мне ваша жена, мне можно доверять. Даю вам слово негра. Могу заверить вас, что если то, что вы мне расскажете, не будет иметь особой ценности для следствия, которое ведет лейтенант Трэнт, я сохраню все это для себя. Если же я приду к выводу, что это очень важная информация, имеющая принципиальное значение, то я буду должен передать ее полиции. Это мой гражданский долг.

— А если мой муж откажется сказать вам что-нибудь?

— В этом случае у меня, естественно, не будет выбора. И отсюда я отправлюсь прямо в отдел расследования убийств.

Марвин Ли вздохнул.

— Видишь, — обратился он к жене с грустной усмешкой, — у меня тоже нет выбора!

* * *

— Я находился в очень трудной ситуации… Впрочем, вы и сами об этом знаете. Мне даже грозил судебный процесс. Только немедленная помощь могла меня спасти. И я подумал о тесте. Я не хотел ему писать, чтобы договориться о встрече, так как он, скорее всего, догадался бы, почему я хочу увидеться с ним. Я решил нагрянуть к нему неожиданно.

— Знала ли об этом ваша жена?

— Да, — ответила Дебора. — Я согласилась на поездку Марва к отцу.

Я кивнул и снова обратился к Марвину:

— Вы купили билет на фамилию Ле-Рой?

— Да. Я не хотел, чтобы мой кредитор знал об этой поездке. Он мог подумать, что я хочу сбежать. На внутренних авиалиниях не требуют удостоверения личности, а потому я вписал первую пришедшую мне на ум фамилию.

— Вы приземлились в Спрингвилле в шестнадцать?

— И в шестнадцать тридцать был в городе. Я хотел встретиться с тестем один на один и поговорить с ним с глазу на глаз. Поэтому я не стал заходить к нему в офис — ведь там были секретари. И домой к нему не приехал — из-за Джейнис. На всякий случай я подъехал к его офису в надежде, что встречусь с ним, когда он выйдет. И действительно, он вышел примерно в семнадцать пятнадцать. К несчастью, его сопровождали двое сотрудников, которые вместе с ним сели в автомобиль. Я подумал, что он хочет посетить один из своих универмагов, а потом отправится домой. У меня не было автомобиля, чтобы ехать за ним. Я поймал такси и велел отвезти меня к его вилле.

— В котором часу вы туда приехали?

— Было без нескольких минут восемнадцать.

— И что вы делали?

— Я расположился на улице неподалеку от ворот. Немного походил, а потом сел на скамейку. Одним словом, ждал…

— Секундочку! Вы ждали перед главными воротами? А к боковой калитке вы не подходили?

Марвин покачал головой.

— Я не был особо близок с моим тестем, — пояснил он. — Мы наносили ему визиты по праздникам, и это все. Я вообще не знал о существовании какой-то калитки, а тем более о том, что он имеет привычку ею пользоваться. В ожидании Арнольда я несколько раз доходил до улочки, которая огибает владение сзади, но мне и в голову не пришло пройтись по ней.

Я не сомневался, что этот идиот говорит правду.

— Сколько времени вы просидели перед входом?

— Весь вечер. Я много раз собирался уйти, но… вы знаете, как это бывает. Каждый раз я говорил себе: «Не делай этого! Он может вернуться в любую минуту, а ведь ты уже так долго прождал!» Около двадцати часов я увидел возвращающуюся на своем спортивном автомобиле Джейнис, мачеху моей жены. А потом сторож, который был еще и садовником, запер ворота. Тогда я понял, что Арнольд Эбинджер не вернется в этот вечер домой. Я подумал, что, может быть, он повздорил с Джейнис и снял себе в городе холостяцкую квартиру. И все же я подождал еще полчаса. Мне было холодно. Я решил отложить дело до следующего дня и посетить его в офисе. Возвратившись в город, я снял номер в отеле «Сентрел», зарегистрировавшись как Лe-Рой. Вы легко можете проверить это. На следующее утро, когда я хотел отправиться в офис Арнольда, я услышал по радио…

— О чем вы тогда подумали?

— Меня охватила паника. Я пришел к тем же выводам, что и вы: я находился на месте преступления, и у меня был мотив… И тогда я сел на первый же самолет, чтобы вернуться домой… Вы мне верите, мистер Бенсон?

Выражению моего лица — или отсутствию такового — мог бы позавидовать профессиональный игрок в покер. Хотя я и был убежден, что он говорит правду, я вовсе не имел желания объявить ему, что не сомневаюсь в его словах. Ведь если бы он убил Эбинджера, то ни за что не стал бы медлить с отъездом до следующего дня. Доказательство его невиновности я нашел в расписании рейсов: в тот самый вечер был самолет на Лос-Анджелес в двадцать пятнадцать и еще один — около полуночи.

Провести при таких обстоятельствах ночь в Спрингвилле было бы безумием чистой воды.

— И вы уверены, — спросил я, — что не заметили ничего необычного? Поймите меня правильно: ведь на расстоянии какой-нибудь сотни ярдов от вас убили вашего тестя!

— Я в самом деле не могу вам помочь, — ответил Марвин уныло. — Я понимал, что мне никто не поверит. Поэтому я так нервничал.

— Мистер Бенсон, — вступила в разговор Дебора, — вы все еще собираетесь отправиться в отдел расследования убийств?

— Об этом мы поговорим позже. Сейчас есть дела поважнее. Ведь до начала похорон осталось меньше часа…

Томас

Если говорить честно, то похороны Арнольда Эбинджера удались в полной мере: это действительно была торжественная и впечатляющая церемония. Написаны целые тома об американском искусстве погребения, и нужно признать, что в этом деле мы здесь, в Штатах, настоящие мастера.

Покойника бальзамируют, ему делают — словно престарелой кокетке — макияж. То же самое и в смысле моральном. Арнольд Эбинджер по любым рамкам не был святым. Он вел войну, достойную стихов Гомера, за свои универмаги. И война эта, по всей вероятности, кончилась бы поражением, если бы он не начал искать дополнительные доходы в торговле лимонадом и облегчении жизни любителей мимолетных эротических контактов. Отсюда он, как по ниточке, дошел до политики, ибо именно так было легче всего контролировать этот «параллельный» сектор его деятельности.

Вы ожидаете, что соприкосновение Эбинджера с преступным миром хоть немного замутило чистоту его образа в глазах сограждан? Куда там! Обитатели Спрингвилла, все, как один, явились на похороны. Мэр, сенатор, губернатор, шериф, окружной прокурор… Все они были здесь. Явились даже самые темные элементы… с белой кожей, разумеется. И в этом не было ничего удивительного: «гнев народа» активно подогревали радио, пресса, телевидение, которые были стопроцентно убеждены, что ответственность за это злодеяние несут «Черные пантеры». Каждое выступление над гробом обличало виновных, и каждое слово било в цель. Да, скажу я вам, не очень приятно было в тот день носить по городу свою черную кожу!

Несмотря на все это, я тоже был на похоронах. Я стоял неподалеку от группы офицеров полиции, умышленно держась в толпе журналистов, чтобы не упустить ни одного слова из произносимых речей.

После благословения священника, сотрудничающего с похоронным бюро, после различных протокольных церемоний с участием официальных лиц, что заняло не менее часа, сформировался кортеж автомашин, дабы родные, друзья и знакомые умершего проводили его в последний путь.

Я оставил спрингвиллский бомонд, рассаживающийся по машинам, чтобы занять места в процессии, и возвратился в бюро.

В тот вечер я задержал Луизу до девятнадцати часов. Я чувствовал, что проводимое мной расследование начало увлекать ее. Когда мы с ней прощались, я поручил ей заказать для меня билет в Палм-Спрингс. Я намеревался немного покопаться в делах Марвина Ли и его очаровательной супруги.

Я уже был в дверях, когда телефонный звонок вернул меня. Звонил Стюарт Реннер.

— Дик! — произнес он взволнованным голосом. — Шериф О’Мэлли созывает газетных работников на двадцать часов! Состоится пресс-конференция. Мне кажется, ты хорошо сделаешь, если немедленно подъедешь ко мне. Думаю, это заинтересует тебя.

* * *

За десять минут до пресс-конференции мы все уже были в малом «парадном» зале центрального управления.

Ровно в двадцать, с завидной пунктуальностью, шериф Томас О’Мэлли появился в зале, вытирая платком свой обильно орошенный потом лоб. Эстрада затрещала под его тяжестью. Его сопровождали лейтенант Трэнт и двое детективов из отдела расследования убийств. На эстраде для них были приготовлены стулья.

Шериф без проволочек — хотя и с кислой миной — приступил к делу. Он производил впечатление человека, который вообще-то предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте, но коль скоро он должен был сюда прийти, то хочет как можно скорее со всем этим покончить.

— Дамы и господа! — начал он. — Я позволил себе пригласить вас сюда в день погребения уважаемого члена нашего общества, Арнольда Эбинджера, чтобы сообщить, что отдел расследования убийств произвел сегодня два ареста. Арестованные доставлены к прокурору для предъявления им обвинения в умышленном убийстве.

Зал загудел и зашевелился. Девушка, представляющая одно из газетных агентств, бросилась к выходу, перескакивая через стулья, чтобы поскорее добраться до телефона и передать сенсационную информацию своему шефу. Когда кто-то попытался задержать ее, она подняла визг. Щелкали фотоаппараты, жужжали кинокамеры. Парни с телевидения тоже вели съемку.

Трэнт пытался успокоить присутствующих, чтобы дать возможность своему шефу продолжить сообщение. Поднимаясь на эстраду, он заметил меня. Однако я не уловил на его лице никакой реакции. Я склонился к уху Стюарта Реннера и подсказал ему вопрос, ответ на который хотел услышать.

— Шериф, — крикнул Стюарт со своего места, — эти подозреваемые являются членами движения «Черных пантер»?

О’Мэлли явно был доволен этим вопросом. Ответ на него обеспечивал ему исключительный эффект.

— Нет, — ответил он. — Это не цветные. Двое молодых людей. Белые. Парень и девушка.

Друзья мои!.. Как бы я хотел, чтобы вы при этом присутствовали! Казалось, что зал вот-вот взорвется и этот взрыв разнесет все и всех. Газетчики буквально дрались за телефонную трубку. Репортеры с радио диктовали в свои микрофоны.

Наконец все успокоилось, и лопающийся от важности О’Мэлли заговорил снова:

— Свидетель, явившийся к нам совсем недавно, позволил лейтенанту Трэнту и его людям выйти на обоих подозреваемых. Они подстерегали свою жертву три дня. Во вторник мистер Эбинджер, вернувшись домой, воспользовался боковой калиткой. И этот случай они не упустили… Остальное вы знаете.

— Нет, так не пойдет! Вы ничего нам не сказали! — завопил специальный корреспондент крупной газеты из Чикаго. — Кто они, эти молодые люди? Это хиппи? Был ли у них мотив совершить такое убийство? Или это убийство ритуальное? А может, сексуальное?

Его въедливость отнюдь не удивила меня. Вы знаете, как это бывает — спецкор, который сегодня вечером сядет в самолет, абсолютно не боится задавать вопросы, способные вызвать бурю.

О’Мэлли воздел к небу обе руки, словно индейский колдун.

— Я понимаю ваше нетерпение, — сказал он. — Если вы минуту посидите тихо, лейтенант Трэнт расскажет вам об арестованных и об обстоятельствах их задержания.

— Все было достаточно просто, — скромно начал шеф отдела расследования убийств. — В процессе проводимого следствия черный садовник с соседней виллы сообщил нам, что видел этих молодых людей. Они поджидали Эбинджера в субботу и понедельник у боковой калитки. Он мог наблюдать за их поведением, хотя они и скрывались в кустах. В субботу и понедельник они были вынуждены отказаться от реализации своего плана, так как Арнольд Эбинджер возвращался домой не один. Мы знаем, что во вторник он вышел возле этой калитки из автомобиля, на котором его подвез один из сотрудников. Я избавлю вас от анализа той огромной информации, которую мы должны были перебрать, чтобы выйти на этих молодых людей. Описание их внешности нам дал садовник. Этими молодыми людьми оказались девятнадцатилетний автомеханик Майкл Доулейн и его приятельница Дебби Саймонс, которой только что исполнилось семнадцать. Они признались, что в течение трех дней ждали Арнольда Эбинджера возле его дома.

— Признались ли они в убийстве? — спросила девушка-репортер, успевшая вернуться в зал после разговора по телефону с редакцией.

Трэнт позволил ответить на этот вопрос О’Мэлли. Поколебавшись немного, тот сказал:

— Нет. Но признаются. Должен вам сказать, что у этой пары был мотив для совершения такого преступления. Дебби работала в одном из универмагов, принадлежавших Эбинджеру. Ее уволили за какой-то проступок. Она хотела в присутствии своего жениха поговорить об этом с Эбинджером. Нетрудно представить себе, как развивались события во вторник вечером, когда они его встретили. Последовал обмен резкими фразами, который закончился трагически. Майкл Доулейн — человек горячий, необузданный. Он уже понес в свое время наказание за драку и нанесение тяжелых побоев. Выйдя из себя, он ударил Эбинджера. Тот упал, парень подумал, что убил его, и вместе со своей подругой столкнул потерявшего сознание Эбинджера в бассейн.

Новая буря потрясла зал. В самом деле, мальчикам из прессы не часто светила такая удача.

— Я полагаю, вы нам их покажете? — громко выкрикнул Стюарт Реннер.

— Естественно, — ответил шериф. — Но не сегодня вечером, так как в эту минуту допрос еще продолжается. Вообще-то мы намеревались сообщить вам эту новость только завтра. Однако, принимая во внимание ситуацию, сложившуюся в городе, мы сочли необходимым как можно скорее проинформировать население Спрингвилла и все Соединенные Штаты о том, что Арнольд Эбинджер не был убит цветными.

Ну что ж… Невозможно объяснить дело с большей откровенностью или скорее… с большей простотой. Я заметил, что Трэнт внимательно посматривает на меня. Его явно интересовала моя реакция. Может быть, он предполагал, что я сорвусь с места, выкрикивая с энтузиазмом: «Браво! Великолепно, дорогой друг! Все хорошо, что хорошо кончается!» Эбинджер убит двумя белыми хулиганами, которые были настолько нахальны, что отправили Эбинджеру анонимное письмо, чтобы переложить вину на негров! Но, к счастью, наша полиция бдительна, а правосудие отнюдь не слепо! В нашей прекрасной стране, братья мои, нет расовых отличий перед лицом закона. Однако я его надежды не оправдал.

Зал медленно пустел. Толстый шериф удалился в сопровождении своего эскорта. Стюарт Реннер спешил в редакцию; он не скрывал своего удовлетворения.

— Дик! — обратился он ко мне. — Ты был прав! Эта история с «Черными пантерами» действительно оказалась дутой. Джейнис Эбинджер перепугалась, и я отлично понимаю ее. И это подлило масла в огонь. Если бы она держала это проклятое письмо при себе, мы наверняка избежали бы этих трех дней беспорядков. И ведь все могло закончиться еще хуже!

— И именно это, дорогой Стюарт, — прервал я его, — меня нервирует. Преудивительнейшее стечение обстоятельств. Я должен поближе присмотреться ко всему этому.

Стюарт Реннер пожал плечами и вместе со мной вошел в здание редакции.

— Не заводись, — сказал он спокойно. — Чтобы получить доступ к полицейским источникам, ты должен иметь клиента. А я уверен, что приход Святых последнего дня отнюдь не горит желанием продолжать платить тебе.

Я остановился как вкопанный. О таком аспекте дела я действительно не подумал. Поразмыслив немного, я сказал:

— Ты так думаешь? Ну что ж, посмотрим. Я загляну в твой кабинет и, если не возражаешь, позвоню оттуда.

* * *

Я потратил довольно много времени, чтобы найти Лайнуса Бордена. Сначала я наткнулся на викария, который сказал мне, что пастор у себя дома. Однако, когда я позвонил ему домой, какая-то женщина сказала мне, что он еще в церкви. Я снова позвонил в приход. На этот раз телефон был занят. Я подождал несколько минут, слушая, как Стюарт печатает на машинке со скоростью пулемета. Наконец мне удалось связаться с пастором.

— Ах, это вы, мистер Бенсон! — сказал он, услышав мой голос. — Я как раз пытался отыскать вас. Я вам звонил, но не застал вас в бюро.

Я почувствовал что-то недоброе.

— А что вы хотели сказать мне, пастор? — спросил я.

— Ну… может быть, вы еще не знаете об этом, но я слышал по радио… Убийцы Арнольда Эбинджера арестованы…

— Да? — сказал я небрежно. — Ну и что?

Мой вопрос заставил его замолчать. Я чувствовал, что он нервничает.

— Но… — пробормотал он. — Мне кажется… это означает, что ваше задание выполнено… что ваша миссия закончена… Естественно, все вопросы о расходах и гонораре будут урегулированы. Пожалуйста, пришлите счет…

— Пастор, — прервал я его очень спокойно, — вам кажется что моя миссия закончена, поскольку власти больше не принимают в расчет «Черных пантер»?

Я инстинктивно почувствовал, что он возмущен. Мой вопрос задел его.

— Мне не очень нравится ваша последняя фраза, мистер Бенсон, — заявил он сухо. — Приход Святых последнего дня поручил вам найти убийцу Арнольда Эбинджера. Теперь эти убийцы пойманы полицией, а потому я считаю, что ваша миссия утратила свой смысл.

— Вы хотите сказать этим, пастор, что тот факт, что упомянутые убийцы являются представителями белой расы, вас вполне устраивает, не так ли?

По-видимому, он успешно апеллировал к своей христианской кротости и евангельскому терпению, так как ответил сладко, но решительно:

— Пути Господа неисповедимы, мистер Бенсон. Вы должны понимать, что я, как и все цветные в нашем городе, рад, что это убийство не совершил никто из наших. И это вполне естественно.

— Я согласен с вами, пастор, — ответил я. — Но вы забыли о том, что наняли меня для того, чтобы я открыл правду…

Я умышленно цедил слово за словом. Воцарилась тишина. Я почувствовал, что Борден обеспокоен.

— Это верно, мистер Бенсон, вы совершенно правы, — сказал он наконец. — Но разве вы сами не считаете, что ваша миссия закончена?

— Я еще ничего не знаю и должен все это проверить. В настоящую минуту мне известно столько же, сколько и вам. Я знаю лишь первое заявление шерифа, который совсем недавно совершил капитальную глупость, обвинив в убийстве «Черных пантер» на основании обычной анонимки.

Мы снова надолго замолчали. Наконец в трубке прозвучал тяжелый вздох.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, мистер Бенсон, — медленно начал Борден. — Но поймите, пожалуйста, что у нас нет причин усомниться в словах шерифа. Если речь идет о нас, то мы удовлетворены. Приход поручил мне закончить с нашим соглашением. Разумеется, те пятьсот долларов…

Я довольно грубо прервал его.

— Вы удивляете меня, пастор, — сказал я громко. — У вас было столь же мало оснований не верить своему шерифу и сорок восемь часов назад, но, несмотря на это, вы связались со мной и пожелали, чтобы я изменил концепцию О’Мэлли. Теперь же, по странному стечению обстоятельств, каждое слово его для вас так же свято и неоспоримо, как слова Евангелия. Но я не духовное лицо, а потому попрошу вас не забывать, что вы наняли меня для того, чтобы узнать правду об убийстве Арнольда Эбинджера. Я буду считать свою миссию законченной тогда, когда обрету уверенность, что правосудие этой страны действительно разобралось с этим делом. Вы можете передать это своим овечкам и добавить, что до той минуты наш контракт сохраняет силу.

Лайнус Борден явно перепугался.

— Однако, мистер Бенсон, к чему ставить под сомнение заключение полиции? Представьте себе, что вы обнаружите…

— Негра вместо двух белых, вы это хотите сказать? Пастор, но ведь вы жаждете истины! И вы получите эту истину вне зависимости от того, понравится она вам или нет!

Я резким движением бросил трубку на рычаг, вытащил пачку сигарет. Стюарт Реннер оторвал взгляд от пишущей машинки и с восхищением заметил:

— Ну, дорогой Дик!.. У тебя небывалый дар заводить друзей. Если я в будущем открою рекламное бюро, верь мне, что я подумаю о тебе!

Я пожал плечами и вышел.

Сэм

Прошло два дня, а молодые люди все еще не признавали себя виновными, несмотря на то, что, если верить слухам, О’Мэлли, Трэнт и их помощники жали на них на всю катушку. Вы только представьте себе, в их руках были двое подозреваемых, устраивающих их много больше, чем «Черные пантеры». Почему? А потому, что после ареста Майкла Доулейна и Дебби Саймонс правый берег Спрингвилла заметно успокоился. С той минуты, когда дело об убийстве Арнольда Эбинджера приняло характер сведения счетов между белыми людьми, оно совершенно перестало касаться моих цветных братьев.

Естественно, это одна из возможных точек зрения. Если эти добрые люди чувствуют себя прежде всего черными и только потом американцами, вы можете им только посочувствовать. «Все таково, каково есть», — сказал некий европеец, наделавший в свое время немало шума.

Я же в эти дни работал как сумасшедший. Хотите спросить меня почему? Я сам задавал себе этот вопрос. Кем были они для меня? Просто пара молодых людей, которых я не знал и судьба которых меня абсолютно не касалась… И все же!..

Я уцепился за это дело прежде всего из-за той таинственной личности, с которой встретился в церкви Святых последнего дня. Ненавижу людей, окружающих себя завесой таинственности. Кроме того, мне совсем не понравилось, что приходской совет отнесся ко мне как к обычному служащему, которого можно уволить под любым предлогом.

Ко всему этому добавьте еще инстинкт. Эта пара щенков как с неба свалилась, чтобы уладить дела мэра Райана и шерифа О’Мэлли, которые начали привлекать к себе слишком большой интерес губернатора и федеральных властей. А ведь вы прекрасно понимаете, что залог всяческих успехов в провинциальной политике состоит в том, чтобы всеми способами избегать появления ураганов, которые могли бы поднять слишком высокие волны.

И наконец, последней гирькой, перевесившей чашу весов, явилось то, что задержанные упорно отказывались признать себя виновными. Я уже говорил вам, что три года прослужил в полиции в Филадельфии. Добиться от обвиняемых признания — великая цель усилий всех полицейских, так как в соответствии с законом оно является самым важным доказательством. И самым убедительным. Каждый хороший полицейский делает все, чтобы обвиняемый признался. А когда говорят, что делает все… Если Майкл Доулейн и Дебби Саймонс не признались в совершении преступления после сорока восьми часов… разговора с лейтенантом Трэнтом, то это означает, что они либо упрямы как ослы, либо… невиновны.

Таков был ход моих размышлений, и потому я вертелся как угорелый, совершенно не считаясь с мнением Луизы, которая, надеясь, что я в конце концов все же угожу в тенета супружества, предпочла бы, чтобы я занимался более доходными делами.

Изучить прошлое обвиняемых оказалось много легче, чем совать нос в дела семейства «Эбинджер, Ли и компания».

Универмаг в Ливнуорте — там в парфюмерном отделе работала Дебби Саймонс. Я повидался вчера с заведующей этим отделом. Ее зовут Катти Мейер. Это крупная, полная женщина лет пятидесяти. Должно быть, ее предками были немцы. О себе она весьма высокого мнения.

— Малютка Дебби, — сказала она, — не такая уж плохая девушка. Она такая, как все; ей не хватает сметливости и… денег. Она начала красть: то флакончик духов, то коробку пудры… Потом продавала своим подружкам за полцены.

— И эта… статья доходов составила в итоге солидную сумму? — спросил я спокойно.

Миссис Мейер повела плечами, которых не постыдился бы борец-профессионал.

— Максимум сто долларов, — ответила она. — Вы, конечно, понимаете, что я не могла просто устроить ей головомойку и замазать это дело. Я отвечаю за отдел, и если бы это открылось, вышвырнули бы меня. А в моем возрасте нелегко найти работу. Одним словом, я была должна доложить об этом дирекции.

— Обратилась ли дирекция в суд?

— Что вы! — воскликнула миссис Мейер. — Игра не стоила свеч. Ее просто уволили. Скажу вам откровенно, это вовсе не доставило мне удовольствия. Малышка Дебби была самой славной из моих молодых продавщиц.

Я учтиво поблагодарил заведующую и повел свой «форд» на восток, в район, где располагаются мастерские и небольшие заводики. Там я отыскал развалюху, в которой жило семейство Саймонсов. Увидев этот барак, я пришел к выводу, что в Штатах лучше быть относительно зажиточным негром, чем бедным белым. Здесь было полно рахитичных детишек и мотокентавров, неприязненно смотревших на негра, одетого лучше, чем жители этой части города.

Дом молодого Доулейна тоже был типичным для этих мест. От дома его юной подружки его отделяли две улицы, ухабистые и устланные разнообразными отбросами.

До станции обслуживания, на которой работал Доулейн, я доехал по шоссе, ведущему в Линкольн. Я подождал немного, пока хозяин, толстый, потертый тип, кончил обмен анекдотами с водителями грузовиков. Прежде чем начать разговор с негром, он на всякий случай демонстративно сплюнул. Однако он не отказался ответить на мои вопросы.

— Майк? Ну что ж… нормальный парень. Работал здесь года два. Наливал бензин, менял масло… Начал уже подбираться к двигателю. И вовсе не был ленивее других. Понять не могу, что заставило его стукнуть старого Эбинджера. Но с этими молодыми людьми никогда ничего наперед не знаешь. Все они малость чокнутые. Иногда им достаточно выкурить косяк с марихуаной…

Это меня заинтересовало.

— Вы хотите сказать, что он баловался наркотиками?

Толстяк немедленно отступил.

— Да нет. Откуда я могу знать? Всегда видел, что он курит «Кэмел». Я сказал так, вообще, о молодых людях…

— Ну да, понимаю. А девушка? Вы ее знаете?

— Видел ее раза два, когда он ее сюда приводил. Майк купил себе автомобиль. Я ему это устроил: старый «понтиак», но бегал он еще хорошо, а стоил сущие гроши. Майк был счастлив, что может возить на нем свою девушку. Молодые, они все такие!

— А как она выглядит, эта девушка? — спросил я.

— Хорошенькая мордашка и отлично сложена. Я был удивлен, когда узнал из газет, что ей только семнадцать. Ей свободно можно было бы дать двадцать… Во всяком случае, она была его постоянной девушкой; это было видно по их поведению. Они производили впечатление супружеской пары.

— Вас не удивило, что их обвинили в убийстве?

Хозяин станции вдруг замолчал.

— Знаете… — сказал он наконец. — Я бы не поверил… Но эти молодые… Никогда не известно, что они могут натворить…

Больше ничего полезного он мне не сказал.

* * *

Свидетелем, показания которого позволили полиции выйти на Майка и Дебби, был Самьюэл Бриггс, шестидесятилетний негр. Волосы у него были совершенно седые и очень курчавые, нос — плоский, очень африканский. От страха он вращал глазами, как если бы ожидал, что вот-вот на него обрушится гнев Божий.

Я нашел его за густыми зарослями рододендронов в саду соседней виллы, являющейся точной копией владения Эбинджера. Главный выход из нее открывался на Ачисон-стрит, а боковая калитка — на Брендан-Уэй. Папаша Сэм, ухаживая за цветами, мог время от времени бросать взгляды на боковую калитку сада Эбинджера. Что он и делал.

Иметь с ним дело было намного проще, чем с хозяином станции обслуживания автомобилей. Ну что ж… Двум черным всегда легче найти общий язык…

— А теперь расскажите мне, что здесь происходило во вторник, в день убийства. — Этому вопросу предшествовал продолжительный разговор на разные нейтральные темы, чтобы пробудить в нем доверие. — Что вы видели?

Старик, выглядевший так, словно его живьем извлекли из хижины дяди Тома, положил секатор, сунул руки в огромные карманы комбинезона и семь раз — именно семь, даю вам слово — провел языком по губам, прежде чем осторожно произнести первое слово.

— Во вторник? Я ничего не видел.

— Минутку! — прервал я его. — Попробуем иначе.

Что вы делали во вторник между шестью и половиной седьмого вечера?

Перепуганный окончательно, он сделал большие глаза, как если бы я обвинил его в убийстве. Потом сглотнул слюну и на одном дыхании выпалил:

— Я был в гараже, по другую сторону дома, ремонтировал газонокосилку.

Теперь большие глаза сделал я.

— А что за история с вашим свидетельством об этих молодых людях?

Старик дернулся, как если бы его ударили бичом. Видимо, он опасался, что я к обвинению в убийстве присовокуплю обвинение в лжесвидетельстве.

— Никаких историй, мистер! — заявил он с нотками возмущения в голосе. — Я в самом деле видел тех молодых людей.

— Но не во вторник?

— Нет, не во вторник, — признался он. — Но я видел их в субботу и в понедельник. Они вместе караулили вблизи входа в сад мистера Эбинджера.

Теперь я уже ничего не понимал. Во мне начало просыпаться раздражение.

— А если так, — сказал я, — то что заставило вас пойти в полицию и рассказать там о молодых людях, если все это не имеет непосредственной связи с убийством?

Трудно было бы не заметить, что старый Самьюэл чувствует себя не в своей тарелке. Он понимал, что я обвиняю его в том, что он глупый доносчик, а может быть, даже в чем-то похуже!

— Я, мистер? Но ведь я никуда не ходил, чтобы об этом рассказать! Это тот полицейский, который вел расследование! Высокий, худой блондин…

Я узнал портрет лейтенанта Луциуса Трэнта, но это мне ничего не объяснило.

— Ну хорошо. Однако если вы не рассказали лейтенанту Трэнту об этих двух молодых людях, то откуда он о них знает? Ведь он не мог сам их придумать…

— Этот лейтенант Трэнт, как вы его называете, вел расследование. Он расспрашивал всех людей в округе — как хозяев домов, так и прислугу. Со всеми разговаривал и всех спрашивал. Меня он спросил, не видел ли я во вторник около шести вечера двух молодых людей, парня и девушку, поджидающих мистера Эбинджера. Он спросил меня о том, что услышал от других свидетелей. Ну а я ответил ему, что во вторник я таких молодых людей не видел, так как разбирал в гараже косилку, но я видел их в субботу и в понедельник.

Я чувствовал, что теряю власть над собой. Что с трудом сдерживаюсь, чтобы не схватить этого старика за плечи и не встряхнуть его основательно. Однако я знал, что если как-то проявлю свою злость, то ничего из него не вытяну.

— А что именно вы видели в субботу и понедельник? — спросил я.

— В субботу я чистил рододендроны, вот эти. А в понедельник окапывал калифорнийские кипарисы. Это нужно делать именно сейчас, в октябре…

— Знаю, знаю… — Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно. — Но что, собственно, делала здесь эта пара?

— В субботу они ждали немножко дальше, на углу Брендан-Уэй и Ачисон-стрит. Я полагаю, они ждали мистера Эбинджера. Но в субботу он вернулся на автомобиле, который вел шофер, и въехал на территорию виллы через главные ворота. Я видел, как парень и девушка ушли. Они разговаривали, жестикулировали. В понедельник они снова пришли. Незадолго до пяти вечера. Стали за кустами по ту сторону улицы. Ждали. Мистер Эбинджер вернулся в шесть тридцать, тоже на автомобиле, но вел машину другой человек. Я знаю его в лицо… Кажется, я даже стриг у него газон. На этот раз автомобиль остановился у боковой калитки. Я видел, как молодые люди приблизились, словно желая поговорить с мистером Эбинджером. Но он вылез из машины, отпер калитку собственным ключом, и они вместе вошли в сад. Молодые люди остановились и с минуту смотрели на калитку, которая закрылась за мистером Эбинджером и тем мужчиной, а потом пошли — так же, как в субботу, пешком, но на этот раз они не жестикулировали.

* * *

Больше я ничего не добился от старого Бриггса. Могу себе представить, в каком он был настроении. Но в глубине души он, по всей вероятности, ощущал удовлетворение. Ведь он нисколько не сомневался в том, что эта пара молодых людей совершила скверный поступок. Что они прикончили старого Эбинджера. Истинной Божьей милостью явилось то, что это не сделано черными. У черных и так слишком много забот. Да, старый Сэм был добрым негром. Он никогда не причинил вреда даже мухе.

Естественно, допросив столько народа, среди которого хватало и цветных, Трэнт просто не мог не узнать о том, что Майкл Доулейн и Дебби Саймонс появлялись возле дома Эбинджера. А теперь представьте себя на его месте. Достаточно было сложить два и два, и результат был готов.

И именно это позволило ему довести молодых людей до такого состояния, что они признались, что были у дома Эбинджера и во вторник. Да, старый Самьюэл Бриггс не видел их в тот вечер. Сейчас они упорно отрицают, что убили Арнольда Эбинджера, но, несмотря на это, сидят в грязи по уши. Полиция располагает мотивом преступления, и мотив этот как золото, он несокрушим: Дебби выгнали из универмага Эбинджера. Они ждали его три дня подряд, чтобы отомстить. Преднамеренный характер совершенного ими преступления подтверждает посланное ими анонимное письмо от лица «Черных пантер».

Одним словом, даже с такими уликами Майк Доулейн вполне добредет до газовой камеры с несколькими литрами циановодорода, а его молоденькая подружка — до пожизненного заключения. Не говоря уже о том, что Трэнт и его парни вполне способны заставить их признаться.

В то же время вашему покорному слуге, Дику Бенсону, во всем этом совершенно нечего делать. Как цветной, я, так же как и старый Бриггс, радуюсь тому, что в этом преступлении замешаны исключительно белые. Пусть молодая пара сама разбирается с правосудием, естественно, если они виновны… Может быть, среда, в которой они выросли, станет смягчающим обстоятельством.

А если они невиновны?

Я воспользовался красным светом светофора, чтобы закурить сигарету и чуточку отдохнуть, откинув голову на подголовник. Естественно, было бы идеалом, если бы моя правда состыковалась с правдой пастора Бордена и все это совпало бы с истинной правдой. Можно ли, однако, требовать так много? Разве только в том случае, когда требующий — идиот. Такой, как я.

Когда я нажал на тормоз перед входом в центральное управление, меня не оставляло ощущение, что мой автомобиль свернул сюда сам, не по моей воле.

Майкл, Дебби

— Какое вам дело до протоколов допросов? — ощерился лейтенант Трэнт. — Почему вы решили, что это имеет к вам отношение? Начнем с того, что вы больше не представляете никакого клиента и у вас нет подписанного договора на ведение этого дела. А значит, до свидания! Нам не о чем говорить!

Признаться, я просто онемел. Лейтенант Трэнт показал мне свое новое, не знакомое до сих пор лицо! Я всегда считал его человеком учтивым, и то, как он меня встретил, удивило меня. Я подумал, что, видимо, О’Мэлли, мэр, губернатор и Бог знает кто еще окончательно взнуздали его.

Я ответил тихо и предельно сдержанно:

— Простите, лейтенант, но я все еще представляю клиента. Им является все тот же пастор Борден, выступающий от имени прихода Святых последнего дня.

Трэнт, взъерошенный и настороженный, присел на край стола. Он только что закурил сигарету, и его непотушенная зажигалка неподвижно повисла в воздухе; он напомнил мне статую Свободы в миниатюре.

— Значит, пастор Борден? — спросил он. — Что общего у него с этим делом?

— Совсем немного, лейтенант, — сказал я, демонстрируя ангельское терпение. — Пастор поручил мне расследовать убийство Арнольда Эбинджера и установить правду.

Лейтенант сделался сперва пунцовым, потом красные тона перешли в фиолетовые. Это было весьма впечатляюще, однако вряд ли обрадовало бы его врача!

— Вы хотите обвинить нас в том, что мы не ищем правду? Мы?! — заорал Трэнт, а потом, сделав над собой усилие, замолчал.

Я без особого труда догадался, что не досказанное им звучало примерно так: «Ты, мерзкий черномазый!» Однако я, сохраняя хладнокровие, запротестовал самым вежливым образом:

— Я не понимаю вашу вспышку, лейтенант. Пастор Борден и приход Святых последнего дня попросили меня, чтобы я раскрыл правду. Прежде чем закончить это дело и выслать счет, я должен написать отчет. Именно поэтому я пришел к вам и попросил показать протоколы допросов, чтобы я надлежащим образом мог выполнить свои обязанности. И это все.

И снова я стал свидетелем интересного зрелища. Трэнт распустил галстук, расстегнул пуговицу воротника и начал глубоко дышать. Его виски покрылись крупными каплями пота, а руки сжали край стола так, что побелели пальцы. Когда он начал говорить, у меня создалось впечатление, что я вижу утопающего.

— Я все великолепно понимаю, Бенсон. Однако я гарантирую вам, что эта молодая пара не имеет никаких шансов. Преднамеренное убийство. Они охотились за ним. Это типичные хиппи.

— Они признались? — спросил я голосом невинного младенца.

— Нет, — ответил лейтенант. — Но это лишь вопрос времени. Они уже признались в том, что три дня поджидали Эбинджера. А следовательно… Право, не нужно иметь университетский диплом, чтобы сделать из этого соответствующий вывод.

Казалось, что он постепенно обретает контроль над собой, а жизнь и мир снова начинают ему нравиться. Трэнт отклеился от своего стола, положил руку мне на плечо и вежливо подтолкнул в сторону выхода.

— Поймите меня, Бенсон, — сказал он тоном почти сердечным. — Я понимаю ваши сомнения, и они характеризуют вас с самой лучшей стороны. Вы стараетесь дать клиенту все, за что он заплатил. Я понимаю также сомнения пастера Бордена. Это духовное лицо, представитель церкви. Но в данном случае у вас есть все основания сказать пастору, что он может спать спокойно, уплатив вам с чистой совестью гонорар. Здесь не может быть и речи о судебной ошибке. До свидания, Бенсон! Всегда буду рад встрече с вами.

* * *

Я сидел в кабинете Тима Форти, погрузившись в его любимое кресло. В то кресло, куда он обычно усаживал своего противника, если его удавалось сюда заманить. Тип вытащил бутылку наилучшего бурбона десятилетней выдержки.

— В итоге, — констатировал он с усмешкой, — ты позволил лейтенанту Трэнту заморочить тебе голову.

— Угу, — подтвердил я. — Я действительно позволил ему делать из меня дурака. Правда, из управления я вышел со всеми почестями и почти с гонораром в кармане. Однако я не могу понять, почему я довел его до исступления, когда попросил познакомить меня с протоколами допросов. Хочешь, я скажу тебе, что я об этом думаю? Так вот, они все еще находятся в нулевой точке расследования. Сперва они на всех парах ринулись по следам «Черным пантер». Однако заметив, до чего это может довести народ по ту сторону реки, удовлетворились первыми более или менее подходящими обвиняемыми, разумеется, с белой кожей. Речь шла просто о том, чтобы успокоить цветное население.

Тим отхлебнул из своего стакана.

— Ты хочешь сказать, что они отказались от объективного расследования?.. Можешь быть уверен, что все начали давить на О’Мэлли и лейтенанта Трэнта: старый Райан, который умирает от желания быть избранным повторно на ближайших выборах; губернатор, который слышать не хочет об историях такого рода; сенатор, которому все это тоже ни к чему. Не говоря уж о федеральных властях! Скомпрометированным в этом деле оказывается только О’Мэлли, посчитавший, что душить черных очень полезно во время избирательной кампании. И потому Трэнт так разнервничался.

Теория Тима была вполне приемлема и даже до такой степени правдоподобна, что я почувствовал себя не в своей тарелке.

— Все это так, дорогой Тим. Однако я не только хотел бы взглянуть на протоколы допросов. Мне хотелось бы встретиться с этой молодой парой лично.

Адвокат бросил на меня обеспокоенный взгляд.

— Неужели ты считаешь, что они невиновны? Ведь все это совершенно очевидно! Все прозрачно, как родниковая вода. Малютка Дебби пожаловалась своему парню, как круто обошлась с ней фирма, а Майк подался к Эбинджеру, чтобы объясниться с ним. Спор, видимо, развивался не так, как следовало бы. Тогда Майк ударил Эбинджера, а потом они оба бросили тело в бассейн. Все очень просто.

— Страшно просто, — согласился я. — Осталось объяснить несколько мелких деталей.

— Например?

— Почему эта молодая пара, которая, судя по среде, в которой они обитают, не отличается особым интеллектом, решила письменно угрожать Эбинджеру от имени «Черных пантер»? Ведь они намеревались обсудить свои дела с ним лично. Если же, как утверждает Трэнт, покушение было скрупулезно подготовлено (что могло бы объяснить пресловутые письма), то зачем они ждали Эбинджера в субботу и понедельник? И наконец, почему Эбинджер впустил их в сад своей виллы, воспользовавшись для этой цели боковой калиткой, которую отпер собственным ключом? Я проверил и убедился, что эта калитка обычно была заперта, а старый Сэм Бриггс подтвердил в разговоре со мной, что в понедельник Эбинджер отпирал калитку ключом. Вот те вопросы, которые я хотел бы лично задать обвиняемым, дорогой Тим.

— Я отлично тебя понимаю, — сказал Форти, не глядя мне в глаза. — Однако я не могу сообразить, ради чего ты ломаешь голову над этим делом. Трэнт недвусмысленно дал тебе понять, чтобы ты устранился, а приход Святых последнего дня все это уже перестало интересовать. Теперь ты ничего не можешь сделать.

— Ты прав, Тим, и я вполне согласен с тобой. Однако есть некто, кто мог бы мне помочь. Тот, кто мог бы прочесть протоколы допросов, кто мог бы посетить Майка Доулейна и Дебби Саймонс…

— Вот как? — отозвался Тим без особого энтузиазма. — И кто же это?

— Их защитник!

* * *

Вот так это и началось. В течение следующих трех дней у меня было слишком много забот, чтобы я мог сосредоточиться на своей повседневной работе. Я даже не обращал внимания на элегантные наряды Луизы, которая поглядывала на меня с растущим беспокойством. Можете мне верить, в те дни мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы Тим Форти согласился взять на себя защиту предполагаемых убийц Арнольда Эбинджера. И лишь потому, что он считал себя моим настоящим другом, Тим в конце концов уступил моим просьбам. Он даже не спросил, кто ему за это заплатит. Но я сам объяснил ему, что если мы доберемся до истины с помощью обвиняемых, Святые последнего дня получат и отчет и счет. Они оплатят его без всяких возражений, тем более что это один из самых богатых приходов в нашем городе.

Майк Доулейн и Дебби Саймонс еще не имели защитника. И этому не приходилось удивляться: у них не было денег. Тиму Форти не создали никаких препятствий, когда он выразил желание принять на себя эту миссию. Власти даже поощрили его к этому, считая, что с цветным защитником не будет особых хлопот и особых осложнений. Они исходили из предположения, что черный в роли адвоката не будет советовать своим клиентам, чтобы те твердили на суде о своей невиновности.

Именно сейчас Тим в первый раз встречался с обвиняемыми. Он должен был увидеть их в камерах, расположенных в подвалах центрального управления, — в этих камерах преступников содержат до вынесения приговора. После осуждения их отсылают в тюрьму штата.

Луиза вошла без стука, доложила, что закончила свою работу, и спросила, нужна ли она еще. Когда я сказал ей, что нет, она вышла из кабинета обиженная, но исполненная достоинства.

Я закуривал Бог знает какую по счету сигарету, когда в бюро наконец вошел Тим. Он плюхнулся в кресло и без слов принял от меня стакан со старым бурбоном.

— Ну и что?.. Ты их видел?

— Естественно, — ответил он. — Ведь за тем я и ходил туда. Я также просмотрел протоколы допросов, которые в сравнении с тем, что рассказала мне эта молодая пара, ровным счетом ничего не значат.

— Ты видел их вместе?

— Да. Их привели из камер в комнату для встреч.

— Какое они произвели на тебя впечатление?

— Пожалуй, хорошее. Но мне кажется, что суд будет другого мнения. Он в кожаной куртке, с длинными светлыми волосами и грязными ногтями. Девушка очень мила, но для уважающей себя особы носит слишком короткую юбчонку. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Я подтвердил, что понимаю. Это описание позволило мне сделать более живым их образ, сложившийся у меня в основном под влиянием фотографий, помещенных в газетах.

— Ну а почему они на тебя произвели хорошее впечатление? — спросил я.

— Мне трудно это объяснить. Прежде всего… они оба — ребята с характером. Нужно было видеть их лица, когда они убедились, что их защитник — негр! Разумеется, я не принял это близко к сердцу. А враждебность их я довольно скоро преодолел. Должен сказать тебе, что их отношение друг к другу может растрогать любого. Любовь и заботливость. Майк способен на все, чтобы только защитить малышку.

Я улыбнулся. Тим Форти всегда был сентиментален. Теперь я уже был уверен, что он пойдет на все и выложится до конца, защищая ребят.

— Скажи мне, какова их версия событий? — спросил я, возвращая его на землю.

— Мне кажется, что эти молодые люди держатся единой версии, и никто их не собьет. Прошла уже неделя, а Трэнт и его коллеги ничего не могут с ними поделать. Дебби утверждает, что ничего не крала в универмаге. Говорит, что это Мейер, заведующая отделом, творила какие-то комбинации с флаконами духов, а когда была замечена, подставила Дебби. Она потеряла работу, а найти другую с таким отзывом ей было бы очень трудно. Она рассказала об этом Майку, и тот решил, что они должны поговорить с самим Арнольдом Эбинджером. Они поразмыслили и решили ждать Эбинджера у дверей его дома, а затем, когда он возвратится из офиса, рассказать ему всю эту историю. Они пошли туда в пятницу, так как в тот день у Майка был выходной.

— Я не знал, что они были там и в пятницу. Старый Бриггс об этом ничего не говорил.

— И не мог сказать, так как не видел их. Они ждали у главного входа и оттуда заметили, что Эбинджер вышел из автомобиля своего знакомого у боковой калитки. Так что свидания у них не получилось. В субботу они тоже пришли и заняли пост на перекрестке улиц. Вот тогда-то садовник и заметил их. Но в тот день Эбинджер въехал на территорию виллы на собственном автомобиле, не задержавшись у ворот. Снова неудача. Для молодых людей этот разговор с Эбинджером имел такое значение, что они пришли еще раз, в понедельник.

— Что и было замечено садовником.

— Да… В тот вечер Эбинджера отвозил домой Поукей Джонс, сотрудник, занимающийся продажей лимонада. Он действительно остановил автомобиль перед боковой калиткой, но Эбинджер, не задерживаясь, увел Джонса на территорию виллы. Так что и на этот раз ожидание ничего не дало молодым людям.

— Старый Сэм утверждает, что они скрывались за кустами.

— Так оно и было. Но, с другой стороны, Поукей Джонс подтвердил, что прошел в сад вместе с Эбинджером. Одним словом, Майк и Дебби пришли еще раз во вторник. И тогда встретились с Эбинджером.

— И что тоща произошло?

— Они утверждают, — продолжал Тим, — что Эбинджер приехал на автомобиле с мужчиной, который высадил его неподалеку от боковой калитки. Они разговаривали несколько минут, после чего машина отъехала. Эбинджер остался один на тротуаре. Этим мужчиной был Сирил Буденко, директор супермаркета на Восьмой улице. Он подтвердил этот факт. В ту минуту, когда Арнольд Эбинджер вынимал ключ из кармана, молодые люди приблизились к нему. В первый момент он, как свидетельствует Майк, испугался. Но Майк успокоил его, представился сам и представил Дебби. Малышка изложила свое дело в нескольких фразах. Все это длилось не более двух минут.

Нет необходимости подчеркивать, что я слушал моего друга предельно внимательно.

— И как отреагировал на это Эбинджер? — спросил я.

— Он нахмурился и сказал, что эта история ему очень не нравится. Потом велел Дебби, чтобы она пришла завтра утром в его офис, добавив при этом, что он вызовет Мейер и устроит им очную ставку. Майк утверждает, что они больше ничего и не желали. Молодые люди поблагодарили Эбинджера, попрощались и пошли к тому месту, где был припаркован автомобиль Майка. Эбинджер отпер своим ключом боковую калитку и вошел на территорию виллы.

— А письма? Ты спрашивал их о письмах?

— Конечно, — ответил Тим Форти. — Но они заявляют, что никакого отношения к этим письмам не имеют. О письмах они услышали — так же как и все — на следующий день после визита к Эбинджеру. Дебби очень горевала, что лишилась возможности доказать свою непричастность к кражам… Но ведь это ни в какой мере не меняет факты. Мне кажется, что письма «Черных пантер» не так уж и важны.

Я удивленно взглянул на него.

— Что ты хочешь этим сказать? Ведь это основа всего дела! — воскликнул я.

— Было основой, — поправил меня Форти. — До тех пор пока думали и верили, что убийство совершили черные. Теперь же дело выглядит совершенно иначе. Письма могут быть результатом случайного стечения обстоятельств. Пойми, Дик, связанные с выборами планы Эбинджера могли многим прийтись не по вкусу. И люди эти могли попытаться его напугать…

Я должен был признать, что это была совсем не глупая и достаточно интересная гипотеза. Конечно, если она имела что-то общее с действительностью, а это следовало доказать.

— Верить ли ты в то, что они виновны? — спросил я.

Тим Форти положил на стол свои очки и ответил очень осторожно:

— Дик, так нельзя ставить вопрос. Я не их исповедник, я всего лишь их адвокат. Мои обязанности состоят прежде всего в том, чтобы выработать наиболее подходящую для них линию защиты. Если тебя интересует мое мнение, то я скажу, что они не смогут доказать свою невиновность. Нет свидетелей, которые могли бы дать благоприятные показания. Следует также признать, что предложенное полицией объяснение происшедшего выглядит достаточно правдоподобно. Они обратились к Эбинджеру в тот момент, когда тот отпирал калитку. А потом, после обмена первыми словами, либо он сам пригласил их в сад, либо они вошли туда силой. Возле бассейна они начали ссориться. Майк добивался справедливости для своей невесты. Эбинджер разозлился. Ты же знаешь, каким грубым он мог быть. Майк перестал владеть собой и ударил его. Эбинджер упал, потеряв сознание. Парень подумал, что убил его. Он, понятное дело, испугался и бросил тело в воду. — Тим помолчал немного, а затем подытожил сказанное: — Если они примут линию защиты, соответствующую этим рассуждениям, то не исключено, что Майк получит около пяти лет, а затем будет условно освобожден. Ну а Дебби, как я предполагаю, может рассчитывать на то, что ее приговорят к нескольким месяцам заключения. Естественно, если ты поможешь мне доказать, что это та самая Мейер, ее начальница, крала духи.

Я сорвался с места. Эта холодная логика доводила меня до отчаяния.

— И это тебя удовлетворит? — воскликнул я. — А если молодые люди сказали правду, если они и в самом деле невиновны?

Меня захлестнула ярость. И дело здесь было не в Майке и Дебби — ведь я их вообще не знал. На кон были поставлены вещи, куда более важные: сложившиеся у меня представления о моей стране, ее цивилизации, ее правосудии. Я не мог согласиться с тем, чтобы адвокат решился на «меньшее зло», как пожарный, готовый крушить все, лишь бы уменьшить вред, нанесенный пожаром.

Тим не реагировал на мое поведение. В его взгляде не было гнева, только печаль.

— А что последует, если эти молодые люди будут упорно все отрицать и утверждать, что они невиновны? Они могут в результате получить по двадцать лет. Я их защитник, их советник и именно в таком плане смотрю на это дело.

— Ты и вправду думаешь, что к делу отнесутся именно так? — спросил я.

Его глаза стали еще печальнее. Теперь он был похож на больного, плохо видящего пса, который вдруг обнаружил, что потерял своего хозяина.

— Именно этого я и боюсь, Дик. Правосудие часто является делом общественного и политического климата. То, что произошло на прошлой неделе по ту сторону реки, накладывает определенный отпечаток на это дело. Власти желают любой ценой погасить огонь. Если я буду доказывать, что это было случайное убийство, то уверен, что достигну желаемого: суд будет снисходителен к ошибке молодости. С другой стороны, хотя это и не слишком большая утрата для человечества, не следует забывать, что Эбинджер был фигурой в нашем городе. Близятся выборы… Если я разработаю какую-либо иную линию защиты, то ничего не смогу доказать, а кроме того, у меня просто не будет времени.

— Не будет времени? Что это значит? — спросил я.

— Это значит именно то, что я сказал, — спокойно ответил Тим. — Майк Доулейн и Дебби Саймонс предстанут перед судом через десять дней. Законы нашего штата предполагают, что следствие может быть завершено в течение двух недель. И никто не собирается откладывать слушание дела в суде. Ну, может быть, отсрочат на два или три дня, чтобы создать видимость. Все, начиная от мэра Спрингвилла и кончая президентом, заинтересованы в том, чтобы с этим делом было покончено как можно скорее. Потом можно будет о нем забыть.

Я несколько успокоился. Встав, продолжил мою любимую прогулку. У большого окна задержался. Ночь уже почти наступила — Спрингвилл блистал разноцветными огнями, словно прекрасная женщина, надевшая свои драгоценности. Красивая потаскуха, счастье и успех которой слагается из маленьких компромиссов, мелких недоговорок и большого свинства. Даже если эти молодые люди виновны, думал я, то следствие по их делу не имеет ничего общего с правосудием. Меня охватило отвращение при мысли о сверкающем богатстве Спрингвилла и всего Американского континента.

— Я понимаю твою точку зрения, дружище, — сказал я Тиму. — Самое важное то, что ты согласился защищать их.

— Я сделаю все, что смогу.

— Я хочу задать тебе один вопрос: если до начала процесса мне удастся выяснить правду, используешь ли ты ее, защищая этих молодых людей?

Он удивленно взглянул на меня.

— Разумеется!

— Вне зависимости от того, какой она будет?

Я заметил, как в его глазах блеснуло беспокойство. Но Тим Форти был честным и отважным человеком.

— Вне зависимости от того, какой она будет! — повторил он торжественно.

Гэрри

Минуло десять дней. Мы встретились в зале Спрингвиллского суда.

Я понимаю ваше беспокойство, но… должен вам сказать, что я не мог сделать больше того, что сделал. Если бы я располагал еще неделей на проведение расследования, то, клянусь, дело не дошло бы до судебного разбирательства! Но, к сожалению, это мне не удалось. Закон гласит, что между арестом подозреваемого и началом судебного процесса должно пройти не менее двух недель. Минуло семнадцать дней с того вечера, когда шериф О’Мэлли публично заявил об аресте Майкла Доулейна и Дебби Саймонс. Одним словом, все формальности были соблюдены.

К сожалению, я располагал всего-навсего девятью днями. Не буду считать часы, которые я провел на охоте и в засаде. Еще позавчера я просидел все ночь в автомобиле возле владения Эбинджера. Кроме того, я помотался по стране. Слетал на самолете в Палм-Спрингс, в Рино и Лас-Вегас, причем, поверьте мне, отнюдь не для того, чтобы отдать должное рулетке или полюбоваться на прекрасные ножки французской звезды Лип Рено, которая как раз тогда царила на сцене в Лас-Вегасе. Кроме того, я купил за неслыханную сумму, более приличествующую какому-нибудь памятнику старины, одну из миллиона пишущих машинок, произведенных фирмой «Ремингтон» в шестьдесят пятом и шестьдесят шестом годах.

Вы считаете, что сделать все это за столь ограниченный срок не легко, не так ли? Уверяю, это было сущим пустяком в сравнении с теми боями, которые я должен был выдержать, чтобы убедить Тима, что он должен вести дело так, как того хочу я. Я сражался с ним с доказательствами в руках. Но, несмотря на это, даже в то утро, когда должен был начаться процесс, Тим еще не был полностью убежден. Скажу откровенно, я никогда не предполагал, что у адвоката могут быть такие представления о правосудии! Тим считал, что его работа состоит в том, чтобы действовать в интересах клиента. И это все. Однако я не мог согласиться с мыслью, что лучше добиться для невиновного минимального наказания, чем пытаться вопреки фатальному стечению обстоятельств доказать его невиновность, рискуя сто он будет осужден на максимальный срок. Я знал, что славный Тим разыграет свою партию, моля Бога, чтобы правда не оказалась для его клиентов худшей, чем ложь.

Обо всем этом я думал в зале суда, куда пришел пораньше, чтобы сориентироваться в обстановке и настроении участников и свидетелей последнего акта этой драмы. Зал суда находится на первом этаже здания. Полицейским достаточно спуститься на один этаж, чтобы принять преступника в свои руки. Большой квадратный зал на две трети предоставлен публике; эта часть зала отделена от остального пространства обычным деревянным барьером. На стороне, предназначенной для вершения правосудия, находится небольшое возвышение, на котором сидит судья; на стене позади него прикреплены два знамени — Соединенных Штатов и нашего штата. Справа от судьи стоит кресло для свидетелей, удобное, обитое кожей, — естественно, тоже на возвышении. По правой стороне сидят также присяжные. Напротив возвышения стоят два больших стола с двумя рядами кресел. Стол справа от прохода посредине предназначен для обвиняемых, их защитников и советников; стол слева — это стол для прокурора и его команды.

В глубине, рядом с местом для присяжных, находится стол шерифа, а на нем — несколько магнитофонов и другое оборудование.

О том, что процесс будет открытым, было известно уже за полчаса до начала заседания, так как к этому времени зал был почти полон. Первый ряд занимали представители прессы; Стюарт Реннер, разумеется, тоже был здесь вместе с двумя фотографами. Он дружески помахал мне рукой. Стюарт явно не был удивлен, увидев меня за столом, предназначенным для защиты.

Собравшееся общество, как и следовало ожидать, было довольно пестрым. Преобладали женщины, что было вполне понятно: в это время большинство мужчин работает. Присяжные — люди уважаемые и законопослушные — за десять минут до начала судебного разбирательства были уже в сборе. Тим ознакомился с их составом, остался удовлетворен и не воспользовался правом отвода. Это были представители разных общественных слоев и разных профессий, по-видимому, такие же расисты, как и большинство наших сограждан. Среди них был один негр, главный бухгалтер промышленной фирмы, а также женщина лет сорока. Я чувствовал, что эта пара для нас будет особо важна: негр из опасения, что маятник снова качнется в сторону цветных будет последовательно действовать против обвиняемых, а женщина потому, что она казалась впечатлительной и человечной. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду? Она была высокого роста, полная — по-видимому, любила пирожные. На ней были костюм и шляпа, а в петлице она носила розу. Я был убежден, что если Тим завоюет ее симпатию, то поддержка половины прессы ему обеспечена.

* * *

Возможно, то, что Форти появился в зале суда одновременно с прокурором, было всего лишь совпадением. Две резко контрастирующие фигуры. Естественно, я не имею в виду цвет кожи. Я уже говорил, что я думаю о нашем окружном прокуроре, Гэрри Митчелле. Это молодой, производящий впечатление плейбоя человек; однако он честен, умен и очень скрупулезен. В зал он вошел в обществе двух своих помощников, один из которых… точнее, одной, была привлекательная брюнетка. Полицейских еще не было. Первое заседание суда имело характер вступительного.

Пунктуально, в десять, за своим столом появился Делмер Корнуоллис, судья. Это был типичный чиновник, рутинер без всяких способностей, последовательный конформист. Я опасался, что когда дело дойдет до приговора, то при вынесении его Корнуоллис будет руководствоваться политическими целями и желанием успокоить общественное мнение.

Занимая место за широкой спиной Тима, я заметил среди публики пастора Бордена. Главу прихода Святых последнего дня не особо обрадовало мое присутствие в зале. Для него это дело было давно закончено и похоронено, а тут вдруг оказалось, что он на свои деньги организует защиту двух молодых представителей белой расы, которых достопочтенный пастор к тому же никогда до этой минуты не видел.

Молодые люди появились последними, ведь именно они были звездами предстоящего действа. Увидев их, я понял, что имел в виду Тим, говоря, что Майк произведет плохое впечатление на судью и присяжных. Это был высокий блондин, выглядевший типичным пареньком из предместья, которого воспитала улица. Правда, в тюрьме ему подстригли волосы, но он по-прежнему был одет в кожаную куртку с короткими рукавами. Он явно принадлежал к типу людей, встреча с которыми во время одиноких ночных прогулок по улицам города не доставляет удовольствия. Дебби была без макияжа. Это была хорошенькая, хотя и несколько заурядная молодая девушка — отлично сложенная шатенка с серыми глазами. Я искал ее взгляд. Хотел улыбнуться ей, чтобы немножко подбодрить ее. Впрочем, что за дело было ей до какого-то негра? Хватит с нее одного чернокожего — адвоката.

— Штат против Майка Доулейна и Дебби Саймонс, — объявил протоколист зычным голосом.

Я почувствовал, как по моей спине поползли мурашки. Процесс начался. Я был уверен в себе, но как выдержит предстоящее эта пара? И сможет ли Тим достойно противостоять Митчеллу? Конечно, у него немалый опыт в выступлениях перед судом присяжных, но не в таких делах.

Ну а я? Либо победа, либо смерть. Либо я раскрою истину, либо потеряю свою лицензию частного детектива. Я понял это в ту минуту, когда на стул рядом со мной села Луиза. Подсознательно я был признателен ей за то, что она пришла сюда.

Первый час процесса ушел на приведение к присяге присяжных. Ни Тим, ни прокурор не дали отвод ни одному из них. Затем проверили личные данные обвиняемых. Наконец секретарь зачитал обвинительный акт: штат обвинял Майкла Доулейна и Дебби Саймонс в убийстве Арнольда Эбинджера, владельца крупной торговой фирмы в Спрингвилле и кандидата на пост мэра горю да, совершенном во вторник, седьмого октября, между восемнадцатью и восемнадцатью тридцатью.

Судья Корнуоллис бросил взгляд на защитника.

— Признают ли обвиняемые свою вину или они считают себя невиновными? виновными?

— Они невиновны, ваша честь! — весьма торжественно заявил Тим Форти.

Зал воспринял его заявление как сенсацию. Присутствующие считали, что дело будет предрешено в самом начале процесса. Ожидали борьбу за смягчение приговора, попытки доказать, что убийство это носило случайный характер. И вдруг, при поднятии занавеса, спектакль вырисовывается в совершенно ином свете.

Часть репортеров помчалась к телефонам. Прокурор явно был изумлен. Видимо, он подумал, что информаторы обманули его. Ведь он не мог знать, что я вынудил Тима Форти сделать это заявление сегодня, в два часа ночи, за несколько часов до начала процесса.

Судья прервал заседание, объявив перерыв до четырнадцати тридцати.

* * *

После перерыва суд предоставил слово Гэрри Митчеллу. В своем выступлении прокурор делал особый упор на ненависть, которую молодые люди питали к Арнольду Эбинджеру. В отношении мотива и способа совершения преступления позиция обвинения согласовывалась с точкой зрения полиции.

Я слушал прокурора внимательно и даже с определенным удовольствием, так как Митчелл действительно умел говорить. Своим живым и очень красочным повествованием он покорил всех присутствующих. Его аргументация была ясна и точна; познакомив аудиторию с фактами, он перешел к обоснованию своей позиции. К счастью, прокурор не поддался искушению начертать впечатляющий портрет жертвы, а последовавшие события представил как трагическое недоразумение, которое привело к кровавым беспорядкам восьмого и девятого октября. Причиной этого, по его мнению, были все те же обвиняемые. Он взывал к мирному сосуществованию рас и очень ловко постарался внушить присутствующим, что осуждение обвиняемых будет принято с удовлетворением всеми. Во благо демократии и американской цивилизации, разумеется. Обвинение целиком и полностью опиралось на результаты проведенного полицией следствия.

В соответствии с законами штата прокурор имеет возможность первым вызвать свидетелей обвинения. После допроса этих свидетелей прокурором, судьей, а затем защитой последняя, в свою очередь, вызывает своих свидетелей.

Я чувствовал, что присяжные уже в кармане у прокурора. Его краткая речь создала соответствующее настроение. Женщина на скамье присяжных одарила его взглядом, исполненным восхищения.

Овладевшее залом настроение усилилось, когда вдова Эбинджера заняла место в кресле для свидетелей. Джейнис была просто потрясающа в своем черном костюме и скромной белой блузке. Когда она проходила мимо меня, я почувствовал запах духов. Каждое ее движение было исполнено элегантности и достоинства. Судья Корнуоллис счел, что правила хорошего тона требуют, чтобы он выразил ей соболезнование.

По просьбе Митчелла миссис Эбинджер рассказала о тревожном вечере седьмого октября, когда она ждала возвращения мужа, а потом о той трагической минуте, когда узнала, что его тело обнаружено в бассейне. Рассказывая об этом, она вынула из сумочки платочек и поднесла его к глазам. Честное слово, она была восхитительна в своем волнении! Прокурор задавал ей очень простые и доброжелательные вопросы. От каких-либо намеков, касающихся письма «Черных пантер», он воздержался. Тим был прав! Обвинение явно не стремилось связать письма с угрозами с настоящим процессом!

* * *

— Есть ли у защиты вопросы к свидетелю? — спросил судья, когда прокурор вернулся на свое место.

Тим Форти кивнул головой в знак того, что вопросы у него есть, и вышел на середину, но обратился не к судье и не к свидетельнице, чего можно было ожидать, а к присяжным.

— Уважаемые присяжные заседатели! Я позволю себе поздравить вас. Вы были выбраны, чтобы принять участие в процессе, который займет почетное место в судебных анналах нашего штата, причем по двум причинам.

Присяжные, удивленные этим обращением, подались вперед, явно заинтригованные словами адвоката.

— Прежде всего, — сказал Тим Форти, — на этом процессе впервые в истории нашего штата цветной адвокат защищает белых, обвиняемых в убийстве первой степени.

Я услышал шепот в зале. Действительно, об этом никто не подумал.

— Кроме того, — продолжал мой друг, — процесс этот побьет рекорд скорости! Завтра минет двадцать один день с того момента, когда Арнольд Эбинджер был убит, и восемнадцать дней, как были арестованы обвиняемые, Майкл Доулейн и Дебби Саймонс. И вот они уже стоят перед вами. Чтобы найти эквивалент столь быстрому вершению правосудия, нужно вернуться к тысяча девятьсот тридцать второму году, когда некий Уильям Странгер по прозвищу «Кровавый Билл» был обвинен, осужден и повешен за двадцать два дня после убийства кассира одного из банков. Рекорд этот побит настоящим процессом. Мы должны воздать честь вершителям правосудия в Спрингвилле, так как совершенно очевидно, что взятый при расследовании темп не имеет ни малейшей связи с беспорядками, начавшимися сразу же после смерти Арнольда Эбинджера!

Я услышал шепот и смех за своей спиной. У меня создалось впечатление, что представители прессы развлекаются от души. Прокурор сорвался с места.

— Ваша честь, я прошу вас запретить защите прибегать к инсинуациям, направленным против отправления правосудия в этом округе! — сказал он с негодованием в голосе.

Тим Форти, прижав руку к сердцу, обратился к судье.

— Ваша честь, но ведь я лишь выразил свое восхищение, — запротестовал он.

Судья Корнуоллис ударил молотком по столу.

— Мистер Форти, — сказал он, — совершенно очевидно, что подобного рода восхищение может иметь иронический характер, если его выражает защитник обвиняемых, которые не признали себя виновными.

— Прошу извинить меня, ваша честь. — Тим поклонился судье. — Я не рассматривал свои слова под таким углом зрения. Что ж, пусть похвала защиты в адрес властей, несущих ответственность за отправление правосудия, будет вычеркнута из протокола судебного разбирательства.

В зале суда прозвучал смех. Мой друг выиграл этот раунд. Дама со скамьи присяжных доброжелательно улыбнулась Тиму. Она наверняка не была расисткой! Именно на нее должен был направить Тим свои усилия.

Теперь он обратился к Джейнис:

— Миссис Эбинджер, я очень сожалею, что вынужден возвратить вас к столь печальным событиям. Скажите, в тот день, когда ваш муж был убит, не обнаружили ли вы в его столе письмо с угрозами, подписанное «Черными пантерами»?

— Да. И это письмо ужасно встревожило меня.

— Настолько, что вы, вместо того чтобы показать его полиции, решили посоветоваться с частным детективом?

— Совершенно верно, — слабым голосом ответила Джейнис. — Я пошла посоветоваться с мистером Бенсоном, который находится здесь, в зале. Он сидит позади вас. Я думала, что цветной детектив сможет найти авторов этого письма, чтобы им можно было объяснить, что мой муж… никогда не был расистом. Совсем наоборот!.. Потом полиция критиковала этот мой шаг, но ведь я тогда думала только об Арнольде и… Впрочем… в любом случае было уже слишком поздно, так как он был убит как раз тогда, когда я находилась у мистера Бенсона!

Ее голос сломался. Она зарыдала.

— Мы отлично понимаем все это, миссис Эбинджер, — заверил ее Тим. — И поэтому я задам вам еще только один вопрос. Вы сказали, что ваш муж получал несколько писем с угрозами. Видели ли вы еще какие-нибудь письма, кроме того, которое приобщено к делу?

Она покачала своей красивой белокурой головкой.

— Нет. Я лишь предполагала, что он получил и другие такие письма, так как в последние дни он был очень обеспокоен. Я полагаю, что он их уничтожил.

— Но в действительности вы видели только одно! Благодарю вас, миссис Эбинджер.

* * *

Лейтенант Трэнт заметил меня лишь в ту минуту, когда занимал место в кресле для свидетелей. На его лице отразилось удивление. По-видимому, его очень интересовало, что я делаю за столом защиты.

Отвечая на вопрос прокурора, лейтенант рассказал, при каких обстоятельствах он был вызван в дом Эбинджеров вместе с шерифом О’Мэлли. Рассказал о своей первой реакции на письмо с угрозами, показанное ему миссис Эбинджер. К счастью, продолжал он, после сорока восьми часов интенсивного расследования ему удалось установить, что на месте преступления или в непосредственной близости от него в течение трех вечеров подряд появлялись обвиняемые. Их быстро обнаружили и задержали. Обвиняемые до настоящего времени не признались в совершении преступления; они утверждают, что просто ждали Эбинджера, а в последний трагический день разговаривали с ним. Далее лейтенант Трэнт заявил, что абсолютно уверен в их виновности.

Луциус Трэнт говорил сжато, точно и красноречиво; уверенный в себе и в то же время скромный, он часто улыбался и успешно добивался контакта с присяжными. Та дама со скамьи присяжных прямо-таки пожирала его глазами.

Показания лейтенанта Трэнта были безупречны. Было видно, что он в полной мере оправдал ожидания прокурора, который с торжествующим выражением лица уступил место защите.

Тим Форти приблизился к офицеру полиции, свободно сидевшему в свидетельском кресле. Выражение лица моего друга было вполне уместным для цветного, собирающегося задать вопрос особе с белой кожей.

— Лейтенант Трэнт, — сказал он, — вы полицейский офицер, человек, пользующийся популярностью, ценимый и уважаемый в нашем городе… — Трэнт слушал эту тираду, подозрительно поглядывая на адвоката. — Ни для кого не тайна, что вы являетесь правой рукой шерифа О’Мэлли, вы руководите отделом расследования убийств.

Луциус Трэнт производил впечатление человека, нетерпение которого все возрастает…

— Это моя работа, — ответил он сухо. — Я являюсь шефом отдела расследования убийств.

Тим почтительно склонил голову.

— И в то же время, если информация, которой я располагаю, верна, вы близко связаны и с господином прокурором…

Митчелл вскочил на ноги.

— Я заявляю протест, ваша честь! Это тенденциозный вопрос, не имеющий ничего общего с рассматриваемым делом!

— Прошу вас придерживаться сути дела, мистер Форти, — сурово заявил судья.

Тим развел руками и повернулся к скамье присяжных.

— Мне кажется, — сказал он, — что меня хотят привлечь к ответственности за какие-то инсинуации, но ведь я хотел только подчеркнуть, какой вес вы придаете мнению лейтенанта Трэнта.

— Это правда. Я знаю Луциуса Трэнта еще по школе, — прервал Тима прокурор сухим, официальным тоном, — и доверяю ему всецело. Я верю его профессиональному инстинкту.

Тим Форти еще раз с улыбкой поклонился. Ему не нужно было больше ничего говорить.

— Благодарю, господин прокурор. Мне кажется, я доказал, до какой степени мнение лейтенанта Трэнта, который вел следствие от начала до конца, было решающим в этом деле. А теперь вопрос, который я хотел бы вам задать, лейтенант: верите ли вы, что письмо с угрозами, найденное миссис Эбинджер в столе ее мужа, было написано одним из обвиняемых?

Трэнт на минуту задумался, прежде чем ответить.

— Письмо, о котором идет речь, — сказал он наконец, — было напечатано на пишущей машинке фирмы «Ремингтон», производящей такие машинки в огромных количествах. Машинка эта не обнаружена до сих пор; может быть, она была уничтожена. Я лично считаю, что мы стоим перед фактом совершения предумышленного убийства и что убийство это тщательно готовилось. Письмо, текст которого прост и даже примитивен, наверняка было написано одним из обвиняемых! Однако, поскольку мы не располагаем формальными доказательствами этого, пусть данный вопрос решают присяжные.

Я не мог опомниться от изумления. Значит, они так спешат положить конец делу Эбинджера, что открыто прибегают к помощи присяжных. Смахивало на то, что присяжным четко давали понять: оставьте письмо в покое — это могло быть случайное совпадение, — не соглашайтесь, если пожелаете, с предумышленным характером преступления, но осудите обвиняемых. И больше нам ничего не нужно.

Отличная штука — правосудие в Спрингвилле, не так ли?

— Присяжные заседатели, несомненно, поразмыслят над этой проблемой, — подытожил Форти. — И убедятся в полном отсутствии доказательств виновности моих клиентов.

* * *

В зале появился старый Сэм Бриггс. Он рассказал суду то же самое, что рассказывал мне. Было видно, что он очень нервничает. Прокурору пришлось вытягивать из него слово за словом. Меня не оставляло чувство неловкости за этого старого негра. Тим Форти заявил, что у него нет вопросов к этому свидетелю. Естественно, это вызвало удивление в зале. Удивился даже судья Корнуоллис.

Тим счел нужным объяснить свое поведение.

— Ваша честь, — обратился он к судье, — я не сомневаюсь в словах свидетеля. Я не оспариваю присутствие моих клиентов возле дома Эбинджера. А поскольку свидетель прямо сказал, что не видел их во вторник, то есть в день убийства, я не вижу необходимости задерживать его на свидетельском месте.

Корнуоллис был законченным рутинером. Он окинул Тима пристальным взглядом, размышляя, по-видимому, о том, какую пользу сможет извлечь адвокат из этой ситуации, когда придет подходящая минута.

В кресло для свидетелей уселась миссис Мейер, заведующая парфюмерным отделом универмага Эбинджера, начальница Дебби. Она явно постаралась позаботиться о своей внешности: надела по случаю процесса свой лучший костюм и даже сходила к парикмахеру. Несмотря на это, она очень нервничала и все время мяла перчатки своими пухлыми пальцами.

Прокурор попросил ее рассказать, при каких обстоятельствах Дебби Саймонс была уволена с работы. Хатти Мейер объяснила, что с некоторых пор в парфюмерном отделе каждый раз во время учета обнаруживалась недостача товаров. Пропадали флаконы духов и импортной туалетной воды. В течение одного месяца потери составили около ста пятидесяти долларов. По приказу дирекции был установлен негласный контроль, в результате чего в кармане висевшего в шкафу пальто Дебби Саймонс обнаружили флакон французских духов. По просьбе миссис Мейер дирекция решила не возбуждать дело. Виновница была незамедлительно уволена.

На этот раз Тим не отказался от вопросов.

— Миссис Мейер, — спросил он, — видели ли вы, как Дебби Саймонс украла этот флакон духов?

— Нет, не видела.

— Но вы считаете ее виновной?

— Меня никто не просил, чтобы я сказала, виновна она или невиновна. Прокурор спросил меня только о том, при каких обстоятельствах она была уволена. Я рассказала об этом.

— Вы меня удивляете, — сказал Тим Форти, добродушно поглядывая на миссис Мейер. — В иных условиях, правда, менее официальных, вы не скрывали своего мнения относительно случившегося.

Хатти Мейер нервничала все сильнее. И все больше напоминала жирного карася на сковородке. Есть люди, которые панически боятся свидетельствовать перед судом. В данном случае было похоже, что сегодня она окончательно истреплет свои перчатки.

Я присматривался к ней с интересом. Она разнервничалась до такой степени, что даже не заметили подвоха, скрытого в вопросе Тима.

— А кто еще мог украсть, если не она? — выпалила Хатти Мейер, не подумав, что тем самым отвечает на предыдущий вопрос. — Я знаю всех моих продавщиц много лет, а эта девочка проработала у нас едва шесть месяцев.

— Питаю надежду, что присяжные оценят этот факт как достаточную улику, свидетельствующую о виновности моей клиентки! — сказал Тим с явным злорадством.

— Мне кажется, что вы отдаляетесь от сути дела, — вмешался судья Корнуоллис. — Кража в парфюмерном отделе — это только отправная точка для этого процесса. Она определяет мотив к совершению преступления, которым руководствовалось обвинение.

— Ваша честь, — вмешался прокурор, — мне кажется, что уважаемый защитник путает рассматриваемое дело. Кража духов не является мотивом преступления. Мотив преступления — это увольнение Дебби Саймонс с работы. Позволю себе также напомнить, что Дебби Саймонс предстала перед судом отнюдь не за кражу духов.

Вы можете себе представить такое? Виновна или невиновна, это не имеет никакого значения. Важным является то, что эта девочка имела повод, чтобы вместе со своим парнем убить Арнольда Эбинджера. Любопытная логика, не правда ли?

Хатти Мейер заключила список свидетелей обвинения, и прокурор Митчелл счел необходимым подытожить сказанное ими.

— Я намеренно вызвал на сегодняшнее заседание суда минимальное число свидетелей обвинения, — начал он. — Вполне достаточно было вызвать только тех, кто мог с полной очевидностью подтвердить, что Дебби Саймонс и ее приятель имели причины ненавидеть Арнольда Эбинджера. В их глазах он был боссом, выбросившим на улицу молодую девушку. Самьюэл Бриггс рассказал вам о том, как обвиняемые в течение нескольких дней подстерегали свою жертву. Лейтенант Трэнт, защитник закона и порядка, только что детально проанализировал все это. Уважаемые присяжные заседатели, дамы и господа! Эти молодые люди, вопреки их запирательству, виновны в убийстве Арнольда Эбинджера! Вам предстоит решить, можно ли в отношении них говорить о смягчающих обстоятельствах. Но как гражданин и как окружной прокурор я должен напомнить, что Майкл Доулейн и Дебби Саймонс убили не только Арнольда Эбинджера. Они явились также причиной смерти молодой негритянки, которая погибла на следующий день во время беспорядков на том берегу реки. Пытаясь переложить ответственность за свой поступок на террористическую негритянскую организацию, они нарушили мир в нашей стране. Они восстановили друг против друга оба наши сообщества — белых и цветных. Присяжным не следует забывать обо всем этом! Только благодаря напряженной работе лейтенанта Трэнта, увенчавшейся арестом обвиняемых в течение семидесяти двух часов после совершения убийства, мы избежали самого худшего — более опасных беспорядков, которые могли закончиться еще трагичней и привести к настоящей катастрофе.

Прокурор сел. Присяжные кивали головами. Я ждал, что в зале прозвучат аплодисменты. Все без исключения поняли, к чему призывал прокурор.

Он заявил недвусмысленно: если вы хотите, чтобы негры оставили вас в покое, подтвердите, что эта пара молодых неудачников убила Эбинджера. Приговорите их к любому наказанию. Это не имеет никакого значения. Главное, чтобы всем стало известно, что преступление совершили белые.

Удовлетворенный ходом развития событий и надлежащей реакцией как публики, так и присяжных, судья Корнуоллис объявил перерыв.

Я видел взгляд Майкла Доулейна, брошенный в сторону Тима Форти. Он был полон презрения и ненависти. Я на его месте тоже считал бы, что все, как негры, так и белые, заинтересованы в том, чтобы сделать из него и его подруги козлов отпущения.

Делмер

Началось третье заседание суда. В зале не было ни одного свободного места. Мои дорогие сограждане начитались газет, наслушались радио, насмотрелись телепередач. Они узнали, что убийц Арнольда Эбинджера защищает негр, и незамедлительно припомнили, что в первые минуты в этом убийстве обвиняли «Черных пантер».

Все это не могло не пробудить огромный интерес к процессу. Сюда примчались все домохозяйки, мужья которых в это время вкалывали в поте лица, чтобы обеспечить семью до конца месяца. Среди присутствующих я заметил много моих собратьев. Снова состоялся тот же церемониал: присутствующие стоя и в молчании выслушали вступительное слово судьи Корнуоллиса, не поскупившегося на сентенции. Наконец он объявил о продолжении разбирательства и предоставил слово защите.

Передо мной сидела молодая пара с выражением опустошенности на лицах. Они знали, что в этот день решается их судьба. И уже не доверяли никому. Вчера прокурор с превеликой ловкостью делал все, чтобы им не задавали вопросы. Ему было нужно, чтобы Майк и Дебби до того, как начнут давать показания, уже восстановили против себя весь город.

Все ожидали, что Тим Форти захочет, чтобы обвиняемые выступили в роли свидетелей на собственном процессе. Но тут же последовала сенсация: адвокат заявил, что сперва он выступит сам, а потом будут заслушаны свидетели защиты.

В своем выступлении Тим рассмотрел обстоятельства, при которых было найдено тело Арнольда Эбинджера, и описал ход событий того дня.

— Уважаемые присяжные заседатели, дамы и господа! — сказал он. — Шериф О’Мэлли и лейтенант Трэнт, исполняя свой долг, немедленно прибыли на виллу Эбинджеров. Там их ждала глубоко взволнованная вдова Арнольда Эбинджера. Она показала им найденное ею накануне в письменном столе своего мужа письмо с угрозами и сказала, что это письмо было причиной того, что ее муж был расстроен и заметно нервничал в течение нескольких последних дней. И что же произошло тогда? Пресса, радио, телевидение немедленно сделали это письмо достоянием гласности! На страницах газет появились агрессивные передовицы, некоторые из них почти призывали к убийству.

В зале зазвучал неодобрительный шумок. Тим Форти спокойно ждал тишины.

Судья Корнуоллис с яростью ударил молотком по столу.

— Я попрошу защиту воздержаться от политических рассуждений! — крикнул он. — Пусть защита придерживается точных фактов, касающихся этого процесса!

— Никто не может запретить свободному гражданину свободной страны вспоминать о трагических событиях, потрясших наш город на следующий день после смерти Арнольда Эбинджера. И события эти непосредственно связаны с настоящим процессом, так как прокурор вчера обвинил моих клиентов в том, что они явились причиной беспорядков на той стороне реки. Я же считаю, что за эти беспорядки ответственны те, кто, не подумав, распространил содержание письма с угрозами, использовав средства массовой информации, хотя какая-либо связь этого письма с убийством тогда не была установлена. За эти события ответственны те, кто обвинил экстремистскую негритянскую организацию, прежде чем лейтенант Трэнт закончил расследование.

Зал заклокотал. Черные и белые злобно поглядывали друг на друга. Я вздохнул с облегчением, увидев полицейских, появившихся в зале на тот случай, если придется разнимать не в меру расходившихся противников. Судья Корнуоллис, лицо которого стало фиолетовым, пригрозил, что удалит публику из зала.

Тим Форти взглянул на скамью присяжных.

— Пожалуйста, успокойтесь, — сказал он. — С этой темой я покончил. Слава Богу, следствие проводил лейтенант Трэнт… В тот вечер, когда, как сказал господин прокурор, мы находились на краю катастрофы и когда шло погребение Арнольда Эбинджера, лейтенант Трэнт арестовал убийц этого великого человека. И вот они перед вами, уважаемые присяжные заседатели, двое молодых людей, а точнее, двое детей, которых обвиняют в убийстве.

* * *

Снимаю перед тобой шляпу, Тим. Ты выиграл. Они в твоих руках, они ловят твои слова. Женщина со скамьи присяжных смотрит на тебя со слезами на глазах. Один только негр ненавидит тебя, потому что чувствует, что ты попытаешься доказать невиновность этих двух белых. Прокурор перебирает свои бумаги, а Луциус Трэнт, шеф отдела расследования убийств, ждет, сжав руки в кулаки…

В зале тишина.

— Оказалось достаточным, чтобы Майкл Доулейн и Дебби Саймонс были арестованы, — продолжал Тим Форти, — чтобы, как по мановению волшебной палочки, в Спрингвилле воцарился мир. А вопрос времени во всем этом имел важнейшее значение. И не только потому, что ситуация угрожала взрывом, причем взрывом кровавым, но также и потому, что люди, занимающие очень важные посты, начали хмурить брови. Белый Дом поглядывал на Спрингвилл, а выборы так близки…

— Я заявляю протест, ваша честь! Защита позволяет себе недопустимые инсинуации в отношении властей!

— Протест принят, — хриплым голосом объявил судья.

— Никаких инсинуаций! — запротестовал Форти. — Я лишь констатирую, что окончание блистательного расследования, проведенного лейтенантом Трэнтом, имело место в крайне благоприятный момент и привело к миру и спокойствию по ту сторону реки. И это все. И еще я хочу добавить, что великолепно понимаю поведение властей нашего округа, которые провели расследование и поставили моих клиентов перед судом, не дождавшись даже, чтобы они признали свою вину.

— К делу, мистер Форти, к делу! — рявкнул судья Корнуоллис, вытирая платком вспотевшее лицо.

— Но, ваша честь, я как раз перехожу к делу. Мои молодые клиенты не признали себя виновными. Пришла минута, когда я в ответ на версию господина прокурора должен представить факты так, как их видят эти молодые люди. Дебби Саймонс была уволена за кражу в универмаге Эбинджера, где она работала в парфюмерном отделе. Это очень тяжелое обвинение, ваша честь. Оно означает, что, хотя дирекция универмага по просьбе великодушной миссис Мейер и не обратилась в суд, Дебби будет очень трудно найти работу… Дебби утверждает, что она невиновна. Она говорит об этом своему жениху, Майклу Доулейну. И тот принимает решение. «Если ты невиновна, то нужно пойти и пожаловаться самому мистеру Эбинджеру», — говорит он девушке. И молодые люди идут к Арнольду Эбинджеру. Их единственная цель — убедить владельца фирмы, чтобы он отменил решение, принятое в отношении Дебби. Иными словами, это означает, что как для Дебби, так и для Майкла было исключительно важно, чтобы Арнольд Эбинджер жил и мог осуществить свою волю. В результате мотив преступления, выдвинутый обвинением, попросту отпадает.

— Прошу вас извинить меня, ваша честь, — прервал адвоката прокурор, — но нам здесь рассказывают сказки. Нас желают убедить, что Дебби Саймонс — это молодая, честная девушка, которая никогда в жизни ничего не украла. Но ведь суд только что заслушал показания ее начальницы, миссис Мейер.

Тим Форти поклонился с видом иллюзиониста, готового исполнить свой коронный номер.

— Прокурор хочет, чтобы приговор был вынесен на основании улик. Но и я не желаю ничего иного. Пусть наши суждения опираются на официальные показания свидетелей и на неоспоримые доказательства! Я попрошу вас вспомнить, что Дебби Саймонс была уволена из универмага потому, что в кармане ее пальто, висевшего в шкафу, нашли флакон духов. Однако никто не видел, как она положила его туда. Прошу суд вызвать свидетеля защиты, миссис Бетти Оуэн!

*  *  *

Знаю, вы упрекнете меня, что я постоянно обращаюсь к неграм и негритянкам. Я согласен. Но ведь в моем распоряжении было всего девять дней на проведение расследования. Естественно, имей я больше времени, я мог бы найти более презентабельного свидетеля. Однако я был счастлив и тем, что мне удалось найти эту цветную молодую женщину.

Бетти тридцать один — тридцать два года. Она толстушка, а ее кожа имеет цвет кофе с молоком. В зале суда она появилась в розовом костюме, подчеркивающем все выпуклости ее тела. Бетти — щеголиха. В этом нет никаких сомнений. И к тому же очень ухоженная. Если бы вы, как я, имели случай оказаться рядом с ней и почувствовать аромат ее духов, вы поняли бы, что я имею в виду.

Бетти уселась в кресло для свидетелей и украдкой взглянула на меня. Не очень восторженно. Если бы вы знали, как я намучился, чтобы добиться ее появления в этом зале!

Судья Корнуоллис задал ей несколько вопросов — имя, фамилия, адрес, семейное положение, — потом ее привели к присяге, а после этого за дело взялся Тим Форти.

— Уважаемая миссис Оуэн, мне очень приятно говорить со столь элегантной особой, — начал он с комплимента. — Я рад поздравить с этим и вас и вашего мужа, который?..

— Он начальник почтового отделения, — ответила Бетти, стараясь придать своему лицу надлежащее выражение.

— Да, да, — продолжил мой старый друг, — и он должен гордиться тем, что его жена привлекает к себе всеобщее внимание. И этому не приходится удивляться… Покупаете ли вы время от времени заграничные духи по доступным ценам?

Пухленькая Бетти сразу взяла быка за рога.

— Но ведь я не знала, что это краденые духи! Я думала, что особа, которая мне их доставляла, получала их по конкурентным ценам.

— О, миссис Оуэн, никто не имеет к вам никаких претензий, — заверил ее Тим. — Любой на вашем месте сделал бы то же самое. Однако я попросил бы вас сообщить нам, кто продавал вам духи по ценам ниже рыночных?

Бетти колебалась. Она взглянула на меня, прекрасно понимая, что она у меня в руках. Бетти знала, что если она сейчас не признается, я вполне могу возбудить против нее дело. Что ей оставалось делать?

Она глубоко вздохнула, а потом выпалила:

— Это миссис Мейер!

Зал ахнул. Присяжные обменялись взглядами. Я оглянулся, однако среди присутствующих миссис Мейер я не заметил.

— Итак, уважаемые присяжные заседатели, — повысил голос Тим Форти, — воровкой в парфюмерном отделе была миссис Мейер! Ее преступная деятельность длилась много месяцев. И когда она почувствовала, что может быть разоблачена, она подыскала подходящую жертву. У нее под рукой была молодая, бедная девушка, проработавшая в универмаге всего несколько месяцев! Достаточно сунуть в карман ее пальто флакончик духов, и дело улажено!

Прокурор еще раз выскочил из-за своего стола, словно чертик из коробки.

— Это постыдное обвинение, которое не может быть принято во внимание!

Тим снова поклонился присяжным и сказал:

— Я очень сожалею, что здесь уже нет миссис Мейер. Тогда она могла бы сама защитить себя. Впрочем, она в любой момент может привлечь нас к суду; в этом случае мы предоставим дирекции универмагов и полиции документы, подтверждающие, что одной из причин затруднений, испытываемых магазинами Арнольда Эбинджера, были серьезные хищения, великолепно организованные. Миссис Мейер и парфюмерный отдел — это всего лишь один из эпизодов. Мои молодые клиенты рассказали об этом Арнольду Эбинджеру. Он условился встретиться с ними в среду, восьмого октября, чтобы устроить очную ставку между Дебби и миссис Мейер… Майк и Дебби не входили на территорию виллы Эбинджера. Они были вполне удовлетворены коротким разговором с Эбинджером и с нетерпением ожидали следующего дня.

* * *

Конец выступления Форти был заглушен шумом и суматохой в зале. Некоторые во весь голос заявляли, что это выдумка защиты, но большая часть присутствующих поверила доводам Тима. Судья Корнуоллис пустил в ход свой молоток. В зале снова появились полицейские, чтобы навести порядок. Прокурор в явном замешательстве совещался со своими помощниками. Лейтенант Трэнт, смерив меня ядовитым взглядом, приблизился к столу Митчелла, который принял его не очень любезно. Я заметил, что они обменялись резкими фразами. Нетрудно было догадаться, что прокурор упрекает Луциуса в том, что он как следует не разобрался с кражами в универмаге, а Трэнт спрашивает, чего от него требуют: работы быстрой или доброкачественной.

Тим Форти вытащил сигарету. Я поднес ему зажигалку. Он явно был удовлетворен тем, как развиваются события. Мы выиграли первый раунд встречи.

Особое удовольствие доставило мне то, что на лицах молодых обвиняемых появились улыбки. Майк Доулейн, кажется, начал понимать причину моего присутствия в зале. Я дружелюбно похлопал его по плечу.

А в это время газетная братия сходила с ума. Судья был вынужден объявить перерыв.

* * *

После перерыва первым взял слово прокурор. Он раскритиковал методы, используемые защитой («Это судебное разбирательство, а не рекламная кампания»), и попросил суд призвать адвоката к порядку.

Я подумал, что Митчелл на редкость наивен, если полагает, что после случившегося ему удастся добиться осуждения молодых людей лишь на основании предположений, без каких-либо улик.

Тим Форти ощущал прилив сил после утренней победы.

— Ваша честь, — обратился он к судье, — в своем выступлении я старался показать, что Майкл Доулейн и Дебби Саймонс не имели ни малейшего повода для убийства Арнольда Эбинджера. Совсем наоборот! Я утверждаю: этим молодым людям следует верить, когда они говорят, что попрощались с мистером Эбинджером, прежде чем тот прошел на территорию своей виллы, и что они не имеют ничего общего с анонимным письмом, которое миссис Эбинджер показывала частному детективу Ричарду Бенсону, а затем офицерам полиции, проводившим расследование по делу о смерти ее мужа. Я мог бы удовольствоваться этим и, обращаясь к суду, сказать: предположение за предположение, и признайтесь, что чаша весов склоняется в пользу невиновности. Однако это всего лишь чисто теоретические рассуждения. Если Дебби Саймонс и Майкл Доулен не убивали Арнольда Эбинджера, то это означает, что его убил кто-то другой! Мой долг как адвоката состоит в том, чтобы доказать невиновность моих клиентов. Но только ли потому, что они мои клиенты? Нет! Это еще и долг гражданина — гражданина нашей страны, нашего города, ответственного, как и все вы, за то, что здесь произошло после убийства Эбинджера!

В зале воцарилась абсолютная тишина. Все ждали новых сенсаций. Если так пойдет и дальше, Тим Форти уже сегодня вечером станет известнейшим человеком от Атлантики до Тихого океана.

— Мы располагаем определенными данными о том, как был убит Арнольд Эбинджер, однако нам куда меньше известны последствия этого убийства. Нам известно содержание завещания умершего. Мы знаем, что он оставил все свое имущество, за исключением виллы, оцениваемой в тридцать тысяч долларов, своей дочери, миссис Ли. Знаем также, что вилла достанется его вдове, в пользу которой мистер Эбинджер застраховал свою жизнь на сто тысяч долларов. Остается только установить, не изменились ли бы эти решения, если бы Арнольд Эбинджер прожил еще несколько дней.

— Я возражаю, ваша честь! — прервал адвоката прокурор. — Защита пытается втянуть нас в обсуждение вопросов, не имеющих ничего общего с процессом!

— Я поддержу ваш протест… или отклоню его, мистер Митчелл, когда буду знать, каковы намерения защиты, — ответил судья весьма сухо.

Бомба взорвалась! Всем присутствующим было ясно, что это означает: судья изменял свое отношение к процессу.

— Благодарю, ваша честь! — Тим поклонился судье. — Но я уже закончил и хотел бы попросить вызвать моего следующего свидетеля, мистера Натаниела Гибсона.

Гибсон был низеньким, толстым человечком с лысой головой и улыбчивой физиономией.

— Мистер Гибсон, вы были страховым агентом мистера Эбинджера?

— Именно так, — с готовностью ответил Гибсон. — Мое бюро оформляло полисы на всю его недвижимость, а также на виллу с земельным участком, автомобиль и так далее.

— А когда он застраховал свою жизнь, вы тоже оформляли этот полис?

— Совершенно верно, — подтвердил Гибсон. — Страховой договор был заключен в шестьдесят пятом году, когда мистер Эбинджер вступил во второй брак.

— Насколько мне известно, вы были в отличных отношениях с мистером Эбинджером, а полис на сто тысяч долларов — это очень неплохая сделка, не так ли? Комментировал ли ваш клиент причину, по которой он застраховался на столь большую сумму?

— Да. Он объяснил мне свое положение. Мистер Эбинджер женился во второй раз, однако он считал, что его состояние должна наследовать дочь, так как своими финансовыми успехами он в значительной мере был обязан приданому ее матери. А своей второй жене, заявил он с усмешкой, он намерен оставить страховой полис и крышу над головой. «Если я умру рано, — сказал он, — она останется хорошо обеспеченной вдовой; если же ко дню моей смерти она уже будет старой женщиной, ей много не потребуется». И он предложил ряд дополнительных условий. В частности, что сумма страховки может быть передана миссис Эбинджер в форме ренты.

— Мы знаем обо всем этом, ваша честь, и сейчас только теряем время, — прервал свидетеля прокурор.

— Терпение, мистер Митчелл, — осадил его судья. — Вы будете иметь возможность задать вопросы свидетелю.

Старый Делмер начал чуть ли не нравиться мне. Казалось, он предчувствовал, чем закончится процесс.

Тим Форти задал главный вопрос:

— Мистер Гибсон, это вы должны были подписать последний договор со своим клиентом, Арнольдом Эбинджером?

Гибсон поудобнее расположился в кресле.

— Естественно! Мистер Эбинджер позвонил мне лично в четверг, второго октября, и попросил, чтобы я приехал к нему на следующий день. Это время для меня было неудобным, так как я должен был отправиться в Денвер, в управление страхового общества, которое я здесь представляю. Мы условились, что встретимся в его офисе в среду, восьмого октября.

— Он сказал вам, в чем дело?

— Да. Он сказал мне, что хотел бы изменить некоторые условия своего страхового полиса.

— Благодарю вас, мистер Гибсон.

Тим закончил допрос свидетеля, и тот немедленно был атакован прокурором.

— Мистер Гибсон, сказал ли вам мистер Эбинджер, в каком плане он намерен изменить свой страховой полис?

— Нет, господин прокурор. Однако на данном этапе для меня наиболее интересным было не это. Речь шла о том, какое дело он хотел со мной обсудить, чтобы я мог подготовить соответствующие материалы. Только это и было для меня важным.

— Значит, мистер Эбинджер мог и повысить страховую сумму?

— Это вполне возможно. В наше время многие клиенты так поступают, опасаясь инфляции.

— Это все, мистер Гибсон, — заявил прокурор и гордо сел за свой стол.

Напряжение и нетерпение, охватившие присяжных, представителей прессы и публику, стали почти осязаемыми. И никто не мог предугадать, в каком направлении будут развиваться события.

* * *

Следующему свидетелю защиты было лет сорок. Это был высокий, очень худой мужчина с большим носом и грустными глазами. Когда наши взгляды встретились, он быстро отвернулся, как если бы опасался, что кто-нибудь заметит этот знак понимания между нами. Из-за этого человека мне пришлось провести несколько часов в самолете, а его приезд в Спрингвилл обошелся нам в солидную сумму. Но, как сказал кто-то из генералов, ничего не дается даром.

После того как свидетель ответил на предварительные вопросы и произнес формулу присяги, Тим приступил к делу.

— Мистер Роберт Мердох, вы адвокат из прекрасного города Рино в штате Невада и, если я не ошибаюсь, в основном специализируетесь по бракоразводным процессам?

Мердох скромно кивнул головой.

— Мне кажется, что вы знали Арнольда Эбинджера, жертву убийства, в совершении которого обвиняют этих молодых людей. Я не ошибся? Вот его фотография. Узнаете ли вы его?

— В этом снимке нет ни малейшей необходимости, — сказал чувствующий себя в атмосфере зала суда привычно и свободно адвокат. — Я опознал мистера Эбинджера на фотографиях, помещенных в газетах в связи с его трагической смертью.

— Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с ним?

— Он появился у меня двадцать пятого сентября — ему был нужен совет. По его словам, он улаживал какие-то дела в Рино и воспользовался случаем.

— По какому делу ему понадобилось посоветоваться с вами, мистер Мердох? — спросил Форти.

— Он намеревался развестись, — очень спокойно ответил Тиму его коллега.

Мои дорогие друзья, зал судебных заседаний Спрингвилла еще не видел ничего подобного! Говорили и кричали все. Газетчики сорвались со своих мест и бросились к телефонам. Несмотря на запрет фотографировать в судебном зале, тут и там замигали вспышки. Судья Корнуоллис даже не пытался восстановить в зале порядок. Он встал, прервал заседание и отступил в свой кабинет, приглашая присяжных последовать его примеру.

Перерыв в судебном разбирательстве был единственным выходом из ситуации, которая сложилась в зале. За столом прокурора Митчелла громко спорили; в лагере неприятеля царила паника. Они были вынуждены немедленно решать тактические проблемы: должны ли они просить отложить процесс на некоторое время, чтобы собрать дополнительную информацию, или продолжить разбирательство.

* * *

— Ты удовлетворен, Дик? — спросил меня Тим Форти. Он предложил мне сигарету и закурил сам.

Я глубоко затянулся и выпустил клуб дыма.

— Мне кажется, что все идет неплохо, — ответил я. — Должен признать, что ты сражаешься, как лев.

Пальцы Дебби Саймонс коснулись моей руки.

— Это правда, мистер? Ведь это вы разузнали все это, да? Майк и я снова начали надеяться!

— Это хорошо. Вы выбрали самого лучшего адвоката в мире. Поверьте, только мистер Форти мог вытянуть вас из этой западни.

Малышка пожирала меня глазами. Честное слово, у меня создалось впечатление, что, если бы я позволил, она повисла бы на моей шее. На шее негра! Знаете ли вы, что это значит?

Рядом со мной внезапно появилась Луиза Райт. Она запыхалась — видимо, бежала сюда. Бедняжка, она дежурила в бюро и, к сожалению, не могла присутствовать при интереснейших моментах процесса.

— Радио прервало трансляцию и передало информацию из зала суда! — сообщила она. — Готовится специальный выпуск газеты!

Кажется, она не ошиблась. За нашими спинами нетерпеливо жужжали представители прессы. Все уже по уши были сыты перерывами.

В зале снова появились присяжные. Единственная женщина среди них окинула Майка и Дебби взглядом, полным сочувствия. Лейтенант Трэнт присоединился к штабу прокурора. Бледный и сосредоточенный, он старательно избегал моего взгляда. Наконец появился судья Корнуоллис. Все встали. Судья прежде всего предупредил публику, что если она будет продолжать так себя вести, то дело будет слушаться за закрытыми дверями. Его слова произвели впечатление, и в зале стало совсем тихо.

Мердох заложил ногу за ногу. Он спокойно смотрел на Тима, ожидая его вопросов.

— Итак, уважаемый коллега, — начал Форти, — вы сказали, что мистер Эбинджер намеревался развестись. Не говорил ли он вам почему?

— Разумеется. Ведь для того, чтобы дать совет, я должен все знать. В том числе и причину, побудившую его начать дело о разводе.

— И что же послужило причиной, из-за которой мистер Эбинджер хотел развестись с женой?

— Он сказал мне, что жена ему изменяет.

Новая бомба! В зале нарастал шум. Фоторепортеры искали глазами Джейнис Эбинджер, но ее уже не было в зале. Судья Корнуоллис яростно стучал по столу молотком, но не пытался прервать заседание. Он, как и все остальные, умирал от любопытства и хотел без промедлений знать продолжение.

— Мистер Мердох, — спросил Тим, когда в зале воцарилось относительное спокойствие, — сказал ли вам мистер Эбинджер, с кем изменяет ему его жена?

— Нет, господин адвокат. Он сказал мне только, что хорошо знаком с этим лицом и знает о нем все. Но фамилию он мне не назвал.

— Вам не кажется это странным? — Брови Тима поползли вверх.

— Нет, не кажется. Меня это не интересовало, — сказал Мердох. — Поймите, Арнольд Эбинджер консультировался со мной по процедурным вопросам. Я сказал ему, что он должен обратиться в суд с соответствующим заявлением. Однако, чтобы оно имело силу, его следует подкрепить доказательствами. Мистер Эбинджер поблагодарил меня, выплатил мне аванс, чтобы обеспечить мои услуги, и сказал, что свяжется со мной, как только добудет доказательства, необходимые для бракоразводного процесса.

— А после этого у вас были с ним контакты?

— Да, господин адвокат. Мистер Эбинджер уведомил меня по телефону второго октября, что приедет ко мне в Рино девятого или десятого числа этого месяца. Я сказал ему, что организую свои дела так, что смогу посвятить ему один из этих дней.

— Благодарю вас, мистер Мердох, — сказал Тим Форти и вернулся на свое место.

— Желает ли обвинение задать вопросы свидетелю? — спросил судья Корнуоллис.

— Нет, ваша честь, — буркнул Митчелл. — Однако я попросил бы свидетеля не покидать город. Я хотел бы задать ему несколько вопросов на завтрашнем заседании.

— Вы слышали, мистер Мердох? — спросил судья. — Ваши счета будут оплачены судом. Пригласите следующего свидетеля защиты… Джона Бэнкрофта.

Джон Бэнкрофт, улыбающийся во весь рот мужчина, для которого Бог не пожалел ни веса, ни жира, должен был нанести решающий удар.

— Чем вы занимаетесь, мистер Бэнкрофт? — учтиво спросил Тим.

— Ну… — Он почесал в голове. — Я, можно сказать, торговец.

— А чем же вы торгуете?

— Всем. Всем, что подвернется под руку. Меня интересует все, что можно продать или купить.

— Можно ли вас назвать… оптовым торговцем старьем?

— Если пожелаете! — Бэнкрофт снова заулыбался.

— Случалось ли вам покупать или продавать пишущие машинки?

— Естественно.

— В последнее время вам попадался товар такого рода?

— Да, мистер. Я купил кучу пишущих машинок в нашем городском управлении. Они были предназначены на слом. Городские власти закупили новые машинки. Электронные.

Я закрыл глаза… И снова увидел себя в лавке этого улыбчивого старьевщика, который позволил мне осмотреть все машинки. Я печатал на каждой из них, пока не добрался, наконец, до той, у которой была слегка повреждена буква «р»… Тим подал мне знак. Я наклонился и вытащил тяжелый ящик. Поставив его на стол, я извлек из него пишущую машинку.

— Была ли эта машинка среди тех, которые вы купили в городском управлении? — спросил Тим.

— Да, мистер.

Тим упредил замечание прокурора:

— Почему вы в этом так уверены?

— Это очень просто… Человек, поставивший ее на стол, это тот парень, который пришел ко мне и купил ее, после того как опробовал все машинки, купленные мной в городском управлении.

В зале снова зашумели. Все встали, чтобы лучше видеть. Когда, наконец, судья Корнуоллис добился того, что все успокоились и каждый занял свое место, я заметил кого-то возле прокурора. И шепнул об этом Тиму, который тут же взял слово.

— Мы подошли к кульминационной точке защиты, ваша честь, — сказал он. — Чтобы не затягивать процесс, я предлагаю не вызывать других наших свидетелей, кроме… кроме мистера Ричарда Бенсона.

* * *

Напряжение аудитории росло с каждой секундой. Я занял место в свидетельском кресле и принял присягу.

— Мистер Бенсон, — сказал церемонно мой друг Тим, — вы частный детектив. К вам обратилась сперва миссис Эбинджер, а потом приход Святых последнего дня. Вы проводили расследование параллельно с полицией. Чтобы поберечь время как суда, так и ваше, я не буду задавать вам вопросы. Я попрошу вас рассказать суду, как протекало ваше расследование.

Скажу откровенно, я не очень люблю выступать публично. Но что было делать…

— Во вторник, седьмого октября, — начал я, — миссис Джейнис Эбинджер пришла в мое бюро и показала мне письмо с угрозами, адресованное ее мужу, с рисунком пантеры вместо подписи. Она сказала мне, что я, как цветной, буду иметь больше шансов вступить в контакт с авторами этого письма и передать им от ее имени, что они ошибаются, так как ее муж никогда не был расистом. Она очень нервничала. Я попросил у нее двадцать четыре часа на размышления. Миссис Эбинджер представляла для меня двойную проблему. Во-первых, она была моей первой белой клиенткой, а во-вторых, она желала от меня не больше и не меньше, как установления контакта с нелегальной террористической группой. В тот же самый вечер, когда я возвращался домой, на меня напали трое белых бандитов, которые избили меня, а потом посоветовали мне не совать свой нос в чужие дела. В тот день я пытался собрать информацию о мистере Эбинджере и о том, какие к нему могли быть претензии. Восьмого октября — суд об этом знает — было обнаружено тело Арнольда Эбинджера. Он был убит накануне вечером, как раз в то время, когда его жена находилась у меня. Миссис Эбинджер показала полиции письмо с угрозами. Об этом письме узнала пресса. Спустя два часа весь Спрингвилл был убежден, что Эбинджера убили «Черные пантеры». В тот же вечер мне удалось заполучить в свои руки главаря банды, избившей меня седьмого октября. Я расплатился с ним той же монетой, и тогда он признался, что они действовали по приказу мистера Эбинджера, который позвонил этому типу седьмого октября в восемнадцать сорок пять. Эбинджер приказал ему, чтобы мне объяснили, что для меня будет лучше, если я перестану им интересоваться. Тогда я еще не мог понять, в чем дело. В тот же вечер нападки на «Черных пантер» привели к вспышке серьезных беспорядков на той стороне реки. Я начал размышлять над этим делом и пришел к выводу, что Арнольд Эбинджер никак не мог отдать по телефону приказ некоему Скинни Домбсу, чтобы тот преподал мне урок, потому что Эбинджер в это время был мертв уже четверть часа. Кроме того, даже если бы он был жив, он просто не мог знать, что я вечером загляну в некоторые из контролируемых им ресторанов. Но если Скинни не мог позвонить Арнольд Эбинджер, это должен был сделать кто-то другой. Этот факт был причиной того, что на следующий день я согласился принять на себя миссию, которую доверил мне от имени своих прихожан пастор Борден из церкви Святых последнего дня. Пастор понимал, что «Черные пантеры» не могут быть замешаны в этом убийстве. Он поручил мне открыть истину вне зависимости от того, какова она, чтобы этим путем снять напряжение, царящее в городе. Когда я принял это предложение, были арестованы Майкл Доулейн и Дебби Саймонс.

— Но вы продолжили свою миссию, — вмешался Тим Форти только для того, чтобы дать мне возможность перевести дыхание. — Не потому ли, что вы не верили в вину этих двух молодых людей?

Я пожал плечами.

— Признаюсь, тогда у меня еще не сложилось определенное мнение. Я не знал их. Мое задание состояло в том, чтобы открыть правду. И я ее искал, прибегая к помощи свидетелей. Естественно, что в условиях политического климата Спрингвилла арест этих молодых людей был подарком судьбы. Беспорядки затихли.

— Я протестую, ваша честь! — выкрикнул прокурор. — Этот человек оскорбляет правосудие! Он пытается создать мнение, что полиция в своих действиях руководствовалась политическими мотивами!

— Протест принят, — сказал судья Корнуоллис. — Мистер Бенсон, вы не имеете права делать такие выводы из некоторых элементов вашего расследования.

* * *

Я подождал минутку, пока зал суда успокоился. Я знал, что, выходя из этого здания, должен буду поглядывать направо и налево. Однако я должен был шагать дальше.

— Ваша честь, уважаемые присяжные заседатели! Я отлично понимаю, что форма, в какой я даю показания, отличается от принятой в суде. Однако я выбрал ее сознательно и только для того, чтобы лучше объяснить это дело. И когда я говорю, что полиция при расследовании руководствовалась политическими мотивами, это вовсе не инсинуации. Совсем наоборот: я утверждаю это, так как имею соответствующие доказательства! Всем вам известна последняя воля Арнольда Эбинджера, выраженная в его завещании. Но его страховой агент, свидетель Гибсон, показал под присягой, что Арнольд Эбинджер намеревался изменить страховой полис. Почему? Потому, что открыл, что жена изменяет ему! Он знал с кем. К несчастью для него, жена и ее любовник были отлично обо всем информированы. Они знали о его поездке в Рино, о его свидании с Гибсоном… Арнольд Эбинджер выдвинул свою кандидатуру на пост мэра. Он имел шанс быть избранным и возглавить администрацию этого города, включая полицию. Для любовника Джейнис в этом таилась немалая опасность. В любую минуту миссис Эбинджер могла остаться без гроша, а ее любовник мог оказаться без работы, на улице. И тогда они хладнокровно и продуманно совершили убийство. В их распоряжении было очень мало времени, не более одного дня, так как восьмого октября Эбинджер должен был встретиться со своим страховым агентом, чтобы аннулировать страховой полис, оформленный на имя его жены, а девятого или десятого октября намеревался вылететь в Рино, чтобы начать бракоразводный процесс…

Странное чувство испытываешь, когда что-то говоришь людям, внимание которых предельно сконцентрировано. К счастью для меня, потому что я чувствовал, что могу хватить через край, судья Корнуоллис прервал меня.

— Мистер Бенсон, — сказал он, — ваш рассказ… он очень захватывающий, но временами ему не хватает ясности. Вы утверждаете, что миссис Эбинджер могла остаться без денег, а убийцу вышвырнули бы с работы. Почему?

Я улыбнулся. В самом деле, я забыл об этой детали.

— Ваша честь, я готов это объяснить. В самом начале этого дела мистер Форти и я размышляли над тем, что склонило Арнольда Эбинджера баллотироваться на пост мэра города. Мистер Форти сказал тогда, что люди часто выставляют свои кандидатуры, чтобы обрести что-то, но не менее часто и против кого-то. И это было очень верное замечание. Арнольд Эбинджер хотел стать мэром Спрингвилла, чтобы добраться до шкуры другого.

— До чьей шкуры? — спросил судья.

— Любовника своей жены, — ответил я и умолк. А потом заговорил снова: — Само убийство не представляло уже никаких проблем, но будущий убийца искал лицо, на плечи которого можно было бы свалить вину. «Черные пантеры» показались ему наилучшим решением этой задачи. Он напечатал на машинке, которая должна была пойти на слом, письмо, хорошо известное суду, а свою любовницу послал ко мне. Я должен был обеспечить ей алиби. Миссис Эбинджер ловко дала мне понять, что это письмо не единственное — ему предшествовали письма аналогичного содержания. Перед тем как отправиться ко мне, она, по всей вероятности, впустила своего любовника в сад через боковую калитку. Убийца, укрывшись в кустах неподалеку от бассейна, ждал Эбинджера, который возвращался домой между восемнадцатью и девятнадцатью часами. Он услышал по ту сторону ограды шум автомобильного мотора. Возможно, что он даже видел Майкла Доулейна и Дебби Саймонс, разговаривающих с Эбинджером. Разговор был очень короткий. Арнольд Эбинджер отпер калитку своим ключом и вошел на территорию виллы. В тот момент, когда он проходил мимо бассейна, убийца ударом рукоятки пистолета лишил его сознания. Затем он вытащил из кармана жертвы ключ от калитки, бросил потерявшего сознание Эбинджера в бассейн и покинул виллу.

Судья Корнуоллис потер подбородок.

— До этого места я вполне согласен с вами, мистер Бенсон. Но почему на вас напали в тот вечер?

Судя по легкому шуму, пробежавшему по залу, этот вопрос интересовал не только судью.

— О, это был очень хитрый план, — ответил я. — Письмо, подписанное «Черными пантерами», само по себе было отличной идеей, но вокруг него следовало создать определенную декорацию. Именно поэтому миссис Эбинджер пришла ко мне. Это драматизировало ситуацию. Подчеркивало… черный характер этого дела. Убийца знал меня. Он знал, что перед тем, как принять окончательное решение, я наверняка попрошу время на размышления. Однако в его планы отнюдь не входило, чтобы я действительно взялся за это расследование, и он решил напугать меня и заставить отказать миссис Эбинджер. Поэтому меня и избили. Убийца знал, что я заинтересуюсь Арнольдом Эбинджером, и решил мне помешать. Увы, к несчастью для него, разница во времени между телефонным звонком псевдо-Эбинджера Скинни Домбсу и временем убийства дала мне пищу для размышлений. Скинни Домбс говорил по телефону в восемнадцать часов сорок пять минут седьмого октября. Эбинджер тогда уже был мертв. На следующий день, после того как тело было обнаружено, Джейнис Эбинджер с приличествующей обстоятельствам скорбью отдала письмо шерифу О’Мэлли и лейтенанту Трэнту. С этим документом немедленно ознакомили прессу, которая начала призывать громы небесные на головы «Черных пантер». Суд знает последствия этой инициативы — драму по ту сторону реки. Убитая девушка, десятки раненых. Сотни арестов и пожар, который начал распространяться по всей стране. Спустя два дня городские власти охватила паника. Приехавшие на погребение Арнольда Эбинджера губернатор, сенатор и другие высокопоставленные лица набросились на мэра и полицию. И тогда убийца испугался. Он осознал катастрофические последствия своего плана. К счастью, была еще та пара молодых людей, которые остановили Эбинджера, когда тот возвращался домой. Нужен был предлог, чтобы арестовать этих ребят. Лейтенант Трэнт тщательно обшарил район, где жил Эбинджер, чтобы найти свидетеля, видевшего этих молодых людей. Ему повезло. Садовник Самьюэл Бриггс видел их. Не в день убийства, а до того. И к тому же два раза. Арестованные Майкл Доулейн и Дебби Саймонс признались в том, что старались встретиться с Эбинджером. У них не было никаких причин скрывать этот факт. Однако одной этой улики оказалось достаточно, чтобы они предстали перед судом.

За столом прокурора царили паника и замешательство. А вот судья Корнуоллис слушал с раскрытым ртом, с трудом сдерживая распиравшее его любопытство. Это было куда интереснее телепередач!

— Итак, мистер Бенсон, — сказал он, — виновным является…

— Лейтенант Трэнт, ваша честь! Он много месяцев был любовником Джейнис Эбинджер. Адвокат Форти представит в распоряжение суда официальное заключение эксперта, подтверждающее идентичность этой пишущей машинки с той, на которой отстучали письмо, обвиняющее «Черных пантер». Из актов инвентаризации городского управления следует, что машинка эта находилась в отделе расследования убийств. Трэнт воспользовался ею в последний момент, когда машинки отдавали на слом. К сожалению, ему не повезло… Машинки купил старьевщик. Со дня смерти Эбинджера Трэнт каждую ночь проводил на вилле вдовы. Он входил через боковую калитку, используя ключ своей жертвы. Я следил за ним еще вчера. К сожалению, он не сможет это подтвердить, так как покинул зал суда в тот момент, когда понял, к каким выводам я пришел. В данную минуту он имеет час преимущества перед судом. Именно поэтому защита отказалась от вопросов и предложила, чтобы я давал показания в форме рассказа. Мы хотели ускорить разбирательство.

* * *

Я мог бы еще немало рассказать, но судья Корнуоллис прервал заседание суда. Прокурор Митчелл и его помощники исчезли. Мне кажется, что за это время его мнение о школьном приятеле несколько изменилось.

Газетная братия сходила с ума. Я был окружен чуть ли не сотней репортеров, которые старались перекричать друг друга, задавая вопросы и фотографируя меня со всех сторон. Двое полицейских, приставленных к Майклу Доулейну и Дебби Саймонс, стояли неподвижно, как два колышка. Они явно не знали, что им делать со своими узниками. Молодые люди, пьяные от счастья, бросились друг другу в объятия.

Я закурил сигарету и коснулся плеча Тима.

— Ну что ж, кажется, мы выиграли, — шепнул я ему.

— Твое счастье, что Трэнт поддался панике, потому что если бы тебе пришлось представить доказательства…

— Это ясно! У меня были только мои собственные показания; однако не забывай, что я частный детектив и имею официальную лицензию, так что мои показания имеют определенный вес! Три ночи я следил за этой пташкой, ошивающейся в доме Джейнис…

К нам приблизился пастор Борден.

— Приход церкви Святых последнего дня счастлив, что содействовал триумфу истины! — заявил он торжественно.

Я подумал, что для методиста пастор Борден имеет слишком много от иезуита. И вдруг почувствовал себя ужасно измотанным. Ведь я так много работал в течение этих десяти дней и жил в таком напряжении. Сейчас я мечтал только об одном: оказаться вместе с Луизой в одном из тех маленьких ресторанчиков, в которых нам случалось подкрепляться, когда мы кончали работу слишком поздно.

Мы вышли из зала суда. По пути мне пришлось дать бесчисленное множество интервью. Для меня это была фантастическая реклама. Видимо, в течение ближайших лет работы у меня будет выше головы.

Наконец все успокоилось. Я взял под руку мою очаровательную секретаршу и направился к машине. Возле тротуара стоял полицейский автомобиль. Рация была включена, и я услышал: «Внимание! Все полицейские машины…»

— Как вы считаете, шеф, он быстро окажется в их руках? — спросила Луиза и подняла на меня свои великолепные черные глаза.

Это была прекраснейшая девушка на свете.

— Не знаю, — ответил я. — Ведь ему известны все входы и выходы…

Луиза улыбнулась.

— Может, сыграем в тотализатор, кто выиграет?

Мы подошли к моему «форду». Я сел за руль, а Луиза заняла место справа от меня. Я обнял ее и осторожно поцеловал в губы.

— Вот мой выигрыш, — сказал я.

Примечания

1

Слова из гимна сторонников движения за гражданские права.

2

Автобусы фирмы, эмблемой которой является борзая.

Content

Немур Пьер Моя первая белая клиентка

Пьер Немур Моя первая белая клиентка (Пер. с франц. Э. Гюннер, Ю. Иваниченко)

Луиза

Джейнис

Арнольд

Стюарт

«Ма»

Тим

Ирвинг

Лайнус

Луциус

Марвин

Томас

Сэм

Майкл, Дебби

Гэрри

Делмер

Примечания