Эрба Эдоардо

Звери в тумане

Эдоардо Эрба Звери в тумане

Мистерия

Animali nella nebbia: Edoardo Erba

Перевод с итальянского

Действующие лица:

Палома

Франческо Фуми

Альфонсо

Оба

Юноша

Габриелла

1. День, который плохо начался

Луг в пелене тумана. В прогнозе обещали местами туман, и этот луг, полностью укрыт туманом. Луг слегка спускается вниз, по крайней мере, так кажется с того места, откуда мы наблюдаем. Если бросить мяч, он покатится немного влево, значит, спуск не совсем прямой. Но никто ничего не бросает. Перед нашими глазами только луг в тумане. Сейчас раннее утро и, судя по времени года, можно предположить, что с восходом солнца туман рассеется. Но он не рассеивается. И не рассеется в течение всего дня, а, наоборот, к ночи сгустится еще больше.

При такой видимости и на таком лугу мы меньше всего ожидаем увидеть трехногий столик. Тем не менее, мы различаем белый, или, скорее, бывший когда-то белым столик, теперь основательно проржавевший. Мы замечаем, что этот и без того шаткий стол, становится совсем неустойчивым, если его поставить на спуске. Внезапно рядом появляется хрупкая человеческая фигура. Впрочем, она не такая хрупкая, как нам показалось на первый взгляд. Это женщина лет сорока, с хорошей фигурой, гибкая, но не худая, с красивыми формами. Красивая. На плечах у нее широкий шарф или мантилья. Ее зовут Палома, ей недавно исполнилось сорок лет. Если бы мы могли разглядеть ее вблизи, то обратили бы внимание на блеск умных глаз, который пугает большинство мужчин, и лишь в немногих из них может вызвать совершенно противоположные чувства. Палома держит в руках накрытый для завтрака поднос. Она осторожно ставит его на столик, у которого подгибается ножка. Столик накреняется. Небольшая волна кофе выплескивается из кофейника, но Палома этого не замечает. С задумчивым лицом она смотрит прямо перед собой и глубоко вздыхает.

Палома: Франческо, посмотри, как здесь… прекрасно. Ничего не видно. Какое чудо… Даже дома не видно. Выходи, будем завтракать. Тут немного сыро, но не холодно. Знаешь, мне здесь нравится. Ты прав, здесь нет ничего ровного, но мне нравится. В котором часу мы вчера вечером приехали, в девять? А я уже привязалась к этому месту. Мне ведь обычно никогда ничего не нравится. И дом тоже… Ты говорил, что это развалюха, а на самом деле… конечно, обстановка во вкусе твоей матери, но некая атмосфера здесь есть. Сегодня утром, когда я открыла окно и впустила туман, мне показалось, что дом возвращается к жизни. Конечно, ванные комнаты надо отремонтировать… в таком красивом доме… нет даже душа… и эта веранда наверху… боже мой… Там нужно все открыть, убрать этот ужасный стеклопластик, впустить воздух, небо… можно навес сделать на случай дождя. А ты собираешься сюда вернуться? Хотя, что я говорю, прежде чем вернуться, нужно уехать, а мы только приехали, правда, Франческо? Иногда побываешь в одном месте, а потом не возвращаешься туда больше никогда. А мне бы хотелось, чтобы это вошло у нас в привычку. Приезжать сюда, я хочу сказать. У нас совсем нет привычек, было бы хорошо иметь хоть одну. Почему бы нам не попробовать пустить здесь корни? Ты меня слышишь? Где ты? Уйди с кухни, там плохо пахнет. Иди, подыши. Там тоже нужно побелить. Я про кухню. Обновить ее. По-моему, твоя мать не белила дом лет тридцать. Здесь пятна сырости и плесень… А ты еще общался со своей матерью тридцать лет назад, или вы уже тогда были в ссоре? Франческо? Почему ты не отвечаешь? Ты все еще сердишься из-за дороги? Еще вчера ты даже не собирался сюда, а теперь переживаешь из-за дороги, которую построили на участке… из-за дорожки, можно сказать. Она хоть и асфальтированная, но все же дорожка… О, наконец-то…

Появляется внушительных размеров мужчина, который несет под мышкой два стула. Это инженер Франческо Фуми, муж Паломы. Ему пятьдесят четыре года, он полный, с почти седыми усами. Он руководит небольшой фирмой, переживающей не лучшие времена. Нас это не интересовало бы, если бы не помогало понять его душевное состояние. Мужчина ставит стулья рядом со столом, но не садится, а продолжает смотреть в одну точку. Палома пытается истолковать его молчание.

— Если тебе холодно, давай вернемся в дом. Я просто хотела побыть на воздухе… Но если хочешь, вернемся внутрь. Давай, пойдем. Так будет даже лучше, здесь такой густой туман… Зачем терпеть? Холод есть холод… Это займет у нас минуту… Если ты из-за меня, то я тоже предпочитаю вернуться в дом… Меня знобит. Ну, я не понимаю тебя, когда ты так себя ведешь… тогда давай завтракать.

Они садятся и начинают есть в полном молчании. Лает собака.

— Слышишь? Протестует. Побегать хочет. Почему бы тебе не пойти потом на охоту? Ты всегда берешь с собой все для охоты, а потом не ходишь. Дал бы разрядку ей и себе. А после обеда можем пойти в деревню и поискать ресторан. Нет, нет, я не собираюсь планировать твой день, мы можем делать все, что хотим. Можем весь день пить вино. Наверняка оно тут хорошее… Вот глупая, у нас же есть пасхальная голубка, я купила ее к Пасхе и оставила дома… Подумать только, уже Пасха… кажется, только вчера было Рождество… годы испаряются. Хотя ты все равно пасхальную голубку не любишь. Что тебе в ней не нравится, миндаль или цукаты?

— Цукаты.

— Правильно, цукаты. Я все время забываю. Осторожно, не попади рукавом в кофе… Интересно, где тут продают вино? Я хотела бы сходить посмотреть винный погреб. Знаешь, когда мы проезжали на машине деревню, она мне показалась симпатичной. Хотя мы и ехали по окружной… Франческо, что с тобой? Ты все еще думаешь про эту дорогу? Ну да, ты не спал из-за этого всю ночь… Давай, просто проживем этот день. У меня такое чувство, что ты ищешь предлог, чтобы рассердиться, когда ты со мной. Давай забудем. Это же крестьяне. Здесь долго никто не жил, вот они и сделали, как им было удобно. Теперь мы будем сюда приезжать, и все изменится, вот увидишь.

— Давай помолчим, а?

— Почему?

— Меня раздражает каждое твое слово.

— Хорошо, давай помолчим.

— Вот и хорошо, будем есть и молчать.

2. Как Оба попал в историю

Альфонсо и Оба находятся в соседнем городке в баре. Несмотря на холод, они сидят за столиками на улице. Впрочем, сидит только Альфонсо. Оба стоит в метре от него и не отвечает. Он ничего не понимает, потому что только что приехал. Или только что сбежал, мы этого не знаем. По документам ему двадцать лет, но могло бы быть и девятнадцать, и тридцать пять, потому что документы, как потом выяснится, поддельные, и мы не можем различить возраст черного человека. Оба из тех африканцев, увидев которых, можно позавидовать их телосложению, вьющимся волосами, и втайне даже цвету кожи. Им можно завидовать во всем, кроме содержимого рюкзака, который выглядит грязным и почти пустым и, судя по своему виду, вмещает все имущество Обы. Альфонсо сорок два года. Он маленького роста, коренастый, одет в белую рубашку с высоким воротом. Над ремнем немного нависает живот, и, когда он говорит, то втягивает живот, как будто собирается выпустить газы. Несмотря на его старания казаться любезным, в нем с первого взгляда замечаешь что-то неприятное, и мало кто заговорил бы с ним за столиком в баре.

Оба и не заговорил, хотя он вряд ли смог бы это сделать, не зная языка. Он только приближается к бару, стараясь скрыть свою растерянность. Альфонсо минуту изучает его, потом поднимается, негромко говорит ему какую-то ерунду и пошлепывает по плечу, чтобы дать почувствовать себя в своей тарелке. Оба внимательно выслушивает его до конца, ничего не понимая. От испуга, а может, чтобы не показаться невежей, Оба сначала улыбается, потом отвлекается, вновь сосредоточивается, пытается сказать да, когда это, по его мнению, уместно, и нет, когда нужно говорить нет, разводит руками, когда не знает, что говорить: да или нет. Он сердится, чувствует, как кровь закипает, пугается, и все это в течение пяти минут. Он ни разу не перебивает Альфонсо и, в конце концов, сам не зная как, попадается на приманку.

Если опустить детали и некоторые отступления сомнительного вкуса, речь Альфонсо была приблизительно следующего содержания:

Альфонсо: Пиво будешь? Пиво… cerveza… как ты пиво называешь? Пиво. Я тебя потом угощу. Ты знаешь, что такое расизм? Ра-сизм. Ты всех тут достал. Так что смотри, глаза никому не мозоль. Видишь вон того типа? Он одним ударом зубы тебе вышибет. А если будешь выпендриваться… видишь этот бар? На тебя все тут навалятся и устроят тебе праздник. Потому что все итальянцы козлы. Запомни это ради твоей же пользы. Надо понять, что тут за менталитет, а то камнями закидают. Тут если узнают, что в твоей стране от землетрясения погибли, ну не знаю, миллион человек, знаешь какое им до этого дело? Им всем по барабану!.. У тебя деньги есть? Нет? Работать надо. Здесь без денег сдохнешь. Приспосабливаться, понял? Ты должен делать то же, что и все. Гнуть спину. Вкалывать, гнить. Сдохнуть должен. Тут надо килограмм скинуть, чтобы цент заработать, ты понял или нет, куда попал? Будешь есть дерьмо на обед и на ужин. Потрогай мои руки. Чувствуешь, сколько они работали? А? Чувствуешь мозоль? Да… Правильно догадался. Нет никакой мозоли. Я руками ни хрена никогда не делал. Потому что тот, кто работает, того облапошили. Тебе говорят: работай, работай, а кто командует, ничего не делает, понял? Но это не про тебя. Ты рабом родился, и командовать тебе не светит. Надо слушаться первого встречного, а то камнями закидают. И кого же ты встретил первым? Альфонсо. И тут тебе повезло, потому что ты мог наткнуться на какого-нибудь негодяя, а у Альфонсо голова светлая. Вот тебе практический пример: ну, где твой паспорт? Паспорт. Документы… Нет, нету их у тебя. Они у меня в кармане. Правда, Оба? Я их выудил, когда по плечу тебя шлепнул. Это чтобы показать, какой ты дурень. Да еще и врун к тому же. Это что такое?.. А почему ты сказал, что денег нет? Да отдам я тебе их, отдам… угости меня пивом, и мы в расчете. Два пива, начальник. Ой-ой-ой, что ты делаешь? Тихо, тихо… Ты что, не понял: я мог бы просто уйти? Они уже были у меня в кармане… Успокойся, друг. Послушай меня. Ты всех тут достал, я тебе уже раньше сказал. Меня первого, это я тебе сейчас говорю. Поэтому нечего выступать. Документы я твои посмотрел. Поддельные. И вида на жительство в помине нет. Я скажу тебе кое-что, и ты исчезнешь, понял, Оба? Хотя кто тебя знает, Оба ли тебя зовут? Ты по дерьму соскучился? Хочешь туда скорее вернуться? Тогда друг-товарищ, приготовься работать на Альфонсо, потому что я как раз лишился сотрудника, и мне нужен новый. Парковаться умеешь? Автомобили, машины… парковка. В твоей стране паркинги есть, или вы на верблюдах разъезжаете? А, вот оно что… Это не трудно, я тебе в двух словах объясню. Тут на машине никуда не сунешься. Приведу тебе практический пример: паркуешь ты тут снаружи машину, чтобы зайти пивка выпить, если, конечно, тебе его принесут когда-нибудь… начальни-и-ик, два пива я сказал!.. паркуешь тут машину, приезжает оранжевый эвакуатор и увозит ее. Но Альфонсо появляется раньше. Он уже и полицейского умаслил. Короче, проще простого: вечером встаешь здесь на улице. Сумка через плечо, на голове кепка. Белая, потому что сам ты чернее ночи, не заметят и придавят. Встаешь посреди дороги и делаешь вот так рукой. Когда кто-нибудь останавливается, делаешь знак, что место, мол, свободно, показываешь, чтобы проезжали вперед, назад, стоп, в общем, всю эту хреновину. Потом когда человек выходит из машины, подходишь и делаешь вот так пальцами. Это значит два. Девяносто шансов из ста, найдется хоть один, кто вытащит бумажник и заплатит. Если не заплатит, ты ему повторяешь. Два. А если опять не заплатит, пусть идет. Потом, не торопясь, минут через десять, когда убедишься, что рядом никого нет, вытаскиваешь гвоздь и хорошенько царапаешь ему бок. Деньги будешь класть в сумку. Я буду подходить каждый час, пересчитывать деньги в сумке и царапины на дверцах. И все должно сходиться, понял? Для начала буду платить тебе десять, потом посмотрим. Плюс чаевые, но это дело твое, я про них знать не желаю. Тебе есть, где, ночевать?.. Нет? Тогда те десять будешь платить за комнату. Я обо всем позабочусь. У моего друга переночуешь. Можешь прямо сегодня к нему. Завтра выходишь на работу. Сегодня нет, потому что центр перекрыт. Знаешь, какой сегодня день?.. Эх, даже этого не знаешь. Пятница. А воскресенье знаешь, какое число? Ладно, плевать на воскресенье. Ты мусульманин? Ладно, мусульманин ты или нет, делай, что я тебе говорю, и сможешь заплатить за первую ночь. Потому что здесь подарков никто не делает. Я встречаюсь сегодня с одной девушкой, ты тоже пойдешь. Ей нужны актеры. Для театра. Она белых ищет, но я тебя протащу, вот увидишь. Не переживай, ничего особенного делать не надо, так, ерунда, она тебе объяснит. А, деньги, которые ты положил в паспорт, я беру в залог. Гарантия. Потому что я добрый и всем друг, всем верю, но надувательства не потерплю, понял? Теперь выпей за счастье, которое тебе привалило. Не так-то это просто: приезжаешь сюда, и в первый же день находишь одним махом дом и работу… Ну что, начальник? Принесешь ты пиво, наконец, или нет? А мусульмане пиво пьют? Хотя это легонькое совсем, алкоголь и не чувствуется.

3. На охоте

Мы снова в поле. Слышно, как лает собака. Сначала поблизости, потом все дальше и дальше. Мы слышим собаку, но не видим, потому что туман сгустился еще больше, он стал почти жидким, как в аквариуме с белой непрозрачной водой, которая закрывает каждое дерево, каждое растение, каждую травинку. Собака — это только дуновение ветра, шелест потревоженной высокой травы или задетых веток. Мы слышим лай и, если у нас хороший слух, слышим, как собака бежит по мокрой траве. Когда этот звук почти затихает, вдалеке слышится бой барабана. Скорее даже это малый барабан с глухим прерывающимся звуком.

Там-там приближается, и мы можем разглядеть фигуру юноши с бородой, который идет по высокой траве и бьет в малый барабан, висящий у него на шее. Юноша уже не очень юн, ему лет тридцать или немногим больше, но взгляд у него юный. На его лице морщина или что-то другое, чего не замечаешь сразу, но если закрыть глаза и задуматься, то понимаешь: в его лице действительно есть что-то странное, морщина или что-то еще: должно быть, след страдания. Его имя не имеет значения, многие называют его юношей, возможно потому, что его светлое лицо остается в памяти.

Юноша осматривается, как будто потерял тропинку. Продолжает бить в малый барабан, но сбивается с ритма и становится ясно, что он не знает, куда идти. В тот момент из ниоткуда появляется охотник, не кто иной, как инженер Фуми с ружьем за плечом. Юноша стоит с застывшей в воздухе палочкой.

Фуми: Ты заблудился, молодой человек?

— Нет.

— А, по-моему, да. Ты на частной земле. Наверное, не заметил, как перелез через какую-нибудь сетку.

— Я не заметил.

— В следующий раз будь внимательнее.

— Ты тоже на частной земле.

— Да, но эта земля моя. Это только кажется несущественной деталью, на самом деле разница большая. На ударных играешь?

— На досуге.

— Тебе следует заняться этим серьезно, у тебя талант. Ты мог бы создать группу. Я только тебя прошу не репетировать на моей земле.

— Земля-то может быть и твоя, но звери, живущие на ней, нет.

— Да? А чьи же они? Твои?

— Не всем обязательно иметь хозяина.

— Знаешь, молодой человек, если бы я не ненавидел спорить, то мог бы часами рассказывать тебе об острых ощущениях во время охоты, потому что очевидно, что ты этого никогда не испытывал, как не испытывал и много другого. Этот разряд в крови стоит ощутить один раз, чтобы понять: бог создал зверей специально, чтобы ты это почувствовал. Это настоящее наслаждение, когда убиваешь что-то живое, неважно что. Это то же, что ощущает лиса перед фазаном, фазан перед….

— Кроме фазана, у которого нет ружья.

— Вот видишь, спорить бесполезно.

— И что же?

— Один из нас должен уйти. И, учитывая ситуацию, очередь твоя.

— Что ты сделаешь, если я не уйду, позовешь жандармов?

— Убирайся без разговоров.

— На кого вы охотитесь, если никого не осталось. Вы все разрушили.

— Кто — вы?

— Здесь было полно зайцев, птиц…

— Я не охочусь ни на зайцев, ни на птиц, я даже не охотник. Я ищу таких, как ты, негодяев вроде тебя. Ты напугал мою собаку, молись, чтобы она вернулась, экологист чертов, а то на этот раз так легко не отделаешься.

— Опусти ружье.

— Ты понимаешь, что сделал? Ты представляешь, сколько стоит эта собака, у которой слабые нервы, от которой теперь не будет никакого толку? Даже если она найдется, ее придется усыпить, и этим я обязан тебе и твоему барабану! Что ты на это скажешь?

Юноша плюет в него.

— Иди к черту. Сегодня туман. Я всегда смогу сказать, что целился в зверя.

В молчании проходит секунда, которая кажется вечностью. В эту секунду мы понимаем, что инженер Фуми не шутит, потому что он прикладывает ствол ко лбу юноши и взводит курок. Юноша слышит щелчок и мгновенно покрывается потом. Если бы мы посмотрели на его голову через увеличительное стекло, то увидели бы, что как минимум дюжина волосков поседела. Возможно, инженер Фуми, в припадке неконтролируемой ярости и правда смог бы нажать на курок. Но на помощь охотнику и жертве приходит Палома. Она появляется из тумана, взволнованная и вспотевшая, и кричит:

— Франческо!

Услышав свое имя, инженер Фуми резко опускает ружье. Палома смотрит на него отчаянным сердитым взглядом. Все в замешательстве, и мы отмечаем мужество юноши, который не начинает кричать и просить о помощи, как можно было бы ожидать в такой ситуации. Несмотря на то, что Палома ничего не спрашивает у него, Франческо Фуми отвечает на вопрос, читающийся в ее глазах.

— Ничего такого. Мы просто спорили.

— Мне так не кажется.

— Я объяснял ему острые ощущения охотника. Интересно, правда, молодой человек? Забыл, как тебя зовут. Иногда при случайной встрече завязывается такой глубокий разговор, что забываешь представиться.

— Вернемся в дом, Франческо.

— Подожди, юноша молодец. Рискует получить тут заряд дроби из-за двух фазанов, в то время как в Бразилии уничтожают амазонский лес.

— Почему бы тебе не оставить его в покое?

— Он думает, что есть две природы: одна, в которой живут лисы и фазаны и в которой он чувствует себя свободно, а в другой я со своим ружьем, при этом мы должны соблюдать кучу правил. Я и мое ружье — это не природа, мы… я не понял. Кто я такой, молодой человек?

— Фашист.

— Вот видишь Палома, мы шутим.

— Прошу тебя, пойдем отсюда.

— Очень симпатичный молодой человек. Он рассуждает так же, как и ты, разница только в том, что ты не плюешься. А так у вас очень много общего, вы бы прекрасно поладили. Ты гей?

— А что, если гей?

— Потому что моя жена обожает геев.

— Перестань, Франческо.

— Но чтобы охладить вашу стихийную симпатию, скажу тебе, Палома, что из-за барабана убежала собака. К твоему сведению, молодой человек, это ее собака. Это она ее вырастила, и результат налицо: собака всего боится и неспособна ни на какую аппортировку. Зато собака — хорошая компания. Вечером, когда мы ложимся в постель, собака растягивается рядом с ней и рычит на меня, оскалив зубы. По сути дела, собака считает себя ее мужем. И мы не прилагаем особых усилий, чтобы разубедить ее в этом.

— Почему бы тебе не пойти за ней?

— Она, наверное, нашла себе убежище. И так напугана, что теперь будет сидеть там до конца дней.

— Пойди за ней, пожалуйста.

— Разве ты не торопилась вернуться?

— Я передумала. Мне кажется, что когда мы одни дома, только и делаем, что ссоримся.

— Вот ты и получил точное представление о наших с женой отношениях. Мы из тех выдохшихся старых пар, которые каждый день придумывают себе что-нибудь, чтобы жить дальше. Между нами даже есть влечение, не спрашивай только, с чей стороны.

Инженер Фуми хватает жену, сжимает ее в объятиях и долго целует в губы. Юноша недолго наблюдает сцену, но отворачивается, когда это становится неудобным. Внезапно инженер Фуми отрывается и отстраняет женщину, у которой размазалась помада, и лицо приняло обиженное выражение.

— Я пойду искать собаку. Жди меня здесь. Она вся твоя, молодой человек. Жаль, что ты педик.

Инженер Фуми исчезает. Юноша и Палома слушают шум его удаляющихся шагов. Он смотрит на нее, она смотрит в противоположную сторону, оба стараются унять сердцебиение. Долгая минута проходит в молчании. Кажется, они в затруднительном положении, но, судя по тому, какой оборот примет их разговор, они ждали, пока инженер Фуми не сможет их услышать. Нужно заметить, что с самого начала они обращаются друг к другу на «ты», хотя степень их знакомства предполагает формальное обращение.

— Не знаю, как мне просить прощения…

— Зачем? Вы разные люди.

— Он бы этого не сделал, я хорошо его знаю, он бы не выстрелил.

— Такое уже случалось?

— Нет. Но мне неспокойно, когда у него ружье. Он самый добрый человек на свете, но иногда у него такая реакция….

— Наверное, он не самый добрый человек на свете.

— Наверное, нет.

— Если ты так не думаешь, почему говоришь?

— Не знаю.

— Ты боишься его?

— Это не страх. Я просто хорошо его знаю. Даже если он совершает какие-то поступки, мне кажется, я знаю, почему… И не могу сердиться. Он хозяин этой земли, он ведь сказал тебе? Хозяин виллы там, наверху. Если бы не туман, ее было бы видно. Это фамильный дом, где он жил ребенком, и куда с тех пор ни разу не возвращался. Он унаследовал дом недавно, когда умерла его мать. То есть дом уже принадлежал ему после смерти отца, но пока здесь жила мать… ну ладно, что-то я очень подробно… В общем, они с матерью друг друга не выносили. Но теперь вилла его, а вчера он обнаружил, что на участке построили дорогу без его разрешения. Даже не дорогу… так, дорожку. А он терпеть не может, когда трогают его вещи.

— Почему ты пошла за ним?

— Как только он ушел, мне позвонила домработница его матери, которая уже много лет следит за домом. Спрашивает, где он. Я говорю, пошел на охоту. Она говорит: экологисты шум поднимут… Мама миа…

— И ты побежала за ним.

— Да, но я не надеялась найти его в этом тумане. Я побежала, сама не зная куда. Чем дальше я бежала, тем лучше я себя чувствовала. Туман попадал мне в легкие, казалось, что я лечу, плыву. И уже было неважно, найду ли я его, я бежала бы и дальше, пока хватало сил… я слишком много говорю?

— Нет.

— Просто я чувствую, что открываюсь тебе.

— Наверное, ты испугалась.

— А ты нет?

— До смерти.

— Он всегда вызывает сильные эмоции. Почти никогда положительные. Не заявляй на него.

— Почему?

— Сделай это для меня. Даже если мы друг друга не знаем… И потом тоже не заявляй… Я же знаю, как бывает: ты можешь кому-то рассказать, рассердишься, и тебе опять придет в голову эта идея.

— Хорошо.

— Даешь слово?

— Я уже дал тебе слово.

— Я верю тебе. Не знаю, почему. Может потому, что ты оскорбил его. Для этого, знаешь ли, нужно мужество. И он это почувствовал. Понял: или убьет тебя, или проиграет. Поэтому он ушел. Собака — это только предлог. Это ужасная собака, на нее наплевать и мне, и ему. Но прежде ему нужно было унизить меня. По прошествии многих лет он все еще плохо меня знает, и не понимает, что мне это нравится. Я ему, конечно, не рассказываю, притворяюсь обиженной, а он и доволен. Ему нужно всегда чувствовать свою правоту, иначе он расстраивается, как ребенок. Ему надо получать все, но это у него не выходит и…

— Ты только о нем и можешь говорить?

— Нет, только… тебе это неприятно?

— Как ты проводишь время. Ты сама.

— Что?

— Чем ты занимаешься? У тебя есть работа?

— Нет. Раньше я играла на фортепьяно, потом, когда вышла замуж, перестала. По правде говоря, не совсем перестала, просто не играла больше для других… а вообще-то я играла не так уж хорошо, мне нужно было совершенствоваться. Мне нравилось, потому что я пела, но теперь совсем не пою… а ты чем занимаешься? Кроме как ходишь с барабаном?

— Хочешь пойти со мной?

— Мне бы хотелось. Идти вперед и дышать туманом, прекрасная прогулка…

— Пойдем.

— Я сказала ему, что буду ждать здесь.

— Ты ничего ему не сказала. Это он велел тебе ждать здесь.

— Я ничего не сказала?

— Ты не произнесла ни слова.

— Да нет же.

— Ну, пусть так. Если хочешь, пойдем со мной.

— Я так не рассуждаю. Никогда не делаю то, что хочу.

— Но почему?

— Не знаю. Мне всегда кажется, что мне хочется чего-то неправильного.

— А кто решает, что правильно, а что нет? Твой муж?

— Нет, я, всегда я. Я считаю, что есть вещи, которые нужно делать, и я их делаю, вот и все. Сейчас, например, нужно ждать.

— Тогда я тоже подожду. Хочу посмотреть на его лицо, когда он вернется.

— Ты занимаешься политикой?

— А ты как думаешь?

— Лучше ему этого не говори. Ты ему сказал?

— Нет.

— Слушай, будет хуже, если он тебя здесь найдет. Он ушел, но хочет, чтобы тебя здесь не было, когда он вернется. Это имелось в виду.

— А ты хочешь, чтобы я ушел или нет?

— Нет.

— Можно узнать, чего ты хочешь на самом деле?

— Поцеловать тебя.

— А….

— Нет, извини. Я сказала в шутку. Какая дурочка, не знаю, почему я так сказала. Ты молодой человек, я взрослая замужняя женщина… но ты такой закрытый, ничего о себе не рассказываешь, задаешь кучу вопросов… обычно мужчины дают тебе понять, что они и там, и сям, какие они важные, что у них есть и то, и это, и не слушают тебя. Ты много слушаешь, это странно. Это прекрасно. Я говорю с тобой, как женщина. Может, ты и правда гей?

— Тебе было бы так спокойнее?

— Да.

— Так ты хочешь поцеловать меня или нет?

— Не знаю. А ты?

— Я хочу трахнуть тебя.

— Ну, ты деликатностью не отличаешься. Я думала, ты другой. Более утонченный. Ты всегда так ведешь себя с женщинами?

— Да.

— Со всеми?

— Да.

— И это действует?

— Да.

— И ты думаешь, что на меня тоже подействует? Тебе не кажется, что меня что-то отличает от других?

— Нет.

— Почему ты говоришь мне это в лицо?

— Чтобы унизить тебя. Ты же сказала, что тебе это нравится….

— Ах, вот как! Но это не совсем так, вот так, это уж слишком, я не знаю… Ты хочешь увидеть меня голой?

— Да.

— Знаешь, я уже не молода.

— Ну и что?

— Я никогда не изменяла мужу.

— Ну и что?

— Не знаю. Хотела охладить твой пыл.

— Еще что-то?

— У меня была опухоль груди. Но удалили совсем немного, почти не заметно.

— А потом?

— Потом, ты, наверное, привык к совершенно другому.

— А потом?

— Потом все. Когда я должна это сделать?

— Ты не должна этого делать. Ты сделаешь это, если захочешь. Если почувствуешь, что хочешь этого.

— Если мне хочется?

— Да.

— Но когда?

— Сейчас же.

— Где?

— Здесь.

— А потом мы увидимся или это так и останется частным фактом.

— Не знаю.

— Ты отвечаешь только «да, нет, не знаю»?

— Это не я говорю, это говорит возбуждение.

— Но, может, лучше в кустах, потому что здесь немного… не знаю, здесь я чувствую себя неловко. Если он неожиданно вернется, то застрелит нас.

— Поторопись.

— Ты уверен? Что я делаю?..

— Пойдем.

— Знаешь, я не из тех, кто ложится в постель с первым встречным. Если ты так думаешь, то глубоко ошибаешься.

— Пойдем.

4. Как Габриелла купила свое первое курево

В нескольких километрах отсюда, на вершине кривого холма останавливается фургон. Мы слышим, как выключается двигатель, но фары остаются включенными. Правда, они не улучшают видимость, наоборот, капли тумана отражают свет, как множество маленьких зеркал, и там, куда достигает луч света, очертания предметов становятся еще более расплывчатыми. Из фургона выходит странная троица. Разглядев их лучше, мы узнаем Альфонсо и Обу. Третьей выходит девушка с рюкзаком за спиной. Как выяснится позже, ее зовут Габриелла. Ей лет двадцать пять-тридцать, движения ее немного грубоваты, что резко контрастирует с очень женственной внешностью, которую можно назвать красивой. Эти две характеристики представляют собой смесь, которая инстинктивно может нравиться или не нравиться. Как правило, она не нравится.

Габриелла нервничает, как будто она торопится или чего-то боится. Изучает местность, пытаясь сориентироваться в тишине. Альфонсо и Оба следуют за ней. Альфонсо впереди, Оба идет последним. Странность этой группы заключается в том, что у этих троих нет ничего общего. В порядке вещей было бы увидеть их в очереди на почте, но невозможно представить, что у этой троицы, выдернутой из человеческой колоды, может быть одна и та же цель. И все же, если послушать их разговоры, выходит, что так оно и есть. Первым заговаривает Альфонсо.

Альфонсо: Ну что? Это здесь?

— Да, должно быть, здесь.

— Должно быть или здесь?

— Здесь.

— Уверена? Потому что мы уже два часа кружим впустую. У меня спина разламывается.

— Разгружайте инвентарь.

— Куда торопиться? Выкурим по сигарете.

— Я сказала, сейчас же.

— Третьего нет. Ты же говорила, что нас должно быть трое.

— Вы сами видели, он не пришел. Потом я вернусь в город и заеду за ним.

— Так что же, он получит те же деньги, что и мы, ни хрена не делая.

— Ну и что?

— Так не пойдет. Я хочу половину денег, которые причитаются ему.

— Слушай, Альфонсо. Тебя ведь Альфонсо зовут? Ты и твой компаньон приняли условия.

— Он не мой компаньон.

— Твой друг.

— Он мой подчиненный. Так что его деньги отдашь мне, а я с ним сам разберусь. Мы так договорились.

— Ты не понял. Я никому не плачу, за деньгами пойдете в Муниципалитет. А как вы их поделите, это дело ваше. Если хочешь получить больше, говори со служащим, а не со мной, ладно? Я не решаю, сколько платить. Я ни при чем. А теперь разгружайте.

— Здесь вечно все ни при чем, а пинком под зад одни и те же получают.

— Ты можешь уйти.

— Давай, Оба, разгружай инвентарь, недоделанный… ты понял или нет? Ты должен разгружать… вот эти штуки перед твоим носом! Смотри, какой дурак… электроматериалы… и деревянные доски… о!.. клади их на землю… давай, синьорина спешит….

— Возьми лопату. Надо выкопать ямы глубиной как минимум метр.

— Оба, когда закончишь разгружать, возьми в фургоне лопату и вырой три ямы… на каком расстоянии друг от друга?

— А ты ничего не будешь делать?

— Нет. На каком расстоянии?

— Так нам понадобится вдвое больше времени. Почему ты его заставляешь все делать?

— Я же сказал, он мой подчиненный. Я вытащил его из дерьма, плачу ему зарплату, он мой подчиненный.

— Ты его эксплуатируешь.

— Это я-то его эксплуатирую? Я и квартиру ему дал. Спроси-ка, доволен ли он. Оба… ты доволен или нет, что нашел Альфонсо? Видишь, смеется. Он доволен. Ты не представляешь, откуда он приехал. У него на родине даже воды питьевой нет. Знаешь, сколько пива он сегодня высосал? Хрен я его эксплуатирую. Как же, эксплуатируют его… Он ноги мне должен целовать. По-твоему, если бы не я, он бы здесь работал? Конечно, ходил бы наркотиками торговал… Кстати, у меня косяк в кармане, марокканец один дал. Не интересует?

— Почему ты у меня спрашиваешь?

— У тебя по лицу видно, что куришь.

— Сколько стоит?

— Тридцать.

— Давай.

— Видишь, как я тебя расколол. Так и знал, что куришь. Я подумал: эта декораторша точно курит. У меня глаз наметанный.

— Я никогда не курила.

— Неужели? Тогда почему берешь?

— Мне хочется.

— Растолкуй-ка мне.

— Беру и все. Вот деньги.

— Мне нравятся такие таинственные, как ты. Никогда не знаешь, что вы сделаете в следующую минуту. Грациелла…

— Габриелла.

— Ты разве не Грациелла сказала? Мне послышалось, Грациелла. Не пойти ли нам в микроавтобус и не выкурить ли по косячку, пока он тут собирает,?

— Нет.

— Ладно, можем и здесь побыть. Не волнуйся за негра. Он ничего не понимает. Его как будто нет.

— Знай свое место.

— Ну, я же видел, как ты на меня вчера в баре смотрела…

— Не смей меня трогать за плечо, когда говоришь… Меня это бесит.

Альфонсо нарочито улыбается и протягивает руку. Габриелла без предупреждения начинает кричать. Ее крик разрывает тишину небольшой долины. В нем ярость, страх и еще что-то неуловимое. Должно быть, именно от этой скрытой ноты у Альфонсо бегут по спине мурашки, и он убирает руку. Оба смотрит, ничего не понимая. Крик длится немного дольше, чем можно было бы ожидать. Когда он прекращается, воцаряется неловкая тишина. Оба начинает копать.

5. Кабан

Темнеет. Палома сидит на земле, погруженная в свои мысли, оглушившие ее, как шторм. Она молчала несколько часов, во рту у нее пересохло. Но ей кажется, что она говорила так много, говорила с ним, с юношей, которого здесь больше нет, но который кажется таким реальным, ведь он оставил запах пота и мускуса на ее коже. Если бы можно было, Палома говорила бы с ним еще и еще, она объяснила бы ему вещи, которые хотела сказать в начале, но тогда у нее не вышло, а теперь получилось бы так хорошо, так гладко… Она сказала бы ему сквозь слезы:

Палома: Прекрасное лесное создание, зверь… можно я буду звать тебя так? Ты доставил мне такое… ты мне очень нравишься, так бы всего тебя и съела… зачем скрывать, ты возбудил во мне такое сильное волнение… сколько же времени мне понадобится, чтобы прийти в себя? Но я не хочу приходить в себя, пока могу, я хочу быть в тебе, потому что в тебе мне лучше. Я же знаю, что в какой-то момент это произойдет: однажды утром я проснусь и не обнаружу то прекрасное, что ты мне оставил, и смогу только вспоминать, что я была… не боюсь сказать… совсем счастлива. Ты, зверь, забрал меня туда, где я страдаю от счастья. Не так, как страдают только от боли. Нет, я страдаю, и это так прекрасно, что я плачу… видишь? Я плачу, но ты не должен волноваться, это от счастья. Но как будто я плачу по себе, по всем… дай мне поплакать навзрыд… это прекрасно… рыдания, потому что там, где рыдания… там счастье… и этому научил меня ты, научил сегодня….

Рыдания, которые кажутся Паломе такими сильными, на самом деле совсем негромкие. И, тем не менее, благодаря им инженер Фуми находит ее. Мужчина выходит из темноты, держа в руке ружье, и видит сидящую на земле жену. Она немедленно прекращает плакать и пристально смотрит на него, как будто никогда и не плакала.

— Посмотри, где….

— Привет.

— А молодой человек?

— Он ушел.

— Сразу?

— Почти сразу.

— А ты почему еще здесь?

— Ты мне сказал подождать…

— Да, но где твой здравый смысл… если видишь, что прошло несколько часов… Я думал, ты ушла домой. Пришел домой, а тебя там нет. Куда она делась? Я волнуюсь, иду на улицу искать тебя… Ты не чувствуешь сырости? У меня кашель начинается.

— Ты сказал мне ждать здесь.

— Постарайся рассуждать трезво хоть иногда. Как бы я нашел тебя в этом тумане.

— Ты же меня нашел.

— Случайно. Я думал, это зверь.

— А это была я.

— Ты плакала?

— Нет.

— Тогда почему ты издавала такие звуки?

— Я издавала звуки?

— И глаза у тебя красные. Почему ты плакала?

— Не знаю, я задумалась.

— И о чем же ты задумалась?

— Не помню.

— Не помнит она… плачет, и не помнит, почему. Что-то случилось?

— Нет.

— Ну, вот и хорошо.

— Что?

— Что с тобой ничего не случилось.

— Тебе главное, чтобы никогда ничего не случалось.

— Ничего серьезного, я хотел сказать.

— А если случилось?

— Что-то случилось?

— Нет.

— Хорошо.

— То есть, да.

— Можно узнать, какого черта с тобой произошло! Почему ты была здесь все это время?

— Я встретила зверя.

— Зверя? Какого зверя?

— Свинью.

— Свинью?

— Дикую свинью.

— Кабана.

— Кабана.

— И ты испугалась?

— Нет.

— А он что сделал, убежал?

— Нет.

— Как нет? Остановился здесь?

— Да.

— Кабан остановился здесь?

— Не здесь. Там, за кустом.

— И что он сделал?

— Ничего, смотрел на меня.

— А ты?

— А я… я тоже смотрела на него. Мы смотрели друг на друга.

— Вы с кабаном стояли и смотрели друг другу в глаза?

— Да. Мы смотрели друг на друга долго. Очень долго. Как будто ему нужно было сказать мне что-то важное.

— И он сказал тебе это?

— По-своему да.

— И какого черта он сказал?

— Он сказал мне много вещей.

— Ах, много вещей….

— Много вещей, которых тебе не понять.

— Значит, я хожу полдня и ищу тебя, заболеваю, потому что от сырости я всегда заболеваю, прихожу сюда, чтобы услышать, что кабан сказал тебе вещи, которых мне не понять. Слушай, я даже знать не хочу, чем ты тут занималась. Я тебе больше скажу: мне это не интересно. Отказываюсь влезать в твою больную голову. Но как мы вернемся теперь домой, как, по-твоему, мы найдем дорогу в этой темноте?

— Дом там.

— Да, он там… дурочка, достаточно ошибиться на десять сантиметров, и окажешься на другом холме, в десяти километрах от виллы. Сегодня мы домой не пойдем. Нельзя. Будем спускаться, пока не найдем эту проклятую тропинку, повернем направо и, если повезет и не собьемся с пути, то дойдем до охотничьего домика. Я взял с собой ключи. Кровати застелены, я позвонил этой Эльвире, этой служанке моей матери, этой дуре, и велел приготовить постели. Еще я сказал ей купить продуктов. Купила она или нет, я не знаю. Увидим. Я хочу есть. Если не купила, я уволю ее раньше, чем мы с ней познакомимся. Она женщина, и уже за это я ее ненавижу. Давай, вставай….

Инженер Фуми включает фонарик. При свете фонарика они пускаются в путь. Идут медленно, потому что плохо видят, куда ступают, и по разным причинам оба чувствуют себя немного неловко на природе, в сгущающихся сумерках. Мы видим, как они неуверенными шагами направляются вниз и исчезают в конце спуска.

6. Се человек!

На кривом холме фары, подключенные к жужжащему переносному генератору, освещают уже установленные в классическом расположении три креста: центральный немного впереди. Оба привязан справа от центрального распятия, Габриелла на приставной лестнице привязывает слева Альфонсо. Оба и Альфонсо завернуты в туники с открытыми руками и голыми ногами. У Обы встревоженное лицо, он не выпускают из виду одежду, которую Габриелла кучей свалила на земле рядом со своим рюкзаком. Из рюкзака высовывается служащая моделью для сцены репродукция картины с распятием, с которой девушка время от времени сверяется. Она волнуется, делает быстрые движения, понятно, что она опаздывает. Альфонсо тоже беспокоится, и скоро нам станет ясно, почему. Если мы сочли его только грубым спекулянтом, значит, составили о нем неполное мнение. Он удивит нас тем, что читает мысли Обы, хотя тот не произнесет ни слова.

Оба: Ай… не затягивай так сильно, ты мне кровь остановишь.

— Я уже закончила.

— Не проще было привязать фальшивые веревки?

— Веревки есть веревки.

— Зачем привязывать? Прислони просто, они же должны только видимость создавать.

— Это моя работа.

— А это моя рука. Негру ты, по-моему, не так сильно затянула… а, Оба? Как дела?.. нет, она ничего не украдет у тебя… он волнуется за часы… Она привязала тебя не для того, чтобы часы спереть… почему ты спускаешься?

— Сверяюсь с образцом… Так я и знала. Рука торчит. Надо переделать.

— Все равно люди не видят этот твой образец.

— Я привыкла работать по-своему.

— Мы же опаздываем, чего время терять с этим образцом… Оба, я же сказал тебе, что она их не тронет… слушай, сделай одолжение. Раз уж ты внизу, возьми-ка его часы и дай ему, а то он так и будет дергаться.

— Ну да, давай ему еще часы наденем… черный человек на кресте… да еще и в часах.

— Оба, ну потерпи, раз уж ты черный, часы она тебе отдаст в конце. Только прекрати дергаться, ты и меня нервируешь… к тому же еще и холодно. А нельзя было в помещении устроить это мероприятие?

— Представление, а не мероприятие.

— Я никогда не видел ничего подобного.

— Такого не устраивали уже два века.

— Значит, всем плевать было… И для этого из города сюда приедут?

— С факелами.

— И кто сюда поедет?

— Увидим.

— А нам что нужно делать?

— Ничего. Тот, кто в центре, скажет одну фразу и закроет глаза. После этого выйдет актриса, и начнет петь песню.

— А что это?

— Что такое песня? Это песня.

— И все это представление ради одной песни? А потом рассказывают, что у них денег нет… И сколько это будет продолжаться?

— Слушай, у меня нет на тебя времени, я ужасно опаздываю….

— Я хочу знать, сколько мне руки так держать. Потому что это положение не очень удобное…

— Дай-ка я узнаю, выехал ли тот. Еще нужно время, чтобы его привязать…

— А почему ты меня в центр не поместила?

— Куда я мобильный положила? Я с ума сойду!

— О, Оба… нам повезло, потому что тому она вобьет настоящие гвозди… Зачем я тебе это говорю? Ты даже не знаешь, кто такой Иисус.

— Ничего не выйдет. Нет связи.

— Шш-шшш, тихо.

— Что это?

В этот момент появляется юноша. Через плечо у него висит малый барабан. Он вспотел, запыхался, как будто за ним гнались. Он явно не ожидал увидеть перед собой сцену с крестами. Юноша останавливается на минуту в растерянности, смущенный, как человек, оказавшийся неожиданно на театральной сцене во время репетиции. У него вырывается:

— Извините.

— Я чувствовала, что ты где-то рядом.

— Габриелла, ну когда ты изменишься?

— Я чувствовала.

— Что это такое?

— Я готовлю спектакль для сегодняшнего вечера. Будет Песня Магдалины, ты знал?

— Нет.

— Ты как будто живешь в другом мире. Все время в лесу с этим барабаном…

— Это малый барабан.

— Ты это делаешь для зверей или против охотников?

— Потому что мне этого хочется. А ты кто, организатор?

— Сценограф.

— А-а-а….

— Это я придумала сцену. Немного в стиле средневековых тайн, но оригинально. Никто такого не ожидает. Это будет сногсшибательный сюрприз. Сегодня ночью. Ты придешь?

— Не думаю.

— Что с тобой?

— Ничего, а что?

— Ты какой-то странный….

— Это из-за… тумана.

— Ну да, туман… как будто я тебя не знаю…

— Я, наверно, заблудился.

С креста раздается голос Альфонсо, и дальше разговор продолжается втроем.

— Эй, красотка! Почему бы тебе ему не предложить?

— Что?

— Слушай, друг, мне кажется, у тебя дела не очень хороши. Немного денег всегда пригодятся. Я сам их тебе их передам. Все я тебе отдать не могу, ты ведь в монтаже не участвовал…

— Что он говорит?

— Ничего. Третий не явился… я собиралась ехать за ним в город. Мы сильно опаздываем и….

— Это должен сделать я?

— Положение не самое удобное, но она говорит, что это ненадолго.

— Я должен быть Иисусом?

— Для факельного шествия.

— Но я атеист.

— Ну и что? Этот вообще мусульманин.

— Почему я должен быть Иисусом, если я не верю?

— Это театр.

— Но я неверующий.

— Важно не во что веришь ты, а во что верят другие.

— Я никогда не делаю веши, в которые не верю.

— Ты бы меня очень выручил.

— В этом нет никакого смысла.

— Сделай это ради меня.

— Попроси что-нибудь другое.

— А может, ты должен сделать это для меня.

— Я?

— Ты больше так и не появился.

— Ты тоже.

— Но есть небольшая разница. Я была в клинике.

— Что?

— Ничего.

— Говори уж. Чего скрывать.

— Я сказала ничего, значит ничего.

— Что я слышу… ты понял, Оба, что эти двое… ну да, зачем я тебе объясняю? Он только о часах и думает. Отдаст она тебе часы, сказал же, что отдаст….

— Туника в фургоне. Одежду тебе принесут в конце.

— Как это принесут, а тебя не будет?

— Я уйду, когда закончу здесь. Могу прийти или не прийти, как мне вздумается.

— Ты говорила, что это твое произведение.

— У меня пропала охота. Давай, переодевайся.

— С тобой все в порядке? Что с тобой?

— Переодевайся.

— А куда я положу барабан?

— Я его возьму.

— Смотри, это самое дорогое, что у меня есть.

— Я отдам тебе его завтра.

Юноша секунду смотрит в глаза Габриеллы, потом отдает ей барабан, палочки и направляется в фургон. Она засовывает барабан в рюкзак, который еле помещается там.

— Вот видишь, Альфонсо попал в точку. Я умею решать проблемы, я свое дело знаю, у меня глаз алмаз, людей в момент просекаю. Ты понял, Оба, ей нравится этот… Тебе нравится, правда? Не спорю, у каждого свой вкус. Но ты видела, как он одет? Тебе такие типы нравятся, которые с барабаном по деревням ходят? Ну, дело твое, потом не жалуйся, если он от тебя отделается. Но зачем он ходит с барабаном по деревням?

— Ты замолчишь или нет?

— А ты все еще сохнешь по нему.

— Тупица.

— Скажи спасибо, что я привязан, а то получила бы ты оплеуху… и плевать мне, что ты девушка. Я был с тобой любезен. Так что ты Альфонсо тупицей не обзывай. К тому же, в присутствии подчиненного.

— Он же языка не знает….

— Он тон понимает. Как собака, ясно тебе? Понимает тон.

— Да, да…

— Смотри у меня, завтра будет новый день.

Появляется босой юноша, завернутый в белую тунику. Габриелла идет ему навстречу, качая головой, как будто говоря: ну ты как всегда, неправильно все одел. На какой-то момент она становится просто девчонкой с нежным, материнским взглядом. Становится ясно, что Альфонсо и правда угадал, юноша ей нравится, она страдает по нему, хоть и знает, что он никогда не будет ей принадлежать. Она развязывает тунику, надевает на него заново, обвязав хорошенько его тело, и снова завязывает двумя узлами на плечах. Пока она это делает, возможно, их глаза встречаются, или же она чувствует запах, который ее волнует, тем не менее, настроение ее снова меняется. Резко развернувшись, она хватает лестницу, прислоняет ее к стоящему в центре кресту, берет за руку юношу и помогает ему подняться. Он, как ребенок, дает себя отвести, морщина на его лице принимает красивую форму, в этот момент он отдается происходящему, и чувствует легкость, которая овладевает его мыслями, успокаивает и развеивает их. Это происходит в один миг, с того момента, когда Габриелла берет его за руку до того, когда он встает на лестницу и начинает подниматься. Устроившись на опоре и подняв руки, он снова чувствует неловкость.

Между тем Габриелла поднимается по лестнице, взяв с собой свои рабочие инструменты. Она крепко привязывает его к кресту и красит ему руки и лицо красной краской.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя гвоздями прибили.

— Что я такого сделал?

— На этот раз ты будешь в подвешенном состоянии.

— Ты все еще сердишься на меня?

— Когда появится факельное шествие, ты подождешь, когда наступит тишина, потом скажешь: Отче, в руки твои предаю дух мой. Закроешь глаза и склонишь голову. Все. Ты запомнил фразу?

— Я уже знал ее.

— Это терновый венец, внизу шипы сглажены, тебе не должно быть больно. Тебе больно?

— Немного.

— Так тебе и надо.

Габриелла работает спокойно, чувствуя близость юноши, его дыхание рядом. Их тела часто соприкасаются, но она избегает смотреть на него. Оба следит за каждым движением девушки. Альфонсо в ярости смотрит прямо перед собой, у юноши потухший взгляд, он как будто отдыхает.

Закончив, Габриелла неожиданно быстро целует его в щеку, как будто прощаясь. Потом спускается, собирает все, что осталось лежать у лестницы. Убирает лестницу, отходит на пару шагов, останавливается на секунду, разглядывая всю сцену, отодвигает прожектор, делает некоторые последние штрихи. Наконец, не говоря ни слова, и не прощаясь, как будто созданная ею сцена, больше ей не принадлежит, исчезает в тумане.

7. В охотничьем домике

Инженер Фуми и Палома какое-то время идут в хмуром молчании. Но туман вместе с ночью и с молчанием создает неустойчивую и взрывоопасную смесь для пары, находящейся под сильным впечатлением от происшедшего. Наконец, Палома спрашивает:

Палома: Тебе холодно?

— Нет. А тебе?

— Нет.

Молчание уступает место разрозненному затрудненному диалогу, который мог бы прекратиться после каждого обмена репликами, но, тем не менее, продолжается с интервалами, оставляющими время для мыслей, заполняющих пустоту и переплетающихся друг с другом.

— Ты даже не спросила меня про собаку.

— Мне плевать на собаку.

— Как бы то ни было, я ее не нашел. Я был прав, собака потеряна навсегда.

…

— Интересно, купила она кубики мясного бульона?

— Кто?

— Да Эльвира эта. Я бы хотел, чтобы ты приготовила мне бульон.

— Ты никогда его не любил.

— Мне хочется бульона.

…

— Я забыл пижаму.

— Ты можешь спать одетым.

— Фланель раздражает мне кожу на спине.

— Может, пижама есть в домике.

— Ты не поняла. Я хочу свою пижаму.

— Надо было взять ее с собой.

— Я с самого начала так и сказал, что забыл пижаму.

…

— Почему мы живем вместе?

— Это что, вопрос кабана?

— Я задала тебе самый важный в своей жизни вопрос.

— И я должен отвечать на самый важный в твоей жизни вопрос, блуждая в темноте, когда сырость пробирает меня до костей, и я рискую провести ночь в хлеву?

— Да.

— Поговорим об этом в другой раз.

…

— Нет, поговорим об этом сейчас, Франческо.

— Не буду отвечать, меня раздражает твой недовольный тон.

…

— Почему ты никогда не хотел ребенка?

— Ты опять?

— Я страдала из-за этого, но и ты ведь тоже страдал.

— На земле шесть миллиардов, планета задыхается, а ты тут занимаешься сентиментальной риторикой, оплакивая зрелую пару, которая так и не познала счастья быть родителями.

…

— Ты что для них делаешь?

— Что я должен делать? Не могу же я решать проблемы миллиардов человеческих существ. У меня и своих предостаточно.

…

— Ты думаешь, привязанность тоже можно купить?

— Постарайся не говорить глупостей. Слова нельзя повторять до бесконечности. Когда их десять раз произнесли в одном и том же спектакле, их нельзя больше использовать.

…

— Можно было бы так много сделать для других…

— Да замолчи ты! Вы уже две тысячи лет хотите изменить мир, и что за это время произошло? Он стал только хуже. Таков мир. Если хочешь пофилософствовать, то пожалуйста. Но если смотреть на вещи трезво…

— Ты безнадежен.

— Какого черта мы обсуждаем? Скажи мне, что мы обсуждаем?

— Не кричи.

— Я хочу знать, что мы обсуждаем!

Кажется, что спор принимает нехороший оборот. Но биться об заклад не стоит: между мужем и женой ссоры имеют проверенную динамику и редко превращаются в драмы. Что касается данной конкретной ссоры, мы никогда не узнаем, как она закончится, потому что внезапно инженер Фуми и Палома оказываются перед охотничьим домиком, который вырос из тумана, как будто сам бежал им навстречу.

Возможно, раньше домик служил хлевом, укрытием для пастухов и скотников, потому что снаружи под навесом находится сеновал. Инженер Фуми исследует дом с фонарем. Очевидно, это задняя стена постройки, где нет окон, вход должен быть с противоположной стороны. Осветив сеновал, мужчина вздрагивает: к чердаку приставлена лестница, и наверху лежит сверток величиной с человеческое тело. Инженер Фуми приближается, присматривается и обнаруживает, что сверток — это спящий человек, положивший под голову рюкзак. По рюкзаку мы понимаем, что это Габриелла.

— Ты видел?

— Наркоманы. Уходят и приходят, как к себе домой. Смотри, какая гадость. Еще бы, здесь никого нет, кто угодно может войти, делать, что хочет… но теперь все изменится, я их всех построю, пинками повыгоняю, им больше не придет в голову перелезать через ограду…

— Разбудим его?

— Пожалуй… давай я поднимусь…

— Будь осторожен.

— У меня ружье.

— Забудь о нем.

— Это женщина… эй, синьорина… проснись. Я хозяин этой земли….

— Не свети мне в глаза…

— Извини.

— Чего ты от меня хочешь?

— Вставай. Это частный дом… и потом, наверное, холодно там лежать…

— Который час?

— Однако… уже десять.

— Где я?

— Знаешь ли, некоторые вещи, которыми вы занимаетесь… ну, ты-то может и нет… сбивают с верного пути.

— Это твой дом?

— Нет, это охотничий домик. Моя вилла там, наверху… с мраморными колоннами, может быть, ты видела…

— Нет.

— Ну, неважно… я хочу сказать, это хороший дом.

— Я ухожу сейчас же.

— Не стоит, что сделано, то сделано. Хотя что, собственно, сделано… я хочу сказать, все дело в указателях. Человек может и ошибиться, например, не увидит надписи «частная собственность».

— Я ухожу.

— Да нет же, куда торопиться. Побудь здесь, поговори с моей женой, а я пойду, попробую войти в дом. Я взял с собой ключи, но уже давно… Сейчас вернусь… Спускайся осторожно, здесь сломана ступенька…

— Аккуратно, Франческо.

— Надо заменить эту лестницу.

Пока Габриелла спускается по лестнице, инженер Фуми исчезает за углом небольшой постройки. Палома с улыбкой смотрит на девушку.

— Ты ему понравилась.

— Что?

— Он редко бывает так любезен с незнакомыми людьми. Особенно, если застает их на своей земле.

— Хочешь, чтобы я ушла?

— Что ты, мне приятно, что ты здесь. Ты уже ела?

— Нет.

— Можешь остаться. Я собиралась приготовить бульон. Если, конечно, есть для него продукты, потому что неизвестно, что мы найдем в доме. Ты первый раз… часто сюда приходишь?

— Никогда.

— Ну да, ты не производишь такого впечатления.

— Какого впечатления?

— Человека, который спит, где придется.

— Я хотела провести ночь на свежем воздухе.

— Ты не боишься? Быть одной?

— Нет.

— У тебя сонный вид.

— Просто спать хочу.

— А тебе нравится?

— Кто?

— Мой муж?

— Откуда я знаю. Почему ты спрашиваешь? Я и лица-то его не видела.

— Мне показалось по твоему голосу… по голосу, я хочу сказать, что…

— Все понятно. Пока.

— Нет, подожди, ты не поняла. Я хотела сказать… что в этом нет ничего плохого, совсем ничего. Это свойственно человеку.

— Что свойственно человеку?

— Знаю, то, что я говорю, может показаться… это потому что мы не знакомы, и ты не знаешь, что за женщина… я… рискую произвести плохое впечатление, если это скажу. Но если бы женщины чаще вели между собой такие разговоры… Я хочу сказать, что если два человека, посмотрев друг на друга… или даже не глядя друг на друга… ничего в этом… То, что может случиться с первым встречным… напротив, с первым встречным иногда все гораздо сильнее, гораздо… ты тоже так думаешь, или это я сегодня вечером все неправильно понимаю?

— Я тебе ясно скажу: меня твой муж не интересует. А теперь дай мне уйти.

— Я знала, что ты неправильно поймешь.

— Поняла я или нет — неважно, меня это не интересует и все. И мне это неприятно. Мы друг друга даже не знаем, что ты себе позволяешь?

— Не обижайся. Я ничего такого не сказала… то есть сказала, то, что не нужно… но, знаешь, до сегодняшнего утра мне это казалось… представлялось… а теперь я понимаю, что это самая естественная вещь на свете.

— Какие кошмарные проблемы. Какое кошмарное пробуждение.

— Подожди. Куда ты собралась? Ничего же не видно…

— Это мое дело.

— Останься. Я даже подумать не могу о том, чтобы провести с ним ночь наедине. Он самый добрый человек на свете, но… нет, неправда, он жадный, вульгарный. Подлец.

Как раз в этот момент из-за угла здания появляется инженер Фуми. Похоже, он не слышал последних слов жены.

— Э-э… можете мне помочь? Ключ сломался в двери. Я вставил его, он щелкнул и сломался. Потому что эта идиотка не смазала замок. Неужели трудно было предположить, что ключ, которым годами не пользовались… что с вами?

— Ничего.

— У вас странные лица.

— Нет-нет…

— Тогда пойдемте, поможете мне. Я нашел железную палку. Я приподниму ею, как ломом, а вы толкнете. Должно получиться. Две женщины могут заменить почти одного мужчину.

Инженер Фуми отступает и снова исчезает. Две женщины не сразу следуют за ним, они смотрят друг на друга. Становится ясно, что Габриелла хочет уйти, но Палома взглядом умоляет ее остаться. Девушка стоит в нерешительности, женщина берет ее за руку, и она дает увести себя, Темнота поглощает их, в то время как туман поднимается еще выше и закрывает крышу. От домика остаются одни очертания, но скоро и они исчезают.

8. Как юношей овладели сомнения

Прошло время, гораздо больше времени, чем могли предположить трое висящих на крестах. Или, лучше сказать, двое, потому что мы не знаем, сознает ли Оба происходящее. О чем они говорили до сих пор? Неизвестно. Похоже, между Альфонсо и юношей не возникло симпатии. Возможно, они просто молчали все это время.

Но уже давно, несколько десятков минут, оба напрягают глаза в попытке разглядеть за прожектором свет, или какое-то движение, хоть что-то, означающее приближение шествия. За этот промежуток времени их тревога растет. И хотя эти двое такие разные, тревога, подкрепляемая тишиной, увеличивается в них одинаково, и уже готова прорваться наружу. Оба кажется самым спокойным из троих. Его лицо непроницаемо, он неподвижен и кажется вырезанным из черного дерева. Но, может быть, мы просто не умеем читать это выражение, может быть, у него на родине именно таким должно быть лицо у испуганного человека.

Первым не выдерживает Альфонсо в этой необъявленной борьбе, в этом состязании со страхом, которое мальчики ведут с детства. Следует заметить, что Альфонсо видит юношу, а тот видит Альфонсо только краем глаза, полностью повернув голову влево, Обу же может разглядеть только, повернув голову вправо, чего он до сих пор не делал. Альфонсо хитро пользуется этим, чтобы приписать Обе свои чувства.

Альфонсо: Уже идут, Оба… спокойно, спокойно… конечно, придут. Он беспокойнее, чем ребенок. Они придут и отдадут тебе часы. Должен же ты заработать эти деньги… приезжают сюда и претендуют на кучу всего… из-за этого и живут впроголодь, потому что думают, что им все с неба свалится. С неба только дерьмо валится, хорошенько это запомни… Хотя в какой-то степени ты прав. Дышать невозможно. Не так уж много ума надо, чтобы привязать руки, посмотри сюда… Эта гадина могла бы и сообразить, достаточно было планку сделать на двадцать сантиметров повыше… Потому что если бы она предупредила, что все это время придется ждать, то, как бы ни так, за три-то копейки… она сказала, на часок… как же, на часок… сейчас уже… сколько сейчас?

— Как минимум три часа прошло.

— Вот почему у меня руки болят! Висеть три часа, как свиньи! Сделай так, чтобы она вернулась, и я ей накостыляю.

— Кто сделай?

— Что?

— Ты сказал «сделай так»… кто это должен сделать?

— Мне плевать. Она сказала, что не вернется. Сказала или нет?

— Не знаю.

— Как не знаешь? Она сказала: я заканчиваю и ухожу. И барабан она тебе обещала только завтра отдать.

— Придет кто-нибудь другой.

— Да, но кто? Сколько это шествие будет идти? Я же здесь не один, у меня еще ответственность за подчиненного… Она говорила: я тороплюсь, я тороплюсь, а прошло три часа. Куда же это она торопилась?

— Что ты хочешь от меня?

— Это твоя подруга. Ты же ее трахнул…

— Сделай одолжение, прекрати. Это мое дело.

— Ну а что тут такого? Какое мне дело до того, что ты ее трахнул? Я понимаю, если бы я сказал… я, например, имел самых красивых женщин. Когда был агентом Ронни, певца. Ты знаешь, кто такой Ронни? Я шатался с ним и трахался гораздо больше него, потому что ему петь надо было, у него столько времени не было, сколько у меня.

— Меня это не интересует

— Ну и времечко было! Если кому рассказать… никогда не знал, с кем рядом проснусь… Ронни… он плохо кончил, бедняга… посмотришь на него сейчас, он похож на старика… а ты знаешь, сколько этому Ронни, лет? Тридцать шесть. Но он творил, что хотел… а тут я его встретил, примерно год назад. Он парковался на одной из моих стоянок. Я ему говорю: привет. Он сделал вид, что не слышит, и поехал дальше. Эй, Ронни, это я, Альфонсо… Куда там, так дал по газам, что даже голоса моего не слышал. Видел бы ты, в каком состоянии у него машина. Вся битая… Подумать только, ведь он должен был участвовать в фестивале в Сан Ремо, ему уже и песню предложили… Ну, кто ж его поймет… Хорошо, я убрался вовремя. Когда начал замечать, что он не дотягивает до конца вечера, я с ним распрощался… а ты не знаешь Ронни?

— Никогда не слышал.

— Эта песня… Кружись, балерина, в музыкальной шкатулке… помнишь ее?

— Нет.

— Кружись, твои пальцы как ветер… видишь, он головой кивает? Даже Оба ее знает. Он слышал ее в Африке… а сейчас, Оба, прекрати дергаться, ты меня нервируешь… У этих мужества никакого… это только кажется, потому что они строят из себя невесть что, а при ближайшем рассмотрении ничего из себя не представляют. И войны они всегда все проигрывали. Эй, чтобы тут выдержать, нужно мужиком быть. Ронни так всегда говорил. Знаешь, один раз он пел в зале на десять тысяч мест. Ты представляешь, что значит подать голос перед публикой из десяти тысяч человек? И при этом у него голос даже не был поставлен. Клянусь, с того раза я его зауважал. Он хоть и был ублюдок, и при удобном случае рад был тебя облапошить, но в таких вещах был достоин восхищения.

— Извини, а как началась история с шествием?

— Ага, вот видишь, тебе тоже охота поговорить?

— Я только хочу узнать, как вы здесь оказались. Кто вас позвал.

— Твоя подружка.

— А с кем ты встречался, кроме нее?

— В каком смысле, кроме нее?

— Из организаторов.

— Ни с кем. Я встречусь с ними завтра, когда пойду в Муниципалитет за деньгами.

— Значит, ты ей поверил?

— А с чего мне было ей не верить?

— Я думал, ты с кем-то еще разговаривал.

— Я с ней разговаривал. А ты думаешь, я облажался?

— Не знаю.

— Как не знаешь?

— Она девушка с проблемами.

— С какими проблемами?

— С проблемами.

— В смысле?

— В смысле пропадает ненадолго, никто не знает куда, потом появляется…

— Пропадает?

— А потом появляется.

— Значит то, что она говорила про клинику…

— Может быть.

— Вот потаскуха! Она у меня и курево взяла. Надо мне было сообразить.

— Она взяла у тебя курево? Но она же не курит.

— Вот именно, надо было мне сообразить, она мне так и сказала. Не курю, мол… но если человек так говорит, а потом берет косяк…

— Зачем ты его продал ей?

— Скажи мне правду… ты думаешь, что это шествие… ведь будет, да? Будет же…

— Смотри, сколько тут инвентаря… прожекторы… как же не быть.

— Но ты же говоришь, она сумасшедшая, и мне приходят в голову всякие мысли, просто мозги набекрень.

— Я не говорил, что она сумасшедшая. Я сказал, что она странная.

— Проклятая путана! Дайте мне слезть отсюда… смотри, как эта гадина меня привязала. У меня плечо выворачивается. Оба, чертов негр, ты не можешь развязаться, проклятый ублюдок? Зачем я тебя сюда взял?

— Спокойно. Успокойся. Через минуту появится шествие и все закончится.

— Да, спокойно. Спокойно. Оба, не волнуйся. Нужно рассуждать здраво. Сегодня перекрыли исторический центр. А зачем его перекрыли? Из-за шествия.

— Уверен?

— Иначе я был бы не здесь, а на паркинге.

— Значит, эта штука будет.

— Конечно, будет.

— Они просто опаздывают.

— Вот именно.

— Нужно подождать.

— Может быть она ночная, как футбольный матч.

— Вот именно.

— Но когда все закончится, я им скажу: вы банда козлов.

— Они, наверное, опаздывают.

— Вы банда опоздавших козлов.

9. «Благая весть»

Ночь сделала решительный шаг вперед. Стало холодно, но это не тот холод, от которого можно умереть, а сырой, пробирающий, пронизывающий до костей. Габриелла и Палома сидят наверху на сеновале. Габриелла открыла спальный мешок, который служит ей сейчас чем-то вроде большого одеяла, и накинула его на плечи. Видимо, попытка войти в дом провалилась, и, как мы скоро узнаем, инженер Фуми взял лестницу, чтобы попытаться взять приступом жалюзи на первом этаже с другой стороны дома. Такое впечатление, что попытка выбить дверь, это совместное физическое действие, сблизило двух женщин, потому что краткий момент непонимания, при котором мы ранее присутствовали, полностью преодолен. Несмотря на холод, обе не прочь оставаться на воздухе. Но Палома сильно замерзла, и Габриелла предлагает ей часть одеяла.

Габриелла: Возьми, накройся тоже.

— Спасибо. Сначала не чувствуешь, а потом пробирает… Спасибо. И прости за мои слова… Знаешь, ты милая. Просто… я спрашивала себя… почему такая девушка как ты… одна… это немного странно, правда?

— Почему?

— Я бы так не смогла…

— Ну и что?

— Чем ты занимаешься?

— Разными вещами… театром… разными…

— А сейчас?

— Ничем. Хожу в библиотеку, в городе… в новую, где есть бар и подают вино. Это скорее место встречи для пьяниц, чем библиотека.

— И что ты там делаешь?

— Сижу.

— Читаешь?

— Я не люблю читать.

— Пьешь вино.

— И вино я не люблю.

— Тогда зачем ты туда ходишь?

— Туда или в другое место, какая разница.

— А работу ты не ищешь?

— У меня была работа. Недолго была, потом я поругалась и ушла.

— Кем ты работала?

— Рабочей.

— А-а. А парня у тебя нет?

— Нет.

— Ты такая хорошенькая, у тебя наверняка куча поклонников.

— Я их ненавижу.

— А постоянного парня у тебя нет?

— Был, теперь нет.

— Он ушел?

— Не хочу об этом говорить.

— Конечно, понятно. Ты очень его любила? Прости… Но почему же он не возвращается? Франческо-о-о-о! Ничего не поделаешь. Когда он вобьет себе что-нибудь в голову… Если дверь не открывается, значит не открывается, бесполезно упорствовать. Я в таких вещах фаталистка. Значит, нам суждено провести ночь вот так. Можно же приспособиться, верно? А ты, правда, не ела?

— Для меня еда не важна.

— У меня никогда нет аппетита, а сегодня, как раз сегодня ночью, когда у нас нечего есть, я бы съела целую курицу на вертеле. Она мне никогда не нравилась, мне всегда были противны эти грузовики с вертелами, стекающим жиром и запахом… А сегодня вечером мне хочется именно курицы… с хрустящей корочкой… Почему ты так смотришь на меня?.. Ты пугаешь своим взглядом. Ты кажешься очень умной. Смущаешь меня.

— Ты беременна.

— Что?

— Ты беременна.

— Откуда ты можешь знать такое?

— Я чувствую.

— Но в моем возрасте это невозможно, ты издеваешься… Но мне хотелось бы, чтобы ты была права. Я очень хотела ребенка.

— Он в тебе.

— Прекрати.

— Ты ждешь ребенка.

— Перестань это повторять. И не смотри на меня. У меня от этого мурашки по коже. Хочешь сделать мне больно? Знаешь, я всю жизнь из-за этого страдаю. Кто тебе сказал, что это мое слабое место? Кто?

— Никто.

— Тогда думай, прежде чем говорить… Кроме того, чтобы завести ребенка нужно… а я не… уже много лет как не…

Следует затянувшееся молчание, при этом Габриелла не прекращает пристально смотреть на Палому, которая старательно прячет глаза.

— Неправда, я солгала. С Франческо нет, но… у меня случилось это с одним человеком… Я не думала, что сегодня вечером буду способна на такое. Но я это сделала. И я счастлива, что сделала это.

— Он отец ребенка.

— Ну что ты говоришь, это случилось сегодня…

— Это он.

— Прошу тебя, не настаивай. Зачем ты это делаешь? Хочешь заставить меня плакать? Почему ты говоришь мне это? Ну вот, я уже плачу. Боже, что со мной происходит? И прекрати на меня смотреть… ты пугаешь меня. Ты вообще нормальная?

— Ничего не поделаешь. Не открывается, даже если из пушки по ней стрелять. А на окне решетка. Черт побери эту сломанную ступеньку, чуть не слетел вниз… не хватало еще умереть сегодня вечером. Как бы то ни было, эта Эльвира лишилась места, я тебя сразу предупреждаю. Потом упрашивай меня, не хочу знать, есть у нее семья или нет… ты что, опять плачешь? Опять плачет.

— Я спускаюсь.

— Что ты делаешь? Иди сюда, Палома… там сыро… Пусть идет. Она совершеннолетняя, пусть делает, что хочет.

Инженер Фуми, который только присел, бросает взгляд на Габриеллу, как будто ищет ее поддержки. Девушка рассеянно смотрит в туман, поглощенная мыслью, которую инженер Фуми не пытается разгадать. Единственное, что его интересует, собирается ли она спуститься или останется в этой неожиданной близости с ним. Удостоверившись, что она не спускается, он сделает еще одну попытку завязать разговор, но потом замолкает, в ожидании, когда ночь сделает решительный шаг вперед.

— Прохладно, да? Который у нас час? Ничего себе… Хорошо бы чем-нибудь погреться. Может, виски осталось во фляжке. Ты хочешь?

— Не с тобой.

— Почему?

— Ты мне противен.

— Но мы же даже не знакомы…

— Мне довольно того, что я чувствую, не хочу больше ничего знать. Мне достаточно видеть у тебя на плече ружье.

— Ты уже второй человек, который оскорбляет меня сегодня. Между прочим, это мой дом.

— Я не верю в собственность.

— Главное, чтобы нотариусы в нее верили. В того, другого, я чуть не всадил пулю… что ты делаешь, спускаешься?

— Отодвигаюсь. Здесь проходит невидимая линия.

— Ночь длинная.

— Не заходи за нее, не то я закричу.

10. Телепередача

— А-а-а-аа… помогите… ублюдки… помогите нам…

Что-то подобное, а может быть, именно это должен был кричать Альфонсо, но его крик никто не услышал, потому что шествие так и не появилось. Неподвижный, сырой и безмолвный пейзаж, невидимый за прожекторами, и сцена, которая пробрела призрачный вид: три тени деревянных досок, скрещенных в пустоте, три скрюченных тела, три страдающих лица. У Обы закрыты глаза и сжаты челюсти, у юноши расширены ноздри, его лоб стал фиолетовым от тернового венца, кричавший Альфонсо очень бледен, и, очевидно, страдает больше других. Если бы не густой туман, мы разглядели бы, что при каждом выдохе у рта троих мужчин образуются облачка пара. Если бы мы могли измерить количество пара и частоту появления облачков, то поняли бы, что все трое дышат очень тяжело. Поэтому паузы в разговоре довольно часты. Каждый раз диалог возобновляет Альфонсо.

Альфонсо: Задыха… юсь.

— Пить хочу…

…

— Ты меня… достал… Если я сдохну сегодня ночью, а я, скорее всего, сдохну… рядом с таким, как ты… С этим барабаном… зачем ты шатался… с этим поганым барабаном?

— Чтобы спасти… зверей.

— Что… какое тебе дело до зверей? У нас своих проблем… хватает… а этот о зверях думает…

— Ты тоже зверь…

— И потом всегда… этот тон профессорский… чертов… ну что, можешь мне сказать, как отсюда слезть… Ты профессор или нет?

— Учитель начальной школы.

— Учителя-профессора… я вас ненавижу… как класс… Я начальную школу не закончил… а ума у меня больше, чем у всех вас…

— Чего… ты хочешь от меня?

— Объясни мне, почему они не пришли… Назови причину… давай, раз ты все знаешь… чтобы я понял… почему нас кинули…

….

— Проклятая потаскуха, потаскуха, потаскуха… я все понял… про то, что центр перекрыли, мне сказал сообщник… Черт, теперь все ясно… он был одним из них… это была шутка… чтобы посмотреть, как мы поведем себя… Это передача… всего лишь телевидение… чтобы людей насмешить… Там, сзади, телекамера… религиозное шествие… черта с два… все продумано… они установили оборудование за прожекторами… Где-то и режиссер… тут недалеко… И за всем этим… есть разум, который организует… высший разум…

— Ты бредишь…

— Вот сейчас… через минуту… раз уж я их раскусил… все выйдут и скажут спасибо, мол… угостят нас выпивкой… тихо… ты чувствуешь этот запах… похоже на запах пшеничной лепешки… дадут нам выпить… может быть даже шампанское… такие на вине не экономят… и окажется… Альфонсо вас расколол… и все закончилось…

….

— Нет… Им все мало… хотят дожать… у них приказ… режиссера… эй, друзья… мы больше не можем… Мы устали… я лично дышать не могу… Ты слышишь? Я их насмешил… Слышишь, как они насмехаются?

— Я ничего не слышу.

— Давайте, выходите… Холодно… я ног и рук не чувствую… они больше с телом не связаны… и нервы тоже… на пределе. Давай, учитель, скажи им и ты.

— Послушай… здесь никого нет.

— Оба, открой глаза… Этот из Африки приехал… первый день здесь… и сразу на телевидение попал… Открой глаза, придурок… не спи… знаешь, сколько времени Ронни понадобилось, чтобы попасть на телевидение? Сколько задниц… мне пришлось облизать ради него? Привет, Ронни, видишь, Альфонсо снова при деле… И сколько же у них телекамер?

— Ты говоришь в пустоту.

— Ты совсем ничего не понимаешь… Они даже подошли поближе… если ты помолчишь… то услышишь их дыхание… У тебя, учитель, умишко маленький… Не понимаешь, что если будешь себя так вести… пока будешь себя так вести… пока не выкинешь что-нибудь эдакое… они не отпустят… у них приказ… им надо продолжать… тебя снимают… ты в эфире… Давай, поприветствуй их… скажи что-нибудь… дай знак, что ты все понял… чтобы они могли закончить… Ну, чего же ты ждешь?

— Жду, когда ты прекратишь.

— Ребята, верьте мне… он тоже знает, он понял… это только чтобы удовольствие мне не доставлять… он из тех, кто удовольствия никогда не доставляет…

Сказав это, Альфонсо закрывает глаза. Его дыхание становится затрудненным. Он выдохся, слишком много говорил, и силы его на исходе. Он может только коротко, с шумом, дышать. Учитель поворачивается, чтобы посмотреть на него и чувствует к нему глубокую жалость, и к себе тоже, и к тому, третьему, который спит, или уже давно в обмороке. По щеке его катиться слеза, которую никто не видит.

11. Ружейный выстрел

Габриелла засыпает сидя, прислонившись спиной к стене сеновала и открыв рот. Инженер Фуми бодрствует с фляжкой виски в руке и разглядывает ее с ног до головы. Если бы мы могли увидеть его при ярком свете, то заметили бы, что его тело слегка дрожит. И если бы мы спросили его о причине этой дрожи, он и сам не смог бы нам ответить, виноват ли в том алкоголь, холод или возбуждение оттого, что он неожиданно оказался наедине со спящей девушкой, ноги которой немного расставлены, и которая ужасно женственна.

Мужчина делает еще один глоток из фляжки, потом начинает делать маленькие осторожные движения, чтобы приблизиться к Габриелле. Двигаясь, он шумит и замирает от страха, что она проснется. Но Габриелла не просыпается. Мужчина двигается решительнее, он уже совсем близко. Достаточно протянуть руку, и он сможет дотронуться до нее. Внезапно он передумывает, возвращается обратно, берет лестницу, спускается с сеновала и, освещая себе дорогу фонариком, ищет свою жену Палому. Он обнаруживает ее спящую, свернувшуюся на земле. Инженер Фуми глубоко вздымает и пытается успокоиться, но это ему не удается. Он поворачивается к сеновалу и смотрит на Габриеллу, спящую с широко открытым ртом. Мы не можем заглянуть в его мысли, но, судя по тому, что произойдет позже, нетрудно представить, что он задумал:

Фуми: Меня не проведешь этим своим невинным видом. Ты такая же, как все остальные. Я это вижу по тому, как ты сейчас предалась сну. Я знаю, чего ты хочешь, это понятно в такое время ночи: твое тело ищет меня, твои губы больше не видят различий, ты должна покориться, ты просишь меня об этом. Тебе это нравится, у тебя достаточно опыта, чтобы довести мужчину до безумного наслаждения. И сегодня ты так дешево не отделаешься, пришел укротитель. А теперь не мешай мне, потому что я знаю твои желания: ты хочешь быть наказанной, раздавленной, запуганной, подчиненной, осмеянной… именно этого громко просит твоя невежественная плоть…

Не беспокоясь более о шуме, инженер Фуми поднимается по лестнице, берет ружье, которое прислонил до этого к стене сеновала и, прежде чем Габриелла успевает широко открыть глаза, засовывает ствол ей в рот. Габриелла не может говорить. Она окаменела, от ужаса мурашки побежали по ее телу… Инженер Фуми взводит ружье, как он это сделал с юношей, чтобы показать, что не шутит, и делает ей недвусмысленный знак. Габриелла начинает лизать ствол ружья сначала пылко, беспокойно, потом все медленнее, нежнее. Инженер Фуми издает стоны наслаждения. Девушка движется вверх вдоль ствола, сластолюбиво лижет рукоятку и, наконец, держащую ружье руку. Возбужденный инженер Фуми откидывается назад, тяжело дыша, прижимая ружье к груди. Он успевает пробормотать только:

— Молодец…

Потом расслабленно падает и закрывает глаза. Габриелла смотрит на него и чувствует, как в ней поднимается волна безграничного ужаса. Обняв себя руками, как будто сдерживая дрожь, она продолжает смотреть на мужчину, пока не понимает по ритму дыхания, что он заснул. Только тогда она находит в себе мужество пошевелиться. Берет рюкзак, подбирает фонарь инженера Фуми, подходит к лестнице и спускается, стараясь не шуметь. Видит спящую Палому, сначала хочет ее разбудить, но потом поворачивается к ней спиной и исчезает в тумане.

Как будто потянули за невидимую нить, соединяющую ее с девушкой, Палома резко просыпается и садится. Зовет:

— Франческо…

Ответа нет. Она встает, берет лестницу, поднимается и заглядывает на сеновал. Видит, что Габриелла ушла. Видит мужа, спящего в неловкой позе в обнимку с ружьем. Ей тоже приходит в голову мысль разбудить его. Но она этого не делает. Спустившись вниз, она остается стоять на небольшой площадке перед охотничьим домиком, держась рукой за подбородок. Понятно, что она разрывается между двумя направлениями, потому что она смотрит сначала на домик, потом в сторону поля, потом опять на домик и снова в сторону поля. Примерно так можно представить себе ее внутреннюю борьбу:

— Ты должна это сделать… он мой муж, я не могу… ты должна это сделать сейчас, не раздумывая, иди… но что он мне скажет?.. не волнуйся… я не готова… ты готова, ты сейчас готова, как никогда… я хочу подумать… нечего думать… я не могу собраться с мыслями… давай, сделай шаг… подожди… нечего ждать… мне нужно время… с ним все конечно, уже давно все было кончено… я боюсь… иди сейчас же… куда, такой туман кругом… ты найдешь дорогу… не могу… подумай о ребенке… нет никакого ребенка… давай, решайся… нет никакого ребенка… иди и не оглядывайся… я должна, по крайней мере, попрощаться с ним… ты ничего ему не должна… что я буду без него делать?.. пошевеливайся… это безумие… сделай это до того, как он проснется… я сначала поговорю с ним… у тебя не хватит потом смелости… хватит… я тебя знаю… да, хватит… нет, если ты упустишь этот момент…

Возможно, Палома продолжала бы так еще минуты или часы. Мы никогда этого не узнаем, потому что пока она погружена в свои беспорядочные мысли, бегом возвращается Габриелла, бросается к ней, кидает на землю рюкзак и начинает возбужденно говорить вполголоса. Она явно сильно встревожена.

— Туман — это непогода?

— Что ты говоришь?

— Как ты думаешь, это непогода?

— Наверное. Почему ты так волнуешься?

— Он сгустился.

— Это нормально, уже очень поздно.

— Мне нужно идти.

— Лучше подождать восхода солнца.

— Я должна идти к моему парню.

— Разве вы не расстались?

— Он в опасности.

— В опасности?

— Я должна была быть там. Остаться там. Но я ушла.

— Где там?

— Они сказали, что если будет непогода, то все будет проходить в церкви.

— Что все?

— Я должна была только установить их. Пустыми. А я привязала людей.

— Но кого?

— Техников.

— Что?

— Это был сюрприз. Я хотела показать, какая я молодец…

Палома ничего не понимает и хочет продолжить расспросы. Но Габриелла неожиданно прерывается, поворачивается к ней спиной и ныряет в туман. Палома видит, как она исчезает и через секунду замечает, что Габриелла оставила рюкзак. Она поднимает рюкзак. Хочет закричать, позвать Габриеллу, но вспоминает о спящем муже, и сдерживается. Стоит некоторое время в нерешительности с рюкзаком в руке, потом любопытство берет верх, и она открывает его. Видит там что-то. Осторожно, как будто обращаясь с живым существом, вытаскивает барабан и внезапно, будто предчувствуя беду, без дальнейших рассуждений и мучений, не оглядываясь, прижимает барабан к груди и кричит:

— Подожди меня…

И тоже бросается в туман.

Возможно, разбуженный криком жены, инженер Фуми шевелит руками и нехотя открывает глаза. Понимает, что Габриеллы на сеновале нет. Хватает ружье. Спускается по лестнице, подходит к тому месту, где спала Палома и не находит ее. Напрягая глаза в темноте, зовет:

— Палома!

Никто не отвечает, его крик теряется в поле. Рассерженным жестом инженер Фуми вскидывает ружье и стреляет в туман.

12. «Страсти Христовы»

Грудь юноши начинает кровоточить, как будто в него выстрелил охотник. Капли крови капают на белую тунику, гримаса страдания искажает его лицо, но он не кричит. Огромным усилием он поворачивает голову сначала вправо, потом влево, стараясь разглядеть своих товарищей, возможно, чтобы убедиться, видели ли они это. Альфонсо тоже неподвижен. Но внезапно, как будто пробудившись, как будто чувствуя на себе взгляд юноши, начинает говорить.

Альфонсо: Учитель?

— Да…

— Это ведь телепередача, правда?

— Да, это телепередача…

— Почему же мне так тяжело дышать?

— Мужайся, скоро конец.

— А как все закончится?

— Путешествием.

— Путешествием?

— Да.

— Его все выигрывают?

— Нет, только те, кто догадался, что это телепередача.

— А мы знаем, что это телепередача или нет? Мы-то это поняли?

— Мы — да, мы поняли.

— Значит, они не могут причинить нам вред?

— Нет.

— А что нам теперь делать?

— Мы должны умереть.

— Но понарошку, правда?

— Это иллюзия. Как и все остальное.

— Это всего лишь телепередача?

— Да, всего лишь телепередача.

….

— Учитель?

— Да…

— По-твоему я правильно сделал?

— Что?

— Потому что я не уверен, что правильно все сделал… ну раньше… я сделал, что мог… а они, может быть, они ждали большего…

— Они не ждали большего… Ты все сделал правильно.

— Все было хорошо?

— Очень хорошо.

— Я мог бы сделать лучше. Если мне дадут еще один шанс, я сделаю лучше. Ты тоже что-то сделал неправильно?

— Я сбежал от любимой женщины.

— Во время телеигры?

— Да.

— Это очень плохо?

— Нет, в этом нет ничего плохого. Если так случилось, значит, так должно было случиться.

— Как мне повезло, что рядом человек, который правила игры знает… ты ведь знал, правда?.. ты здесь не просто так…

— Ничего не бывает просто так.

— Все подготовлено?

— Да.

— Высшим разумом?

— Да.

— А сколько раз можно играть в эту игру?

— Бесконечно.

— А теперь куда нас поведут, Учитель?

— Туда, откуда мы пришли. Мы никогда оттуда и не уходили.

….

— Учитель?

— Да…

— А как мы все объясним Обе? Боюсь, Оба не понял.

— Я ничего не могу сказать тебе про Обу… Это тайна.

— Попроси для него тоже путешествие. Замолви за него словечко… ну, перед высшим разумом… Попросишь за него?

— Да, обещаю…

— Оба… все в порядке, друг… он обо всем позаботится…

….

— Отче, в руки твои предаю дух мой.

— Что это?

— Моя последняя реплика.

— Потом телепередача закончится?

— Да, Альфонсо.

— Я тоже так должен сказать?

— Не нужно. Я доверяюсь ему, а ты доверяешься мне. Это одно и то же.

Оба широко открывает глаза и кричит.

Генератор отключается.

13. Песня Магдалины

Ни две женщины, ни спасатели не успели вовремя, и все завершилось по воле случая, или по какой-то другой таинственной причине. Для нашей истории это не имеет значения. Было то, что должно было быть, и с тех пор прошел уже год.

Ночь. На мокрой траве у края тропинки, ведущей на вершину кривого холма, стоит открытый жестяной бидон, в котором потрескивает огонь. Рядом с бидоном сидит на табуретке женщина в коротком пестром платье. Она рывками двигает правой рукой, потому что пишет на листе бумаги, лежащем на ее коленях поверх открытого журнала. Когда она оборачивается, мы видим лицо Паломы. Мы не знаем, что она пишет. Возможно, она даже не пишет, а рисует, чтобы убить время. Но нам хочется думать, что это письмо, и написано в нем следующее:

Палома: Дорогая моя подруга! Пишу тебе только сейчас, потому что прошло много времени, прежде чем я перестала тебя ненавидеть. Знаю, что скоро ты выйдешь из клиники. Это хорошая новость. Надеюсь, что твое здоровье поправилось и теперь ты спокойна. У меня все хорошо, несмотря на то, что моя жизнь сильно изменилась. Мы с Франческо разошлись, и целый год я была совсем одна. Потом я встретила человека, который спасся после той трагедии. Это сильный, полный сострадания молодой человек. Он дал имя ребенку и нашел мне новую работу. Я делаю ее с удовольствием. Она мне нравится, потому что унижает меня, и дает возможность почувствовать себя свободной. Эти вещи я никому не могу объяснить, но знаю, что ты меня поймешь. Я родилась, чтобы быть такой, какая я сейчас. И тем, что я открыла это для себя, я обязана тому чудесному зверю, который умер на кресте. Я вижу его в каждом мужчине, которого встречаю и отдаю ему всю свою любовь. Скажу тебе еще кое-что, и только ты сможешь это понять. Я твердо верю, что он Бог. И каждый день прихожу к нему на могилу в надежде увидеть, как он сидит там и задает мне вопросы, которые открывают мое сердце. Я знаю, что в один близкий или далекий день это произойдет. Знаешь, у ребенка его лицо. Скоро я научу его играть на барабане.

Мы слышим, как подъезжает машина. Хлопает дверца. Палома поворачивается в сторону шума. Она накрашена так, что ее почти невозможно узнать. В ее взгляде заметно напряжение, которое быстро рассеивается, когда она узнает человека. Мы тоже его узнаем. Мы видим, как приближается улыбающийся Оба в красивой белой рубашке. Теперь он изъясняется на сносном итальянском.

— Сколько заработала?

— Пятьсот.

— Молодец.

— Возьми их

— Вернемся домой. Я приготовил поесть.

Оба целует Палому в губы. Потом кладет ей руку на плечо, и они удаляются, обнявшись.

Начинает светать, и за пламенем, угасающем в жестяном бидоне, появляются три пустых креста.

Автомобиль отъезжает. Мы слышим, как лает собака, как будто бежит за машиной, провожает ее. И когда мы перестанем слышать шум двигателя и собачий лай, наша история подойдет к концу.

Content

Эрба Эдоардо Звери в тумане

Эдоардо Эрба Звери в тумане

1. День, который плохо начался

2. Как Оба попал в историю

3. На охоте

4. Как Габриелла купила свое первое курево

5. Кабан

6. Се человек!

7. В охотничьем домике

8. Как юношей овладели сомнения

9. «Благая весть»

10. Телепередача

11. Ружейный выстрел

12. «Страсти Христовы»

13. Песня Магдалины