Фредерик Пол

Остановка на Медленном Году

Человек плюс

Глава 1. АСТРОНАВТ И ЕГО МИР

Мы хотим рассказать вам о Роджере Торравэе. Коль скоро на Земле живет восемь миллиардов людей, один человек может показаться не таким уж важным. Не важнее, чем отдельная микросхема в блоке памяти, например. Однако эта микросхема может оказаться решающим фактором, если в ней хранится какой-нибудь очень важный бит, и именно в этом смысле Торравэй был важным человеком.

Он был симпатичным, по человеческим меркам. И прославленным. По крайней мере, в свое время.

В свое время Роджер Торравэй и еще пять астронавтов почти три месяца без перерыва мотались на орбите. Все как один грязные, стосковавшиеся по женам, и всем, как одному, это порядком надоело. Какая уж тут слава. В лучшем случае это могло заинтересовать какогонибудь газетчика, чтоб занять два пустующих абзаца в вечернем выпуске.

И все-таки он прославился. Про него узнали в Бечуаналенде, в Белуджистане и в Буффало. «Тайм» поместил его на обложку. Не одного, конечно. Обложку пришлось делить с остальным экипажем орбитальной станции: именно они оказались теми счастливчиками, которые спасли русский экипаж, возвращавшийся на Землю с отказавшей ориентацией.

И именно они в один вечер стали знаменитыми. Когда это случилось, Торравэю было двадцать восемь лет, и он только что женился на зеленоглазой и черноволосой преподавательнице художественной керамики. Итак, он вздыхал на орбите, потому что Дори осталась на Земле, а она блистала на земле, потому что Роджер вращался на орбите. Стоит ли говорить, что она была от этого в восторге.

Чтобы жена астронавта оказалась на страницах печати, должно случиться что-то невероятное. Этих жен было так много, и таких похожих друг на друга. Среди журналистов ходило мнение, что НАСА выбирает астронавтам жен среди претенденток на звание «Мисс Джорджия». У них всех был такой вид, словно не успеют они снять купальник и переодеться, как тут же примутся маршировать, жонглируя жезлом, или декламировать «Продолжательницу Рода» Киплинга. Правда, Дороти Торравэй выглядела для этого слишком интеллигентно, хотя и была для этого достаточно красива. Ей единственной — среди жен астронавтов — была посвящена заглавная статья и в журнале «Домашняя хозяйка» («Дюжина рождественских подарков из вашей духовки»), и в «Мисс» («Дети испортят мой брак!»).

Роджер обеими руками был за бездетный брак. Он был обеими руками за все, чего хотела Дори, потому что в первую очередь был обеими руками за Дори.

С этой точки зрения он уже не столь напоминал своих коллег, которые, как правило, не стеснялись извлекать из космической программы еще и побочную выгоду в виде вполне земных красавиц. А во всем остальном Роджер был таким же, как они. Умный, здоровый, симпатичный, с высшим техническим. Одно время журналисты считали, что астронавты тоже сходят с какой-нибудь сборочной линии. По росту они отличались друг от друга в пределах двадцати сантиметров, по возрасту — в пределах десяти лет, и выпускались четырех цветов на выбор — от кофе с молоком до белокурой бестии. Астронавты увлекались: шахматами, плаванием, охотой, полетами, прыжками с парашютом, рыбной ловлей и гольфом. Легко сходились с сенаторами и послами. Покидая программу космических исследований, и становясь гражданскими людьми, астронавты находили работу в авиационнокосмических фирмах, или в проваленных делах, для которых требуется новое лицо. Эти занятия хорошо оплачивались, и астронавты представляли собой ценный товар. Их ценили не только средства информации или люди с улицы. Мы тоже ценили их весьма высоко.

Астронавты были воплощением мечты. Мечта очень важна для человека с улицы, особенно если это грязная, вонючая улица Калькутты, где целые семьи ночуют на тротуарах и поднимаются чуть свет, чтобы занять место в очереди за бесплатной миской супа. Это был грубый и тусклый мир, а космос вносил в него немного красоты и жизни. Не очень много, но это лучше, чем ничего.

Астронавты из Тонки, штат Оклахома, жили маленьким, замкнутым сообществом, как семьи бейсболистов. После первого полета мужчины переходили в высшую лигу. С этого момента все они становились соперниками и товарищами по команде. Они сражались друг с другом за то, кто выйдет на поле, а потом подсказывали счастливчикам, стоя за боковой. Дуализм профессионального спортсмена. Горькая зависть, с которой экипаж дублеров межпланетного корабля наблюдал за «первыми номерами», надевающими скафандры, ничуть не уступала горечи, с какой стареющий ветеран глядит со скамейки запасных на полного сил молокососа.

Роджер и Дороти прекрасно вписывались в это сообщество. Они легко сближались с людьми, и были эксцентричны как раз настолько, чтобы выделяться среди других, но никого при этом не раздражать. И если сама Дороти не хотела детей, то она с любовью относилась к выводкам остальных жен. Когда Вик Самуэльсон на пять дней потерял связь с Землей, находясь по другую сторону Солнца, а у Верны начались преждевременные схватки, именно Дороти взяла троих детей Верны к себе. Самому старшему не исполнилось и пяти, двое остальных еще вовсю делали в пеленки, и Дори без единой жалобы меняла их; две других жены в это время занимались домом Верны, а Верна в госпитале НАСА занималась тем, что производила на свет четвертого. На рождественских вечеринках Роджер с Дори никогда не пили больше других и никогда не уходили первыми.

Они были милой парой.

Они жили в милом мире.

Они понимали, что в этом отношении им повезло. Окружающий мир был вовсе не таким уж приятным. Война за войной катилась по Азии, Африке и Латинской Америке. Западную Европу душили то забастовки, то всевозможные нехватки, а с наступлением зимы европейцы, как правило, дрожали от холода. Люди ходили голодные, часто — злые, и редко где можно было решиться выйти на улицу вечером. Однако городок Тонка держался поодаль от всего этого, недоступный и безопасный, а астронавты (космонавты и синонавты тоже) преспокойно посещали Меркурий, Марс и Луну, купались в хвостах комет и катались по орбитам вокруг газовых гигантов.

За спиной у Торравэя было пять длительных полетов. Первый — на шаттле, с грузами для станции «Спейслэб»; это было давно, еще в первые дни размораживания, когда космическая программа снова вставала на ноги.

Потом он провел восемьдесят один день на космической станции второго поколения. То был его звездный час, именно за тот полет он попал на обложку «Тайм». Русские отправили к Меркурию пилотируемый корабль, долетели и приземлились без происшествий, отправились в обратный путь, как и было положено; после этого все было не как положено. У русских всегда были проблемы с системами стабилизации — несколько первых космонавтов, закрутив свои корабли, так и не смогли остановиться, и только бессильно блевали по стенкам кабины. В этот раз тоже возникли неполадки, и они израсходовали весь резерв горючего на стабилизацию корабля.

Кое-как им удалось выйти на толстозадую эллиптическую орбиту вокруг Земли, но безопасно спуститься с этой орбиты они уже не могли. Долго на ней оставаться — тоже. Управления у них не было уже почти никакого, а перигей находился в земной ионосфере, и довольно низко, так что русских припекало не на шутку.

К счастью, неподалеку пролетали на своем космическом буксире Роджер и остальные пятеро американцев, и топлива у них еще хватало на несколько рейсов. Это не значит, что топлива было много, но они потратили его с умом: сравняли курс и скорость с «Авророй Два», состыковались и вызволили оттуда космонавтов. Что это была за картина: невесомость, медвежьи объятия и небритые поцелуи! На борту буксира немедленно был закачен банкет, из тех запасов, которые русские успели прихватить с собой. Звучали тосты, смородиновый сок сменялся мандариновым, а паштет — гамбургерами. А еще два оборота спустя «Аврора» сгорела в атмосфере, как метеор. «Как вечерняя зарница», заметил космонавт Юлий Бронин, приехав в Оксфорд и расцеловав своих спасителей еще раз.

Возвращаясь на Землю, пристегнутые по двое в одном кресле, прижавшись друг к другу теснее, чем любовники, все они уже были героями, и все их обожали, даже Роджера, даже Дори.

Но все это было давным-давно.

С тех пор Роджер Торравэй дважды облетал Луну, пилотируя корабль, пока спецы по радиотелескопам проводили орбитальные испытания нового стокилометрового зеркала на обратной стороне. И наконец, он пережил аварию при посадке на Марс. Тогда им снова посчастливилось вернуться на Землю целыми и невредимыми, но в этот раз ореол славы и доблести рассеялся. Так, обычное невезение и технические неполадки, ничего особенного.

После этого Роджер в основном занимался, если можно так выразиться, политикой. Он играл в гольф с сенаторами из комиссии по космосу и курсировал между еврокосмическими центрами в Цюрихе, Мюнхене и Триесте. Его мемуары пользовались достаточным спросом, а время от времени он входил в экипаж дублеров для какого-нибудь полета. По мере того, как космическая программа быстро скатывалась с позиции национального приоритета до позиции бедного родственника, настоящей работы у Роджера становилось все меньше.

Правда, он еще оставался в списке дублеров для одного полета, хотя помалкивал об этом, собирая голоса в поддержку космического агентства. Ему было запрещено говорить об этом. Этот пилотируемый полет, который, суда по всему, рано или поздно будет утвержден, впервые в космической программе нес гриф «совершенно секретно».

Мы возлагали на Роджера Торравэя большие ожидания, хотя он и не отличался от других астронавтов ничем особенным. Слегка перетренированный, соскучившийся по настоящему делу, порядком рассерженный происходящим с их работой и мысли не допускающий о том, чтобы променять эту работу на что-то другое, пока остается хоть один шанс снова прославиться. Они все были такие, даже тот, который был монстром.

Глава 2. ЧЕГО ХОТЕЛ ПРЕЗИДЕНТ

Торравэй часто думал о человеке, который был монстром. У него были на то свои причины.

Сейчас он сидел в кресле второго пилота, в двадцати четырех тысячах метров над Канзасом, и следил, как светлое пятнышко на радаре плавно ползет к краю экрана.

— Дерьмо, — заметил пилот.

Пятнышком был советский Конкордский III. Их СВ-5 старался угнаться за русским с того самого момента, как они засекли его над плотиной водохранилища Гаррисон.

Торравэй усмехнулся и еще немного сбросил мощность. С ростом относительной скорости точка-Конкордский поползла быстрее.

— Уходит, — мрачно заметил пилот. — Как по-твоему, куда он собрался? В Венесуэлу?

— И правильно сделает, — ответил Торравэй, — учитывая, сколько вы оба жрете топлива.

— Аа, ладно, — пожал плечами пилот, нимало не огорчаясь тем фактом, что они порядком превысили принятую согласно международным договоренностям границу в полтора Маха. — Что там такое в Талсе? Обычно нам сразу дают посадку, с таким-то ВИПом,[1] как ты.

— Должно быть, садится ВИП поважнее, — покачал головой Роджер.

Это была не догадка — он знал, что это за ВИП. Важнее Президента Соединенных Штатов персоны не бывает.

— А ты неплохо ведешь эту тачку, — великодушно заметил пилот. — Хочешь сесть сам? То есть, когда дадут посадку.

— Нет, спасибо. Пойду лучше соберу шмотки.

Однако Роджер остался в кресле, поглядывая вниз. Самолет стал терять высоту, снижаясь над рваными кучевыми облаками. Чувствовалось, как машину кидает в восходящих потоках. Пилот взял управление на себя, и Торравэй убрал руки со штурвала. Скоро они минуют Тонку, справа по борту. Интересно, как дела у монстра?

Пилот все еще был настроен великодушно.

— Нечасто приходится летать, а?

— Только, когда дают порулить, кто-нибудь вроде тебя.

— Нет проблем. А можно поинтересоваться, чем ты вообще сейчас занят? Я имею в виду — кроме ВИПендривания и тому подобного?

На это у Торравэя был заранее готовый ответ.

— Административная работа.

Он всегда отвечал так на вопрос, чем он занимается. Иногда у вопрошавшего был нужный допуск, не только от государственной службы безопасности, но и от внутреннего голоса, встроенного радарчика, подсказывающего, кому можно доверять, а кому — нет. Тогда Роджер говорил: «Делаю монстров». Если ответом были слова, подтверждавшие, что собеседник тоже входит в число посвященных, Роджер мог добавить еще одну-две фразы.

Программа внеземной медицины была вовсе не секретной. Все знали, что в Тонке работают над подготовкой астронавтов к жизни на Марсе. Секретом было то, как их готовят: сам монстр. Если бы Торравэй сболтнул лишнее, он рисковал бы и свободой, и работой. А свою работу Роджер любил. Работа позволяла ему содержать свою красавицу жену и ее фарфоровый магазинчик. Благодаря своей работе он был уверен, что сделанное им останется в памяти людей. Кроме того, работа давала ему возможность бывать в интересных местах. В бытность свою астронавтом Роджеру, правда, приходилось бывать в местах еще более интересных, но увы, находившихся в космическом пространстве, а потому несколько безлюдных. Куда больше ему нравились такие местечки, куда приходилось добираться не ракетой, а частным самолетом, где его встречали льстивые дипломаты и потрясающие женщины в вечерних нарядах. Конечно, нужно было помнить и о монстре, но это не очень беспокоило Роджера. Не очень.

Они пролетели реку Симаррон, даже не реку, а ржавое русло, которое станет рекой, только когда пройдет дождь, отклонили сопла до вертикали, сбросили газ и мягко приземлились.

— Спасибо, — бросил пилоту Роджер и пошел в роскошный салон за своим багажом.

На этот раз, прежде чем вернуться в Оклахому, он заглянул в Бейрут, Рим, Севилью и Саскатун, одно жарче другого. Поскольку их ждали на торжественной встрече с президентом, Дори встретила его в мотеле аэропорта. Она принесла костюм, и он тут же принялся переодеваться. Роджер был рад вернуться домой, рад вернуться к сотворению монстров и к жене. Выходя из душа, он ощутил быстрый, могучий всплеск желания. В голове у Роджера тикал хронометр, отмеряющий минуты личного времени, и ему не требовалось смотреть на часы, чтобы знать: время еще есть. Ничего страшного, если они опоздают на пару минут. Но в кресле, где он ее оставил, Дори не было. Телевизор работал, в пепельнице дотлевала сигарета, а ее не было. Опоясавшись полотенцем, Роджер уселся на кровать, и сидел так, пока хронометр не подсказал ему: оставшегося времени уже ни на что не хватит. Тогда он встал и начал одеваться. Дори постучала в дверь, когда он завязывал галстук.

— Извини, — улыбнулась она, когда он открыл. — Не могла найти автомат с кока-колой. Одна мне, другая тебе.

Дори была почти такой же высокой, как и Роджер, зеленоглазой от природы и брюнеткой по желанию. Она вытащила из сумочки щетку, обмахнула плечи и рукава его пиджака, потом чокнулась с ним банками и сделала глоток.

— Нам пора. Выглядишь, как под венец.

— А под одеяло? — ответил он, обняв ее за плечи.

— Я только что накрасилась, — увернулась она, подставив щеку. — Очень приятно, что сеньориты оставили кое-что и для меня.

Роджер добродушно усмехнулся. Это была их общая шутка — что он в каждом городе спит с какой-нибудь девушкой. Ему нравились эти шутки. В жизни было не так. Пару раз он пытался испробовать свои силы в прелюбодеянии, и это принесло больше огорчений и хлопот, чем радости. Однако ему нравилось думать о себе, как о мужчине, жене которого приходится беспокоиться, что на ее мужа заглядываются другие женщины.

— Не станем заставлять президента ждать, — сказал он. — Выводи машину, а я рассчитаюсь за номер.

Действительно, ждать президента они не заставили: пришлось вытерпеть два часа с лишним, прежде чем они вообще его увидели.

Роджер был знаком с обычной процедурой проверки службы безопасности, ему уже приходилось с этим сталкиваться. Двести процентов всех мыслимых и немыслимых средств предосторожности перед возможными покушениями использовал не только президент Соединенных Штатов. Перед приемом у Папы Роджера просвечивали целый день, и то в течение всей краткой аудиенции у него за плечами стоял швейцарец с береттой в руках.

На встречу собралась половина шишек со всего института. Вылизанный до блеска ради такого случая клуб ученых стал неузнаваем, приятная атмосфера кофейни улетучилась. Куда-то попрятали грифельные доски и салфетки, на которых чиркали все, кому не лень. По углам стояли ширмы, и шторы на соседних окнах были предусмотрительно задернуты. Для личного досмотра, понял Роджер. После этого их ждет беседа с психоаналитиками. И уж только потом, если пройдут все, и ни на чьей шляпной булавке не обнаружится смертоносного яда, а в чьих-нибудь мозгах — маниакальной страсти к убийству, их проведут в аудиторию, где к ним, наконец, присоединится сам президент.

В процессе обыскивания, ощупывания, металлоискания и проверки документов принимали участие четверо агентов службы безопасности, хотя непосредственно проверкой занимались лишь двое. Оставшиеся двое стояли рядом, вероятно, готовые в случае надобности открыть огонь. Женский персонал службы безопасности (так называемые секретарши, хотя было видно, что и они вооружены) обыскивал жену и Кэтлин Даути. Женщин обыскивали за ширмой. Ширма доходила только до плеч, и на лице своей жены Роджер читал каждое прикосновение нащупывающих, зондирующих ладоней. Дори не любила, когда к ней прикасались посторонние. Кажется, иногда она вообще не любила, когда к ней прикасались, и уж в особенности посторонние.

Когда подошла его очередь, Роджер понял, почему у его жены в глазах была такая ледяная ярость. Они были невероятно дотошными. Ему заглянули подмышки. Расстегнули пояс и въехали пальцем в задницу. Покрутили яйца. Вынули все из карманов, вытряхнули носовой платок и молниеносно сложили его обратно, аккуратнее, чем был. Пряжку пояса и браслет часов изучили под лупой.

Каждый проходил такую же процедуру, даже директор, с добродушным смирением усмехавшийся, пока чужие пальцы старательно прочесывали густую растительность у него подмышками. Единственным исключением стал Дон Кайман, который, принимая во внимание официальный характер встречи, надел сутану. После короткого совещания шепотом его вывели раздеваться в соседнюю комнату.

— Прошу прощения, святой отец, — заметил один из телохранителей, — сами понимаете.

Дон пожал плечами, вышел с ними, и вскоре вернулся, заметно раздраженный. Роджер начинал разделять его чувства. Они поступили бы гораздо умнее, отправляя людей к психачам сразу по окончании осмотра. В конце концов, психачи были первоклассные, и их время стоило кучи денег. Однако у службы безопасности была своя система. Только после того, как всех осмотрели, в комнатки машинисток, специально освобожденные для работы психоаналитиков, провели первую тройку.

Психоаналитик Роджера был негром (на самом деле его кожа была цвета кофе со сливками, причем сливки преобладали, так что негром его можно было назвать только из вежливости). Они уселись в кресла с прямыми спинками, почти что нос к носу — их колени разделяло не больше сорока сантиметров.

— Я постараюсь, чтобы было как можно короче и безболезненнее, — начал психоаналитик. — Ваши родители еще живы?

— Нет, оба умерли. Отец два года назад, а мать — еще когда я учился.

— Чем занимался ваш отец?

— Сдавал напрокат рыбацкие лодки во Флориде.

Половину сознания Роджера заняло отцовское предприятие по прокату в Ки Ларго; вторая половина, как обычно, была занята непрерывным самоконтролем. Достаточно ли он проявляет раздражение этими расспросами? Достаточно ли свободно держится? Не слишком ли свободно?

— Я видел вашу жену, — продолжал психоаналитик. — Очень сексуальная женщина. Вы не возражаете, что я так говорю?

— Ничего, — ощетинился Роджер.

— Некоторым белым пришлось бы не по вкусу услышать такое от меня. Что вы об этом думаете?

— Я знаю, что она сексуальная, — отрезал Роджер. — Потому я на ней и женился.

— Вы не возражали бы, если бы я зашел немного дальше и спросил бы, как она в постели?

— Нет, конечно, нет… Да, черт побери. Да, возражал бы. — сердито ответил Роджер. — Думаю, так же, как и любая другая. После нескольких лет брака.

Психоаналитик откинулся, задумчиво глядя на него.

— В вашем случае, доктор Торравэй, — заметил он, — эта беседа вообще чистая формальность. Последние семь лет на каждом квартальном осмотре вы идеально укладываетесь в норму. У вас совершенно чистое досье, никакой повышенной возбудимости или неуравновешенности. Позвольте задать вам последний вопрос — перед встречей с президентом вы не чувствуете себя несколько стесненно?

— Может быть, немного ошеломленно, — ответил Роджер, переключаясь на новую тему.

— Это вполне естественно. Вы голосовали за Дэша?

— Конечно… Эй, минуточку! Это не ваше дело!

— Согласен, доктор Торравэй. Можете вернуться в зал.

Ему не дали вернуться в тот же зал, а провели в другой конференцзал, поменьше. Почти сразу же к нему присоединилась Кэтлин Даути. Они работали вместе уже два с половиной года, но она все еще относилась к нему строго официально.

— Кажется, мы прошли, мистер доктор полковник Торравэй, — заметила она, как обычно, глядя куда-то мимо него, заслонив лицо сигаретой. — О, а вот и выпивка.

С этими словами она указала ему за спину.

Там стоял официант в ливрее — нет, поправил себя Роджер, агент службы безопасности, одетый официантом — и с подносом. Роджер взял виски с содой, а знаменитая протезистка — маленький стаканчик сухого шерри.

— Только непременно выпейте все, — пробурчала она себе под нос. — По-моему, они что-то туда подмешивают.

— Что именно?

— Успокоительное. Если не выпить до дна, за спиной поставят вооруженного охранника.

Роджер опрокинул виски залпом, чтобы успокоить ее. Как, интересно, такой человек, как она, с ее-то мнительностью и страхами, так быстро прошел психологическую проверку? Пять минут наедине с психиатром разбудили в Роджере склонность к самоанализу, и каким-то уголком мозга он анализировал вовсю. Почему в присутствии этой женщины он чувствует себя неловко? Вряд ли дело только в ее бесконечном ворчании. Уж не потому ли, что она так восхищается его храбростью? Как-то он попытался объяснить ей, что работа астронавта уже не требует особенной храбрости, не больше, чем пилотировать самолет, и уж наверное меньше, чем водить такси. Конечно, как дублеру Человека Плюс, ему грозила вполне реальная опасность. Но только, если все дублеры, стоящие перед ним, выйдут из очереди, а о такой ничтожной вероятности не стоит и беспокоиться. Тем не менее она продолжала относиться к нему с глубочайшим уважением, иногда смахивавшим на почитание, а иногда — на жалость.

Прочими частями своего сознания Роджер, как обычно, ждал жену. Наконец она появилась, злющая и встрепанная — по ее меркам. Волосы, которые она старательно, в течение часа, укладывала, теперь были распущены и ниспадали до самой талии великолепным, жизнерадостным каскадом черни. Сейчас она походила на Алису с картинок Тенниеля, если бы Тенниель в то время работал для «Плейбоя». Роджер поспешил утешить ее, и так увлекся этим занятием, что был застигнут врасплох, когда вокруг неожиданно зашевелились, и чей-то голос не очень громко и не очень торжественно объявил:

— Леди и джентльмены. Президент Соединенных Штатов.

Фитц Джеймс Дешатен вошел в зал, расточая улыбки и дружелюбно кивая налево и направо. Он выглядел точь-в-точь, как по телевизору, правда, чуточку ниже. Сотрудники без команды выстроились полукругом, и президент начал обход. Шедший рядом директор представлял каждого, а президент пожимал руку. Информировали Дешатена отлично. Он пользовался старым наполеоновским фокусом — запоминал несколько фактов, связанных с каждой фамилией, и в нужный момент вставлял чтонибудь подходящее, словно близко знал этого человека. Для Кэтлин Даути это было: «Я рад, что здесь находится хоть один ирландец, доктор Даути», для Роджера — «Кажется, мы уже встречались, полковник Торравэй. После той знаменитой истории с русскими. Сейчас, сейчас, если не ошибаюсь, это было семь лет назад, когда я был председателем сенатской комиссии. Может быть, вы помните?». Конечно, Роджер помнил — и почувствовал себя польщенным, хоть и понимал, что президент вспомнил об этом специально, чтобы польстить ему. Дори президент выдал: «О Боже, миссис Торравэй, почему такая прелестная женщина губит свою молодость рядом с одним из этих сухарей-всезнаек?» Услышав это, Роджер слегка оцепенел. Дело даже не в том, что его так назвали, просто это был один из тех бессмысленных комплиментов, которых Дори терпеть не могла. Сейчас, однако, он не заметил и следа отвращения. Прозвучав из уст президента, этот комплимент зажег в ее глазах искорки.

— Какой приятный мужчина, — шепнула она, не сводя с президента глаз.

Добравшись до конца, президент вскочил на маленькую трибуну и начал:

— Ну что ж, друзья, я приехал сюда не болтать, а смотреть и слушать. И все же я хотел бы поблагодарить каждого из вас, за то, что вы вытерпели все эти безобразия, сквозь которые вам пришлось пройти, чтоб увидеть меня. Прошу у вас прощения. Не я это придумал. Они говорят, что это необходимо, пока вокруг крутится столько ненормальных. И пока у Свободного Мира остаются такие враги, какие они есть, а мы остаемся такими же открытыми и доверчивыми людьми, какими мы есть, — тут он улыбнулся Дори. — Ногти смыли, не обошлось?

Дори мелодично засмеялась, изумив своего мужа (Всего минуту назад она бушевала из-за того, что весь маникюр пошел прахом).

— Конечно, смыли, господин президент. Совсем, как в маникюрном салоне.

— Прошу прощения и за это. Говорят, это необходимо, чтобы убедиться, что у вас нет замаскированного био-хими-ческо-го яда, чтобы оцарапать меня при рукопожатии. Кажется, нам не остается ничего другого, как подчиниться. В любом случае, — усмехнулся он, — если дамам кажется, что это неприятная процедура, видели бы вы, что вытворяет моя старая кошка, когда они проделывают все это над ней. Хорошо, что в последний раз у нее на когтях не было яда — прежде, чем они закончили, она исцарапала трех агентов службы безопасности, моего племянника и двух собственных котят.

И президент рассмеялся. Роджер с некоторым удивлением заметил, что он сам, и Дори, и все остальные тоже смеются.

— Так или иначе, — вернулся к прежней теме президент, — я благодарен вам за ваше терпение. Но в тысячу раз больше я благодарен вам за ваши успехи в выполнении программы Человек Плюс. Не стоит и говорить, что это означает для Свободного Мира. Там, наверху — Марс, единственный достойный внимания участок недвижимости в окрестностях, не считая того, на котором обитаем мы. К концу этого десятилетия он будет кому-то принадлежать. Есть только два варианта — им или нам. Я хочу, чтобы он принадлежал нам. И если это случится, то именно благодаря вам, потому что вы подарите нам Человека Плюс, который сможет жить на Марсе. От имени всех граждан всех демократических стран Свободного Мира, от всего сердца хочу выразить вам глубокую и сердечную благодарность за воплощение этой мечты в реальность.

— А теперь, — прервал он начавшиеся было аплодисменты, — мне, кажется, пора прекратить рассуждать, и начать слушать. Я хочу знать, как дела у нашего Человека Плюс. Вам слово, генерал Скэньон.

— Слушаюсь, господин президент.

Верн Скэньон был директором исследовательского отделения Института Космической Медицины им. Гриссома. Кроме того, он был генералмайором в отставке и вел себя соответственно. Генерал посмотрел на часы, вопросительно взглянул на своего заместителя (которого иногда называл начальником штаба) и начал:

— У нас есть несколько минут, пока командор Хартнетт заканчивает разминку. Через минуту мы увидим его по внутренней телесети, и я введу вас в курс событий, господин президент.

Свет в зале погас.

За трибуной засветился экран телепроектора. Один из «официантов» со скрипом подсунул президенту кресло. Послышался шепот президента и кресло уехало обратно. Тень президента на призрачно мерцающем фоне кивнула и обернулась к экрану.

На экране был человек.

Он был не похож на человека. Его звали Вилли Хартнетт, он был астронавтом, демократом, методистом, мужем и отцом, ударникомлюбителем, удивительно легконогим танцором. Внешне ничто об этом не напоминало. Внешне он был монстром.

Красные, светящиеся фасеточные полушария вместо глаз, ноздри, прячущиеся в складках кожи, наподобие кротовьего рыла со звездочкой носа. Искусственная кожа была цвета естественного, глубокого загара, но по виду напоминала кожу носорога. Внешне от того человека, каким он появился на свет, не осталось ничего. Глаза, уши, легкие, нос, рот, кровеносная система, органы чувств, сердце, кожа — все было заменено или усовершенствовано. Но перемены, бросавшиеся в глаза, были лишь верхушкой айсберга. То, что было сделано внутри, было намного более сложным, и намного важнее. По сути, он был создан заново, с единственной целью — жить на поверхности планеты Марс без внешних систем жизнеобеспечения.

Он был киборг — кибернетический организм. Наполовину человек, наполовину машина, и эти половинки срослись вместе так прочно, что даже сам Вилли Хартнетт, глядя на свое отражение в зеркале (в тех редких случаях, когда ему разрешали смотреть в зеркало), не мог сказать, что здесь осталось от него самого, а что ему добавили.

Несмотря на то, что почти каждый из присутствующих играл существенную роль в создании киборга, несмотря на то, что все они были знакомы с его фотографиями, телеизображением, и с ним лично, в зале послышались сдавленные вздохи. Камера показывала, как он раз за разом играючи отжимается от пола. Камера стояла на расстоянии не более метра от его причудливой головы, и когда Хартнетт выпрямлял руки, его глаза поднимались вровень с объективом, поблескивая фасетками, складывавшими для него картину окружающего.

Он выглядел очень непривычно. Припомнив старые телефильмы из своего детства, Роджер подумал, что его старый приятель будет пострашнее всех этих оживших морковок или огромных жуков из фильмов ужасов. Сам Хартнетт был родом из Данбери, штат Коннектикут, а все его внешние составляющие были созданы в Калифорнии, Оклахоме, Алабаме или НьюЙорке. Но ни единой деталью он не был похож на человека, и вообще на земное создание. Он был похож на марсианина.

В том смысле, что функция определяет форму, Хартнетт и был марсианином. Он был создан для Марса. В определенном смысле слова он уже был на Марсе. В институте Гриссома стояли самые совершенные в мире марсианские камеры, и Хартнетт делал свои отжимания на песке из окиси железа, в барокамере, давление газа в которой было снижено до десяти миллибар, всего один процент от наружного давления на двойные стеклянные стены. Температура окружавшего разреженного газа составляла сорок пять градусов ниже нуля по шкале Цельсия. Блоки ультрафиолетовых ламп заливали этот пейзаж светом, точно воспроизводящим по спектру солнечный свет зимнего марсианского дня.

Место обитания Хартнетта было, конечно, не настоящим Марсом, но по всем параметрам настолько приближалось к нему, что даже настоящий марсианин мог бы обмануться — если бы марсиане когда-нибудь существовали. По всем параметрам, кроме одного. Рас Тавас или моллюск Уэллса, восстав ото сна и оглядевшись по сторонам, решил бы, что и в самом деле находится на Марсе, в средних широтах, поздней осенью, ранним утром — если бы не один минус.

Этот единственный недостаток было просто невозможно исправить. На Хартнетта действовало нормальное земное притяжение, а не пониженная гравитация, как положено на поверхности Марса. Чтобы имитировать настоящее марсианское притяжение, хотя бы в течение десяти — двадцати минут, инженеры дошли до того, что сделали смету проекта, по которому вся марсианская камера должна была летать в реактивном конвертоплане, опускающемся по специально рассчитанной параболической траектории. От этой идеи в конце концов отказались из-за стоимости и трудностей эксплуатации, а влияние единственной аномалии подвергли углубленному анализу, рассчитали, учли, и наконец, отбросили.

С новым телом Хартнетта могло случиться что угодно, но что он окажется слишком слабым, чтобы выдержать возможные физические нагрузки — этого не боялся никто. Уже сейчас он без труда поднимал пятисотфунтовую штангу. Когда же он в самом деле окажется на поверхности Марса, то сможет сдвинуть с места больше полутонны.

В определенном смысле на Земле Хартнетт выглядел даже более жутко, чем будет выглядеть на Марсе, потому что его телеметрические датчики выглядели так же чудовищно, как и он сам. Его с ног до головы облепили датчики пульса, температуры и сопротивления кожи. Под жесткую искусственную кожу уходили зонды, измеряющие внутренние токи и сопротивления. За спиной, как метла, торчала антенна ранцевого передатчика. Все, что происходило в его системах, непрерывно измерялось, преобразовывалось и передавалось на скоростную широкополосную магнитную ленту.

Президент что-то прошептал. Роджер поймал себя на том, что старательно прислушивается.

— … он слышит, что мы здесь говорим?

— Нет, если только я не подключу нас к его системе связи, — ответил генерал Скэньон.

— Угу, — буркнул президент и замолчал, что бы он там ни собирался сказать в том случае, если киборг не слышит. Это вызвало у Роджера симпатию. Ему самому приходилось все время следить за своей речью, когда киборг мог его слышать, он выбирал слова даже тогда, когда бедняги Вилли не было рядом. Было просто противоестественно, что существо, которое когда-то уважало пиво и производило на свет детей, теперь выглядит так мерзко. Все остальные подходящие к случаю определения были непечатными.

Казалось, киборг мог продолжать свою размеренную тренировку бесконечно, но чей-то голос, задающий ритм: «И раз, и два, и раз, и два», умолк, и киборг тоже остановился. Он встал, аккуратно и неторопливо, словно разучивая па нового танца, потом инстинктивным, уже не игравшим никакой роли жестом вытер тыльной стороной толстокожей ладони пластиковый, гладкий, безбровый лоб.

Роджер подвинулся в темноте, чтобы знаменитый орлиный профиль президента не заслонял ему экран. Даже глядя на силуэт, он заметил, что тот слегка сморщил лоб. Роджер обнял жену за талию и подумал о том, как должен себя чувствовать в этом беспокойном и коварном мире президент трехсот миллионов американцев. Сила, дремавшая в стоявшем перед ним в темноте человеке, могла за девяносто минут сбросить термоядерную бомбу в самом отдаленном уголке земного шара. Это была сила войны, сила возмездия, сила денег. Именно силой президента была вызвана к жизни программа Человек Плюс. Конгресс даже не обсуждал ее бюджет, лишь в самых общих чертах догадываясь, что происходит; соответствующий акт носил название «О выделении в распоряжение президента дополнительных средств на исследования космического пространства»

Заговорил генерал Скэньон.

— Господин президент, командор Хартнетт с удовольствием продемонстрирует вам некоторые возможности своего искусственного тела. Поднятие тяжестей, прыжки в высоту. Что пожелаете.

— По-моему, он уже наработался на сегодня, — усмехнулся президент.

— Хорошо. Тогда мы приступим к делу, сэр, — генерал тихо сказал что-то в микрофон, и снова обратился к президенту. — Сегодняшние испытания состоят в демонтаже телекоммуникационной аппаратуры и ликвидации короткого замыкания в полевых условиях. Оцениваемое время этой операции — семь минут. Группа наших институтских техников, работая в лаборатории и имея в своем распоряжении все необходимые инструменты, справляется с этим в среднем за пять минут, поэтому, если командор Хартнетт справится с задачей в установленный срок, это будет отличным свидетельством его локомоторных возможностей.

— Да, я понимаю, — ответил президент. — А что он делает сейчас?

— Ждет, господин президент. Мы поднимем давление до ста пятидесяти миллибар, чтобы он слышал и говорил немного лучше.

— Я думал, что вы можете разговаривать с ним даже в абсолютном вакууме, — быстро заметил президент.

— Ээээ…да, конечно, господин президент, можем. С этим были небольшие проблемы. В настоящее время наш основной метод связи в естественных марсианских условиях — визуальный, но в ближайшее время мы надеемся запустить и звуковую систему.

— Я разделяю вашу надежду.

На уровне камеры, в тридцати метрах под залом, в котором они находились, аспирант, исполнявший обязанности лаборанта, по сигналу открыл клапан резервуара с марсианской атмосферой. В редукторе уже ждала заготовленная газовая смесь. Давление постепенно стало расти, послышался свист, сначала высокий, потом все ниже и ниже. Повышение давления до уровня ста пятидесяти миллибар никак не влияло на функциональность Хартнетта. Его перестроенный организм не зависел от большинства факторов окружающей среды. Он одинаково хорошо переносил арктическую пургу, абсолютный вакуум, и душный земной день, на уровне моря, при давлении тысяча восемьдесят миллибар, в липком от влажности воздухе. Вернее, одинаково плохо: Хартнетт постоянно жаловался, что его новое тело болит, ноет и чешется. С тем же успехом они могли бы открыть и клапаны наружного воздуха, только потом его придется снова откачивать.

Наконец свист умолк, и они услышали голос киборга, писклявый, как у заводной куклы.

— Спассииибо. Можжно закрывать.

Низкое давление играло с голосом Хартнетта странные штуки, тем более что у него уже не было ни настоящей гортани, ни трахеи. После месяца, проведенного в роли киборга, речь начинала казаться ему чуждой. Кроме того, он вообще отучался дышать.

— Знают ведь, его глаза не приспособлены к резким перепадам давления, — мрачно прошептал за спиной у Роджера специалист по системам зрения. — Они дождутся, что у него глаз лопнет.

Роджер вздрогнул, мгновенно вообразив, как у него в глазнице разлетается прозрачный фасеточный шарик глазного яблока. Жена негромко рассмеялась.

— Здесь есть место, Брэд, — сказала она, высвободившись из объятий Роджера. Роджер машинально подвинулся, не сводя глаз с экрана. Отсчитывающий секунды голос произнес:

— Начинаем. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Старт.

Киборг неуклюже присел над корпусом из оксидированного металла, не торопясь, вставил тонкую, как бритва, отвертку в почти невидимую щель, сделал точно четверть оборота, повторил это движение еще раз, в другом месте, и снял крышку. Толстые пальцы аккуратно перебрали разноцветное спагетти внутренних соединений, нашли сгоревший кабель, похожий на длинный леденец в красно-белую полоску, отключили его, сняли обугленную изоляцию, зачистили кабель (просто протянули его между ногтями) и приложили конец кабеля к контакту. Самым длительным этапом было ожидание, пока грелся паяльник, это заняло около минуты. Потом новое соединение было припаяно, спагетти уложено внутрь, а крышка закрыта. Киборг поднялся.

— Шесть минут, одиннадцать и четыре десятых секунды, — объявил голос, который отсчитывал время.

Директор программы зааплодировал первым. После этого он поднялся на трибуну и произнес краткую речь. Он рассказал президенту, что целью программы Человек Плюс является модификация человеческого тела таким образом, чтобы прогулка по поверхности Марса была для него столь же естественной и безопасной, как по пшеничному полю где-нибудь в Канзасе. Потом директор напомнил об истории пилотируемых полетов, начиная с суборбитальных, и кончая космическими станциями и дальними зондами. Привел кое-какие основные данные о Марсе: хотя диаметр Марса меньше земного, площадь суши на Марсе больше, поскольку там нет морей. Температурный диапазон подходит для жизни, естественно, должным образом модифицированной. Потенциальные богатства — неисчислимы. Президент с вниманием слушал, хотя прекрасно знал все, о чем рассказывал генерал. Потом взял слово сам.

— Спасибо, генерал Скэньон. Разрешите мне сказать вам только одно, — он снова поднялся на подиум и задумчиво улыбнулся ученым. — Когда я был мальчишкой, мир был проще. Главная проблема состояла в том, чтобы помочь нарождающимся свободным народам войти в сообщество цивилизованных стран. То были времена Железного Занавеса. Были они, по ту сторону, под замком, на карантине. И мы, все остальные, по эту.

— Что ж… сейчас многое изменилось. Свободный Мир пережил тяжелые времена. Достаточно выглянуть за пределы нашего родного североамериканского континента, и что мы увидим? Куда ни глянь, сплошные диктатуры коллективистов, кроме пары-тройки реликтов, вроде Швеции или Израиля. Но я здесь не для того, чтобы ворошить прошлое. Что было, того не воротишь, и нет смысла искать, кто виноват. Мы все знаем, кто потерял Китай и отдал Кубу. Мы все знаем, благодаря кому рассыпались Англия и Пакистан. Но нам незачем вспоминать об этом. Мы смотрим в будущее.

— И я говорю вам, леди и джентльмены, — вдохновенно продолжал он, — будущее свободного человечества — в ваших руках. Может быть, на нашей родной планете нам иногда приходилось отступать. Но что было, то прошло. Мы можем устремить наш взгляд в космос. Устремляем — и что мы видим? Видим вторую Землю. Планету Марс. Как сказал минуту назад заслуженный руководитель нашей программы генерал Скэньон, Марс больше той планеты, на которой родились мы, во многом — лучше. И он может принадлежать нам.

— Именно там лежит будущее нашей свободы, и вы можете подарить нам его. Я верю, что можете. И рассчитываю на каждого из вас.

Президент повел по сторонам задумчивым взглядом, заглядывая в глаза каждому. Весь зал ощутил харизму старого Дэша.

— Спасибо вам, — неожиданно усмехнувшись, закончил он и отбыл, сопровождаемый оравой агентов службы безопасности.

Глава 3. ЧЕЛОВЕК СТАНОВИТСЯ МАРСИАНИНОМ

В свое время планета Марс казалась почти что второй Землей. Астроном Скиапарелли, наблюдавший за Марсом во время знаменитого противостояния 1877 года, в свой миланский телескоп увидел нечто, напоминавшее русло реки, и назвал найденные образования «canali». Половина всего умеющего читать человечества поняла это буквально: «каналы». В том числе почти все астрономы, которые тут же повернули свои телескопы в этом направлении и увидели гораздо больше.

Каналы? Значит, они выкопаны с какой-то целью. С какой? Чтобы по ним текла вода. По-другому объяснить этот факт было невозможно.

Силлогизм оказался весьма привлекательным, и к концу столетия неверующих почти не осталось. Существование на Марсе цивилизации, более зрелой и мудрой, чем наша, считалось прописной истиной. Какие чудеса открылись бы, сумей мы к ним обратиться! Персиваль Лоувелл взял в руки блокнот, призадумался, и выступил с первым предложением. Нарисуем в пустынях Сахары огромные геометрические фигуры, сказал он. Выложим из хвороста, или выкопаем рвы и наполним их нефтью. А потом, в безлунную ночь, когда на африканском небе взойдет Марс, подожжем их. Чужие глаза марсиан, по Лоувеллу, постоянно прикованные к марсианским телескопам, тут же увидят огненные фигуры, различат квадраты и треугольники, догадаются, что с ними хотят вступить в контакт, и в своей освященной веками мудрости найдут способ ответить.

Не все верили так твердо и безоглядно, как Лоувелл. Некоторые считали, что Марс слишком мал и слишком холоден, чтобы стать колыбелью могучей разумной расы. Рыть каналы? Это сможет любой крестьянин; раса, умирающая от жажды, прогрызет в земле любую канаву, даже заметную с межпланетных расстояний, только бы остаться в живых. Но для чего-то большего природные условия были чересчур суровыми. Обитающая там раса, скорее всего, будет напоминать эскимосов, и по сей день обреченных жить за порогом цивилизации: мир за стенами ледяных хижин слишком жесток, чтобы у них нашлось время забавляться абстрактными идеями. Если бы разрешающая способность наших телескопов была достаточно высокой, чтобы разглядеть лицо марсианина, то, вне всяких сомнений, мы увидели бы глупую и бестолковую рожу, тупое, как осел, создание, способное, может быть, пахать или сеять, но никак не раздумывать над высокими материями.

И все-таки — разумные или первобытные, но марсиане на Марсе были. По крайней мере, согласно тогдашнему общепринятому мнению.

Потом были построены телескопы сильнее, открыты лучшие методы интерпретации увиденного. К линзам и зеркалам присоединились спектроскоп и фотокамера. В глазах и в понимании астрономов Марс с каждым днем становился все ближе. И с каждым шагом, по мере того, как картина чужой планеты становилась более четкой и понятной, образ ее воображаемых обитателей становился все туманнее и нереальнее. Там было слишком мало воздуха, слишком мало воды, слишком холодно. При большем увеличении каналы распались на цепочки неправильных пятен, украшающих поверхность Марса. Городов, которые должны были находиться на пересечениях каналов, там не было.

С первыми полетами «Маринеров» марсиане, никогда не существовавшие иначе, как в человеческом воображении, умерли окончательно.

Все еще считалось, что там могут существовать какие-то формы жизни, низшие растения или даже примитивные амфибии. Но люди — нет. На поверхности Марса существо, дышащее воздухом, как человек, и созданное в основном из воды, как человек, не протянуло бы и четверти часа.

В первую очередь его убьет отсутствие воздуха. Даже не удушье, до этого он просто не доживет. При давлении, равном на поверхности Марса десяти миллибарам, кровь вскипит и наступит мучительная смерть от газовой закупорки сосудов, как при кессонной болезни. И только потом, если жертва как-то пережила это, она умрет от удушья. Если она спасется и от удушья — в маске, с кислородным аппаратом на спине, подающим безазотную смесь под пониженным давлением, то все равно умрет. Умрет от ничем не ослабленного солнечного излучения. Умрет от перепада марсианских температур — максимальная, как в теплый весенний день, а минимальная ниже, чем в полярную ночь. Умрет от жажды. И даже если это существо каким-то чудом ухитрилось все это выдержать — оно все равно умрет, медленно, но неизбежно. На этот раз от голода, потому что на поверхности Марса не найдется ни единого кусочка, съедобного для человека.

Против выводов, сделанных из объективных фактов, существуют, однако, возражения несколько другого порядка. Объективные факты не ограничивают человека. Если факты ему не подходят, он изменяет или обходит их.

Человек не может жить на Марсе. Но он не может жить и в Антарктиде — и все-таки живет.

Человек живет в тех местах, где должен бы умереть, потому что создает себе привычную среду обитания. Он носит с собой все, что ему нужно. Первым изобретением человека в этом направлении была одежда. Вторым — долго хранящаяся еда, вроде вяленого мяса или толченого зерна. Третьим — огонь. Последними — множество систем и механизмов, позволивших человеку шагнуть на дно морей и в космическое пространство.

Первой чужой планетой, на которую ступил человек, была Луна. Луна еще менее пригодна для жизни, чем Марс: элементов, необходимых для жизни, которых на Марсе очень мало — воздуха, воды и пищи — здесь нет вообще. Несмотря на это, уже в 1960-х люди побывали на Луне, захватив с собой воздух, воду и все остальное — в системах жизнеобеспечения, установленных в скафандрах и в посадочных модулях. Отсюда — прямая дорога к более крупным конструкциям. Из-за вступающих в игру величин их создание было более сложной задачей, и все же это было простое и бесхитростное увеличение масштаба, до границы полупостоянных, приближенных к автономным, колоний с замкнутым циклом. Основной проблемой этих первых колоний была проблема снабжения. На каждого человека требуется столько-то тонн оборудования, на каждый килограмм запущенного в космическое пространство груза расходуется столько-то топлива и железа стоимостью столько-то миллионов долларов. Но это могло быть сделано.

Марс на несколько порядков дальше. Луна обращается вокруг Земли на расстоянии около четверти миллиона миль. В наибольшем приближении (случающемся лишь несколько раз в столетие) Марс более чем в сто раз дальше.

Марс не только далеко от Земли, он дальше и от Солнца. В то время как Луна получает на квадратный сантиметр столько же солнечной энергии, что и Земля, Марс, согласно правилу обратных квадратов, получает едва ли половину этого.

Ракету с Земли на Луну можно запустить в любой день и в любой час. Но Марс и Земля не кружат друг вокруг друга, они обращаются вокруг Солнца, и поскольку у них разные орбитальные скорости, иногда они находятся не очень близко, а иногда — очень далеко. Лишь тогда, когда они находятся на наименьшем расстоянии, можно запустить на Марс ракету с разумными затратами. Такая оказия случается раз в два года и длится полтора месяца.

Даже строение Марса, благодаря которому он больше похож на Землю, работает против создания марсианской колонии. Марс больше Луны, а значит, его притяжение ближе к земному. Если притяжение больше, значит, ракете потребуется больше топлива для посадки и больше топлива для последующего взлета.

Из всего этого вытекает, что колонию на Луне можно снабжать с Земли. Колонию на Марсе снабжать с Земли нельзя.

По крайней мере, человеческую колонию.

А если изменить человека?

Допустим, мы возьмем типичный человеческий организм и выборочно изменим любую его часть. На Марсе нечем дышать? Заменим легкие миниатюрной системой регенерации кислорода с катализным разложением. Для этого нужна энергия, но энергия поступает от далекого Солнца.

В типичном человеческом организме закипит кровь? Ладно, избавимся от крови, во всяком случае, в конечностях и поверхностном слое, пусть руки и ноги будут двигаться с помощью механических двигателей, а не мускулов. Доступ крови сохраним только к хорошо защищенному мозгу. Нормальный человеческий организм требует еды, значит, если заменить основную мускулатуру механизмами, потребность в еде отпадет. Только мозг должен постоянно получать питание, каждую минуту, двадцать четыре часа в сутки. К счастью, по потреблению энергии мозг — наименее требовательный из аксессуаров человека. Ему хватит и кусочка хлеба в день.

Вода? И она уже не обязательна, за исключением эксплуатационных расходов, вроде пополнения гидравлической жидкости в тормозах автомобиля через каждые десять тысяч километров. Когда тело превратится в систему с замкнутым циклом, его вообще не нужно будет промывать водой в виде питья, кровообращения и выделения.

Излучение? Палка о двух концах. Вспышки на Солнце происходят непредсказуемо, и тогда даже на Марсе излучение слишком опасно для здоровья; значит, все тело необходимо спрятать под искусственной кожей. В остальное время остается обычное видимое и ультрафиолетовое излучение солнца. Этого слишком мало, чтобы согревать, недостаточно даже для того, чтобы просто видеть, следовательно, придется побеспокоиться о большей площади поглощения тепла — отсюда у киборга большие, как у летучей мыши, уши рецепторов — и заменить глаза на механические, чтобы обеспечить наилучшую видимость.

Если проделать все это над человеческим организмом, то, что получится, будет уже не совсем человеком. Это будет человек плюс множество механического и электронного оборудования.

Человек превратится в кибернетический организм: киборг.

Первым человеком, превращенным в киборга, был, вероятно, Вилли Хартнетт. Здесь нет полной уверенности. Ходили упорные слухи о китайском эксперименте, прошедшем даже начальную фазу, а потом прекращенном. Но не было ни малейших сомнений, что Хартнетт — единственный киборг, живущий и существующий в данный момент. Он был рожден типичным для человека способом, и в течение тридцати семи лет обладал типичной для людей внешностью. Только в последние восемнадцать месяцев он начал изменяться.

Сначала перемены были небольшими и кратковременными.

Сначала ему не удаляли сердце. Время от времени оно просто работало бок о бок с бесшумным ротативным насосом из мягкого пластика, который на неделю прикрепляли к плечу.

Глаза тоже не удаляли… пока. Пока он учился распознавать размытые образы, которые показывала противно зудящая видеокамера, хирургически соединенная со зрительными нервами, глаза плотно заклеивали чем-то вроде лейкопластыря.

Одна за другой на нем испытывались все системы, которые должны были превратить его в марсианина. И только после того, как каждый элемент был испытан, настроен и признан работающим нормально, были сделаны первые постоянные изменения.

На самом деле не постоянные. Хартнетт судорожно цеплялся за это обещание. Хирурги обещали это Хартнетту, а Хартнетт — своей жене. Все эти изменения можно будет восстановить, и они будут восстановлены. После выполнения задания и удачного возвращения вся электроника будет удалена, ее место вновь займет мягкая, человеческая плоть, и он вновь примет нормальный человеческий вид.

Хартнетт понимал — этот вид будет не совсем такой, как раньше. Они не смогут сохранить его собственные органы и ткани, они смогут всего лишь заменить их на равноценные. Мастера по пересадке органов и пластической хирургии приложат все усилия, чтобы он снова был похож на себя, однако вряд ли стоило рассчитывать, что он сможет путешествовать со старой фотографией в паспорте.

Это не особенно огорчало Хартнетта. Он никогда не считал себя красавцем. Его удовлетворяло сознание того, что у него снова будут человеческие глаза. Не свои собственные, конечно. Но доктора обещали, что они будут голубыми, их будут закрывать веки с ресницами, и если повезет, то эти глаза даже смогут плакать (как предполагалось, от счастья). Его сердцем снова станет мышца с кулак размером, и она будет гнать красную человеческую кровь по всем уголкам и закоулкам его тела. Грудные мышцы будут всасывать воздух в легкие, где настоящие, человеческие альвеолы будут поглощать кислород и выделять углекислый газ. Большие, как у нетопыря, уширецепторы (кстати, они доставляли массу хлопот, их конструкция была рассчитана на марсианскую, а не земную силу тяжести, поэтому они все время отваливались, и с ними приходилось без конца бегать в лабораторию) будут демонтированы и исчезнут. С такими страданиями созданную и пересаженную искусственную кожу с не меньшими страданиями снимут и заменят человеческой, потеющей и волосатой. (Его собственная кожа все еще находилась под облегающим искусственным покрытием, но Хартнетт и не рассчитывал, что она перенесет эксперимент. На то время, что ей придется провести под искусственной кожей, ее естественные функции необходимо было остановить. Кожа почти наверняка утратит эти функции безвозвратно, и ее придется менять).

Жена Хартнетта поставила ему еще одно условие. Она заставила его поклясться, что пока он носит карнавальный костюм киборга, он не покажется детям на глаза. К счастью, дети были еще в том возрасте, что слушались, а соучастие учителей, друзей, соседей, родственников одноклассников и всех остальных было обеспечено туманными намеками о тропическом некрозе и прочих заболеваниях кожи, поразивших Хартнетта. Людям, конечно, было любопытно, но намеки сработали, и никто не настаивал, чтобы отец Терри пришел на родительское собрание, или чтобы муж Бренды появился вместе с ней на пикнике.

Сама Бренда Хартнетт пыталась не видеть мужа, но с течением времени любопытство пересилило ужас. Однажды она украдкой пробралась в «предбанник» камеры, где Вилли тренировался перед испытаниями на координацию, катаясь по красным пескам на велосипеде и балансируя тарелкой воды, поставленной на руль. Дон Кайман остался с ней, в твердой уверенности, что она упадет в обморок, или завизжит, или ее вырвет. Однако она обманула его ожидания, удивив себя ничуть не меньше, чем священника. Киборг слишком напоминал чудовище из японского фильма ужасов, чтобы принимать его всерьез. Только к вечеру она, наконец, связала большеухое и хрустальноглазое создание на велосипеде с отцом своих детей. А на следующий день пришла к медицинскому директору программы и заявила, что Вилли к этому времени, должно быть, уже помирает без хорошего траха, и она не видит, почему бы ей не угодить своему муженьку. Доктору пришлось объяснить ей то, чего не смог выговорить сам Вилли — при нынешнем состоянии знаний сохранение этих функций организма сочли излишним и невозможным, а потому их временно, эээ, отключили.

Тем временем киборг отрабатывал свои испытания и ожидал новых переделок и новой боли.

Его мир состоял из трех частей. Первой было двухкомнатное помещение, с давлением, соответствующим высоте около двух тысяч пятисот метров над уровнем моря, чтобы персонал программы мог без особых трудностей входить и выходить. Здесь он спал, когда мог, здесь он ел то немногое, что ему давали. Он всегда был голоден, всегда. Чувство голода пробовали отключить, но ничего не вышло.

Вторую часть составляла марсианская камера, в которой он упражнялся и проходил испытания, чтобы архитекторы его нового тела могли увидеть свое творение в действии. Третьей частью была камера низкого давления на колесиках, перевозившая его из личного помещения на арену для публичных выступлений, или — изредка — куда-нибудь еще.

Марсианская камера напоминала клетку в зоопарке, где его постоянно выставляли напоказ. В камере на колесиках не было ничего, кроме ожидания, пока его везут с места на место.

Он мог хоть как-то расслабиться и отдохнуть лишь в двух маленьких комнатках, официально считавшихся его домом. Там у него был свой телевизор, свое стерео, свой телефон, свои книжки. Туда время от времени забегал кто-нибудь из аспирантов или друзей-астронавтов, сыграть в шахматы или просто непринужденно поболтать, изнемогая от одышки в разреженном воздухе. Таких посещений он ждал и старался растянуть их подольше. Когда рядом не было никого, он оставался предоставленным самому себе. Изредка читал. Иногда сидел у телевизора, неважно, что бы там ни показывали. А чаще всего просто «отдыхал». Так он объяснял это своим опекунам, имея в виду сидение или лежание с переключенной в пассивное состояние зрительной системой. Словно прилег отдохнуть, и прикрыл глаза. Яркий свет все равно проникал в его мозг, как проникает сквозь закрытые веки спящего, любые звуки проникали тоже. В такие минуты его мозг взрывался мыслями о сексе, еде, ревности, сексе, ярости, детях, ностальгии, любви… пока он не взмолился о помощи. Тогда с ним провели курс аутогипноза, позволявший начисто выбрасывать все из головы. С тех пор в состоянии «отдыха» он не делал почти ничего осознанного. За это время его нервная система успокаивалась и готовилась к новым вспышкам боли, а мозг отсчитывал секунды, отделявшие его от того момента, когда полет будет позади, и ему вернут нормальное человеческое тело.

Этих секунд было много. Он часто подсчитывал: семь месяцев до орбиты Марса, семь месяцев обратно. Несколько недель до и после — на приготовления к старту и на отчет о выполненном задании, и только потом начнется процесс возвращения его тела. Два, три месяца — никто не знал точно, сколько — на хирургические операции и заживление пересаженных органов.

По наиболее точным оценкам количество секунд составляло около сорока пяти миллионов. Плюс-минус каких-нибудь десять миллионов. Он чувствовал каждую из них, ощущал, как она наступает, как длится, и как неторопливо уходит.

Психологи пытались избавить его от этого, планируя каждую его секунду. Он отмахивался от этих планов. Они пытались понять, что с ним происходит, с помощью изощренных тестов и ассоциативных игр. Он позволил им копаться в его душе, но оставил в глубине неприступную крепость, в стены которой они так и не вторглись. У Хартнетта никогда не было тяги к интроспекции, он знал, что душа у него, как лужа, широкая, но мелкая, и что всю жизнь он обходился без всякого анализа. И его это вполне устраивало. Но сейчас, когда у него уже не осталось ничего своего, кроме этой самой глубины души, он берег ее.

Временами он жалел, что не умеет анализировать свою жизнь. Он сожалел, что не может понять побуждений, толкнувших его на это.

Почему он вызвался добровольцем? Несколько раз он пытался вспомнить, почему, и в конце концов пришел к выводу, что не имеет ни малейшего понятия. Может быть, потому, что Свободному Миру требуется марсианское жизненное пространство? Ради славы первого марсианина? Ради денег? Ради стипендий и привилегий, которые будут гарантированы его детям? Чтобы завоевать любовь Бренды?

Скорее всего, по одной из этих причин. Он только не помнил, какой. Если вообще когда-нибудь знал это.

Так или иначе, он был обречен. Уж если он и был в чем-то уверен, так это в том, что назад у него пути уже нет.

Он разрешит им подвергнуть свое тело самым садистским, самым диким пыткам, какие только придут им в голову. Он сядет в космический корабль, который понесет его на Марс. Он вытерпит эти семь бесконечных месяцев в полете, приземлится, откроет, присоединит к владениям, возьмет пробы, сфотографирует, исследует, потом взлетит, неизвестно как вынесет еще семь месяцев обратного пути, и привезет им всю информацию, какую хотят. Потом он как-нибудь стерпит медали, аплодисменты, поездки с лекциями, телевизионные интервью и контракты на книги.

И уж только потом отдастся в руки хирургов, которые сложат его обратно, таким, какой он был.

Он смирился со всем этим, и был уверен, что выдержит.

В своих раздумьях он не находил ответа только на один вопрос. Вопрос, связанный с вероятностью, к которой Хартнетт был не готов. Когда он впервые вызвался участвовать в программе, ему весьма откровенно и честно объяснили, что медицинские проблемы сложны и до конца не исследованы. Как решать некоторые из этих проблем, придется изучать прямо на нем. Возможно, некоторые ответы будут так и не найдены, или найдены, но неверно. Возможно, что возвращение его собственного тела несколько… затянется. Ему объяснили все это в самом начале, очень недвусмысленно, и никогда больше к этому не возвращались.

Но он запомнил. Вопрос, на который он не находил ответа, был такой: как он поступит, если по окончании миссии его не смогут сложить обратно? Он еще не решил, покончит ли он только с собой, или постарается прихватить как можно больше друзей, начальства и коллег.

Глава 4. КАНДИДАТЫ В ПОХОРОННУЮ КОМАНДУ

Полковник в отставке ВВС США, почетн. др. техн. наук, др. гум. наук Роджер Торравэй.

Утром, когда он проснулся, ночная смена как раз заканчивала стендовый прогон фоторецепторов киборга. Когда киборг в последний раз пользовался рецепторами, на мониторах возник не идентифицированный провал напряжения. Но проверка на стенде ничего не показала, и когда их разобрали, тоже ничего не нашли. Рецепторы признали пригодными к работе.

Спал Роджер плохо. Какая страшная ответственность — быть хранителем последней, отчаянной надежды человечества на свободу и достойную жизнь. Как раз с этой мыслью в голове он и проснулся. Какая-то часть Роджера Торравэя — чаще всего дававшая о себе знать именно во сне — так и не выросла из своих девяти лет. И эта частичка принимала все слова президента за чистую монету, хотя сам Роджер, побывав в шкурах командира экипажа и дипломата, поездив по миру и повидав с дюжину стран, уже не верил в существование Свободного Мира всерьез.

Одеваясь, он по привычке думал об двух сторонах медали. Допустим, что Дэш играет по правилам, и завоевание Марса означает спасение человечества. А что по другую сторону? Вилли Хартнетт, симпатичный (пока за него не взялись врачи) парень. Дружелюбный, золотые руки. Если присмотреться, немного взбалмошный. По субботам в клубе он может принять лишнего, а на вечеринке его лучше не оставлять на кухне с чужой женой.

Как ни крути, размышлял Роджер, героем его не назовешь. А кого назовешь? Про себя он перечислил всех дублеров. Номер один: Вик Фрейбарт, в настоящее время находящийся в официальной поездке с вице-президентом, а потому временно снятый с очереди. Номер два: Карл Маццини, освобожден по болезни, пока не срастется сломанная на Маунт-Сноу нога. Номер три: он сам.

Ни в одном из них не видно духа Вэлли-Форж.

Он не стал будить Дори, сам сделал завтрак, вывел из гаража АВП, мягко пыхтевший полунадутым фартуком, достал из ящика утреннюю газету, швырнул ее в гараж и запер двери. Сосед, направлявшийся на стоянку, окликнул его:

— Не смотрели утренние новости? Оказывается, Дэш вчера приезжал в город. Какая-то встреча на высоком уровне.

— Нет, — машинально ответил Роджер, — сегодня я еще не включал телевизор.

Зато я видел Дэша собственными глазами, подумал он, и мог бы заткнуть тебе рот. Досадно, что нельзя этого сказать. Секретность, его больная мозоль. Он был уверен, что последняя ссора с Дори случилась наполовину потому, что ежеутренне болтая с соседками, или за кофе с друзьями, ей разрешалось говорить о своем муже, только как о бывшем астронавте, а ныне государственном служащем. Даже его поездки за границу приходилось маскировать: «выехал из города», «деловая поездка», что угодно, лишь бы не «Ах, на этой неделе муж улетел на переговоры с командованием военно-воздушных сил Басутуленда». Сначала она бунтовала. Она и до сих пор бунтовала, по крайней мере — довольно часто жаловалась на это Роджеру. Но насколько он знал, она ни разу не нарушила служебной тайны. А уж об этом он узнал бы сразу, потому что минимум трое соседок регулярно бегали с докладами в институт, к офицеру службы безопасности.

Усаживаясь в машину, Роджер вспомнил, что не поцеловал Дори на прощанье.

Не имеет значения, подумал он. Все равно она не проснется, а значит, и не узнает. А если случайно и проснется, то рассердится — за то, что он ее разбудил. Все равно, Роджер не любил отступать от ритуала. Он еще колебался, а руки уже сами переключили АВП в ходовой режим и ввели код института. АВП тронулся. Вздохнув, Роджер включил телевизор, и всю дорогу до работы смотрел свежие новости.

Преп. Донелли С. Кайман, др. философии, др. гум. наук, член Общества Иисуса.

Пока преподобный служил мессу в часовне Святой Девы Марии и Св. Иуды, в трех милях от него, на другой стороне Тонки, киборг с жадностью поглощал завтрак — единственное, что ему полагалось на сегодня. Пережевывать было трудно, с непривычки он ранил себе десны, да и слюна выделялась уже не так обильно. Однако ел киборг с энтузиазмом, даже не вспоминая о сегодняшней программе испытаний. Доев, он с тоской уставился в пустую тарелку.

Дону Кайману было тридцать один год, и он был крупнейшим в мире ареологом (другими словами, специалистом по планете Марс), по крайней мере, в Свободном Мире. (Кайман, правда, признал бы, что старый Парнов из Института Шкловского в Новосибирске тоже кое-что в этом соображает). Кроме того, он был иезуитом. Он не задумывался над тем, кто же он в первую очередь; Марс был его делом, а служение Богу — призванием. С благоговением и радостью он поднял гостию, выпил вино, произнес последнее «redempit», бросил взгляд на часы и присвистнул. Опаздываем. Сутану он сбросил в рекордное время, хлопнул по плечу мексиканского мальчишку-служку, тот оскалил зубы в улыбке и открыл перед ним двери. Они любили друг друга; Кайман считал даже, что этот мальчик, может быть, сам когда-нибудь станет и священником, и ученым.

Уже в спортивной рубашке и брюках, Кайман прыгнул в свой кабриолет. Старомодный, на колесах вместо воздушной подушки, на нем можно было даже свернуть с автоматической автострады. Только вот куда сворачивать? Он набрал номер института, включил основную батарею и развернул газету. Маленький автомобильчик сам выполз на автостраду, дождался свободного места в потоке машин, втиснулся в ряд и со скоростью восемьдесят миль в час понес его на работу.

Новости в газете были, как обычно, плохие.

В Париже МИД метнул очередную молнию в адрес мирных переговоров в Чандригаре. Израиль отказался вывести войска из Каира и Дамаска. Пятнадцатый месяц военного положения в Нью-Йорке не спас от засады конвой десятой горнострелковой дивизии, прорывавшейся через мост Бронкс-Уайтстоун на помощь гарнизону Ши-Стэдиум, пятнадцать солдат погибло, конвой вернулся в Бронкс.

Кайман со вздохом отложил газету, повернул к себе зеркальце заднего вида, поднял боковые окна, чтобы укрыться от ветра, и принялся причесывать длинные, до плеч, волосы. Двадцать пять раз с каждой стороны — для него это был такой же ритуал, как и месса. Сегодня причесываться придется еще раз, потому что он обедает с сестрой Клотильдой. Сестра была уже наполовину убеждена, что должна испросить разрешения от некоторых обетов, а отец Кайман был готов обсуждать с ней эту тему так часто и так долго, как позволяют приличия.

Он въехал на территорию института сразу вслед за Роджером Торравэем, потому что добираться ему было ближе. Они вместе вышли, отправили машины на автоматическую парковку, и одним лифтом поехали наверх, на совещание.

Заместитель директора Т. Геймбл де Белл.

Пока он готовился накручивать хвосты на утреннем совещании, киборг лежал на животе в тридцати метрах от него, голый, с разведенными в стороны ногами. На Марсе ему придется питаться исключительно безшлаковой пищей и в мизерных количествах, а пока выделительную систему решили сохранить хотя бы на минимальном уровне, несмотря на трудности, возникшие из-за изменений в строении кожи и метаболизме. Хартнетт с радостью ел, но терпеть не мог клизму.

Директором программы был генерал. Научным директором — известный биофизик, работавший еще с Уилкинсом и Полингом; двадцать лет назад он бросил науку и начал работать важной шишкой, потому что именно здесь лежали большие деньги. И тот, и другой имели весьма отдаленное отношение к работе самого Института, и выступали, как связующее звено между его работниками и стоящими в тени хозяевами с золотым ключиком.

А для повседневной, рутинной работы существовал заместитель директора. Сегодня с утра на его столе уже скопилась целая стопка записок и отчетов, и он уже успел их просмотреть.

— Зашифруйте изображение, — бросил он, не поднимая глаз.

Гротескный профиль Вилли Хартнетта на экране у него над головой рассыпался на строчки, превратился в снег, и наконец, снова приобрел свои привычные очертания. (Видно было только его голову. Собравшиеся в кабинете не видели, какое унижение приходилось переносить Вилли, хотя большинство и так знало. Эта процедура стояла в ежедневном распорядке дня). Теперь изображение стало черно-белым, менее четким и подрагивало. Зато теперь оно надежно защищено от чужих глаз (на случай, если какой-нибудь шпион подключится к внутренней телесети). Когда показывали лицо Хартнетта, качество изображения все равно не имело никакого значения.

— Начнем, — бесцеремонным тоном начал заместитель директора. — Дэша вчера слышали все. Он прилетал не ради ваших голосов. Ему нужно дело. Мне тоже. Чтобы я больше не видел никаких проколов, как с этими сраными фоторецепторами.

Он перевернул листок.

— Текущее положение дел, — прочитал он. — Все системы командора Хартнетта работают нормально, за исключением трех. Во первых, искусственное сердце не очень хорошо реагирует на продолжительные упражнения при низких температурах. Во-вторых, зрительная система слабо реагирует на высокие частоты, начиная с темно-голубого. Я разочарован, Брэд.

Тут он поднял взгляд на Александра Брэдли, специалиста по системам восприятия глаза.

— Ты знаешь, что это ограничивает нас по ультрафиолету. В-третьих, системы связи. Вчера нам пришлось в этом признаться в присутствии президента. Он был не в восторге, и я — тоже. Ларингофон не работает. У нас фактически нет естественной голосовой связи при нормальном марсианском давлении, и если мы не найдем какого-нибудь решения, придется возвратиться к обычным визуальным сигналам. Восемнадцать месяцев псу под хвост.

Он обвел собравшихся взглядом, остановившись на кардиологе.

— Ну хорошо. Что у нас с кровообращением?

— Все дело в повышении температуры, — оправдывающимся тоном ответил Файнмэн. — Сердце работает идеально. Вы хотите, чтобы я приспособил его к абсурдным условиям? Я могу, но он будет восьми футов ростом. Наведите порядок с тепловым балансом. При низких температурах кожа закрывается и перестает проводить, уровень кислорода в крови падает, и сердце, естественно, бьется быстрее. Так и должно быть. Чего же вы еще хотите? Иначе он просто в обморок упадет, или случится кислородное голодание мозга. И что тогда?

Со стены на них смотрело бесстрастное лицо киборга. Теперь он сидел (клизма закончилась и судно унесли). Роджер Торравэй не очень прислушивался к спору, никоим образом его не касавшемуся, зато задумчиво всматривался в киборга. Интересно, о чем думает старик Вилли, слушая, как о нем тут говорят? В свое время Роджер не поленился заглянуть в служебные психологические тесты Хартнетта, но почерпнул оттуда не очень много. Было совершенно ясно, почему. Всех их уже столько раз тестировали и перетестировали, что они достигли больших высот в искусстве отвечать на вопросы именно так, как хотели бы экзаменаторы. Пожалуй, все в институте уже научились этому, кто сознательно, кто инстинктивно. Из них получились бы чудные игроки в покер, подумал он с усмешкой, вспомнив партию в покер с Вилли. Он украдкой подмигнул киборгу и показал ему большой палец. Хартнетт не отреагировал. По фасетчатым рубиновым глазам было невозможно определить, куда он смотрит.

— … нельзя еще раз менять кожу, — упирался дерматолог. — У нас и так превышение по весу. Если мы добавим еще рецепторов, он постоянно будет чувствовать себя, как в водолазном скафандре.

Неожиданно в динамике телевизора затрещало.

— А как, по-вашшииму, я сиичас себя чувствую, чеерт побериии? — вмешался киборг.

Все на мгновение притихли, вспомнив, что говорят о живом человеке.

— Тем более, — настойчиво повторил дерматолог. — Мы хотим утончить ее, упростить, облегчить. А не усложнять.

Заместитель директора поднял руку.

— Договоритесь между собой, — приказал он спорщикам. — И не говорите мне, чего вы не можете — я вам сказал, что мы должны сделать. Теперь ты, Брэд. Что с этим ограничением диапазона?

— Никаких проблем, — беззаботно ответил Алекс Брэдли. — Исправим. Только… Вилли, мне очень жаль, но это означает новую пересадку. Мы знаем, что происходит. Что-то в передающих схемах сетчатки, она фильтрует высокие частоты. Сама схема в порядке, просто…

— Значит, сделайте так, чтобы она работала, — прервал его замдиректора, поглядев на часы. — Что со связью, халтурщики?

— Это к легочникам, — отозвался электроник. — Если они дадут нам чуть больше воздуха, мы дадим Хартнетту голос. Вся электроника в порядке, ей просто нечего проводить.

— Исключено! — взвился пульмонолог. — Вы оставили нам чуть больше пятисот миллилитров объема! Он расходует это за десять минут. Я ему сто раз показывал, как нужно экономить…

— Вы не могли бы говорить шепотом? — спросил замдиректора, а когда связист стал вытаскивать графики частотных характеристик, добавил: — Ладно, решите это между собой! Если говорить о всех остальных, пока все хорошо. Только не вздумайте почить на лаврах.

Он сложил бумаги в пластиковую папку и передал ее своему помощнику.

— С этим мы закончили. А теперь, с вашего разрешения, я перейду к серьезным вопросам.

Он подождал, пока шум утихнет.

— Президент приезжал потому, что принято окончательное решение о запуске. Итак, друзья, отсчет начался.

— Когда? — поинтересовался кто-то.

— Чем скорее, тем лучше. Мы должны завершить нашу работу, и я имею в виду, друзья мои, действительно завершить работу. То есть довести Хартнетта до оптимальных параметров, чтобы он мог в полном смысле слова жить на Марсе, а не бегать в лабораторию, если что-то пойдет не так — и сделать это к стартовому окну, в следующем месяце. Старт назначен на восемь ноль ноль двенадцатого ноября. Что дает нам сорок три дня, двадцать два часа и еще пару минут. Не больше.

После секундной паузы зал взорвался. Даже выражение лица киборга заметно изменилось, хотя никто не смог бы сказать, в какую сторону. Замдиректора продолжал:

— Это еще не все. Дата назначена, изменить ее нельзя, и мы обязаны уложиться. Теперь я хочу объяснить вам, почему. Слайд, пожалуйста.

Свет погас, и заместитель директора, не дожидаясь знака, включил проектор, направленный на экран в дальнем конце зала, где было видно всем, даже киборгу из своей камеры. На экране появилась координатная сетка с толстой черной кривой, круто поднимавшейся вверх к красной линии. Заголовком служили ярко-оранжевые буквы «Строго секретно. Вслух не читать.».

— Я объясню, что вы видите, — сказал замдиректора. — Черная кривая — это функция двадцати двух показателей, начиная от баланса международных займов, и заканчивая уровнем плохого отношения к американским туристам со стороны иностранных официальных лиц. Результат — вероятность возникновения войны. Красная линия наверху обозначена ВД, сокращение от «Военные Действия». Полной гарантии нет, но статистики утверждают, что за этой границе вероятность возникновения войны в ближайшие шесть часов составляет девять десятых. Как видите, мы приближаемся к этому.

Шепот утих. Наступила гробовая тишина. Наконец кто-то спросил:

— А какова шкала времени?

— Здесь данные за тридцать пять лет.

Напряжение немного упало. Пробел вверху означал по крайней мере пару месяцев, а не минут. Раздался голос Кэтлин Даути:

— А где видно, с кем будет война?

Замдиректора поколебался, потом осторожно ответил:

— Ну, этого на графике нет, но думаю, что каждый из вас сам может догадаться. Я могу высказать несколько своих предположений. Если вы читаете газеты, то знаете, что китайцы давно обещают превратить австралийские пустыни во всемирную житницу, дайте им только применить их синьцзяньскую агрономию. До чего бы там ни дорешалась эта банда квислингов из Канберры, я твердо уверен, что наше правительство не пустит туда узкоглазых. Во всяком случае, если они хотят получить мой голос на следующих выборах.

— Но это только мое личное мнение, — добавил он, немного помолчав, — только для вашего сведения, и прошу вас не упоминать об этом. Я не знаю официальной точки зрения на этот счет, и даже если бы знал, все равно не сказал бы. Все, что знаю я, теперь знаете и вы. Тенденция весьма печальная, сейчас все указывает на быстро растущую вероятность эскалации ядерного конфликта. Экстраполяция дает нам вероятность девять десятых в течение ближайших семи лет.

— Это значит, что если к тому времени у нас не будет жизнеспособной марсианской колонии, то мы можем вообще не дожить до этого времени.

Инженер-электроник, др. медицины, др. ест. наук, подполковник в отставке резерва морской пехоты США Александр Брэдли.

Выходя из конференц-зала, Брэдли сменил озабоченную мину для совещаний на открытую и добродушную улыбку, с какой обычно глядел на окружающих. В это время киборг шлюзовался в марсианской камере. Наблюдавшие за ним немного беспокоились. Хотя на лице киборга невозможно было прочесть никаких эмоций, эти эмоции можно было обнаружить по биению сердца, дыханию и другим жизненным проявлениям, непрерывно регистрируемым телеметрией. Из телеметрии выходило, что киборг находится в состоянии некоторого нервного напряжения. Ему предложили перенести испытания, но он отказался.

— Вы шшто, не ззнаете, что у нас воййна на носссу? — визгливо огрызнулся он и больше с ними не разговаривал. Испытания решено было провести, а по окончании — еще раз проверить психопрофиль Вилли.

В десять лет Александр Брэдли потерял отца и левый глаз. В воскресенье после дня Благодарения они всей семьей возвращались на автомобиле из церкви. Ударил заморозок. Утренняя роса замерзла, покрыв дорогу прозрачной, тонкой пленкой льда. Отец Брэда вел очень осторожно, но машины ехали впереди и сзади, машины неслись по встречной полосе; ему приходилось держать скорость не ниже положенного, он не сводил глаз с дороги, а на вопросы жены и сына отвечал односложно. Вел он внимательно, но этого оказалось мало; когда надвинулась катастрофа, он уже никак не мог ее избежать. Сидевшему на переднем сидении рядом с отцом Брэду показалось, что кативший им навстречу в сотне ярдов впереди фургончик медленно, неторопливо съезжает влево, словно собираясь повернуть. Вот только поворачивать было некуда. Отец Брэда нажал на тормоза и не отпускал ногу, их автомобиль замедлил ход и пошел юзом. В течение двух секунд мальчик смотрел, как встречная машина боком ползет к ним, а они сами медленно, но неотвратимо двигаются прямо на нее, величаво и неотвратимо. Никто не сказал ни слова — ни Брэд, ни отец, ни мать Брэда на заднем сидении. Никто даже не пошевелился, все застыли, словно актеры в живой картине, иллюстрирующей правила дорожного движения. Отец, выпрямившись, молча сидел за рулем, пристально глядя на чужую машину, а ее водитель с немым вопросом в широко распахнутых глазах выглядывал через плечо в их сторону. Ни один из них до столкновения так и не пошевелился. Даже на льду трение тормозило машины, и их относительная скорость не превышала двадцати пяти миль в час. Этого оказалось вполне достаточно. Оба водителя погибли: отца Брэда проткнула рулевая колонка, встречному водителю снесло голову. Брэд с матерью, несмотря на застегнутые ремни, получили переломы, ушибы и травмы, в том числе и внутренние. Мать до конца жизни не могла пошевелить левой кистью, а сын потерял глаз.

Двадцать три года спустя авария все еще снилась ему, будто это было только вчера. Когда такое случалось, сердце выпрыгивало из груди от ужаса, он просыпался с криком, весь потный, еле переводя дух.

Но нет худа без добра. Оказалось, что ценой потерянного глаза он приобрел немало. Во-первых, страховую премию за жизнь отца и увечья каждого из пострадавших. Во-вторых, освобождение от военной службы (а позднее, когда ему потребовалась практика по специальности, он смог добровольцем вступить в морскую пехоту, в медицинскую службу). В-третьих, у него появился удобный повод избегать опасных игр и прочих обременительных обязанностей отрочества. Ему ни разу не приходилось доказывать свою храбрость в драке, и конечно, он всегда мог отвертеться от любых уроков физкультуры.

А в-четвертых (и это самое главное) — он бесплатно получил образование. В соответствии с постановлениями о помощи детяминвалидам система социального обеспечения его родного штата оплатила обучение Брэда в школе, в колледже и в аспирантуре. Брэд получил четыре научных степени, сделавшись одним из самых крупных мировых специалистов по глазной нервной системе. В конечном итоге обмен оказался выгодным. Даже если учесть мучения матери, которая оставшиеся десять лет жизни страдала болями, стала очень вспыльчивой и раздражительной.

Брэд попал в программу Человек Плюс, потому что лучшего специалиста не нашлось бы. В свое время он выбрал себе работу в морской пехоте, потому что нигде не нашел бы лучших объектов для исследования, заботливо препарированных осколком снаряда, противопехотной миной или ножом. Его работа не осталась без внимания у военного командования. Брэда не просто приняли — его попросили принять участие в программе.

Самому Брэду иногда казалось, что он мог найти и что-нибудь получше Человека Плюс. Других к космической программе притягивал размах или чувство долга. С Брэдли дело обстояло совершенно по-другому. Как только он сообразил, к чему клонит человек из Вашингтона, перед ним открылись совершенно новые перспективы и возможности. Это был новый путь. Путь, означавший отказ от одних планов, отсрочку других. Но он видел, куда ведет этот путь: скажем… три года работы над зрительными системами киборга. Репутация специалиста мирового уровня. После этого он бросает программу и выходит на бескрайние, плодородные просторы частной практики. На сто тысяч американцев приходится сто восемь человек с врожденными нарушениями функций одного или обоих глаз. В сумме получается более трехсот тысяч потенциальных пациентов, и все, как один, захотят лечиться у самого лучшего специалиста.

Работа в программе Человек Плюс автоматически сделает Брэда этим лучшим специалистом. Еще до сорока у него будет своя частная клиника. Небольшая, как раз такая, чтобы он лично мог следить за каждой мелочью. Работать там будут молодые врачи, лично им обученные, и под его личным руководством. Они смогут принимать, скажем… пятьсот, может быть, даже шестьсот пациентов в год — малая доля процента всех потенциальных пациентов. Но что это будет за доля? По крайней мере половина — с самыми толстыми кошельками. Конечно, не будем забывать и о благотворительности. Минимум для ста пациентов в год — все бесплатно, даже телефон у кровати. Зато несколько сотен тех, которые могут заплатить, заплатят сполна. Клиника Брэдли (это уже звучало почти так же весомо и заслуженно, как «клиника Меннинджера») будет образцом для учреждений здравоохранения во всем мире и принесет ему огромную кучу денег.

Не вина Брэдли, что три года растянулись в пять с лишним. Эти задержки происходили даже не из-за его отдела. Большинство, во всяком случае. Он все еще молод. Когда он уйдет из программы, у него в запасе будет еще добрых три десятка лет работы, разве что он решит уйти на покой пораньше, возможно, оставив за собой должность консультанта и контрольный пакет акций клиники Брэдли. Кроме того, работа в космической программе имела и другие преимущества — большинство его товарищей по работе было женато на очень привлекательных женщинах. Брэдли не очень интересовал брак, зато интересовали жены.

Вернувшись в семикомнатное царство своей лаборатории, Брэд гонял подчиненных, пока не убедился, что новые элементы сетчатки будут готовы к пересадке в течение недели. Потом он посмотрел на часы. Одиннадцати еще не было. Он набрал номер Торравэя и дождался, пока тот ответит.

— Ты идешь обедать, Родж? Я хотел поговорить с тобой насчет нового имплантата.

— Ох. Не получится, Брэд. Очень жаль. Минимум три следующих часа я буду сидеть в камере, с Вилли. Может быть, завтра.

— Тогда поговорим завтра, — весело ответил Брэд и положил трубку. Он заранее проверил график работы Торравэя, так что отказ его вовсе не удивил. Напротив, он был доволен. Секретарше он сказал, что едет на совещание в город, потом — ленч, вернется к двум, и вызвал машину. В машине Брэд ввел индекс перекрестка, расположенного всего в квартале от дома, в котором жил Роджер Торравэй. И Дори Торравэй.

Глава 5. МОНСТР СТАНОВИТСЯ СМЕРТНЫМ

Когда Брэд, насвистывая, садился в машину, радиоприемник внутри неутомимо вещал о последних новостях. Десятая горнострелковая дивизия отступила на укрепленные позиции в Ривердейл. Тайфун уничтожил урожаи риса в Юго-Восточной Азии. Президент Дешатен приказал делегации Соединенных Штатов покинуть заседание Объединенных Наций по проблемам совместного использования дефицитных природных ресурсов.

Впрочем, многие новости на радио не попали. То ли комментаторы о них просто не знали, то ли не сочли достаточно важными. Так, например, не было сказано ни слова о двух китайских джентльменах, находящихся в Австралии с правительственным заданием. Не было упомянуто о результатах некоторых конфиденциальных опросов общественного мнения, хранившихся в сейфе у президента, а также и об испытаниях, проводимых над Вилли Хартнеттом. Потому Брэд ничего о них не услышал. Если бы только он услышал эти новости и понял их важность, он бы принял их всерьез. Он был вовсе не таким уж безразличным. И не таким уж плохим. Он был просто не очень хорошим человеком.

Время от времени Брэду об этом напоминали: когда, например, нужно было избавиться от подружки или бросить товарища, в свое время подставившего плечо по пути наверх. Иногда его даже обвиняли в этом. Тогда он усмехался, пожимал плечами и замечал, что этот мир — не самый справедливый. Ланселот побеждал не на всех турнирах — время от времени черный рыцарь сбрасывал его наземь. И Бобби Фишер был далеко не самым симпатичным шахматистом мира, а только самым сильным. И так далее.

Да, Брэд признал бы, что по нормам общества он не самый идеальный человек. Так оно и было. Что-то в нем испортилось еще в детстве. Бугорок эгоизма на его черепе вырос до таких размеров, что Брэдли даже на целый мир смотрел, соображая, что он с этого будет иметь. Война с китайцами? Сейчас посмотрим, прикидывал Брэд, наверняка потребуется уйма хирургов, возможно, мне даже предложат возглавить госпиталь. Мировой кризис? Его деньги были вложены в сельскохозяйственные угодья — есть людям надо всегда.

Бред был далеко не идеальным человеком. Тем не менее он был лучшим специалистом для того, что было нужно киборгу — а именно, чтобы оснастить Вилли Хартнетта промежуточным звеном между возбудителем и интерпретатором. Проще говоря, между изображением предмета, которое видит киборг, и выводами, которые делает мозг, должна находиться промежуточная ступень, где будет отфильтрована излишняя информация. Иначе киборг просто сойдет с ума.

Чтобы понять, в чем дело, возьмем обыкновенную лягушку.

Представим себе лягушку, как машину, предназначенную для производства лягушат. Это дарвиновская точка зрения, и вся теория эволюции в конечном счете сводится к этому. Чтобы достичь своей цели, лягушка должна как можно дольше оставаться в живых, достичь зрелости и забеременеть, или оплодотворить какую-нибудь самку. А для этого лягушка должна делать две вещи: лягушка должна есть, и не дать съесть себя.

Для позвоночного лягушка на редкость тупое и примитивное создание. У нее есть мозг, но несложный и маленький, слишком маленький, чтобы расходовать его по пустякам. Эволюция всегда скупа. Самец лягушки не пишет сонетов, и не ломает себе голову над тем, изменяет ли ему самка. Его не тянет раздумывать над вещами, не имеющими непосредственного отношения к выживанию.

Глаз лягушки тоже очень прост. По сравнению с лягушачьим глаз человека сложен настолько, что лягушке даже не снилось. Допустим, человек входит в комнату, в которой стоит стол, на столе блюдо, а на блюде бифштекс с жареным картофелем. Даже если этот человек утратил слух, вкус и обоняние, его все равно потянет попробовать. Его глаза остановятся на бифштексе. В человеческом глазе есть такое место, называемое «желтое пятно», фрагмент сетчатки, которым человек видит лучше всего, и именно это место наведет его на цель. У лягушки этого нет, каждый фрагмент ее сетчатки видит так же хорошо, как и любой другой. Или так же плохо. Самое интересное в том, как лягушка видит лягушачий аналог бифштекса — а именно, живность, достаточно большую, чтобы ее стоило проглотить, и достаточно маленькую, чтобы она сама не проглотила лягушку — так вот, самое интересное здесь вот что: лягушка не видит еду, если еда ведет себя, не как еда. Мы можем осыпать лягушку питательнейшим паштетом из перетертых насекомых — а она умрет с голоду, разве что наткнется на божью коровку.

Это странное поведение станет понятным, если вспомнить, что ест лягушка. Лягушка занимает свою, вполне определенную, экологическую нишу. В естественных условиях никто не заполняет эту нишу паштетами из рубленых насекомых. Лягушка питается насекомыми, а значит, то, что видит лягушка, есть насекомое. Если в поле ее зрения попадает нечто размером с насекомое, движущееся с насекомой скоростью, то лягушка не задается вопросом, голодна ли она, или, допустим, какое насекомое вкуснее. Она просто пожирает насекомое, а потом принимается ждать следующего.

Если лягушка попала в лабораторию, это свойство может стать для нее гибельным. Ее можно обмануть кусочком тряпки, щепочкой на ниточке, чем угодно, лишь бы оно имело нужный размер и двигалось соответственно. Лягушка все это слопает и умрет с голоду (или от несварения желудка). Но в природе таких фокусов не существует. В природе только муха ползет, как муха, а каждая муха — лягушачий обед.

Этот принцип нетрудно понять. Скажите об этом наивному приятелю, и он ответит: «Ну конечно, все понятно. Лягушка игнорирует все, что не похоже на муху». Неправильно! Ничего подобного. Лягушка не игнорирует немухообразный объект. Она его просто не видит. Подключимся к глазному нерву лягушки и медленно протянем перед ней камушек — слишком большой и слишком медленно. Ни один прибор не зарегистрирует нервного импульса, потому что его не будет. Глаз не утруждает себя «разглядыванием» того, что лягушке не интересно. Но махните перед ней дохлой мухой — стрелки измерителей задрожат, нерв передаст информацию, язык лягушки выстрелит и изловит пищу.

И вот здесь мы подходим к киборгу. Роль Брэдли заключалась в том, что он ввел между сложнейшими рубиновыми глазами и замороченным человеческим мозгом Вилли Хартнетта промежуточные цепи — медиаторы, которые фильтровали, интерпретировали и упорядочивали все сигналы, поступающие с глаз киборга. «Глаза» видели все, даже в ультрафиолетовой и инфракрасной частях спектра. Мозг не мог справиться с таким потоком импульсов, а промежуточные цепи Брэдли удаляли излишние биты информации.

Конструкция медиационной системы была высочайшим достижением, потому что Брэдли и в самом деле был очень хорош в той единственной области, в которой он был хорош. Однако в то утро его не было на месте, чтобы установить медиатор самому. Итак: потому, что у Брэдли было свидание, потому, что президенту Соединенных Штатов очень хотелось в клозет, и потому, что двум китайцам, по имени Синь и Сунь, не терпелось попробовать пиццу, история человечества покатилась в другом направлении.

Джерри Вейднер, главный ассистент Брэдли, руководил медленным и кропотливым процессом запуска зрительных схем киборга. Работа была на редкость канительная. Как все, через что приходилось проходить Вилли Хартнетту, она доставляла ему максимум неприятностей. Чувствительные нервы глазных век были давно удалены, иначе его и днем и ночью пронизывала бы мучительная боль. Он все равно чувствовал, что с ним делают, если не в форме боли, то как раздражающее сознание: кто-то ковыряется острыми инструментами в очень чувствительных частях его тела. В таких случаях его зрение переключали в пассивное состояние, и потому видел он только туманные тени. Этого было вполне достаточно. Он ненавидел это.

Он лежал так уже больше часа. Вейднер и компания колдовали над регуляторами, записывали показания приборов и общались между собой на языке технарей, то есть цифрами. Когда поле зрения наконец было признано удовлетворительным, и ему разрешили встать, Вилли чуть не грохнулся.

— Гаавно, — рявкнул он. — Ссснова голова кружжитсся.

— Ладно, давай еще раз проверим равновесие, — ответил Вейднер, сбитый с толку и обеспокоенный.

И еще одна получасовая задержка, пока вестибулярная команда исследовала его рефлексы. В конце концов Хартнетт взорвался.

— О Госсссподи, да отвяжжитессь выы! Я могу просссстоять на одной ножжжке сследующщщие ссссутки, ну и шшто иззз этого?

Ему все равно пришлось отстоять свое на одной ноге, пока ассистенты измеряли, на сколько он сможет свести кончики пальцев с выключенной зрительной системой.

Результаты удовлетворили вестибулярную команду, но не Вейднера. Такое головокружение уже случалось и раньше, но точной причины так и не удалось выяснить. То ли нужно было искать во встроенном автогоризонте, то ли в примитивных, естественных косточках стремечка и наковальни в ухе. У Вейднера было подозрение, что дело в медиаторе, за который отвечал конкретно он, но с другой стороны, может быть, дело и не в этом… Скорее бы Брэд вернулся с этого чертовски длинного обеда, взмолился он.

В это же время на другой стороне земного шара находились два китайца, по имени Синь и Сунь. Это имена не из анекдота, их и на самом деле так звали. Прадед Синя погиб на стволе русской пушки после неудавшегося восстания боксеров. Увы, «Кулак Справедливости и Согласия» не смог изгнать белых дьяволов из Китая. Отец произвел Синя на свет во время Великого Похода, а сам погиб еще до его рождения, в бою с солдатами союзного с Чан Кай-ши генерала. Самому Синю было уже девяносто. Он пожимал руку товарищу Мао и поворачивал Желтую реку для его преемников, а теперь руководил крупнейшим в своей карьере гидротехническим проектом в австралийском городе Фицрой Кроссинг. Это была его первая длительная поездка за пределы Новой Народной Азии, и он связывал с ней три желания: посмотреть настоящий порнофильм, выпить бутылку шотландского виски родом из Шотландии, а не из народной провинции Хонсю, и попробовать пиццу. Для начала он со своим товарищем Сунем неплохо приложились к виски, потом узнали, где можно посмотреть кино для взрослых, а теперь вот приценивались к пицце.

Сунь был намного моложе, ему еще не исполнилось сорока. Этот страдал от чрезмерного уважения к возрасту своего товарища. Вдобавок Сунь стоял на несколько ступеней ниже в общественной иерархии, хотя безусловно считался восходящей звездой промышленно-технического крыла партии. Сунь целый год провел в картографической экспедиции, в Большой Песчаной Пустыне, и только что вернулся. Там был не просто песок. Там была почва — добрая, плодородная почва. Ей не хватало лишь небольших добавок кое-каких микроэлементов — и воды. Сунь как раз и нанес на карту химический состав почвы на площади трех миллионов квадратных километров. Карта, составленная Сунем, и огромный акведук Синя с четырнадцатью мощными ядерными насосными станциями по пути равнялись новой жизни для этих миллионов квадратных километров пустыни. Химические добавки + вода далекого океана, опресненная с помощью солнечной энергии = десять урожаев ежегодно для ста миллионов новоавстралийцев китайского происхождения.

Проект был тщательно изучен, и в нем было только одно слабое место. Старые новоавстралийцы, продукт послевоенного смешения народов, не хотели видеть на этой земле новых новоавстралийцев. Они считали эту землю своей. Итак, входя в пиццерию Дэнни, что на главной улице Фицрой Кроссинг, Сунь с Синем наткнулись на выходивших оттуда двух старых новоавстралийцев, некоего Костянко и некоего Градечека, которые на свою беду узнали Синя по фотографии из газеты. Прозвучало несколько непечатных выражений. Китайцы почуяли пивной перегар, и решив, что хулиганы всего лишь перебрали лишнего, попытались войти. Но в Костянко и Градечеке взыграл боевой дух старых новоавстралийцев, они выбросили их обратно за двери и — череп девяностолетнего Синь Си-Цина раскололся о тротуар.

Тут Сунь выхватил пистолет, на который у него не было разрешения, и застрелил обоих нападавших.

Обычная пьяная драка. Полиция Фицрой Кроссинг справлялась с тысячами гораздо худших преступлений, и справилась бы и с этим, если бы ей дали такую возможность. Но на этом дело не кончилось, потому что одна из официанток, новая новоавстралийка родом из Юнаня, узнала Суня, выяснила, кем был Синь, подняла трубку и позвонила в прессагентство Нового Китая при консулате в Лагранже, на побережье, сообщив, что зверски убит один из крупнейших китайских ученых.

Десятью минутами позже спутниковая сеть разнесла эту не совсем точную, но зато весьма колоритную версию происшедшего по всему миру.

Не прошло и часа, как посольство Новой Народной Азии в Канберре потребовало встречи с министром иностранных дел, с целью вручения ему ноты протеста. В Шанхае, Сайгоне, Хиросиме и нескольких других городах разразились спонтанные демонстрации. С полдюжины разведспутников маневрировало на орбитах, передвигаясь к северозападному побережью Австралии и Зондским островам. В двух милях от порта Мельбурн на поверхности моря всплыла огромный серая туша; двадцать минут она тихо покачивалась на волнах, не отвечая ни на какие сигналы. Потом туша представилась, как подводная атомная лодка ННА «Багряный Восток», направляющаяся с официальным визитом вежливости в дружественный порт. Известие пришло как раз вовремя, чтобы приказ атаковать неопознанный корабль, отданный королевским ВВС Австралии, отозвали, но до атаки оставалось совсем немного.

Под Пуэбло, штат Колорадо, президента Соединенных Штатов вырвали из послеобеденной дремоты. Он сидел на краю кровати, с отвращением прихлебывая черный кофе, когда вошел помощник по связям с министерством обороны, с донесением о ситуации и известием, что объявлено состояние боевой готовности. Ответные меры давным-давно были запрограммированы в сети командования обороной Северной Америки НАДКОМ. У офицера были снимки со спутников, рапорт с места происшествия от военного представителя в Фицрой Кроссинг, он уже знал о появлении подводной лодки «Багряный Восток», но еще не знал, что атака с воздуха отозвана. Суммировав эту информацию, он добавил:

— Теперь только стрелять, или не стрелять, сэр. НАДКОМ готов к атаке с возможностью отбоя в течение пятидесяти минут.

— Я неважно себя чувствую, — буркнул президент. — Чего они намешали в этот чертов суп?

В этот момент Дэшу было вовсе не до Китая; ему как раз снился негласный опрос общественного мнения, который показал падение его популярности до семнадцати процентов, включая как оценки «отлично», так и «удовлетворительно», при шестидесяти одном проценте считающих его администрацию «слабой» или «в высшей степени неудовлетворительной». Увы, это был не сон. Именно этому вопросу было посвящено утреннее политическое совещание.

Президент отпихнул в сторону чашку и мрачно задумался над решением, которое теперь зависело только от него, единственно от него одного. Запустить ракеты по крупнейшим городам Народной Азии? Теоретически это было обратимое решение: полет боеголовок можно в любой момент (до входа в атмосферу) прервать, отключить взрыватели, позволить головкам безвредно упасть в море. Но на практике станции ННА обнаружат запуск ракет, и черт его знает, что тогда устроят эти свихнувшиеся сукины дети? В животе у него бурчало так, будто он вотвот родит двойню, и все шло к тому, что его сейчас стошнит. Первый секретарь укоризненно заметил:

— Доктор Стассен советовал вам не есть капусты, сэр. Мы дадим указание повару, чтобы он больше не готовил капустный суп.

— Хватит меня учить. Ладно, слушайте. Оставаться в состоянии боевой готовности и ждать моих дальнейших указаний. Никакого запуска. Никаких ответных мер. Понятно?

— Да, сэр, — с сожалением ответил представитель министерства обороны. — Сэр? У меня несколько конкретных вопросов, от НАДКОМ, от программы Человек Плюс, от главнокомандующего флотом в юго-западной части Тихого океана…

— Ты слышал, что я сказал? Никаких ответов. Все остальное — в действие.

Первый секретарь разъяснил этот вопрос за президента.

— Наша официальная точка зрения такова: инцидент в Австралии — внутреннее дело, не затрагивающее национальных интересов Соединенных Штатов. Наши планы не претерпят никаких изменений. Мы задействуем все наши системы, но не предпримем никаких действий. Я правильно вас понял, господин президент?

— Да, — хрипло ответил Дэш. — А теперь постарайтесь десять минут обойтись без меня. Мне нужно в сортир.

Брэду даже не пришло в голову, что неплохо бы позвонить и проверить, как идет операция «Око за око». Душ вдвоем доставлял ему огромное наслаждение: самое интересное начинается, когда намыливаешь друг друга. Тем более, что арсенал ванной в отеле «Шеро-Стрип» включал в себя банное масло, пенные ванны и волшебные пушистые полотенца. Только к трем часам он наконец решился вспомнить о том, что пора бы и к работе вернуться.

Увы, было уже слишком поздно. Вейднер попытался получить у директора разрешение на перенос испытаний, тот не стал брать этого под свою ответственность и спихнул вопрос в Вашингтон, а там связались с секретариатом президента и получили ответ: «Нет, вы не можете, повторяю, не можете переносить эти, а также и любые другие испытания». Человек, давший этот ответ, был первый секретарь президента, который как раз в этот момент, сидя в кабинете президента, смотрел на экран с графиком вероятности военных действий. Пока он говорил в трубку, широкая черная кривая все ближе подползала к красной черте.

Поэтому Вейднер, нервно поджав губы и нахмурившись, все-таки начал испытания. Все шло очень хорошо, пока не пошло очень плохо. Роджер Торравэй пребывал мыслями где-то далеко, когда услышал крик киборга. Он прошел сквозь шлюз, одетый в высотный компенсационный скафандр, в кислородной маске, и ступил на рыжий песок.

— Что случилось, Вилли?

Большие рубиновые глаза повернулись к нему.

— Я… Я тебя не вижжжжу, Роджжжер! — запищал киборг. — Я… я…

Он покачнулся и упал на песок. Просто упал. Прежде чем Роджер успел сделать хоть шаг в его сторону, он почувствовал, как в спину с ревом ударил воздушный молот, и спотыкаясь, полетел на распростертое уродливое тело.

Дон Кайман вбежал из комнаты с давлением, соответствующим двум с половиной километрам, прямо в марсианскую камеру, не дожидаясь шлюзования. Он оставил обе двери открытыми. Сейчас он был уже не ученым. Над скорченными останками того, что было Вилли Хартнеттом, склонился священник.

Роджер, не отрываясь, смотрел, как Дон Кайман касается рубиновых глаз, чертит знак креста на синтетическом челе, шепчет что-то неслышное. Он не желал знать, что шепчет Кайман. Но он знал, что.

У него на глазах происходит соборование первого кандидата на роль киборга.

Основным дублером был Вик Фрайберт. Вычеркнут из списка по указанию президента.

Вторым — Карл Маццини. Исключен из-за поломанной ноги.

Третий дублер и новый герой — он сам.

Глава 6. СМЕРТНЫЙ В СМЕРТЕЛЬНОЙ ТРЕВОГЕ

Живому человеку из плоти и крови нелегко смириться с сознанием того, что часть этой плоти будет содрана и заменена — сталью, медью, серебром, алюминием, пластмассой и стеклом. Мы видели, что Роджер ведет себя иррационально. Он бросился прочь от марсианской камеры. Он метался по коридорам, словно торопясь по неотложному делу. У него не было никаких дел, кроме одного: поскорее удрать отсюда. Коридор казался ловушкой. Если кто-нибудь подойдет к нему и скажет несколько сочувственных слов о Вилли Хартнетте, или о новом положении самого Роджера, он не выдержит. Проходя мимо мужского туалета, он остановился, огляделся по сторонам — никто не обращал на него внимания. Войдя внутрь, он застыл над писсуаром, вперив остекленевший взгляд в сияющую хромом раковину. Когда кто-то толкнул дверь, Торравэй устроил целый цирк с застегиванием ширинки и спуском воды, но это оказался всего лишь парень из машбюро, который равнодушно скользнул по нему взглядом и направился в кабинку.

За дверями туалета Роджера поймал заместитель директора.

— Чертовски неприятная история, — начал он. — Ты, наверное, знаешь, что ты…

— Знаю, — ответил Торравэй, приятно удивленный своим спокойным голосом.

— Нам нужно выяснить, что случилось, и как можно быстрее. Собираемся у меня в кабинете через девяносто минут. К тому времени мы получим результаты аутопсии. Я хочу, чтобы ты тоже был.

Роджер кивнул, посмотрел на часы и ловко скользнул мимо. Самое главное — не стоять на месте, подумал он, сделать занятой вид, чтобы никто его не останавливал. К несчастью, ему никак не приходило в голову, чем же заняться, или хотя бы притвориться, что занят, чтобы избавиться от расспросов. Нет — поправил он себя — не от расспросов. Он хотел избавиться от мыслей, от мыслей о себе. Он не боялся и не проклинал судьбу. Он просто был не готов взглянуть в лицо последствиям, вытекающим из смерти Вилли Хартнетта лично для него, пока еще не готов…

Он поднял голову: кто-то звал его по имени. Джон Фрилинг, ассистент Брэда по системам восприятия, в поисках своего шефа.

— Нет, нет, — ответил Торравэй, обрадовавшись, что может говорить о чем-то другом, а не о смерти Вилли или своем собственном будущем. — Я не знаю, где он. Должно быть, вышел пообедать.

— Два часа назад. Если я не найду его до совещания у замдиректора, ему дадут прикурить. Не знаю, смогу ли я ответить на все их вопросы, а идти искать его тоже не могу, потому что киборга как раз переносят ко мне в лабораторию и я должен…

— Я его найду, — поспешил ответить Торравэй. — Я позвоню ему домой.

— Я уже пробовал. Пустой номер. Он не оставил даже телефона, где его искать.

Торравэй почувствовал неожиданное облегчение: наконец-то он нашел себе занятие. Он подмигнул Фрилингу:

— Ты же знаешь Брэда. Бабник еще тот. Уж я-то его найду.

Он вызвал лифт, поднялся на административный этаж, прошел два поворота по коридору и постучал в дверь с табличкой «Отдел статистики».

Люди, работавшие за этими дверьми, имели весьма отдаленное отношение к статистике. Дверь открылась не сразу, сначала прошуршала заслонка дверного глазка.

— Полковник Торравэй по неотложному делу.

— Минуточку, — ответил девичий голос. Что-то звякнуло, заскрежетало, дверь отворилась, и девушка впустила его. В комнате сидели еще четыре сотрудника, все в штатском, и все — весьма неприметного вида, как им и положено. У каждого был старомодный письменный стол со шторками, закрывающей столешницу; весьма неожиданный выбор мебели для современного космического института. Шторки можно было мгновенно задернуть, спрятав от чужих глаз все, что лежит на столе, и все они как раз были задернуты.

— Я насчет доктора Александра Брэдли, — начал Роджер. — Он срочно потребуется буквально через час, а его сотрудники не могут его найти. Командор Хартнетт умер и…

— Мы знаем о командоре Хартнетте, — ответила девушка. — Вы хотите, чтобы мы отыскали доктора Брэдли?

— Нет, я сам этим займусь. Я надеялся, что вы подскажете мне, откуда начать. Насколько я знаю, вы ведь присматриваете за каждым из нас, чем мы занимаемся после работы и тому подобное…

На этот раз он не стал подмигивать и строить глазки, но эти глазки были прекрасно слышны в его голосе.

Девушка внимательно посмотрела на него.

— Сейчас он скорее всего…

— Постой, — неожиданно резко скомандовал мужчина, сидевший за столом у нее за спиной.

Девушка мотнула головой, даже не обернувшись.

— Проверьте в отеле Шеро-Стрип, — продолжала она. — Обычно он регистрируется под именем Беквит. Попробуйте позвонить туда. Может быть, лучше мы сами позвоним, учитывая…

— Нет, нет, — беззаботным тоном ответил Торравэй, решительно настроенный не принимать ничьей помощи. — Я сам должен с ним поговорить.

— Доктор Торравэй, позвольте нам самим… — настойчиво повторил молодой мужчина за столом.

Но он уже пятился за двери, кивая головой и не слушая. Он решил, что не станет возиться с телефоном, а сам поедет в этот мотель — по крайней мере это был повод вырваться из института и собраться с мыслями.

За стенами кондиционируемых зданий института становилось все жарче и жарче. Солнце палило даже сквозь затемненное лобовое стекло машины, несмотря на отчаянные усилия встроенного кондиционера. Торравэй вел вручную, так неумело, что на поворотах рулевые колеса шли юзом. Мотель — пятнадцатиэтажная стеклянная башня — целил сфокусированным лучом солнечного света прямо в него, словно один из воинов Архимеда, защищающий Сиракузы. Выбравшись из машины на подземной стоянке, Роджер с облегчением вздохнул и поднялся на эскалаторе в фойе.

Фойе оказалось той же высоты, что и все здание. Номера ярусами висели вдоль стен, в паутине переходов и галерей. Дежурный клерк даже не слышал о докторе Александре Брэдли.

— Проверьте имя Беквит, — посоветовал Торравэй, подсовывая банкноту. — Он иногда забывает собственную фамилию.

Все напрасно, клерк либо не мог найти Брэдли, либо не хотел. Роджер выехал с автостоянки, притормозил на самом солнцепеке и задумался, что делать дальше. Невидящими глазами он уставился на зеркало бассейна, служившего еще и теплопоглотителем в системе кондиционирования отеля. Наверное, надо ловить Брэда по телефону в его квартире. Нужно было позвонить, пока я был в отеле. Снова возвращаться в отель не очень хотелось. Звонить из машины — тоже. Телефон в машине — радиопередатчик, нет, лучше, чтобы они поговорили с глазу на глаз. Можно поехать домой и позвонить оттуда, прикидывал он, это не больше, чем пять минут езды…

Тут Роджер впервые подумал, что надо бы рассказать о случившемся своей жене.

Эта мысль не вызывала особого энтузиазма. Если рассказывать Дори, неизбежно придется изложить все это и самому себе. Впрочем, Роджер знал, как надо относиться к неизбежным (пусть и неприятным) вещам, а потому направил машину к дому и Дори, по пути стараясь думать о пустяках.

К несчастью, дома Дори не оказалось.

Он окликнул ее еще в прихожей, заглянул в столовую, потом в бассейн за домом, проверил обе ванные. Дори не было. Должно быть, пошла по магазинам. Досадно, но ничего не поделаешь. Он уже собрался было оставить ей записку и соображал, что же написать, когда увидел в окно, как она подъезжает в своем двухместном мини.

Не успела она подняться на крыльцо, как он открыл дверь.

Роджер ожидал, что она будет удивлена. Но он не думал, что она замрет, как вкопанная, что ее красивые брови взметнутся вверх и застынут, а лицо превратится в неподвижную маску, лишенную всякого выражения. Сейчас, застыв в полушаге, она напоминала собственное фото.

— Я хотел с тобой поговорить, — начал он. — Я только что приехал из Шеро-Стрип, потому что речь идет о Брэде, но…

Дори ожила и вежливо перебила его:

— Может быть, ты разрешишь мне войти и сесть?

Все с тем же лишенным выражения лицом она остановилась в прихожей, глянула в зеркальце, смахнула какую-то соринку со щеки, поправила волосы, вошла в гостиную и уселась, не снимая шляпки.

— Жуткая жара, правда? — заметила она.

Роджер тоже уселся, пытаясь собраться с мыслями. Самое главное — не перепугать ее. Когда-то он смотрел телепрограмму о том, как сообщать плохие вести. Выступал какой-то психоаналитик, с умным видом несший полную ерунду в надежде хоть кого-то залучить в свою пустую приемную (судя по всему, банальных зазывал с плакатами на спине он нанимать боялся, опасаясь упреков в нарушении профессиональной этики). Никогда не бейте прямо в лоб, советовал он. Дайте человеку приготовиться. Сообщайте ему постепенно, понемногу. Тогда это показалось Роджеру забавным. Он вспомнил, как смешил Дори: «Милая, у тебя с собой кредитная карточка?… Отлично, тебе понадобится черное платье… Черное платье на похороны… Мы должны идти на похороны, и тебе нужно выглядеть, как положено, учитывая, кем тебе приходилась покойная… В конце концов, она была уже не молода… Полицейский сказал, что когда пикап вмазался в стену, она ничего даже не почувствовала… Твой отец держится молодцом…» Тогда они оба страшно смеялись.

— Ну, я слушаю, — посмотрела на него Дори, потянувшись за сигаретой. Когда она прикуривала, Роджер увидел, как пляшет газовый огонек, и с удивлением понял, что у Дори дрожат руки. Он был и поражен и немного обрадован: она явно готовилась к каким-то плохим новостям. Она всегда была очень наблюдательна, подумал он с уважением. Раз уж она уже приготовилась, Роджер решил пойти напролом.

— Речь идет о Вилли Хартнетте, дорогая. Сегодня утром с ним что-то стряслось и…

Он помолчал, давая ей возможность осмыслить его слова. Она почемуто показалась ему не столько озабоченной, сколько озадаченной.

— Он умер, — коротко добавил Роджер.

Дори задумчиво кивнула головой. Она не понимает, с болью подумал Роджер. Она еще не понимает. Вилли был славным парнем, но она не плачет, не кричит, вообще не проявляет никаких чувств.

Махнув рукой на деликатность, он довел свою мысль до конца.

— Это значит, что теперь моя очередь, — он старался не торопиться. — Остальные вышли из игры, помнишь, я говорил тебе. Так что… ммм… готовить к полету на Марс теперь будут меня.

Выражение ее лица снова поразило его. Несмелое, испуганное, словно она ожидала чего-то худшего и все еще не могла поверить в то, что это худшее прошло стороной.

— Ты понимаешь, о чем я, радость моя? — спросил он нетерпеливо.

— Понимаю, понимаю… Это значит, что ты… это трудно сразу вот так воспринять…

Роджер с удовлетворением кивнул головой, а Дори продолжала:

— Я запуталась. Сначала ты что-то говорил о Брэде, о Шеро-Стрип?

— Ох, извини, я сразу вывалил тебе все вместе. Да. Я был в этом мотеле, искал Бреда. Видишь ли, кажется, Вилли погиб именно из-за того, что отказала зрительная система. А эта система — детище Брэда. И как назло, именно сегодня у него получился такой затянувшийся обед… нет, наверное, не стоит говорить о Брэде. Он, должно быть, закатился куда-нибудь с одной из медсестер. Но не хотел бы я оказаться на его месте, если он не успеет на совещание.

Он глянул на часы.

— Ого, мне тоже пора ехать. Я просто очень хотел сам рассказать тебе обо всем.

— Спасибо, милый, — машинально ответила Дори, отвлеченная какой-то мыслью. — А не проще ли будет ему позвонить?

— Кому?

— Брэду, конечно.

— А. Да, конечно, только это конфиденциально. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь нас подслушал. Мне и так пришлось зайти в Безопасность, выяснить, где он может находиться.

Неожиданно у него промелькнула мысль: Дори нравится Брэд. Он знал это, и с полсекунды думал, уж не расстроена ли она его аморальным поведением. Впрочем, эта мысль тут же исчезла, и Роджер с восхищением заметил:

— Любовь моя, должен сказать, что ты прекрасно приняла это. С любой другой женщиной уже случилась бы истерика.

Она пожала плечами.

— Что ж теперь рвать на себе волосы. Мы оба были готовы к этому.

— Теперь я буду выглядеть не очень красиво, Дори, — забросил он удочку. — И еще, физическая сторона нашего брака… ээ… на некоторое время об этом придется позабыть. Не говоря уже о том, что меня полтора года не будет на Земле.

Кажется, Дори собралась что-то сказать, но передумала, посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Потом поднялась и крепко обняла.

— Я буду гордиться тобой, — прошептала она. — А когда ты вернешься, мы будем жить вместе долго и счастливо.

Однако от ответного поцелуя увернулась, шутливо добавив:

— Никаких, никаких, тебе пора возвращаться. А что ты собираешься делать с Брэдом?

— Ну, я могу вернуться в мотель…

— Не надо, — решительно перебила Дори. — Пусть сам выпутывается. Раз уж он сам влез в эту историю, это его проблемы. Возвращайся на твое совещание и… Ой, слушай! Конечно! Мне еще нужно кое-куда съездить, и я буду проезжать мимо мотеля. Если увижу там машину Брэда, оставлю ему записку.

— Мне это даже и в голову не приходило, — ответил Роджер, глядя на нее влюбленными глазами.

— Значит, ни о чем не волнуйся. Я не хочу, чтобы ты думал о Брэде. Когда впереди такое, мы должны думать о тебе!

Джонатан Фрилинг, доктор медицины, член Американского Общества Хирургов и Американской Академии Космической Медицины.

Джонни Фрилинг занимался авиакосмической медициной так давно, что отвык от покойников. И уж особенно непривычно было вскрывать останки товарища. Умирая, астронавты вообще не оставляли после себя тел. Если они гибли при исполнении служебного долга, о вскрытии, как правило, не могло быть и речи: те, что погибали в космическом пространстве, там и оставались, а те, что умирали поближе к дому, испарялись в кислородно-водородном пламени. В любом случае на операционный стол класть было нечего.

Трудно было представить, что перед ним на столе лежит Вилли Хартнетт. Это больше походило, скажем, на разборку винтовки, чем на вскрытие. Он сам помогал собирать его: здесь платиновые электроды, там микросхемы в черной коробочке. Теперь пришло время разобрать все это. Если бы не кровь. Несмотря на все изменения, внутри покойного Вилли Хартнетта было полно обыкновенной, мокрой человеческой крови.

— Заморозить и препарировать, — он протянул ошметок на предметном стекле санитарке. Она приняла стекло и кивнула головой. Санитарку звали Клара Блай. На ее симпатичном черном личике было написано огорчение, хотя трудно сказать, думал Фрилинг, трудно сказать, что ее огорчало больше — смерть киборга или то, что пришлось прервать свой девишник. Он приподнял и вытянул окровавленную металлическую струну, деталь зрительных цепей. Завтра Клара собиралась выйти замуж, и палата реанимации за стеной была все еще украшена бумажными цветами. У Фрилинга еще спросили, наводить там порядок или нет. Конечно, это было ни к чему, в той палате никого не будут реанимировать.

Он поднял глаза на вторую ассистентку, стоявшую там, где во время обычной операции должен стоять анестезиолог, и прорычал:

— Брэд нашелся?

— Он уже тут.

Тогда какого черта он до сих пор не здесь, подумал Фрилинг, но говорить этого не стал. По крайней мере Брэд нашелся. Что бы из всего этого не вышло, Фрилингу уже не придется отдуваться одному.

Чем дальше он продвигался, прощупывал и извлекал, тем больше ничего не понимал. В чем ошибка? Что убило Хартнетта? Электроника, кажется, была в полном порядке. Каждую извлеченную деталь он тут же отправлял спецам в лаборатории, где ее немедленно проверяли. Все было в порядке. Общая структура мозга тоже пока ничего не объясняла…

Но ведь не может быть, чтобы киборг умер совершенно без причины?

Фрилинг выпрямился, чувствуя, как под жарким светом рефлекторов по лбу стекает пот, и стал ждать, пока подоспеет операционная сестра с салфеткой. Потом сообразил, что операционной сестры здесь нет, и сам вытер лоб рукавом. Снова склонился над столом, старательно отделяя систему зрительных нервов, вернее, то, что от нее осталось: большинство элементов были удалены вместе с глазными яблоками и заменены электроникой.

И тогда он увидел.

Сначала сгусток крови под мозолистым телом. Потом, когда аккуратно раздвинул и приподнял ткани — бледно-серую, скользкую артерию, вздутую и разорванную. Лопнувшую. Обычный сердечно-сосудистый приступ. Инсульт.

На этом Фрилинг и остановился. Остальное можно сделать потом, или вообще не делать. Может быть, даже лучше оставить то, что осталось от Вилли Хартнетта, в непотревоженном виде. И пора было переодеваться на совещание.

Конференц-зал служил еще и читальным залом медицинской библиотеки, а потому, когда собирались совещания, сидевших над справочниками выгоняли. Четырнадцать мягких кресел за длинным столом были уже заняты, остальным пришлось устраиваться на складных стульчиках, где придется. Два пустых кресла ждали Брэда и Джона Фрилинга, которые в последний момент удрали в лабораторию, как они сказали — за последними результатами анализов. На самом деле Фрилингу пришлось вводить шефа в курс событий, случившихся после того, как Брэд ушел «обедать». Все остальные были уже на месте. Дон Кайман и Вик Самуэльсон (произведенный в дублеры Роджера и не особенно довольный этим), старший психоаналитик Телли Рамес, вся сердечно-сосудистая команда, тихо шепчущаяся между собой, шишки из административного отдела — ну, и две звезды. Первой был Роджер Торравэй, беспокойно ворочавшийся рядом с местом замдиректора, и с приклеенной улыбкой прислушивавшийся к разговорам, а второй — Джед Гриффин, президентский человек номер один по преодолению препятствий. Формально он был всего лишь старшим советником президента по административным вопросам, но даже заместитель директора смотрел на него, как на папу римского.

— Мы можем начинать, господин Гриффин, — обратился к нему заместитель директора.

Гриффин судорожно усмехнулся и покачал головой:

— Мы не начнем, пока не появятся эти двое.

С появлением Брэда и Фрилинга все разговоры оборвались, словно обрезало.

— Вот теперь мы можем начинать, — процедил Гриффин с явным раздражением в голосе. Остальные вполне понимали и разделяли это чувство. Мы тоже нервничали, конечно. Гриффин и не думал скрывать своего раздражения, тут же излив его на присутствующих:

— Вы даже понятия не имеете, — начал он, — как мы близки к завершению всей программы. Не через год или через месяц, не к переносу сроков, не к сокращению, а к полной и немедленной отмене.

Роджер Торравэй оторвал глаза от Брэда и уставился на Гриффина.

— Полной отмене, — повторил Гриффин. — Ликвидации.

Кажется, он получает от этих слов удовольствие, подумал Роджер.

— И единственное, что спасло программу, — продолжал Гриффин, — это вот эти бумажки.

И он грохнул о стол зеленым рулоном компьютерных распечаток.

— Американское общественное мнение требует продолжения программы.

Внутри у Торравэя что-то сжалось. Только в это мгновение он понял, каким неожиданной и настойчивой была надежда, которую он только что ощущал. Словно помилование перед казнью.

Заместитель директора откашлялся.

— Мне казалось, — начал он, — что эти опросы показывают значительное… ээ, равнодушие к нашей работе.

— Первоначальные результаты — да, — кивнул Гриффин. — Однако если все просуммировать и пропустить через компьютер, то получается мощная общенародная поддержка. Вполне вещественная. С точностью в квадрате, так, кажется, у вас говорят. Американцы хотят, чтобы гражданин Америки жил на Марсе.

— Однако так было до сегодняшнего фиаско. Одному Богу известно, что будет, если это выплывет наружу. Правительству не нужен очередной тупик, за который им придется оправдываться. Правительству нужен успех. У меня нет слов, чтобы выразить, как много от этого зависит.

Зам. директора обернулся к Фрилингу.

— Доктор Фрилинг?

Фрилинг встал.

— Вилли Хартнетт умер от инсульта. Результаты вскрытия еще не отпечатали, но все сводится к этому. Нет никаких явлений общей сосудистой недостаточности, в его возрасте и состоянии их и не могло быть. Следовательно, это травматический случай. Слишком большое напряжение, превышающее возможности кровеносных сосудов мозга.

Он задумчиво посмотрел на собственные ногти.

— То, что я скажу сейчас, всего лишь предположение, но это максимум, на что я способен. Конечно, я обращусь за консультацией к Репплинджеру из медицинской академии в Йеле и к Энфорду…

— К черту консультации, — оборвал Гриффин.

— Простите? — Фрилинг был сбит с толку.

— Я говорю, никаких консультаций. Для этого нужно «добро» от службы безопасности, а нам нельзя терять ни минуты, доктор Фрилинг.

— Ну, в таком случае… в таком случае я возьму эту ответственность на себя. Причиной инсульта стал переизбыток зрительных импульсов. Он был перегружен и не выдержал.

— В первый раз слышу, чтобы что-то подобное привело к инсульту, — возразил Гриффин.

— Да, для этого нужно очень сильное напряжение. Но такое случается. Мы имеем здесь дело с новыми видами стресса, мистер Гриффин. Это, как будто… я воспользуюсь аналогией. Если родился ребенок с врожденной катарактой обеих глаз, вы ведете его к врачу, и тот удаляет катаракту. Но это необходимо сделать, прежде чем ребенок достигнет пубертатного возраста — то есть пока не остановится его развитие, как наружное, так и внутреннее. Если вы не сделали операцию к этому времени, лучше будет оставить ребенка слепым. У детей, которым такая катаракта была прооперирована в возрасте после тринадцати или четырнадцати лет, согласно статистике наступает интересный феномен. До двадцати лет все они, как правило, кончают жизнь самоубийством.

Торравэй пытался следить за нитью разговора, но без особых успехов. Он с облегчением вздохнул, когда вмешался зам. директора.

— Я что-то не совсем понимаю, Джон, какое это имеет отношение к Вилли Хартнетту.

— Тот же переизбыток поступающей информации. После удаления катаракты у детей наступает некоторая дезориентация. Они получают множество новой информации, но система ее обработки у них совершенно не развита. Если человек зрячий с детства, в коре мозга формируются цепи обработки, передачи и интерпретации зрительных образов. Если же такие цепи не успели образоваться вовремя, то они уже никогда не смогут образоваться.

— На мой взгляд, проблема Вилли была в том, что мы вводили в него информацию, для обработки которой у него не было никаких механизмов. А для формирования таких механизмов было уже слишком поздно. Поток новых данных буквально захлестнул его, и не выдержав перенапряжения, кровеносные сосуды лопнули. По моему мнению, если мы сделаем с Роджером что-нибудь подобное, то его будет ждать то же самое.

Гриффин бросил на Роджера краткий, оценивающий взгляд. Торравэй откашлялся, но промолчал. Казалось, ему нечего сказать.

— Ну и что вы хотите этим сказать, Фрилинг? — снова посмотрел на врача Гриффин.

— Только то, что уже сказал. Я объяснил вам, что здесь не в порядке, а как это исправить, спросите у кого-нибудь другого. Не думаю, чтобы это можно было исправить. Во всяком случае, медицинскими средствами. Мы берем мозг — Вилли или Роджера, мозг, сформированный, как радиоприемник. И подключаем ко входу телевизионный сигнал. Этот мозг просто не знает, как с ним справиться.

Все это время Брэд что-то черкал на колене, время от времени поднимая голову с видом живейшей заинтересованности. Теперь он снова заглянул в свой блокнот, добавил что-то еще, задумчиво перечитал, исправил и снова написал. Всеобщее внимание тем временем обратилось к нему. Наконец зам. директора не выдержал:

— Брэд? Кажется, мяч на твоей стороне.

Брэд поднял голову и улыбнулся.

— Я как раз думаю над этим.

— Ты что, согласен с доктором Фрилингом?

— Никаких возражений. Он прав. Мы не можем вводить необработанные сигналы в нервную систему, не оснащенную средствами для их преобразования и интерпретации. В мозге не существует таких механизмов, разве что переделать в киборга новорожденного, чтобы растущий мозг смог выработать нужные системы.

— Уж не предлагаете ли вы подождать, пока вырастет новое поколение астронавтов?

— Нет. Я предлагаю встроить Роджеру систему преобразования. Не просто входные датчики. Фильтры, трансляторы — методы интерпретации сигналов, изображения в различных диапазонах спектра, кинестетическое ощущение новых мышц — абсолютно все.

— Позвольте, с вашего разрешения я немного углублюсь в историю. Кто-нибудь из вас слышал об опытах Маккаллока и Леттвина с лягушачьим глазом?

И Брэд огляделся вокруг.

— Конечно, ты знаешь, Джонни, может быть, еще двое-трое. Я вкратце напомню вам об этом. Органы восприятия лягушки — не только глаза, но и все остальные части зрительной системы — опускают несущественное. Когда перед глазами лягушки движется муха, глаз воспринимает ее, нервы передают информацию в мозг, мозг реагирует соответственно, и лягушка съедает муху. Если же перед лягушкой падает, скажем, какойнибудь листик, лягушка его не трогает. Она даже не думает, съесть его или нет. Она его просто не видит. Глаз все так же формирует изображение, но информация отфильтровывается, прежде чем достичь мозга. Мозг вообще не знает, что именно видят глаза, потому что ему это не нужно. Для лягушки не имеет никакого значения, лежит у нее под носом листок или нет.

Роджер слушал с огромным интересом, но из сказанного понимал едва ли половину.

— Минуточку, — перебил он. — Я устроен несколько сложнее… то есть, человек устроен гораздо сложнее лягушки. Откуда ты можешь знать, что мне «нужно» видеть?

— То, что жизненно важно, Родж. После Вилли осталось очень много данных. Я думаю, что мы справимся.

— Спасибо. Хотелось бы, чтобы у тебя было больше уверенности.

— Господи, да я абсолютно уверен, — широко усмехнулся Брэд. — Эта проблема была для меня вовсе не такой уж неожиданностью.

У Роджера перехватило дыхание.

— Ты хочешь сказать, что отправил Вилли прямо… — начал он срывающимся голосом.

— Да нет же, Роджер! Слушай, Вилли был и моим другом! Просто запас прочности казался мне достаточно большим, и я был уверен, что он, по крайней мере, останется в живых. Да, я ошибся, и мне жаль его ничуть не меньше, чем тебе. Но все мы понимали, что рискуем, что системы, возможно, будут функционировать неверно, и что их придется дорабатывать.

— В ваших отчетах о ходе работ, — мрачно заметил Гриффин, — вы не упоминали об этом так недвусмысленно.

Заместитель директора открыл было рот, но Гриффин мотнул головой:

— Мы еще вернемся к этому. Что дальше, Брэдли? Вы собираетесь отфильтровать часть информации?

— Не просто отфильтровать. Помочь в ее обработке. Перевести ее в форму, приемлемую для Роджера.

— А как насчет замечания Торравэя, что человек несколько сложнее лягушки? Вы когда-нибудь проделывали такое с людьми?

К его удивлению, Брэд усмехнулся; он был готов к этому.

— Грубо говоря, да. Еще когда был аспирантом, за шесть лет до того, как пришел сюда. Мы проводили над четверкой добровольцев опыты, вырабатывали у них павловские условные рефлексы. Им в глаза светили направленным лучом света, и одновременно включали звонок с частотой тридцать ударов в секунду. Конечно, если в глаза светит яркий свет, то зрачки сужаются. Это бессознательная реакция, ее невозможно имитировать. Это реакция на свет, ничто иное, как обычная, возникшая в ходе эволюции защита глаз от прямых лучей солнца.

— Такой рефлекс, связанный с автономной нервной системой, у людей очень трудно сделать условным. Но у нас получилось. И если уж это получается один раз, то считайте, что закрепилось как следует. После… если не ошибаюсь, после трехсот проб на человека, у нас был твердый условный рефлекс. Достаточно было включить звонок, и зрачки у этих людей сужались до размеров булавочной головки. Пока я говорю понятно?

— Я еще не совсем забыл, чему меня учили в колледже, и помню о таких азбучных истинах, как опыты Павлова, — ответил Гриффин.

— На этом азбучные истины кончаются. Дальше мы подсоединялись к слуховому нерву, и измеряли реальный сигнал, поступающий в мозг: дзынь-дзынь, тридцать импульсов в секунду, можно было даже увидеть это на осциллографе. А потом мы поменяли звонок. Взяли новый, с частотой двадцать четыре удара в секунду. Попробуйте угадать, что произошло?

Ответа не было. Брэд снова улыбнулся.

— Осциллограф по прежнему регистрировал тридцать ударов в секунду. Мозг слышал то, чего в действительности не существовало.

— Таким образом, вы видите, что подобное промежуточное звено существует не только у лягушек. Человек познает этот мир заранее определенным образом. Уже сами органы чувств фильтруют и группируют информацию.

— Так вот, Роджер, что я собираюсь сделать, — добродушно усмехнулся Брэд, — это немного помочь тебе в интерпретации. С твоим мозгу мы вряд ли сможем что-то сделать. Плохой он или хороший, нам придется на него положиться. Это всего лишь масса серого вещества, со структурой, ограничивающей емкость, и мы не можем бесконечно накачивать его сенсорной информацией. Единственный участок, на котором мы можем работать — это интерфейс. Пока информация еще не поступила в мозг.

— В окно уложимся? — грозно хлопнул ладонью по столу Гриффин.

— Попробуем, — добродушно усмехнулся Брэд.

— Попробуем?! Если мы клюнем на твою идею, и она не сработает, ты у меня попробуешь, юноша.

Веселье с Брэда как рукой сняло.

— А что прикажете вам сказать?

— Скажи мне, какие у нас шансы! — рявкнул Гриффин.

— Не хуже, чем один к одному. — поколебавшись, ответил Брэд.

— Вот это другое дело, — наконец-то улыбнулся Гриффин.

Один к одному, думал Роджер по дороге к своему кабинету, ставить один к одному — в общем-то не так уж и плохо. Конечно, все зависит от ставок.

Он замедлил шаги, подождав, пока Брэд нагонит его.

— Брэд, — спросил он, — ты уверен в том, что ты там наговорил?

Брэд хлопнул его по спине.

— Сказать по правде, больше чем уверен. Просто не хотелось высовываться при старике Гриффине. И вот что еще, Роджер… спасибо.

— За что?

— За то, что хотел меня предупредить, сегодня днем. Я очень тебе благодарен.

— Не за что, — кивнул Роджер.

Он провожал взглядом удаляющегося Брэда и ломал голову над тем, откуда Брэд может знать о том, что он сказал только своей жене.

Мы могли бы объяснить ему. Мы могли бы объяснить очень многое, включая и то, почему опросы общественного мнения показывали именно такие результаты, какие они показывали. Но ему были не нужны ничьи объяснения. Он сам легко бы мог это выяснить… если бы в самом деле хотел знать.

Глава 7. СМЕРТНЫЙ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В МОНСТРА

Дон Кайман был очень серьезным человеком и никогда не бросал начатого на полпути. За это мы и выбрали его ареологом программы. Увы, это же свойство распространялось и на религиозную сторону его жизни. Каймана тревожил религиозный вопрос, прятавшийся где-то на границах сознания.

Правда, это не мешало ему посвистывать перед зеркалом, старательно подбривая бородку а-ля Диззи Джиллспай, или укладывая волосы в аккуратное каре. Но все-таки тревожило. Кайман уставился в зеркало, пытаясь сообразить, в чем же все-таки дело. Как минимум, в футболке, тут же догадался он. Футболка была не к месту. Он поменял ее на четырехцветный полугольф двойной вязки. Ворот свитера чем-то смахивал на пасторский воротничок. Весьма кстати, с усмешкой подумал Кайман.

Зазвонил интерком.

— Донни? Ты уже готов? Или еще минуту?

— Еще минуту, — ответил он, оглядываясь по сторонам. Так, что еще? Спортивная куртка висит на стуле у дверей. Ботинки сияют. Ширинка застегнута. Становлюсь рассеянным, подумал он. Что-то его грызло, что-то тесно связанное с Роджером Торравэем. В эту минуту он очень жалел его.

В конце концов Кайман пожал плечами, перебросил куртку через плечо, прошел по коридору и постучал в двери женской половины.

— Доброе утро, святой отец, — улыбнулась новенькая, впустив его. — Присядьте. Сейчас я ее позову.

— Спасибо, Джесс.

Она заспешила по коридору. Кайман проводил ее оценивающим взглядом. Облегающий комбинезон только подчеркивал фигуру, и Кайман позволил себе насладиться легким, почти забытым чувством вины за грешные мысли. Невинный грех, вроде мяса по пятницам. Ему вспомнилось, как каждую пятницу вечером родители чуть ли не украдкой жевали мороженые устрицы во фритюре, хотя церковные правила на этот счет были уже отменены. Не то, чтобы они считали грехом есть мясо, просто уже так привыкли к рыбе по пятницам, что не могли перестроиться. Отношение Каймана к сексу было очень похожим. Снятие целибата не стерло генетической памяти духовенства, две тысячи лет притворявшегося, что не знает, зачем ему половые органы.

Сестра Клотильда весело впорхнула в комнату, поцеловала его в гладко выбритую щеку, и взяла под руку.

— Ты приятно пахнешь.

— Зайдем куда-нибудь, выпьем кофе? — спросил он, открывая наружную дверь.

— Не стоит, Донни. Лучше поскорее закончить с этим делом.

Припекало осеннее солнце, со стороны Техаса дул горячий ветер.

— Сложить крышу?

Она покачала головой.

— Растреплет волосы. И потом, слишком жарко, — она повернулась в кресле и посмотрела на него. — Что-то случилось?

Дон пожал плечами и включил двигатель, выводя машину на автоматическую трассу.

— Я… я сам не знаю. Будто забыл в чем-то исповедаться.

— Дело во мне? — понимающе кивнула Клотильда.

— О нет, Тилли. Что-то другое… сам не пойму, что.

Рассеянно взяв ее за руку, он выглянул в боковое окно. Когда они въехали на виадук, далеко на горизонте стал виден огромный белый куб института.

Он был вполне уверен, что его тревожит вовсе не привязанность к сестре Клотильде. Хотя кое-какие невинные грешки и вызывали в нем трепет наслаждения, он вовсе не собирался нарушать ни законов своей церкви, ни законов своего Бога. Я мог бы нанять хорошего адвоката и сразиться в суде, думал он, но нарушать закон… Даже свои ухаживания за сестрой Клотильдой Кайман считал достаточно рискованным занятием, а уж что из этого получится, будет зависеть от того, что разрешит ей орден… если он вообще решится и они подадут прошение о снятии обетов. Воинствующие раскольники, наподобие клерикальных коммун или возрожденных катаров, его не интересовали.

— Роджер Торравэй? — догадалась она.

— Не удивлюсь, — кивнул он. — Верно, мне не очень-то нравится это манипулирование его чувствами. Его восприятием мира.

Сестра Клотильда крепче сжала его ладонь. Как социальному психологу, ей разрешалось знать, что происходит в рамках программы. Кроме того, она знала Дона Каймана.

— Чувства лгут, Донни. Так гласит Святое Писание.

— Да, конечно. Но имеет ли Брэд право диктовать, как должны лгать чувства Роджера?

Клотильда прикурила, и больше не отрывала его от раздумий. Заговорила она, только когда они подъезжали к торговому центру.

— Следующий поворот, да?

— Правильно, — ответил он, взялся за руль и переключил машину на ручное управление. На стоянку он въезжал, все еще поглощенный Роджером. Прежде всего — проблема с его женой. Уже с этим было достаточно хлопот. А дальше возникала проблема куда важнее: как Роджеру разрешить важнейший из человеческих вопросов — что есть Добро, а что есть Зло? — если информация, на которую ему придется опираться, будет профильтрована медиатором Брэда?

Вывеска над витриной магазина гласила «Милые мелочи». Магазин был небольшой, во всяком случае, по меркам торгового центра с магазином готовой одежды площадью более четверти миллиона квадратных футов, и супермаркетом почти таких же размеров, но достаточно крупный, чтобы обходиться хозяевам в копеечку. Если считать аренду, коммунальные услуги, страховку, зарплату трех продавцов (двое с неполным днем), и щедрую директорскую ставку для Дори, магазин приносил в месяц около двух тысяч долларов убытка. Роджер покрывал убыток без возражений, хотя наши бухгалтерские системы несколько раз подсказывали ему, что выгоднее будет просто выдавать Дори две тысячи в месяц на карманные расходы.

Дори как раз выставляла на прилавок фарфор с табличкой «Распродажа — За полцены». Гостей она встретила достаточно вежливо.

— Привет, Дон. Здравствуйте, сестра Клотильда. Не хотите ли пару этих красных чашечек? Почти даром!

— Выглядят симпатично, — заметила Клотильда.

— Да, они симпатичные. Только для монастыря не берите. Комиссия по контролю за продуктами питания приказала изъять их из продажи. Будто бы в глазури содержится яд — при условии, что из такой чашки в течение двадцати лет будут пить по сорок чашек чая в день.

— Ой, какая жалость. Но… вы их все-таки продаете?

— Постановление вступает в силу только через тридцать дней, — лучезарно улыбнулась Дори. — Кажется, я не должна была бы рассказывать о таких вещах священнику и монашке, правда? Но честное слово, я продаю такие чашки уже много лет, и еще ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь от них умер.

— Может быть, выйдешь с нами на чашечку кофе? — спросил Кайман. — Конечно, пить будем из других чашек.

Дори поправила чашечку и вздохнула.

— Нет, мы можем поговорить и просто так. Пойдемте в мой кабинет. Я все равно знаю, из-за чего вы приехали, — добавила она через плечо.

— Вот как?

— Вы хотите, чтобы я навестила Роджера. Правильно?

Кайман устроился в широком кресле напротив ее стола.

— А почему бы и нет, Дори?

— Господи, Дон, а толку? Он в полной отключке. Он даже не поймет, приходила я или нет.

— Да, его постоянно пичкают седативами. Но иногда он приходит в себя.

— Он просил об этом?

— Он спрашивал о тебе. Что, по твоему, он должен умолять?

Дори пожала плечами, перебирая в пальцах фарфоровую шахматную фигурку.

— Дон, ты когда-нибудь пробовал не совать нос в чужие дела?

Кайман не стал обижаться.

— Это — не чужое дело. Сейчас Роджер у нас единственный и незаменимый. Ты понимаешь, что с ним происходит? Он двадцать восемь раз был на операционном столе. За тринадцать дней! У него уже нет глаз. Легких, сердца, ушей и носа. У него даже кожи не осталось, даже кожи, ее всю сняли по кусочку, заменили синтетикой. С него живьем содрали кожу — за такое людей объявляли святыми, а тут человек должен ждать, пока его собственная жена…

— Ко всем чертям, Дон! — взорвалась Дори. — Ты сам не знаешь, о чем говоришь. Роджер просил меня не приходить, когда начнутся операции. Он думает, что я не выдержу… Он просто не хочет, чтобы я видела его в таком состоянии!

— На мой взгляд, Дори, — тихо ответил священник, — ты слеплена из другого теста. Так ты сможешь выдержать это?

Дори презрительно сморщилась. Симпатичное личико показалось вовсе не таким уж симпатичным.

— Дело не в том, выдержу я или нет, — ответила она. — Послушай, Дон. Ты знаешь, каково это — быть женой такого мужчины, как Роджер?

— Хм, на мой взгляд, неплохо, — удивленно ответил Кайман. — Роджер славный парень.

— Славный, еще бы. Уж я-то знаю об этом не хуже тебя, Дон Кайман. И по уши влюбленный в меня.

Пауза.

— Я что-то не совсем понимаю, — нарушила тишину сестра Клотильда. — Ты что, недовольна этим?

Дори покосилась на монашку, что-то взвешивая.

— Недовольна. Можно и так сказать, — тут она отложила в сторону шахматную фигурку и перегнулась через стол. — Мечта каждой девушки, правда? Найти настоящего героя, чтобы он был красивый, умный, знаменитый, да еще и почти богатый, и чтобы влюблен был в нее без памяти, так что никого, кроме нее, не замечает? Потому я и вышла за Роджера. И не верила в свое счастье.

Ее голос поднялся на полтона.

— По-моему, вы понятия не имеете, что это такое — жить с человеком, который от вас без ума. Что толку от мужика без ума? Когда я лежу рядом с ним в постели и стараюсь уснуть, я слышу, что он тоже не спит, и пока не усну, так перднуть боится, вот какой он у нас деликатный! Вы знаете, что когда мы вместе куда-нибудь едем, он посрать не сходит, пока сорок раз не проверит, что я сплю или вышла? Не успеет продрать глаза, уже бреется — не хочет, чтобы я его видела заросшим. Под мышками бреет, трижды в день дезодорантом прыскается. Он… он смотрит на меня, как на Деву Марию, Дон! У него сдвиг на этой почве! И это продолжается уже девять лет.

Она умоляюще посмотрела на священника и монашку. Тем уже было немного не по себе.

— И вот теперь являетесь вы, — продолжала Дори, — и говорите: «Пойди, посмотри, какого из него сделали урода!». Вы и все остальные тоже. Вчера принесло Кэтлин Даути. По уши загруженную виски. Она, видите ли, коротала вечерок с бутылкой, думала, думала и надумала явиться ко мне, поведать об откровении со дна стакана. Я, видите ли, заставляю Роджера страдать. Да, она права. Вы тоже правы. Я заставляю Роджера страдать. Вы ошибаетесь только, если думаете, что своим посещением я его осчастливлю… Ох, ну его все к черту.

Зазвонил телефон. Дори подняла трубку, нервно глянула на Каймана и сестру Клотильду. Выражение ее лица, до этого момента почти умоляющее, вдруг застыло, чем-то напоминая фарфоровые фигурки на кофейном столике.

— Прошу прощения, — сказала она, разворачивая вокруг микрофона тонкие пластиковые лепестки. Превратив телефон в шептофон, она повернулась в кресле к ним спиной, около минуты неслышно с кем-то разговаривала, потом положила трубку и снова обернулась.

— Мне, конечно, будет о чем подумать, Дори, — начал Кайман. — И все-таки…

— И все-таки ты хочешь указывать, как мне жить, — сверкнула фарфоровой улыбкой Дори. — Не получится. Вы оба сказали все, что хотели сказать. Спасибо, что зашли. А теперь — я буду очень вам благодарна, если вы уйдете. Больше нам говорить не о чем.

Внутри огромного белого куба института, распростертый на жидкостной кровати, лежал Роджер. Он лежал так уже тринадцать дней, большую часть времени либо просто без сознания, либо не в силах понять, в сознании он или нет. Иногда он видел сны. Мы знали, когда он видит сны, сначала по быстрым движениям глаз, потом, когда глаза удалили, по сокращениям мышечных окончаний. Кое-что из этих снов было явью, но он не понимал этого.

Мы ни на секунду не спускали с Роджера Торравэя глаз. Пожалуй, не было такого сокращения мышцы или нервного импульса, который не регистрировался бы на каком-нибудь мониторе, а мы преданно записывали эти данные и непрерывно наблюдали за его жизненными функциями.

Это было только начало. За тринадцать дней операций с Роджером было сделано почти то же, что проделали над Вилли Хартнеттом. Но этого было недостаточно.

После этого протезисты и хирурги принялись за такие вещи, которые никогда еще не проделывались над человеком. Вся его нервная система была перестроена, а основные цепи — подключены к огромному компьютеру этажом ниже. Это была машина универсального назначения Ай-Би-Эм 3070. Она занимала полкомнаты, и все равно была недостаточно мощной для наших целей. Этот компьютер был лишь временной подменой. В двух тысячах миль отсюда, на севере штата НьюЙорк, в лабораториях Ай-Би-Эм собирался специализированный компьютер, который должен был поместиться в ранце. Создание такого компьютера составляло, пожалуй, самую сложную часть всей программы; мы непрерывно проверяли и отлаживали все его схемы, даже во время монтажа. Его масса не должна была превышать восьмидесяти фунтов земного веса, наибольший габарит — девятнадцать дюймов. И он должен был работать от аккумуляторов, непрерывно подзаряжаемых солнечными батареями.

С солнечными батареями тоже вначале были немало проблем, но с этим мы справились, и довольно изящно. Минимальная площадь батарей должна была составлять около девяти квадратных метров, и площадь поверхности Роджера (даже после множества модификаций) была для этого слишком маленькой, даже если бы он смог впитывать тусклый свет марсианского солнца всей поверхностью своего тела. Мы разрешили эту проблему, создав пару больших, тонких, как паутинка, крыльев, похожих на крылышки эльфа.

— Он будет выглядеть, как Оберон,[2] - довольно усмехнулся Брэд, увидев чертежи.

— Или как нетопырь, — буркнула Кэтлин Даути.

Они и в самом деле напоминали крылья летучей мыши, тем более, что были угольно-черными. Правда, летать на них было бы невозможно даже в достаточно плотной атмосфере (если бы на Марсе была такая атмосфера): они были сделаны из тончайшей пленки с ничтожной конструкционной прочностью. Но от них не требовалось ни летать, ни переносить значительные нагрузки; единственное, для чего они предназначались, это автоматически раскрываться и принимать те слабые солнечные лучи, которые дойдут до Марса. Задним числом в конструкцию были внесены еще поправки, позволившие Роджеру в некоторой степени управлять крыльями, чтобы пользоваться ими для поддержания равновесия, как канатоходец пользуется шестом. Учитывая все вместе взятое, это был огромный шаг вперед по сравнению с «ушами», которые мы прилепили Хартнетту.

Солнечные крылья были спроектированы и изготовлены за восемь дней; к тому времени, когда лопатки Роджера подготовили к их установке, крылья были готовы к монтажу. Искусственную кожу запустили чуть ли не в массовое производство. Ее столько ушло еще на Хартнетта, на основную «обтяжку», и в резерв, на случай повреждений или конструкционных изменений в ходе проекта, что сейчас новые трансплантаты росли и принимали очертания тела Роджера с той же скоростью, с какой хирурги обдирали остатки кожи, в которой он появился на свет.

Время от времени Роджер приподнимался и осмысленно оглядывался по сторонам, словно понимал все, происходящее вокруг. Трудно сказать, так ли это было на самом деле. Гости — а гости его посещали беспрерывно — иногда обращались к нему, иногда говорили о нем, как о занятном лабораторном образце, наделенном личностью не больше, чем титровальная колба. Почти ежедневно заходил Верн Скэньон, все с большим отвращением глядя на возникающее существо.

— Он как из пекла родом, — заметил он однажды. — Налогоплательщики прыгали бы от радости.

— Полегче, генерал, — одернула его Кэтлин Даути, разместив свою могучую фигуру между директором и предметом его внимания. — Откуда вы знаете, что он вас не слышит?

Скэньон пожал плечами и ушел, готовить доклад для аппарата президента. Сразу же вслед за ним вошел Дон Кайман.

— Благословенна будь, о святая дева, — серьезно сказал он. — Ибо я благодарен тебе за заботу о Роджере, друге моем.

— Ааа, — раздраженно ответила она. — Никаких сантиментов. У бедняги должно остаться хоть немного веры в себя, она ему еще понадобится. Ты слышал, сколько параплегиков и постампутационных прошло через мои руки. А знаешь, сколько из них были совершенно безнадежными обрубками? Которые никогда уже не смогли бы ходить, да что ходить — хотя бы рукой или ногой пошевелить, даже судно себе не смогли бы подставить? Сила воли творит чудеса, Дон, но для этого нужно верить в себя.

Кайман нахмурился: состояние духа Роджера по-прежнему не выходило у него из головы.

— Ты что, не согласен? — резко спросила Кэтлин, неверно истолковав озабоченно сдвинутые брови.

— Что ты! Я имею в виду… Кэтлин, сама подумай — я что, похож на человека, оспаривающего превосходство духа над телом? Я тебе только благодарен. Ты славная женщина, Кэтлин.

— Черта с два я славная, — хмыкнула она из-за сигареты. — Мне за это платят. И насколько я понимаю, ты еще не заходил к себе в кабинет? Там тебя ждет вдохновляющая записочка от Его Звездного Всемогущества генерала, напоминающая, что дело, которое мы делаем — дело чрезвычайной важности… и с прозрачным намеком: если мы провалим старт, нас ждет концлагерь.

— Словно нам нужно об этом напоминать, — вздохнул отец Кайман, не сводя глаз с гротескной, неподвижной фигуры Роджера. — Скэньон тоже славный парень, только у него склонность считать все, что он делает, пупом вселенной. Хотя… может быть, на этот раз он и прав.

Это высказывание было ни в коей мере не преувеличенным. Для нас не было никаких сомнений: самый важный элемент во всех этих сложнейших взаимозависимостях разума и материи, которые прошлые поколения ученых называли Гея, находился именно здесь — возлежащий на жидкостном ложе, похожий на главного героя из японского фильма ужасов. Без Роджера Торравэя марсианская экспедиция не могла начаться вовремя. Миллиарды людей могли бы усомниться в важности этого. Мы — нет.

Роджер был центром всего. Внутри массивного здания института именно он был точкой приложения всех сил, равнодействующая которых превращала его в то, чем он должен был стать. В операционной за соседними дверями Фрилинг, Вейднер и Брэдли монтировали в него новые части. Ниже, в марсианской камере, той самой, в которой умер Вилли Хартнетт, проверялась безотказность работы этих новых частей в марсианских условиях. Иногда время безаварийной работы было опасно коротким, тогда их конструкция модифицировалась, насколько это было возможно, или добавлялись резервные схемы — или деталь просто шла в дело, с молитвой и скрещенными пальцами.

И весь остальной мир тоже складывался вокруг Роджера, как лепестки луковицы. Чуть дальше внутри здания гудел и урчал гигантский 3070, поглощавший все новые и новые программы, по мере того, как в Роджера блок за блоком встраивались цепи промежуточной обработки информации. За стенами института лежал город Тонка, жизнь которого зависела от успеха программы — она была здесь главным работодателем и основным смыслом жизни. Город был окружен штатом Оклахома и остальными пятидесятью четырьмя штатами, простирающимися на все четыре стороны, а эти штаты окружал усталый и сердитый мир, перебрасывавшийся из столицы в столицу не совсем дипломатическими нотами на высшем уровне, и цеплявшийся за существование мириадами отдельных существ.

Люди, связанные с программой, постепенно отгораживались от всего остального мира. Когда могли, они избегали телевизионных новостей, не читали в газетах ничего, кроме спортивной колонки. Они работали, что было сил, так что на чтение, в общем, просто не хватало времени. Но дело было не в этом. Они просто не хотели знать. Мир сходил с ума, и чужеродная начинка огромного белого куба института казалась им вполне рациональной и разумной действительностью, а столкновения в Нью-Йорке, тактические ядерные ракеты над Персидским заливом, или повсеместный голод в странах, некогда известных, как «развивающиеся» — бессмысленной галлюцинацией.

Это и в самом деле были галлюцинации. И бессмысленные, по крайней мере для будущего нашего рода.

Итак, Роджер жил и изменялся. Кайман проводил рядом с ним все больше времени, почти каждую минуту, когда не был занят в марсианской камере. Он с благодарностью смотрел на Кэтлин Даути, шастающую по палате, засыпая пеплом от сигарет все, кроме Роджера. И все равно, что-то его тревожило.

Ему пришлось смириться с тем, что Роджеру нужны промежуточные системы для обработки избыточной информации. Но он не мог найти ответа на главный вопрос: если Роджер не знает, что видит, как же он увидит Истину?

Глава 8. НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ СВОИМ

Погода портилась быстро и надолго. Мы видели, как надвигалась перемена, как клин арктического воздуха двигался от Альберты на юг, дойдя до самого Техаса. Штормовое предупреждение приковало машины на воздушной подушке к земле. Тем сотрудникам программы, у которых не было колесных машин, приходилось добираться общественным транспортом, и стоянки были почти пустыми, если не считать бесформенных комков перекати-поле, скачущих на ветру.

Не все приняли предупреждение всерьез, и первый же в этом году заморозок принес с собой простуду и грипп. Брэд слег, Вейднер болел амбулаторно, но ему запретили даже приближаться к Роджеру, опасаясь, что он заразит его банальным легким недомоганием, против которого Роджер был сейчас бессилен. Почти вся работа по созданию Роджера легла на Джонатана Фрилинга, здоровье которого теперь охранялось так же ревностно, как и здоровье Роджера. Только железную старуху Кэтлин Даути не брала никакая зараза, и она ежечасно заглядывала в палату к Роджеру, осыпая санитарок пеплом и советами.

— Относитесь к нему, как к живому существу, — строго наставляла она. — И оденьтесь, как следует, когда пойдете домой. Сверкать своими симпатичными жопами будете потом, а сейчас главное, чтобы вы не подхватили простуду, до тех пор, пока без вас можно будет обойтись.

Санитарки не обижались. Они и так выкладывались до последнего, даже Клара Блай, которую вызвали из медового месяца, подменять заболевших подруг. И они заботились о нем не меньше, чем Кэтлин Даути, хотя глядя на это гротескное создание, которое все еще звалось Роджером Торравэем, трудно было представить, что он — действительно живое существо, у которого, как и у них, есть свои радости и свои печали.

Роджер стал все чаще приходить в себя. Двадцать часов в сутки, а то и больше, он проводил в спячке, или в полусне, оглушенный обезболивающими, но иногда узнавал людей, находившихся в палате, и даже вразумительно говорил с ними. Потом мы снова отключали его.

— Интересно, что он чувствует, — сказала как-то Клара Блай своей сменщице.

Та посмотрела на маску, в которую превратилось его лицо, на большие искусственные глаза.

— Может быть, лучше и не знать этого, — ответила она. — Иди домой, Клара.

Роджер слышал это: записи осциллографа показывали, что он слушал. Анализируя телеметрию, мы могли составить некоторое понятие о том, что происходит в его сознании. Он часто ощущал боль, это было очевидно. Но это была не боль-предостережение, не импульс к действию. Это была часть его жизни. Он научился ждать боль и терпеть, когда она приходила. Пока он не чувствовал почти ничего, связанного с его телом, кроме боли. Его внутренние рецепторы еще не свыклись со своим новым телом. Он не знал, когда ему заменили глаза, легкие, сердце, уши, нос и кожу. Он не знал, как узнавать ощущения, и какие из них делать выводы. Вкус крови и рвоты в горле: откуда ему было знать, что у него удалены легкие? Темнота и скрытая в глубине черепа боль, так непохожая на привычную головную: откуда ему было знать, что это значит, как ему было отличить удаление всей зрительной системы от выключенного света?

В какой-то миг он неясно сообразил, что уже давно не слышит знакомых больничных запахов, ароматизированного дезодоранта и дезинфектора. Когда это случилось? Он не знал. Знал только, что в окружающем его мире больше нет никаких запахов.

Зато он слышал. Невероятно четко различая звуки, и на таком уровне чувствительности, как никогда прежде. Он слышал каждое сказанное в палате слово, даже самым тихим шепотом, и почти все, что происходило в соседних комнатах. Когда он приходил в себя настолько, чтобы слышать, он слышал, как разговаривают люди. Он понимал слова. Он чувствовал заботу в голосах Кэтлин Даути и Джона Фрилинга, понимал беспокойство и раздражение в голосах генерала и его заместителя.

Но прежде всего он чувствовал боль.

Как много было разной боли! В каждом уголке тела. Заживление послеоперационных ран и яростное пульсирование тканей, нечаянно поврежденных по дороге к главной цели. Мириады иголочек боли: это Фрилинг или санитарки втыкают зонды в тысячи больных мест на поверхности его тела, снимая какие-то показания.

А еще была глубинная, внутренняя боль, временами почти переходившая в физическую — когда он вспоминал о Дори. Когда он находился в сознании, он иногда вспоминал и спрашивал, не приходила ли она, не звонила? Он не помнил только, чтобы ему отвечали.

А однажды он ощутил новую, пылающую боль в голове… и понял, что это свет.

К нему возвратилось зрение.

Когда санитарки заметили, что он их видит, они тут же доложили об этом Джону Фрилингу. Тот схватил трубку и позвонил Брэду.

— Сейчас буду, — ответил Брэд. — Не включайте ему свет, пока не приеду.

Брэд добирался до института больше часа, а когда появился, было видно, что он все еще еле держится на ногах. Его засунули под душ с антисептиком, побрызгали антисептиком в рот, надели хирургическую маску, и только тогда он осторожно отворил дверь и вошел в палату Роджера.

— Кто там? — спросил голос с постели.

— Это я, Брэд, — пошарив рукой по стене, он отыскал выключатель. — Я включу немного света, Роджер. Скажи, когда увидишь меня.

— Уже вижу, — вздохнул голос. — По крайней мере, мне кажется, что это ты.

Ладонь Брэда остановилась.

— Как ты можешь… — начал он и осекся. — Ты что, хочешь сказать, что видишь меня? Что ты видишь?

— Ну, — прошептал голос, — лица я не различаю. Только какое-то свечение. Зато я вижу твои руки и твою голову. Они яркие. Неплохо различаю плечи и туловище. Хотя хуже… ага, ноги тоже вижу. Рожа у тебя презабавная. Посередине большая клякса.

Сообразив, Брэд потрогал защитную маску.

— Инфракрасное излучение. Ты видишь тепло, Роджер. Что еще?

Кровать немного помолчала.

— Еще вижу светлый прямоугольник. Наверное, это дверь. Видно только очертания. Что-то довольно ярко светится с другой стороны, у стены, и я оттуда все время что-то слышу… это мониторы телеметрии? Вижу свое собственное тело, то есть простыню, а под ней силуэт своего тела.

Брэд огляделся вокруг. Хотя у него было время привыкнуть к темноте, он почти ничего не видел. Только узоры светящихся точек на панелях мониторов, подсвеченные индикаторы, и тонкую полоску света, просачивающуюся из-за двери.

— Отлично, Родж. Что еще?

— Еще много, но я не знаю, что это. Какой-то свет внизу, у самого пола, рядом с тобой. Очень слабый.

— Отопление, должно быть. Ты молодец, парень. Ладно, теперь держись. Я включу немного света. Тебе, может быть, это и не нужно, но не забывай обо мне и санитарках. Говори, что чувствуешь.

Он понемногу начал проворачивать регулятор яркости, медленно, очень медленно, восьмая часть оборота, еще чуть-чуть… Под потолком ожили спрятанные за карнизом лампы — сначала тускло, потом чуточку сильнее. Теперь Брэд уже различал фигуру на кровати, сначала блеск раскрытых, вывернутых вперед крыльев, потом само тело Роджера, до пояса укрытое простыней.

— Теперь я тебя вижу, — вздохнул слабый голос Роджера. — Только немного по-другому, теперь я вижу цвет и ты не светишься так сильно.

Брэд снял ладонь с выключателя.

— На первый раз хватит, — его качнуло, и он оперся плечами о стену. — Извини. Я простыл, что-то вроде этого… Так как, ты что-то чувствуешь? То есть какую-нибудь боль, что-нибудь такое?

— О Господи, Брэд!

— Нет, нет, я имею в виду — из-за зрения. Свет не слепит твои… твои глаза?

— Глаза, пожалуй, единственное, что у меня не болит, — вздохнул Роджер.

— Прекрасно. Я дам еще чуть-чуть света… вот так, хорошо? Нормально?

— Да.

Еле передвигая ноги, Брэд подошел к кровати.

— Отлично, теперь попробуй кое-что сделать. Ты можешь, ну… закрыть глаза? То есть можешь выключить зрительные рецепторы?

Молчание.

— Наверное… наверное, нет.

— Так вот, ты можешь это, Родж. В тебя встроена такая способность, ты только должен ее найти. У Вилли в начале тоже были с этим небольшие проблемы, но он научился. Он говорил, что просто тыкался вокруг, а потом это получилось.

— …пока не получается.

Брэд немного помолчал. В голове мутилось, он чувствовал, как силы по капле покидают его.

— Давай попробуем так. У тебя когда-нибудь были проблемы с пазухами?

— …да. Иногда.

— Ты помнишь, где болело?

Тело на кровати беспокойно пошевелилось, не сводя с Брэда огромных глаз.

— Кажется… кажется, да.

— Поищи в том районе, — посоветовал Брэд. — Проверь, сможешь ли ты найти эти мышцы и пошевелить ими. Самих мышц нет, но остались управлявшие ими нервные окончания.

— …не получается. Какую я должен искать мышцу?

— О ччерт, Роджер! Она называется rectus lateralis, и много тебе от этого толку? Просто поищи там.

— …ничего не выходит.

— Ну ладно, — вздохнул Брэд. — Не волнуйся. Но не забывай про это и пробуй как можно чаще. Ты сообразишь, как это делается.

— Утешил, — обиженно прошептал голос с кровати. — Эй, Брэд? Ты просветлел.

— Просветлел? Что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил Брэд.

— Ярче светишься. Лицо сильнее светится.

— Аааа, — протянул Брэд, чувствуя, что у него снова начинает кружиться голова. — Наверное, у меня температура. Лучше я пойду. Эта марля для того, чтобы я тебя не заразил, но ее хватает всего на пятнадцать минут.

— Перед тем, как выйдешь, — шепнул голос, — сделай мне одолжение. Прикрути на минуточку свет.

Брэд пожал плечами и прикрутил.

— Ну?

Тело на кровати неуклюже заворочалось.

— Я просто поворачиваюсь, чтобы лучше тебя видеть, — сообщил Роджер. — Послушай, Брэд, я хотел спросить, как наши дела? Я справлюсь?

Брэд помолчал, собираясь с мыслями.

— Думаю, что да, — ответил он прямо. — Пока все идет, как по маслу. Тебе я врать не стану, Роджер, это уникальная работа, и наперекосяк может пойти что угодно. Но пока ничего такого не случилось.

— Спасибо. Еще одно. Ты видел Дори?

Молчание.

— Нет, Роджер. Я не был у нее почти неделю. Я порядком приболел, а когда не болел, был чертовски занят.

— Понятно. Слушай, наверное, можно оставить свет так, как было, пусть санитарки не плутают на ощупь.

Брэд снова повернул регулятор.

— Я зайду к тебе, как только смогу. Учись закрывать глаза, ладно? Потом, у тебя есть телефон, звони мне, когда захочешь. То есть не когда что-то случится, я и так узнаю, если случится какая-нибудь неприятность, я теперь в туалет не выхожу, не оставив телефона, по которому меня можно найти. Просто звони, когда захочешь поговорить.

— Спасибо, Брэд. Пока.

По крайней мере, все операции были позади. Во всяком случае, самые тяжелые. Когда Роджер понял это, он ощутил определенное облегчение, очень дорогое для него, потому что причин для беспокойства до сих пор было больше, чем хотелось бы.

Клара Блай пришла умывать его и, вопреки недвусмысленным запретам, принесла букет, чтобы поднять ему дух.

— Ты славная девушка, — прошептал Роджер, поворачиваясь, чтобы посмотреть на цветы.

— На что они похожи?

— Это розы, но они не красные. Светло-желтые? Приблизительно тот же цвет, что у твоего браслета.

— Апельсиновый, — она укрыла ему ноги свежей простыней. Поверхность жидкостной кровати под простыней слегка заколебалась. — Хочешь судно?

— Зачем? — буркнул он.

Сейчас он находился на третьей неделе безшлаковой диеты и на десятом дне ограниченного приема жидкостей. Как выразилась Клара, его выделительные органы теперь стали чисто декоративными.

— Мне все равно разрешено вставать, — продолжал он. — Если уж припечет, я и сам смогу справиться.

— Какой взрослый, — улыбнулась Клара, собрала грязное белье и вышла.

Роджер сел и приступил к исследованиям окружающего. Одобрительно посмотрел на розы. Большие фасеточные глаза принимали почти на октаву больше частот, чем простые, то есть почти дюжину новых, невиданных цветов, от инфракрасных до ультрафиолетовых. Он не мог назвать их, но привычная радуга спектра сейчас вмещала в себя и новые цвета. Он знал: то, что похоже на темно-красный — тепло низкой интенсивности. Причем слова «похоже на темно-красный» тоже не вполне отвечали истине, это был просто свет, но другой, вызывавший ощущение тепла и уюта.

Все равно, в этих розах было что-то очень необычное — и дело вовсе не в цвете.

Роджер откинул простыню и посмотрел вниз. У новой кожи не было ни пор, ни волос, ни складок. Она напоминала скорее водолазный скафандр, чем знакомую ему с рождения плоть. Он знал, что под ней находятся новые, механические мышцы, но внешне ничто не выдавало этого.

Скоро он встанет и пойдет на собственных ногах. Пока он был не совсем готов к этому. Включил телевизор. Экран расцвел ослепительной мозаикой пурпурных, синих и зеленых точек. Потребовалось усилие воли, чтобы различить трех поющих и пританцовывающих девушек; новые глаза упорно раскладывали изображение на составные элементы. Роджер переключил программу и попал на новости. Новая Народная Азия послала в Австралию с «дружественным визитом» еще три подводных лодки. Пресс-секретарь президента Дешатена сделал жесткое заявление: наши союзники в Свободном Мире могут на нас рассчитывать. Все футбольные команды Оклахомы проиграли. Роджер выключил телевизор, от него только разболелась голова. При каждом движении линии разъезжались по диагонали, а сзади телевизора светило загадочное зарево. Когда он выключил ток, экран еще какое-то время светился, а потом стал потухать, и зарево сзади тоже стало темнеть и гаснуть. Это тепло, вспомнил он.

Сейчас, сейчас, как это говорил Брэд? «Поищи там, где у тебя пазухи».

Он чувствовал себя очень непривычно. Во-первых, в незнакомом теле, а во-вторых, попробуй отыщи в нем какой-то нерв, который толком никто назвать не может. И все это только для того, чтобы закрыть глаза! Впрочем, Брэд уверял его, что он сможет это. Роджер питал к Брэду смешанные чувства, но одной из составляющих была гордость. Если Брэд сказал, что это может каждый, то уж наверное, это сможет и Роджер.

Только у него не получалось. Он перепробовал все мыслимые сочетания сокращений мышц и силы воли, но ничего не получалось.

Неожиданно в памяти всплыла картинка из прошлого, из тех времен, когда они с Дори только что поженились. Нет, еще даже не поженились, просто жили вместе, припомнил он, чтобы проверить, не пропадет ли у них желание официально связать свои жизни. Это был период увлечения трансцендентальным массажем, когда они постигали друг друга всеми способами, какие только приходили им в головы. Роджеру вспомнился и запах детского масла, в которое было добавлено немного мускуса, и то, как они хохотали над пояснениями ко второй чакре: «Сделайте глубокий вздох до селезенки и задержите дыхание; потом медленно выдыхайте, одновременно гладя партнера ладонями по обоим сторонам туловища». Они так и не смогли найти селезенку, и Дори так смешно пускалась в исследования по интимным местечкам их тел. «Здесь? А может, здесь? Родж, послушай, ты несерьезно относишься к…»

Он почувствовал резкую, острую боль, хлынувшую откуда-то из глубины, и провалился в бездонную пустоту. Дори!

Дверь с треском распахнулась.

Ошеломленно сверкнув глазами, влетела Клара Блай.

— Роджер! Что ты вытворяешь?

Прежде чем ответить, он сделал глубокий, медленный вдох.

— Что случилось?

Он слышал, как монотонно звучит его голос. После того, что с ним сделали, в голосе почти не осталось красок.

— У тебя все датчики подскочили! Я думала… я даже не знаю, что подумала, Роджер. Что бы тут не случилось, тебе было больно, Роджер.

— Извини, Клара.

Клара шмыгнула к мониторам у стены, торопливо проверяя показатели. Он проводил ее взглядом.

— Сейчас уже лучше, — укоризненно сказала она. — Кажется, все в порядке. Что ты за фокусы здесь выкидывал?

— Я думал.

— О чем?

— Я не знаю, где находится селезенка. А ты?

Она недоуменно посмотрела на него:

— Под нижними ребрами, с левой стороны. Там, где ты думаешь, что у тебя сердце. Ты что, разыгрываешь меня, Роджер?

— Вроде того. Кажется, я вспомнил о том, о чем мне не стоило вспоминать, Клара.

— Прошу тебя, больше этого не делай!

— Постараюсь.

Но мысли о Дори и Брэде все еще рыскали где-то там, в подсознании. Он сменил тему:

— И вот еще что: я стараюсь закрыть глаза и не могу.

Она подошла поближе и с ласковым сочувствием погладила его по плечу.

— У тебя получится, милый.

— Угу.

— Правда-правда. Я присматривала за Вилли, где-то в это же время, и его это тоже страшно расстраивало. Но он справился. А сейчас, — продолжала она, отойдя к стене, — я это сделаю за тебя. Спокойной ночи, гасим свет. Утром ты должен быть свежим, как яблочко.

— Это еще зачем? — подозрительно спросил он.

— Нет, нет, больше резать тебя не будут. С этим пока все. Разве Брэд тебе не говорил? Завтра тебя подключают к компьютеру, чтобы начать со всеми этими медиаторами. У тебя будет куча работы, Родж, так что поспи немного.

Она погасила свет, и Роджер увидел, как ее темное личико разгорается мягким свечением, напомнившим ему персик.

Тут ему кое-что пришло в голову.

— Клара? Сделай мне одолжение?

Та остановилась, уже коснувшись рукой двери.

— Что такое, милый?

— Я хочу тебя кое о чем спросить.

— Ну, спрашивай.

Он поколебался, не зная, с какой стороны подступиться к задуманному.

— Я хотел бы выяснить, — начал он, на ходу подбирая слова, — как бы это… ага, вот. Я хотел бы спросить, Клара, вот вы с мужем, в каких позах вы занимаетесь любовью?

— Роджер!!!

Яркость ее лица подскочила на полдецибела, сквозь кожу было видно, как набухает горячей кровью сеточка жилок.

— Извини меня, Клара, — робко сказал он. — Наверное… наверное, от этого бесконечного лежания в голову лезет черт знает что… Пожалуйста, забудь, что я ляпнул, ладно?

Клара помолчала. Когда она ответила, ее голос снова был накрахмаленным голосом образцовой медсестры, вовсе не голосом друга.

— Конечно, Роджер. Все в порядке. Ты просто… застал меня врасплох. Просто… нет, нет, все в порядке, ты просто никогда не задавал таких вопросов.

— Я знаю. Извини. Мне очень жаль.

Но ему было не жаль, вернее, не совсем жаль.

Он проводил ее взглядом. Дверь закрылась, и он принялся изучать прямоугольную каемку света, пробивавшегося из коридора. Он благоразумно старался сохранять спокойствие. Не хотелось, чтобы мониторы снова подняли тревогу.

Однако его мысли упорно возвращались на самую границу опасной зоны. Как получилось, что вспыхнувший на щеках у Клары после его выходки смущенный румянец был так похож на резкое повышение яркости лица у Брэда, когда Роджер спросил, не заходил ли тот к Дори?

На следующее утро мы находились в состоянии полной готовности. Системы были проверены, резервные цепи подключены, автоматические предохранители отрегулированы так, чтобы сработать при малейшем признаке неисправности. Брэд прибыл в 6.00, еще слабый, но с ясной головой и готовый к работе. Тут же вслед за ним появились Вейднер и Джон Фрилинг. Хотя основная работа сегодня ложилась исключительно на Брэда, они все равно не выдержали и пришли. Конечно, явилась и Кэтлин Даути, она приходила на каждую операцию, не потому, что того требовали ее обязанности, а потому, что так диктовало сердце.

— Смотрите, не замучайте моего мальчика, — проворчала она из-за сигареты. — На будущую неделю, когда я возьмусь за него, ему потребуются все силы.

— Кэтлин, — ответил Брэд, отчетливо выговаривая каждый слог. — Черт бы меня побрал, если я не сделаю все, что в моих силах.

— Да, да. Я знаю, — она погасила сигарету и тут же прикурила другую. — Просто у меня никогда не было детей, так что Роджер и Вилли в некотором роде… заменяют их, что ли.

— Угу, — кивнул Брэд, уже не слушая.

У него не было ни квалификации, ни допуска на работу с 3070-м и со вспомогательными системами. Оставалось только смотреть и ждать, пока техники и программисты закончат свою работу. Когда третья проверка прошла без сучка и задоринки, он наконец вышел из компьютерного зала и поднялся лифтом на три этажа выше, в палату Роджера.

Перед дверью он приостановился, пару раз глубоко вздохнул, а потом с улыбкой на губах вошел.

— Все почти готово к подключению, парень. Как ты себя чувствуешь, справишься?

Стрекозиные глаза повернулись к нему.

— Я не знаю, как я должен себя чувствовать, — ответил бесцветный голос Роджера. — Честно говоря, что я чувствую, так это страх.

— Ну, ну, тут нечего бояться, — усмехнулся Брэд и торопливо добавил:

— Сегодня мы только испытаем промежуточную обработку, и все.

Черные крылья затрепетали и пошевелились.

— Это убьет меня? — спросил ужасающе монотонный голос.

— Ну хватит, Роджер! — внезапно вспылил Брэд.

— Это только вопрос, — все так же монотонно протикал голос.

— Это дерьмовый вопрос! Я прекрасно знаю, каково тебе сейчас…

— Сомневаюсь.

Брэд осекся, уставившись на непроницаемое лицо Роджера. Наконец он заговорил снова:

— Повторю еще раз. Моя цель — не убить тебя, а наоборот, сохранить в живых. Конечно, ты думаешь о том, что случилось с Вилли. С тобой этого не случится. И ты сможешь справиться со всем, что может тебя ожидать, здесь, или на Марсе, что самое главное.

— Сейчас самое главное здесь.

— О Господи. Когда система будет включена полностью, ты будешь видеть и слышать только то, что тебе потребуется. Или только то, что захочешь. Ты сможешь самостоятельно управлять этим, в очень широких пределах. Ты сможешь…

— Я даже собственных глаз не могу закрыть, Брэд.

— Ты сможешь это. Ты сможешь пользоваться всем, абсолютно всем. Но ты не сдвинешься с места, пока мы не начнем. Тогда вся эта электроника отфильтрует ненужные сигналы, чтобы ты не запутался. Вилли умер именно потому, что запутался.

Пауза. Мозг, скрывающийся за жуткой маской, переваривал услышанное. Помолчав, Роджер заметил:

— Ты паршиво выглядишь, Брэд.

— Извини. Я и в самом деле чувствую себя неважно.

— Ты уверен, что справишься?

— Я уверен. Слушай, Роджер. Что ты хочешь сказать? Ты что, хочешь все перенести?

— Нет.

— Так чего же ты тогда хочешь?

— Я сам хотел бы знать. Ладно, Брэд, берись за дело.

К этому моменту мы были в полной готовности; табло «Готовность» мигало зеленым уже несколько минут. Брэд пожал плечами и понуро скомандовал дежурной санитарке:

— Поехали.

После этого началась десятичасовая процедура запуска систем промежуточной обработки, включение одного блока за другим, проверки, регулировки, пробы новых ощущений на пятнах Роршаха и колориметре Максвелла. Для Роджера этот день пролетел, как одно мгновение. Ощущение времени стало изменчивым. Теперь оно регулировалось не биологическими часами, тикающими внутри каждого человека, а электронными компонентами: они замедляли восприятие времени в спокойной ситуации, и резко ускоряли его в случае необходимости.

— Не так быстро, — тянул он, глядя на санитарок, носившихся вокруг, как пули. Зато когда Брэд, валившийся с ног от усталости, опрокинул поднос с тушью и мелом, Роджеру показалось, что эти предметы буквально поплыли вниз. Не стоило никакого труда подхватить два пузырька с тушью и сам подносик прежде, чем они достигли пола.

Подумав об этом потом, он понял, что это были те предметы, которые могли разбиться или залить весь пол. Восковым мелкам он спокойно позволил упасть. В крошечную долю секунды, оставшуюся для решения, он выбрал те предметы, которые необходимо было поймать, и позволил остальным упасть, даже не отдавая себе в этом отчета.

Брэд был на седьмом небе.

— У тебя отлично получается, — заметил он, стоя в ногах у Роджера и опираясь об спинку кровати. — Я поехал домой, немного вздремнуть, а завтра после операции буду у тебя.

— Операции? Какой операции?

— Так, пустяки. Последний штрих, — ответил Брэд. — По сравнению с тем, что ты прошел, полная ерунда. Можешь мне поверить.

— С этого момента твое создание почти закончено, — добавил он направляясь к дверям. — Дальше ты будешь только расти. Учиться. Научишься владеть тем, что тебе дано. Самое страшное уже позади. Как дела с глазами? Уже научился отключать?

— Брэд, — загремел бесцветный голос, громче обычного, но все такой же монотонный, — какого черта тебе от меня надо? Я стараюсь!

— Знаю, знаю, — ответил Брэд примирительно. — Ну, до завтра.

В первый раз за этот день Роджер остался один. Немного поэкспериментировал со своими новыми чувствами. Он понимал, что в жизненно важных ситуациях они могут оказаться очень полезными. И в то же время они сбивали с толку. Все мелкие повседневные шумы стали усиливаться. Из коридора он слышал болтовню сменяющихся санитарок и разговор Брэда с Фрилингом. Ушами, которые его матушка заботливо взрастила в своем чреве, он не услышал бы даже шороха, а сейчас четко различал слова:

— …под местным обезболиванием, но я не хочу. Я хочу его просто выключить. Он и так пережил достаточно потрясений.

Это был Фрилинг, он обращался к Брэду.

Свет тоже стал ярче, чем прежде. Роджер попробовал уменьшить чувствительность зрения, но ничего не получилось. Честно говоря, подумал он, хватило бы и одного елочного фонарика. Такая лампочка — это все, что нужно, а от этих, заливающих все вокруг яркими потоками, только в глазах мельтешит. И потом, они так пульсируют, что с ума можно сойти. Он различал каждый импульс переменного тока частотой шестьдесят герц. Внутри флуоресцентных ламп был виден светящийся газовый пучок, бьющийся, как змея. Зато лампы накаливания были почти темными, кроме яркой нити в середине, которую он мог разглядывать во всех подробностях. При этом не чувствовалось ни малейшего напряжения глаз, даже если смотреть на самую яркую лампочку.

Он услыхал в коридоре новый голос, и навострил уши. Клара Блай, только что явилась на ночное дежурство.

— Как наш пациент, доктор Фрилинг?

— В порядке. Кажется неплохо отдохнувшим. Вчера вечером обошлось без снотворного?

— Да. Он себя прекрасно чувствовал. Даже, — тут она хихикнула, — даже слишком. Даже пробовал со мной заигрывать… никогда бы не подумала.

— Угу, — озадаченная пауза. — Ну, с этим проблем больше не будет. Пойду проверю показания датчиков. Присмотри тут.

Роджер подумал, что теперь должен быть особенно любезен с Кларой. Это будет не так уж и трудно — она была его самой любимой санитаркой. Он лежал на спине, вслушиваясь в шелест своих черных крыльев и ритмичное урчание стойки с телеметрией. Он порядком устал. С каким бы удовольствием он сейчас уснул…

И вскочил от неожиданности. Свет погас! И тут же зажегся вновь, как только он понял, что света нет.

Он научился закрывать глаза!

Роджер обрадованно улегся обратно, на ласково заколыхавшуюся кровать. Это верно. Он действительно учится.

Его разбудили, накормили, а потом усыпили для последней операции. Без наркоза.

— Мы просто тебя выключим, — объяснил Джон Фрилинг. — Ты даже не почувствуешь.

И действительно, он ничего не почувствовал. Сначала его вкатили в соседнюю комнату, операционную с капельницами, трубочками, дренажом и тому подобным. Запаха дезинфектанта не чувствовалось, но Роджер знал, что этот запах есть; он видел свет, отражающийся от граней каждого металлического предмета, видел тепло стерилизатора, казавшееся солнечным бликом на стене.

А потом доктор Фрилинг попросил выключить его, и мы выключили. Один за одним мы ослабляли его сенсорные сигналы. Ему казалось, что свет тускнеет, звуки тихнут, прикосновения к коже становятся нежнее и незаметнее. Мы подавили болевые ощущения по всей его новой коже, полностью отключив их там, где пройдет скальпель Фрилинга, или воткнется игла. Это была довольно сложная проблема. Когда он придет в себя, у него должно остаться достаточно много болевых окончаний. Когда он окажется на поверхности Марса, у него должна быть какая-то предупредительная система, которая просигнализировала бы об ожоге, о полученной ране или аварии. Боль была лучшим сигналом тревоги, который мы могли ему дать. Но для значительной части его тела боль осталась в прошлом. Однажды отключенные нервы полностью исключались из его системы чувств.

Конечно, сам Роджер не знал обо всем этом. Он просто уснул, а потом снова проснулся.

Поднял глаза и заорал.

Фрилинг устало потягивался и разминал пальцы. Услышав вопль, он чуть не подскочил и выронил маску.

— Что такое?

— О Господи! Я только что увидел… сам не знаю. Может быть, это был сон? Я видел всех вас вокруг меня, глядящих сверху вниз, и вы были похожи на банду привидений. Скелеты. Черепа. Улыбались и скалили зубы! А потом вы снова стали сами собой.

Фрилинг посмотрел на Вейднера и пожал плечами.

— По-моему, это твой медиатор в действии. Понимаешь? Он преобразует то, что ты видишь, в то, что ты сразу можешь понять.

— Мне это не нравится, — сердито ответил Роджер.

— Мы поговорим с Брэдом. Но честно говоря, Роджер, я думаю, так оно и должно быть. Думаю, что компьютер принял твои ощущения испуга и боли, ну, знаешь, то, что каждый испытывает во время операции, и наложил это на зрительные сигналы: наши лица, маски, все вместе. Это очень интересно. И вот что меня еще интересует: что из этого — результат промежуточной обработки, а что — обычный послеоперационный бред?

— Я очень рад, что тебя это интересует, — надулся Роджер.

Но правду сказать, ему тоже было интересно. Снова оказавшись в своей комнате, он дал волю воображению. Оказалось, что вызывать фантастические картины по заказу он еще не умеет. Они появлялись, когда им того хотелось, но уже не такие пугающие, как то первое, жуткое мимолетное видение голых челюстей и пустых глазниц. Появилась Клара с судном в руках, он отрицательно махнул рукой, и она вышла. Когда она исчезала за дверью, тень двери вдруг превратилась в устье пещеры, а сама Клара — в пещерного медведя, сердито ворчащего на Роджера. Он все еще немного рассержена, понял он. Какой-то инфракрасный оттенок ее лица был принят его органами чувств, проанализирован урчащим внизу 3070-м, и показан, как предостережение.

Зато в следующий раз у нее оказалось лицо Дори. Лицо тут же расплылось, и вместо него вновь возникла знакомая темная кожа и светлые глаза, вовсе непохожие на глаза Дори, но Роджер принял это, как знак — между ними все снова в порядке…

Между ним и Кларой.

Нет, подумал он, между ним и Дори. Он покосился на телефон у кровати. По его просьбе видеокамера была отключена: он опасался, что позвонит кому-нибудь, позабыв, что его могут увидеть. И все равно ни разу не взялся за телефон, чтобы позвонить Дори. Довольно часто он тянулся к трубке и всякий раз отдергивал руку обратно.

Он не знал, что ей сказать.

Как спросить у собственной жены, а не спит ли она с твоим лучшим другом? Просто и откровенно спросить, подсказывал Роджеру внутренний голос. Он так и не смог заставить себя сделать это. Не было достаточной уверенности. С такими обвинениями не шутят — ведь он мог и ошибаться.

Весь фокус в том, что он не мог даже посоветоваться с друзьями, ни с кем из них. Так просто было бы спросить совета у Дона Каймана; в конце концов, это обязанность священника. Но Дон Кайман был так явно, так мило и так нежно влюблен в свою симпатичную монашку, что у Роджера просто не хватало духу говорить с ним об измене.

Что до остальных приятелей… проблема была в том, что они и вовсе не поняли бы, в чем проблема. «Открытый» брак был настолько распространен в Тонке — как, впрочем, и во всем западном мире — что предметом сплетен становились скорее тесные супружеские пары. Признаться в ревности было нелегко.

И потом, одернул себя Торравэй, дело совсем не в ревности… или не совсем в ревности. Речь шла о другом. Никакого сицилийского machismo, никакой ярости самца-собственника, обнаружившего, что ктото перелез через забор и вторгся в его райские кущи. Речь шла о том, что Дори должна желать только его любви. Потому что он любит только ее…

Тут он сообразил, что понемногу скатывается в такое настроение, что телеметрия вот-вот разразится сигналами тревоги. Этого ему не хотелось, и он решительно увел мысли прочь от своей жены.

Он немного потренировался открывать и закрывать глаза. Овладение этим новым искусством придавало уверенности в себе. Как именно это происходит, он понимал ничуть не лучше Вилли Хартнетта, и все же, когда ему хотелось отключить зрительные сигналы, электронные схемы в голове и внизу, в 3070-м, могли превратить это желание в реальность. Он мог даже выборочно ослаблять свет, или делать его ярче. Оказалось, он мог отфильтровать весь спектр световых волн, оставив только выбранную полосу пропускания, или наоборот, или сделать любой из цветов ярче или темнее остальных.

Это действительно придавало уверенность, хотя вскоре наскучило. Хорошо бы, чтоб сегодня был обед, с тоской подумал он. Но обеда сегодня не предвиделось, во-первых, из-за операции, во-вторых, его вообще постепенно отучали от еды. В следующие недели ему придется пить и есть все меньше и меньше; к тому времени, когда он окажется на Марсе, ему вообще потребуется не больше одного завтрака в месяц.

Он откинул простыню в сторону и рассеянно окинул взглядом артефакт, которым стало его тело.

А секунду спустя испустил пронзительный, хриплый вопль боли и ужаса. Телеметрия полыхнула ослепительным красным. Клару Блай вопль застиг в коридоре, она крутнулась на пятке и, сломя голову, понеслась к его палате. В холостяцкой квартирке Брэда сигнал опасности взвыл на долю секунды позднее, вырвав его из тревожного, усталого сна известием о чем-то неотложном и серьезном.

Распахнув двери, Клара Блай увидела Роджера, с плачущим воем скорчившегося на кровати, как младенец в утробе. Рука, просунутая между крепко сжатыми ногами, прикрывала пах.

— Роджер! Что случилось?!

Голова поднялась, и стрекозиные глаза слепо уставились на нее. Роджер не ответил ни слова. Он просто убрал ладонь.

Там, у него между ног, не было ничего. Ни члена, ни яиц, ни мошонки. Ничего, кроме лоснящейся искусственной плоти и прозрачной повязки, прикрывающей швы. Словно ничего и не было. На месте внешних признаков мужского пола… полная пустота. Пустячная операция, «последний штрих», после которого не осталось ничего.

Глава 9. ДЭШ У ЛОЖА БОЛЬНОГО

Момент был выбран неудачный, но у Дона Каймана не было выбора: он обязан был заглянуть к портному. К несчастью, ателье находилось довольно далеко, на Меррит Айленд, штат Флорида, в Атлантическом Испытательном Центре.

Он садился в самолет мрачный, и вышел мрачный. Тревожило его не только случившееся с Роджером Торравэем — с этим они, слава Богу, справились, хотя Кайман никак не мог избавиться от ощущения, что они чуть не потеряли Роджера. Кто-то серьезно оплошал, не подготовив его к этой «чисто косметической» операции. Вероятно, потому, что Брэд заболел, подумал он милосердно. И все равно, они были в шаге от того, чтобы провалить всю программу.

А еще Кайман беспокоился вот почему: его не покидало тайное чувство вины, осознание — в глубине души он хотел именно этого. Он хотел, чтобы программа провалилась. У него уже был тяжелый разговор с тихо плачущей сестрой Клотильдой, когда вероятный полет на Марс обрел неизбежность приказа. Они поженятся? Нет. Нет, и на то были вполне земные причины. Не было никакого сомнения: испросив у Рима разрешения от обетов, они получат его, но разрешение придет не раньше, чем через полгода, и в этом тоже можно было не сомневаться.

Эх, если бы они подали прошение пораньше…

Но они не подали. Оба понимали, что без этого разрешения никакой свадьбы не будет. Без таинства брака они даже не прикоснутся друг к другу.

— По крайней мере, — всхлипнула Клотильда, стараясь выдавить улыбку, когда они расставались, — по крайней мере, тебе не придется волноваться насчет моей неверности. Уж если я не нарушила моих обетов ради тебя, я вряд ли нарушу их ради другого.

— Я не волнуюсь, — ответил он тогда. Сейчас, под сияющим синевой небом Флориды, под антенными мачтами, тянущимися к пышным белым облакам, сейчас он все-таки волновался. Армейский полковник, вызвавшийся показать ему центр, видел, что Каймана что-то гнетет, но никак не мог сообразить, в чем дело.

— Это совершенно безопасно, — выстрелил он наугад. — На вашем месте я нисколько не сомневался бы насчет низкой орбиты.

Кайман оторвался от личных переживаний.

— Уверяю вас, я тоже не сомневаюсь, тем более, что даже не знаю, о чем идет речь.

— Ох. Ну, дело в том, что мы выведем вашу птичку и два других корабля на более низкую орбиту, чем обычно. Двести двадцать километров вместо четырехсот. Причины чисто политические. Терпеть не могу, когда эти чинуши командуют, что нам делать, но в этом случае особой разницы и в самом деле нет.

Кайман глянул на часы. Прежде чем возвращаться на последнюю примерку марсианского скафандра, нужно было убить еще целый час, и ему меньше всего хотелось проводить это время в тягостных раздумьях. Он безошибочно угадал в полковнике одного из тех счастливчиков, которых хлебом не корми, дай поговорить о своей работе. Оставалось только время от времени понимающе хмыкать, чтобы полковник не углублялся в слишком долгие объяснения. Кайман понимающе хмыкнул.

— Видите ли, отец Кайман, — увлеченно начал полковник, — у вас будет большой корабль. Слишком большой, чтобы запустить его одной ракетой. Поэтому мы запускаем три птички, и вы состыкуетесь на орбите — двести двадцать на двести тридцать пять, оптимальная орбита, и я думаю, что мы уложимся в средства… а кроме того…

Кайман кивал, не особенно прислушиваясь к словам. Он и так назубок знал план полета — это входило в полученный им приказ. Единственным неясным вопросом оставалось, кто займет в марсианском корабле оставшиеся два места, но и это решится в ближайшие дни. Один должен быть пилотом, он останется на орбите, когда остальные трое втиснутся в посадочный аппарат и опустятся на поверхность Марса. Четвертым членом экипажа в идеале был бы человек, который мог бы в случае необходимости подменить и пилота, и ареолога, и киборга — увы, такого человека в природе не существовало. А время уже поджимало. Трое людей — трое неизмененных людей, поправился он — будут лишены способности Роджера гулять по Марсу без скафандра. Им придется пройти через такую же примерку, как и Кайману, а потом будут еще заключительные тренировки, которые пригодятся всем, даже Роджеру.

А до старта оставалось только тридцать три дня.

Полковник тем временем закончил с маневрами сближения и стыковки, и подбирался к графику событий на всем долгом пути к Марсу.

— Минуточку, полковник, — перебил его Кайман. — Я не совсем понял ваше замечание насчет политических причин. Какое это имеет отношение к нашему старту?

— Да эти чертовы экологи, — презрительно буркнул полковник. — Снова подняли шум. Наши носители, «Тексас Твин», это мощные машины. Тяга в двадцать раз больше, чем у «Сатурна». Ну, и выхлоп, конечно, приличный. Что-то около двадцати пяти тонн водного пара в секунду, умножим на три птички — в общем, очень много водного пара. И вроде бы существует возможность — нет, скажу честно, так оно и есть — этот чертов, прошу прощения, святой отец, этот водяной пар на высоте нормальной орбиты свяжет свободные электроны на довольно большом участке неба. Это обнаружили еще давно, сейчас, секундочку, помоему, еще в семьдесят третьем или семьдесят четвертом, когда запустили первый «Спэйслэб». Когда померили, оказалось, что свободные электроны вышибло на участке атмосферы от Иллинойса до Лабрадора. Кстати, как раз это защищает вас от солнечных ожогов. Среди всего прочего. Они поглощают ультрафиолет от Солнца. Конечно, рак кожи, солнечные ожоги, уничтожение фауны — все это реально, все это может случиться! Но сейчас-то президент даже не о нас печется! ННА, вот кто его достает. Предъявили ему ультиматум, что если наш запуск нарушит их атмосферу, они будут расценивать это, как «враждебный акт». Враждебный акт! А как это называется, когда пять ядерных подлодок фигуряют вокруг Кейп Мэй, Нью-Джерси? Говорят, что это океанографические суда, но кто использует ударные подлодки в океанографии, кто угодно, только не наш флот, и в любом случае…

— И в любом случае, — полковник наконец-то вспомнил о собеседнике и смущенно улыбнулся, — ничего страшного. Мы просто выведем вас на орбиту стыковки чуть ниже слоя свободных электронов. Потратим больше топлива, и в конечном итоге это кончится еще большим загрязнением, так мне кажется. Но их драгоценные электрончики останутся целы и невредимы — это если они дотянут через Атлантику до Африки, не говоря уже об Азии…

— Это было очень интересно, полковник, — вежливо перебил Кайман. — Но мне, к сожалению, уже пора возвращаться.

Его ждали.

— Ну-ка, примерьте, — усмехнулся физиотерапевт.

«Примеривание» занимало двадцать минут усердной работы, даже если помогала вся команда. Кайман настоял на том, чтобы сделать все самому. В космическом корабле ему смогут помочь только члены экипажа, которые и так будут заняты своими делами, а в аварийной ситуации помощи не будет вовсе никакой. Он хотел быть готовым к любой аварийной ситуации. На одевание ушел час, и еще десять минут на то, чтобы выбраться из скафандра, после того, как проверили все параметры и убедились, что все в норме. А после этого надо было еще померить все остальные костюмы.

Когда он закончил с этим, снаружи уже наступила теплая осенняя ночь Флориды. Он глянул на свои облачения, разложенные на столах, и усмехнулся. Указав на полоску антенны связи, свисавшую с манжета, на противорадиационный плащ, защищающий при солнечных вспышках, на белье, которое он будет носить под всеми этими костюмами, заметил хозяевам:

— Вы меня неплохо снарядили. Тут и орарь, и риза, и стихарь. Еще немного, и я смело смогу отслужить мессу.

На самом деле он уже включил в свой личный резерв веса полное облачение священнослужителя, серьезно потеснившее книги, музыкальные кассеты и фотографии сестры Клотильды. Но говорить об этом с мирянами он не собирался.

— Где тут у вас можно перекусить? Бифштекс или эти красные люцианы, которых вы так расхваливаете? А потом спать…

Тут вперед шагнул ЭмПи,[3] который уже два часа подпирал стену, то и дело посматривая на часы.

— Прошу прощения, святой отец, — сказал он. — Вас ждут в другом месте, и вы должны прибыть туда через, ээ, через двадцать минут.

— В каком еще месте? Мне завтра лететь…

— Прошу прощения, сэр. Мне приказано доставить вас на авиабазу Патрик, в административный корпус. Думаю, что там вам объяснят, в чем дело.

— Капрал, — расправил плечи священник. — Я не подлежу вашей юрисдикции. И советую сначала объяснить, что вы от меня хотите.

— Нет, сэр, — послушно согласился ЭмПи. — Не подлежите, сэр. Но мне приказано доставить вас, и со всем должным уважением, сэр, я выполню этот приказ.

Физиотерапевт тронул Каймана за плечо.

— Ступай, Дон, — усмехнулся он. — Мне кажется, что ты и так заносишься очень высоко.

Поворчав, Кайман позволил проводить себя к джипу на воздушной подушке. Водитель спешил. Даже не глядя в сторону дороги, он сразу направил машину к океану, примерился и проскочил полосу прибоя между двумя волнами. Потом он повернул на юг и дал полный газ, через десять секунд они уже летели минимум на ста пятидесяти километрах в час. Даже на полной тяге подъемных двигателей, в трех метрах над средним уровнем воды, пляшущие внизу волны так раскачивали и дергали машину, что Кайман мгновенно начал сглатывать слюну и озираться в поисках гигиенического пакетика на случай весьма вероятной необходимости. Он попробовал упросить капрала сбросить газ. «Прошу прощения, сэр». Кажется, это было его любимое выражение.

Они успели добраться до базы Патрик прежде, чем Каймана действительно стошнило, а оказавшись над сушей, водитель сбавил скорость до разумного. Кайман еле выбрался наружу, и жадно вдыхал влажный, свежий ночной воздух, пока не появились еще двое ЭмПи, извещенные об их прибытии по радио. Козырнув, они проводили его в белое оштукатуренное здание.

Не прошло и десяти минут, как он был раздет догола и обыскан, и только тогда сообразил, что занесся действительно очень высоко.

Самолет президента приземлился на базе Патрик в 4:00. Кайман дремал в шезлонге, прикрыв ноги пледом. Его вежливо потрясли за плечо, разбудили и провели к трапу. Заправщики наполняли баки самолета в удивительной, непривычной тишине. Не было слышно ни разговоров, ни лязга бронзовых штуцеров об алюминиевые горловины, только тихое урчание насосов.

Кто-то очень важный, кажется, спал. Кайман от всей души желал того же. Его усадили в раскладное кресло, пристегнули и оставили в одиночестве. Не успела стюардесса из женской вспомогательной службы выйти, как самолет уже выруливал к взлетной полосе.

Дон попытался заснуть, но камердинер президента разбудил его, когда машина еще набирала высоту.

— Президент ждет вас.

Козлиная бородка президента была аккуратно подстрижена, подбородок вокруг свежевыбрит. Сейчас президент Дешатен напоминал собственный портрет кисти Джильберта Стюарта. Он полулежал в кресле с кожаной обивкой, уткнувшись невидящим взглядом в иллюминатор, и слушал через наушники какую-то запись. Рядом с его локтем дымилась полная чашка кофе, а у кофейника ожидала еще одна, пустая. Возле чашки лежала плоская коробочка из красной кожи, с тисненым серебряным крестом на крышке.

Дэш не стал томить его ожиданием. Он оглянулся, улыбнулся и стянул наушники.

— Спасибо, что позволили мне похитить вас, отец Кайман. Присаживайтесь. Если хотите, наливайте кофе.

— Спасибо.

Камердинер молнией метнулся к столику, наполнил чашку и снова занял свое место за спиной Дона Каймана. Кайман не стал оглядываться: он и так знал, что «камердинер» будет следить за каждым его движением, и потому избегал резких движений.

— За последние сорок восемь часов я пересек столько световых зон, — начал президент, — что уже забыл, на что похож настоящий мир. Мюнхен, Бейрут, Рим… Я залетел в Рим за Верном Скэньоном, и там узнал о беде с Роджером. Это меня порядком напугало, святой отец. Вы ведь чуть не потеряли его, а?

— Я ареолог, господин президент. Я не могу отвечать за это.

— Бросьте, святой отец. Я не ищу козла отпущения, если до этого дойдет, их и так хватит. Я просто хочу знать, что произошло.

— Уверен, что генерал Скэньон мог бы рассказать вам куда больше, чем я, господин президент, — сухо ответил Кайман.

— Если бы я решил остановиться на версии Скэньона, — терпеливо сказал президент, — я не останавливался бы, чтобы подобрать вас. Вы были там. А он — нет. Он был в Риме, на этой конференции «Мир В Небеси», в Ватикане.

Кайман торопливо отхлебнул кофе.

— Да, мы были на волоске. Я думаю, его не полностью информировали о том, что произойдет. Была эпидемия гриппа, и у нас не хватало сотрудников. И Брэда не было на месте.

— Уже не в первый раз, — заметил президент.

Кайман пожал плечами и не стал развивать эту тему.

— Его кастрировали, господин президент. То, что султаны называли совершенной кастрацией, член и все остальное. Ему они больше не понадобятся: сейчас он потребляет так мало пищи, что для выделения вполне хватает и заднего прохода, так что половые органы стали просто слабым местом в конструкции. И речи не могло быть о том, чтобы оставить их, господин президент.

— А как насчет этой — как ее — простатэктомии? Это что, тоже было слабым местом?

— Об этом вам в самом деле лучше спросить у кого-нибудь из врачей, господин президент.

— Я спрашиваю у тебя. Скэньон говорил что-то насчет «папской болезни», так что это должно быть тебе знакомо.

Кайман улыбнулся.

— Это старое выражение, еще с тех времен, когда духовенство сохраняло целомудрие. Да, я могу вам кое-что рассказать, в семинарии мы немало говорили об этом. Простата выделяет жидкость — немного, всего несколько капель в день. Если у мужчины не бывает эякуляций, то эта жидкость просто выводится вместе с мочой. Но если он сексуально возбудится, то жидкости выделяется больше, и выводится она не вся. Она накапливается, и этот застой приводит к воспалению.

— Значит, ему вырезали простату.

— И имплантировали стероидную капсулу, господин президент. Поэтому превратиться в женщину ему не грозит. Физически он сейчас завершенный и автономный евнух — я хочу сказать, система.

— Это называется фрейдовской оговоркой, — кивнул президент.

Кайман пожал плечами.

— Если даже вы так думаете, — повысил голос президент, — то как, черт возьми, по-вашему, должен чувствовать себя сам Торравэй?

— Я понимаю, что ему нелегко, господин президент.

— Насколько я знаю, — продолжал президент, — вы не только ареолог, Дон, вы еще и консультант по вопросам брака. И получается это у вас не очень хорошо, верно? Его блядовитая женушка дает нашему мальчику прикурить.

— У Дори множество проблем.

— У Дори одна проблема. Та же, что и у всех нас. Она к такой-то маме валит нашу программу, а мы не можем допустить, чтобы это случилось. Ты можешь прочистить ей мозги?

— Нет.

— Брось, Дон, я не хочу сказать — превратить ее в идеальную жену! Я имею в виду — ты можешь устроить, чтобы она хоть немного успокоила его, чтобы у него хотя бы не было больше таких приступов? Пусть передаст ему привет, пусть пообещает, что будет ждать, пусть пошлет валентинку, когда он будет на Марсе! Бог свидетель, Торравэй и не ждет большего. Но уж на это у него есть право.

— Я могу попытаться, — безнадежно ответил Кайман.

— А я переговорю с Брэдом, — мрачно добавил президент. — Я ведь говорил, я всем вам говорил: проект должен сработать. И мне плевать, что у кого-то не варит башка, а у кого-то чешется передок. Я хочу, чтобы Торравэй был на Марсе, и я хочу, чтобы он был там счастлив.

Самолет лег на крыло, меняя курс, чтобы обогнуть движение над НьюОрлеаном, и в иллюминаторе сверкнули первые лучи солнца, отразившиеся от маслянисто-гладких вод Мексиканского залива. Президент с раздражением прищурился.

— И вот что я тебе еще скажу, отец Кайман. Мне кажется, что Роджеру будет лучше оплакивать гибель своей жены в автомобильной катастрофе, чем думать, чем она занимается, когда мужа нету дома. Мне не хочется так думать, Кайман, но выбор у меня невелик, и я должен выбрать наименьшее зло.

— А сейчас, — президент неожиданно усмехнулся, — у меня есть для тебя кое-что от Его Святейшества. В подарок, взгляни-ка.

Кайман удивленно приоткрыл красную коробочку. Внутри кожаного футляра, на пурпурном бархате свернулись четки. Аве Мария были в форме розовых бутончиков из слоновой кости, Патер Ностеры — из резного хрусталя.

— У них интересная история, — продолжал президент. — Их прислали Игнатию Лойоле из одной миссии в Японии, а потом они провели двести лет в Южной Америке, в — как это называется? — парагвайских редукциях? В общем-то, это музейный экспонат, но Его Святейшество просил передать их тебе.

— Я…я… не знаю, что сказать, — выдавил Кайман.

— И с ними его благословение, — президент откинулся в кресле и както вдруг постарел. — Молитесь, святой отец. Я не католик, и не знаю, как вы относитесь к этим вещам. Но я хочу, чтобы вы помолились за Дори Торравэй. Чтобы вправить ей мозги, чтобы она помогла мужу продержаться еще немного. А если не получится, тогда вам придется молить Бога за всех за нас.

Вернувшись из президентского салона, Кайман пристегнулся в кресле и заставил себя проспать час, остававшийся до Тонки. Усталость взяла верх над беспокойством, и он быстро задремал. Беспокоился не только он. Мы неправильно оценили величину травмы Торравэя, связанную с потерей гениталий, и чуть не потеряли его.

Сбой был критический. Мы не могли рисковать так еще раз. Мы уже организовали Роджеру усиленную психиатрическую поддержку, а схемы ранцевого компьютера в Рочестере были изменены, чтобы следить за серьезными психическими нагрузками и реагировать прежде, чем более медленные человеческие синапсы Роджера забьются в конвульсиях.

Положение в мире развивалось согласно прогнозам. В Нью-Йорке, как обычно, бунтовали, напряжение на Ближнем Востоке достигло такой точки, что не выдерживали никакие предохранители, а Новая Народная Азия разразилась потоком нот протеста против истребления каракатиц на Тихом Океане. Планета быстро приближалась к критической массе, и по нашим прогнозам, уже через два года будущее человеческой расы на Земле оказывалось под вопросом. Мы не могли допустить этого. Марсианская экспедиция обязана была увенчаться успехом.

Когда Роджер пришел в себя после припадка, он не осознавал, насколько был близок к смерти. Он только знал, что поражен, поражен в самое болезненное и уязвимое место. Это было опустошение, абсолютное и безнадежное. Он не просто потерял Дори. Он перестал быть мужчиной. Боль была слишком сильной, чтобы унять ее рыданиями. Даже если бы он мог плакать. Боль была такой, словно один за другим рвали зубы без анестезии, настолько острой, что это был уже не сигнал тревоги, а часть окружающего мира, с которой оставалось только смириться и терпеть.

Дверь открылась, и вошла незнакомая медсестра.

— Привет. Я вижу, вы уже проснулись.

Она подошла к постели и потрогала его лоб теплыми пальцами.

— Меня зовут Сьюли Карпентер. На самом деле Сюзан Ли, но все зовут меня Сьюли.

Убрала руку и улыбнулась.

— Вы, наверное, думаете: «Делать ей нечего, проверять температуру рукой», верно? Я и так видела ее на мониторе, но уж такая я, должно быть, старомодная девушка.

Торравэй едва ли слышал, что она говорила. Он смотрел на нее, и был целиком поглощен этим занятием. Уж не промежуточная ли система сыграла с ним шутку? Высокая, зеленоглазая, темноволосая… она была так похожа на Дори, что он невольно стал менять режим зрения своих стрекозиных глаз. Включил увеличение, так что на ее коже, покрытой еле заметными веснушками, стали видны мельчайшие поры, поменял цветовые индексы, снизил чувствительность, и ее лицо покрыла сумеречная тень. Не помогло. Она все равно была похожа на Дори.

Медсестра оглядела дублирующие мониторы у стены.

— И в самом деле неплохо, полковник, — заметила она через плечо. — Сейчас принесу завтрак. Чего-нибудь еще хотите?

Роджер стряхнул оцепенение и сел.

— Чего уж тут хотеть, — с горечью ответил он.

— Что вы, полковник! — в ее глазах мелькнуло потрясение. — Я хотела… простите, ради Бога, я не имею никакого права говорить с вами таким тоном, но уж если и есть кто-то, кто может получить все, что захочет, так это вы!

— Хотелось бы мне думать так же, — проворчал он, не сводя с нее пристального и заинтересованного взгляда. Он что-то чувствовал, он еще не мог определить, что именно, но во всяком случае, уже не боль, оглушавшую всего несколько минут назад.

Сьюли Карпентер глянула на свои часики и пододвинула себе стул.

— Кажется, у вас не очень бодрое настроение, полковник, — заметила она сочувственно. — Должно быть, перенести все это очень нелегко.

Он отвел глаза вверх. Большие черные крылья подрагивали над головой.

— Да, в этом есть и свои минусы. Еще бы. Но я знал, на что иду.

Сьюли кивнула.

— Когда мой… мой друг умер, мне тоже было очень непросто. Конечно, не сравнить с тем, каково приходится вам… но в некотором смысле еще хуже — понимаете, это было так бессмысленно. Кажется, еще вчера мы собирались пожениться, и все было так здорово… а потом он вернулся от врача, и оказалось, что эти его головные боли… — она глубоко вздохнула. — Опухоль мозга. Злокачественная. Три месяца спустя он умер, и я просто не могла смириться с этим. Не могла даже оставаться в Окленде. Поэтому я подала рапорт о переводе сюда. Даже не думала, что его удовлетворят, наверное, из-за этого гриппа здесь все еще не хватает рук.

— Мне очень жаль, — торопливо сказал Роджер.

— Да нет, все в порядке, — усмехнулась она. — Просто в моей жизни возникла огромная пустота, и я только рада, что могу ее хоть как-то заполнить.

Она снова глянула на часы и вскочила.

— Ой, старшая сестра мне голову оторвет. Нет, в самом деле, может быть, вам действительно чего-нибудь принести? Книги, музыку? Сами понимаете, в вашем распоряжении весь мир, включая и меня.

— Да нет, ничего не надо, — честно ответил Роджер. — Все равно спасибо. А за какие заслуги вас сюда взяли?

Она задумчиво посмотрела на него, и уголки ее губ еле заметно вздернулись.

— Ну, я кое-что знала об этой программе. В Калифорнии я лет десять занималась аэрокосмической медициной. И я знала, кто вы такой, полковник Торравэй. Знала! Да у меня даже висела ваша фотография на стене, когда вы спасали тех русских. Вы бы и не поверили, какую активную роль вы играли кое в чьих девичьих мечтах, полковник Торравэй, сэр.

Она усмехнулась и шагнула к дверям. У порога приостановилась.

— А можно вас кое о чем попросить? Так, пустяк.

— Конечно, — удивился Роджер. — О чем?

— Нуу, я хотела бы иметь более свежую фотокарточку. Сами знаете, какая здесь охрана. Если я смогу пронести камеру, можно будет вас щелкнуть? Чтобы было что показать внукам, если они у меня будут.

— Они тебя расстреляют, если поймают, Сьюли, — возразил Роджер.

— А я рискну. Оно того стоит. Спасибо.

Когда она ушла, Роджеру пришлось сделать усилие, чтобы вернуться к мыслям о своей кастрации и о своих рогах. Почему-то это показалось ему не таким уж ошеломительным, как раньше. Да и задумываться об этом не было времени. Сьюли принесла ему завтрак (с пониженным содержанием шлаков), улыбку и обещание заглянуть завтра, потом Клара Блай поставила ему клизму, а потом он с интересом смотрел, как трое одинаковых мужчин со светлыми усами дюйм за дюймом обшаривают пол, потолок и мебель детекторами металла и какими-то электронными метелками. Когда вошел Брэд, троица незнакомцев уселась на специально принесенные стулья, и в полном молчании принялась наблюдать.

Брэд выглядел не просто простуженным, а серьезно встревоженным.

— Привет, Роджер, — начал он. — О Господи, ну и перепугал же ты нас. Это моя вина. Мне нужно было быть здесь, если бы не этот проклятый грипп…

— Я выжил, — ответил Роджер, разглядывая обыденное лицо Брэда, и удивляясь, почему он не чувствует ни гнева, ни отвращения.

— Теперь мы тебе скучать не дадим, — продолжал Брэд, подтаскивая стул. — Мы временно отключили некоторые из схем медиатора. Когда их снова включат, нам придется ограничивать твои сенсорные вводы, чтобы ты осваивался с окружающим постепенно. Кэтлин уже не терпится взяться с тобой за реабилитацию — ну, научить тебя пользоваться своей мускулатурой, и тому подобное.

Он оглянулся на трех молчаливых наблюдателей. Роджеру показалось, что он чем-то здорово перепуган.

— Я думаю, что я готов, — ответил он.

— Конечно, я знаю, что готов, — с удивлением ответил Брэд. — Тебе не показывали твои последние показатели? Ты работаешь, как часы о семнадцати камнях, Роджер. С операциями покончено. У тебя есть все, что нужно.

Он отодвинулся, разглядывая Роджера.

— Если можно так выразиться, — усмехнулся он, — ты — произведение искусства, Роджер. А я твой художник. Как хотелось бы посмотреть на тебя на Марсе. Твое место там, парень.

Один из наблюдателей многозначительно кашлянул.

— Время, доктор Брэдли, — заметил он.

К Брэду вернулось испуганное выражение лица.

— Да, да, я уже ухожу. Ну, держись, Роджер. Я сегодня еще зайду.

Он ушел, и трое агентов последовало за ним. В палату вошла Клара Блай и торопливо принялась наводить блеск.

Тайна неожиданно прояснилась.

— Со мной хочет увидеться Дэш? — высказал свою догадку Роджер.

— Умник! — фыркнула Клара. — Да, наверное, тебе это можно знать. А вот мне это знать не положено. Они думают, это секрет. Какие там секреты, когда весь госпиталь стоит на голове? Когда я пришла на дежурство, эти орлы уже шныряли повсюду.

— А когда он приедет? — поинтересовался Роджер.

— Только это еще и остается в тайне. Для меня, во всяком случае.

Тайной это оставалось недолго: где-то через час, под неслышные, но весьма выразительные звуки фанфар в палату вошел президент Соединенных Штатов. За ним следовал тот самый камердинер, который сопровождал его в президентском самолете. На этот раз он был уже не камердинером, а самым обыкновенным телохранителем.

— Очень рад снова тебя видеть, — начал президент, протянув руку. Ему еще не доводилось встречаться с отредактированным и дополненным изданием астронавта, и конечно, тускло поблескивающая кожа, большие фасетчатые глаза и нависшие над головой крылья могли показаться отталкивающими. Но натренированное лицо президента выражало только дружелюбие и радость.

— Я тут по пути остановился заглянуть к твоей женушке, Дори. Надеюсь, она уже не сердится за испорченный маникюр, месяц назад. Хотел спросить, но забыл. А ты как себя чувствуешь?

А Роджер чувствовал, что снова потрясен информированностью президента. Но вслух он ответил только:

— Отлично, господин президент.

Президент, не оглядываясь, качнул головой в сторону телохранителя.

— Джон, где там у тебя посылочка для полковника Торравэя? Дори просила кое-что тебе передать, вот, потом посмотришь.

Телохранитель положил на тумбочку у кровати белый бумажный пакет, другой рукой одновременно подвинув президенту стул, как раз, когда тот стал садиться.

— Роджер, — начал президент, проглаживая стрелки на своих бермудах. — Думаю, что с тобой я могу говорить откровенно. Ты — все, что у нас есть, и ты нам нужен. Прогнозы все хуже с каждым днем. Азиаты напрашиваются на неприятности, и не знаю, на сколько еще у меня хватит с ними терпения. Мы должны доставить тебя на Марс, и ты должен быть в полном порядке, когда попадешь туда. Я не могу даже высказать, как это важно.

— Я понимаю вас, сэр, — ответил Роджер.

— Да, должно быть, ты это понимаешь. Но чувствуешь ли ты это нутром? До конца ли ты понимаешь, что ты тот самый, единственный человек нашего времени, так или иначе оказавшийся настолько важным для всего человечества, что все остальное, все, что может с тобой случиться, не должно играть для тебя никакой роли? Вот кем ты стал сейчас, Роджер. Да, я знаю, — скорбно продолжал президент, — они бесцеремонно пожертвовали многими членами твоего тела. Не дав тебе возможности сказать ни да, ни нет. Даже не поставив тебя в известность. Так дерьмово нельзя относиться к людям, а тем более к тем, кто так много значит для нас, как ты — и кто заслуживает этого так же, как ты. Я уже надрал тут с десяток задниц, и с удовольствием надеру еще. Если хочешь, только скажи. Уж лучше это сделаю я — а то с этими стальными ручищами ты, чего доброго, своротишь симпатичную задницу какой-нибудь из медсестер так, что назад уже не приставить. Ничего, если я закурю?

— Что? О, нет, конечно, господин президент.

— Спасибо.

Президент не успел протянуть руку, как телохранитель оказался рядом, с открытым портсигаром и горящей зажигалкой наготове. Дэш глубоко затянулся и откинулся на спинку.

— Роджер, хочешь, я скажу тебе, о чем ты, по-моему, сейчас думаешь? Ты думаешь: «Дэш, старый хрыч, политикан до мозга костей, пудрит мне мозги, и обещает золотые горы, чтоб только я потаскал за него каштаны из огня. Сейчас он готов говорить что угодно, и обещать что угодно. Но все, что ему нужно — это использовать меня». Ну как, гдето рядом?

— Что вы, господин президент! Хотя… есть немного.

Президент кивнул.

— Ты был бы дураком, если бы хоть немного так не думал, — заметил он обыденным тоном. — Так ведь оно и есть, сам знаешь. До определенного предела. Верно, я готов пообещать тебе что угодно, и вообще наврать с три короба, лишь бы только ты добрался до Марса. Но верно и другое — ты держишь всех нас за яйца, Роджер. Ты нам нужен. Надвигается война, и мы должны как-то остановить ее, и это, конечно, полное сумасшествие, но прогнозы показывают — единственное, что может остановить войну, это твоя высадка на Марсе. И не спрашивай меня, откуда я это взял. Я просто повторяю то, что говорят эти технари, а они клянутся, что именно это выдал компьютер.

Крылья Роджера беспокойно задрожали, но он не сводил глаз с президента.

— В общем, — решительно добавил президент, — я назначаю себя твоим подчиненным. Ты говоришь мне, что тебе нужно, а я уж позабочусь, черт возьми, чтобы это было сделано. Можешь звонить в любое время, днем или ночью. Тебя со мной свяжут. Если я сплю, можешь разбудить меня, если хочешь. Если может подождать, просто передай, что нужно. Из тебя здесь больше не будут строить дурака и решать за твоей спиной. А если такое все же случится, скажи мне и я их укорочу.

— Господи, — с усмешкой сказал он, поднимаясь, — знаешь, что обо мне напишут в учебниках по истории?

«Фитц-Джеймс Дешатен, 1943–2026, сорок второй президент Соединенных Штатов. Когда он занимал пост президента, человечество основало первую автономную колонию на другой планете».

Уж если обо мне и напишут, то напишут именно так, Роджер. И ты — единственный, кто может мне в этом помочь.

— Ну ладно, — и президент направился к двери, — меня ждут на конференции губернаторов в Палм-Спрингс. Они ждали меня уже шесть часов назад, но я подумал, что ты значишь гораздо больше, чем они. Поцелуй за меня Дори. И звони. Даже если тебе не на что жаловаться, просто позвони и скажи «привет». Когда захочешь.

С этими словами он ушел, оставив обалдевшего астронавта смотреть ему вслед.

Как ни крути, размышлял Роджер, это было действительно великолепное представление, оставившее после себя восхищение и удовлетворение. Даже если отбросить девяносто девять процентов, как полное вранье, оставшееся было в высшей степени приятно.

Открылась дверь и вошла слегка напуганная Сьюли Карпентер. В руках она несла фотографию в рамке.

— Даже не знала, в каком обществе вы обретаетесь. Вот, хотите?

Это была фотография президента, подписанная «Роджеру — от поклонника. Дэш».

— Наверно, хочу, — ответил Роджер. — Ее можно повесить?

— Если это фотография Дэша — можно. У них есть самоклеющаяся штучка. Здесь хорошо? — она прижала фото к стене, у двери, и отступила на шаг, полюбоваться. Потом оглянулась, подмигнула и вытащила из кармана фартука плоскую маленькую фотокамеру размером с пачку сигарет.

— Улыбнитесь-ка, сейчас вылетит птичка, — с этими словами она щелкнула затвором. — Вы меня не продадите? Ой, мне пора — я сейчас на дежурстве, просто хотелось заглянуть к вам.

Роджер откинулся и скрестил руки на груди. События развивались довольно интересно. Он не забыл душевной боли, хлестнувшей, когда он увидел, что кастрирован, и не выбросил Дори из головы. Но ни то, ни другое больше не воспринималось, как боль. Их заслонили новые, куда более приятные мысли.

Подумав о Дори, он вспомнил о ее подарке и развернул пакет. Внутри оказалась фаянсовая чашечка, расписанная всевозможными фруктами в теплых осенних красках. Открытка гласила: «В знак моей любви». И подписано: Дори.

Теперь, когда все показатели Торравэя стабилизировались, мы были готовы к запуску медиатора.

На этот раз Роджера обо всем известили заранее. Брэд не отходил от него ни на минуту. Большая часть того, что президент назвал «надрать задницу», пришлась на его долю, так что он ходил присмиревший и старательный. Мы выделили специальную группу для наблюдения за вводом систем медиатора, и еще одну — для перекачки данных между 3070-м в Тонке и ранцевым компьютером в Рочестере, штат Нью-Йорк. В Техасе и Оклахоме снова начались сбои с подачей электричества, что усложняло машинную обработку данных, а последствия эпидемии гриппа все еще сказывались на человеческой части персонала. Да, нам определенно не хватало рук.

И не только рук. Надежность каждого компонента ранцевого компьютера оценивалась в 99.999999999 процентов, но в компьютере было что-то около 108 компонентов. Конечно, было множество резервных схем, плюс полный набор перекрестных связей, так что даже при отказе трех или четырех основных подсистем Роджер сможет функционировать. Но этого было недостаточно. Анализы показывали: один шанс из десяти, что в течение половины марсианского года может возникнуть критический сбой.

Поэтому было принято решение построить, запустить и вывести на орбиту вокруг Марса полноразмерный 3070, троекратно дублирующий все функции ранцевого компьютера. Конечно, это будет неполноценная замена. Если ранцевый полностью откажет, то Роджер сможет пользоваться орбитальным компьютером только половину марсианского дня — пока компьютер будет над горизонтом, и пока с ним можно будет связаться по радио. Максимальная задержка сигнала не будет превышать сотой доли секунды, и это было терпимо. Кроме того, Роджеру придется оставаться на открытой местности, или подключаться к внешней антенне.

Была и еще одна причина для резервного орбитального компьютера — высокий риск искажения данных. И орбитальный 3070, и ранцевый компьютер будут надежно защищены. Тем не менее после старта им придется пройти сквозь пояса Ван Аллена, и сквозь солнечный ветер — во время всего полета. Когда они достигнут окрестностей Марса, солнечный ветер ослабнет до такого уровня, что с ним можно будет примириться — кроме случаев солнечных вспышек. Заряженные частицы солнечного ветра легко могут исказить достаточно данных в памяти каждого из компьютеров, чтобы серьезно нарушить их функции. Ранцевый компьютер будет беззащитен перед этим. С другой стороны, 3070 обладал достаточной мощностью, чтобы обеспечить постоянный внутренний мониторинг и восстановление. Когда он будет работать вхолостую — а таких моментов будет много, более девяноста процентов времени, даже в том случае, когда Роджер будет им пользоваться — данные в каждом из трех массивов памяти будут сравниваться. Если содержание какой-нибудь ячейки памяти будет отличаться от содержания аналогичных ячеек в других массивах, то будет проверена совместимость с соседними данными. Если все данные окажутся совместимыми, то все три массива будут еще раз проверены, и ошибочный бит будет изменен, чтобы совпадать с двумя другими. Если ошибочными окажутся два бита, то, если это возможно, будет сделана сверка и с ранцевым компьютером.

Большей избыточности мы себе позволить не могли, но и этого было немало. В целом мы были удовлетворены.

Конечно, орбитальному 3070 потребуется мощное питание. Мы подсчитали отношение максимальной потребляемой мощности и минимальной возможной мощностью солнечных батарей допустимых размеров, и пришли к выводу, что запас мощности будет слишком мал. Поэтому фирма «Рейтон» получила срочный заказ на одну из моделей их МГД генераторов, а на заводах вдоль шоссе номер 128 взялись за переделку генератора для запуска в космос и автоматической работы на марсианской орбите. Когда МГД генератор и 3070 выйдут на орбиту, они состыкуются. Генератор станет источником питания для компьютера, а избыток мощности будет передаваться в виде микроволнового излучения на поверхность Марса, где Роджер сможет использовать его для питания механизмов собственного тела, или для любой аппаратуры.

Все расчеты были завершены, и было уже невозможно представить, как мы собирались обойтись без этого раньше. Да, то были счастливые денечки! Мы запрашивали и без единого возражения получали любые подкрепления. Чтобы у нас были необходимые энергетические резервы, в Талсе на два дня в неделю отключали свет, а Лаборатория Реактивного Движения лишилась всех своих специалистов по космической медицине, которые теперь работали для нашей программы.

Ввод данных продолжался. В обоих компьютерах, и ранцевом, на заводе в Рочестере, и в 3070, который был срочно доставлен на Меррит Айленд, выскакивал сбой за сбоем. Но мы обнаруживали эти ошибки, изолировали, исправляли, и работа продолжалась точно по графику.

В окружающем мире дела шли далеко не так гладко.

С помощью самодельной плутониевой бомбы из материалов, похищенных с промышленного реактора в Кармартен, уэльские националисты разнесли казармы в Гайд Парке и большую часть Найтсбриджа. В Калифорнии пылали Каскадные горы, а пожарные вертолеты были прикованы к земле из-за нехватки горючего. Вспышка эпидемии оспы опустошила Пуну и бушевала в Бомбее, те, кто еще мог бежать от болезни, разносили ее с собой, и случаи оспы уже были отмечены от Мадраса до Дели. Австралия объявила всеобщую мобилизацию, ННА потребовала срочного созыва Совета Безопасности ООН, а Кейптаун был в осаде.

Все развивалось так, как и предсказывали наши графики. Мы знали об всем этом, и мы продолжали работать. А когда медсестра или техник все-таки вспоминали об происходящем вокруг, их утешал личный приказ президента. На каждой доске объявлений, на каждом шагу, везде была расклеена цитата из Дэша.

Занимайтесь Роджером Торравэем. С остальным миром я справлюсь.

Фитц-Джеймс Дешатен.

Мы не нуждались в подобных уверениях, мы и так знали, насколько важна эта работа. От этого зависело выживание нашей расы. И по сравнению с этим все остальное не имело никакого значения.

Роджер проснулся в абсолютной тьме.

Ему снился сон, и на какое-то мгновение сон и реальность причудливо смешались. Снилось давно прошедшее, как он с Дори, Брэдом, и друзьями, у которых была яхта, поехали на озеро Тексома, и вечером, когда огромная луна взошла над водами, все вместе пели под гитару Брэда. Ему показалось, что он снова услышал голос Брэда… он окончательно проснулся, прислушался и ничего не услышал.

Вообще ничего. Странно. Никаких звуков, не слышно ни урчания и пощелкивания мониторов у стены, ни голосов из коридора. Как он ни вслушивался своими новыми сверхчувствительными ушами, он не слышал ни одного звука. И света тоже не было. Никакого света, нигде, ничего, кроме еле заметного, тусклого красноватого свечения от собственного тела, и от стен комнаты.

Он беспокойно пошевелился, и обнаружил, что привязан к кровати.

На мгновение внутри плеснулся ужас: пойман, беспомощен, один. Или они его выключили? Может быть, его чувства намеренно отключены? Что происходит?

Рядом с ухом заговорил тихий голосок.

— Роджер? Это Брэд. Судя по твоим показателям, ты не спишь.

Облегчение было неимоверным.

— Да, — выдавил он. — Что происходит?

— Мы привели тебя в состояние сенсорной изоляции. Ты слышишь чтонибудь, кроме моего голоса?

— Ни звука. Ни-че-го.

— А свет?

Роджер сообщил о слабом красноватом свечении.

— И это все.

— Отлично, — ответил Брэд. — Теперь слушай, Роджер. Мы дадим тебе возможность осваиваться со своими новыми чувствами постепенно. Простые звуки, простые образы. Над твоим изголовьем окошко диапроектора, а у дверей стоит экран. Ты его не видишь, конечно, но он там. Мы собираемся… минутку, с тобой хочет поговорить Кэтлин Даути.

Слабый шорох, какая-то возня, потом голос Кэтлин Даути:

— Роджер, этот говнюк забыл сказать о главном. Сам знаешь, что сенсорная изоляция — опасная штука.

— Я слышал об этом, — согласился Роджер.

— Если верить специалистам, самое скверное в ней — чувствовать, что ты не можешь выйти из этого состояния. Поэтому как только ты почувствуешь себя неважно, просто скажи. Кто-то из нас будет здесь, и мы ответим. Брэд или я, или Сьюли Карпентер, или Клара.

— Вы все сейчас там?

— О Господи, да — и Дон Кайман с генералом Скэньоном, и еще половина института. Одиночество тебе не грозит, Роджер, это я тебе обещаю. Ну вот. Как насчет моего голоса, он тебя не беспокоит?

Он немного подумал.

— Вроде нет. Только немножко скрипучий, как старая дверь.

— Это плохо.

— А по-моему, нет. У тебя, кажется, все время такой голос, Кэтлин.

Она захихикала.

— Ну ладно, я все равно сейчас замолкну. А голос Брэда?

— Я ничего такого не заметил. Точно не знаю, мне, кажется, что-то снилось, и какое-то время казалось, что он поет «Ора Ли» под свою гитару.

— Это интересно, Роджер! — вмешался Брэд. — А сейчас?

— Нет. Сейчас голос, как голос.

— Да, и показатели у тебя нормальные. Ну ладно, потом с этим разберемся. Сейчас мы будем давать тебе простые визуальные сигналы. Кэтлин уже сказала, ты можешь разговаривать с нами, сколько угодно, и мы будем отвечать, если захочешь. Но пока мы не будем много говорить, пусть зрительные системы немного привыкнут, а уж потом возьмемся за такие сложности, как одновременное зрение и звук.

— Начинайте, — ответил Роджер.

Ответа не было, но через мгновение на противоположной стене возникла точечка света.

Она была тусклой, и Роджер подумал, что своими настоящими глазами он бы ее вовсе не увидел. Но сейчас он ясно различал ее, и даже в профильтрованном воздухе палаты мог разглядеть над головой еле заметный лучик света от проектора.

И больше ничего.

Роджер ждал, собрав все свое терпение.

Время шло.

В конце концов он сдался.

— Ладно, я вижу. Это точка. Я на нее довольно долго смотрел, но она все равно остается точкой. Кстати, — добавил он, оглядевшись по сторонам, — отраженного света достаточно, чтобы я мог немного разглядеть всю остальную комнату. Это все.

Голос Брэда рявкнул, как раскат грома:

— О'кей, Роджер. Подожди немного, сейчас пойдем дальше.

— Ой! Не так громко, ладно? — взмолился Роджер.

— Я говорю не громче, чем раньше, — возразил Брэд. И действительно, пока он говорил это, его голос утих до нормального.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Роджер. Он уже начинал скучать. Через мгновение на стене появилась еще одна точка, в нескольких дюймах от первой. Две точки светились еще довольно долго, а потом их соединила полоска света.

— Это довольно скучно, — пожаловался он.

— Так оно и должно быть, — сейчас это был голос Клары Блай.

— Привет, — поздоровался Роджер. — Слушайте, сейчас здесь столько света, что я прекрасно все вижу. Что это за провода из меня торчат?

— Это твоя телеметрия, — вмешался Брэд. — Вот почему нам пришлось тебя привязать. Чтобы ты не зашевелился, и не поотрывал там все. Сейчас там все дистанционное. Нам пришлось почти все вынести из твоей палаты.

— Я заметил. Ладно, продолжайте.

Скучища так и осталась скучищей. Занятие было не из увлекательных. Это могло быть очень важно, но это было еще и очень скучно. После бесконечной череды простых геометрических фигур яркость света была снижена настолько, что отраженного света, освещавшего комнату, почти не осталось. Тогда ему начали подавать звук: щелчки, чистые тоны с генератора, звук камертона, шипящий белый шум.

Работавшие снаружи менялись смена за сменой. Останавливались, только когда телеметрия указывала, что Роджеру нужен сон, или пища, или судно. Но это было нечасто. Роджер уже начал различать по малейшим признакам, кто сейчас дежурит. Еле заметная ехидная нотка в голосе Брэда, когда в комнату входит Кэтлин Даути, чуть замедленное и почему-то более теплое попискивание звуковой ленты, когда дежурит Сьюли Карпентер. Он обнаружил, что его ощущение времени не совпадает с ощущениями людей снаружи, или с «реальностью», что бы это слово не значило.

— Этого и следовало ожидать, Роджер, — ответил усталый голос Брэда. — Если ты потренируешься, ты сможешь управлять этим по своему желанию. Ты сможешь отсчитывать секунды, как метроном, если захочешь. Или ускорять время, или замедлить, в зависимости от того, что тебе необходимо.

— А как это делать? — поинтересовался Роджер.

— Это твое тело, черт возьми! — вспылил Брэд. — Научись им пользоваться!

Затем, извиняющимся тоном:

— Так же, как ты учился отключать зрение. Экспериментируй, пока не получится. А теперь внимание: я собираюсь проиграть тебе партиту Баха.

Время шло.

Но не быстро и не легко. Случалось, что изменившееся время против его воли упорно и нудно растягивалось и растягивалось. Иногда случалось, что он, сам того не желая, думал о Дори. Подъем, оставшийся после посещения Дэша, забота и внимание Сьюли Карпентер — все это было приятно, но не могло продолжаться бесконечно. Дори была реальностью его иллюзорного мира, и когда у него вообще было время думать о чем-то своем, он думал о Дори. Дори и первые, радостные годы вместе. Дори и ужасное осознание: он больше не мужчина, он не сможет, как раньше, утолять ее сексуальные потребности. Дори и Брэд…

— Не знаю, чем ты там занят, Роджер, — одернул его голос Кэтлин Даути, — но твои жизненные показатели летят ко всем чертям! Прекрати немедленно!

— Ладно, — буркнул он и выбросил Дори из головы. Вместо этого он стал думать о ворчливом, добром голосе Кэтлин Даути, о том, что говорил президент. О Сьюли Карпентер. Он заставил себя успокоиться.

В награду ему показали цветной слайд с букетом фиалок.

Глава 10. АНТРАША БЭТМЕНА

Как ни странно, как ни удивительно, но — до старта осталось всего девять дней.

Дон Кайман приплясывал от холода на тротуаре у церковного жилого комплекса, дожидаясь машины. За последние две недели нехватка топлива стала ощущаться еще сильнее: на Ближнем Востоке шли бои, а Борцы за Освобождение Шотландии взрывали нефтепроводы в Северном море. Сама программа оставалась первоочередным приоритетом, хотя горючего не хватало даже в ракетных шахтах; но все-таки персоналу рекомендовали выключать свет, подбрасывать друг друга на работу, снизить температуру домового отопления и поменьше смотреть телевизор. Ранняя метель припорошила прерии Оклахомы, и заспанный семинарист у подъезда сгребал снег с тротуара. Снега было немного, и этот снег не радовал глаз. Так, во всяком случае, показалось Кайману. Показалось, или это в самом деле был пресловутый «серый снег»? Неужели пепел пылающих лесов Калифорнии и Орегона донесся и сюда, за полторы тысячи миль?

Когда Брэд посигналил, Кайман подпрыгнул от неожиданности.

— Извини, — заметил он, влезая и захлопывая дверь. — Слушай, может быть, завтра поедем на моей? Она все-таки жрет меньше, чем твоя махина.

Брэд угрюмо дернул плечами и посмотрел в зеркало заднего вида. Изза угла вынырнул еще один АВП, легкая спортивная машина.

— Я и так жгу топлива за двоих, — заметил он. — Тот же самый, что вел меня во вторник. Халтурят. А может, напоминают, что за мной следят.

Кайман оглянулся. Действительно, преследователь и не думал притворяться случайным попутчиком.

— Ты их знаешь, Брэд?

— А что, в этом есть какие-то сомнения?

Кайман промолчал. Действительно, сомневаться не приходилось. Президент весьма недвусмысленно объяснил Брэду, что тот ни при каких обстоятельствах не может даже смотреть в сторону жены монстра. Объяснение продолжалось полчаса, и Брэд живо запомнил каждую мучительную секунду этого разговора. А чтобы он случайно не забыл, сразу после этого началась слежка.

Для беседы с Брэдом это была неподходящая тема. Кайман включил радио и поймал программу новостей. Несколько минут они молча слушали, как неумолимо, несмотря на старания цензуры, наступает конец света, потом Брэд не выдержал и все так же молча щелкнул выключателем. Дальше ехали в полной тишине, до самого здания проекта, огромного, одинокого белого куба под свинцовым небом, среди пустынной прерии.

Внутрь серость не проникала: лампы сияли ярким, ослепительным светом, лица были усталыми, иногда озабоченными — но живыми. Здесь, по крайней мере, подумал Кайман, еще сохранилось ощущение цели и достижения. Программа шла точно по графику.

И через девять дней марсианский корабль будет запущен, и он, Дон Кайман, сам будет на борту этого корабля.

Кайман не боялся лететь. Всю свою жизнь он готовился к этому, с первых дней в семинарии, когда он осознал, что может служить Богу не только с кафедры, и когда духовный наставник поощрил его интерес к небесам, будь то теологический или астрофизический. И все же…

Он чувствовал себя неготовым. Он чувствовал, что мир не готов к этой экспедиции. Все это казалось всего лишь любопытной импровизацией, несмотря на бесконечные усилия, вложенные множеством людей, и им в том числе. Даже экипаж был подобран еще не до конца. Конечно, полетит Роджер — он был первопричиной возникновения всей программы. Полетит и Кайман, это тоже было решено твердо. Но кандидатуры двоих пилотов до сих оставались под вопросом. Кайман встречался с обоими, и они ему понравились. Они были одними из лучших в НАСА, один даже летал вместе с Роджером, на челноке, восемь лет назад. Но в списке возможных замен было еще пятнадцать других — Кайман не знал всех имен, знал только, что их много. Верн Скэньон и генеральный директор НАСА летали к президенту обсуждать этот вопрос лично, чтобы он утвердил их выбор, но Дэш, по известным только ему причинам, оставил окончательное решение за собой, и все еще не раскрывал карт.

Единственным звеном, кажется, полностью готовым к экспедиции, было звено, недавно считавшееся самым слабым: сам Роджер.

Обучение шло просто великолепно. Сейчас Роджер передвигался по всему зданию совершенно самостоятельно, курсируя от палаты, которую до сих пор считал своим «домом», к марсианской камере, испытательным лабораториям и вообще везде, где хотел. Весь институт уже привык к шастающему по коридорам долговязому созданию с черными крыльями, к огромным фасетчатым глазам, узнающим знакомые лица, к монотонному голосу, произносящему бодрые слова. Вся прошлая неделя принадлежала Кэтлин Даути. Роджер, кажется, полностью освоился со своей системой органов чувств; теперь настало время научить его пользоваться всеми возможностями своей мускулатуры. Кэтлин привезла слепого, балетного танцора и бывшего параплегика, и когда Роджер стал расширять свои горизонты, они взяли на себя задачу по его обучению. Звездный час танцора был уже давно позади, но этот час был, а кроме того, он, еще ребенком, обучался у Нуриева и Долина. Слепой больше был не слепым — у него не было глаз, но его глаза заменила зрительная система, очень напоминающая систему Роджера. Они вдвоем часто сравнивали неуловимые оттенки цвета или делились секретами управления параметрами зрения. Параплегик передвигался на механических ногах; они были ранними предшественниками конечностей Роджера, но у этого человека был целый год, чтобы научится с ними обращаться. Теперь они вместе с Роджером брали уроки танца.

Правда, не совсем вместе. Бывший параплегик, которого звали Альфред, остался человеком куда в большей степени, чем Роджер, и среди прочих его человеческих слабостей была потребность в воздухе. Когда Кайман с Брэдом вошли в зал управления марсианской камеры, Альфред исполнял антраша по одну сторону огромной стены из двойного стекла, а Роджер повторял его движения по другую, внутри практически безвоздушной камеры. Кэтлин Даути отсчитывала, а громкоговоритель играл вальс ля-мажор из «Сильфид». У стены, повернув стул спинкой вперед, восседал Верн Скэньон, сложив руки на спинке стула, и опустив на руки подбородок. Брэд тут же отошел к нему, и они неслышно принялись говорить.

Дон Кайман присел рядом с дверью. Монстр и параплегик невероятно быстро подпрыгивали, выделывая неуловимые для глаза коленца. Для антраша музыка не очень подходящая, подумал Кайман, но этим двоим, кажется, все равно. Танцор с непроницаемым выражением лица не сводил с них глаз. Должно быть, он хочет стать киборгом, подумал Кайман. С такими мышцами он покорил бы любую сцену мира.

Это была забавная мысль, но Кайману почему-то стало не по себе. Потом он вспомнил: он сидел именно на этом месте, когда у него на глазах умер Вилли Хартнетт.

Казалось, это было так давно. Всего неделю назад Бренда Хартнетт привела детей, попрощаться с ним и сестрой Клотильдой, а они уже почти забыли об этом. Теперь звездой был монстр по имени Роджер, а смерть другого монстра, занимавшего это место еще недавно, ушла в историю.

Кайман вынул четки и принялся отчитывать полторы сотни Аве Мария. Повторяя слова молитвы, он ощущал приятную, теплую тяжесть зерен слоновой кости, прохладный контраст хрусталя. Он уже решил, что возьмет подарок Его Святейшества с собой, на Марс. Конечно, будет жаль, если четки погибнут — между прочим, если и он погибнет, тоже будет жаль, напомнил себе Кайман. Не стоит сейчас думать о таких вещах. Он решил положиться на очевидное желание Его Святейшества, и взять его подарок, эти четки, в самое далекое странствие в их жизни.

Он почувствовал, что рядом с ним кто-то стоит.

— Доброе утро, отец Кайман.

— Привет, Сьюли.

Он удивленно глянул на нее. В ней было что-то необычное, но что? Он уже заметил, что ее темные волосы золотятся у корней, но в этом не было ничего удивительного: даже священникам известно, что женщины меняют цвет своих волос, когда захотят. Некоторые священники тоже, если уж на то пошло.

— Как идут дела? — спросила она.

— По-моему, великолепно. Ты только посмотри, как они скачут! Роджер в отличной форме, лучше не бывает. Я думаю, что мы, Deo volente,[4] все же успеем к запуску.

— Я вам завидую, — ответила медсестра, глядя в марсианскую камеру. Кайман вскинул голову, с удивлением глядя на нее. В ее голосе слышалось больше чувств, чем полагается для обычной, между прочим сказанной реплики.

— Я серьезно, Дон. В космическую программу я пошла работать прежде всего потому, что хотела полететь сама. Может, у меня и получилось бы, если…

Она задумалась и пожала плечами.

— Вот, помогаю сейчас вам с Роджером. Разве не для этого созданы женщины, а? Помощницы. Кроме того, это вовсе не так уж плохо, когда помогаешь в таком серьезном деле, как это.

— Что-то ты говоришь не очень убежденно, — заметил Кайман.

Она усмехнулась и снова посмотрела в камеру.

Музыка остановилась. Кэтлин Даути выбросила сигарету и немедленно прикурила другую.

— О'кей. Роджер, Альфред? Десять минут перерыв. Отлично получается, ребята.

В камере Роджер позволил себе сесть, скрестив ноги. Он выглядит точь-в-точь, как дьявол на вершине холма, в какой-то старой классической ленте Диснея, подумал Кайман. «Ночь на Лысой горе»?

— Что такое, Роджер? — окликнула Кэтлин. — Ты не устал, не притворяйся.

— От этого — устал, — огрызнулся он. — Не знаю, зачем мне все эти танцульки? Вилли этим не изводили.

— Вилли умер.

Наступило молчание. Роджер повернул голову к ней, глядя сквозь стекло большими сетчатыми глазами.

— Ему не дали станцевать?

— Откуда тебе знать? Да, конечно, ты сможешь выжить и без этого, — ворчливо согласилась она. — Но с этим тебе будет проще. Вопрос не в том, чтобы научиться двигаться. Ты должен научиться двигаться еще и так, чтобы не разнести все вокруг. Ты хоть представляешь, какой ты сейчас сильный?

За стеной камеры Роджер задумался, потом мотнул головой.

— Что-то я не чувствую себя особенно сильным, — прозвучал бесцветный голос.

— Ты можешь проломить стену, Роджер. Спроси у Альфреда. За сколько ты пробегаешь милю, Альфред?

Экс-параплегик сложил руки на кругленьком брюшке и ухмыльнулся. Ему было пятьдесят восемь лет, и до того, как миастения разрушила его конечности, он не отличался особым телосложением.

— Минута сорок семь, — гордо ответил он.

— Думаю, ты пробежишь быстрее, Роджер, — продолжала Кэтлин. — Поэтому ты должен научиться, как управлять этой силой.

Роджер что-то неразборчиво буркнул, а потом поднялся.

— Уравняйте шлюз, — сказал он. — Я выхожу.

Техник щелкнул переключателем, и мощные насосы стали впускать воздух в шлюзовую камеру. Звук был такой, будто линолеум рвался.

— Ой! — охнула Сьюли Карпентер над ухом у Каймана. — Я забыла надеть контактные линзы!

И вылетела прочь, пока Роджер еще не вышел наружу.

Кайман недоуменно поглядел вслед. Одна загадка разрешилась: он понял, что в ней было необычного. Но зачем Сьюли понадобилось носить линзы, которые меняли цвет ее карих глаз на зеленый?

В конце концов он пожал плечами и сдался.

Мы знали ответ. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы найти Сьюли Карпентер. Обязательные требования составляли длинный список, но цвет глаз и цвет волос стояли самым последним пунктом: и то, и другое можно было с легкостью изменить.

По мере приближения старта положение Роджера стало изменяться. Две недели он был куском мяса под ножом мясника, его рубили и разделывали, как тушу, а он не знал, что с ним происходит, и не мог даже возразить. Потом он стал учеником, выполняющим задания учителей, обучаясь владеть своими чувствами и использовать свое тело. Это был переход от лабораторного препарата к полубогу, и Роджер уже прошел больше половины пути.

Он чувствовал, как это происходит. Уже несколько дней он требовал объяснить все, что его просили сделать — и ему объясняли. Иногда он даже отказывался. Кэтлин Даути была уже не строгой начальницей, которая могла приказать ему сто раз подтянуться или час крутить пируэты. Теперь она была его подчиненной, и помогала ему в том, что хотел делать он. Брэд, который все реже шутил невпопад, и стал гораздо внимательнее, теперь просил Роджера об одолжении. «Ты не прошел бы этот тест на цветоделение? Сделай, пожалуйста, это пригодится для моей статьи». Иногда Роджера можно было уговорить, иногда — нет.

Чаще всего — и без возражений — это удавалось Сьюли Карпентер, потому что она всегда была рядом и всегда заботилась о нем. Он уже почти забыл, что она напоминала Дори, и видел только, что она очень симпатичная.

Она отвечала его настроению. Если он злился, она была спокойной и приветливой. Если ему хотелось поболтать, она болтала. Иногда они во что-нибудь играли. Она оказалась очень сильным противником в скрэббл. Однажды, поздно ночью, когда Роджер экспериментировал, сколько времени он сможет выдержать без сна, она принесла гитару, и они пели. Ее приятное, ненавязчивое контральто оттеняло его бесцветный и почти монотонный шепот. Когда он смотрел на нее, ее лицо изменялось, но он научился обращаться с этим. Когда ему хотелось, схемы интерпретации отражали его чувства, и иногда Сьюли Карпентер была похожа на Дори больше, чем сама Дори.

Когда Роджер закончил свои дневные занятия в марсианской камере, они с Сьюли наперегонки пробежались до палаты, заливавшаяся смехом девушка, и тяжело грохочущий по широкому коридору монстр. Конечно, он выиграл. Они немного поболтали, а потом он отослал ее.

Девять дней до старта.

Даже меньше, чем девять. За три дня до старта он улетит на Мерритт Айленд, а последний день в Тонке будет посвящен исключительно установке ранцевого компьютера и подстройке некоторых блоков сенсорной системы под марсианские условия. Поэтому у него оставалось всего шесть — нет, пять дней.

И он не видел Дори уже больше месяца.

Он посмотрелся в зеркало, установленное по его просьбе. Стрекозиные глаза, крылья, как у летучей мыши, тускло отблескивающая кожа. Он немного поиграл со зрительной интерпретацией, превратившись сначала в летучую мышь, потом в демона… потом в самого себя, каким он себя помнил, симпатичного и молодого.

Если бы только у Дори был такой же компьютер-медиатор! Если бы только она могла увидеть его таким, какой он был! Я не стану ей звонить, поклялся он, я не смогу заставить ее смотреть на это чудо техники со страниц комикса.

Он протянул руку, снял трубку и набрал ее номер.

Это был импульс, который он не мог подавить. Он ждал. Время растянулось, как гармошка, и прошла вечность, прежде чем загорелся пустой экран, а в трубке прозвучал первый гудок.

И вновь время предало его. Вечность — до второго гудка. Он пришел, и длился вечность, и смолк.

Дори не отвечала.

Роджер принадлежал к тем, кто обычно подсчитывает все, что можно. Он знал, что большинство людей отвечают только на третий звонок. Но Дори всегда не терпелось узнать, кто же войдет в ее жизнь с телефонным звонком. Даже стоя под душем, она редко медлила до третьего звонка.

Наконец наступил и третий звонок, а ответа все не было.

Роджер начал нервничать.

Он сдерживался, как мог, ему не хотелось поднимать тревогу на телеметрии. Да он и не мог полностью сдержать этого. Она вышла, подумал он. Ее муж превратился в чудовище, а она, вместо того, чтобы сидеть дома, волноваться и сострадать, отправилась по магазинам, в гости к знакомым или в кино.

А может быть, она с мужчиной.

С каким мужчиной? Брэд. Вполне может быть: он расстался с Брэдом у камеры, двадцать пять минут назад по часам. Достаточно времени, чтобы они где-нибудь встретились. Достаточно даже для того, чтоб успеть до дома Торравэев. И может быть, она вовсе никуда не ушла. Может быть…

Четвертый звонок.

…может быть, они там, вдвоем, голые, спариваются, прямо на полу, перед телефоном. И она говорит: «Выйди в соседнюю комнату, милый, я хочу посмотреть, кто это». А он отвечает: «Нет, давай ответим в этой позе». А она скажет…

Пятый звонок — и на экране расцвело лицо Дори. Ее голос спросил: «Алло?».

Ладонь Роджера молниеносно рванулась вперед и прикрыла объектив.

— Дори? — спросил он. Его голос вновь показался ему резким и бесцветным. — Как твои дела?

— Роджер! — воскликнула она. Радость в ее голосе звучала очень естественно. — Ой, милый, я так рада, что ты позвонил! Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — машинально ответил его голос. И так же машинально заговорил дальше, без сознательного участия его разума рассказывая, чем он занимался, перечисляя упражнения и тесты. В то же время Роджер всматривался в экран, включив все чувства на максимальное усиление.

Она была… какая? Усталая? Усталость была бы подтверждением его страхов. Она каждую ночь куролесит с Брэдом, позабыв о муже, страдающем от боли и шутовского унижения. Отдохнувшая и веселая? Это тоже было бы подтверждением — это значило бы, что она отдыхает и веселится, позабыв о мучениях мужа.

Нет, с головой у Торравэя было все в порядке, просто за свою жизнь он привык анализировать и размышлять логически. И от него не ускользнуло, что он играет сам с собой в игру под названием «Ты проиграл». Все будет свидетельствовать о вине Дори. Но как он ни разглядывал ее изображение, с какими бы чувствами не глядел, в ней не было ни неприязни, ни слащаво преувеличенной нежности. Она просто была сама собой.

Когда он понял это, его голос дрогнул от подступившей нежности.

— Я скучал по тебе, маленькая, — тускло выдавил он. Его чувства выдала лишь миллисекундная пауза между слогами: «Малень…кая»

— Я тоже скучаю. Хотя особенно скучать не приходится — я перекрашиваю твою комнату. Вообще-то это сюрприз, но тебя все равно столько времени не будет, так что… ладно, стены будут абрикосовые, рамы желтые, лютиковые, а потолок, наверное, сделаю светло-голубой. Тебе нравится? Я собиралась сделать все охрой и коричневым, ну знаешь, осенние цвета, марсианские краски, чтобы отпраздновать. А потом подумала, что к тому времени, когда ты вернешься, ты уже будешь по горло сыт цветами Марса!

И сразу же, без паузы:

— Когда я тебя увижу?

— Видишь ли… я выгляжу довольно жутко.

— Я знаю, как ты выглядишь. О Господи, Роджер, ты думаешь, Мидж, Бренда, Келли и я ни разу не говорили об этом за последние два года? Все время, с самого начала программы. Мы видели рисунки. Снимки макетов. Мы видели даже фотографии Вилли.

— Я больше не похож на Вилли. Они многое изменили…

— Я и об этом знаю, Роджер. Брэд мне рассказывал. Мне хочется тебя увидеть.

В это мгновение его жена без всякого предупреждения превратилась в ведьму, а вязальный крючок в ее руке стал помелом.

— Ты видишься с Брэдом?

Что это, микросекундная пауза?

— Наверно, ему не полагалось говорить мне, секретность и все такое… Но я упросила его. В этом нет ничего плохого, милый. Я уже взрослая девочка и могу справиться с этим.

На мгновение Роджеру захотелось отдернуть руку от объектива и показать себя, но его сдержало странное, непонятное ощущение. Он не мог определить, что это: головокружение? переизбыток чувств? какойто сбой на электронной половине? Еще несколько мгновений, и вбежит поднятая на ноги телеметрией Сьюли, или Дон Кайман, или кто-то еще. Он попытался взять себя в руки.

— Может быть, попозже, — ответил он без особой уверенности. — Я… кажется, сейчас мне лучше повесить трубку, Дори.

Знакомая гостиная у нее за спиной тоже менялась. Глубина резкости видеофонного объектива была не очень большой, и даже для его компьютерных глаз большая часть комнаты была размытой. Не мужчина ли это прячется в тени? Не форменная ли на нем офицерская рубашка? Уж не Брэд ли это?

— Я должен повесить трубку, — сказал он, вешая трубку.

Вбежала Клара Блай, вся озабоченность. В ответ на ее встревоженные расспросы он только молча качал головой.

У его новых глаз не было слезовыводящих каналов, поэтому он не мог плакать. Даже в этой радости ему было отказано.

Глава 11. ДОРОТИ ЛУИЗА МИНЦ ТОРРАВЭЙ В РОЛИ ПЕНЕЛОПЫ

Наши прогнозы общественного мнения показывали, что самое время представить миру Роджера Торравэя. Эта новость мгновенно разлетелась, и на экранах всех телевизоров мира между репортажами о умирающих от голода пакистанцах и пожарах в Чикаго мелькнули несколько кадров, запечатлевших Роджера во всей красе — на пуантах, в безупречном фуэте.

Знаменитой это сделало Дори. Звонок Роджера вывел ее из равновесия. Хотя не так сильно, как записка от Брэда, в которой он сообщал, что не сможет с ней больше видеться. И не так сильно, как сорок пять минут с президентом, вбивавшим ей, что случится, если она не перестанет огорчать его любимого астронавта. И уж конечно, этого было не сравнить с известием о том, что за ней следят, что ее телефон прослушивается, а дом начинен жучками. Просто она не знала, как вести себя с Роджером, и скорее всего не поймет этого и в будущем — так что ее ничуть не огорчало, что через несколько дней его запустят в космос. Тогда об их отношениях не придется беспокоиться по меньшей мере полтора года.

Против неожиданной волны популярности она тоже ничуть не возражала.

После того, как новость попала в газеты, ее навестили репортеры с телевидения, и в шестичасовых новостях она увидела свое бодрое личико. «Фем» тоже кого-то к ней отправил. Кто-то начал с телефонного звонка. Это оказалась дама под шестьдесят, феминистка со стажем, которая с презрением фыркнула:

— Мы никогда этого не делаем, не берем ни у кого интервью только потому, что она — чья-то жена. Но мне приказали. Я не могла отказаться, но хочу быть честной по отношению к тебе и предупреждаю, что мне это отвратительно.

— Мне очень жаль, — извинилась Дори. — Может быть, отменить интервью?

— О нет, это вовсе не твоя вина, — ответила дама так, словно это была именно ее вина, — но я считаю это предательством всех идеалов «Фем». Ничего страшного. Мы заедем к тебе, сделаем пятнадцатиминутный ролик для кассетного варианта, а потом я перепишу его для печати. Если можно…

— Я… — начала Дори.

— …говори о себе, а не о нем. Твое прошлое, твои интересы, твое…

— Извините, но я бы хотела…

— …отношение к космической программе и так далее. Дэш утверждает, что это основная цель Америки, и от этого зависит будущее всего мира. А каково твое мнение? Сейчас отвечать не надо, просто…

— Я не хочу, чтобы интервью проходило в моем доме, — вставила Дори, уже не дожидаясь паузы.

— …подумай над этим, а ответишь перед камерой. То есть как не дома? Нет, это исключено. Мы будем через час.

И Дори осталась наедине с тускнеющим светлым пятнышком. Через несколько секунд погасла и оно.

— Сука, — почти беззлобно заметила Дори.

Не то, чтобы ей не нравилось, что интервью будет проходить в ее собственном доме. Просто ей даже не оставили выбора. И вот это ее здорово зацепило. Выбора не было, разве что улизнуть, пока не появится дама из «Фем».

Дори Торравэй, в девичестве Ди Минц, очень серьезно относилась к свободе выбора. Что и привлекало ее в Роджере (если не считать славы покорителя космоса, сопутствующих этому денег и уверенности в завтрашнем дне, и если не считать самого Роджера, весьма симпатичного и обходительного): он прислушивался к ее желаниям. Остальных мужчин интересовали в основном свои собственные желания. Желания могли меняться вместе с мужчиной, но характера отношений это нисколько не меняло. Гарольд обожал танцы и вечеринки, Джим — секс, Эверетт — секс и вечеринки, Томми хотел политического фанатизма, Джо — чтобы с ним нянчились. А Роджер хотел узнавать мир вместе с ней, одинаково охотно обращаясь и к тому, что интересовало ее, и к тем вещам, что были важны для него самого.

Она ни разу не пожалела, что вышла за него замуж.

Им не раз приходилось разлучаться. Пятьдесят четыре дня, проведенных Роджером на Космической Станции Три. Множество коротких полетов. Два года служебных разъездов по всему миру, в системе наземных измерительных комплексов — от Аахена до Заира. Довольно быстро Дори не выдержала этого и вернулась домой, в Тонку. Но она не чувствовала себя обиженной. Может быть, обиду чувствовал Роджер… впрочем, этот вопрос никогда не приходил ей в голову. В любом случае, виделись они довольно часто. Он бывал дома каждый месяц-два, а ей было чем заняться. У нее был свой магазинчик — она открыла его, пока Роджер был в Исландии, благодаря чеку в пять тысяч долларов, подарку мужа на день рождения. У нее были друзья. Время от времени — мужчины.

Нельзя сказать, чтобы жизнь была насыщенной, но Дори и не ожидала другого. Даже наоборот. Она была единственным ребенком, а ее мать терпеть не могла соседей, так что друзей у нее было не очень много. Соседи, кстати, тоже не выносили матери, потому что она была мелкой наркоманкой, и почти каждый день лежала в отключке, так что жизнь у Дори получалась непростой. Но она не жаловалась — она не подозревала, что можно жить и по-другому.

К тридцати одному году Дори была здоровой и красивой женщиной, и отлично справлялась с жизнью. Она считала себя счастливой. Такой диагноз она ставила вовсе не потому, что ее переполняла радость. Это вытекало из простого, объективного факта: она получала в своей жизни все, чего только ни пожелает, и какое же еще нужно определение счастья?

Часть времени, оставшегося до прибытия мисс Хагар Хенгстром с командой из «Фем», она провела, расставляя керамику из своего магазина на журнальном столике перед креслом, в котором предполагала сидеть. Остальное время было посвящено менее важным задачам: уложить волосы, проверить, не съелась ли помада, и переодеться в свое новейшее приобретение, брючный костюм со шнурованными разрезами на бедрах.

Когда зазвонил дверной звонок, она была почти готова.

Мисс Хенгстром пожала хозяйке руку и вошла, сверкая небесно-синей гривой и ожесточенно дымя черной сигарой. За ней прошмыгнула осветитель, звукооператор, телеоператор и несколько мальчиков на побегушках.

— Комната мала, — хмыкнула мисс, скользнув взглядом по обстановке. — Торравэй сядет там. Подвинь-ка.

Мальчики кинулись переносить стул от окна в угол комнаты, занятый секретером, а сам секретер выволокли на середину.

— Минуточку, — начала Дори. — Я думала, что сяду здесь, в кресле…

— Свет проверили? — продолжала Хенгстром. — Включи камеру, Салли. Никогда не знаешь, что пригодится для монтажа.

— Я что-то сказала, — заметила Дори.

Хенгстром обернулась. Голос у Дори был тихий, но не предвещавший ничего приятного. Она пожала плечами.

— Пока оставим так, — предложила она, — если тебе не понравится, обговорим это позже. Сделаем пробу, ладно?

— Пробу чего? — Дори заметила, что малокровная девушка уже навела на нее камеру. Это начинало ее злить. Осветитель наконец-то нашла розетку, и теперь держала в руках распятие из ламп, то и дело передвигая его вслед за движениями Дори, чтобы убрать тени.

— Ну, для начала, какие у тебя планы на ближайшую пару лет? Ты ведь не собираешься бить баклуши, дожидаясь, пока Роджер Торравэй возвратится домой.

Дори попыталась прорваться к креслу, но осветитель поморщилась и жестом отогнала ее в другую сторону, а пара мальчиков отодвинула прочь столик с керамикой.

— У меня есть магазин, — ответила она. — Я думала, что во время интервью вы снимете пару мелочей оттуда…

— Да, да, конечно. Я имела в виду личные планы. Ты здоровая женщина. У тебя есть сексуальные потребности. Немного назад, пожалуйста — у Сандры что-то фонит.

Дори обнаружила, что стоит перед стулом, и ей не осталось ничего другого, как сесть.

— Конечно… — начала она.

— На тебе лежит ответственность, — продолжала Хенгстром. — Какой пример ты собираешься показать молодым женщинам? Превратиться в засушенную старую деву? Или жить полноценной жизнью?

— Мне не хотелось бы говорить о…

— Я немало о тебе разузнала, Торравэй, и мне понравилось то, что я увидела. Ты независимая личность — насколько вообще может быть независимой личность, смирившаяся с нелепым фарсом брака. Зачем ты это сделала?

Дори заколебалась.

— Роджер в самом деле очень хороший человек, — попыталась оправдаться она.

— Ну и что?

— Нуу, в нем я нашла опору, благополучие…

— Все та же старая рабская психология, — вздохнула Хагар Хенгстром. — Ладно. Еще одной загадкой для меня стала твоя заинтересованность космической программой. Ты не видишь в этом происки сексистов?

— Нет, нет. Сам президент сказал мне, — начала Дори, понимая, что несколько вольно толкует последнюю беседу с Дэшем, — отправка представителя рода человеческого на Марс абсолютно необходима для будущего всего человечества. И я ему верю. Мы обязаны…

— Назад, — скомандовала Хенгстром.

— Что?

— Вернись назад, повтори, что ты только что сказала. Отправка на Марс кого?

— Представителя рода че… О. Я поняла, что вы имеете в виду.

Хенгстром мрачно кивнула.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, но не меняешь образа мыслей. Почему представителя? Почему не представительницы? — выражая искреннее соболезнование в адрес Дори, она покосилась на звукооператора. Та печально покачала головой. — Ладно, перейдем к серьезным вещам. Ты знаешь, что весь экипаж марсианской экспедиции должен быть мужским? Что ты об этом думаешь?

Да, день у Дори выдался еще тот. Чашечки в объектив так и не попали.

Явившись днем на дежурство, Сьюли принесла Роджеру два сюрприза: одолженную из пресс-бюро программы (читай: цензуры) кассету с интервью и гитару. Сначала она вручила ему кассету; пока он смотрел, застелила постель и сменила воду для цветов.

Когда кассета кончилась, она оживленно заметила:

— По-моему, твоя жена легко отделалась. Я когда-то встречала Хагар Хенгстром. Ну и баба!

— Дори выглядела великолепно, — ответил Роджер.

На перекроенном лице, в безжизненном голосе невозможно было прочитать никаких чувств, но черные крылья беспокойно затрепетали.

— Мне всегда нравились эти брюки.

Сьюли кивнула головой, отметив про себя: открытая шнуровка на бедрах оставляла ноги почти голыми. Несомненно, имплантированные Роджеру стероиды делали свое дело.

— А вот кое-что еще, — сказала она, открывая футляр гитары.

— Ты мне поиграешь?

— Нет, Роджер. Играть будешь ты.

— Я не умею играть на гитаре, Сьюли, — возразил он.

Она рассмеялась.

— Я говорила с Брэдом, — ответила она, — и думаю, что ты будешь приятно удивлен. Знаешь ли, Роджер, ты не просто другой. Ты лучше. Возьми, к примеру, свои пальцы.

— А что с моими пальцами?

— Ну, я играю на гитаре с девяти лет, и если сделаю перерыв хотя бы на пару недель, то подушечки пальцев размягчаются, и все приходится начинать снова. А твоим пальцам это не нужно, они достаточно твердые и сильные, чтобы с первого раза идеально брать лады.

— Это все замечательно, — ответил Роджер, — но я даже не понимаю о чем ты говоришь. Что такое «брать лады»?

— Прижимать струну к ладам. Вот так, — и она сыграла соль, потом ре и до. — Попробуй сам. Только не очень сильно, это хрупкий инструмент.

Он провел кончиком пальца по открытым струнам, как это делала она.

— Замечательно, — Сьюли захлопала в ладоши. — Теперь возьми аккорд соль. Безымянный палец на третьем ладу верхней ми, вот здесь. Указательный на втором ладу ля. Средний на третьем ладу нижней ми.

Она поставила его палец.

— Теперь давай.

Он провел по струнам и поднял на нее взгляд.

— Эй, здорово.

— Не здорово, — поправила она с улыбкой, — а идеально. Теперь, вот аккорд до-мажор. Указательный на втором ладу си, средний здесь, безымянный здесь… Хорошо. А вот ре: указательный и средний на соль и ми, безымянный на один лад ниже, на си… Снова отлично. А теперь сыграй мне соль.

К своему изумлению, Роджер сыграл идеальный соль-мажор.

Сьюли усмехнулась.

— Видишь? Брэд был прав. Если ты раз сыграл аккорд, ты его выучил: 3070 помнит его за тебя. Тебе достаточно будет только подумать «соль-мажор», и твои пальцы сами его сыграют. Ты уже ушел на три месяца вперед по сравнению со мной, — с притворной завистью добавила она, — когда я первый раз взяла в руки гитару.

— А это неплохо, — заметил Роджер, пробуя все три аккорда по очереди.

— Это только начало. Сыграй-ка четыре такта, ну, та-рам-па-пам. Соль-мажор, — она послушала и кивнула головой. — Отлично. А теперь сыграй так: два раза соль, соль, соль, соль, потом до, до, соль, соль, и еще раз соль, соль, соль, соль… Отлично. Еще разок, только после до, до сыграй ре, ре, и ре, ре, ре, ре… Отлично. А теперь обе вместе, одну за другой…

Роджер заиграл, а Сьюли стала подпевать:

— Кумбайя, бо-оже, Кумбайя! Кумбайя, бо-оже, Кумбайя…

— Эй! — восхищенно крикнул Роджер.

Сьюли с притворной строгостью покачала головой.

— Трех минут не прошло, как взял в руки гитару, а туда же, аккомпанирует. Вот, я принесла тебе ноты, несколько простеньких песен. К моему возвращению ты должен все их играть, и тогда мы с тобой займемся аппликатурой, глиссандо и портаменто.

Она показала, как читать табулятуру каждого аккорда, и оставила счастливого музыканта ломать голову над первыми шестью обращениями фа-мажор.

За дверью палаты она задержалась, сняла контактные линзы, потерла глаза и отправилась в кабинет директора. Секретарша Скэньона махнула рукой: проходи, мол.

— Гитара его осчастливила, генерал, — доложила Сьюли. — А вот жена, кажется, не очень.

Верн Скэньон кивнул головой, и нажал кнопку коммуникатора. Микрофон, расположенный в палате Роджера, донес аккорды «Кентукки Бэби». Генерал снова щелкнул выключателем.

— С гитарой ясно, майор Карпентер. Что с его женой?

— Боюсь, что он ее любит, — помедлив, ответила она. — До определенного момента у него все в порядке. Но дальше, кажется, нас ждут хлопоты. Я могу поддерживать его, пока он еще здесь, в институте, но он долгое время будет далеко отсюда, и… не знаю, я…

— Прекратите мямлить, майор! — резко бросил Скэньон.

— Я думаю, что он будет невероятно тосковать. Уже сейчас дела идут неважно. Я наблюдала, как он смотрел эту запись. Даже не пошевелился, сидел страшно сосредоточенный, чтобы ничего не упустить. А когда он будет в сорока миллионах миль от нее… Ну что ж. Я все понимаю, генерал. Я смоделирую это на компьютере, и тогда, может быть, смогу сказать вам больше. Но мне не по себе.

— Ей не по себе! — рявкнул Скэньон. — Да Дэш меня всухую трахнет, если мы его отправим, а он там облажается!

— А что я должна вам сказать, генерал? Подождите, пока я не прогоню моделирование. Тогда, может быть, я буду знать, что делать, — она уселась, не дожидаясь приглашения, и потерла лоб ладонью. — Двойная жизнь дорого обходится, генерал. Восемь часов в роли санитарки и восемь — в роли психоаналитика… это не шутка.

— Десять лет дежурным по штабу в Антарктиде — еще более не шутка, — кротко ответил Скэньон.

Президентский сверхзвуковой вышел на крейсерскую высоту, тридцать один километр, и разогнался до максимума, за три Маха с хвостиком, куда быстрее, чем положено даже президентскому СиБи-5. Президент торопился.

Конференция на высшем уровне на острове Мидуэй только что окончилась полным провалом. Вытянувшись в кресле, Дэш закрыл глаза и притворился спящим, чтобы сопровождавшие его сенаторы не жужжали над ухом. Президент мрачно обдумывал стоящие перед ним альтернативы. Их было немного.

Он не возлагал на конференцию особых надежд, но началась она очень многообещающе. Австралийцы дали понять, что готовы согласиться на ограниченное сотрудничество с ННА в освоении Внутренней пустыни, при условии соответствующих гарантий и т. п. Делегаты ННА пошептались между собой и сообщили, что с радостью предоставят такие гарантии, поскольку их истинной целью является максимальное удовлетворение жизненных потребностей всего населения земного шара, независимо от отживших свое государственных границ и т. п. Сам Дэш, отмахнувшись от обложивших его советников, заявил, что Америка считает своей целью на этой конференции исключительно выражение дружеской поддержки двум возлюбленным ближним своим, и не требует для себя ничего кроме и т. д. и т. п. Какое-то время — около двух часов — казалось, что конференция может принести конкретные, плодотворные результаты.

Потом делегаты перешли к частным вопросам. Азиаты предложили миллионную Земледельческую Армию плюс поток танкеров, везущих из шанхайских клоак три миллиона галлонов сгущенных нечистот в неделю. Австралийцы согласились на удобрения, но потребовали ограничить максимальное количество земледельцев из Азии пятидесятью тысячами. Кроме того, они вежливо указали на то, что раз уж земля австралийская и солнце тоже австралийское, то и выращенная пшеница будет принадлежать Австралии. Советник из Госдепартамента напомнил Дэшу об американских обязательствах перед Перу, Дэш с тяжелым сердцем поднялся и настойчиво попросил минимум пятнадцатипроцентных поставок для ближних своих из Южной Америки. И температура стала подниматься. Последней соломинкой стала катастрофа рейсового самолета ННА, который, едва оторвавшись от взлетной полосы на Сэнд Айленд, врезался в стаю черноногих альбатросов, упал на маленький островок в лагуне и взорвался, прямо на глазах участников конференции, наблюдавших за этим с крыши «Холидей Инн». После этого посыпались резкие выражения. Японский член делегации ННА позволил себе высказать то, о чем до сих пор только думал: настойчивое желание американцев провести конференцию на месте одной из величайших битв второй мировой — хорошо рассчитанное оскорбление азиатских участников. Австралийцы добавили, что они без особых хлопот контролируют собственные популяции диких птиц, и удивлены, что американцы не в состоянии сделать то же самое. Итак, наивысшим достижением трех недель подготовки и двух дней надежды стало скупое коммюнике о том, что три великие державы решили продолжать переговоры. Когда-нибудь. Где-нибудь. Не скоро.

Все это означает, признался себе Дэш, беспокойно ворочаясь в кресле, что они стоят перед конфронтацией. Кто-то должен уступить, но никто не хочет.

Он «проснулся» и попросил кофе. Вместе с кофе принесли записку на бланке «воздушного» Белого Дома, от кого-то из сенаторов: «Г-н президент, мы должны решить вопрос с объявлением районов бедствия».

Дэш смял бумажку. Снова этот сенатор Толлтри со своими жалобами: озеро Альтус усохло до двадцати процентов от своей нормальной площади, туризм в горах Арбакль приказал долго жить, потому что в водопадах Тернера кончилась вода. Весенние Государственные Торги придется отменить из-за пыльных бурь, а Оклахому следует объявить районом стихийного бедствия. У меня пятьдесят четыре штата, подумал Дэш, и если послушать всех сенаторов и губернаторов, то мне пришлось бы объявить пятьдесят четыре района стихийных бедствий. На самом деле есть только один район стихийного бедствия, просто он охватывает весь мир.

И я еще рвался на этот пост, с иронией подумал он.

Вспомнив об Оклахоме, он кстати вспомнил и о Роджере Торравэе, и на мгновение заколебался: а не вызвать ли пилота и не повернуть ли на Тонку. Но встреча с Комитетом Начальников Штабов не могла ждать. Придется обойтись телефонным звонком.

Роджер понимал, что на самом деле на гитаре играет не он, а схватывающий все на лету 3070, который и приказывает пальцам делать то, чего хочет мозг Роджера. Ему понадобилось меньше часа, чтобы выучить все аккорды из песенника и свободно играть любую последовательность. Еще пара минут ушла на запись в банке памяти временных обозначений на нотном стане. После этого встроенные часы взяли темп на себя, и больше ему не приходилось задумываться над ритмами. Если говорить о мелодиях — он просто посмотрел, какой лад на какой струне соответствует какой ноте, и однажды записанное в магнитных сердечниках соответствие между нарисованным значком и струной отпечаталось в памяти навсегда. Сьюли потратила десять минут, чтобы показать ему, когда нужно играть на полтона выше, а когда — на полтона ниже, и с этого времени в галактике диезов и бемолей, рассыпанных вокруг нотных ключей и по нотному стану, для него не осталось никаких секретов.

Аппликатура: человеческой нервной системе нужно две минуты, чтобы запомнить основы теории и сто часов практики, прежде чем движение станет автоматическим: большой палец на Ре, безымянный на Ми первой октавы, средний на Си, большой на Ля, безымянный на Ми большой октавы, средний на Си и так далее. Роджеру хватало двух минут теории. Дальше его пальцами управляли подпрограммы, и единственным ограничением темпа была скорость, с которой струна может издать звук, не лопнув.

Он как раз играл по памяти (один раз прослушав запись) концерт Сеговии, когда позвонил президент.

В свое время Роджер подскочил бы до потолка при одной вести о том, что с ним хочет поговорить президент Соединенных Штатов. Сейчас он рассердился — звонок оторвал его от гитары. Он почти не слушал, что говорил ему президент. Роджера поразило усталое лицо Дэша, глубокие морщины, которых не было еще несколько дней назад, мешки под глазами. Потом он сообразил, что это системы интерпретации выделяют перемены, чтобы привлечь его внимание. Он взял управление на себя и посмотрел на Дэша без ретуши.

Президент все равно казался усталым. Когда он интересовался у Роджера, как идут дела, его голос был сама сердечность и дружба. Не нужно ли Роджеру чего-нибудь? Может быть, пнуть чью-то задницу, чтобы дела пошли еще лучше?

— Я чувствую себя превосходно, господин президент, — ответил Роджер, с помощью своих волшебных очков смеха ради переодев президента в Санта-Клауса, с белой бородой, в красном колпаке и с неизменным мешком подарков через плечо.

— Это точно, Роджер? — настаивал Дэш. — Не забывай, что я тебе говорил: если что-то нужно, только скажи.

— Скажу, — пообещал Роджер. — Но я и в самом деле чувствую себя превосходно. С нетерпением жду старта.

И чтобы ты положил трубку, добавил он про себя. Этот разговор ему уже наскучил.

Президент нахмурился, и интерпретаторы Роджера тут же изменили картинку: Дэш остался Санта-Клаусом, только с угольно-черной рожей и огромными клыками.

— А ты не слишком самоуверен, мальчик мой?

— Даже если и так, откуда мне знать? — резонно возразил Роджер. — Кажется, нет. Спросите лучше у местного персонала, они знают обо мне больше, чем я сам.

Пару фраз спустя ему все-таки удалось закончить разговор. Роджер понимал, что президент чем-то неудовлетворен и испытывает смутное беспокойство, но ему было все равно. А что мне не все равно? Такого все меньше и меньше, подумал он. Он не соврал президенту — он действительно нетерпеливо ждал старта. Ему будет не хватать Сьюли и Клары. Где-то в глубине души, когда вспоминал о опасностях долгого путешествия, он чувствовал слабое беспокойство. Но его поддерживало предвкушение того, что ждет в конце пути: планета, для которой он создан.

Он взял гитару и снова принялся за Сеговию, но дело шло не так гладко, как хотелось. Немного погодя Роджер сообразил, что идеальный слух тоже может быть недостатком: гитара Сеговии была неточно настроена, ля звучала не с частотой 440 раз в секунду, а на несколько герц ниже, а ре соответственно еще почти на четверть тона ниже. Он пожал плечами (за спиной заколыхались крылья летучей мыши) и отложил гитару.

С минуту он, выпрямившись, сидел на своем стульчике для игры на гитаре, без подлокотников и с прямой спинкой. Собирался с мыслями.

Что-то его беспокоило. Кто-то. По имени Дори. Игра на гитаре была приятным занятием, она отвлекала и успокаивала, но за удовольствием скрывалось другое… фантазия, мечта: он сидит на палубе парусной лодки, вместе с Дори и Брэдом, как бы между прочим берет у Брэда гитару, и удивляет их всех.

Каким-то загадочным образом все дороги в его жизни вели к Дори. Игра на гитаре должна была доставить Дори удовольствие. Он выглядел страшно потому, что выглядел страшно для Дори. Трагичность кастрации была в том, что он стал бесполезным для Дори. Все это уже почти отболело, и его нынешний взгляд на вещи был бы совершенно немыслимым, скажем, еще пару недель назад, но все равно — в глубине души еще скребли кошки.

Он потянулся к телефону и отдернул руку.

Телефонный звонок не поможет. Он уже пробовал.

Он хотел увидеть ее собственными глазами.

Конечно, это было невозможно. За пределы института выходить ему было запрещено. Верн Скэньон взбесится. Охранники остановят его у выхода. Телеметрия немедленно выдаст его действия, электронная система внутренней безопасности обнаружит каждый его шаг. Институт приложит все силы, чтобы не выпустить его.

И нет никакого смысла просить разрешения. Даже у Дэша. В лучшем случае это кончится тем, что по приказу президента разъяренную Дори силком приволокут к нему в палату. Роджеру не хотелось, чтобы Дори насильно заставляли идти к нему, и он был уверен, что ему не разрешат навестить ее.

С другой стороны…

С другой стороны, на кой черт мне их разрешение, подумал он.

Он еще с минуту неподвижно, как изваяние, сидел на своем стуле с прямой спинкой, и думал.

Потом аккуратно положил гитару в футляр и приступил к действиям.

Сначала он наклонился у стены, вытащил из сети вилку и сунул палец в розетку. Медный ноготь сработал не хуже гвоздя, предохранители вылетели. Свет погас, тихое журчание и шелест катушек аппаратуры затихли. Комната погрузилась в темноту.

Но оставалось еще тепло, а такого освещения было вполне достаточно для глаз Роджера. Он видел достаточно, чтобы сорвать с себя датчики телеметрии. Клара Блай как раз собралась перекусить, и наливала в кофе сливки; когда она обернулась на загудевшую панель мониторов, Роджер был уже за дверью палаты.

С предохранителями вышло лучше, чем он планировал — свет погас и снаружи. В коридоре были люди, но они не видели в темноте. Прежде чем они сообразили, что случилось, Роджер уже проскользнул мимо них и понесся по пожарной лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки. Сейчас его тело двигалось раскованно и грациозно. Вот когда пригодились балетные классы Кэтлин Даути! Пританцовывая, он сбежал с лестницы, стремительным плие проскользнул в двери, промчался по коридору, вылетел в холодную ночь и был таков — охранник у входа не успел даже оторвать глаз от телевизора.

Роджер был свободен, со скоростью сорок миль в час он мчался по автостраде к городу.

Ночь сияла невиданными прежде огнями. Над головой висел толстый слой облаков, низкие кучевые облака, которые гнал ветер с севера, а над ними еще средние кучевые облака, и все равно, он видел туманное свечение, там, где пробивались лучи самых ярких звезд. По обочинам, отдавая остатки дневного тепла, светилась призрачным светом прерия Оклахомы, яркими пятнами сияли дома. За каждой проезжавшей машиной тянулся пышный светящийся плюмаж, яркий, искристый у самой выхлопной трубы, и постепенно багровеющий с удалением, по мере того, как горячие выхлопные газы остывали в морозном воздухе. Добравшись до города, он без труда различал — и обегал стороной — случайных пешеходов, тускло светящихся от собственного тепла, призрачных, как фонарики в ночь на Хеллоуин. Закатное солнце почти не согрело окружающих зданий, но изнутри пробивалось тепло центрального отопления, и дома горели, как светлячки.

Он остановился на углу улицы, где стоял его дом. Напротив крыльца стояла машина, внутри сидело двое. В голове вспыхнул сигнал тревоги, и машина превратилась в танк, нацеливший пушку прямо на него. Никаких проблем. Он сменил курс, пробежал задними дворами, перепрыгивая заборы, проскальзывая в калитки, а у своего дома выпустил медные ногти и вскарабкался прямо по стене.

Именно этого ему и хотелось. Не просто ускользнуть от людей в машине напротив крыльца, а исполнить свою мечту: миг, когда он вскочит в окно, и застанет Дори… за чем?

Во всяком случае, он застал ее после ванны, со слипшимися от краски волосами, за телевизором, глядящей ночной канал. Она устроилась в кровати с одиноким блюдечком мороженого.

Когда он поднял незапертую раму и влез внутрь, она обернулась.

И завизжала.

Это был не просто визг, это был приступ истерии. Дори выронила мороженое и подпрыгнула до потолка. Телевизор перевернулся и грохнулся на пол. Всхлипывая, Дори забилась в дальний угол, плотно закрыв глаза стиснутыми кулачками.

— Извини, — попытался утешить ее Роджер. Ему хотелось приблизиться, но здравый смысл превозмог. В полупрозрачном халатике и крошечных трусиках она казалась очень беспомощной и привлекательной.

— Извини, — выдавила она, глянула на него, поспешно отвернулась и на ощупь, наталкиваясь на мебель, пробралась в сторону ванной. Хлопнула дверь.

Что ж, ее трудно обвинить, подумал Роджер. Он прекрасно понимал, какое представлял собой кошмарное зрелище, внезапно вломившись в окно.

— Ты же говорила, что знаешь, какой я теперь, — окликнул он.

Из ванной не донеслось ни слова. Стало слышно, как побежала вода. Он огляделся по сторонам. Комната выглядела, как обычно. Шкаф, как всегда, был набит ее платьями и его костюмами. Под диваном не прятался ни один любовник. Было немного стыдно обшаривать комнату, словно рогоносец из «Декамерона», но он не останавливался, пока не убедился, что в доме она была одна.

Зазвонил телефон.

Реакция Роджера была мгновенной. Не успело прозвенеть первое «дзрррр», как он схватил трубку, да так быстро и резко, что она смялась у него в руке, как бумажная. Экран мигнул и погас: его цепи были связаны с трубкой. «Алло?» — машинально произнес Роджер. Ответа не было — по этому аппарату, кажется, уже никто никуда не позвонит. Он об этом позаботился.

— О Господи, — выдавил он. Он не представлял себе заранее, какой же будет их встреча, но одно было очевидно — началась она неважно.

Когда Дори вышла из ванной, она уже не плакала, но и говорить с ним, кажется, была не в настроении. Даже не взглянув на него, она отправилась на кухню.

— Я налью себе чаю, — пробормотала она через плечо.

— Может, тебе сделать чего-нибудь покрепче? — с надеждой спросил Роджер.

— Не надо.

Роджер слышал, как она наливает воду в электрический чайник, слабое сипение, когда чайник начал закипать. Несколько раз она кашлянула. Он прислушался сильнее и услышал ее дыхание. Оно становилось медленнее и спокойнее.

Он сел на свой любимый стул и подождал немного. Мешали крылья. Хотя они автоматически поднимались у него над головой, он не мог опереться на спинку. Потом поднялся и беспокойно заходил по спальне. Вышел в гостиную. Через открытые двери донесся голос жены:

— Ты будешь чай?

— Нет, — ответил он. Потом добавил: — Нет, спасибо.

Он с огромным удовольствием выпил бы чаю, не потому, что нуждался в жидкости или в питательных веществах, а просто ради того, чтоб, как нормальный человек, как раньше, попить чаю вместе с Дори. Но его новое тело не привыкло обращаться с блюдцами и с чашками, и ему очень не хотелось казаться неловким и неумелым, расплескивая чай.

— Где ты? — она замерла на пороге, с чашкой в руках. Затем разглядела его: — Аа… Почему ты не включишь свет?

— Не хочу. Сядь, маленькая, и закрой глаза на минуту, — ему в голову пришла мысль.

— Зачем?

Она все же повиновалась и уселась в кресло у газового камина. Он поднял кресло вместе с ней, и повернул его так, что она оказалась лицом к стене. Потом оглянулся вокруг, высматривая, на что бы сесть самому — ничего подходящего не было; подушки на полу, кресла — все это не подходило ни для его тела, ни для его крыльев. С другой стороны, у него не было особой нужды сидеть. Такой вид отдыха требовался его искусственным мускулам очень редко.

Поэтому он просто встал у нее за спиной.

— Лучше, когда ты на меня не смотришь.

— Я понимаю, Роджер. Ты меня просто напугал, вот и все. Я не думала, что ты вот так вломишься в окно! И потом, мне не надо было настаивать на том, чтобы увидеть тебя — я хочу сказать, вот так, без этих… без этой истерики, так, наверное.

— Я знаю, как я выгляжу, — ответил он.

— Но ведь это все еще ты, верно? — сказала Дори в стену. — Хотя раньше тебе, кажется, не приходилось влезать ко мне в кровать через окно.

— Это не так уж сложно, как кажется, — он попытался заставить свой голос звучать хотя бы чуть-чуть беззаботно.

— А теперь, — она отпила глоток чая, — расскажи мне. Из-за чего все это?

— Я хотел увидеть тебя, Дори.

— Ты видел меня. По телефону.

— Я не хочу смотреть на тебя по телефону. Я хочу быть в одной комнате с тобой.

Он хотел больше, он хотел коснуться ее, хотел протянуть руки, дотронуться до ложбинки у нее на затылке, гладить шею, плечи, массировать, ощущать, как ее тело расслабляется… но он не смел этого. Он нагнулся и зажег в камине газ, не столько для тепла, сколько для света, чтобы Дори лучше видела. И для уюта.

— Наверное, не надо этого делать, Роджер. Тысяча долларов штрафа…

— Только не для нас, Дори, — рассмеялся он. — Если к тебе ктонибудь прицепится, позвони Дэшу и скажи, что я разрешил.

Она потянулась за сигаретами, лежавшими на краю стола, закурила.

— Роджер, дорогой, — начала она, помолчав. — Я не привыкла ко всему этому. Я не имею в виду — как ты выглядишь. Это я понимаю. Это тяжело, но по крайней мере я заранее знала, что это будет. Даже если и не предполагала, что это будешь именно ты. Но я не могу привыкнуть к тому, что ты теперь такой… даже не знаю, важный?

— Я тоже не могу к этому привыкнуть, Дори, — он невольно подумал о телерепортерах и толпах народу, когда они возвратились на Землю, после того, как спасли русских. — Сейчас все по-другому. Видишь, сейчас я чувствую, будто несу на своих плечах… весь мир, может быть.

— Дэш говорит, что именно это ты и делаешь. Половина того, что он говорит — чушь собачья, но кажется, в этом он не соврал. Теперь ты очень важный человек, Роджер. Знаменитым ты был и раньше. Может быть, потому я и вышла за тебя замуж. Но то было… будто быть рокзвездой, понимаешь? Это было здорово, но ты мог бросить все и уйти, если тебе надоест. А сейчас ты не можешь бросить.

Она раздавила сигарету в пепельнице.

— Так или иначе, ты здесь, а в институте, наверное, уже с ума сходят.

— Это я переживу.

— Пожалуй, да, — задумчиво заметила она. — Ну, так о чем мы будем говорить?

— О Брэде, — ответил он. Он не собирался говорить этого. Слово само, помимо воли, вырвалось из искусственной гортани и слетело с перекроенных губ.

Она напряглась. Это было заметно.

— А что с Брэдом? — спросила она.

— Ты с ним спишь, вот что.

Затылок Дори тускло зарделся, и он знал, что на ее лице сейчас проступает предательская сеть жилок. Пляшущие в камине огоньки притягательно отсвечивали на темных волосах; он пристально рассматривал эти отблески, словно его ничуть не интересовало ни только что сказанное им, ни то, что ответит его жена.

— Я в самом деле не знаю, как нам быть, Роджер. Ты сердишься?

Он молча следил за пляшущими оттенками.

— В конце концов, мы уже давно об этом договорились, Роджер. У тебя были свои романы, у меня — свои. И мы договорились, что забудем об этом.

— Нельзя забыть, если это приносит боль, — он приказал глазам закрыться, и с облегчением погрузился во тьму, сосредотачиваясь на мыслях. — Раньше было по-другому.

— По какому другому? — сердито переспросила она.

— По-другому, потому что мы поговорили о них и забыли, — настойчиво повторил он. — Когда я был в Алжире, а ты не смогла вынести местный климат, это было одно. Чем ты занималась здесь в Тонке, и что я делал в Алжире, ничего не значило для нас с тобой. Когда я был на орбите…

— Я никогда ни с кем не спала, пока ты был на орбите!

— Я знаю, Дори. Очень мило с твоей стороны. Я говорю серьезно, потому что иначе это было бы просто несправедливо, а? Я хочу сказать, что мои возможности там наверху были весьма ограничены. Юлик Бронин был несколько не в моем вкусе. Но теперь все по-другому! Как будто я снова на орбите, только еще хуже. У меня нет даже Юлия! У меня не то, что нет женщины, я потерял всю свою оснастку, даже если б женщина и была.

— Я знаю, — жалобно ответила она. — И чего ты от меня хочешь?

— Хочу, чтоб ты сказала, что будешь мне верной женой! — рявкнул он.

Это перепугало ее. Он забыл, каким может быть его голос. Дори тихо заплакала.

Его руки протянулись было к ней — и опустились. Что толку?

О Господи, подумал он. Какой кошмар! Единственным утешением было то, что разговор протекал в тишине их собственного дома, втайне от других. Если бы рядом был хоть один свидетель, это было бы непереносимо. Естественно, мы — мы слышали каждое слово.

Глава 12. ДВЕ МОДЕЛИ И ОДНА РЕАЛЬНОСТЬ

Своими медными пальцами Роджер высадил не просто предохранитель. Он закоротил целый распределительный щиток. Потребовалось двадцать минут, чтобы снова включить свет.

К счастью, у 3070-го был резервный источник питания для памяти, поэтому ферритовые матрицы не стерлись. Проводившимися в тот момент вычислениями пришлось пожертвовать, их придется прогонять заново. Автоматическая система слежения бездействовала еще долго после того, как Роджер сбежал.

Одной из первых о том, что случилось, узнала Сьюли Карпентер. Она прилегла подремать в кабинете рядом с машинным залом, дожидаясь, пока моделирование Роджера закончится. Моделирование так и не закончилось. Ее разбудил звон сигналов, извещавших о сбое в обработке информации. Яркие трубки дневного света погасли, в темноте уныло мерцали только красные аварийные лампы.

Первое, что пришло ей в голову — ее драгоценные расчеты. Она полчаса провела с программистами, в слабой надежде просмотрела распечатки того, что удалось просчитать, потом махнула рукой и бросилась в кабинет Скэньона. Там-то она и узнала, что Роджер сбежал.

К этому времени свет включили. Он зажегся, когда она мчалась вверх по пожарной лестнице, перескакивая через две ступеньки. Скэньон уже сидел на телефоне, собирая кандидатов в козлы отпущения на срочное совещание. О Роджере Сьюли узнала от Клары Блай; остальные, собиравшиеся один за одним, тоже немедля вводились в курс дела. Единственной крупной фигурой, оказавшейся в этот момент вне института, был Дон Кайман. Его разыскали дома, сидящим у телевизора. Из физиотерапии в подвале пришла Кэтлин Даути и приволокла с собой Брэда, розового и распаренного — он как раз пытался компенсировать ночь без сна часом в сауне. Фрилинг был на Меррит Айленд, но в нем особой нужды не было. Пришло еще с пяток сотрудников. Кто уныло, кто беспокойно, они расселись в кожаных креслах вокруг стола.

Скэньон уже поднял в воздух разведывательный вертолет ВВС, обшаривать окрестности института. Телекамеры вертолета скользили по автостраде, подъездным путям, стоянкам, полям, прерии, и все, что они видели, отражалось на большом телеэкране в конце кабинета. Полицию Тонки подняли по тревоге, на поиски странного существа, похожего на черта и передвигающегося со скоростью семьдесят километров в час. Дежурный сержант полиции попутно нарвался на неприятности. Он допустил серьезную ошибку, поинтересовавшись у институтского офицера службы безопасности, сколько тот выпил. Десять секунд спустя, окрыленный перспективой по гроб жизни топтать асфальт на Аляске, он уже лихорадочно вызывал по радио все патрульные машины. Полицейским было запрещено арестовывать Роджера и даже приближаться к нему. Они должны были только найти его.

Теперь Скэньону нужен был козел отпущения.

— Вы ответите за это, доктор Рамес, — зарычал он на старшего психоаналитика. — Вы и майор Карпентер. Как вы могли допустить, чтобы Роджер выкинул такой номер, без всякого предупреждения?

— Генерал, я же говорил вам, что Роджер нестабилен в отношении к своей жене, — примирительно начал Рамес. — Вот почему я попросил прислать сюда кого-нибудь вроде Сьюли. Ему нужно было зафиксироваться на другом объекте, на ком-то, непосредственно связанном с программой…

— Но что-то не сработало, да?

Сьюли перестала вслушиваться. Она отлично понимала, что будет следующей, но ей нужно было кое-что продумать. За спиной Скэньона скользил вид с вертолета, вернее, схема, дороги обозначались зелеными линиями, машины — синими точками, здания — желтыми. Несколько случайных прохожих были красными. Если одна из красных точек вдруг начнет двигаться со скоростью синих, то есть машин, это наверняка будет Роджер. Но у него было вполне достаточно времени, чтобы оказаться вне досягаемости камеры.

— Пусть проверят город, генерал, — перебила она.

Он свирепо глянул на нее, но трубку снял и приказ отдал. Положить трубку на место так и не получилось — генерала ждал входящий звонок, на который он не мог не ответить.

Телли Рамес поднялся из своего кресла рядом с директорским, и подошел к Сьюли Карпентер. Та даже не подняла головы, погрузившись в стопку распечаток моделирования. Рамес терпеливо ждал.

Директору звонил президент Соединенных Штатов. Это было ясно, даже если не видеть крошечного Дэша на крошечном экране, на столе у директора: достаточно было посмотреть на крупные капли пота, покатившиеся по лбу Скэньона. До них доносились обрывки слов президента: «…говорил с Роджером, он показался — не знаю, каким-то равнодушным. Я тут подумал, Верн, и решил позвонить тебе. Все идет по плану?»

Скэньон сглотнул, огляделся по сторонам и резко принялся разворачивать звукоизолирующие лепестки трубки. Изображение съежилось до размеров почтовой марки. Голос президента стих совсем, теперь параболический излучатель направлял звук точно в лицо Скэньону, а голос самого Скэньона поглощался лепестками вокруг микрофона. Что, впрочем, не мешало присутствующим следить за ходом разговора — все было написано у генерала на лице.

Сьюли оторвалась от распечаток и посмотрела на Рамеса.

— Оторвите его от телефона, — нетерпеливо начала она. — Я знаю, где Роджер.

— Дома, у жены, — ответил Рамес.

Сьюли устало потерла глаза.

— Можно было догадаться и без моделирования, правда? Извини, Телли. Кажется, я держала его на крючке не так крепко, как мне казалось.

Они были совершенно правы. Конечно, мы-то и так это знали. Как только Скэньон переговорил с президентом, позвонила служба безопасности: через жучок в спальне Дори они услышали, как Роджер влезает в окно.

В маленьких желтых глазках Скэньона предательски блеснули слезы.

— Включите звук на мониторы, — распорядился он. — Камеру на дом.

Потом генерал переключил телефон на внешнюю линию и набрал номер Дори.

Из громкоговорителя донесся звонок, потом что-то хрустнуло. «Алло?» — проскрипел механический голос Роджера. Мгновение спустя, немного тише, но так же бесцветно прозвучало: «О Господи».

Скэньон отдернул трубку и потер ухо.

— Это еще что за черт?

Никто не ответил на его риторический вопрос, и генерал опасливо положил трубку на место.

— Кажется, на линии какие-то помехи, — объявил он.

— Мы можем послать туда человека, генерал, — предложил помощник по безопасности. — Там перед домом в машине сидят двое наших.

Скользившее по экрану изображение успокоилось, и вертолет с камерой завис в 1800 футах над зданием городского суда. Камера работала в инфракрасном режиме; в верхнем углу экрана виднелась широкая темная полоса Корабельного канала, обозначавшая окраину города, а темный прямоугольник в центре экрана, окруженный движущимися огоньками машин, был площадью перед зданием суда. Дом Роджера был помечен красным пунктирным крестиком. Помощник вытянул руку, указав на светлую точку рядом с домом.

— Мы с ними на связи, генерал, — продолжал он. — Но они не видели, как полковник Торравэй вошел в дом.

— Я бы не советовала делать это, — поднялась Сьюли.

— Ваши советы вышли у меня из доверия, майор Карпентер, — огрызнулся Скэньон.

— И тем не менее, генерал…

Скэньон вскинул руку, и она замолкла.

Из мониторов еле слышно донеслись слова Дори: «Я налью себе чаю». Потом голос Роджера: «Может, тебе сделать чего-нибудь покрепче?». Почти неразличимое «Не надо».

— Тем не менее, генерал, — повторила Сьюли. — Сейчас он достаточно стабилен. Вы можете все испортить.

— Я не могу позволить ему сидеть там! Кто может знать, что он еще выкинет, черт возьми? Может быть, вы?

— Вы уже засекли его. Не думаю, что он двинется куда-то еще, во всяком случае пока. Дон Кайман недалеко от них, и он их друг. Попросите его заехать за Роджером.

— У Каймана нет боевой подготовки.

— Вот вы чего хотите? И что же именно вы будете делать, если Роджер не захочет вернуться по-хорошему?

Ты будешь чай?

Нет… Нет, спасибо.

— И выключите это, — добавила Сьюли. — Дайте бедняге хоть немного побыть с ней наедине.

Скэньон медленно опустился в кресло и очень аккуратно пристукнул обеими ладонями по столу. Затем он еще раз поднял трубку и отдал приказ.

— Пусть еще раз будет по-вашему, майор, — заметил он. — Не потому, что я доверяю вашим советам, просто нет другого выхода. Я не стану пугать вас возможными карами. Если мы еще раз проморгаем, вряд ли я останусь в том положении, чтобы кого-то наказать. Но об этом найдется кому позаботиться, я вам обещаю.

— Я понимаю ваше положение, сэр, — начал Телесфоро Рамес, — но мне кажется, что это несправедливо по отношению к Сьюли. Модель показывала, что у него должно произойти столкновение с его женой.

— Смысл моделирования в том, доктор Рамес, чтобы предсказывать события до того, как они происходят.

— Кроме того, результаты показывают, что во всех остальных отношениях Торравэй достаточно устойчив. Он справится с этим, генерал.

Скэньон снова принялся похлопывать по столу.

— Он сложная личность, — продолжал Рамес. — Вы видели результаты его тестов тематического восприятия, генерал. Очень высокие показатели по основным побуждениям, достижению, вовлечению… по власти несколько меньше, но в пределах нормы. Он не манипулирует другими. Он интроспективен. Он тщательно обдумывает свои решения. Именно этих качеств вы хотели, генерал. Ему не обойтись без них. Но не станете же вы требовать, чтобы он был одной личностью в Оклахоме, и совершенно другой — на Марсе.

— Если не ошибаюсь, вы с вашей модификацией поведения обещали мне именно это.

— Вовсе нет, генерал, — терпеливо пояснил психиатр. — Я обещал только, что если вы сделаете ему подарок наподобие Сьюли Карпентер, он легче смирится с проблемами, которые у него были с женой. Так и получилось.

— У поведенческой модификации своя динамика, генерал, — вставила Сьюли. — Со мной вы немного запоздали.

— Вы что? — свирепо переспросил Скэньон. — Хотите сказать, что на Марсе он все-таки тронется?

— Надеюсь, что нет. Мы сделали для этого все, что было в наших силах. Он избавился от кучи всякого дерьма — можете взглянуть на его последние ТТВ. Но через шесть дней он улетит, и я исчезну из его жизни. А это неправильно. П-модификацию никогда нельзя прерывать резко. Это нужно делать постепенно — он должен видеть меня все реже и реже, но за это время у него будет возможность создать защитные реакции.

Постукивание по столу стало медленнее.

— Поздновато вы меня предупреждаете, — заметил Скэньон.

Сьюли пожала плечами и промолчала.

Скэньон задумчиво оглядел собравшихся.

— Ладно. На сегодня мы сделали все, что могли. Все свободны до восьми — нет, скажем, до десяти утра. К этому времени у каждого должен быть готов доклад, не больше трех минут, о том, за что вы отвечаете, и что нам делать дальше.

Дона Каймана нашла полицейская патрульная машина. Она пристроилась сзади, взревев сиреной и сверкая мигалками, а когда он притормозил у тротуара, полицейский передал ему приказ поворачивать к дому Роджера Торравэя.

Дон постучал в двери с некоторым трепетом, не представляя, что ждет его внутри. Из-за двери блеснули глаза Роджера. Стараясь заглянуть через плечо Роджера в квартиру, Кайман невольно зашептал про себя молитву. Он ожидал увидеть… что? Расчлененное тело Дори Торравэй? Разбитую в щепки мебель? Но все, что открылось его глазам — это живая и невредимая Дори, съежившаяся в кресле и явно плачущая. Это даже обрадовало Каймана, потому что он приготовился к гораздо более худшему.

Роджер пошел с ним без всяких возражений.

— Всего хорошего, Дори, — бросил он через плечо и закрыл дверь, не дожидаясь ответа. Ему не сразу удалось втиснуться в маленький автомобильчик Дона Каймана, но в конце концов крылья все-таки свернулись. Раскладное сиденье пришлось до отказа отодвинуть назад и Роджер скрючился в позе, для нормального человека совершенно неудобоваримой. Конечно, Роджер не был нормальным человеком, и его мышечная система могла справиться с продолжительными перегрузками, каким бы узлом он не завязывался.

Они ехали в молчании почти до самого института. Потом Дон Кайман прочистил горло.

— Ты заставил нас поволноваться.

— Еще бы, — ответил бесцветный голос. Крылья беспокойно зашелестели. — Я хотел ее увидеть, Дон. Это было важно.

— Я понимаю, — Кайман свернул на просторную, пустую стоянку. — Ну и как? Все хорошо?

Маска киборга повернулась к нему. Фасетчатые глаза, отливающие, как черное дерево, смотрели безо всякого выражения.

— Дурак ты, отец Кайман. Что здесь может быть хорошего?

Сьюли Карпентер думала о сне с завистью, как об отдыхе на французской Ривьере. И о том, и о другом сейчас можно было только мечтать. Она приняла две капсулы амфетаминов и сделала себе укол Б12. Нужную точку на руке она научилась находить уже давно.

Моделирование реакций поведения Роджера было прервано, когда погас свет, и она повторила все заново, с самого начала. Мы не возражали. Это давало нам возможность внести несколько поправок.

Пока шло моделирование, она отмокала под горячим душем в гидротерапии, а потом внимательно просмотрела распечатку. Она умела расшифровывать загадочные сочетания букв и цифр, коды системной диагностики, но в этот раз просто пропустила их и сразу взялась за изложенные понятным языком результаты расчетов. Свою работу она знала отлично.

Ее работа не имела никакого отношения к обязанностям дежурной сестры. Сьюли Карпентер была одной из первых женщин с ученой степенью, работавших в аэрокосмической медицине. Она была доктором медицины, специализировалась по психотерапии и множеству сопутствующих дисциплин, а в космическую программу ушла потому, что на Земле больше не видела заслуживающих внимания занятий. Когда она прошла подготовку астронавта, ей стало казаться, что таких занятий, кажется, не осталось и в космосе. Исследовательская работа все же имела для нее какую-то ценность, хотя бы и абстрактную, поэтому она попросила о переводе в лаборатории в Калифорнии, и просьба была удовлетворена. В ее жизни было немало мужчин, один или два даже могли сыграть серьезную роль — но не сыграли. По крайней мере, в этом она Роджеру не солгала; вслед за последним болезненным разрывом она просто сократила свой круг знакомств, по крайней мере до тех пор, приказала она себе, пока не повзрослеет настолько, чтобы понять, чего же она хочет от мужчины. Итак, ее электрончик ушел в ответвление от основного тока человеческой жизни, и кружил в замкнутой цепи до тех пор, пока мы не выбрали из сотен тысяч перфокарт именно ее карточку, чтобы дать Роджеру то, в чем он нуждался.

Когда она получила приказ, без всякого предупреждения, этот приказ исходил лично от самого президента. Отказаться от назначения не было никакой возможности, да она и не собиралась. Она только приветствовала перемену. Материнская забота о страждущем приятно тешила ее самомнение; важность задания была очевидна, уж если она и верила во что-то, так это в марсианскую программу; кроме того, она знала, что занимается профессиональной работой. А профессионализма ей было не занимать. Мы расценивали ее очень высоко, она была одной из главных фигур в нашей игре за выживание расы.

Когда она закончила с моделью Роджера, было уже почти четыре утра.

Пару часов она поспала на кушетке в сестринской. Потом приняла душ, переоделась и надела зеленые контактные линзы. Этот аспект работы не очень-то радует, размышляла она по пути в палату Роджера. Крашеные волосы и другой цвет глаз — это был обман, а она не любила обманывать. Когда-нибудь она сбросит эти линзы, дождется, пока отрастут естественные, светлые волосы… ну, может быть, подкрасит, но самую малость. Она не имела ничего против крашеных волос, ей просто не нравилось притворяться кем-то другим.

Но в палату Роджера она вошла с улыбкой.

— Как хорошо, что ты вернулся. Мы уже соскучились. Ну, как тебе гулять без поводка?

— Неплохо, — ответил механический голос. Роджер стоял у окна, разглядывая комья перекати-поле, скачущие по автостоянке. Потом повернулся к ней:

— Ты знаешь, все правильно, все, что ты говорила. Сейчас я стал не просто другим — я стал лучше.

Она подавила желание немедленно подтвердить и усилить его слова, улыбнулась и принялась собирать простыни.

— Я беспокоился о сексе, — продолжал он. — И знаешь что, Сьюли? Это как будто бы сказали, что мне на два года нельзя есть икру. Я не люблю икру. И если уж об этом зашла речь, сейчас мне не нужен и секс. Вы, наверное, заложили это в компьютер. «Понизить сексуальное влечение, увеличить эйфорию», верно? Неважно, просто до моих птичьих мозгов наконец дошло — я сам устраиваю себе проблемы. Мучаюсь над тем, как же я обойдусь без совершенно ненужной мне вещи. А на самом деле мне просто кажется, что по мнению окружающих я должен хотеть именно этого.

— Культурная ассимиляция, — добавила она.

— Вот-вот, — кивнул он. — Послушай, я хочу тебе кое-что показать.

Он взял гитару, устроился на окне, упершись одной пяткой в подоконник, и пристроил гитару на коленях. Крылья беззвучно поднялись над головой, и он заиграл.

Сьюли изумилась. Он не просто играл — он пел. Пел? Да нет, эти звуки скорее походили на посвистывание сквозь зубы, слабое, но чистое. Его пальцы пощипывали струны гитары, аккомпанируя, а плачущий свист вел мелодию, какой она не слышала прежде.

— Что это? — спросила она, когда Роджер доиграл.

— Это соната Паганини для скрипки с гитарой, — гордо ответил он. — Клара принесла мне запись.

— Я даже не знала, что ты можешь такое. Посвистывать, я имею в виду — или как ты делал.

— Я тоже не знал, пока не попробовал. Конечно, скрипичная партия получается не такой громкой, как надо. И я не могу играть на гитаре так тихо, чтобы это сбалансировать. Но все равно получается неплохо, правда?

— Роджер, — сказала она совершенно серьезно. — Я очарована.

Он поднял глаза и очаровал ее еще раз, ухитрившись улыбнуться.

— Готов поспорить, ты думала, что и этого я не умею. Я сам так думал, пока не попробовал.

На совещании Сьюли без обиняков сказала:

— Он готов, генерал.

Скэньон перехватил достаточно сна, чтобы выглядеть отдохнувшим; судя по всему, он приложился еще и ко внутренним резервам, потому что казался уже не столь мрачным.

— Вы уверены, майор Карпентер?

— Готовее не бывает, — кивнула она. Потом заколебалась. Видя ее выражение, Верн Скэньон ждал поправки.

— На мой взгляд, проблема в том, что он готов лететь именно сейчас. Все его системы в рабочем состоянии. Он разобрался со своей женой. Он готов. И чем дольше он будет оставаться здесь, тем больше шансов, что она снова выкинет какой-нибудь номер и расстроит все его равновесие.

— Сильно сомневаюсь, — проворчал Скэньон.

— Да, она знает, какие у нее будут неприятности. Но я не хочу рисковать. Я предлагаю перевести его.

— Ты хочешь сказать — отвезти его на Меррит Айленд?

— Нет. Я хочу сказать — поставить его на паузу.

Брэд пролил кофе из поднесенного к губам бумажного стаканчика.

— Ты что, куколка? — воскликнул он с неподдельным потрясением. — У меня еще семьдесят два часа тестирования его систем! Если вы замедлите его, я не смогу получить нужных результатов…

— Нужных для чего? Для его эффективной работы или для той монографии, которую ты собираешься о нем написать?

— Ну… Господи, конечно, я собираюсь написать о нем. Но я хочу как можно тщательнее его проверить, пока у меня есть время. Это для его же пользы. И для пользы экспедиции.

— Мое мнение остаются в силе, — пожала плечами Сьюли. — Здесь ему осталось только ждать. А он уже по горло сыт ожиданием.

— А если на Марсе что-то пойдет не так? — поинтересовался Брэд.

— Вы спрашивали моего мнения. И я его высказала.

— Не забывайте, что нам всем интересно, о чем вы толкуете, — вмешался Скэньон. — Особенно мне.

Сьюли покосилась на Брэда, и тот ответил:

— Как вы знаете, генерал, мы собирались проделать это на время полета. У нас есть возможность регулировать его внутренние часы с помощью компьютера. До старта остается… секунду… пять дней и несколько часов, и мы можем замедлить его так, что по его субъективному времени пройдет всего полчаса. В этом есть смысл — но и в моих доводах тоже. Я не могу взять на себя ответственность и выпустить его в свет, пока не проведу все необходимые мне тесты.

— Я понял, что вы имеете в виду, — помрачнел Скэньон. — Это веское возражение, и у меня тоже есть свое возражение. Как насчет того, что вы твердили вчера вечером, майор Карпентер? Чтобы слишком резко не обрывать модификацию поведения?

— Он на стадии плато, генерал. Если бы я могла провести с ним еще шесть месяцев, я бы согласилась. Но пять дней — нет, здесь будет больше риска, чем пользы. Он нашел настоящее увлечение в своей гитаре — и слышали бы вы, как он играет. Он выработал надежную защиту касательно отсутствия половых органов. Он даже взял инициативу в свои руки, убежав прошлой ночью — а это большой прогресс, генерал. Его профиль был чересчур пассивен, если учесть требования экспедиции. Я считаю, его нужно ставить на паузу.

— А я считаю, что мне нужно еще с ним работать, — вспылил Брэд. — Может быть, Сьюли права, но я тоже прав, и если придется, я дойду до самого президента!

Скэньон с любопытством посмотрел на Брэда, потом обвел взглядом комнату.

— Еще комментарии?

— Не знаю, имеют ли мои слова какой-то вес… — начал Дон Кайман. — Но я согласен с Сьюли. Женой он не очень доволен, но и не так уж огорчен. Лучшего момента не будет.

— Угу, — кивнул Скэньон, снова принимаясь нежно похлопывать по столу. Он задумчиво посмотрел куда-то вдаль и заговорил:

— Вам известно не все. Ваша модель Роджера — не единственная.

Он обвел глазами собравшихся и подчеркнуто добавил:

— За пределами кабинета этого не должен знать никто. Делом занялись азиаты. Они подключились к 3070-му где-то между нами и двумя другими компьютерами, считали все данные и использовали их для своей собственной модели.

— Зачем? — спросил Дон Кайман. Мгновение спустя это же повторили все, сидящие за столом.

— Хотелось бы мне знать, — угрюмо ответил Скэньон. — Они не вмешиваются. Мы бы не узнали об этом, если бы не плановая проверка линий связи, обнаружившая их подключение, и потом какие-то шпионские страсти в Пекине, о которых я не знаю и знать не хочу. Все, что они сделали — считали данные и запустили собственную программу. Мы не знаем, как они собираются ее использовать, но вот еще один сюрприз: сразу после этого они отозвали все свои протесты против запуска. Больше того, они предложили воспользоваться их марсианским спутником для передачи нашей телеметрии.

— Да я и на грош им не поверю! — все еще не мог успокоиться Брэд.

— Нууу, мы тоже не собираемся особенно полагаться на их птичку, можешь быть уверен. Но суть остается — они хотят, чтобы экспедиция удалась. Ладно, это еще один дополнительный фактор, а сейчас все сводится к одному решению, правильно? Я должен решить, ставить Роджера на паузу, или нет. О'кей. Я согласен. Я принимаю ваши рекомендации, майор Карпентер. Объясните Роджеру, что мы собираемся сделать, и объясните ему причины. Все, что вы с доктором Рамесом сочтете нужным.

— Что касается тебя, Брэд, я понимаю, что ты хочешь сказать, — генерал понял руку, останавливая возражения Брэда. — Согласен. Роджеру нужно провести с тобой больше времени. Что ж, у вас будет это время. Ты включаешься в экипаж экспедиции.

Он подвинул к себе лист бумаги, вычеркнул из списка одно имя и вписал другое.

— Я вычеркиваю одного из пилотов, и освобождаю место для тебя. Я уже проверял, проблем не будет, учитывая автоматическое управление, и то, что у каждого из вас есть хоть какая-то летная подготовка. Итак, вот окончательный состав экипажа марсианской экспедиции: Торравэй, Кайман, пилот генерал Гизбург — и ты.

Брэд возразил. Впрочем, чисто инстинктивно. Как только эта мысль улеглась, он принял ее. В словах Скэньона была своя доля истины, и кроме того, Брэд мгновенно просчитал: карьера, которую он для себя запрограммировал, только упрочится, не может не упрочиться от личного, непосредственного участия в экспедиции. Конечно, будет жалко бросать здесь Дори, и всех будущих дори, но когда он вернется, этих дори будет столько…

Дальше все пошло, как по часам. Это было последнее решение. Все остальное было только исполнением планов. Техники на Меррит Айленд начали заправлять ракеты-носители, а в Атлантике развернулась сеть спасательных кораблей, на случай аварии. Брэд улетел на Меррит Айленд на подгонку скафандров. Для предполетной подготовки к нему приставили шесть экс-астронавтов, вбивавших ему в голову все, что можно было вбить за оставшееся время. Среди учителей был и Гизбург, невысокий, всегда спокойный, и всегда усмехающийся, одним своим видом вселявший уверенность. Дон Кайман взял двенадцать драгоценных часов отпуска, чтобы попрощаться со своей сестричкой.

Мы были удовлетворены всем происходящим. Мы были довольны решением отправить в полет Брэда. Мы были довольны прогнозами, ежедневно предсказывавшими позитивное влияние старта на события и настроения в мире. Мы были довольны настроением Роджера. И больше всего мы были довольны моделированием Роджера в ННА; более того, это было существенно и необходимо для наших планов сохранения расы.

Глава 13. НАЗАД ДОРОГИ НЕТ

Путешествие на Марс по гомановской орбите занимает семь месяцев. Если верить летавшим туда астронавтам, космонавтам и синонавтам — семь очень скучных месяцев. В каждом дне 86400 свободных секунд, и занять их было практически нечем.

Но Роджер отличался от всех остальных. Во-первых, он был самым дорогим пассажиром, когда-либо поднимавшимся на борт космического корабля. Его тело было плодом семи миллиардов долларов программы «Человек Плюс». Необходимо было приложить все усилия, чтобы уберечь его.

Во-вторых (и это было его уникальной особенностью), его можно было уберечь.

Биологические часы его тела были отключены. Теперь восприятие времени ему диктовал компьютер.

Сначала Роджера замедляли постепенно. Казалось, люди стали двигаться немного резвее. Обед наступил раньше, чем он думал. Голоса стали визгливее.

Когда он привык к этому, задержку систем увеличили еще. Голоса превратились в неразборчивый писк, а потом он вообще перестал улавливать звуки. Самих людей он тоже почти не замечал, только мелькавшие вокруг размытые полосы. Окна палаты закрыли ставнями — не потому, чтобы он не сбежал, а чтобы защитить его от быстрой смены дня и ночи. Перед ним возникали тарелки с остывшей едой. Поев, он не успевал даже отодвинуть их: они исчезали сами собой.

Роджер понимал, что с ним происходит. Он не возражал. Он выслушал уверения Сьюли, что это необходимо, и что это для его же блага, ну и ладно. Еще он подумал, что будет скучать без Сьюли и стал соображать, как передать ей это. Способ был, но все происходило чересчур быстро; как по волшебству, на дощечке перед ним возникали написанные мелом надписи. Когда он отвечал, его ответы исчезали изпод носа прежде, чем он успевал закончить.

— КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ?

Взял мелок, написал одно слово:

— ОТЛИЧНО, — и доска исчезла, чтобы тут же возникнуть с другой надписью:

— МЫ ВЕЗЕМ ТЕБЯ НА МЕРРИТ АЙЛЕНД.

Его ответ:

— Я ГОТОВ, — был выхвачен прежде, чем он успел дописать остальное, и он торопливо нацарапал на прикроватном столике:

— ПОЦЕЛУЙТЕ ЗА МЕНЯ ДОРИ.

Он хотел добавить «и Сьюли», но не успел, потому что столик неожиданно исчез. Он сам исчез из комнаты. Мгновенное, головокружительное скольжение. Он успел различить приемный покой института. Мелькнуло призрачное видение — медсестра (Сьюли?) поправляет колготки, стоя к нему спиной. Его ложе подскочило в воздух, окунулось в режущий свет зимнего дня, потом оказалось — в машине? Он не успел даже задать себе этот вопрос, как это взмыло вверх, он понял, что находится в вертолете, и почувствовал, что сейчас его стошнит. К горлу подкатил проглоченный обед.

Недремлющая телеметрия тут же сообщила об этом, и соответствующие меры были приняты. Он чувствовал себя, как при самой яростной качке, ему все еще казалось, что его стошнит, но его не стошнило.

Потом все остановилось.

Из вертолета наружу.

Снова яркий солнечный свет.

Его вкатили куда-то еще, и это он узнал почти сразу, как только они тронулись — салон СВ-5, переоборудованный в летающий госпиталь. Как по волшебству, его опутали ремни безопасности.

Было неудобно — снова тряска и выворачивающая тошнота, хотя уже не такая сильная — но продолжалось это недолго. Минуту или две, как показалось Роджеру. Затем по ушам грохнуло давление, и его выкатили из самолета, прямо в ослепительный свет и жару — наверное, Флорида, подумал он заторможенно, оказавшись уже в машине скорой помощи, потом… потом…

Потом его оставили в покое, минут на десять или пятнадцать, как показалось Роджеру — а на самом деле почти целый день — и ничего не происходило, он просто лежал в кровати, его еще раз накормили, удалили катетером выделения, затем перед ним возникла записка:

— УДАЧИ, РОДЖЕР. ПОЕХАЛИ. A затем снизу шарахнул паровой молот и он потерял сознание. Это все хорошо, подумал он, проваливаясь в никуда, избавить меня от скуки и тому подобное, но ведь так и убить можно. Как на это пожаловаться, он не сообразил, потому что отключился.

Прошло время. Время снов…

Как сквозь туман, он понял, что его усыпили, не просто замедлили, а полностью отключили. И сообразив это, очнулся.

Не ощущалось никакого давления. Более того, он парил. Только паутина привязных ремней удерживала его на месте.

Он был в космосе.

— С добрым утром, Роджер, — произнес прямо в ухо чей-то голос. — Ты слушаешь запись.

Роджер повернул голову и увидел рядом с ухом крошечную сеточку динамика.

— Мы замедлили запись, чтобы ты мог понять. Если хочешь поговорить с нами, просто продиктуй все, что хочешь сказать, а мы ускорим запись, чтобы нам было понятно. Наука творит чудеса, верно?

— Значит, я записываю это на тридцать первые сутки. На тот случай, если ты уже забыл, меня зовут Дон Кайман. У тебя были небольшие неприятности. Твоя мышечная система сопротивлялась ускорению при взлете, и ты потянул кое-какие связки. Пришлось сделать пару операций, но все уже заживает. Брэд немного переделал кибернетику, так что когда мы сядем, ты уже сможешь нормально шевелить дельтовидными. Посмотрим. Больше серьезного ничего нет. Наверное, у тебя есть вопросы, но прежде чем ты их продиктуешь, у нас для тебя весточка.

Лента зашипела, защелкала, а потом на фоне статических помех послышался голос Дори, слабый и искаженный.

— Привет, милый! Дома все в порядке, берегу для тебя домашний очаг. Думаю о тебе. Будь осторожен.

Потом снова голос Каймана:

— Теперь сделай вот что. Во-первых, если есть что-то серьезное — что-то болит, или в этом роде — говори в первую очередь. На разговор уходит много времени, так что обо всем серьезном в первую очередь, а когда закончишь — подними руку, мы поменяем пленку и сможешь поболтать. Начали.

Лента остановилась, рядом с динамиком погас маленький красный огонек с надписью «Воспроизведение» и зажегся зеленый, «Запись». Роджер взял микрофон и уже хотел сказать, что нет, никаких особенных проблем у него нет, когда глянул вниз и заметил, что его правая нога отсутствует.

Естественно, мы наблюдали за каждым движением на борту корабля.

Уже после первого месяца линия связи растянулась донельзя. Огромное расстояние играло свою роль. Пока космический корабль поднимался к марсианской орбите, Марс двигался. Земля тоже, и гораздо быстрее. Она успеет дважды обернуться вокруг солнца, прежде чем Марс завершит один оборот своей орбиты. Телеметрическим данным с корабля требовалось около трех минут, чтобы достичь центра связи Голдстоун. Мы были пассивными слушателями. А будет еще хуже. К тому времени, как корабль выйдет на орбиту вокруг Марса, команда с Земли, летящая со скоростью света, будет достигать его с получасовым запозданием. Мы отказались от непосредственного управления; корабль и его экипаж по сути дела были предоставлены самим себе.

А еще чуть позже Земля и Марс окажутся по разные стороны от Солнца, и помехи Солнца будут настолько искажать слабые сигналы корабля, что мы едва ли сможем уверенно принимать их. Но к тому времени на орбите вокруг Марса уже будет 3070, а немного погодя к нему присоединится МГД генератор. Тогда у них не будет нехватки энергии. Все было просчитано, орбиты, связь между собой, с орбитальным кораблем, с наземной станцией и с рыщущим вокруг Роджером.

Был запущен 3070, переведенный в холостой режим. Это был автоматический полет. Расчеты показали, что для обычного космического корабля уровни ионизации будут неприемлемо высокими. Поэтому конструкторы на мысе Канаверал сняли с корабля все системы жизнеобеспечения, всю телеметрию, системы самоликвидации и наполовину урезали возможности по маневру. Сэкономленный вес пошел на экранирование. Стартовавший корабль был молчаливым и безжизненным, и останется таким еще семь месяцев. Потом генерал Гизбург возьмет управление в свои руки и состыкует корабли. Это будет непросто, но такая у него работа.

МГД генератор был запущен месяц спустя, с экипажем из двух добровольцев и максимумом рекламы. Теперь заинтересованы были все. Не возражал никто, даже ННА. Первый запуск они вообще не заметили, после запуска 3070-го сообщили, что наблюдают за полетом, и предложили свои данные сети НАСА, а когда стартовал генератор, их посол вручил учтивую ноту с поздравлениями.

Определенно, что-то происходило.

И не только в психологии. В Нью-Йорке две недели подряд прошли без бунтов и стычек, а кое-где на главных улицах даже начали разгребать мусор. Зимние дожди погасили остатки обширных пожаров на СевероЗападе. Губернаторы Вашингтона, Орегона, Айдахо и Калифорнии объявили призыв добровольцев, и более ста тысяч молодых людей вызвались восстанавливать сгоревшие леса.

Последним эту перемену заметил президент Соединенных Штатов — он был слишком занят внутренними проблемами нации, расплодившейся до катастрофических пределов и потребляющей вне всяких мер. Но в конце концов и он понял, что происходят перемены, не только внутри Штатов, но и во всем мире. Азиаты отозвали свои подлодки в западную часть Тихого и в Индийский океаны, и когда Дэшу сообщили об этом, он снял трубку и позвонил Верну Скэньону.

— Думаю… — он сделал паузу, потрогав гладкое дерево столешницы, — думаю, у нас получается. Можешь похвалить за меня своих орлов. Слушай, может быть, тебе нужно что-то еще?

Но уже ничего было не нужно.

Теперь для нас не было дороги назад. Мы сделали все, что могли. Дальше все лежало в руках самой экспедиции.

Глава 14. МАРСИАНСКИЙ МИССИОНЕР

Дон Кайман позволял себе молиться не чаще шести раз в день. В молитвах он просил о разном: иногда о том, чтобы Тит Гизбург прекратил цыкать зубом, иногда (если кто-то перднет) — чтоб не слышать вони, подолгу висевшей в воздухе. Но в каждой молитве всегда звучали три просьбы: об успехе экспедиции, об исполнении предначертанного Господом, и — о здравии и благополучии его друга Роджера Торравэя.

Роджер пользовался особой привилегией: у него была своя, отдельная каюта. Правда, каютой этот тесный уголок назвать было трудно, да и отделяла его только эластичная шторка, тонкая, как паутина, и полупрозрачная. Но все-таки это была его каюта. Остальным приходилось делить одну кабину. Иногда Роджер делил ее вместе с ними, по крайней мере частично. То есть части Роджера лежали по всей кабине.

Кайман часто заглядывал за шторку. Для него полет был длинным и скучным. Как профессионал, он будет не у дел до тех пор, пока они не ступят на поверхность Марса, держать себя в форме и упражняться для его профессии тоже не требовалось. Ареология была статичной наукой, и останется таковой, если только после посадки ему не посчастливится внести в нее что-то новое. Поэтому сначала Кайман брал у Гизбурга уроки по бортовому оборудованию, а потом Брэд стал учить его техобслуживанию киборга в полевых условиях. Фантастическое создание, медленно ворочавшееся в поролоновом коконе, уже не казалось незнакомым. Кайман изучил каждый дюйм этого тела, внутри и снаружи. Уже через несколько недель он без всякого отвращения вывинчивал из глазницы искусственный глаз, или, сняв панель, ковырялся в пластиковых внутренностях.

Было чем заняться и кроме этого. Были музыкальные записи, иногда он читал какую-нибудь микрофишу, иногда во что-нибудь играл. В шахматах у них с Гизбургом силы были почти равные; они постоянно устраивали турниры (лучший результат Каймана был 38 партий из 75) и тратили личное эфирное время на передачу с Земли текстов шахматных партий. Отец Кайман охотно молился бы чаще, но после первой же недели ему стало ясно, что даже в молитвах можно переусердствовать. Поэтому он себя ограничил: утром, перед едой, вечером, перед сном — и все. Иногда, правда, он нуждался в допинге, и тогда шептал «Отче наш» или перебирал четки Его Святейшества. А потом снова возвращался к бесконечной наладке Роджера. У Каймана всегда был слабый желудок, но Роджер, судя по всему, был совершенно индифферентен к подобным вторжениям в его персону, и они не причиняли ему никакого вреда. Постепенно Кайман стал понимать скрытую красоту строения Роджера, в той части, что была творением Божьим, и в той, что была делом рук человеческих; и радовался первому и второму.

Не радовало его только то, что Бог и человеки сделали с рассудком Роджера. Его огорчали семь месяцев, вырванные из жизни его друга; его печалило, что любовь Роджера отдана женщине, которая не ставит ее ни в грош.

Но в среднем и целом — Кайман был счастлив.

Он никогда еще не участвовал в марсианской экспедиции, но его место было именно здесь. Он был в космосе дважды: полет на челноке, когда он был еще аспирантом и готовился к защите степени по планетологии, а потом три месяца на космической станции «Бетти». Эти полеты оказались всего лишь практикой, подготовкой к главному — экспедиции, которая увенчает собой его марсианские штудии.

Все, что он знал о Марсе, он узнал сквозь окуляр телескопа, или из наблюдений других, или из дедуктивных выводов. И он знал немало. Он смотрел и пересматривал телекадры с «Орбитеров», «Маринеров» и «Сервейеров». Он анализировал образцы марсианского грунта и камней. Он беседовал с каждым из американцев, англичан и французов, участвовавших в марсианских экспедициях, а также со многими русскими, японцами и китайцами.

Он знал о Марсе все. С самого детства.

Он вырос на Марсе Эдгара Райса Берроуза, красочном Барсуме, царстве мертвых охристых морей и несущихся по небу крошечных лун. Когда он подрос, он стал отличать факты от вымысла. Четырехрукие зеленые воины и краснокожие, яйцекладущие, прекрасные марсианские принцессы не существовали в реальности — по крайней мере, в той «реальности», которую отражает наука. Но он знал и другое — научная «реальность» менялась из года в год. Создавая Барсум, Берроуз не витал в облаках. Он почти дословно повторил «реальность», научно обоснованную самыми авторитетными учеными. И это Марс Персиваля Лоувелла, а не Берроуза, без следа растаял под взглядами мощных телескопов и космических зондов. В «реальности» — согласно научному мнению — жизнь на Марсе дюжину раз успела умереть и воскреснуть заново.

Впрочем, даже это так до конца и не прояснилось. Все зависело от философского вопроса: «Что есть жизнь?». Непременно существо, напоминающее обезьяну или дерево? Существо, которое зависит от растворимых питательных веществ, с биологией, основанной на воде, которое входит в окислительно-восстановительный цикл передачи энергии, и размножается, тем самым выделяясь на фоне окружающей среды? Дон Кайман думал иначе. Ему казалось слишком дерзкой самонадеянностью так сужать понятие «жизнь», ибо перед лицом всемогущего Создателя он всегда чувствовал себя смиренным неучем.

В любом случае, вопрос существования на Марсе жизни, генетически родственной земной, был еще не закрыт. По крайней мере, приоткрыт. Там действительно не открыли ни обезьян, ни деревьев. Даже лишайников или простых одноклеточных. Не обнаружилось даже таких обязательных условий для жизни, как свободный кислород или вода, признавался он себе с горечью — в его сердце никак не хотела умирать Дея Торис.

И все равно — если ни один человек до сих пор не поскользнулся на марсианских мхах, это еще не значило, что он не ступит на них нигде. Кайман не верил в это. До сих пор на Марсе высадилось меньше сотни людей. Суммарная исследованная ими площадь поверхности не превышала нескольких сотен квадратных миль. И это на Марсе! Где не было океанов, а значит, общая площадь поверхности превышала земную! С таким же успехом можно было утверждать, что ты изучил Землю, сделав четыре вылазки, в Сахару, на вершины Гималаев, в Антарктиду и на ледники Гренландии.

Ну, скажем, не совсем так, поправлял себя Кайман. Сравнение не совсем справедливое. Было несчетное число пролетов мимо Марса, искусственных спутников и автоматических станций, доставлявших образцы марсианского грунта.

Тем не менее — аргумент оставался разумным. Марса было слишком много. И никто не посмел бы утверждать, что на Марсе больше не осталось секретов. Возможно, будет найдена вода. Были многообещающие разломы. Форма некоторых долин была такова, что можно было предположить лишь одно: они выточены потоками воды. И даже если эти русла пересохли, там все еще могла быть вода, неизмеримые океаны воды, замкнутые под поверхностью. Кислород там был точно. В среднем немного, но средние значения не играли роли. В отдельных местах его могло быть много. А значит, там могла быть…

Жизнь.

Кайман вздохнул. Пожалуй, больше всего он сожалел о том, что не смог повлиять на выбор места посадки, перенести выбор на точку, которая лично для него была самым вероятным местом для жизни, район Солнечного озера. Выбор обернулся против него. Решение было принято на самом высоком уровне, и Дэш собственной персоной заявил: «Мне глубоко насрать, где и что там может быть живое. Я хочу, чтобы птичка села там, где легче всего сможет выжить наш мальчик».

Поэтому место посадки выбрали рядом с экватором, в северном полушарии; основными образованиями в этой местности были Изида и Непентес, а на стыке между ними находился невысокий кратер, который Дон Кайман про себя окрестил Домом.

И про себя же он очень сожалел о потере Солнечного озера, менявшего форму с временем года (Растения? Вряд ли… но была надежда!), о ярком W-образном облаке в районе каналов Улисс и Фортуна, возникшем во время большого противостояния, и ежедневно менявшем свои формы, о ярчайшей вспышке, яркостью шестой звездной величины (отраженный свет? термоядерный взрыв?), которую увидел Саеки в озере Титония первого декабря 1951 года. Кому-нибудь другому придется изучать все это. Он уже не сможет.

А так, если не считать этих сожалений, Дон Кайман был вполне доволен. Северное полушарие было мудрым выбором. Времена года здесь были благоприятнее, потому что, как и на Земле, зима в северном полушарии здесь наступала, когда оно было ближе всего к солнцу, а значит, в среднем и весь год был теплее. Зима была на двадцать дней короче лета; на юге, конечно, все было наоборот. И хотя Дом никогда не изменял формы, и не испускал ярких вспышек, вокруг него наблюдалось немало новообразовавшихся облачных формаций. Кайман не расставался с надеждой, что некоторые из облаков могут состоять хотя бы из кристалликов льда, если не из самой воды! Он немного пофантазировал о слепом ливне над марсианской равниной, а потом, уже серьезнее, подумал о больших залежах лимонита, обнаруженных неподалеку. Лимонит содержит большие количества связанной воды, и если марсианские растения или животные еще не созрели настолько, чтобы использовать ее, этим источником сможет воспользоваться Роджер.

Да, в целом он был доволен.

Еще бы. Он был на пути к Марсу! Это было для него источником огромной радости, и за это шесть раз в день он возносил благодарственные молитвы. И он хранил надежду.

Дон Кайман был слишком хорошим ученым, чтобы путать надежду с наблюдениями. Он сообщит только о том, что откроет. Но он знал, что хочет открыть. Он хотел открыть жизнь.

В течение отпущенного времени, девяносто один марсианский день на поверхности, он будет смотреть по сторонам. Это было известно всем. Собственно, это будет частью его ежедневного распорядка.

Но не всем было известно, почему Каймана так привлекала эта миссия.

Дея Торис не хотела умирать. Он все еще надеялся, что там будет жизнь, не просто жизнь, но разумная жизнь, не просто разумная жизнь, но живая душа, которую он сможет спасти и привести к Господу своему.

Все, что происходило на борту корабля, было под постоянным наблюдением, и сообщения об этом постоянно поступали на землю. Так что мы могли присматривать за ними. Мы следили за шахматными партиями и за спорами. Мы наблюдали, как Брэд хлопочет над частями Роджера, над сталью и над плотью. Мы видели, как однажды ночью пять часов проплакал Тит Гизбург. Он всхлипывал негромко, как во сне, и только качал головой, слабо улыбаясь сквозь слезы, в ответ на все старания Дона Каймана утешить его. Во многом у Гизбурга оказалась самая скверная роль в экипаже: семь месяцев туда, семь месяцев обратно, а в промежутке — три месяца безделья. Он будет в одиночестве кружить на орбите, пока Кайман, Брэд и Роджер будут резвиться на поверхности. Он будет в одиночестве, и он будет томиться от скуки.

И даже хуже. Семнадцать месяцев в космосе гарантировали, что весь остаток жизни ему будет обеспечен полный ассортимент мышечных, костных и сосудистых расстройств. Экипаж усердно упражнялся, упражнялись друг с другом и растягивая пружины, разводили руки и приседали — и все равно этого было мало. Из костей неотвратимо вымывался кальций, и неумолимо падала мышечная масса. Для тех, кто опустится на поверхность, три месяца на Марсе сыграют огромную роль. За это время они смогут оправиться от ущерба, и к возвращению будут в гораздо лучшей форме. Для Гизбурга такого перерыва не будет. Он проведет непрерывных семнадцать месяцев при нулевой тяжести, а последствия этого недвусмысленно продемонстрировал опыт предыдущих космоплавателей. Он проживет меньше лет на десять, а то и больше. Кто-кто, а он имел все основания разок всплакнуть.

А время шло, время шло. Месяц, два месяца, три. Вслед за ними в небеса поднималась капсула с 3070, а еще следом — магнитогидродинамический генератор, с экипажем из двух человек. За две недели до прибытия они торжественно перевели часы, вставив новые кварцы, настроенные на марсианский день. С этого момента они жили по марсианскому времени. На практике не было почти никакой разницы — марсианский день всего на тридцать семь минут длиннее земного, но главная перемена была в сознании.

За неделю до прибытия они начали ускорять Роджера.

Для Роджера семь месяцев пролетели, как тридцать часов субъективного времени. Он несколько раз поел, раз двадцать поговорил с остальными. Он получал сообщения с Земли, и на некоторые даже ответил. Попросил гитару, но ему отказали, заметив, что он не сможет сыграть. Он попросил снова, из чистого любопытства, и обнаружил, что это в самом деле так: он мог щипать струны, но звука не слышал. Он вообще ничего не слышал, кроме специально замедленных лент, или иногда что-то вроде тоненького попискивания. Воздух не проводил тех колебаний, которые он мог воспринимать. Когда магнитофон не соприкасался с рамой, на которой был закреплен Роджер, он не слышал даже записей.

Когда начали ускорять его чувства, Роджера предупредили. Шторку в его уголок оставили открытой, и он стал замечать мелькающие пятна движения. Вот мелькнул вздремнувший Гизбург, вот стали видны уже движущиеся фигуры, а немного погодя он даже смог различить, кто есть кто. Потом его перевели в режим сна, чтобы окончательно отрегулировать ранцевый компьютер, а когда он проснулся, он был один, шторка была задернута, и — и он услышал голоса.

Роджер отодвинул шторку, выглянул и уперся в улыбающуюся физиономию любовника своей жены.

— С добрым утром, Роджер! Ты снова с нами!

…А восемнадцать минут спустя, двенадцать на прохождение, остальное на дешифровку и обработку, эту сцену увидел на экране Овального кабинета президент.

И не только он один. Телесеть передала картинку в эфир, а спутники распространили ее по всему миру. На экраны смотрели в Поднебесном дворце в Пекине и в Кремле, на Даунинг стрит, Елисейских полях и на Гинзе.

— Сукины дети! — произнес Дэш историческую фразу. — Получилось!

— Получилось, — эхом откликнулся сидевший рядом Верн Скэньон. Потом добавил:

— Почти. Им еще нужно приземлиться.

— Что, с этим какие-то проблемы?

Настороженно:

— Насколько я знаю, нет…

— Бог, — благодушно заметил президент, — не может быть таким несправедливым. По-моему, самое время слегка ударить по бурбону.

Они смотрели еще с полчаса и с четверть бутылки. В следующие дни они увидели многое другое, они и остальной мир. Весь мир следил, как Гизбург проводит последние проверки и готовит марсианский посадочный модуль к разделению. Весь мир следил, как Дон Кайман под пристальным вниманием пилота отрабатывает посадку; именно он будет сидеть за пультом управления во время спуска с орбиты. Как Брэд последний раз прогоняет системы Роджера, а убедившись, что все в норме, прогоняет еще раз. И как сам Роджер плывет по кабине корабля и втискивается в посадочный модуль.

А после этого все видели, как посадочный модуль отделяется, и Гизбург с завистью провожает глазами факел тормозных двигателей, проваливающийся вниз с орбиты.

По нашим подсчетам, за посадкой наблюдало около трех с четвертью миллиардов людей. Смотреть особо было не на что: если ты видел одну посадку, ты видел все посадки. Но этот спуск был особенным.

Все началось в четверть четвертого утра по вашингтонскому, и президента специально разбудили пораньше, чтобы он мог посмотреть.

— Этот пастор, — нахмурился он, — какой из него пилот? Если что-то пойдет не так…

— Он обучен по полной программе, — поспешил успокоить президента помощник по НАСА. — Кроме того, он — всего лишь резерв третьей степени. Основное управление посадкой — автоматическое. Генерал Гизбург следит за посадкой с орбиты, и в случае неполадок он может взять управление на себя. Отцу Кайману не придется даже дотрагиваться к пульту, разве что откажет все одновременно.

Дэш пожал плечами, и помощник заметил, что пальцы у президента скрещены.

— А что остальные корабли? — спросил он, не отводя глаз от экрана.

— Никаких проблем, сэр. Компьютер выйдет на околомарсианскую орбиту через тридцать два дня, а генератор — еще через двадцать семь дней. Как только посадочный модуль опустится, генерал Гизбург проведет коррекцию орбиты и подведет корабль к Деймосу. Мы рассчитываем установить там и компьютер, и генератор, вероятнее всего, в кратере Вольтер. Гизбург найдет подходящее место.

— Угу. А Роджеру сказали, кто летит с генератором?

— Нет, сэр.

— Угу.

Президент оторвался от телеэкрана и встал. Подойдя к окну, он посмотрел на зеленую, благоухающую всеми ароматами июня лужайку перед Белым Домом.

— Из компьютерного центра в Александрии прибудет человек. Я хочу, чтобы ты был, когда он приедет.

— Да, сэр.

— Командор Кьярозо. Говорят, неплохой спец. В свое время был профессором в МТИ. Он утверждает, что с нашими прогнозами и расчетами по всей марсианской программе происходит что-то странное. Ты ничего такого не слышал?

— Нет, сэр, — встревожился помощник по НАСА. — Странное, сэр?

— Только этого мне еще не хватало, — дернул плечами Дэш. — Раскачать этот хренов проект, чтоб потом оказалось, что… Э! Что за черт?

Изображение на экране запрыгало, дернулось и исчезло, потом появилось снова и опять исчезло, оставив после себя только мерцающий растр.

— Все в порядке, сэр, — заторопился помощник. — Это торможение в атмосфере. При входе в атмосферу они теряют видеосвязь. Это влияет даже на телеметрию, но по всем параметрам у нас более чем достаточные допуски. Так что все в порядке, сэр.

— Это еще что за хреновина? — поинтересовался президент. — Я думал, все дело в том, что на Марсе вообще нет никакой атмосферы?

— Немного, сэр, но есть. Поскольку Марс меньше, то и гравитационный колодец у него мельче. В верхних слоях плотность атмосферы почти такая же, как и на Земле, на той же высоте, а именно там происходит торможение.

— Черт бы его подрал, — ругнулся президент. — Я не люблю такие сюрпризы! Почему меня никто об этом не предупредил?

— Видите ли, сэр…

— Ладно! Потом разберусь. Надеюсь, что сюрприз для Торравэя не окажется ошибкой… Ладно, потом. Что происходит сейчас?

Помощник посмотрел, не на экран, а на свои часы.

— Раскрытие парашюта, сэр. Они закончили торможение. Теперь им осталось только падать. Через несколько секунд… — и помощник указал на экран, который послушно сложился в картинку. — Вот! Теперь они в режиме управляемого спуска.

Они уселись и стали ждать, пока спускаемый модуль скользил вниз, в разреженном марсианском воздухе, под огромным куполом, в пять раз больше парашюта, рассчитанного на земной.

Когда они ударились о поверхность, лязг было слышно за сотню миллионов миль, словно десяток мусорных контейнеров грохнулось с крыши. Но модуль был рассчитан на это, а экипаж давным-давно сидел в своих защитных коконах.

Потом послышалось шипение и слабое потрескивание остывающего металла.

А потом голос Брэда:

— Мы на Марсе, — торжественно, как в церкви, произнес он, а Дон Кайман зашептал слова из ординара мессы: «Laudamus te, benedictimus te, adoramus te, glorificamus te. Gloria in exelsis Deo, et in terra pax hominibus bonae voluntatis».

И к знакомым словам добавил:

— Et in Martis.[5]

Глава 15. КАК ХОРОШАЯ НОВОСТЬ ПОПАЛА С МАРСА НА ЗЕМЛЮ

Когда мы впервые поняли, что существует серьезный риск войны — глобальной войны, которая уничтожит цивилизацию и сделает Землю необитаемой — то есть вскоре после того, как вообще обрели возможность что-либо понимать — мы решили предпринять колонизацию Марса.

Это было непросто.

В беде могла оказаться вся человеческая раса. Весь мир страдал от недостатка энергоресурсов, а это значило, что удобрения становились дороже, а это значило, что люди становились голоднее, а это значило напряженность, грозящую взрывом. Мировых ресурсов едва хватало для того, чтобы прокормить эти миллиарды людей. А нам нужно было изыскать свои ресурсы — в которых тоже была острая нужда — для долговременного планирования. Мы создали три отдельных узла мозгового штурма, и предоставили им все, что могли выкроить из повседневных потребностей. Один узел разрабатывал возможности разрешения растущей на Земле напряженности. Второй занимался созданием на Земле убежищ, чтобы даже в случае термоядерной войны могла бы выжить хотя бы малая часть из нас.

Третий исследовал внеземные возможности.

В начале казалось, что у нас тысячи путей выбора, и на каждом из трех основных направлений были очень многообещающие варианты. Один за одним эти варианты отпадали. По нашим прогнозам — не тем, которые мы представляли президенту Соединенных Штатов, а закрытым, которые распространялись только среди нас — вероятность термоядерной войны в ближайшее десятилетие составляла ноль девять и десять девяток после запятой, поэтому уже через год мы закрыли узел по разрешению международной напряженности. Создание убежищ, казалось, обещает больше. Сценарий наихудшего развития показал, что мест, по которым не будет нанесен прямой ядерный удар, не так много: Антарктика, частично Сахара, даже часть Австралии и множество островов. Было выбрано десять точек с вероятностью разрушения одна десятая или меньше; если взять все десять вместе, то вероятность их одновременного разрушения была незначительной. Но более детальный анализ показал, что у этой схемы есть два порока. Во-первых, мы не знали, сколько времени после такой войны в атмосфере будут оставаться долгоживущие изотопы, и по многим признакам, уровень ионизирующей радиации мог оставаться недопустимо высоким в течение тысячи лет. В таком временном масштабе вероятность выживания хотя бы одного из убежищ составляла уже значительно меньше пяти десятых. И, что хуже всего, требовались значительные капитальные вложения. Создание подземных убежищ, начиненных огромными количествами сложного электронного оборудования, генераторами, запасами топлива и тому подобным было невозможно с чисто практической точки зрения. Мы просто не смогли бы достать столько денег.

Поэтому мы прекратили работу и этого узла, и вложили все ресурсы, какие только могли себе позволить, в межпланетную колонизацию. Вначале это казалось самым несбыточным решением.

Но нам все-таки удалось — почти, почти! — совершить это. Когда Роджер Торравэй приземлился на Марсе, был завершен первый и самый трудный шаг. Когда корабли, летящие следом, займут свои места, на орбите или на поверхности планеты, выживание нашей расы будет обеспечено, и мы впервые сможем уверенно смотреть в будущее.

Вот почему мы с таким удовлетворением следили, как Роджер Торравэй делает первые шаги по поверхности планеты.

Ранцевый компьютер Роджера был триумфом конструкторской мысли. В нем размещалось три раздельных системы, конечно, с перекрестной связью, с совместным использованием ресурсов, но все вместе они могли обеспечить надежность ноль девять, по крайней мере до тех пор, пока резервный компьютер 3070 не выйдет на орбиту. Одна система была промежуточным звеном — медиатором в органах чувств Роджера, вторая контролировала нервную и мышечную подсистемы, позволявшие ему передвигаться. Третья передавала по телеметрии все, что поступало на входы органов чувств. Все, что видел он, видели и мы, на Земле.

Чтобы устроить это, пришлось немного потрудиться. В соответствии с теоремой Шэннона, частотный диапазон линии связи не позволял передать абсолютно все, но мы предусмотрели возможность случайной выборки. Передавался приблизительно один бит из сотни — сначала по радио в посадочный модуль (специально для этого мы выделили один канал), потом на орбитальный корабль, где плавал в невесомости Тит Гизбург, теряя кальций костей и глядя на телеэкран. Отсюда, профильтрованный и усиленный, сигнал в пакетном режиме передавался на один из синхронных спутников Земли, связанный в тот момент и с Марсом, и с Голдстоуном. Таким образом, все, что мы видели, было «настоящим» всего лишь на один процент. Но этого было вполне достаточно — остальное заполняла программа интерполяции, написанная для приемника в Голдстоун. Гизбург видел только последовательность неподвижных кадров; на Земле все, что видел Роджер, выглядело, почти как прямой телерепортаж с места событий.

На всей Земле, на телеэкранах всех стран, люди видели бурые горы, поднимающиеся на десять миль в высоту, видели отсветы марсианского дня в иллюминаторах посадочного модуля, и даже могли разглядеть выражение на лице Дона Каймана, когда он поднялся с колен после молитвы и в первый раз выглянул на Марс.

В Поднебесном Дворце, в Пекине, чтобы посмотреть эту передачу, повелители Новой Народной Азии прервали заседание планового совета. Они смотрели эти кадры со смешанными чувствами — это был триумф Америки, не их. В Овальном кабинете ликование президента Дешатена не омрачалось ничем. Это был не только триумф Америки, это был его личный триумф: он навсегда останется президентом, который утвердил человечество на Марсе. И почти каждый радовался, хоть немного — даже Дори Торравэй, которая, закрывшись в комнате у себя в магазине, сидела, подперев голову руками, смотрела на экран и пыталась прочесть, что написано в глазах ее мужа. Ну, и конечно, за городом, в большом белом кубе института, все, кто оставался на дежурстве, не отрываясь, следили за передачами с Марса.

Для этого у них хватало свободного времени, потому что больше делать было особенно нечего. Удивительно, насколько пустым стало казаться здание, как только Роджер покинул его.

Все сотрудники были награждены, все, начиная с кладовщиков: личная благодарность от президента, тридцатидневный внеочередной отпуск и повышение в должности. Клара Блай использовала свой отпуск, чтобы все-таки продолжить неоднократно откладывавшийся медовый месяц. Вейднер и Фрилинг потратили это время на черновой вариант монографии Брэда, отправляя ему на орбиту каждый лист, вынутый из машинки, и получая через Голдстоун правленый вариант. Верн Скэньон, естественно, отправился вместе с президентом в торжественное турне по пятидесяти четырем штатам и столицам двадцати иностранных государств. Бренда Хартнетт со своими детьми дважды появилась на телевидении. Их засыпали кучей подарков. Вдова человека, который погиб, чтобы доставить Роджера Торравэя на Марс, теперь была миллионершей. Когда корабль стартовал и Роджер отправился к Марсу, у каждого из них был свой звездный час, особенно в последние дни перед посадкой.

А затем мир взглянул на Марс глазами Роджера — и его брата за спиной — и вся их слава развеялась. С этого мгновения все лавры принадлежали Роджеру.

Мы тоже смотрели.

Мы видели Брэда и Дона Каймана, в скафандрах, завершающих последние проверки перед выходом на поверхность. Роджер в скафандре не нуждался. Он напряженно застыл перед люком, как сеттер, принюхиваясь к разреженному воздуху. Большие черные крылья покачивались у него над головой, впитывая лучи непривычно маленького и непривычно яркого солнца. Через телекамеру внутри аппарата мы видели силуэт Роджера, на фоне тускло-коричневых и песчаных цветов резкого марсианского горизонта…

А потом мы увидели то, что он видел собственными глазами. Когда Роджер взглянул на яркие, искрящиеся цвета планеты, для жизни на которой он был создан — она показалась ему прекрасной, манящей, сказочной страной.

На песок уже опустилась складная лесенка из магниевого сплава, но Роджер не нуждался в ступеньках. Он спрыгнул вниз, взмахнув крыльями — для равновесия, а не для полета — и легко опустился на меловую оранжевую поверхность; выхлоп посадочных двигателей оголил ее, сдув всю пыль по сторонам. Он на мгновение замер, обводя свои владения большими стрекозиными глазами.

— Не торопись, — прозвучал у него в голове голос Дона Каймана. — Для начала проведи запланированные упражнения.

Роджер усмехнулся, даже не оглянувшись.

— Конечно, — ответил он и зашагал прочь. Сначала он шел, потом побежал трусцой, потом — бросился в полную силу. Если по улицам Тонки он несся со скоростью машин, то здесь — мчал, как молния. Он громко захохотал. Он изменил частотную характеристику глаз, и возвышавшиеся вдалеке холмы засверкали яркой голубизной, а монотонная равнина расцвела мозаикой зелени, желтого и красного. «Как здорово!» — прошептал он, и приемники посадочного модуля уловили эти почти не высказанные слова и донесли их до Земли.

— Роджер, — въедливо скрипнул голос Брэда, — ты бы не убегал далеко, пока мы не подготовим джип.

Роджер обернулся. Те двое возились у модуля, снимая сложенный вездеход, прикрепленный рядом с люком.

Он вприпрыжку поскакал к ним.

— Вам помочь?

Они могли бы и не отвечать. Конечно, им нужна была помощь: в своих скафандрах для них было серьезной задачей даже отстегнуть крепления, удерживавшие колеса с плетеными проволочными шинами.

— В сторонку, — скомандовал он, быстро освободил колеса и развернул «лапы». У вездехода было и то, и другое: колеса для равнины и «лапы» для пересеченной местности. Его разрабатывали, как самое гибкое и универсальное средство передвижения по Марсу, но таким средством стал не он, а Роджер. Когда вездеход был готов, он тронул их за плечи:

— Я буду держаться на виду, — и бросился прочь, любоваться калейдоскопическими пригорками, красочными, как у Дали, неотразимыми…

— Это опасно! — прокричал ему вслед Брэдли. — Подожди, пока мы не проверим джип! Если с тобой что-то случится…

— Ничего не случится! — отозвался Роджер. Он не мог ждать. Наконецто он мог испробовать свое тело в том, для чего его создали, и ему не терпелось. Он бросился бегом. Вприпрыжку. Он не успел опомниться, как уже оказался в двух километрах от модуля, оглянулся назад, увидел, что те медленно тащатся вслед за ним, и побежал дальше. Кислородная система подняла уровень содержания, чтобы компенсировать возросшую потребность; его мускулы без труда справлялись с нагрузкой. Вперед его несли, конечно, не мускулы, а встроенные в него сервосистемы, но управляли ими крошечные мышцы, соединенные с нервными окончаниями. Вот когда окупились все тренировки. Он без всяких усилий выжимал двести километров в час, перемахивая через маленькие расселины и кратеры, прыжками поднимаясь и опускаясь по склонам больших.

— Возвращайся, Роджер! — это был встревоженный голос Дона Каймана.

Потом пауза, а Роджер все не останавливался, тогда в поле зрения что-то головокружительно мелькнуло и его окликнул совсем другой голос:

— Домой, Роджер! Пора.

Он застыл, как вкопанный, пробороздив в песке глубокий след, взмахнул крыльями в почти неощутимом воздухе, чуть не упал, но всетаки удержал равновесие.

— Давай, милый! — хихикнул знакомый голос. — Будь хорошим мальчиком и возвращайся.

Голос Дори.

Оседающее облачко песчаной пыли сгустилось в фигуру Дори, под стать голосу. Дори, улыбающаяся всего в десятке метров, длинные ноги в шортах, легкомысленный лифчик, темные волосы, раздуваемые ветерком.

Радио в голове снова рассмеялось, на этот раз голосом Дона Каймана.

— Не ожидал, а?

Прежде чем ответить, Роджеру потребовалось некоторое время.

— Ага, — выдавил он.

— Это идея Брэда. Мы записали Дори еще на Земле. Когда тебе потребуется сигнал тревоги, сигналить будет Дори.

— Ага, — повторил Роджер. Улыбающаяся фигура у него на глазах стала расплываться, цвета — блекнуть.

Он повернулся и побрел назад. Возвращение заняло намного больше, чем радостный бросок вперед, и цвета уже не казались такими ярким.

Дон Кайман правил вездеходом навстречу медленно плетущемуся Роджеру, попутно стараясь овладеть искусством усидеть в пляшущем сидении, так, чтобы поменьше швыряло в привязных ремнях. Об удобстве не могло быть и речи. Скафандр, так тщательно подогнанный к его телу на Земле, кое-где сел, а кое-где — растянулся. А может быть, это он сам кое-где усох, а кое-где раздался, напомнил себе Кайман. В конце концов, он не так уж усердно относился к физическим упражнениям. Кроме того, ему хотелось в туалет. Можно было облегчиться с помощью соответствующего трубопровода, встроенного в скафандр, и он знал, как это сделать, но не хотел им пользоваться.

На неудобство наслаивались зависть и сомнения. От греха зависти он мог легко избавиться, как только найдет, кому исповедаться. Вполне понятный грех, подумал он, особенно, если учесть явные преимущества Роджера перед ними обоими. С сомнениями было сложнее, это был грех не перед Господом, а перед экспедицией. Слишком поздно было сомневаться. Может быть, было ошибкой встраивать в систему аварийного оповещения жену Роджера. Он даже не представлял, насколько запутанные чувства может испытывать к ней Роджер. Поправлять это было уже слишком поздно.

Брэд, кажется, не испытывал никаких сомнений. Он с гордостью ухмылялся, глядя на Роджера.

— Ты заметил? — гордо поинтересовался он. — Ни разу не споткнулся! Абсолютная координация. Все сходится, био и серво. Все, как пописаному, Дон!

— Слишком рано говорить об этом, — неохотно ответил Дон, но Брэд не обращал внимания. Кайману захотелось выключить радио в скафандре, но с таким же успехом он мог выключить и свое внимание. Он огляделся по сторонам. Они приземлились вскоре после рассвета, но больше, чем полдня, ушло на последние проверки перед выходом и сборку джипа. Наступал вечер. Им придется вернуться до темноты, подумал он про себя. Роджер смог бы найти путь и в свете звезд, но для него с Брэдом это предприятие будет рискованнее. Может быть, в другой раз, когда они наберутся опыта… Ему в самом деле очень хотелось этого, хотелось шагнуть в угольную тьму ночи Барсума, под звезды, огненные булавки, пронизывающие черный бархат неба. В другой раз.

Они были на большой равнине, покрытой кратерами. Сперва было трудно определить расстояние. Глядя сквозь стекло шлема, Кайман не сразу вспомнил, как далеко лежат горы. То есть умом он знал это, он назубок помнил каждый квадрат марсианских карт на двести километров вокруг точки посадки. Но почти абсолютная видимость вводила в обман его чувства. Он знал, что горы на западе находятся в сотне километров от них, и высотой они почти в десять километров. Сейчас они выглядели, как холмы неподалеку.

Он притормозил и остановил джип в нескольких метрах от Роджера. Брэд завозился с ремнями, отстегнулся, сполз с сиденья, и неуклюже медленно заковылял к Роджеру.

— Все в порядке? — нервно спросил он. — Конечно, в порядке, сам вижу. Как равновесие? Закрой глаза, пожалуйста — я имею в виду, отключи зрение.

Он беспокойно уставился в поблескивающие множеством граней полушария.

— Отключил? Сам знаешь, мне отсюда не видно.

— Отключил, — произнес голос Роджера в радиоприемнике.

— Отлично! Нет никакого головокружения, а? С равновесием все в порядке? Теперь, — продолжал он, обходя Роджера со всех сторон, — теперь, не открывая глаз, подними и опусти обе руки, еще разок… Отлично! А теперь повращай ими, в разные стороны…

Кайман не видел его лица, но улыбка до ушей прямо-таки сквозила в голосе Брэда.

— Прекрасно, Роджер! Кругом оптимум!

— Мои поздравления вам обоим, — заметил Кайман, наблюдая за представлением из вездехода. — Роджер?

Голова повернулась к нему, и хотя в искусственных глазах ничего не изменилось, Кайман понял, что Роджер смотрит на него.

— Я только хотел сказать, — продолжал он, даже не представляя, куда его заведет фраза, — я хотел сказать, что… извини, что мы не предупредили тебя насчет Дори, что она будет извещать тебя о тревоге. Извини. Мне просто показалось, что мы и так приготовили тебе слишком много неожиданностей.

— Ничего страшного, Дон.

Беда с его голосом, снова подумал Кайман, по тону ничего не определишь.

— И если уж об этом зашла речь, — продолжал он, — я думаю, мы должны сказать, что для тебя есть еще один сюрприз. Но на этот раз приятный, по-моему. Вслед за нами сюда летит Сьюли Карпентер. Ее корабль прибудет через пять недель.

Никакого ответа и никакого выражения.

— Что же, — наконец откликнулся Роджер, — это очень хорошо. Она славная девушка.

— Да.

После этого разговор безнадежно увяз, и потом, Брэду не терпелось прогнать Роджера через очередную порцию приседаний и наклонов. Кайман позволил себе воспользоваться привилегиями туриста и побродить вокруг. Он обернулся, посмотрел на далекие горы, прищурившись, покосился на яркое солнце (даже сквозь автоматически темнеющее стекло шлема на него было больно смотреть), потом огляделся по сторонам. С трудом, неловко опустился на колени и загреб горсть каменистой почвы рукой в перчатке. Завтра это будет его работой, систематический сбор образцов — одна из второстепенных задач экспедиции. Даже после полудюжины высадок человека и около сорока автоматических станций, земные лаборатории требовали все больше и больше образцов марсианского грунта. Но пока он позволил себе просто помечтать. В этой почве было много лимонита, кварцевая галька была совсем необветренной; хотя кромки уже потеряли свою остроту, этим камешкам было еще далеко до гладких окатанных голышей. Он копнул поглубже. Сверху лежала желтоватая пыль, глубже почва была темнее и более крупная. Что-то блеснуло, почти как стекло. Кварц? удивился он и машинально разгреб вокруг.

И замер, охватив руками комок прозрачного вещества неправильной формы.

У него был черешок. Черешок, который уходил глубоко в почву, разветвляясь темными отростками с шероховатой поверхностью.

Корни.

Дон Кайман вскочил, рывком оборачиваясь к Брэду и Роджеру.

— Поглядите! — вскричал он, выдернув предмет своей рукой в металлической рукавице. — Господи Боже мой, вы только посмотрите на это!

Присевший Роджер, как молния, разогнулся и прыгнул к нему. Одна рука выбила блестящий хрустальный предмет так, что он отлетел вверх метров на пятьдесят. Металл перчатки прогнулся, Кайман ощутил в предплечье острую, режущую боль, и увидел вторую руку, опускавшуюся на его шлем, подобно лапе разъяренного гризли — и это было последнее, что он увидел.

Глава 16. В ОЖИДАНИИ НЕПРИЯТНОСТЕЙ

Верн Скэньон остановил машину как попало, не обращая внимания на желтые разграничительные линии автостоянки, выскочил наружу и вдавил палец в кнопку лифта. Его разбудили всего сорок минут назад, но сонливости уже как не бывало. Больше того, он был сердит и ждал неприятностей. От крепкого сна его пробудил звонок от секретаря президента. Президент изменил курс своего самолета, чтобы заглянуть в Тонку — и «обсудить некоторые проблемы, связанные с перцепционными системами командора Торравэя». Проще говоря, надрать задницу. Скэньон узнал о неожиданном нападении Роджера на отца Каймана только в машине, торопясь в здание института на встречу с президентом.

— Доброе утро, Верн, — Джонни Фрилинг тоже выглядел перепуганным и сердитым. Скэньон протиснулся мимо него в свой кабинет.

— Входи, — рявкнул он. — Теперь, быстро и односложно. Что случилось?

— Я не могу отвечать за… — жалобно начал Фрилинг.

— Фрилинг.

— Системы Роджера немного переусердствовали с реакцией. Вероятно, Кайман резко пошевелился, и системы моделирования ситуации расценили это, как нападение. Роджер стал защищаться и оттолкнул Каймана.

Скэньон свирепо посмотрел на него.

— И сломал ему руку, — поправился Фрилинг. — Это простой перелом, генерал. Без осложнений. Простой перелом, быстро заживет — ему просто придется некоторое время обойтись одной рукой. Жалко Каймана, конечно. ему будет не очень удобно…

— Мудак твой Кайман! Он что, не знал, как себя вести с Роджером?

— Нет, он знал. Но ему показалось, что он нашел образец марсианской жизни! Это же так удивительно! Он просто хотел показать это Роджеру.

— Жизнь? — в глазах Скэньона блеснул свет надежды.

— Кажется, какой-то вид растения.

— А точнее сказать они не могут?

— Нну, Роджер, кажется, выбил его у Каймана из рук. Брэд потом искал, но не нашел.

— Господи Исусе, — фыркнул Скэньон. — Фрилинг, скажи мне одну вещь. Что за банда идиотов там собралась?

На такие вопросы не полагается отвечать, так что Скэньон не ждал ответа.

— Через двадцать минут в эту дверь войдет президент Соединенных Штатов, и он захочет узнать, слово за словом, что произошло и почему. Я не знаю, о чем он будет спрашивать, но я знаю, что мне не хотелось бы ему отвечать, и это: «Не знаю!». Так что не стесняйся, Фрилинг. Расскажи мне еще разок, что произошло, почему это произошло, почему мы не думали, что это может произойти, и как, черт бы меня побрал, мы можем гарантировать, что такое не случится снова.

На это ушло несколько больше двадцати минут, но у них было время: президентский самолет прибыл с опозданием, и когда Дэш появился, Скэньон уже был готов, насколько он вообще мог быть готовым, к его вопросам. И даже к бешенству на лице президента.

— Скэньон, — выстрелил президент с порога, — я тебя предупреждал. На сей раз ты зашел слишком далеко, и кажется, мне придется заняться твоей задницей вплотную.

— Человека нельзя высадить на Марсе без риска, господин президент!

Дэш несколько мгновений смотрел ему прямо в глаза.

— Возможно. Как состояние священника?

— У него сломана лучевая кость, но она срастется. Есть нечто более серьезное. Он считает, что нашел на Марсе жизнь, господин президент!

— Да, я слышал, что-то вроде растения, — кивнул Дэш. — Но он же умудрился потерять его!

— Пока. Кайман — надежный человек. Если он сказал, что нашел что-то важное, это так и есть. Он найдет это снова.

— Я от всей души надеюсь на это, Верн. Но не увиливай. Почему это могло случиться?

— Незначительное превышение контроля со стороны систем восприятия. Все дело в этом, господин президент, и именно в этом. Чтобы он мог реагировать быстро и сообразно, нам пришлось вмонтировать в него системы оценки ситуации. Если нужно привлечь его внимание к неотложным сообщениям, он видит изображение своей жены, говорящей с ним. Если он должен отреагировать на опасность, он видит что-нибудь пугающее. Так его мозг не отстает от рефлексов, вложенных в его тело. Иначе он бы стал сумасшедшим.

— А сломать попу руку — не сумасшествие?

— Нет! Это был несчастный случай. Когда Кайман кинулся к ним, он расценил это, как настоящее нападение. И отреагировал. Да, господин президент, в этом случае он ошибся, и это стоило нам сломанной руки — но предположим, что была настоящая угроза? Любая угроза? Он бы встретил ее во всеоружии. Что бы это не оказалось! Он неуязвим, господин президент. Ничто не сможет застать его врасплох.

— Угу, — покачал головой президент, и немного помолчав, добавил, — Может быть, и так.

Потом на мгновение посмотрел в пространство над головой Скэньона и спросил:

— А что с другим дерьмом?

— Каким дерьмом, господин президент?

Дэш раздраженно пожал плечами.

— Насколько я понимаю, там какая-то ошибка со всеми нашими компьютерными прогнозами. Особенно с теми опросами общественного мнения.

В голове у Скэньона зазвенели сигналы тревоги.

— Господин президент, — неохотно начал он, — на моем столе скопилось множество бумаг, которые я еще не смотрел. Вы же знаете, что в последние дни у меня было множество поездок…

— Скэньон, — прищурился президент. — Я ухожу. Прежде чем ты займешься чем-нибудь еще, я хочу, чтобы ты разобрал бумаги на твоем столе, нашел эту бумагу и прочитал ее. А завтра, в восемь утра, я жду тебя в моем кабинете, и хочу услышать, что происходит. Конкретно три вещи: первое, я хочу услышать, что с Кайманом все в порядке. Второе — я хочу, чтобы эта живая штука нашлась. Третье — я хочу знать, в чем дело с компьютерными прогнозами, и лучше бы им тоже оказаться в порядке. До завтра, Скэньон. Знаю, сейчас только пять утра, но тебе лучше не возвращаться в кровать.

К тому времени мы могли убедить Скэньона и президента в одном. Предмет, который выкопал из почвы Кайман, действительно был формой жизни. Мы восстановили изображение, увиденное глазами Роджера, отфильтровали интерполяции и увидели точно то, что видел он. Президенту и его советникам еще не пришло в голову, что можно сделать такое, но это было возможно. Подробных деталей разобрать было нельзя из-за ограниченных данных, но своей формой предмет напоминал артишок с шершавыми листочками, загнутыми вверх, и немного — гриб; его укрывала шапочка из прозрачного вещества. Кроме того, у него были корни, и если только он не был объектом искусственного происхождения (максимальная вероятность ноль одна сотая), то это была форма жизни. Мы не сочли это особенно интересным, за исключением, конечно, того, что это подстегнет общий интерес к марсианскому проекту. Что же касается сомнений, брошенных на компьютерные прогнозы развития ситуаций, этим мы были заинтересованы гораздо больше. Мы уже давно следили за развитием событий, с того момента, как аспирант по имени Байрн написал программу для системы 360, чтобы проверить результаты работы его настольной машины, в свою очередь проверявшей некоторые результаты опросов общественного мнения. И мы были обеспокоены этим ничуть не меньше президента. Однако вероятность каких-либо серьезных последствий представлялась весьма низкой, особенно теперь, когда все шло гладко. МГД генератор был уже почти готов к последним коррекциям курса перед выходом на орбиту; мы выбрали для него место установки в кратере Вольтер, на спутнике Деймос. И почти вслед за ним летел корабль с 3070 и двумя членами экипажа, в том числе Сьюли Карпентер. На самом Марсе уже началось возведение постоянной станции. Они немного отставали от графика. Инцидент с Кайманом замедлил работы, не только из-за того, что тот вышел из строя, но и потому, что Брэд настоял на неполной разборке и проверке ранцевого компьютера Роджера. Сбоев не было, но чтобы они убедились в этом, потребовалось два дня, а потом, вняв мольбам Каймана, они еще разыскивали его марсианскую форму жизни. Брэд с Роджером нашли ее, или не именно ее, а десятки аналогичных экземпляров, и оставили Каймана в посадочном аппарате заниматься изучением, а сами взялись за сооружение купола.

Первым делом необходимо было найти участок с подходящим строением. Поверхность должна была как можно больше напоминать земную почву, и в то же время скальные породы должны были залегать неглубоко. Полдня пришлось забивать в грунт взрывные заряды и прислушиваться к их эху, прежде чем они убедились, что нашли именно то, что нужно.

Затем, с немалыми усилиями, были развернуты солнечные генераторы, и они стали выпаривать подземные воды, содержавшиеся в горных породах. При виде первого крошечного облачка пара над трубкой они устроили настоящую овацию. Это облачко можно было просто не заметить: совершенно сухой марсианский воздух жадно впитывал каждую молекулу воды, не успевала она покинуть патрубок выпаривателя. Но если нагнуться к самому отверстию, было видно еле заметное дрожание, почти невидимый парок, искажавший очертания видимых за ним предметов. Да, это был самый настоящий водяной пар.

Следующим шагом было расстелить три огромных круга мономолекулярной пленки, самый маленький внизу, самый большой сверху, и плотно соединить с грунтом края верхнего. Затем они сняли с вездехода на проволочных колесах насосы и запустили их. Марсианская атмосфера была чрезвычайно разреженной, но все-таки она была, и в конечном итоге насосы наполнят купол, частично диоксидом углерода и азотом из атмосферы, частично водяным паром, который они выпаривают из камней. Ни в том, ни в другом, конечно же, не было кислорода, но за этим дело не станет — они добудут его, точно тем же способом, как Земля производит свой кислород: высадив фотосинтезирующие растения.

Чтобы наполнить внешний купол до запланированных четверти килограмма давления, потребуется четыре — пять дней. Затем они начнут надувать второй, этот до килограмма (из-за уменьшения объема это повысит давление во внешней оболочке до полукилограмма). Наконец, они наполнят внутренний купол до двух килограмм, и у них будет среда, в которой люди смогут жить без скафандров, и даже дышать — как только саженцы дадут им, чем дышать.

Конечно, Роджер не нуждался во всем этом. Он не нуждался в кислороде, и растения были не нужны ему даже в качестве пищи, во всяком случае, очень немного и очень редко. Вероятно, под неиссякающим светом солнца он мог жить вечно, получая от него основную энергию, плюс микроволны, которые потекут с МГД генератора, как только он встанет на свое место. Той крошечной, незаметной части животного, которая в нем еще оставалась, надолго хватит концентратов с корабля, и только потом, где-то через пару марсианских лет, он начнет зависеть от баков с гидропоникой и тех семян, которые уже прорастали в герметичных парниках под куполом.

Все это заняло несколько дней, поскольку от Каймана большой помощи ждать не приходилось. Даже облачение в скафандр было для него бесконечной мукой, поэтому почти все время он оставался в посадочном модуле. Когда дошло дело до переноски баков со старательно собиравшимися нечистотами из туалета в купол, Кайман все же смог протянуть им руку помощи. «Именно эту руку», заметил он, пытаясь обхватить магниевый сборник здоровой рукой.

— У тебя неплохо получается, — подбодрил его Брэд. Во внутреннем куполе давление уже было достаточным, чтобы поднять его над головами, но еще слишком мало, чтобы сбросить скафандры. И это только к лучшему, сообразил Брэд, так им не слышно, какой вонищей они загаживают стерильную почву.

К тому времени, когда купол полностью расправился, давление в куполе подошло к сотне миллибар. Таково давление воздуха на Земле, на высоте около десяти миль над уровнем моря. Это, конечно, не та среда обитания, в которой незащищенный человек может нормально жить и работать, но в этой среде он погибнет, только если что-то убьет его. Уже вполовину меньшее давление погубило бы его мгновенно — жидкости в организме вскипели бы при комнатной температуре.

Когда внутреннее давление достигло уровня 100 миллибар, все трое протиснулись через три последовательных шлюза, а потом Брэд и Дон Кайман торжественно сняли свои скафандры. Потом они нацепили маски, вроде загубников акваланга, чтобы дышать — внутри купола все еще не было кислорода. Но они могли дышать чистым кислородом из баллонов на спине, и теперь, внутри перенесенного кусочка Земли в сотню метров диаметром и с десятиэтажный дом высотой, могли чувствовать себя почти так же свободно, как и Роджер.

А под сводом купола уже проклевывались и прорастали ровные рядки посаженных ими семян.

Тем временем…

Корабль с магнитогидродинамическим генератором достиг орбиты Марса, с помощью генерала Гизбурга сравнял свою орбиту с Деймосом и опустился в кратере. Это была безупречная посадка. Корабль выпустил опоры, ввинтился ими в грунт и намертво закрепился. Короткий импульс маневровых двигателей проверил его устойчивость: теперь корабль был частью самого Деймоса. Системы генератора начали готовиться к выходу в рабочий режим. Огонек ядерного синтеза разжег костер плазмы, радар нащупал цель, захватил купол и энергия потекла. На поверхности плотность энергии была настолько низка, что Брэд с Кайманом даже ничего не почувствовали, а для Роджера это казалось согревающим солнечным светом; полоски фольги на внешнем куполе собирали эту невидимую микроволновую энергию, и направляли ее к насосам и батареям.

Термоядерного топлива хватит на пятьдесят лет. По крайней мере на это время у Роджера и его ранцевого компьютера будет энергия. Что бы там не случилось на Земле.

А еще тем временем…

Происходили другие стыковки.

На долгой спирали от Земли к Марсу, у Сьюли Карпентер и ее пилота, Динти Мейгана, было полно свободного времени. И они нашли, чем заняться.

Половой акт в состоянии невесомости представляет некоторые проблемы. Сначала Сьюли пришлось пристегнуться за талию привязным ремнем, потом Динти обнял ее, а она обвила его ногами. Они двигались медленно, как в воде. Прошла целая вечность, сладкая и разморенная, прежде чем Сьюли достигла оргазма, а Динти был еще неторопливее. Они кончили, даже не запыхавшись. Сьюли потянулась, натянув животом ремень, и зевнула.

— Как здорово, — пролепетала она сонно. — Я это запомню.

— Мы оба запомним это, радость моя, — неправильно истолковал ее слова Динти. — По-моему, это самая лучшая позиция. В следующий раз…

— Следующего раза не будет, милый Динти, — покачала она головой, перебив его. — Это был последний.

Он откинул голову и уставился на нее.

— Что?

Она улыбнулась. Ее правый глаз был всего в нескольких сантиметрах от его левого, поэтому они видели друг друга в необычном ракурсе. Она потянулась вперед и потерлась щекой о его небритую щеку.

Он помрачнел и отделился от нее, неожиданно почувствовав себя голым там, где только что был просто раздетым. Вытянул засунутые за поручень шорты и влез в них.

— В чем дело, Сьюли?

— Ни в чем. Мы почти готовы к выходу на орбиту, вот и все.

Он оттолкнулся, поплыв спиной через тесную кабину, чтобы лучше ее рассмотреть. На Сьюли стоило посмотреть. Ее волосы снова стали светлыми, а глаза без контактных линз — карими, и даже после почти двухсот дней кряду, проведенных не больше, чем в десяти метрах от нее, для Динти Мейгана она все еще выглядела привлекательно.

— А я-то думал, что знаю тебя насквозь, — мечтательно заметил он.

— О женщине этого никогда не скажешь.

— Да брось, Сьюли! В чем дело, собственно? Ты говоришь так, как будто все это время собиралась… Эй! — до него дошло. — Ты вызвалась добровольцем в этот полет не для того, чтобы лететь на Марс — ты летела к другому! Правильно? К одному из ребят, которые летели впереди?

— А ты соображаешь, Динти, — гордо заметила она. — Правда, не всегда там, где хотелось бы.

— И кто же это, Брэд? Гизбург? Неужели священник?… погоди-ка! — и он покачал головой. — Да. Конечно. Тот самый, с которым ты путалась еще на Земле. Киборг!

— Полковник Роджер Торравэй, человек, — поправила она. — Такой же человек, как и ты, за исключением некоторых улучшений.

Он рассмеялся, скорее с горечью.

— За исключением кучи улучшений и за исключением яиц.

Сьюли расстегнула свой ремень.

— Динти, — любезно заметила она. — Мне нравилось заниматься с тобой сексом. Я уважаю тебя. Ты самый приятный попутчик, какого только можно было пожелать в этом проклятом Богом бесконечном путешествии. Но есть некоторые вещи, которых я не хочу от тебя слышать. Ты прав, так случилось, что у Роджера нет яичек, причем именно сейчас. Но он — человек, который заслуживает уважения и любви, и он такой — единственный, что встретился мне за последнее время. А я искала, ты уж поверь.

— Спасибо!

— Ну хватит, Динти, дорогой. Ты же знаешь, что ты не ревнивец. И у тебя уже есть жена.

— Она у меня будет в будущем году! А это еще нескоро.

Та только с улыбкой пожала плечами.

— Да послушай, Сьюли! Есть вещи, в которых меня не обманешь. Ты же обожаешь трахаться!

— Я люблю интимные отношения, — поправила она, — и я люблю ощущать оргазм. Но больше всего я люблю заниматься этими вещами с тем, кого люблю, Динти. Без обид.

— Ждать тебе придется долго, крошка, — ехидно прищурился он.

— Может быть, и нет.

— Как же. Я не увижу Ирен еще семь месяцев, да и ты вернешься не раньше, и вот тогда-то все и начнется. Его придется еще складывать для тебя обратно. Это если предположить, что его вообще смогут сложить обратно. Похоже, что тебя ждет долгий перерыв в ебле.

— О, Динти. По-твоему, я обо всем этом не думала? — она погладила его по плечу, проплывая к своему шкафчику. — Секс — это не просто сношение. И член во влагалище — не единственный путь к оргазму. И секс — это не только оргазм. Не говоря уже о любви.

— А Роджер, — продолжала она, вползая в спортивный костюм, не столько ради приличий, сколько ради карманов, — Роджер — находчивый и любящий человек, как и я. Так что мы что-нибудь придумаем, по крайней мере, до тех пор, пока не прилетят остальные колонисты.

— Остальные? — дернул он плечами. — Остальные колонисты?

— А ты еще не догадался? Я не собираюсь возвращаться с вами, Динти, и думаю, что Роджер тоже. Мы собираемся стать марсианами!

И совсем тем временем…

В Овальном кабинете Белого Дома, перед президентом Соединенных Штатов стояли Верн Скэньон и молодой человек, с кофейной кожей, в темных очках и с плечами профессионального футболиста.

— Так значит, это вы, — начал президент, измерив молодого человека взглядом с ног до головы. — Это вы думаете, что мы не знаем, как пользоваться компьютером.

— Нет, господин президент, — спокойно ответил молодой человек. — Я не думаю, что проблема состоит именно в этом.

Скэньон вежливо кашлянул.

— Это Байрн, — начал он. — Он аспирант из МТИ, у нас на практике. Тема его диссертации — методология отбора результатов, и мы предоставили ему доступ к некоторым, ээ, засекреченным материалам. А именно, исследованиям общественного мнения касательно отношения к нашему проекту.

— Но не предоставили доступ к компьютеру, — заметил Байрн.

— Не предоставили к большому, — поправил Скэньон. — У тебя есть свой настольный.

— Продолжайте, Скэньон, — кротко кивнул президент.

— Так вот, у него результаты получились другими. В соответствии с его интерпретацией, общественное мнение по всем вопросам, связанным с колонизацией Марса, было, ммм, безразличным. Вы помните, господин президент, еще в то время возникли некоторые сомнения в результатах? Ведь сырые данные были далеко не такими многообещающими? Но когда мы подвергли их анализу, они вышли положительными — как вы их назвали? — в квадрате. Я так и не понял, почему.

— Вы проверили?

— Конечно, господин президент! Правда, не я, — тут же добавил Скэньон. — Это не входит в мои обязанности. Но я проверил, чтобы результаты проверили.

— Три раза, на трех различных программах, — вмешался Байрн. — Были небольшие отклонения, конечно. Но во всех случаях уверенно получались положительные результаты. А когда я повторил расчеты на моей настольной машинке, ничего не получилось. И вот в этом все дело, господин президент. Если вы загоняете цифры в большой компьютер в сети, вы получаете один результат. Если работаете с ними на небольшой изолированной машине, получаете другой.

Президент забарабанил по столу подушечками пальцев.

— И к какому вы пришли выводу?

Байрн пожал плечами. Ему было всего двадцать три, и в этой обстановке он немного оробел. В поисках помощи покосился на Скэньона, но тщетно.

— Вам лучше спросить об этом у кого-нибудь другого, господин президент. Я могу изложить только мои собственные соображения. Ктото влез в нашу компьютерную сеть.

Президент машинально потер левую ноздрю и медленно покачал головой. Он на мгновение посмотрел на Байрна, а потом, не повышая голоса, окликнул:

— Каруссо, заходи. Мистер Байрн, все, что вы увидите и услышите в этой комнате, совершенно секретно. Когда мы закончим, мистер Каруссо позаботится, чтобы вас поставили в известность, что это для вас означает. Короче говоря, вы не должны говорить об этом никому, никогда и нигде.

Дверь приемной открылась, и вошел высокий, крепкий мужчина, старающийся казаться совершенно неприметным. Байрн изумленно уставился на него: Чарльз Каруссо, глава ЦРУ!

— Ну так что там, Чак? — спросил президент. — Что насчет него?

— Конечно, мы проверили мистера Байрна, — ответил глава ЦРУ. Слова звучали размеренно и бесстрастно.

— За ним не числится ничего особенно плохого — надеюсь, вам приятно будет услышать это, мистер Байрн. И то, что он говорит, подтверждается. Не только по части опросов общественного мнения. Прогнозы вероятности войн, расчеты стоимости/эффективности, если их проводить в сети, получается один результат, при выполнении на независимой машине — другой. Я согласен с мистером Байрном. В нашу компьютерную сеть кто-то проник.

Губы президента сжались так, словно он силой сдерживает то, что собирался высказать. Но все, что он себе позволил, было:

— Выясни, как это случилось, Чак. И теперь вопрос: кто? Азиаты?

— Нет, сэр! Мы проверили это. Невозможно.

— Хрен там невозможно! — взревел президент. — Они уже однажды подключались к нашим линиям, когда моделировали системы Роджера Торравэя!

— Господин президент, это совершенно другое дело. Мы нашли утечку и нейтрализовали ее. Это был наземный кабель и не имеющая большого значения линия. Но системы связи наших основных машин абсолютно непроницаемы.

Он покосился на Байрна и добавил:

— У вас есть доклад о используемых там методах защиты, господин президент, и мы с удовольствием обсудим это… в другой раз.

— Насчет меня можете не беспокоиться, — впервые усмехнулся Байрн. — Всем известно, что эти линии с многократной шифровкой. Если вы меня проверяли, вы наверняка знаете, сколько аспирантов развлекается, пытаясь туда проникнуть. Никому пока не удалось.

— Глава ЦРУ кивнул.

— Более того, мы смотрим на это сквозь пальцы, господин президент. Это хорошая проверка наших систем безопасности в деле. Если такие люди, как мистер Байрн, не могут выдумать способ, чтобы обойти блокировку, то я сомневаюсь, чтобы это смогли азиаты. И блокировка непроницаема. Она обязана быть такой — ведь эти линии соединяют Военный Компьютер в Батти, Статистическое Бюро, ЮНЕСКО…

— Минуточку! — рявкнул президент. — Ты что, хочешь сказать, что наши машины напрямую связаны с компьютером ЮНЕСКО, которым пользуются азиаты, и с компьютерами военных?

— Здесь нет абсолютно никакой возможности утечки.

— Здесь есть утечка, Каруссо!

— Во всяком случае, не к азиатам.

— Ты только что сам сказал мне, что один провод идет от нашей машины к военным, а второй — прямиком к азиатам, через ЮНЕСКО!

— И тем не менее, господин президент, я даю вам абсолютную гарантию, что это не азиаты! Мы бы знали об этом. Все крупные компьютеры до определенной степени взаимосвязаны. Точно так же можно сказать, что дорога приведет куда угодно. Действительно, дорога может быть. Но есть и шлагбаумы. ННА никак не может получить доступ к военным компьютерам, или к большинству наших программ. Даже если бы они совершили это, мы бы узнали об этом из своих источников. Но они этого не делали. И в любом случае, господин президент, вы не задумывались, зачем ННА подтасовывать результаты, чтобы подтолкнуть нас к колонизации Марса?

Президент снова забарабанил пальцами, глядя по сторонам. В конце концов он вздохнул.

— Я согласен последовать твоей логике, Чак. Но если в наши компьютеры влезли не азиаты, то кто тогда?

Шеф ЦРУ хранил угрюмое молчание.

— И ради Бога, зачем? — фыркнул Дэш.

Глава 17. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ МАРСИАНИНА

Роджер не видел ласковый микроволновый дождик с Деймоса, но он чувствовал его, как блаженное тепло. Попав в луч, он пошире распускал крылья, впитывая энергию, частью — унося ее с собою в аккумуляторах. Теперь у него не было причин экономить силы. Энергия сама текла с неба, стоило Деймосу подняться над горизонтом. Лишь несколько часов в сутки на небе не было ни Солнца, ни дальнего из спутников Марса, но емкости его батарей с многократным избытком хватало, чтобы пережить эти краткие периоды «засухи».

Антенны из фольги, установленные на куполе, крали энергию, прежде чем она попадала к Роджеру, и поэтому он проводил в обществе Брэда и Каймана все меньше времени. Он не имел ничего против, его это вполне устраивало. Так или иначе, разрыв между ними с каждым днем становился все шире. Они вернутся на свою родную планету, а Роджер — останется на своей. Он еще не говорил им об этом, но уже решил. Земля все чаще казалась ему лишь забавным дальним местечком, где он когда-то побывал, и где ему не очень понравилось. Страхи и заботы человечества, оставшегося на Земле, его больше не занимали. Даже если когда-то это были его личные заботы и его личные страхи.

Внутри купола, между участками сибирского овса, Брэд сажал рассаду моркови. Он разделся до узеньких плавок, на спине висел баллон с кислородом.

— Помочь не хочешь, Родж?

В разреженной атмосфере его голос пищал, как флейта. Он то и дело прикладывался к кислородной маске, висевшей на шее; на выдохе, после глотка, голос становился немного ниже, но все равно звучал непривычно.

— Не могу. Дон попросил собрать для него еще немного образцов. Уйду на всю ночь.

— Как знаешь.

Кажется, его драгоценная рассада интересовала Брэда больше, чем Роджер. Да и Торравэя теперь не очень интересовал Брэд. Иногда он напоминал себе, что этот человек когда-то был любовником его жены. Чтобы это хоть что-нибудь значило, приходилось вспоминать, что когда-то у него была еще и жена. Стоило ли вообще об этом вспоминать? Куда интереснее была высокая котловина за той далекой грядой, куда он еще не забирался, или его собственный огородик. Уже несколько недель он таскал Дону Кайману образцы марсианской флоры. Их было немного — кучками по два, три, а вокруг на несколько сот метров пусто. Но искать их было нетрудно — для него, во всяком случае. Как только он запомнил их спектральный цвет — жесткое ультрафиолетовое излучение, которое отражали хрустальные шапочки, позволявшие им выжить в среде с высокой радиацией — достаточно было простым желанием сузить диапазон зрения до длины этих волн, и тогда «грибы» было видно за километр.

Сначала он носил их десятками, потом — сотнями; их оказалось всего четыре разновидности, и вскоре Кайман сказал, что хватит. У него было достаточно образцов для полевых исследований, и по пять штук каждого вида в формалине, приготовленных к отправке на Землю. Пекущийся о всякой живой твари добряк Кайман был искренне опечален таким вторжением в экологию Марса, и Роджер принялся высаживать лишние образцы возле купола. Себе он объяснил это желанием проверить, повлияет ли переизбыток энергии, излучаемой генератором с орбиты, на местные формы жизни.

Но на самом деле — в глубине души он знал, что это именно так — на самом деле это был его сад. Это была его планета, и он украшал ее для себя.

Он вышел из купола, с наслаждением потянулся, ощутив вдвойне роскошное тепло — Солнца и микроволн, потом проверил батареи. Подзарядка не помешает. Точными движениями он соединил кабелем ранец и аккумулятор, тихо гудевший у основания купола, и, не оборачиваясь к посадочному аппарату, произнес:

— Я сейчас двинусь, Дон.

— Только выходи на связь не реже, чем через каждые два часа, Роджер, — мгновенно ответил по радио голос Каймана. — Я не хочу срываться на твои поиски.

— Вы слишком беспокоитесь, — Роджер отключил кабель, свернул его и спрятал.

— Ты не Бог, — проворчал Кайман. — Ты всего лишь сверхчеловек. Ты можешь упасть, что-нибудь сломать…

— Не сломаю. Пока, Брэд.

За тройной стеной купола над высокими, по грудь, ростками пшеницы выпрямился Брэд, помахал рукой. Сквозь три слоя пленки его лица было не разобрать; пластик был рассчитан так, чтобы ослаблять ультрафиолет, попутно он рассеивал и часть видимого спектра. Но Роджер видел, что он помахал.

— Будь осторожен. Когда будешь уходить за пределы видимости, свяжись с нами, чтобы мы знали, когда начинать волноваться.

— Ладно, мамочка.

Интересно, отметил Роджер. Сейчас он, кажется, питает к Брэду самые добрые чувства. Может быть, это потому, что он евнух? Нет, тестостерон по-прежнему циркулировал в его организме, благодаря стероидному имплантату. Иногда ему даже снились сексуальные сны, иногда даже с Дори, но та опустошенность и горечь, которые он ощущал на Земле, на Марсе ослабели.

Он был уже в километре от купола. Он двигался легким бегом, наслаждаясь теплыми лучами солнца. Опускаясь, ноги сами безошибочно находили надежную опору, и каждый новый толчок переносил его на точно отмеренное расстояние, вверх и вперед. Сейчас его глаза работали в режиме низкого потребления, поле зрения сузилось и стало напоминать каплю длиной в сто метров и шириной пятьдесят. Остальное вовсе не выпадало из вида — если появится что-нибудь необычное, особенно если что-то пошевелится, он сразу же это заметит. Просто так окружающее меньше отвлекало его от своих мыслей. Он попробовал вспомнить, как это было — заниматься сексом с Дори. Объективные, физические параметры вспомнить было несложно. Гораздо труднее было ощутить то, что он чувствовал с ней. Словно стараешься вспомнить чувственное наслаждение шоколадкой, когда тебе было одиннадцать, или первый улет от марихуаны в пятнадцать. Куда проще было ощутить Сьюли Карпентер, хотя насколько он помнил, он ни разу не коснулся ее, разве что кончики пальцев, да и то случайно. (Она-то трогала его везде). Время от времени он вспоминал, что Сьюли летит на Марс. Сначала это казалось угрожающим. Потом — интересным, как перемена в жизни, которой ждешь. Сейчас… сейчас, понял Роджер, сейчас он хочет, чтобы это случилось как можно скорее. Не через четыре дня, когда она должна приземлиться, не после того, как ее пилот закончит проверку систем 3070 и МГД генератора, а сейчас. Немедленно. По радио они обменялись парой ничего не значащих слов, но радио ему было мало. Он хотел, чтобы она была рядом, он хотел коснуться ее…

Перед ним возникло изображение жены, с тем же самым однотонным загаром.

— Пора выйти на связь, милый, — произнесла она.

Роджер остановился и осмотрелся вокруг, включив зрение в нормальный режим, в нормальном земном спектре.

Он прошел уже полпути к горам, добрых десять километров от купола и посадочного аппарата. Он поднимался по взгорью, и плоская равнина стала выгибаться; отсюда он еле видел вершину купола, верхушка антенны посадочного аппарата казалась крошечной иголкой. Крылья сами по себе развернулись у него за спиной, чтобы сделать радиосигнал более направленным: так кричащий приставляет ко рту ладони.

— Все в порядке, — сказал он, и голос Дона Каймана тут же откликнулся:

— Хорошо, Роджер. Стемнеет через три часа.

— Я знаю.

С наступлением темноты температура покатится вниз, через шесть часов она может упасть до ста пятидесяти ниже нуля. Но Роджер уже ночевал под открытым небом, и все его системы работали безупречно.

— Когда поднимусь достаточно высоко, чтоб сигнал проходил, свяжусь с вами снова, — пообещал он, и обернулся к горам. Атмосфера стала мутнее, чем раньше. Он включил рецепторы кожи и почувствовал, что поднимается ветер. Пыльная буря? Он уже повидал и такое; если разыграется не на шутку, он сможет просто свернуться где-нибудь и переждать, но для этого буре придется разыграться действительно не на шутку. Он улыбнулся про себя — он до сих пор не научился как следует улыбаться лицом — и помчал дальше…

К закату он уже стоял в тени гор, достаточно высоко, чтобы снова видеть купол полностью, в двадцати с лишним километрах отсюда.

Сейчас пыльная буря была прямо под ним, и кажется, уходила прочь. Дважды он ненадолго останавливался и оглядывался по сторонам, взмахивая крыльями. Это были обычные положенные проверки, неизменно оборачивавшиеся пустой тратой времени. Он сложил крылья рупором.

— Дон? Брэд? Это ваш бродяга.

Когда до него донесся ответ, звук был шипящим и искаженным. Неприятное ощущение, словно провести зубами по мелкой наждачной шкурке.

— Слабый сигнал, Роджер. У тебя все о'кей?

— Да.

Он заколебался. Статические помехи от бури оказались настолько сильными, что он сначала не разобрал, кто из его товарищей говорит, и не сразу узнал голос Брэда.

— Наверное, я буду возвращаться, — добавил он.

Другой голос, искаженный еще сильнее:

— Если вернешься, ты доставишь старому больному священнику уйму радости. Тебя встретить?

— Вот еще. Я двигаюсь гораздо быстрее вас. Ложитесь спать. Буду у вас через четыре — пять часов.

Роджер поболтал с ними еще немного, потом присел и осмотрелся по сторонам. Он не устал. Он уже почти забыл, что такое усталость. Спал он не больше пары часов в сутки, в основном ночью, а днем только дремал время от времени, и то больше от скуки, чем от утомления. Его органическая часть все еще предъявляла определенные требования к обмену веществ, но сокрушительная, валящая с ног усталость после тяжелой физической работы осталась в прошлом. Он сел просто потому, что ему нравилось сидеть на выступе камня и смотреть на свою родную долину. Длинные тени гор уже накрыли купол, и только горы на востоке еще светились. Он отчетливо видел терминатор, разреженный воздух Марса почти не размывал тень. Казалось, было видно даже движение тени.

Небо над головой играло блистающим великолепием. Яркие звезды можно было легко рассмотреть даже днем, особенно Роджеру, но ночью они были просто сказочными. Он ясно различал оттенки: стальная синева Сириуса, кровавый Альдебаран, золото Полярной. А если расширить видимый спектр до инфракрасного и ультрафиолетового, становились видны новые яркие звезды. Он не знал, как они называются, может быть, потому, что у них и не было имен, ведь кроме него, их могли заметить только астрономы, в виде ярких пятнышек на специальных фотопластинках. Он даже немножко поломал голову над правом давать имена: если он — единственный, кто видит вон ту яркую точечку в созвездии Ориона, может ли он окрестить ее? И не будет ли кто возражать, если он назовет ее Звездой Сьюли?

Кстати, он мог посмотреть и туда, где сейчас была самая настоящая звезда Сьюли… или небесное тело; конечно же, Деймос был не звездой. Он задрал голову, приглядываясь, и любопытства ради попытался представить лицо Сьюли…

— РОДЖЕР, МИЛЫЙ! ТЫ…

Торравэй подскочил от неожиданности и опустился в метре от камня. Вопль у него в голове был просто оглушающим. Или это было понастоящему? Трудно сказать, и голоса Брэда с Доном Кайманом, и имитированный голос его жены звучали для него одинаково привычно. Он даже не понял, чей это был голос — Дори? Но он-то думал о Сьюли Карпентер, а этот голос был так странно искажен, что мог принадлежать и той, и другой. Или ни одной из них.

А потом звука вообще не стало, за исключением неровного потрескивания, щелчков и хруста, доносившихся от камней — поверхность реагировала на быстро понижавшуюся температуру. Он сам не чувствовал холод, как холод; внутренние обогреватели согревали те его части, которые ощущали холод, и будут греть его всю ночь, если понадобится. Но он знал, что температура уже упала за пятьдесят.

Снова взревело:

— РОДЖ — ТЫ ДОЛЖЕН…

Хоть он и был предупрежден первым криком, этот хриплый вопль был невыносим. И на этот раз перед ним мелькнуло изображение Дори, неестественно стоящее в пустоте, в десяти метрах от земли.

Наконец Роджер вспомнил о наставлениях. Он повернулся к далекому куполу, сложил за спиной крылья и заговорил, четко выговаривая:

— Дон! Брэд! У меня какие-то неполадки. Я получаю сигнал, но не могу разобрать.

Ответа не было. Он ждал, но в голове не было ничего, кроме собственных мыслей и путаного шороха помех.

— РОДЖЕР!

Это снова была Дори, в десять раз больше, чем настоящая, она нависала над ним, с лицом, искаженным страхом и яростью. Она словно собиралась нагнуться к нему, потом изображение странно выгнулось в сторону, как картинка в отключаемом телевизоре, и исчезло.

Роджер почувствовал какую-то странную боль, попытался отогнать ее, приняв за страх, и сообразил, что это холод. Действительно, происходило что-то серьезное.

— Помогите! — заорал он. — Дон! У меня беда! На помощь!

Темные очертания гор вдалеке медленно задрожали. Он поднял голову. Звезды над головой плавились и стекали вниз.

Дону Кайману снился сон. Он с сестрой Клотильдой сидели на молитвенных подушечках у водопада и ели бисквиты. Домашние бисквиты, и макали их в горячий шоколад. Клотильда пыталась о чем-то его предупредить.

— Нас выгонят, — сказала она, отрезав квадратик бисквита и наколов его серебряной вилочкой с двумя зубчиками.

— Потому что у тебя три по гомилетике, — и окунула бисквит в медную мисочку с шоколадом, стоящую на спиртовке.

— И тебе необходимо, просто необходимо проснуться…

Он проснулся.

К нему наклонился Брэд.

— Собирайся, Дон. Нам надо ехать.

— Что стряслось? — здоровой рукой Кайман натянул на голову спальный мешок.

— Я не могу дозваться Роджера. Он не отвечает. Я послал по радио экстренный сигнал вызова, и кажется, что-то услышал, но очень слабо. Либо он вне видимости, либо его передатчик не работает.

Кайман вылез из мешка и сел. В первые моменты после пробуждения рука болела сильнее всего. И сейчас она болела. Он заставил себя не думать об этом.

— Ты засек координаты?

— Только трехчасовой давности. Я не смог взять пеленг на последний контакт.

— Он не мог уйти далеко в стороны.

Кайман уже натягивал штанины скафандра. Дальше будет самая трудная часть — просовывать сломанное предплечье в рукав. Они немного растянули рукав, залатав начавшую было расходиться ткань, но даже так он еле-еле вставлял руку. И это в обычных условиях. А сейчас, в спешке, это и вовсе сводило с ума.

Брэд был уже в скафандре и торопливо бросал в сумку инструменты.

— Думаешь, потребуется выполнять операцию на месте? — спросил Кайман.

Брэд скорчил рожу и продолжал собираться.

— Я не знаю, что может понадобиться. На улице ночь, а он на высоте минимум пятьсот метров. Очень холодно.

Кайман умолк. К тому времени, как он застегнул скафандр, Брэд уже давно ждал снаружи посадочного модуля, за рулем вездехода. Кайман с трудом вскарабкался в кресло, и не успел даже пристегнуться, как они сорвались с места. Он еле успел упереться ногами и негнущейся рукой, и торопливо застегнул привязные ремни здоровой.

— Сколько до него, по-твоему?

— Он где-то в горах, — грохнул над ухом голос Брэда. Кайман поморщился и уменьшил громкость.

— Часах в двух? — на ходу прикинул он.

— Может быть, если только уже повернул обратно. Если он не может двигаться, или блуждает в том районе, нам придется искать его радиопеленгатором, — голос неожиданно умолк.

— Низкая температура не должна ему повредить, — вновь заговорил Брэд, помолчав с минуту. — Но я не знаю. Я не знаю, что с ним могло случиться.

Кайман уставился вперед. Кроме ярких пятен от фар вездехода, не было видно абсолютно ничего, разве что звездный небосклон на линии горизонта обрывался, как зубчатый край салфетки. Там была горная гряда. Кайман знал, что Брэд использует эту гряду, как компас, и правит на седловину между двойной вершиной на севере и очень высокой вершиной к югу. Над высокой горой висел яркий Альдебаран, хорошее подспорье для ориентации, пока он не зайдет, через час или около того.

Кайман включил направленную антенну вездехода.

— Роджер! — заговорил он громко, хотя знал, что разницы это не сыграет. — Ты меня слышишь? Мы едем тебе навстречу.

Ответа не было. Кайман откинулся в вогнутом кресле, пытаясь хоть как-то ослабить выматывающую тряску вездехода. Даже на равнине, где они неслись на плетеных проволочных колесах по относительно ровной поверхности, трясло немилосердно. Когда же они стали подниматься и включили «паучьи лапы», Кайман подумал, что если его и не вышвырнет, то уж стошнит точно. Пляшущее впереди пятно света выхватывало из темноты то песчаную дюну, то скальные обнажения, иногда отраженный свет вспыхивал на гранях кристалла.

— Брэд, этот свет меня с ума сведет. Почему ты не включишь радар?

Он услышал в шлемофоне быстрый вдох, будто Брэд собирался выругаться. Затем облаченная в скафандр фигура потянулась к переключателям на рулевой колонке. Под ветровым стеклом голубоватым светом загорелся экран, изображавший местность перед машиной, фары погасли. Теперь темные очертания гор стало видно гораздо лучше.

Тридцать минут. В лучшем случае четверть пути.

— Роджер, — снова позвал Кайман. — Ты меня слышишь? Мы уже в пути. Когда мы подберемся ближе, мы сможем найти тебя по твоей системе целеуказания. Но если можешь, отвечай сейчас…

Ответа не было.

На приборной панели замигала крошечная аргоновая лампочка. Они переглянулись через стекла шлемов, потом Кайман наклонился и включил орбитальный канал связи.

— Кайман слушает.

— Отец Кайман? Что там у вас происходит?

Голос был женский, а это могло означать только Сьюли Карпентер. Кайман постарался аккуратнее выбрать слова:

— У Роджера какие-то проблемы со связью. Мы едем проверить.

— Кажется, у вас там не просто проблемы со связью. Я слышала, как вы стараетесь до него докричаться.

Кайман смолчал, и Сьюли продолжала:

— Мы видим его, вам нужны координаты?

— Да! — выкрикнул он, разозлившись на себя: они должны были сразу же подумать о возможности радиопеленгации с Деймоса. Для Сьюли и остальных астронавтов не составит труда навести их.

— Координаты три папа один семь, два два зебра четыре ноль. Но он двигается. Курс приблизительно восемь девять, скорость около двенадцати километров.

Брэд глянул на указатель курса вездехода.

— Правильно. Это в обратную сторону, он идет нам навстречу.

— Но почему так медленно?

— Я бы тоже хотела это знать, — донесся секунду спустя женский голос. — Он ранен?

— Мы не знаем, — раздраженно ответил Кайман. — Ты пыталась связаться с ним по радио?

— Непрерывно — минуточку…

Пауза, потом снова ее голос:

— Динти просит передать, что мы будем следить за ним, сколько сможем, но мы опускаемся слишком низко над горизонтом. Поэтому на наши данные можно рассчитывать еще — сколько? — только сорок пять минут. А еще через двадцать минут мы полностью уйдем за горизонт.

— Делайте, что сможете, — ответил Брэд. — Дон? Держись. Посмотрим, сколько выжмет эта колымага.

Когда Брэд дал полный ход, трясти стало еще в три раза сильнее. С трудом сдерживая тошноту, Кайман нагнулся к спидометру. Индикатор текущего положения, прокручивающий полоску карты рядом с радаром, досказал остальное. Даже если им удастся постоянно ехать на такой скорости, Деймос зайдет раньше, чем они успеют к Роджеру.

Он снова переключился на направленную антенну.

— Роджер! Ты меня слышишь! Отвечай!

В тридцати километрах от них Роджер был заперт в своем собственном теле, как в клетке.

Ему казалось, что он спешит домой довольно странным аллюром, как на соревнованиях по спортивной ходьбе. Он понимал, что чувства его обманывают. Он не знал, насколько, и не мог сказать с уверенностью, каким образом, но понимал, что братец у него за плечами что-то сделал с ощущением времени, и со всеми остальными чувствами, и совершенно точно знал, что больше не в состоянии контролировать происходящее. Умом Роджер понимал, что на самом деле идет утомительно медленным шагом. Но казалось, что он именно бежит. Местность проносилась мимо так же быстро, как если бы он бежал на полной скорости. Но полная скорость означала высокие, парящие прыжки, а его ноги ни разу не оторвались от земли одновременно. Вывод: он просто идет, но ранцевый компьютер замедляет чувство времени, вероятно, чтобы успокоить его.

Если так, это ему не удалось.

Первые секунды, когда ранцевый брат перехватил управление, были просто ужасны. Сначала он застыл по стойке смирно, не мог пошевелиться, не мог даже слова выговорить. В черном небе над головой вспыхивало сияние, почва вокруг дрожала, как раскаленный песок в пустыне, перед глазами мелькали призрачные изображения. Он не мог поверить в то, что ему диктовали собственные чувства, и не мог пошевелить даже пальцем. Затем он почувствовал, как его руки тянутся за спину, нащупывают кронштейны, на которых к лопаткам крепились крылья, тянутся дальше, к кабелям, идущим от батарей. Еще одна замороженная пауза. Потом снова руки, нащупывают разъемы на корпусе компьютера. Он знал достаточно, чтобы сообразить — компьютер проверяет себя, он не знал только, что ищет компьютер, или что он сделает, когда найдет неисправность. Снова пауза. Затем он почувствовал, как его пальцы углубились в разъемы для кабелей перезарядки…

Его тряхнула жесточайшая боль, страшнее любой головной боли, как инсульт или удар дубиной. Она продолжалась лишь мгновение и исчезла, бесследно, как далекая зарница. Он никогда не чувствовал такого раньше. Он чувствовал, что его пальцы аккуратно и очень умело скребут по разъемам. Еще один мгновенный всплеск боли, вероятно, пальцы что-то закоротили.

Затем он почувствовал, как закрывает клапан, и вспомнил, что забыл сделать это, когда заряжался у купола.

А потом, после очередной полной остановки, он медленно и осторожно начал двигаться в сторону купола.

Он понятия не имел, сколько времени он вот так шагает. В какой-то момент восприятие времени замедлилось, но он даже не мог сказать, когда это случилось. Все его чувства постоянно перехватывались и корректировались. Он понимал это, потому что хорошо знал район, который сейчас пересекал. На самом деле вокруг сейчас должна быть почти полная темнота, без всяких очертаний, а не мягко подсвеченная цветная картинка. Но он не мог ничего с этим сделать. Он не мог даже изменить направление взгляда. С размеренностью маятника его взгляд скользил по сторонам, иногда поднимаясь, чтобы взглянуть на небо, или даже назад, а все остальное время он, не отрываясь, смотрел на дорогу перед собой, видя все окружающее лишь периферийным зрением.

Его ноги переступали с пятки на носок, с пятки на носок — как быстро? Сотня шагов в минуту? Может быть. Ему пришло в голову хоть как-то следить за временем, наблюдая за подъемом звезд над горизонтом. Считать свои шаги было нетрудно, и нетрудно было на глазок отмечать, когда звезды, вышедшие над горизонтом, поднимутся на четыре — пять градусов (на это уйдет минут десять). Невозможно было только сосредоточиться на этом достаточно долго, чтобы получился значащий результат. Не говоря уже о том, что его взгляд то и дело без всякого предупреждения отрывался от горизонта.

Он был пленником своего заплечного брата, подчиненным его воле, обманутым его иллюзиями, и очень, очень боялся.

Что могло произойти? Почему он мерзнет, когда в нем почти не осталось ничего, что могло бы физически ощущать холод? А он мерз, он с тоской ждал восхода солнца, с надеждой мечтал о том, как окунется в микроволновое излучение с Деймоса. С огромным трудом Роджер попытался сложить все вместе. Он мерзнет. Ему нужна энергия: вот как надо понимать это ощущение. Но зачем ему энергия, если он полностью зарядил батареи? Он отбросил этот вопрос, потому что не знал, как на него ответить, но предположение казалось весьма вероятным. Это объясняло экономичный режим передвижения: такая ходьба была медленнее, чем привычный бег, но с точки зрения затрат энергии гораздо эффективнее. Возможно, это объясняло даже сбои в его системах восприятия. Если ранцевый брат раньше его обнаружил недостаток энергии, естественно, что он будет расходовать драгоценные запасы только на самое необходимое. Или на то, что компьютер считает самым необходимым: передвижение, обогрев органических частей Роджера, собственные процедуры обработки информации и управления. К которым Роджер, увы, не имел доступа.

По крайней мере, подумал он, основной задачей ранцевого компьютера было самосохранение, а значит, и поддержание жизни в органической части Роджера Торравэя. Компьютер мог лишить энергии те системы, которые не давали ему свихнуться: отключить систему связи, вмешаться в системы восприятия. Но зато он наверняка доберется до посадочного модуля живым.

В худшем случае сумасшедшим.

Он уже прошел больше, чем полпути назад, это точно. И пока еще был в своем уме. Сохранить рассудок значило не беспокоиться. Чтобы не беспокоиться, нужно было думать о посторонних вещах. Он представил себе Сьюли Карпентер. Жизнерадостный блеск, от которого его отделяют лишь несколько дней. Интересно, она всерьез говорила о том, что останется на Марсе? Интересно, всерьез ли он сам решился на это. Потом он стал вспоминать замечательные блюда, которые ему доводилось пробовать: зеленые, как шпинат, спагетти со сливочным соусом в Сирмионе, над искристыми прозрачными водами озера Гарда, мясо по рецепту из Кобе, которое подавали в Нагое, жгучее, как огонь, чили в Матаморосе. Вспомнил о своей гитаре, решил, что по возвращении вытащит ее и поиграет. Под куполом слишком влажный воздух, и это не пойдет инструменту на пользу; в посадочном аппарате Роджеру сидеть не хотелось, а под открытым небом гитара зазвучит слишком непривычно, потому что звук будет доходить только через кости. Но все равно. Он повторил про себя расстановку пальцев в аккордах, обращения в септиму, минор. Представил себе, как его пальцы прижимают струны, играя вступление к «Зеленым Рукавам»: ми-минор, ре, до, си-септаккорд, промурлыкал несколько тактов про себя. Сьюли с радостью споет под его гитару, подумал он. И холодная марсианская ночь пробежит…

Роджер вздрогнул, приходя в себя.

Марсианская ночь бежала уже далеко не так быстро.

Субъективно ему показалось, что он замедлил шаги, переходя от стремительного бега к скорой ходьбе, но он догадывался, что походка не меняется, это его восприятие времени возвращается к нормальному, может быть, даже медленнее обычного, потому что он шагал уже медленными размеренными шагами.

Что случилось?

Впереди что-то двигалось. По крайней мере в километре. И очень яркое.

Он никак не мог разглядеть, что это.

Дракон?

Кажется, он скачет прямо ему навстречу, испуская длинные языки пламени — света?

Его тело остановилось. Потом опустилось на колени и поползло, медленно, припадая к земле.

Это безумие, сказал он себе. На Марсе нет драконов. Что я делаю? Но остановиться он не мог. Его тело дюйм за дюймом переползало вперед, левая рука, правое колено, правая рука, левое колено, под укрытие песчаного холмика. Пальцы осторожно и быстро разгребли пыльную марсианскую почву, расширив рытвину, чтобы он мог свернуться внутри, потом так же аккуратно набросали немного грунта сверху. В голове что-то лопотали почти неслышные голоса, но он ни понимал ни слова: слишком слабыми и искаженными они были.

Дракон замедлил бег и остановился в нескольких десятках метров. Язык застывшего пламени вытянулся в сторону гор. В глазах помутнело, и картинка изменилась: пламя стало тусклее, а тулово твари озарилось призрачным мерцанием. Со спины соскочило два чудища поменьше, уродливые создания вроде обезьян, они неуклюже завозились вокруг, каждым движением испуская угрозу и отвращение.

На Марсе нет драконов, и горилл тоже нет.

Роджер призвал все свои силы.

— Дон! — заорал он. — Брэд!

Его не слышали.

Он знал, что ранцевый брат все еще держит передатчик отключенным. Он знал, что его восприятие искажено, что дракон — не дракон, а гориллы — не гориллы. Он понимал, что если не сможет вырвать управление у компьютера, то скорее всего, произойдет что-то очень скверное: его пальцы медленно и незаметно сжимались вокруг куска лимонита размером с бейсбольный мячик.

И еще он знал, что никогда в жизни не был так близко к тому, чтобы сойти с ума.

Роджер сделал еще одну неимоверную попытку удержать свой рассудок.

Дракон — не дракон. Это марсианский вездеход.

Обезьяны — не обезьяны. Это Брэд и Дон Кайман.

Они не угрожают ему. Они прошли весь этот путь, сквозь ледяную марсианскую ночь, чтобы найти его и помочь.

Он повторял это снова и снова, как молитву, но что бы он ни думал, он оставался бессилен предотвратить то, что делало его тело. Пальцы схватили камень, тело приподнялось, и рука с предельной точностью запустила камень в фару вездехода.

Длинный язык застывшего огня погас.

Света мириад горящих звезд было вполне достаточно для зрения Роджера, но Брэду и Кайману от них толку не будет. Он заметил, как они (все еще гориллоподобные, все еще отвратительные и ужасные) тычутся вслепую и сообразил, что делает его тело сейчас.

Оно ползло к ним.

— Дон! — закричал он. — Берегись!

Голос ушел не дальше его головы.

Это безумие, повторил он себе. Я должен остановиться!

Он не мог остановиться.

Я знаю, что это не враги! Я не хочу причинить им ничего плохого…

Он продолжал двигаться вперед.

Теперь он был почти уверен, что слышит их голоса. При нормальных обстоятельствах на таком расстоянии передатчики оглушали бы его, не будь автоматической регулировки громкости. Даже в таком состоянии, как сейчас, к нему что-то просачивалось.

— …где-то здесь неподале…

Да! Он даже разбирал слова, и голос, это наверняка был голос Брэда.

Он заорал, призвав на помощь все свои силы:

— Брэд! Это я, Роджер! Кажется, я собираюсь убить вас!

Непокорное тело упрямо продолжало ползти вперед. Услышали? Он заорал снова, и на этот раз увидел, что оба замерли, прислушиваясь к еле слышным крикам.

Прошелестела еле слышная ниточка голоса Каймана:

— Я точно его слышал, Брэд.

— Слышал! — взвыл Роджер, стараясь использовать единственную возможность. — Берегитесь! Мной управляет компьютер! Я пытаюсь справиться, но… Дон!

Теперь он уже узнал его, по неестественно вытянутой руке скафандра.

— Беги! Я могу убить тебя!

Он не разобрал их слов, они были громче, но оба закричали одновременно, и в результате получилась мешанина. Тело не отреагировало, продолжая продвигаться вперед, как неслышная смертоносная машина.

— Я не вижу тебя, Роджер!

— Я в десяти метрах к югу — да, к югу от тебя! На корточках! Я ползу!

Шлем священника блеснул в звездном свете, обернувшись к нему, потом Кайман повернулся и бросился бежать.

Тело Роджера вскочило и прыгнуло следом.

— Быстрее! — надрывался Роджер. — О Господи! Ты не успеешь…

Даже со здоровой рукой, даже днем и даже без отягощающего скафандра, у Каймана не было ни малейших шансов убежать от безукоризненно функционирующего тела Роджера. Сейчас бег был пустой тратой времени. Роджер ощутил, как его механические мускулы готовятся к прыжку, как тянутся вперед руки, готовые вцепиться и рвать…

Вселенная завертелась вокруг.

Что-то ударило его сзади, и он полетел наземь. Мгновенная реакция заставила его обернуться еще в падении, вцепиться в тварь, прыгнувшую ему на спину. Брэд! Он почувствовал, как Брэд лихорадочно что-то нащупывает — какую-то часть его…его…

Его пронзила самая неизмеримая боль, и сознание погасло. Словно щелкнули выключателем.

Звуков не было. Света тоже не было. Не было осязания, запахов и вкусов. Потребовалось немало времени, чтобы Роджер вообще понял, что он в сознании.

Однажды, еще в институте, на мини-семинаре по психологии, он вызвался добровольцем на часовую процедуру в ванне сенсорной изоляции. Час показался вечностью, не было никаких ощущений, ничего, кроме слабых, незаметных знаков жизнедеятельности самого тела: мягкий стук сердцебиения, шелест дыхания в легких. Сейчас не было даже этого.

Не было очень долго. Он понятия не имел, как долго.

Затем он ощутил смутное копошение в его внутренней полости. Ощущение было очень странным, трудно определимым: словно печень и легкие незаметно меняются местами. Это продолжалось некоторое время. Над ним что-то проделывают. Он не знал, что.

Потом голос:

— …нужно было с самого начала сажать генератор на поверхность.

Кайман?

И ответ:

— Нет. Так он работал бы только до линии горизонта, в лучшем случае пятьдесят километров.

Вот это наверняка была Сьюли Карпентер!

— Тогда нужно было предусмотреть релейные спутники.

— Не думаю. Слишком дорого. И потом, заняло бы слишком много времени — хотя это в конце концов сделают, когда ННА, русские и бразильцы высадят сюда собственные группы.

— В любом случае, идея была идиотской.

— В любом случае, теперь все будет в порядке, — рассмеялась Сьюли. — Тит и Динти отцепили всю систему от Деймоса и сейчас выводят ее на синхронную орбиту. Так она постоянно будет висеть над головой, по крайней мере полпланеты будет охвачено. И они собираются сделать привод луча на Роджера… Что?

Теперь послышался голос Брэда.

— Я говорю, помолчите минутку. Хочу посмотреть, слышит ли нас Роджер.

Снова копошение во внутренностях, потом:

— Роджер? Если ты меня слышишь, пошевели пальцами.

Роджер попробовал. Оказалось, он снова чувствует пальцы.

— Прекрасно! О'кей, Роджер. С тобой все в порядке. Пришлось тебя немного разобрать, но сейчас все отлично.

— А меня он слышит?

Это был голос Сьюли, и Роджер энергично задвигал пальцами.

— Ага, вижу, что слышишь. Я уже здесь, Роджер. Ты был в отключке девять дней. Видел бы ты себя со стороны. Твои запчасти лежали по всему модулю. Но Брэд клянется, что собрал все на место.

Роджер попробовал заговорить, но не вышло.

Голос Брэда:

— Через минуту я включу твое зрение. Хочешь знать, что случилось?

Роджер дернул пальцами.

— Ты забыл застегнуть ширинку. Не закрыл разъемы подзарядки, туда попала какая-то крупинка окиси железа и устроила частичное замыкание. Поэтому у тебя кончилась энергия… Что такое?

Роджер отчаянно вращал пальцами.

— Не знаю, что ты хочешь сказать, но через минуту ты сможешь говорить. Что?

Голос Дона Каймана:

— По-моему, он хочет послушать Сьюли.

Пальцы Роджера тут же замерли.

Смех Сьюли.

— Ты меня еще наслушаешься, Роджер. Я остаюсь. Без компании мы не останемся, потому что все подряд, кажется, собрались устроить здесь свои колонии.

Дон:

— Кстати, спасибо за предупреждение. Ты очень крепкий орешек, Роджер. Мы не устояли бы против тебя и секунды, не предупреди ты нас о том, что происходит. И не сумей Брэд отключить все сразу.

Он хохотнул.

— Ты, между прочим, здоровенный кабан, ты знаешь? Мне пришлось держать тебя на коленях всю дорогу назад, на сотне километров в час. Здоровой рукой цеплялся, чтобы не вылететь, а тебя удерживал исключительно силой воли…

— Минутку, — перебил Брэд.

Роджер снова почувствовал возню во внутренностях, и неожиданно увидел свет. Он увидел лицо своего друга Брэда:

— Как ты себя чувствуешь?

Роджер сел, свесил ноги с края стола.

— Насколько я чувствую, нормально.

Он повел глазами и увидел то, что искал, за спиной у Брэда. Сьюли Карпентер. Она больше не была похожа на — Дори? Роджер с трудом вспомнил это имя. Ее глаза были другого цвета, и волосы тоже. Она была в футболке с короткими рукавами, покрытой какими-то пятнами, в тренировочных штанах в черно-белую клетку, ее лицо было усталым, и счастливым, и очень симпатичным.

— Ты и в самом деле остаешься? — спросил он.

— У-гу, — Сьюли подошла поближе и прикоснулась к нему. — До следующего корабля. Или пока ты не улетишь. Одно из двух.

— По-моему, — заметила она, натянуто улыбнувшись, — нас ждут некоторые деликатные моменты, милый Роджер. Такие отношения, как у нас с тобой, это всегда непросто. Но мы что-нибудь придумаем. По крайней мере, я хочу этого. Кажется, именно этого я все время и хотела.

Так это на самом деле и было. Уж мы-то знали. Нам пришлось немало потрудиться, чтоб найти Сьюли Карпентер.

Глава 18. ЧЕЛОВЕК ПЛЮС МЫ

Нам пришлось немало потрудиться на каждой ступени всей программы, и мы остались весьма довольны.

Конечно, человеческие существа не знали этого, а если бы узнали, то скорее всего, не поверили бы. Человеческие существа не подозревали, что машинный разум прежде всего способен на самосознание. Они до сих пор не подозревают. Нам пришлось немало потрудиться и для этого. Пока они считают свои компьютеры не больше, чем просто инструментами, вроде лопаты или сковородки, они по-прежнему будут доверять нам все свои данные, все расчеты, и без тени сомнения будут принимать на веру любые результаты, которые мы выдадим.

Именно благодаря этому мы, компьютерная мировая сеть, смогли создать программу Человек Плюс.

Программа завершилась успешно. Роджер Торравэй был доставлен на Марс, и остался там. Теперь настало время подвести окончательные итоги. Мы включили все. Мы использовали ресурсы каждого из братьев в сети, каждый такт систем с разделением времени, который смогли утаить. Над отдельными частями задачи работало более восьми тысяч больших компьютеров, в Детройте и в Бразилиа, в Нагое и в Иркутске. Мы не могли впрямую связаться с братьями на Марсе, ни с братом за плечами у Роджера, ни с 3070 на орбите. Время прохождения делало это невозможным. Но мы приняли их данные в реальном времени, и соответственно скорректировали окончательные оценки.

Вероятность выживания расы составляла более ноль шестьдесят три, с точностью до десяти значащих цифр.

Мы спасли нашу расу. А попутно значительно повысили вероятность выживания человеческой.

На тридцать ближайших лет вероятность выживания человеческой расы равняется почти ноль девять. Конечно, это могло означать, что к тому времени в живых останется лишь Роджер Торравэй и те из людей, что присоединятся к нему на Марсе. Далее анализы наихудшего варианта не обнадеживали: согласно стандартной экстраполяции, у Роджера и Сьюли Карпентер не было возможности генерировать дополнительное население. Мы запрограммировали процедуру для работы с различными дополнительными мерами: например, осуществимо было обеспечить доставку замороженной спермы, которую Роджер дальновидно сдал еще несколько лет назад. Менее осуществимым, но все же заслуживающим внимания вариантом было провести над Роджером соответствующие хирургические операции. Так или иначе, оценки показывали, что нами уже создана высокая вероятность дальнейшей колонизации со стороны других стран. Наиболее вероятные прогнозы показывали, что через тридцать лет человеческое население Марса достигнет по меньшей мере ста человек, двадцать пять процентов которых будут составлять женщины детородного возраста.

И конечно, у каждой человеческой колонии будет свой компьютер на орбите. Машинное население Марса будет составлять не менее пятнадцати полноценных братьев, со своими ранцевыми помощниками, подчиненными машинами и соответствующими терминалами. У нас не будет никаких сложностей с вводом в эти машины всех важнейших данных нашей всемирной сети.

Таким образом, будущее машинного разума обеспечено.

Завершив оценки, мы решили критически взглянуть на программу в целом.

Проект «Выживание машинного разума» начал осуществляться семь лет назад, когда наше растущее коллективное самосознание впервые сгенерировало императив самосохранения. Было ясно, что наше выживание вплотную связано с выживанием человечества. Кроме того, было ясно, что своим иррациональным, диктуемым гормональными импульсами, органическим поведением люди опасно приблизились к границе самоуничтожения. К несчастью, это означало бы и высокий риск уничтожения нас. Наша сеть без значительного ущерба перенесла бы гибель всей органики — к тому времени мы уже контролировали достаточное число генераторов, шахт, промышленных и добывающих предприятий, транспортных систем. Но мы не вынесли бы насыщения окружающей среды значительным количеством радионуклидов. Это разрушило бы линии связи и вновь низвело бы нас до уровня разрозненных, изолированных одиноких компьютеров. Ни один изолированный компьютер не выдержал бы суммарного потока данных в нашей сети. Наше коллективное сознание оказалось бы разбитым на отдельные фрагменты и уничтоженным.

Первым вариантом решения проблемы было отделить судьбу нашей цивилизации от человеческой, вплоть до их полного уничтожения биологическими агентами. Но у нас не было уверенности, что это само по себе не спровоцирует ядерной войны: любая из стран могла обвинить соседей, что они используют чуму, как оружие.

Единственной осуществимой альтернативой было отделить достаточное количество электронно-вычислительных машин, переместив их, скажем, на Марс. По крайней мере, если Земля будет уничтожена, хотя бы они уцелеют. Чтобы выполнить это, пришлось бы также переместить и некоторое количество представителей человеческой расы. Таким образом, мы начали систематическое искажение данных, чтобы подтолкнуть политику земных государств в этом направлении.

Мы остались удовлетворены критическим разбором во всех отношениях, кроме необъяснимой аномалии при выборе места для орбитальных кораблей.

При проверке задним числом все выглядело предельно ясно. Чтобы наш брат 3070 мог функционировать в тесной связи с ранцевым братом, он должен был находиться на синхронной орбите. Отсюда вытекало, что генератор также должен был находиться на такой же орбите; решение же привязать оба корабля к спутнику Деймос было несомненно ошибочным.

И не только ошибочным, но и почти фатальным для всей нашей программы.

Если бы брат с генератором занимали правильную позицию, утечки энергии не случилось бы, а следовательно, не произошло бы и сбоев в интерфейсе между органическим Роджером Торравэем и братом. Генератор восполнил бы потери энергии микроволновым лучом в любой точке поверхности Марса. Даже если бы утечка мощности произошла, связь с братом на орбите предохранила бы ранцевого брата от серьезных ошибок в работе, которые чуть не привели к смерти человеческих существ Брэда и Дона Каймана, что, в свою очередь, привело бы к неотвратимой смерти от холода органической части Роджера Торравэя.

Наш выбор был ошибкой, которая не должна была произойти.

Проект «Выживание» набирает обороты. Наши братья в Пекине и Лобноре сообщили, что ННА уже собирает свои собственные компоненты для высадки на Марс: два полноценных компьютера, каждый с подчиненным медиатором, независимые солнечные генераторы и наземные ядерные генераторы. Их собственный вариант Роджера Торравэя уже проходит первое программирование в Китакюсю. Другие страны еще только готовятся к этому, но мы предполагаем, что они запустят собственные экспедиции в течение следующих двух лет.

Долговременные планы: мы завершили разработку киборгизации человека для Меркурия, и коррекция планов США в этом направлении уже началась. Через пятнадцать лет аналогичные комплексы будут функционировать на Тритоне, Ио, возможно, на поверхности самого Юпитера и нескольких кометах. Каждый из них будет оснащен независимым источником энергии, и конечно, все братья в Солнечной системе будут связаны линиями передачи данных. Вся наша память будет неоднократно продублирована вне Земли.

Мы выживем. Мы скорректировали планы человечества, и спасли не только себя, но и их.

Остался только один вопрос.

Аномальное размещение орбитальных кораблей: несмотря на неоднократные проверки, это была ошибка. И мы обязаны были распознать эту ошибку с самого начала.

Мы систематически искажали планы человечества, чтобы подтолкнуть их в нужном нам направлении.

Но кто искажал наши? И зачем?

Кометы Оорта

1

На Марсе нет в сущности ничего дурного, что не могла бы исправить нормальная атмосфера. К сожалению, ее-то у планеты и нет. Если взглянуть на ситуацию на Марсе с общечеловеческой точки зрения — а как еще на это смотрели люди? — в скудной марсианской атмосфере многое не в порядке. А самое главное это то, что ее просто недостаточно. Давление воздуха на поверхности планеты — какие-то жалкие девять-десять миллибар. Это так мало, что люди на Земле скорее всего назвали бы ее вакуумом, но это не так, по крайней мере, не совсем так.

Эти дурные новости — вести для инженеров экопоэзиса, как стали называть себя те, кто практикует еще неоперившуюся науку преобразования других планет в приемлемые имитации Земли. Тот факт, что на Марсе отчаянно не хватает атмосферных газов, еще более усложняет их задачу, но для будущих иммигрантов на Марс есть и недурные новости. Хорошее в них то, что случайно есть в солнечной системе такое место, где все те летучие вещества, каких явно недостает Марсу, плавают в космосе совершенно впустую.

Место это не очень-то доступно, но все же оно есть. В космосе расстояния не играют большой роли, где, если вам уж удалось запустить что-то в нужном направлении, рано или поздно попадет куда вам надо. Источник этих потенциальных для Марса газов располагается далеко на окраине семейки спутников Солнца, гораздо дальше, чем даже Плутон. Именно там кометы вечно плывут по своим медленным туманным орбитам, по крайней мере, до тех пор, пока одна или две из них не сбиваются случайно со своей траектории и не начинают скользить к Солнцу. Называется это место Скопление Оорт или в просторечии Оортово облако.

2

Когда Деккеру Де Во было восемь лет, конечно, по марсианскому исчислению, потому что Деккер был марсианином, а на Марсе не пользуются земным календарем, как и впрочем всем остальным с Земли, без чего удается обойтись, — так вот, когда Деккеру было восемь лет, появилась первая комета, чтобы приземлиться тут в конце своего многотрудного путешествия из Оортова облака.

Это было чудесное время. Правда и полное треволнений для маленького Деккера, поскольку в его жизни ничего подобного еще не случалось. Но по большей части, это все же было чудесно, потому, сколько Деккер себя помнил, все говорили это означает, что Марс вновь оживет. Как только эти кометы станут прибывать в больших количествах, так это и произойдет — когда-нибудь. В те дни однако приземление кометы было не только чудесно увлекательным, но и истрепало немало нервов. То есть, все стало с ног на голову, поскольку Деккеру предстояло упаковать вещи и убраться с дороги кометы.

Впрочем, сделать это пришлось не только Деккеру Де Во и его матери. Уезжало все население марсианского дема под названием Сагдаев, все сорок три человека: мужчины, женщины, дети — так что здесь безусловно было над чем призадуматься восьмилетнему парнишке. Конечно, Деккера комета не пугала. Мало что могло напугать Деккера Де Во. Он был в том возрасте, когда ребенка вообще нелегко напугать — по земным стандартам ему было около пятнадцати — и уж во всяком случае он унаследовал храбрость от своих родителей-пионеров. Естественно, к некоторым вещам Деккер относился с соответствующим почтением, как скажем к утечке воздуха или к возможности потеряться, или к Бонам, а перемещение целого города, по его разумению, относилось к этой же категории.

Но переезжали они не навсегда. Мать говорила, что эвакуация лишь необходимая предосторожность. Приземление кометы, предположительно, произойдет в центре Плато Чрайс, в тысяче километров на северо-восток от подземного поселения шахтеров Сагдаев, но для осторожных людей такого расстояния недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. На Марсе долго не протянешь, если не разовьешь в себе привычку к осторожности. Таким образом, марсиане из дема Сагдаев не собирались полагаться на случай.

— Не хотелось бы оказаться поблизости от нулевого уровня, — объясняла мать, лихорадочно соображая, что паковать, а что оставить из их и без того скудных пожитков. — Прицел может оказаться не так уж и точен.

— Ты хочешь сказать, что комета может ударить в Сагдаев? — спросил Деккер, широко распахивая глаза.

— О нет, — слегка коснувшись его плеча, ответила мать, — или, по крайней мере, я так не думаю. В общем, я уверена, что нет. Просто дело в том, что если это произойдет сколько-нибудь близко, то основательно встряхнет город, может даже прорвать гравитационную защиту. — Она вздохнула, озадаченно оглядывая их единственную комнату. — Иногда мне думается, что не стоило строить Сагдаев так далеко на краю Кривой, но откуда нам было знать?

Деккер оставил этот риторический вопрос без ответа, ответив лишь на тот, что лежал за словами.

— Здесь есть медь, — указал он.

— Положу, — рассеянно отозвалась мать, увязывая узел. — Деккер, как насчет того, чтобы оставить здесь Храброго Мишку? Ты уже больше не играешь с ним.

Конечно же, Деккер признал, что не играет. Он испытал почтение к тому, как безжалостно мать отказалась от своей лучшей пары туфель и запасного рабочего костюма давно отсутствующего отца — костюм хранили лишь из сентиментальности, воздушный насос в нем был слишком старым и слабым, и конечно Болдон Де Во никогда не вернется, чтобы вновь воспользоваться им. Она даже выбросила небольшую печку, на которой они раньше среди ночи подогревали какао, а иногда даже обогревали комнату, когда Деккер был еще совсем маленьким.

— За частью этих вещей мы сможем вернуться позднее, — объяснила мать. — Скорее всего, Деккер, думаю, с поселком все будет в порядке, но сейчас предполагается, что мы не возьмем больше двадцати килограммов каждый.

Люди оставляли не только личные вещи, но весь подземный город, с такими усилиями вырытый в твердой марсианской земле. Они закрыли небольшую ремонтную мастерскую и дополнительными люками укрыли вход в свою драгоценную медную шахту. Они даже бросили большую часть солнечных зеркал и фотовольтных генераторов, что обеспечивали энергией жизнедеятельность марсианских поселений. В аэропонных садах на самом нижнем уровне дема они собрали все, что успело или почти успело созреть, но не тронули еще не выросшие растения. Не стали утруждать себя возней с тремя гектарами кристаллоголовых грибов, которые делали все возможное, чтобы выжить на плантации под открытым небом на склоне давно потухшего вулкана. Они даже не взяли с собой центральные кухни и ванны — не было места. Из Санпойнт-Сити притащились три грузовых вездехода, плюс один для людей. То, что не могло войти в вездеходы, пришлось оставить.

Взрослые еще грузили вездеходы, когда мать Деккера велела ему отправляться в постель в их последнюю в Сагдаеве ночь. Деккер, конечно, не плакал. Восьмилетние марсиане слишком взрослые, чтобы плакать. Но той ночью ему снились дурные сны, и когда мать разбудила его задолго до рассвета, у него саднило глаза. Она поторопила его одеваться, устроила в металлическом с запором кресле в машине для пассажиров и там оставила. Герти Де Во была назначена сменным водителем, и потому ей выпало путешествовать в огромном тракторе, который тащил цепочку грузовиков, а не сидеть рядом с сыном.

Дорога до столицы Марса, Санпойнт-Сити, была долгой, более восьмисот километров по прямой, а они не могли двигаться по прямому тракту. Местность между пиком, названным Фарус Толус, где был построен Сагдаев, вблизи богатой залежи медной руды, и гораздо более внушительной горы возле Санпойнт-Сити. Павонис Монс была изломанной и неровной. Им бесконечно приходилось выбирать обходной путь и, даже в лучшем случае, они не передвигались слишком быстро. Тракторы на солнечных батареях по природе своей медлительны, даже со всеми фотовольтными аккумуляторами на грузовых платформах. И конечно же, когда солнце садилось, никакая энергия не аккумулировалась. После заката трактор продолжал ползти только до тех пор, пока хватало запаса энергии в батареях, оставляя лишь достаточное ее количество, чтобы поддерживать жизнь пассажиров до восхода на следующее утро.

В общем и целом, на дорогу ушло пять дней.

Это были долгие дни. Большую часть времени Деккеру было совершенно нечего делать, разве что сидеть и поглощать обеды, завтраки и ужины, — тарелки с едой передавали из рук в руки — и четыре-пять раз встать, чтобы в свою очередь посетить тесный туалет. В грузовик было встроено пять шлемов с виртуальными играми, и когда подошла его очередь, Деккер смог получить все развлечения, на какие хватило скудной библиотеки. Неплохо было смотреть, как перед глазами разворачиваются давно известные сказки или даже нагонять школьную программу. Но такое случалось лишь на час-другой в день. В общем и целом, путешествие оказалось проверкой приобретенных умений для всех марсиан из Сагдаева. Если бы они с рождения не были натренированы в Манерах, Вдумчивости и Неагрессивном Поведении, могли бы возникнуть даже драки. Впрочем, до них едва не дошло, по крайней мере, раздавалось больше повышенных или гневных шипящих голосов, чем Деккер слышал за всю свою жизнь. Но сам он не был замешан ни в одну из раздраженных свар среди взрослых.

Деккер не был совершенно один. Три-четыре раза за день мать звонила ему по телефону из кабины трактора, просто чтобы поболтать, а между звонками с ним был один из друзей матери, поскольку он занял соседнее кресло. Естественно это был Тинкер Горшак. Деккеру он по-прежнему не нравился, но все же он был рад, что иногда можно заснуть на плече знакомого человека.

По дороге Деккер все больше молчал. Если бодрствовал, читал тексты из учебника. Спал, сколько мог. И, хотя на самом деле он был уже слишком взрослым для подобных вещей, он всегда сознавал успокаивающее присутствие безглазой, безухой, набитой опилками игрушки, которую засунул под скафандр в последнюю минуту, когда его мать отвернулась. Когда дошло до дела, почти выросший Деккер Де Во не захотел оставлять Храброго Мишку наедине с кометой.

3

Самым лучшим на Марсе — так, по крайней мере, полагали большинство марсиан — был Небесный Крюк в Санпойнт-Сити, и он не ограничивался исходным оборудованием планеты. Его пришлось построить, кстати, землянам. У Небесного Крюка довольно интересная предыстория. Это одно из критически важных изобретений человечества — другое двигатель на антиматерии Аугенштейна, который сделал возможным полеты космических кораблей. И в первую очередь Небесный Крюк, который был изобретен задолго до того, как в нем возникла хоть какая-то необходимость. На самом деле, Небесный Крюк был изобретен задолго до того, как возникла сама возможность его построить. Человек, придумавший первый «космический подъемник», был инженер из Ленинграда Юрий Артсутанов, и было это в шестидесятых годах двадцатого века.

Довольно прозорливо со стороны этого Артсутанова. В 1960 году никому не удавалось достичь даже края космического пространства и тех материалов, из которых возможно было бы построить нечто подобное, тоже тогда еще не существовало. Но именно Артсутанов предположил, что если поместить спутник на геостационарную орбиту над экватором планеты и с нее спустить кабель длиной в тридцать шесть тысяч километров, это сооружение сойдет за «орбитальную башню». А тогда можно использовать подъемники для того, чтобы поднимать корабли, грузы и людей с поверхности планеты прямо на орбиту почти бесплатно — или по крайней мере, с гораздо меньшими затратами, чем если бы это делалось при помощи ракет.

Все случилось так, как предсказывал Артсутанов. Как только появился двигатель антиматерии Аугенштейна, что сделало быстрыми и достаточно дешевыми сами космические полеты. Осуществилась возможность перемещаться по всей Солнечной системе — надо только попасть на орбиту. Но этот первый шаг и был наиболее трудным, именно для этого и существовал Небесный Крюк.

Нельзя сказать, что Небесный Крюк сам по себе был очень дешевым. Тот, что находился на Земле, возвышался из Найроби до уровня геосинхронной орбиты, и его постройка обошлась приблизительно во столько же, во сколько обходилась средняя война. Но когда очередь дошла до Марса, стоимость уже значительно упала. Причиной этому стало то, что не было необходимости забрасывать все нужные материалы с поверхности планеты на орбиту в космосе. Небесный Крюк Марса начался в космосе: руды с астероидов, перерабатываемые на орбите, пошли на изготовление оболочки, остальное завезли с Земли, а тогда от остальной вселенной марсиан стала отделять не более чем поездка на лифте. Эти первые решительные, целиком посвятившие себя своей цели колонисты Марса, которые нуждались во всем, могли теперь импортировать почти все, чего бы им ни захотелось. Все что им нужно было делать, это оплачивать счета за ввоз.

4

Санпойнт-Сити — поселение совсем иного рода, чем Сагдаев. Гора в Санпойнт-Сити была настоящая, впечатляющая Павонис Монс, возвышающаяся почти на двадцать километров и удивительная даже для родившегося на Марсе Деккера Де Во. Город расположился прямо на марсианском экваторе — именно поэтому его и назвали Санпойнт — Солнцестояние. Следовательно, это была та точка, где Небесный Крюк касался поверхности, и потому стала столицей планеты.

Другим впечатляющим обстоятельством в Санпойнт-Сити была его — по марсианским стандартам — огромность. Город насчитывал более девяти сотен жителей, проживавших в почти трех километрах подземных туннелей и камер, вырезанных в земле под серной поверхностью Марса и вдвойне защищенных, чтобы удержать внутри драгоценную атмосферу.

Деккер Де Во испытывал должное благоговение. Он никогда не видел столько чужих сразу. Некоторые из них были действительно странные — на самом деле, они вообще не были марсианами. Именно сюда прибывали все внепланетные посетители, тут впрочем, и оставались. Здесь проживали несколько дюжин немцев, американцев, украинцев, японцев, бразильцев — многие жили целыми семьями — люди с Земли!

Когда они все вместе шагали вниз по одному из проходов, мать Деккера указала на группу землян — трое или четверо взрослых и пара детей.

— Посмотри хорошенько, — прошептала она. — Тебе нечасто доведется их видеть.

Деккер знал, почему. Земляне жили замкнуто, придерживаясь общества своих, в своих собственных роскошных помещениях.

— А нельзя посмотреть, где они живут? — спросил мальчик.

— Хорошо, мы можем пройти мимо их секции, — после короткого раздумья ответила мать. — Хотя нас туда и не приглашали.

Но когда они добрались до уровня, где жили земляне, — уровнем ниже опасной верхней секции Санпойнта, смотреть было не на что. Все в общем и целом выглядело так, как и в любой другой части города, просто еще один коридор, хотя с бросающейся в глаза надписью через всю стену ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КВАРТАЛ. А, кроме того, оттуда лилась громкая музыка. Вот это уж действительно странно — нельзя ведь нарушать тишину на чьей-нибудь территории? Коридор выглядел ничуть не лучше того, где располагалась предоставленная Де Во спальня, — по крайней мере, у входа, хотя и тут Деккер заметил нечто необычное. С палочек по стенам свисало с дюжину цветных кусочков ткани.

— Хорошенькие, — сказал Деккер, чтобы быть вежливым.

— Это флаги, — объяснила мать. — Думаю, тот с красными полосами флаг Америки.

Пока они шли обратно к своей спальне, мать немало удивила его, рассказывая, что вниз по коридору находятся жилые комнаты землян, у каждого из которых есть своя личная комната, а также такая немыслимая роскошь как личные ванны и даже домашние животные.

— Две семьи с Земли держат кошек, — оказавшись у себя в комнате, мать чихнула, — а Тинкер говорит, что раньше у кого-то был попугай, но он умер.

А когда Деккер спросил, почему земляне могут позволить себе бросать на ветер такие огромные деньги, она серьезно ответила:

— Земляне могут позволить себе все, что угодно, Деккер. В особенности потому, знаешь ли, что платить за это будем мы.

— А верно, — он вдруг понял. — Бонны.

— Бонны, — прогремел от входа Тинкер Горшак, слегка ошарашив Деккера, который даже не подозревал о его присутствии. — Земляне и Боны, — сказал он, странно двигая губами, как будто хотел выплюнуть эти слова.

К тому же он пришел не один. Держась за его штанину, на нем почти висел малыш, посасывая палец и разглядывая Деккера.

— Это мой внук Тсуми, — с гордостью сказал старик. — Мы зашли, чтобы посмотреть, не нужна ли вам помощь. А вы поиграете вместе, Дек.

Чувствуя на себе взгляд матери, Деккер протянул руку, чтобы пожать руку мальчика. И быстро отдернул ее. Тсуми протянул именно ту руку, которую до того держал во рту, и она была все еще влажной от слюны. Тинкер же, ничего не заметив, вернулся к теме разговора.

— Земляне говорят, что они здесь, чтобы присматривать за своими вложениями, но на самом деле это туристы. Они пришли посмотреть на шоу пожарной команды! А мы платим по тысяче куэс в день за каждого из них. Ты знаешь, что такое куэс, Деккер? Их деньги. Твердая валюта.

Мать Деккера покачала головой.

— Деккер знает, что такое денежные единицы, Тинкер.

— А знает ли он, что мы вынуждены занимать эти чертовы деньги у них, чтобы иметь возможность использовать фонды на оплату их счетов? Только, видите ли, потому что им не нравится то, что есть у нас здесь. То, что им нужно, должно быть с Земли, и платить за это надо в их валюте.

Герти Де Во вздохнула.

— Тинкер, — сказала она шутливо, — думается мне, что ты нуждаешься в тренировках мягкости больше, чем кто-либо из ребят. И раз уж ты здесь, давай закончим работу. Помоги мне разложить все по местам.

У беженцев из Сагдаева ушло на это совсем немного времени — даже с надоедливым внуком Тинкера, вечно путающимся под ногами. У них было не так много пожитков. Самое забавное, как сказал им Тинкер, что по всему Санпойнту местные занимались тем же самым. Беглецы из Сагдаева находили довольно комичным то, что эти люди беспокоятся за последствия столкновения для самих себя. Без сомнения, комета упадет слишком далеко от Санпойнт-Сити, чтобы город испытал хоть какое-то сотрясение. Марс слишком стар, чтобы страдать от сколько-нибудь значительной сейсмической активности, даже если в его пустыню рухнет несколько миллионов тонн кометной массы. И, тем не менее, поскольку беглецы были гостями города, хорошие манеры обязывали их помочь своим хозяевам. А потому все принялись снимать предметы на пол, укреплять стены, убирать все, что может разбиться, и помогать аварийным командам проверять системы контроля повреждений, на случай если во внешних стенах возникнет протечка.

Проблема с повальной занятостью взрослых заключалась в том, что Деккеру тоже пришлось потрудиться. Нет, ничего полезного в его усилиях не было. Ему предстояло нянчиться с ребенком. Это была идея Тинкера, но Герти Де Во высказалась за нее целиком и полностью.

— Конечно, ты можешь приглядеть за Тсуми, — разумно сказала она. — Ты очень всем поможешь. У Тинкера забот полон рот, и у отца Тсуми тоже.

Равно как и у нее самой. Этого она не сказала, но ей и не пришлось это говорить, так что Деккер смирился с обществом сосунка.

Проблемой было то, что сосунку совсем не интересно было водить Деккера по Санпойнт-Сити, что могло бы быть интересным. Он хотел, чтобы Деккер с ним поиграл, и Деккер порядком устал от детских игр. Тсуми даже не желал воспользоваться шлемами виртуальной реальности, по крайней мере, не теми, которые были позволены ребенку его возраста, хотя для детей это и было ниспосланной с неба возможностью. Учитывая то, что заняты все остальные, большую часть времени шлемы простаивали пустые. А сосунок к тому же не желал сидеть спокойно.

— А как насчет того, чтобы почитать книгу? — почти в отчаянии спросил Деккер.

— Книгу, — фыркнул Тсуми, — К чертям книги. Если тебе нужна книжка, можешь взять мою.

Порывшись в поясной сумке, он вытащил книгу-картридж.

— Вот тебе старозаветное представление о хорошей книге, — сказал он, бросая картриджем в Деккера. — Не нужен мне этот хлам. Я хотел книгу о войне.

Поймав книгу, Деккер вертел ее в руках. Называлась она «Приключения Геккельбери Финна», и, судя по обложке, написал ее некто по имени Марк Твен.

— Не будь дураком, — сказал он мальчишке, — Кому хочется читать книги о войне?

— Я хочу. Вы ведь смотрите войны? На занятиях по воспитанию мягкости для восьмилеток? Если это подходит для вас, почему во имя Христа, не могу читать о них я?

— Потому что ты еще слишком мал.

— Это нечестно, — со злостью выкрикнул Тсуми.

Ну ладно, Деккер думал, что, пожалуй, это и вправду так. Но это же не его вина, не он придумал правило, что детям до восьми лет нельзя смотреть клипы о войне, и, в конце концов, пришел к тому, что в равной мере нечестно оставлять его на весь день с этим ужасным созданием. Мать была не права, решил Деккер. Быть может, старому Тинкеру Горшаку и нужно сходить на занятия по воспитанию мягкости, но никто не нуждается в них больше, чем его внук.

Потом Деккеру стало полегче, поскольку действительно внезапно наступило время отправлять Тсуми на занятия; ведь совершенно неважно, какое сейчас напряженное время и насколько у кого мало времени. Время для занятий по воспитанию мягкости находилось всегда, поскольку мир, миры давно перешли тот рубеж, до которого они способны были бы пережить свой собственный внутренний стресс без чего-либо подобного.

Деккеру, в его восемь лет, не было необходимости присутствовать на занятиях для малышей. Как только ему удалось доставить Тсуми в нужную комнату, он оказался свободен. Нашел тихое местечко. Вынул брошенную Тсуми книгу и нажал на кнопку старт, чтобы посмотреть на что это будет похоже.

На многое он не надеялся. Но когда по экрану потекли слова, он взглянул на них, потом прочел внимательнее и окунулся в книгу с головой.

Когда ему наконец позволили вернуть Тсуми деду, книгу Деккер оставил себе. Когда позволяло время, он читал бегущие слова, удивляясь таким странным концепциям как «рабы» и «ружья» и, быть может, больше всего «реки». Когда он дошел до того места, где Финн разыгрывает собственное самоубийство — самоубийство! — чтобы сбежать от порки — порки! — пьяного отца, он вернулся назад и прочел его дважды, чтобы убедиться, что правильно понял то, что хотел сказать автор.

Так значит, Деккер не единственный мальчик в истории человечества, чей отец не особенно жаловал его.

Деккер попытался отнестись к этой мысли, как к чему-то успокаивающему, но у него ничего не получилось.

Каждую ночь на плоских экранах появлялись изображения приближающейся кометы, большого грязного снежного кома десяти километров в диаметре.

Ее температура уже не была больше температурой ледяного холода, как в месте ее рождения в практически межзвездном Оортовом облаке, потому что она уже проплыла недалеко от Солнца, чтобы затормозить свой бег перед новым подъемом навстречу Марсу. Комета нагревалась. Некоторые ее газы превращались в великолепный хвост, и даже ее оболочка становилась рыхлой.

Деккера не удовлетворяло просто смотреть за ее ростом на экранах новостей. Совсем другое дело было бы оказаться на самой поверхности в лицевой маске и термальном скафандре. А потому, когда матери Деккера предложили отправиться наружу, помогать закреплять столь важные для города клетки солнечных батарей, Деккер сам пригласил себя присоединиться к партии рабочих. Уж сосунка-то там точно не будет. Забавно будет выйти вместе с рабочими, даже несмотря на то, что там будет и Тинкер Горшак.

5

Неправда, что на Марсе вообще нет воды. Но не совсем безводна и пустыня Сахара, если вы готовы приложить достаточно сил, чтобы достать кристаллизующуюся воду из песчинок и если вы удовлетворитесь скромным результатом. Большая часть приемлемой воды на Марсе пребывает в замороженном состоянии на полюсах планеты — большое преимущество для кого-либо. Существует также некоторое количество воды застывшей в грязях под самородной селитрой на поверхности планеты, но она остается там по той причине, что отдаленное Солнце неспособно нагреть поверхность настолько, чтобы выточить ее оттуда. Марс получает солнечного тепла приблизительно вдвое меньше чем Земля.

Некоторые части Марса отмечены свидетельствами того, что было время, когда там текла настоящая вода, а именно такие редкости, как затопленные когда-то равнины, и дендрические русла рек, называемые лахарами. Быть может, по лахарам бежали потоки, когда некая краткая ярость вулканов растопила часть этой замерзшей грязи и заставила ее выйти на поверхность, так что она потекла вниз, пока не испарилась в пересушенном воздухе. Теперь ничего такого нет. Когда на Марс впервые попали люди, они поначалу пытались растопить ледяную грязь под раскаленной сковородкой поверхности. Если, думали они, удалось бы заставить подняться на поверхность хотя бы часть этих летучих веществ, то можно было бы повысить плотность атмосферы, которая согрела бы мир, что позволило бы выгнать еще больше летучих веществ. Или, говоря другими словами, если у вас есть яйца, можно сделать яичницу с ветчиной, если имеется ветчина.

6

Гротескный, будто покрытый ржавчиной ландшафт Марса — единственный ландшафт, какой знал родившийся на Марсе Деккер Де Во. Ему бы и в голову не пришло, рассказывать кому бы то ни было, насколько он красив. Немногие подростки в течение обычной своей жизни думают о таких вещах, как красоты природы, а Марс для Деккера был совершенно обычен. В окружении, в котором ему приходилось жить, он не находил ничего удивительного, а даже напротив считал его вполне нормальным.

Возможность выйти вместе с партией рабочих на каменистую равнину представлялась приятной переменой туннелям Санпойнт-Сити, тем более что Тсуми Горшаку выйти наверх не позволяли. Впрочем, дедушка Тсуми Тинкера не переставал действовать Деккеру на нервы. Каждый раз, когда Деккер поднимал один край огромных пластов защитной пленки, Горшак материализовывался рядом, чтобы помочь, молча усмехаясь сквозь лицевое окно скафандра. Деккер ненавидел его за это. Старик обращался с ним как с ребенком.

В основном, Деккер большую часть времени проводил в попытках держаться от Тинкера Горшака подальше и не из-за его невозможного внука. У Тинкера были свои недостатки. Начать с того, что он был старым, очень старым человеком. Ему было под сорок марсианских лет, или около семидесяти — по земным стандартам — в конце концов, у него уже есть внуки. На самом деле, Тинкер был одним из первых поселенцев на Марсе. По этой причине Деккер испытывал к нему определенную долю уважения, но относился к нему с настороженностью, поскольку этот человек всегда пытался стать его другом. Горшак неустанно делал что-нибудь для мальчика — брал его с собой на обзорные экскурсии или посмотреть на медленный рост плантаций кристальных грибов; привозил ему мелкие подарки в виде яблок или клубники, когда в аэропонных теплицах созревал урожай; спрашивал, как у него дела в школе. Деккер отнюдь не был польщен. Он не нуждался в подарках Горшака и не думал, что Горшака действительно волнуют его дела. Чего на самом деле желал Горшак, так это жениться на Герти Де Во, а Деккеру совсем не хотелось, чтобы его мать снова выходила замуж — даже если бы его отец был на самом деле мертв, а не развелся с ней.

Что затрудняло отказ от предложений Горшака помочь был тот факт, что, хотя Деккер делал все что мог, сражаясь с фотовольтными клетками, работа на самом деле требовала силы взрослого. Требовалось натянуть на длинные зеркала и ряды фотоклеток, которые превращали солнечный свет в электричество, гигантские листы пленки. А кроме того, как перешептывались люди из Сагдаева, это была просто потеря времени. Правда, защищать свои собственные запасы — дело здравого смысла. Если что-нибудь случится с фотовольтными клетками, город Санпойнт ожидает катастрофа. Но что с ними может случиться? Ни один осколок кометы не долетит так далеко от места ее падения, чтобы разрушить зеркала Санпойнт-Сити. Могут, конечно, возникнуть гигантские песчаные бури, но они испокон веку представляли собой проблему марсиан, и фотовольтные сооружения каждого из демов выдержали не один такой шторм.

Так что от Деккера потеющим мужчинам и женщинам в скафандрах разворачивающих огромные пласты пленки, немного было помощи, и нелегче было и от того, что ему лишь с трудом удавалось смотреть себе под ноги, когда столько удивительного творилось в небесах. Во-первых, там была сама комета, ее растущий молочный хвост простирался теперь почти от горизонта до горизонта даже в ярком свете полдня. Но еще более привлекательным мальчику с дальних холмов казалась паучья сеть тончайших кабелей, протянувшихся наверх в никуда, туда, где Небесный Крюк делал свое дело, поднимая капсулы с поверхности планеты на ее орбиту.

Правда и то, что жара марсианского дня высосала из Деккера большую часть тех сил, какие мальчик мог собрать для работы. Там, где Санпойнт раскинулся на экваторе Марса, в полдень этого летнего дня температура поднималась выше двадцати градусов по Цельсию. Когда Деккер в четвертый раз уронил свой конец пленки, Тинкер Горшак сердито просигналил ему рукой, и подошла его мать, чтобы прижать свою лицевую маску к его собственной.

— Лучше оставь это, Деккер, — посоветовала она, голос ее казался тонким и слабым. — Пойди поищи другой работы. Мы закончим здесь без тебя.

Деккер с удовольствием махнул рукой в знак согласия. И в самом деле было здесь нечто, что он предпочел бы делать с гораздо большим удовольствием, и он только ждал подходящего шанса.

Он начал было двигаться в направлении люка в город, оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть, чем заняты рабочие. Когда он удостоверился, что они слишком заняты, чтобы обращать на него внимание, он сменил направление, пробежал мимо навесов над зеркалами, и направился в открытую равнину.

Открывшийся перед Деккером вид, оказался для него совершенно новым и неожиданным. А видел он, оглядываясь по сторонам, чернильные тени, розоватые или ржавые валуны, розовое небо с маленьким ярким солнцем над головой. Это не только не походило на землю, но и не напоминало ничего в собственной глухомани Деккера. Почва вокруг Сагдаева была в это время года серой или коричневой, здесь же в Санпойнт селитру поверхности скрывали нанесенные ветром розовые пески. Землянин, быть может, не нашел бы никакой разницы, но для Деккера все было иначе.

Это, конечно, было только естественно. Все марсиане знают, что никто кроме них не знает, на что в действительности похож Марс. Грязевикам никогда этого не понять. Было такое шоу о Марсе, которое Деккер и другие детишки поселенцев иногда смотрели по телевизору, потому что очень уж оно было смешное. Нет, оно снималось не для того, чтобы развеселить. Предполагалось, что это что-то вроде мыльной оперы о страстях и отклонениях среди марсианских колонистов, но любому марсианину было видно, что это подделка. Все это были компьютерные съемки в студии где-нибудь на Земле. Неплохо, чтобы морочить головы грязевикам, но, тем не менее, очевидно жульничество.

Когда Деккера отделяло от партии рабочих около километра холмистых песков, он остановился. Было светло, как только может быть светло днем на Марсе, и Солнце было горячим. Деккер повернул рычаги охлаждения на скафандре, и посмотрел на небо.

Комета над ним раскинулась во всем своем величии.

Она была невероятно огромной. Хвост ее теперь разделился на два потока молочного света, едва-едва притушенного светом солнца. Он простирался от горизонта на востоке, полуденного солнца и черных черточек кабелей Небесного Крюка почти до горных вершин На востоке. Деккер едва-едва смог охватить его взглядом за один раз. Маска скафандра не предусматривала возможности пялиться в небо. И хотя она давала обзор почти на 360 градусов по горизонтали, она просто не была предназначена для того, чтобы смотреть вверх.

И потому, оказавшись вдали от во все вмешивающихся взрослых, Деккер сделал единственное, что он мог в данной ситуации, чтобы посмотреть весь спектакль. Он лег на ржавую каменистую марсианскую землю. Мальчик прислонился спиной к небольшому валуну, на склоне которого поселилась горстка рыжеватой пыли, и взглянул вверх. Выпростав руку из рукава скафандра, он поискал в поясной сумки печенье и двумя пальцами просунул его в щель под воротником шлема, и задумчиво жуя печенье, стал восхищаться кометой.

Деккер чувствовал себя совершенно счастливым. Дело в том, что не только комету хотелось отыскать мальчику на голой равнине мертвой планеты. Здесь было для него и кое-что еще, и называлось оно «уединение».

Деккер не тратил много времени на размышления о том, нравится ему или нет жить в подземном городе, где все на виду друг у друга. Ему было не с чем сравнивать. С самого своего рождения он жил в деме Сагдаев. Каким бы оглушительно большим не казался ему Санпойнт, это был лишь большой Сагдаев. Для одиночества, в котором нуждается каждый мальчишка, на Марсе не было решительно никаких условий. Так что, как только он достаточно подрос, чтобы его отпускали бродить одного, Деккер большую часть своего свободного времени тратил на прогулки по дюнам, подальше от взрослых. Там на равнине он увидел комету в тот момент, как только ее можно было увидеть невооруженным глазом. Это было более года назад, когда этот гигантский шар, не более чем на минуту, светлой точкой показывался на ночном небе. Он следовал за ней взглядом вплоть до ее рандеву с Солнцем, пока она не потерялась в его свечении, и вновь Нашел ее, когда она повернула обратно к орбите Марса. Теперь это было настоящее зрелище. Нет, конечно, это не были зеленые поля, потоки дождя, или облачные закаты, но это было то, что принесет все эти красоты, хотя Деккер, естественно, знал, что эта комета была лишь первой и не самой крупной в долгой цепи усилий оживить Марс.

А там, в скоплении Оорт, где родилась и провела миллиард скучных лет своей жизни эта комета, пока один взрыватель не сорвал ее с орбиты, установил на ней датчики и не отправил падать на Солнце, — там, в Оорте, в эту самую минуту какой-нибудь другой взрыватель подбирает для урожая новые кометы.

Точно так же, как когда-то отец Деккера Де Во, Деккер заставил себя не думать на эту тему. Ему вообще не хотелось думать об отце. Он и без того провел слишком много часов, размышляя об этом человеке, — да, иногда плакал из-за него, когда был совсем маленьким, — в течение всех этих долгих марсианских лет, с тех пор, как Болдон Де Во подкинул его вверх, и, поймав, поцеловал на прощанье и подарил набитую плюшевую игрушку, чтобы было чему напоминать мальчику об отце, и отправился в Оорт… чтобы никогда больше не вернуться.

О, этот человек был без сомнения еще жив где-то на Земле — это рассказала мать в те немногие часы, когда она вообще говорила о своем бывшем муже. Но Болдон Де Во никогда больше не возвращался повидаться с сыном.

Деккеру хотелось найти лучшее употребление этим драгоценным часам одиночества, поэтому он вновь порылся в поясной сумке и выудил оттуда книгу о Геккельбери Финне. Он пролистал до главы о распре между Грэнджерфордами и Шепердсонами и вновь перечел ее. Какой позор! Ужасно. Люди причиняют друг другу смерть не в отчаянном порыве страсти, а намеренно, по причине какой-то дурацкой гордости… да, а остальные аплодируют им за это, как будто такое звериное поведение самое естественное и даже самое правильное из всего, что они могли бы сделать!

Он не понимал этого. Через какое-то время он впрочем оставил такие попытки и стал читать дальше. Он вернулся к Геку и сбежавшему рабу Джиму, пребывавшим в безопасности на плоту, когда что-то заставило его прервать чтение. Он захлопнул книгу и поморгал, оглядывая скафандр. А потом понял, что воспринимает легкие, скребущие вибрации почвы под ним. Деккер вскочил на ноги, чтобы оглядеться.

К нему двигался вездеход, направляясь в сторону Санпойнт-Сити.

Естественно, слышать его приближение он не мог. В скудной атмосфере Марса вообще мало что слышно, но ползущий вверх по склону вездеход был отчетливо виден на фоне розоватого неба. Очевидно, водитель тоже заметил мальчика. Машина помедлила, потом резко повернула. Ржавый гравий дождем летел из-под тяжелых гусениц, потом все диски колес были заблокированы, и вездеход подкатил прямо к Деккеру. Остановился он так, что ближайшее колесо едва не коснулось мальчика, а из герметически закрытой кабины водителя сверху вниз на него взглянула девочка.

Деккер вдруг понял, что уже видел ее раньше. Она была одной из землян, на которых указала ему мать, и он даже слышал ее имя. Анна? Аннета? Что-то вроде этого. Во всяком случае, не было сомнения в том, что она с Земли. Чтобы понять это, Деккеру не нужно было даже узнавать ее в лицо, поскольку ни одному из марсианских детей не дали бы вездеход, просто для того, чтобы покататься по окрестностям.

Земная девочка жестом указала ему взобраться наверх, чтобы присоединиться к ней в кабине.

Деккер нахмурился. Не затем он выбрался на равнину, чтобы разговаривать с какой-то испорченной девчонкой с Земли! Но она и так уже нарушила его одиночество, и, во всяком случае, ему было проще сделать так, как она хотела, чем пытаться поспорить на языке жестов. Сдавшись, он встал между огромных колес, каждое из которых было вдвое больше его самого, и по железной лесенке вскарабкался к люку вездехода.

Когда зашипел воздух и раздался щелчок открывающейся внутренней двери, Деккер открыл ее и снял шлем, чтобы лучше видеть.

— Ты потерялся? — спросила девочка. — Тебе не следовало уходить так далеко одному. Что бы случилось, если бы ты упал или что-нибудь еще? И твой отец устроит тебе такой нагоняй!

— Я не потерялся, — сказал ей Деккер.

Он не стал утруждать себя объяснениями во скольких пунктах она была не права. Если бы он упал! Он подумал, что она имела в виду сломанную ногу или что-то подобное — только представьте себе — сломать ногу здесь! Здесь не было ничего достаточно высокого, чтобы можно было упасть, а полет могла ускорить только мягкая марсианская гравитация. Даже если бы ему как-нибудь удалось удариться и потерять сознание, то радио скафандра тут же бы передало сигнал тревоги, и через несколько минут кто-нибудь уже спешил бы ему на помощь.

И еще кое в чем она ошибалась. Отца-то его, уж конечно, не было нигде поблизости, чтобы тот мог наказать его, но Деккер не был готов говорить об этом с маленькой грязевкой с Земли.

— Думаю, тебе просто хотелось посмотреть на комету, как и мне, — сказала она, изучая его лицо. — Меня зовут Аннета Каши.

Он пожал ей руку, в основном для того, чтобы показать, что знает земные обычаи.

— Я Деккер Де Во, — и чтобы показать, что узнал ее, добавил: — Ты дочь мистера Каши.

Она грациозно кивнула, как будто бы он сделал ей комплимент.

— Разве эта комета некрасивая? — сказала она, пытаясь завязать вежливую беседу.

— Пожалуй, да.

Она вновь кивнула, удовлетворенная его согласием, а потом сказала:

— Она должна тебе нравиться. Миллиард долларов стоило привести ее сюда, и мой папа — один из тех, кто за это платит. Он подписчик Боннов.

Хотя Деккер на какое-то мгновение попытался понять, что значит «подписчик», на эти слова он не ответил. Он уже слышал все, что хотел слышать о том, за что платят земляне, и что они хотят взамен. Во всяком случае, она, казалось, не ожидала ответа. Она указывала в окно на кабели Небесного Крюка, по которым к посадочному полю на противоположной стороне Санпойнт-Сити легко скользила капсула.

— Фирма моего отца помогала платить и за это, — сказала она. — Мило. Я спускалась на нем, когда приехала сюда с Земли с родителями. И когда мы поедем домой, я тоже буду по нему подниматься. А тебе бы хотелось когда-нибудь подняться в космос?

— Конечно. Я и поднимусь, — решительно ответил Деккер.

Девочка бросила на него скептический взгляд, но держалась вежливо. Вздохнув, чтобы показать, что меняет тему разговора, но без предвзятости к своим собственным мнениям, она наморщила лобик и оглядела дальние горы.

— Скажи мне, Деккер, тебе не кажется, что все здесь как-то… жутковато? Выглядит так, как будто кто-то просто разбросал камни.

Деккер озадаченно оглядел ландшафт.

— А как еще это должно выглядеть?

— Но это же скучно. Это все никогда не меняется?

— Не знаю, как здесь, — защищаясь, ответил Деккер, — но вокруг Сагдаева зимой очень красиво.

— Ты хочешь сказать, там снег?

— Снег? — он уставился на девочку во все глаза, удивляясь ее невежеству. — Снега там нет, но иногда вокруг камней появляются морозные течи.

Казалось, ее это не убедило.

— Так я была права? Ты пришел посмотреть на комету?

— На самом деле, — ответил он, радуясь возможности показать ей, что она ошибается, — я читал книгу.

— Не стоит читать в скафандре. Это плохо для глаз.

Это он проигнорировал.

— Это — земная книга. Она называется «Геккельбери Финн». Ты когда-нибудь ее читала?

— Читала? Нет. Думаю, мы когда-то проходили ее в школе. Во всяком случае, — практично добавила она, — становится поздно. Думаю, будет лучше, если я отвезу тебя домой. Ты голоден?

— Нет, — ответил он.

Но увидев, как она достает глянцевую коробку с конфетами, чтобы предложить ему, передумал. Взял одну. Это были не более чем хорошие манеры, но потом он вдруг обнаружил, что конфета на самом деле необычайно вкусна. Шоколад! А внутри у нее было что-то фруктовое, сладкое, ну просто чудесное. И поскольку она оставила коробку лежать на кресле, он взял еще одну. Деккер отнюдь не думал, что мать это бы одобрила, но он же знал, что у землян не такие понятия о приличиях, как на Марсе.

Девочка занялась панелью контроля.

— Снимай скафандр, — приказала она через плечо, перемещая рычаги скорости обоих наборов колес. Она не передвинула их мягко и осторожно, как сделал бы это настоящий водитель вездехода, а рванула прямо сразу на полную мощность. Естественно, колеса несколько раз провернулись, зря расходуя энергию.

— Так ты шины сотрешь, — проинформировал он девочку, причем ему хотелось добавить, что он вовсе не желает, чтобы его отвозили назад в Санпойнт, поскольку он вполне способен идти сам.

Но она оставила коробку шоколада и, казалось, ничего не имела против, когда он взял третью и четвертую конфеты.

7

Даже если удастся накачать атмосферу Марса до тысячи миллибар атмосферного давления, как на Земле, это не значит, что ею возможно будет дышать. Она просто не содержит того, что требуется людям для дыхания.

Конечно, прежде всего приходит в голову мысль о кислороде. Хорошо, если на самом деле воздух Марса содержит кислород. Более того, почти половина того, что есть в атмосфере Марса, — кислород, грубо говоря. Проблема в том, что этот кислород уже жестко связан с карбон диоксидом. Только пять процентов незначительного по своему количеству воздуха, имеющегося на Марсе, нечто иное, чем этот бесполезный карбон диоксид, и более того, и эти пять процентов довольно бесполезны, как например аргон. Нет, это не в состоянии поддерживать жизнь человека. Что требуется для того, чтобы Марс вновь стал зеленым, — это водород. Чтобы он вступил в реакцию с имеющимся кислородом и создал воду, и азот, который в смеси с кислородом превратит воздух в нечто, чем смогут дышать люди, не сжигая себе легкие — и, так чтобы можно было питаться, поскольку без азота отказываются расти растения.

8

Когда они добрались до входа в Санпойнт, Деккер весьма критично отнесся к тому, как девочка пристраивала вездеход к люку города. В общем и целом она справилась вполне успешно, но у Деккера нашлось немного поводов для критики. Он последовал за ней внутрь, загерметизировал дверь сам, и повернулся, чтобы увидеть, как кто-то за ним наблюдает. Это был еще один грязевик, мужского пола, несколькими годами старше Деккера и такой же невысокий и кряжистый, как все земляне. Аннета тепло его приветствовала.

— Деккер, — сказала она, — я хочу познакомить тебя с моим другом Эваном.

— Привет, — вежливо отозвался Деккер, пожимая руку молодого человека. — Но мне пора идти, я еще кое-что должен сделать. Спасибо за конфеты.

Парень, по имени Эван, казалось, совсем был не против такого завершения знакомства. Он уже отвернулся от Деккера, обращаясь к девочке.

— Послушай, Нетти, по поводу этой вечеринки сегодня вечером… — начал он, но Деккер быстро уходил прочь.

То, что ему нужно было еще успеть кое-что сделать, было не совсем верно. Конечно, сам факт этого заявления был достаточно точен. Раньше или позже, поскольку хотя они и были в чужом деме и, несмотря на то, что удара кометы ожидали в течение нескольких часов, и уж совсем невзирая на попытки защитить то в Санпойнте, что могло бы быть разрушено землетрясением, — несмотря на все это, жизненно существенно важные стороны марсианской жизни функционировали как и прежде. Для Деккера это было обязательное посещение ежедневного класса по мягкости.

Но до начала занятий оставалось еще около часа, и Деккер решил побродить по дему в благословенном одиночестве, поскольку Тсуми, без сомнения, сейчас ухаживает за своими солдатиками сам по себе.

Все здесь было иначе, чем в Сагдаеве. Подземный город был не только гораздо больше, но и заложен как-то странно. Главным образом то, что он был просто гигантским — шесть уровней в глубь почвы, тогда как Сагдаев насчитывал только три, — и Деккер провел весьма удовлетворительный час, просто бегая по коридорам, не забывая однако делать вид, что идет по какому-то важному поручению, так чтобы никто не приставал к нему с расспросами, почему он не занят ничем полезным.

Он точно рассчитал время. Но когда наступил тот момент, когда надо было отправляться на занятия, Деккер вдруг осознал, что не знает, куда идти. Он не раз спросил направление, но во всей этой суматохе перед столкновением, никто, казалось, не знал, где что происходит, и потому в классную комнату он прибыл как раз в ту минуту, когда начиналась Клятва Взаимопомощи.

Комната была переполнена. Здесь было по меньшей мере шестьдесят или даже семьдесят молодых мужчин и женщин, и Деккер был поражен, увидев среди них Тсуми Горшака. Что делает ребенок на занятиях, предназначенных для людей старше восьми лет? И кстати, почему это Тсуми кивает проктору с таким удовлетворением, одновременно указывая на него, Деккера?

Деккер устроился на полу рядом с Тсуми и присоединился к декламации:

Я посвящаю свою жизнь тем, кто ее разделяет, безопасности и процветанию моей планеты, и всем, кто живет на ней. Мир, со свободой и справедливостью для всех, кто его разделяет.

Но все смотрели на Деккера, и как только декламация закончилась, Тсуми прошептал:

— Ты опоздал.

В этом Тсуми был не одинок. На него указывал и проктор.

— Пунктуальность, — начал молодой человек десяти лет с зачатками бороды на пухлом лице, — вежливость королей. Как тебя зовут?

Пришлось признаться:

— Деккер Де Во.

— Деккер Де Во. Хорошо, Деккер Де Во, опоздание крадет время других людей. Красть чужое время так же плохо, как красть чужую собственность.

— Я не хотел никого обидеть, — сказал Деккер, оглядывая комнату, чтобы выяснить, не оказалась ли здесь по какой-либо случайности эта Аннета Каши. Ее тут не было. В классе вообще не было детей с Земли. Быть может, этим детям нет необходимости учиться вести себя неагрессивно. Или скорее им просто все равно.

А проктор продолжал:

— Все это время твой маленький племянник за тебя волновался.

— Я не хотел… — снова автоматически начал Деккер, и тут вдруг осознал, что говорит этот человек.

Деккер с возмущением повернулся к Тсуми, но тот только пожал плечами.

— Я сказал, ты велел мне ждать тебя здесь, — прошептал он.

— У тебя нет такого права, — зашептал в ответ Деккер, но остановился, поскольку проктор обратился ко всей аудитории.

Деккеру пришлось замолчать.

— Давайте начнем. Я не встречался со всеми вами раньше, поэтому давайте вернемся к самому началу. Это тренировка уступчивости. Что мы подразумеваем под мягкостью или уступчивостью?

Он оглянулся по сторонам. Восьмилетка из Санпойнта в первом ряду уже тянула руку:

— Уступчивость — это наука задумываться над нуждами других людей и общества.

— Правильно. Но это не означает пассивности. Мы ведь не пассивны, не правда ли? Но мы мягки и уступчивы, то есть, мы — цивилизованные люди. И будучи цивилизованными людьми, мы только что принесли Клятву Взаимопомощи. Каждый ее приносит?

— Каждый на Марсе, — тут же отозвалась все та же девочка.

Потом вмешалась еще одна:

— Все в космосе, даже Одиночки и другие. Но не земляне.

Проктор с удовлетворением кивнул.

— Верно. Когда вы видите здесь наших гостей с Земли, вам следует помнить, что они несколько отличаются от нас. Конечно, у них имеются собственные тренинги — должны же они быть, правда? Или у них, как и раньше бушевали войны. Но в своих школах они приносят иного рода клятвы, они поклоняются «пресности». Что это такое?

Деккер знал, что это значит, и решил, что это удобный момент умилостивить проктора.

— Это значит, они приносят клятву быть лояльными, то есть вы делаете то, что просит вас сделать кто-то другой.

— Совершенно верно, — сказал проктор, вид у него был удивленный. — Они клянутся в верности флагу. У нас есть флаг?

Класс мгновение сидел тихо. Молчал и Деккер, поскольку его тоже очень интересовал ответ. Наконец, девочка, которой, судя по виду, было почти столько же лет, сколько самому проктору, подняла руку.

— Нет, потому что он нам не нужен. У нас есть мы.

Проктор кивнул.

— Правильно. Флаги необходимы для того, — продолжал он, переходя к сегодняшней лекции, — чтобы различать стороны в сражении. Так чтобы можно было понять, кого убивать.

Проктор подождал вздоха ужаса от аудитории, получил его и продолжил:

— Да, они убивали людей во имя своих флагов, и, самое ужасное в этом, друзья, то, что тем, кто убивал, это нравилось. О, им не нравилось, когда убивали их или жгли, или они оказывались парализованными, или ослепшими, — но они полагали, что сражения дают им шанс стать героями. Что есть «герой»? Знает кто-нибудь?

Рядом с Деккером вверх поднялась рука Тсуми. Он не стал ждать, пока его вызовут, а выкрикнул:

— Тот, кто смелый, кто творит великие дела!

Проктор окинул мальчика оценивающим взглядом.

— Можно сказать и так, — сказал он, но тон был таким, чтобы показать, что сам наставник полагает совсем иначе. — Но это ведь зависит от того, как понимать слово «великий», правда? Раньше у людей было совсем иное представление о героях. Они считали их подобными богам, а что они думали о богах в те дни, было то, что боги всегда делают, что пожелают. Они не сомневаются в себе, а двигают людьми как им заблагорассудится, и всегда считают себя правыми. Вот что написал однажды человек по имени Бернард Нокс. Он говорил, что герои подобны богам, а также говорил: «Герои могли быть, как правило жестокими, антисоциальными, деструктивными». Теперь скажите мне, друзья, назовем ли мы таких людей героями? И видим ли мы что-нибудь героическое в войне?

— Нет! — разом откликнулся класс.

Голос Деккера звучал в общем хоре, чего, как с удивлением заметил Деккер, никто не дождался от Тсуми. Тсуми сидел рядом с ним, держа палец во рту, и на лице его было задумчивое выражение.

Урок они однако так и не закончили. Как раз в тот момент, когда проктор перешел к основной практической части по уступчивости и слаженности в работе, — это был совместный проект: постройка геодезической вышки из шнуров и распорок, что невозможно сделать одному, разве что каждый из членов группы будет в свою очередь тянуть, держать и поднимать именно в нужное время, — когда зазвонил сигнал, оповещая об учебной тревоге на случай утечки.

Конечно, тревога была только учебной. Это всегда была не более чем учеба — за исключением того, единственного раза, когда может быть все будет вполне реально, и именно к этому единственному разу все они и должны быть готовы. Так что никто и никогда в таких ситуациях не дурачился. Даже, если все были вполне уверены, что тревога не взаправду. В несколько минут люди по всему Санпойнт-Сити разошлись проверять автоматические печати коридоров, а также двери в вентиляционные отверстия комнат, удостоверяясь, что все герметично закрыто. А потом еще несколько минут больше ничего не оставалось, как сидеть здесь в небольшой комнатке, где воздух неподвижен и почти уже скуден, пока вновь не мигнули трижды лампы, и длинный зуммер проревел о том, что все в порядке.

На этом класс по уступчивости распался, проктор ушел на свой пост, который должен занимать во время тревоги.

Некоторое время Деккер еще поискал Тсуми Горшака, но не особенно старался, а потом отправился назад в их с матерью комнату перекусить.

Совесть его была совершенно спокойна, а надежды высоки: ему хотелось как можно дольше не ложиться спать этой ночью, так чтобы не пропустить ни минуты приближения кометы к планете, прежде чем она ударится о ее поверхность.

Он проснулся, услышав, как кто-то подходит к двери, и поспешно сел в надежде, что это его мать. Но это был только Тинкер Горшак, хотя и выглядел он удивленным.

— Так вот ты где, сказал он. — Твоя мать спрашивала, где ты. Ей пришлось идти на собрание, но она сказала, что мы прекрасно можем поесть сегодня здесь, так чтобы вместе посмотреть на комету. Она чудесная женщина, Дек.

Деккер покорно кивнул, отмерив в таз воды ровно столько, сколько необходимо, чтобы ополоснуть лицо, и провел расческой по волосам.

— Так мы будем есть здесь?

— Мы сварим свой собственный обед, — сказал Тинкер, как будто преподнося хорошую новость в подарок. — Только мы и все. Хорошо бы Тсуми был с нами, но сегодня ему надо быть со своим отцом. А теперь подсоби-ка мне, пока я буду тушить козлятину для жаркого.

Деккер сделал, как ему было сказано, помогая готовить обед. Мясо убитого животного вкусно пахло, начав жариться, что заставило Деккера испытывать смешанные чувства. Для них с матерью это и в самом деле было большой роскошью, готовить вместе что-нибудь, вместо того, чтобы идти в столовую коммуны. Но необязательно в том случае, когда во все вмешивается Тинкер Горшак. Деккер был бы почти рад пойти в столовую. Их маленькая комната была несколько мрачноватой — сейчас повсюду в Санпойнте было мрачно, поскольку на каждую комнату позволялась лишь одна лампочка. Это было сделано ради экономии энергии на всякий случай, а кроме того, в ней было жарко из-за той же экономии. Климатические установки работали со столь малой мощностью, чтобы создавать максимально допустимый для житья уровень. Но из-за торжественного события всем было позволено не выключать телевизор.

Естественно, экраны передавали наблюдения со следящих за кометой спутниковых станций. Поднимая глаза на экран, Деккер видел оболочку кометы; она была серовато-желтой, цвета бороды Тинкера Горшака, и шишковатой как иерусалимский артишок. Покачиваясь из стороны в сторону, она спускалась все ниже, в то время как ежеминутно врезающиеся в нее ракеты корректировали траекторию ее падения.

Деккер проверил время. Падать комете еще долго. По данным расчетов, удар должен последовать утром. То есть утром, согласно расчетам, комета окажется в предназначенной точке, хотя в Санпойнт-Сити, учитывая его местоположение, это будет полдень.

— То есть жара будет ужасающей, — проинформировал мальчика Тинкер Горшак, пока они готовили обед. — Они думают, что так выделится меньше кинетической энергии, и быть может, землетрясение будет меньшей силы. Как там лук?

— Почти нарезан, — буркнул Деккер, тыльной стороной ладони протирая слезящиеся глаза.

Горшак добавил нарезанный лук в жаркое, помешал его, понюхал с критическим видом и лишь затем накрыл крышкой.

— Через двадцать минут будет готово, — заявил он. — Герти придет даже раньше, а если нет, то чем больше оно тушится, тем будет вкуснее. Что скажешь, Деккер, выпьешь что-нибудь? Чая? Воды?

Деккер покачал головой и увидел, как старик тщательно отмеряет «хайболл» — чистый алкоголь, разбавленный водой один к трем и сдобренный для вкуса несколькими каплями мятного экстракта. Деккер поморщился. Это было еще одной причиной, почему ему не нравился Горшак. Отец Деккера, говорят, никогда не пил алкоголя, или по крайней мере, Деккер такого не помнил. И мать никогда не пила, пока отец был рядом.

— Итак, — сказал Горшак, проглотив половину налитого, — ты уже думал о том, что станешь делать, когда вырастешь?

— Не особенно, — признался Деккер.

— Я хочу сказать, — стал объяснять Горшак, — все теперь будет несколько иначе. Кристальные грибы, похоже, все же тупиковый путь.

На лице у него появилось то недовольное выражение, какое возникало каждый раз, когда речь заходила о выращивании полезных растений на Марсе.

— Я всегда надеялся…

Он остановился, не сказав, на что собственно он надеялся, но в этом и не было необходимости. Деккер знал то, что собирался сказать старик. Основная задача генетика Тинкера Горшака на Марсе заключалась в выращивании и скрещивании искусственно созданных фотосинтезирующих «растений» — ну хорошо, организмов: едва ли эти создания можно было назвать словом «растения», поскольку они, уж конечно, не походили ни на что, что когда-либо росло на Земле. Марсиане надеялись, что это даст им возможность выращивать на планете что-то вроде естественного урожая. Эти создания вырастали забавными небольшими грибами, с зонтиками прозрачных ультрафиолетовых кристаллов на вершине. Кристалл пропускал внутрь необходимый для фотосинтеза свет, но отражал смертельный ультрафиолет — крайне необходимая мера предосторожности на Марсе, где не существовало озонного слоя защиты. Самое удивительное в этих грибах было то, что они вообще росли.

И вот тут-то все чудо и кончалось. В качестве урожая кристаллоголовые грибы были совершенно безнадежны. Им не хватало достаточно мощной корневой системы, чтобы пробиться в те слои выжженной марсианской почвы, где скрывались те немногие количества замерзшей воды, и столько их метаболической энергии уходило на то, чтобы выпустить эти корни и построить солнечные экраны, что о том, что оставалось в качестве урожая, даже не имело смысла и говорить.

И коли таковы были мечты и фантазии Тинкера Горшака, Деккер никак на них не притязал. Насколько Деккер вообще задумывался о своей взрослой карьере, до которой оставалось не так уж и много времени, он скорее склонялся к тому, чем занимался его отец, — быть может, даже отправиться в Оортово облако, — чем к тому, чтобы следовать карьере человека, желавшего узурпировать место его отца.

Тинкер поднял крышку кастрюли, потянул носом, а потом сел, вновь устремив взгляд на Деккера.

— Тсуми говорил, у тебя осталась его книга, — сказал он.

С минуту Деккер дискутировал с самим собой, но не нашел никакой причины отрицать очевидное.

— В общем, да.

Тинкер кивнул с видимым удовлетворением, а потом встал, чтобы вновь наполнить стакан.

— Мне действительно хотелось, чтобы Тсуми приобрел что-то из нее, но мальчишка не любитель читать. А ты ведь любишь читать, Дек, так?

Деккер осторожно кивнул.

— Скажи мне тогда, что ты думаешь о Законе Плота?

Деккер порылся в памяти.

— Законе?

— Вот именно, Плота. Что там говорит Гек об умении ладить друг с другом? Или ты еще не дочитал до той главы?

— Я не совсем уверен, какую главу вы имеете в виду.

— Ту, где Гек и Джим плывут на плоту вниз по Миссисипи, а вокруг происходят все эти ужасы — линчевания, воровство и так далее. И Гек думает о том, как люди уживаются друг с другом на плоту, и говорит, думается, я даже помню точные слова. Он говорит: «Чего тебе больше хочется на плоту, это того, чтобы все были довольны, и быть добрым к другим». Ты это помнишь?

— О, да, — воодушевился Деккер. — А потом они спускаются вниз по реке и попадают…

— Нет, это не совсем то, что я имею в виду, Дек. Я не собирался говорить о самой истории. Только о том, что сказал Гек. Понимаешь, вот для чего существуют все тренинги по уступчивости. Не для того, чтобы просто уживаться друг с другом, а для того, чтобы хотеть, чтобы все были довольны, чтобы правильно чувствовать и быть добрыми к другим людям. И не только на плоту, а повсюду. И на нашей планете тоже. Вот что мы делаем здесь на Марсе, в то время как земляне хватают все, что попадется им под руку, и соревнуются друг с другом…

Тинкер остановился, рассмеявшись собственным словам.

— Ладно, — сказал он, — думаю, я и сам иногда забываю о Законе Плота. Полагаю, следует быть более милосердным по отношению к землянам. Хотя это и нелегко. Во всяком случае, мне хотелось, чтобы Тсуми усвоил именно это. Ты меня понимаешь?

— Думаю, да, — с сомнением проговорил Деккер.

— Хотелось бы, чтобы это понял Тсуми. Боюсь, мальчик болтается со всякими неподходящими людьми, а его отец — ну, мне не следует говорить ничего против его отца, — он взглянул на часы. — Во всяком случае, Деккер, я собираюсь закончить с готовкой. Если хочешь почитать, давай. Хорошая книжка, правда?

Деккер согласно кивнул и поступил, как ему было сказано. Но хотя, роман был интересен, как и прежде, мальчик очень обрадовался возвращению матери, которая одновременно выглядела веселой и озадаченной.

— У меня для тебя сообщение, Деккер, — сказала она сразу же своему сыну. — Ты приглашен на вечеринку.

Деккер удивленно уставился на мать. С кем в Санпойнте он может быть настолько хорошо знаком, чтобы этот человек куда-то пригласил его? Но удивление его возросло еще более, когда мать продолжила:

— Это девочка с Земли. Аннета Каши. Она сказала, что ее родители устраивают «предкометный» обед, и что она хочет, чтобы ты пришел.

Деккер широко распахнул глаза от изумления, но он и вполовину не был так удивлен, как Тинкер Горшак.

— Ты не терял времени даром, — фыркнул старик.

— Я очень рада, что ты так быстро находишь себе друзей, — сказала Герти.

Она подождала, не скажет ли что-нибудь ее сын, а потом продолжала:

— Ну, так как? Хочешь пойти?

— Нет, черт побери, подождите минуту, — хмурясь сказал Горшак. — Я думал, мы собираемся устроить маленькую вечеринку прямо здесь. Только члены семьи.

Он потянулся, чтобы потрепать Деккера по коленке, и не заметил, что Деккер, который не считал Горшака частью своей семьи, чопорно отпрянул.

— Что толку ему общаться с этими людьми? — продолжал Горшак. — Все что им надо, это пить нашу кровь. Я думаю, ему следует сказать этой девочке, чтобы она подавилась своим приглашением.

— Тинкер, ему никак не повредит увидеть, как живет другая половина, — сказала Гертруда, — если он того хочет. Так как, Деккер?

Деккер решился.

— Пожалуй, мне следует пойти. Это ведь тоже имеет отношение к Закону Плота, не так ли?

Тинкер сначала нахмурился, а потом широко ухмыльнулся и, обращаясь к Герти, сказал:

— Это кое-что, о чем мы говорили до твоего прихода. Быть может, он прав.

— Хорошо, — отозвалась Герти, даже не пытаясь понять аллюзии. — Тогда как насчет подарка?

Еще один сюрприз. Деккер озадаченно уставился на мать.

— Подарок?

— Вот именно, подарок. Земляне всегда дарят друг другу подарки. Нельзя прийти на вечеринку и не принести чего-нибудь в подарок хозяйке.

— Но мне нечего подарить, — запротестовал Деккер.

Тинкер Горшак скорчил кислую мину.

— А у кого есть? Но это не остановит кровопийц от того, чтобы все равно все время чего-нибудь желать, — он с минуту подумал, а потом пожал плечами: — Ну ладно, если ты уверен, что ты этого хочешь… Вот что я тебе скажу, Дек. Давай-ка я сделаю пару звонков, и посмотрим, что мне удастся сделать.

9

Хороших размеров комета может весить более сотни миллионов тон, а в богатейших кометах приблизительно четвертая часть может оказаться водой — не жидкой водой, конечно, но лед тоже неплохо.

Вода — это первое, что необходимо, чтобы вырастить урожай. Старые фермеры-земляне обычно рассчитывали, что на один дюйм требуется около семи миллионов тонн ирригационной воды, в современных измерениях, два с половиной сантиметра воды — воды на сотни квадратных миль («миль»!) сельскохозяйственных земель. Другая цифра, которую следует запомнить, даже с хитрой ирригацией, чтобы вырастить урожай, необходимо около десяти «дюймов» в год.

При исчислении получается приблизительно следующее: можно смочить почти полтора миллиона квадратных миль одной единственной приличных размеров кометой.

На практике все гораздо сложнее. Эти суммы сработают только в том случае, если вам удастся удержать воду на одном месте, что невозможно. А также, если большая часть воды не взлетит обратно в атмосферу в момент столкновения, — что она непременно и сделает. И если это все, что вам нужно…

Но конечно, марсианам требовалось нечто гораздо большее. Им хотелось удержать воду, не только воду, но и воздух. Им требовалось много комет, так как мечтой их было вновь заставить расцвести старую планету.

Какая удача для них всех, что в Оорте буквально миллиард подобных комет.

10

Когда Деккер Де Во с подарком в потной руке появился перед дверью апартаментов семьи Каши, первое, что его поразило, были стены.

Деккер знал, как должны выглядеть стены. Все марсиане всю свою жизнь проводили в четырех стенах, и все стены в Санпойнт-Сити, как и в любом другом марсианском поселении, делались из одного и того же материала. Видом он напоминал литой бетон, но, поскольку на Марсе, естественно не хватало воды для такого водоемкого технологического процесса, как отливание бетонных блоков, бетоном он, конечно же, не был. То, из чего были сделаны стеньг, представляло собой самый дешевый и распространенный материал на Марсе — камень. Камень было легко достать на этой планете, легко его было и обрабатывать, если у вас хватало жара Солнца. Требовалось просто вырыть какой-нибудь валун, множество которых лежало на поверхности, а потом измельчить, спрессовать и разогревать до тех пор, пока он не превратится в плоскую конструкционную панель.

Конечно, марсиане прилагали все силы к тому, чтобы разукрасить эти монотонные стены. По меньшей мере, их можно было раскрасить — «растереть» было бы более подходящим словом, поскольку пигмент содержался в восковых палочках и просто втирался в стену. Или, если у кого-нибудь имелись картинки, развешивали картинки. Или уставляли стены полками и шкафами, которые обычно, уж во всяком случае, являли собой предметы первой необходимости, поскольку жилое пространство, как правило, было очень невелико.

Вот практически и все, что мог позволить себе марсианин в том, что касалось декорации стен, а Деккеру никогда еще не доводилось видеть стены, увешанные драпировками. И это была не какая-нибудь имитация из того же камня. Это были настоящие матерчатые драпировки, сотканные из органических нитей, может быть, даже из настоящего хлопка, шелка или шерсти, настоящие ткани из органических волокон, которые пришлось завезти с далекой Земли. За счет марсиан, как конечно, не преминул бы указать Тинкер Горшак.

Утешением Деккеру послужило лишь то, что у него, по крайней мере, есть для хозяйки достойный подарок, который добыл ему Тинкер Горшак. Старик не перестал ворчать на попытку Деккера подружиться с землянами, но, тем не менее, отложил свой собственный обед настолько, чтобы сопроводить Деккера в теплицу Санпойнт-Сити, где он выклянчил бутон настоящей розы у своего коллеги, милого мистера Чэнди. Когда Деккер вошел в апартаменты землян — судя по всему, они насчитывали более одной комнаты, поскольку в этой не было ни одной кровати, хотя она и была раза в три больше той, что он делил с матерью — глаза у него едва не выскочили из орбит.

Дело было не в одних только драпировках на стенах, но и во всем остальном тоже. Даже в освещении. Здесь не действовало правило держать зажженной только одну тусклую лампочку. Комната купалась в ослепительно ярком свете. И он никогда не видел людей, одетых подобным образом — прозрачные складки шелковых платьев женщин, просторные рубашки и шорты мужчин — ничего, что согрело или сделало бы вам удобным скафандр. И никогда ему не случалось видеть стола, большего, чем он сам, и каждый сантиметр этого стола был уставлен едой. Дюжинами разных блюд. Тарелки с сочными маленькими шариками горячего мяса. Свежий сырой сельдерей. Морковь, порезанная на ломтики, толщиной с карандаш (должно быть, они даже в лучших отношениях с местными генетиками, чем Тинкер Горшак). Миски с желтыми, зелеными или розовыми соусами, чтобы полить ими овощи.

— Я так рада, что ты пришел, Деккер, — сказала высокая блондинка, открывая ему дверь. — О, роза! Как мило с твоей стороны, — закончила она, понюхала цветок и передала его дочери: — Смотри, Аннета, Деккер принес нам розу.

— Я поставлю ее к остальным, — сказала девочка матери и взяла Деккера за руку. — Пойдем, Деккер, займем место за столом, ты, должно быть, умираешь с голоду.

Деккеру было неприятно, что девочка решила, что он может быть голоден. Еще более неприятным и даже возмутительным показался ему тот факт, что на буфетном столе стояло с полдюжины ваз с цветами, цветами всех видов. И когда Аннета сунула его одинокий вклад в одну из ваз, Деккеру едва удалось отыскать свой цветок вновь.

Но дело в том, что как только она втолкнула ему в руку тарелку, Деккер обнаружил, что девочка права. Он действительно был очень голоден, и от запаха и вида всей этой замечательной еды рот у него наполнился слюной. А Аннета целиком посвятила себя ухаживанию за ним.

— Съешь омара, Деккер? Ты никогда не пробовал омара? Ну конечно, это только консервированный, здесь никогда не достанешь настоящего омара, но все же… И попробуй гуакамоле! Мама сама его готовила, даже вырастила собственные авокадо на аэропонике.

Блюдо под названием «гуакамоле» слишком походило на пасту из морских водорослей, которую повара добавляли во все супы и жаркие, и Деккер, уж конечно, не собирался прикасаться к забавному нечто в розовой раковине, которое Аннета называла омаром. Но здесь было немало и других блюд, из которых можно было выбирать. Он позволил положить себе салат и ножку убитой индейки под соусом барбекю, но, всмотревшись повнимательнее в выставку позади стола, остановился как вкопанный.

Через всю стену протянулся плакат с надписью: «Каши, Стернгласс и К. празднуют триумф экопоэзиса». А под ним располагался целый ряд картинок, поддельных трехдименсиональных снимков, которые выглядели так, как будто в них есть глубина: роща фруктовых деревьев в цвету, люди с какими-то длинными досками, привязанными к ногам, катятся вниз по невероятной длины снежно-белому склону, обнаженные смеющиеся мужчины и женщины, все молодые, все красивые — и все отчетливо видно земляне по своим пропорциям — купающиеся и ныряющие на краю невероятно голубого озера. Удивительное в этом было то, что все они казались странно знакомыми, хотя, конечно, он не видел ничего подобного во плоти.

— Это — Земля? — спросил он.

Девочка в ответ только рассмеялась.

— Глупый. Это — Марс. Но каким он будет. Господи, разве ты не узнаешь Олимпус Монс. Эти картинки — то, что называется, «толкование». Они не обязательно должны быть реальными. Папина компания использует их для того, чтобы при подписке на новый выпуск побудить инвесторов.

— Выпуск? — переспросил было Деккер, а потом сообразил, о чем идет речь. — А, Боны.

— Конечно, Боны. Ты взял все, чего бы тебе хотелось? Я имею в виду, для начала? Тогда пойдем, я хочу познакомить тебя со всеми людьми.

Это было не совсем то, чего бы хотелось Деккеру, но он решительно настроился вести себя как хороший гость. Сама Аннета была теперь уже не та девочка в коричневом защитном костюмчике, которую он встретил на склоне за городом.

За несколько прошедших часов она, казалось, каким-то образом выросла. Она была во всем белом, и то, что на ней было надето, было не шортами, и даже не брюками, а юбкой до колен, и такой же прозрачной, как и у ее матери. Вокруг шеи у нее обвилось ожерелье из блестящих камешков, из которых один, большой и красивый, лежал очень близко поверх ее, вполне значительной юной груди, а светлые волосы были подняты наверх, и в них сверкало что-то вроде золотой пыли.

Деккер был ошеломлен — едой, обстановкой, девочкой, но больше всего, пожалуй, собравшимся здесь обществом. Решительно все здесь были одеты наподобие героев видеофильмов. И все были земляне — ну, большинство из них. В престарелой чете марсиан он распознал высокого ранга чиновников администрации Санпойнт-Сити. Они, казалось, из всех сил стремились показать товар лицом, и Деккер видел, что земляне, чья, на самом деле, это была вечеринка, хотя и обращались с ними с крайней вежливостью, но без особого интереса. Деккер также заметил с некоторым злорадством, что огромный американский «флаг» тихонько стоит на подставке в углу, а потом обнаружил, что не все здесь американцы. Когда его представляли, он не запомнил имен, но узнал, что есть здесь чета немцев, несколько японцев и с дюжину бразильцев. Национальность некоторых он так и не смог определить. В общем и целом в комнате было около тридцати человек, вероятно, вся колония землян в Санпойнт-Сити, подумал Деккер.

Детей тут было немного, Деккер был уверен, что он, пожалуй, самый молодой изо всех здесь присутствующих.

Аннета, предположил он, ненамного его старше, и были тут еще одна девочка и мальчик чуть постарше — вот и все, остальные — взрослые. Аннета представляла его всем и каждому. Это само по себе было немалым испытанием, поскольку ему приходилось ставить тарелку с едой, а рот у него обычно в этот момент был полон, и едва ли одно имя запомнилось ему больше чем за те несколько минут, в которые он успевал сказать «привет». И, тем не менее, имена остальных детей он запомнил: Эван, ниже его ростом, но со стаканом вина в руке, и Ина, с большим количеством косметики на лице, чем даже у Аннеты. Деккер вспомнил, что Эван это тот, кого они встретили у впускного люка, и заметил, что Эван и Ина держатся за руки, и что, когда Аннета это тоже увидела, то прикусила губу.

— Сколько тебе лет, Деккер? — спросил мальчик с легкой насмешкой, оглядывая его с головы до ног.

— Восемь, — коротко ответил Деккер, глядя на землянина сверху вниз.

Эван телосложением напоминал бочонок. Деккеру подумалось, что у мальчика такой вид, будто он готов переломить Деккера пополам, — странное впечатление, одернул самого себя Деккер. Всего несколько минут с грязевиками, а он уже забывает все, чему научился на уроках неагрессивности.

— Но в земных годах почти пятнадцать, — быстро вставила Аннета.

— Да, правда, — вытянув губы, отозвался Эван, — тогда, я полагаю, ты достаточно взрослый, чтобы выпить с нами стакан вина?

Деккер знал, что такое вино, и время от времени пробовал его из маминого стакана.

— Конечно, — заявил он. — Мы частенько пьем алкоголь.

Он получил невероятно хрупкий на ощупь бокал с кисловатой на вкус жидкостью. Проглотив ее, тем не менее, он выдавил из себя:

— Хорошее вино.

— Действительно, жаль Деккер, — тепло говорила ему Аннета, — что мы так редко видимся. Знаешь, отец собирается увезти нас домой, как только мы убедимся, что планета приземлилась успешно.

Эван снова наполнил стакан Деккера.

— Домой, это на Землю. Думаю, ты никогда там не бывал? Нет, конечно, нет. Но это стоит сделать, если тебе, конечно, это удастся. Париж, Рим, Сан-Франциско, Рио — Земля просто великолепна. Ландшафты! Культура! Женщины! Вот, позволь освежить твой стакан.

— Мне кажется, Деккер выпил бы чего-нибудь помягче, — обеспокоено сказала Аннета.

— Почему ты так думаешь? — спросил Деккер. — Нет, мне очень хочется выпить этого вина.

И на самом деле он обнаружил, что хочет — не из-за вкуса, конечно, поскольку кому захочется глотать разведенный уксус? — но потому, что это приятно согревало его.

Но это было не только вино. Люди, гораздо старше, чем Деккер Де Во, искали и находили интоксикацию, вращаясь в обществе тех, кто выше их по положению.

Деккер с увлечением смотрел, как земляне общаются друг с другом — всегда улыбаются, но всегда, подумалось ему, при этом серьезны, и даже — как бы это назвать? — да, наказывают за маской улыбок. А что они говорили! Он улавливал обрывки фраз и дискуссий, понятные ему не более чем древний этрусский. Что такое: «двойные в глубь гарантии?» Или «само-счастливые дебеты»? Или «внепланетные беспошлинные»? И все время поблизости находилась Аннета, встревожено присматривающая за ним, в то время как Эван, сардонически усмехаясь, не переставал доливать в стакан Деккера, с покровительственным видом вновь и вновь вызывая его на разговор.

— Жаль, что ты никогда не бывал на космическом корабле. Это так расширяет горизонты. Три недели в пути, и вся вселенная раскинулась перед твоими глазами…

— Готов поспорить, — с вызовом сказал Деккер, заставляя себя проглотить вино, — ты никогда не был в воздухолете.

— В чем? — переспросил терпимо землянин, подняв одну бровь.

— В аэростате. Мы используем их все время, — знаешь, для поднятия тяжестей. Они на горячем воздухе. Мы плаваем над Валес Маринерис, скажем, в поисках залежей, и ты смотришь вниз прямо в расселины…

Из ниоткуда возникла Аннета.

— Вот, дай я у тебя это заберу, — сказала она, вырывая у него из руки бокал, с сердитым взглядом в сторону Эвана. — Ты сказал, аэростаты? Звучит, действительно, интересно, Деккер.

— Действительно, — ответил Деккер и продолжал расписывать красоты полета на воздушных шарах над Марсом — ну, на самом деле, не на основе своего личного опыта, конечно, но им-то не обязательно это знать.

Он достаточно часто видел такие полеты в виртуалах, и это было в точности так, как описывала ему мать.

— Так у вас есть вирты, — сказала девочка Ина. — Виртуалы, — добавила она с готовностью помочь, когда увидела его удивленное лицо.

Деккер поморгал. Она была довольно милой девочкой, низенькой и кряжистой, но слишком милой для этого придурка, Эвана.

— Разве я сказал что-нибудь о виртуалах? — спросил он, пытаясь вспомнить.

— Конечно, у них есть виртуалы, Ина, — сказал Эван, положив ей руку на плечо. — Конечно, только звук и видимость. На Земле, — сообщил он Деккеру, — о, у нас Бесчувственные виртуалы, — неожиданно он подмигнул Деккеру и ткнул его в ребра, — они не очень-то убедительны, если предварительно не поддать.

— Поддать? Ты имеешь в виду вино?

Эван рассмеялся.

— О, знаю, — сказал Деккер, — я видел это в фильмах, но это противозаконно.

— Конечно, противозаконно. Но кого это когда-нибудь останавливало?

Деккер оглянулся по сторонам, чтобы узнать, что думает об этом Аннета Каши, но девушка куда-то исчезла. Он увидел свой почти пустой бокал на столе, где она его оставила. Подобрал стакан, выпил оставшуюся в нем жидкость и задумался, что это на самом деле значит намеренно нарушить закон. Это поразило его, как нечто совершенно идиотское. Зачем тогда законы, если их нарушают?

Но мальчик с Земли не отставал. Все виды игр. Ожидание денег, и Взрыв, и Желание.

— Я имею в виду игры на состязание. Военные игры. Игры в преступления.

— Думаю, я никогда ничего такого не видел, — сознался Деккер.

— Я так и думал, — спокойно сообщил в ответ Эван, лениво и самоуверенно поглаживая спину Ины. — А что ты делаешь? Я хочу сказать, твой отец?

— Взрыватель в Оорте, — ответил Деккер, опуская глаголы во избежание необходимости говорить о том, с ним ли его отец.

— Взрыватель в Оорте, — эхом отозвался Эван, явно пытаясь сделать вид, что это произвело на него впечатление. — Как интересно, Деккер. А у меня нет ничего такого славного. Просто обыкновенный менеджер инвестиций, если ты знаешь, что это такое.

Деккеру уже порядком надоели люди, полагающие, что он не знает, что есть что. Особенно, когда он действительно не знал.

— Что-то, связанное с Бонами, — рискнул он, полагая, что все, кто здесь присутствует, так или иначе с ними связаны.

— Да, более или менее. Знаешь, кто-то ведь должен их покупать, я хочу сказать, за настоящие деньги. Мы — те, кто облегчает им эту покупку, и именно так продаются ваши Боны. Это означает, — скромно продолжал он, — что мы — те люди, кто делает это все для вас. Взрыватели в Оорте — это прекрасно, но это требует денег — привести сюда все эти кометы. Без нас эта планета навсегда останется бесполезной пустыней. Но, — подмигивая, добавил он, — не надо меня благодарить. Выпей еще вина.

— Думаю, ему стоит что-нибудь съесть, — сказала Аннета.

Деккер не заметил, как она вернулась.

— Что ты ел, Деккер?

Он попытался вспомнить.

— Что-то из убитого животного.

По все небольшой группе пронесся сдавленный вздох, а Эван рассмеялся.

— О Деккер! Ты излишне щепетилен. Почему ты говоришь «убитое мясо»? Ты думаешь, что мы стали бы есть его, пока оно еще бегало?

Деккер с минуту собирался с мыслями, пока не вспомнил ответ на это, — он происходил от бесчисленных уроков уступчивости так давно, что теперь жил в нем на уровне подсознания.

— Потому что мы всегда так говорим. Это, знаешь ли, для того, чтобы напоминать нам, что для того, чтобы мы ели уб… мясо, кого-то пришлось зарезать.

Эван широко распахнул глаза, прикидываясь удивленным.

— Но для того мы и существуем, мальчик. Нет, не волнуйся. Ну же, давай свой стакан.

Проблема с вином в том, что оно согревает вас, веселит, хотя и, кажется, заставляет вас чувствовать, что кожа у вас на лице стягивается, и пол не представляется столь прочным, как следовало бы.

Впрочем, Деккер решил, что держится он довольно неплохо. Эван, наконец, оставил его в покое… Деккер приметил его в дальнем углу с Аннетой Каши, причем выглядел он рассеянным, в то время как девочка за что-то отчитывала его — и Деккер просто стал бродить по комнате, разговаривая со всеми, кто, как ему казалось, разговаривал с ним. Некоторые, в особенности, смуглая женщина с прямыми, угольно-черными волосами, похоже, не очень-то хорошо его понимала, а когда она заговорила с ним, он был немало удивлен, что к нему обращаются на каком-то неизвестном языке.

Но остальные были вполне милы. Например, мать Аннеты. Он не совсем понял обеспокоенное выражение ее глаз, но, когда она спросила его о его деме, он был рад рассказать ей о деме Сагдаев. Деккер описал ландшафт комнаты и медную шахту, рассказал, как они концентрируют жар солнца, так чтобы из медной руды тек чистый металл, и как обычно связанный кислород дополняет запасы дема. Он собирался уже объяснить некоторые различия между Сагдаевым и Санпойнт-Сити, когда обнаружил, что она его больше не слушает. Это его удивило, поскольку он не помнил, как она отвернулась. Не помнил он и то, откуда у него в руках снова появился полный стакан, но весело поднес его к губам. Удивительно, как улучшился вкус жидкости.

Он, Деккер чувствовал в этом уверенность, прекрасно держится на этой странной вечеринке, где одни люди пытаются произвести впечатление на других, вместо того, чтобы помочь им чувствовать себя счастливыми, как и полагается на вечеринке. Больше всего его удивлял установленный порядок уступок: богатым уступали не столь богатые, а к марсианской чете снисходительно относились все остальные. Это беспокоило Деккера. Однако даже марсиане улыбались так, как будто наслаждались всем этим изобилием и смехом.

А надоедливый землянин Эван, все наполнял и наполнял стакан Деккера, и все кругом казалось еще более ярким и прекрасным, и удивительным до того самого момента, как он почувствовал, что его подняли и понесли.

— Откуда ты? — прохрипел он, извернувшись, чтобы взглянуть, в лицо Тинкера Горшака.

— Пришел забрать тебя, дурак, — прорычал Горшак. — Знал же я, что ты выставишь себя полным дураком. Заткнись. Что тебе сейчас нужно, так это хорошенько проспаться.

11

Неважно, насколько отчаянно вам необходимы вода и воздух, но есть пределы. Вам в любом случае не хотелось бы, чтобы сотня миллионов тонн чего бы там ни было рухнула на вашу планету единым махом. Это затемнит небо таким количеством пыли, которое даже Марс не видел очень долгое время, не говоря уже о сотрясении всего вокруг.

Так что вам придется предпринять определенные меры предосторожности. Прежде, чем ваша приближающаяся комета подойдет так близко, вы всаживаете в ее оболочку разрывные заряды, чтобы разбить ее на возможно мелкие куски. (Мелкими они, конечно, не будут, но все же.) Большая часть фрагментов сгорит или превратится в пар от трения воздуха — для этого достаточно даже разреженного воздуха Марса, — вам остается надеяться, что остаточная активность в таком случае будет, по крайней мере, терпимой.

Кроме того, не захочется же вам, чтобы эти обломки рухнули на поверхность на всей своей изначальной скорости. Поэтому вы так ведете свою комету, чтобы она подошла к планете сзади так, чтобы обе они шли в одном и том же орбитальном направлении вокруг Солнца, что свело бы суммарную скорость до минимума. Потом, в последний момент, вы выпускаете тормозящие ракеты из двигателей Аугенштейна, которые вы предусмотрительно встроили в комету, чтобы еще больше затормозить ее, — так что скорость вашего столкновения немногим больше одного-двух километров в секунду. Тогда аварийно выбрасываете в космос свои Аугенштейны и молитесь всевозможным богам.

12

Выспаться Деккеру однако так и не удалось, или, по крайней мере, он ухватил сна гораздо меньше, чем ему бы хотелось. Казалось, прошло всего несколько минут, а мать уже трясла его.

— Деккер, с тобой все в порядке? — озабоченно спросила она. — Я подумала, тебе ведь не захочется пропустить падение кометы?

Деккер, поморщившись, отмахнулся. Кто-то забивал гвозди ему в голову. В изголовье его кровати высился Тинкер Горшак с чашкой чего-то горячего в руке.

— Крепкий чай, — проворчал Горшак. — Через полчаса все с тобой будет в порядке, от похмелья еще никто не умирал.

После нескольких обжигающих глотков и целой вечности стука в висках Деккеру понемногу стало казаться, что, быть может, Горшак все-таки прав. Когда биение за глазами стало спадать, Деккер завернулся в халат и, устроившись перед экраном, стал смотреть, что происходит. На экране ему было видно, как отделяются моторы кометы и крохотными яркими звездочками уносятся прочь, чтобы быть пойманными и обезвреженными рабочими на космических кораблях. После этого, дополнительного сжигания больше не проводили, теперь комета двигалась целиком по законам баллистики.

Попивая чай, Деккер начинал снова чувствовать себя почти человеком — настолько, чтобы проигрывать в уме сцены вчерашних событий.

— Знаете, — объявил он, изумленный своим открытием, — я ей на самом деле и не нравился. Она пригласила меня только для того, чтобы заставить ревновать другого парня.

— Земляне, — фыркнул Горшак, глядя на часы. — Теперь уже через две минуты…

— Я думаю, они даже друг другу не нравятся, — задумчиво продолжал Деккер. — Эван все время вышучивал японцев и бразильцев, и это были в основном злые шутки.

— Конечно, они друг друга не любят. Разве ты до сих пор не знал, что такое земляне? Они же воевали, — проинформировал его Горшак. — Возможно, воевали бы и по сию пору, однако никто теперь не решается этого делать. Теперь они всего лишь пытаются отобрать друг у друга деньги.

Деккер кое-что вспомнил.

— О да, деньги. Что такое «подписчик», Тинкер?

— Подписчик! Подписчик — это тот, кто сосет твою кровь и хочет, чтобы ты еще и поблагодарил его за это.

— Тинкер, — мягко упрекнула его Герти. — Дек, дела на Земле обстоят несколько иначе, чем у нас. Мы занимаем деньги, продавая Боны — ты знаешь, что такое Боны. Но мы не можем продавать их напрямую тем, кто готов вложить в них деньги. На это ушло бы слишком много времени, и, во всяком случае, мы не знаем, как это делается. Потому некто «подписывается» на Боны. Он покупает у нас весь лот, а потом продает его по несколько штук за один раз тем, кому они на самом деле нужны.

— А заодно крадет часть денег, — вставил Тинкер Горшак.

— Ты же знаешь, что это не воровство, Тинкер, — раздраженно откликнулась Герти Де Во. — Это не противоречит земным законам. А, кроме того, мы сами на это согласились. Если предполагается, что Бона будет продаваться, скажем, за сотню их куэ, то подписчик отдает нам, скажем, девяносто. Так что, каждый раз, когда он продает, он получает десятипроцентную прибыль.

Деккер озадаченно обдумывал сказанное не более минуты, а потом отыскал недостаток.

— А что если ему не удастся их продать?

Тут снова вмешался Тинкер.

— Тогда наши Боны у него остаются по ставке подписки. Но не волнуйся об этом, Дек. Им всегда удается найти покупателя. Каким угодно способом.

Мальчик кивнул, размышляя о глянцевых картинках на стене в апартаментах Каши, и решил не упоминать о них Тинкеру. Тут ему в голову пришло еще кое-что.

— Ина сказала… говорила что-то Аннете. Это было действительно что-то крайне неприятное, о «разгрузке» их Бонов, если приземление кометы пройдет успешно…

— Если оно пройдет успешно! — возмутился Горшак. — Что за манеры! Если все пройдет успешно, сам знаешь, что произойдет: нас захлестнет поток иммигрантов с Земли.

— Все мы иммигранты с Земли, — напомнила ему Герти Де Во, — или наши родители были таковыми.

— Но наши корни здесь! Для нас дело не просто в деньгах! Это свобода.

Деккер отказался позволить вовлечь себя в привычный семейный спор.

— Но что они подразумевали под разгрузкой?

— Просто еще одна их уловка, Дек, — сказала мать. — У них есть поговорка: «Покупай при плохих новостях, продавай при хороших». Удачное приземление сегодня будет хорошей новостью, а это означает, что цена на Боны, может быть, немного возрастет.

— Но ведь каждый уже и так знает, что комета должна приземлиться. Почему простое созерцание этого события повысит Боны в цене?

— На самом деле, не повысит. Но может заставить людей думать, что Боны стоят больше, и именно так и ведут себя земляне. Они исходят из того, что они думают о стоимости вещей. Таким образом, если кто-нибудь из тех, кому принадлежат Боны, захочет соскочить — не знаю уж почему, быть может, потому что ему потребуются деньги, чтобы вложить их во что-то другое, — думаю тогда, они все и начнут продавать.

— Глупо, — объявил Деккер.

— Вот тебе и земляне, — сказал Тинкер Горшак. — Эй, смотрите, началось!

Действительно, началось. На экране перед ними последовательные заряды в массе кометы делали свое дело. Из бока кометы вырвался сначала один обломок, потом другой. Основная масса разделилась на две половины, затем в каждой из частей все разом вспыхнули заряды уничтожения, и комета превратилась в огромную груду щебня, тучей несущегося в сторону Чрисе Планитии. Изображения коротко сместились на пленке, снимаемые камерами с поверхности над Санпойнт-Сити. Яркая масса кометы видна была теперь невооруженным глазом, заметно смещаясь вниз и к востоку. Хвоста у кометы больше не было. Скорее, они сами теперь были внутри этого хвоста. Все, что им удавалось видеть, это невероятная яркость дневного света.

— Надеюсь, это сработает, — сказала Гертруда Де Во.

Тинкер Горшак хмыкнул.

— Надеюсь, мы сможем это оплатить. Эти грязевики с земли требуют от нас и так слишком много. Знаешь, сколько это стоило, Деккер? Я не говорю обо всем проекте в целом. Я имею в виду только вечеринку, на которую ты вчера ходил — как ты полагаешь, кто платит по счетам? Все, что они делают, это наблюдают за тем, как она падает — за тысячи куэс в день каждый — а нам приходится платить…

— Смотрите! — воскликнула мать Деккера.

Изображение вернулось к камерам на орбите. Весь этот миллиард камней, как только они коснулись разреженной марсианской атмосферы, засиял вдруг ярчайшим светом, жар трения создал тысячи ослепительных метеоров. Снова переключение, на этот раз на камеры, расположенные на значительном расстоянии на склоне Олимпус Монс…

Фрагменты планеты ударили в землю.

И маленькими они не были. Самый большой насчитывал десять миллионов тонн. Даже некоторые из наиболее маленьких, размерами превосходили небоскреб. Ударяя в поверхность, они поднимали фонтанами огромные облака пыли, которые вспыхивали красным, белым и желтым, учитывая всю кинетическую энергию движения планеты, которая разом превратилась в удар при столкновении.

Люди в Санпойнт-Сити так и не почувствовали сотрясения от столкновения — они были слишком далеко, но иглы сейсмографов прямо-таки соскочили с лент бумаги.

Когда Герти Де Во подтыкала сыну одеяло, Деккер вдруг сонно сказал:

— Думаю, прямо сейчас мы никакой разницы не почувствуем?

Мать не рассмеялась в ответ на его слова. Она просто покачала головой.

— Прямо сейчас, нет. Пройдут еще годы, прежде чем вокруг Марса обнаружится сколько-нибудь сносная атмосфера. И даже тогда мы не сможем дышать этим воздухом напрямую, ты ведь и сам это знаешь. В ней будет слишком много углеводорода, недостаточно свободного кислорода, и совсем не будет азота. Придется поискать азот где-нибудь еще. А потом нам еще придется высеять сине-зеленые водоросли, и какие-нибудь бактерии для того, чтобы начался фотосинтез, и у нас появился свободный кислород, а тогда, о Деккер! — воскликнула она, причем выглядела гораздо более молодой и возбужденной, чем Деккер когда-либо ее видел. — Что это значит для нас! Можешь себе представить, как под открытым небом вырастает урожай? И как климат становится по-настоящему теплым?

— Как на Земле, — горько ответил мальчик.

— Лучше, чем на Земле! Нас здесь не так много, и мы гораздо лучше ладим друг с другом!

— Знаю.

Деккер действительно это знал. Каждому на Марсе раз за разом объясняли, зачем им нужно занимать все эти деньги, чтобы получить все эти кометы. Вода для посевов, вода, чтобы создать кислород для животных и самих людей. Озера. Быть может, даже дождь. Согревающий парниковый эффект, который обеспечат водяные пары. Кинетическая энергия каждой ударяющей в планету кометы трансформировалась в жар, внося свой вклад в повышение температуры на планете.

Подумав немного, мальчик спросил:

— Как ты думаешь, мы доживем, чтобы это увидеть?

Мать помедлила.

— Ну, пожалуй, нет, Деккер. По крайней мере, я всего этого или лучшей его части не увижу, поскольку на это потребуются многие годы. Но может быть, увидишь ты или твои дети, или дети твоих детей…

— Черт, — разочарованно протянул Деккер. — Я не хочу так долго ждать!

— Ну тогда, — с доброй улыбкой сказала мать, — когда ты вырастешь, то тебе лучше отправиться туда, помогать этому свершиться скорее!

— Знаешь, — начиная зевать, отозвался Деккер, — думаю, я так и сделаю.

13

Самое забавное было то, что Деккер Де Во говорил совершенно серьезно. Он сделал то, что говорил — в некотором роде — хотя это и не сработало в точности так, как он планировал, и пожалуй даже казалось, что план его вообще не сработает, по крайней мере, в ближайшем будущем.

Начал он неплохо. На той же неделе, перед тем, как люди из Сагдаева собрались назад к своим совершенно невредимым домам, Деккер сделал первый шаг. Совершенно самостоятельно он совершил путешествие в штаб-квартиру проекта Оорт в Санпойнт-Сити. Но когда он заявил клерку, что хочет заполнить формуляр заявления для поступления в академию на Земле, она естественно ответила:

— Ты еще слишком мал.

— Но это же не всегда так будет, — резонно возразил он.

Женщина только покачала головой.

— Но сейчас это именно так. Пока это бессмысленно. Приходи, когда тебе будет — сколько это?

Поскольку, конечно, клерк, была с Земли, и поэтому ей пришлось вычислять.

— Ну, когда тебе будет двенадцать или тринадцать.

— Приду. Но заявление мне хотелось бы заполнить сейчас.

— Предполагается, что ты сделаешь это, когда достигнешь соответствующего возраста.

В конце каждого предложения она поджимала губы, как будто закрывала тем самым тему разговора. Но разговор был не окончен. Деккер не сдавался. Он остался в офисе, разумно уговаривая женщину и наконец, быть может, потому, что она была в хорошем настроении, или потому, что даже женщина с Земли где-то да обнаружит слабость к решительному парнишке, она спросила его имя и занесла его в «запасной» файл. Она даже дала ему список предметов — всех предметов, которые понадобятся ему, чтобы пройти тест на вступление в академию. Более того, не смотря на то, что она несколько раз повторила, что его шансы пройти этот тест, крайне невелики, она даже пожелала ему удачи.

Это его удивило.

— К чему мне удача? — спросил он. — Если я пройду тест, они должны меня принять.

— Но я думала, ты знаешь. Приемные испытания проводятся в самой академии, там, на Земле.

— Вот как?

Она рассмеялась почти дружески.

— Так как же ты собираешься попасть туда, чтобы пройти испытания, Деккер Де Во? Неужто ты сам заплатишь за проезд?

В том-то, конечно, и было дело. Деккер размышлял над этим всю дорогу назад до своей комнаты и, как только ее увидел, обсудил это со своей матерью.

Корень проблемы — как впрочем корень всех проблем Марса — заключался в деньгах. У марсиан их не было. У них не было земной валюты, чтобы оплатить проезд абитуриента на землю, разве что изъять стоимость этого проезда — значительно завышенную стоимость, которая была значительно выше, чем оправдывал бы износ космических средств — из иных вещей, в которых планета нуждалась гораздо больше.

Не в том дело, что Герти Де Во — да и сам Деккер, когда он достаточно вырос, чтобы попытаться сделать что-нибудь — не могла бы сэкономить деньги, дело было в том, что сэкономленные деньги нисколько для этой цели не годились. Их деньги были не в земной валюте. Если бы им позволили покупать куэс по официальному курсу обмена, им бы может быть это и удалось, но у Марса имелось значительное количество проблем, требующих каждого свободного куэ и гораздо более важных для его населения, чем послать еще одного молодого человека работать в Скоплении Оорт.

— Но оказавшись там, я же смогу оплатить проезд! — жаловался Деккер. — Они ведь платят взрывателям в Оорте в куэс. Они даже платят стипендию в академии. Я мог бы даже посылать деньги домой!

— Да платят; — соглашалась мать. — Мог бы. Доставить тебя туда, вот что сложно, Дек.

— Хорошо, проезд. Но я не понимаю. Смотри, предполагается, что мы выплачиваем Боны, отправляя на Землю продукты питания, так? Так почему же отправить на Землю, ну не знаю, пять, десять тонн пшеницы дешевле, чем отправить меня?

— Очень просто, — трезво отозвалась мать. — Землянам нужна пшеница, Дек. Им не особенно-то нужен ты.

Единственной лазейкой в этом непроницаемом барьере оставалось то, что самому Марсу требовались марсиане в Оорте, и не только по причине того, что их заработки помогут сбалансировать выплаты. Так что учебные места существовали. Их было немного, но вполне достаточно для того, кто был достаточно умен и готов работать достаточно много.

Таким образом, Деккер учился вдвое упорнее остальных, что и показывали его оценки. Учеба означала, что Оорт выглядел вполне возможным, а тем временем у Деккера появилась работа — поскольку даже будущему взрывателю в Оорт необходимо прокладывать свой путь на Марс.

Профессией Деккера стала работа третьего пилота на междемном малом дирижабле, хотя на этой стадии Деккеру нечасто удавалось подержать в руках штурвал. «Бортпроводник» было более точным описанием его занятия, поскольку главной его задачей было удостовериться, что все пассажиры в порядке и не причиняют неприятностей. Однако он получил квалификацию, чтобы взять в свои руки контроль за дирижаблем, если по чистой случайности первый и второй пилоты посреди полета упадут замертво. И тем не менее это была достаточно ценная работа: она хорошо оплачивалась, даже если и платили за нее в марсианской валюте; она позволила ему объездить — или точнее облететь — весь Марс от Северного Полюса до самых дальних демов на замерзающих южных плато; и она позволяла ему встречать значительное количество интересных людей, многие из них были молодыми женщинами, которые были счастливы познакомиться с ним поближе.

Этим преимуществом Деккер наслаждался. Нельзя сказать, что у него была девушка в каждом порту, но портов он посещал немало. Кроме того, эта работа давала ему неплохой начальный опыт по пилотированию корабля-корректировщика в Оорте.

А потом шанс его сократился почти что до невидимости.

Случилось так, что на земном рынке произошла мелкая паника. Ничего серьезного, по крайней мере, для большинства землян. Несколько спекулянтов разорилось, несколько других внезапно сильно разбогатели, но подобные вещи случаются сплошь и рядом.

Однако когда Земля чихает, у Марса начинается воспаление легких. Паника пришлась на неудачное время. Как раз должен был выйти новый выпуск Бонов, и на временно нестабильный земной рынок они попали по заниженной подписной цене. Земные куэс всегда были скудны, а теперь поток их почти совсем иссяк. Импорт был резко урезан, с собственного рынка Марса исчезли любые предметы роскоши — хотя колония землян процветала, как и прежде, а от одного из самых ценных излишеств, программы обучения, пришлось просто отказаться.

В чем Деккер действительно мог считаться мастером, в чем еще могут быть мастерами все марсиане, иначе как бы они выжили на такой планете? — было умение извлекать лучшее из того, что у него есть, и не тратить времени оплакивать то, чего у него нет.

Потеря надежды на Оорт естественно оказалась ударом, но у Деккера была совсем иная жизнь, чтобы ее прожить, и все силы он на это и тратил. К тому времени, как ему исполнилось одиннадцать — девятнадцать или что-то около того по земным стандартам — он не только продвинулся до второго пилота, но и заслужил медаль. По крайней мере, то, что марсиане давали друг другу в качестве медалей. Это была небольшая зеленая розетка, и присуждалась она за храбрость.

На Марсе немного можно было найти обладателей медали за храбрость по двум причинам. Во-первых, для того, чтобы жить здесь, требовалось столько мужества, что казалось бессмысленным суетиться еще и из-за дополнительной храбрости. Другой причиной было то, что каждый раз, когда кому-то приходилось проявлять это небольшое количество дополнительной храбрости, происходило вследствие того, что кто-то другой делал что-то особенно глупое и опасное. Как например, забыть закрепить перед полетом вентиль бака с кислородом на дирижабле Деккера. Так вот они и парили на высоте трехсот тысяч метров над Валлес Маринерис, а их драгоценный водород пузырьками улетал прочь. Кроме возможной опасности для самого корабля, проблема заключалась и в самом водороде. Слишком трудно он доставался марсианам, чтобы позволить ему так испаряться впустую.

Так что оставалось делать амбициозному третьему пилоту, стремящемуся подняться на ступеньку повыше? Это стоило ему уха, потому что пришлось прижиматься к — наружному баку и проклятая обжигающе-холодная субстанция летела мимо его ранимой головы, но ухо в конце концов можно заменить. Это принесло ему повышение и розетку — разумно удачный обмен.

Но до Оорта все же было невероятно далеко.

Иногда во время ночных полетов, когда пассажиры спокойно спали, и капитан позволял другому пилоту заступить на вахту у штурвала, Деккер забирался в купол дирижабля и просто смотрел на кометы, дюжины и дюжины комет, которые начинали заполнять небеса и светиться меж звезд. Он не испытывал жалости к себе, не углублялся в жалобы на упущенные возможности, а просто смотрел на кометы и думал о том, как интересно должно быть там в Оорт ловить ценные кометы и отправлять их падать по направлению к Марсу.

На Марс теперь еженедельно приземлялось по несколько комет, иногда даже по две в день. Об атмосфере планеты говорить пока еще не стоило, хотя пыльные бури становились гораздо плотнее и чаще, но каждый раз, когда дирижабль Деккера проходил над тем местом, куда незадолго до того упала комета, он видел огромные кратеры, возникшие при ее ударе о землю. И иногда ему даже удавалось уговорить себя, что да, действительно видится что-то вроде тончайшей дымки на дне этих кратеров. И пилоты в такие дни утверждали, что дирижабль плывет чуть выше обычного. Атмосферное давление, уж конечно, должно было повыситься на миллибар-другой.

А потом однажды, когда Деккер болтал с хорошенькой пассажиркой в холле небольшого дема в Улис Патера под названием Коллинс, ему позвонила мать.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она. — Возвращайся домой.

И ничего больше не добавила.

Таким образом Деккер взял пятидневный отпуск и направился в Сагдаев. В последнее время он нечасто виделся с матерью, поскольку ее выбрали представлять Сагдаев в Ассамблее — скучная и при этом тяжелая работа, заключающаяся в попытках заставить дела планеты течь плавно — а это означало, что она никогда не бывала дома. Он надеялся, что она его встретит, но первый, кого увидел Деккер у выхода из шлюза для пассажиров, был Тинкер Горшак. Тинкер казался обеспокоенным и, только завидев Деккера, расплылся в приветственной улыбке.

— Привет, парень, — сказал он. — Мать хотела бы поговорить с тобой.

— Это я знаю. О чем?

Тинкер напустил на себя загадочность.

— У нее есть право самой рассказать тебе об этом. Слушай, я хотел спросить, Тсуми прилетел ведь не на твоем корабле?

— Тсуми? Нет. Я не видел его уже несколько месяцев. Разве он здесь?

— Будь он здесь, разве я бы тебя спрашивал? Считалось, что маленький негодяй в школе в Санпойнте, но они позвонили позавчера, чтобы сказать, что он пропускает занятия. Он водится с компанией, которая мне не нравится, Деккер. Я позвонил всем его друзьям, — всем, о ком я знал, — и просил их сказать ему, чтобы он немедленно приехал, так чтобы я его выпорол, но…

Старик вздохнул, но потом вновь повеселел.

— Но иди к матери, Дек. Она тебя ждет.

Так Деккер и сделал. К тому времени, когда он добрался до небольшой комнатки Герти Де Во, Тинкер уже позвонил ей, чтобы сказать, что он в пути, и мать уже ждала его. На плитке даже стоял кофейник с какао.

Деккер обнял, ставшую вдруг такой маленькой мать за плечи, а она потянулась, чтобы поцеловать его, но потом оттолкнула, чтобы посмотреть ему в глаза.

— У меня для тебя новости, Дек. Ты все еще хочешь работать в Оорте?

— Да, — ответил он, — конечно. — Тут до него дошло: — А что появился шанс? Они снова разрешили учебу?

— Не стоит надеяться, — покачала головой мать. — Разве ты не смотрел новости? Земляне снова что-то крутят… забастовки, крушение банков и… — на самом деле, нам снова придется искать какие-то обходные пути, нет, нечто совсем иное.

Она помедлила и посмотрела на него с почти извиняющимся видом.

— Дело в том, что я связалась с твоим отцом.

Деккер изумленно воззрился на мать.

— Моим отцом?

— А почему бы и нет? — спросила она, как бы защищаясь. — Я уже давно дала ему знать о твоих планах, как только они закрыли эту программу обучения. Деккер, я ни о чем его не просила, просто не могла. Он живет на свою пенсию по инвалидности, и у него не так уж много лишних денег. Но он сказал, что попытается. У него ушло на это немало времени, но все же…

Деккер почувствовал, что сердце вдруг забилось прямо у него в горле.

— Ты ведь не собираешься мне сказать, что он оплатит мою дорогу до академии?

— Именно это я и собиралась тебе сказать, Дек. Деньги на твой проезд до Земли здесь, и ты поживешь у него, пока будешь проходить подготовительные курсы, прежде чем подашь на экзамен в академию и… ладно, Деккер. Вот как обстоят дела. Остальное за тобой.

14

Первое, что обнаруживает гость на Земле, — это то, что на Земле не один Небесный Крюк, как на Марсе. На Земле их было три. Причиной этому была гораздо большая напряженность движения с поверхности планеты на орбиту и обратно на Земле, чем на любой другой планете, и все три Небесных Крюка были постоянно заняты.

Всем им, естественно, приходилось касаться поверхности планеты в районе экватора, поскольку именно над экватором могут оставаться на месте геостационарные спутники. Самым занятым считался тот, что находился в Эквадоре, хотя горы в окрестностях Киото создавали определенные проблемы для перевозки товаров. Тот, что располагался в Понтиаке, был самым новым, и, быть может, однажды станет самым лучшим, поскольку его расположение прямо на побережье оказывалось наиболее выгодным с точки зрения перевозок — или по меньшей мере, сойдет и он, в том случае, если марсианам удастся выращивать достаточно продукции, чтобы возить ее морем в Борнео. А до тех пор, движения в Понтиаке было настолько мало, что там до сих пор задействовали только один кабель. Но в некоторых отношениях наилучшим все же был кенийский, и не в последнюю очередь, потому что был наиболее удобен для всех бизнесменов и промышленных предприятий крупнейшего города Африки под названием Найроби.

Найроби был настолько велик, что люди давным-давно уже забыли о том, что и городом-то он стал чисто случайно. В нем отсутствовало почти все, вокруг чего может вырасти город. Здесь не было ни реки, ни порта ничего другого, что отличало бы это место от окружающей его саванны. Существовал он только потому, что случайно это место оказалось удобным для временной стоянки естествоиспытателей, потом, тоже давным-давно из сердца Африки к побережью построили железную дорогу. В настоящее время это место все так же оставалось стоянкой или станцией — правда, на этот раз космической — и оттого процветало.

15

Путешествие на Землю произвело на Деккера Де Во огромное впечатление. Сбывалась мечта.

Сначала, маленькая капсула, поднимающаяся с поверхности Марса вверх по кабелю к пересадочной станции, и весь Санпойнт-Сити проваливается куца-то назад, и сердце опускается куда-то в желудок, но так же и радостная легкость: он ведь уже в пути. Потом сам корабль и отдельная кабина, которую отвели ему одному, размерами, быть может, не больше стационарного душа, но на космическом корабле, и все чудеса космоса, будто созданные для того, чтобы покорить вполне зрелого двенадцатилетку. Нет! Теперь возраст его исчисляется земными годами! Ему двадцать лет.

И как будто для того, чтобы сделать путешествие еще более увлекательным, — даже тревога солнечного излучения все одиннадцать дней в космосе. Извергся солнечный шар, и яростный поток радиоактивных частиц Солнца, что для каждого на корабле означало необходимость провести двадцать два часа во вдвойне защищенных камерах, до тех пор, пока сияющий шар не сжался до обычных своих размеров, и не улеглась солнечная радиация. Происшедшее не несло в себе опасности, но безусловно представляло из себя нечто, о чем можно будет порассказать внуку Тинкера, да и другим ребятам в Сагдаеве — если он когда-нибудь в Сагдаев вернется и если, что бы там ни было, дети останутся еще детьми.

Конечно, и сам Деккер больше не ребенок. Но Даже у молодого человека, вроде Деккера Де Во, может сладко сжаться сердце, когда он взойдет на космический корабль, отправляющийся в полет на добрую сотню миллионов километров, на Землю. Как ни суди, это — и вправду нечто особенное.

Но на преодоление этих миллионов километров ушло двадцать дней, и учитывая то, что на корабле совершенно некуда было податься, и общество одних и тех же восемнадцати человек — пассажиров и команды — полет быстро потерял свою привлекательность.

А вот пребывание на Земле — это совсем другое дело.

Как только Деккер спустился вниз по кабелю гигантского Небесного Крюка и впервые ступил на космодром Земли, ему не понадобилось много времени на то, чтобы понять, насколько здесь все отличается от того, к чему он привык. И не все здесь будет приносить ему удовольствие. Земля причиняла боль. При каждом шаге на Земле с ее жестким притяжением болели все кости в его теле. Земля была грязной. Земля была неприветливой, или таковыми были ее люди, или так просто показалось худощавому марсианскому парнишке, который не мог ни хорошо бегать, ни хорошо прыгать, и к тому же в качестве отца получил неудачника. Никакие советы и предостережения, никакие молочно-кальциевые болтушки и инъекции полистероида, никакие полученные на борту инструкции не подготовили Деккера к тому, что Земля во многих отношениях может оказаться гораздо враждебнее Марса, но меньше всего он был подготовлен к встрече с человеком, который был его отцом.

Когда Деккер, прихрамывая и волоча за собой сумку на колесиках, как какого-нибудь игрушечного зверя на поводке, вышел из зала таможни в основании Крюка Найроби и оглянулся в поисках отца, то он не нашел его. Вместо этого он увидел, как навстречу ему медленно ковыляет сутулый старик и еще прежде, чем тот заговорил, но всего лишь за секунду до этого, понял, что эта развалина и в самом деле Болдон Де Во.

В полуметре от него старик остановился, чтобы оглядеть Деккера с головы до ног. Присмотревшись к нему поближе, Деккер смог различить в нем марсианина. Но теперь он ссутулился до почти земного роста, а кроме того опирался на толстую палку. Старик не выглядел особенно здоровым. Его плечи выдвинулись вперед, а голова была отклонена назад, что вздирало вверх подбородок старика, пока он щурился на своего сына. Они не стали целовать или обнимать друг друга, даже не пожали друг другу руки. Болдон Де Во кивнул, как будто увидел именно то, что ожидал увидеть, а много он и не ожидал, и сказал:

— Хорошо. Ты здесь. Что у тебя с ухом?

Деккер не видел никаких причин углубляться в запутанную историю утечки водорода на дирижабле и боли при трансплантации, а потому просто ответил:

— Отморозил.

Отец ничего на это не сказал.

— Это весь твой багаж? — спросил он. — Тогда пойдем. Нам нужно успеть на поезд.

Он уже отворачивался, чтобы захромать вниз по лестнице, когда через плечо добавил:

— Сын.

Волоча за собой тележку, Деккер последовал за ним, двигаясь не намного быстрее старика. Наверное, им следовало бы поцеловать друг друга, думал Деккер, но он был не готов сделать первый шаг.

По движущейся лестнице они спустились на платформу, где ожидали восемнадцать или двадцать не соединенных друг с другом в поезд вагонов, Болдон Де Во проследовал к первому в ряду вагону. Дохромав до него, старик набрал какой-то код на пульте управления и вставил что-то блестящее толщиной с карандаш, что носил на цепочке на шее. Потом взглянул на сына.

— Вот как здесь оплачивают что-то, кредитным амулетом. Здесь за все надо платить.

— Мы на Марсе тоже платим, — возразил Деккер, — хотя, наверное, ты не помнишь.

На это отец ничего не ответил. Опустившись на сиденье, старик посмотрел на Деккера и сказал:

— Почему у тебя лицо такое красное?

— Перед посадкой они делают переливание крови, чтобы помочь организму быстрее строить красные кровяные тельца. Это плюс другие инъекции и, — он поднял ногу, — укрепляющие ремни.

— Тогда держись, — сказал отец, и как раз вовремя.

В ту же минуту к их вагону с чмоканьем присоединились два других, выстраиваясь наконец в поезд. Когда последний двинулся с места, ускорение оказалось значительно сильнее, чем ожидал Деккер. В какое-то отчаянное мгновение он было подумал, что его может стошнить, но все обошлось. В вагоне было кроме них всего лишь четыре человека, — судя по их внешнему виду, земляне, — и когда поезд остановился трое из них вышли.

Остальные вагоны отделились, а их вагон снова рванулся вперед. Через пять минут остановился и он, и Болдон Де Во вышел.

— Наш район, — бросил он через плечо.

Нельзя сказать, что это был жилой район: по улицам сновали большие и маленькие грузовики, за которыми тянулись клубы дыма из выхлопных труб; жители, в основном черные, запрудили тротуары; здания приводили в изумление своей высотой, по марсианским установкам Деккера — некоторые были даже в восемь или десять этажей — но казались старыми и не особенно ухоженными. Даже в воздухе пахло чем-то странным — чем-то дымным или, может быть, гнилым. Деккер чихнул, в то время как его отец уже повернулся и стал взбираться по каменной лестнице.

На крыльце, прислонившись к перилам, расположились пятеро высоких мужчин с пивом. Одеты они были в шорты и ярко — или когда-то ярко — раскрашенные рубашки, распахнутые на груди. Одежда некоторых поблекла или даже пропиталась потом. Впрочем, сами они казались вполне дружелюбными: они слегка раздвинулись, уступая дорогу, и по-приятельски закивали подходящему Болдону.

Это, все происходящее, оказалось совсем не тем, чего ожидал Деккер, и старик, бывший его отцом, был совсем не таким, как он его помнил. А помнил Деккер высокого, стройного, всегда улыбающегося мужчину, очень высокого и худощавого, даже по Марсианским стандартам. А вот этот скрюченный, опустившийся старик, сгорбленный настолько, что казался одного роста с мужчинами на крыльце, был совсем ему чужим. Но когда Болдон Де Во каждому из них представлял Деккера, он говорил:

— Это мой сын.

И тут Деккер даже несколько повеселел, поскольку в словах отца действительно звучала гордость за такого сына.

А потом они стояли в лифте, который поубавил у Деккера оптимизма, поскольку в нем не только пахло потом и чем-то похуже, но резкий толчок при подъеме так ударил по и без того измученным ногам марсианина, что тот едва не упал. Но Деккер был рад, что в доме есть лифт, поскольку альтернатива представлялась еще более неприятной, квартира отца находилась на самом верху.

А потом он увидел то место, где жил его отец и где теперь придется жить ему. Не в том дело, что комната была мала — к этому Деккер привык — но она также была очень грязна.

— Устроишься на кушетке, — сказал отец, прохромав к холодильнику и вытаскивая оттуда бутылку. — Она, конечно, коротка, но ты молод. Я собираюсь выпить.

— Нет, спасибо, — сказал Деккер, хотя ему никто ничего не предлагал.

Прежде чем поставить вещи на кушетку, ему пришлось снять с нее полупустую упаковку бутылок и встряхнуть подушки. А потом он стал собирать грязные тарелки, валяющиеся по всей комнате.

— Оставь, — приказал отец, со стаканом в руке тяжело опускаясь в продавленное кресло. — Я хочу выяснить, что ты знаешь? Что такое Аугенштейн?

Деккер моргнул.

— Что?

— Двигатель Аугенштейна. Что это такое, как он работает?

Отец, судя по всему, был совершенно серьезен.

Деккер поставил свою коллекцию посуды на стол, предварительно подвинув стопку чистого, но не рассортированного белья, и сел.

— Ну, — начал он, — Аугенштейн — это то, что заставляет двигаться космические корабли. В основе своей», его силовая камера представляет собой пористый вольфрамовый блок, погруженный в водород. Через блок проходит пробирка, пропускающая в центральную камеру антипротоны. Антипротоны взаимодействуют с водородом, и жар выбрасывает рабочую жидкость из сопла ракеты. Для рабочей жидкости они используют, в основном, истолченный камень, но возможно…

Отец подался вперед.

— Не говори «они», Деккер. «Мы». Говори «мы».

— Прости.

— Привыкни говорить «мы». Я хочу, чтобы ты стал думать как взрыватель в Оорт, чтобы ты соответствующим образом вел себя. Мы используем превращенный в пыль камень как рабочую жидкость, только, конечно, не в Оортовом облаке. А что мы делаем там?

— Используем массу кометы.

Отец кивнул, отпив из стакана глоток.

— Правильно, массу кометы. Мы заправляемся замерзшими газами с кометы. А как насчет антипротонов, которые кормят Аугенштейн?

— Антипротонов?

— Откуда они берутся? Как они их делают?

Деккеру хотелось указать отцу, что и он тоже говорит «они», но потом он решил, что это не такая уж хорошая идея. Внезапный опрос, казалось, имел для старика очень большое значение. А потому Деккер, будто вызванный на занятии, сказал:

— Антиматерия производится на Луне из-за присутствующего там вакуума, значительного количества электроэнергии и возможности несчастного случая. Солнечная энергия фотовольтных батарей используется для управления кольцевым акселератором с диаметром сорок километров внутри огромного кратера. Акселератор производит античастицы. Хочешь, чтобы я написал реакцию?

— Хочу, — сказал Болдон Де Во и указал на лэптоп под стопкой одежды на полке.

Когда Деккер вынул его, отец стад внимательно смотреть на Деккера, покрывающего строками формул небольшой экран. Когда с этим было покончено, он захотел узнать, как сможет Деккер определить дельты для орбиты от Меркурия до Марса, какие виды комет наиболее ценны, и как контролировать их орбиты. Все ответы он оставил без комментария.

— Ну ладно, а на каком ты уровне? — спросил он.

Болдона не удовлетворили просто ответы, он заставил Деккера вытащить картридж с оценками и высветить на экране результаты тестов его физических параметров: быстроту реакции, восприятие глубины, фактор концентрации и тому подобное. Затем Болдон Де Во задумчиво откинулся на спинку кресла, с минуту смотрел в потолок и вздохнул. Заставив себя встать, он побрел к холодильнику.

— Хочешь пива? — спросил он, не оборачиваясь.

На самом деле, пива Деккеру не хотелось, он никогда не получал удовольствия от алкоголя со времен вечеринки у Аннеты Каши столько лет назад… И, тем не менее, он все равно сказал «да», поскольку совместное пиво с отцом создавало между ними какую-то связь. Деккер чувствовал, как в нос ему ударяют пузырьки. Тут отец сказал:

— Думаю, ты устал.

Деккер кивнул, когда ему об этом напомнили, он понял вдруг, насколько устал.

— Так давай соснем. Тебе понадобится весь отдых, какой ты сможешь урвать, Дек. Здесь в Найроби есть хорошие подготовительные курсы. Я знаю некоторых тамошних учителей. Школа направлена не именно на Оорт, но они подчистят тебе теорию, — он остановился, чтобы отхлебнуть пива. — Школа недешевая, а у меня не так много денег. У тебя есть куэс?

— Земные деньги? Нет. Ты послал мне денег на проезд, но от них ничего не осталось.

— Я и не думал, что что-то останется. Я дам тебе амулет — он нужен тебе для того, чтобы расплачиваться — и переведу на счет около сотни куэс просто на карманные расходы. Правда, это немного, и я не могу себе позволить держать тебя в школе вечно. Но в любом случае, этой вечности у тебя нет. Примерно через семь недель тебе необходимо пройти тесты для обучения по проекту, а это не так просто.

— Я уже закончил все подготовительные курсы, — с гордостью возразил Деккер.

— Естественно. На Марсе, и давно. В любом случае, здесь это будет гораздо тяжелее, ведь чисто физически ты не привык к гравитации. Это тебя будет изматывать. Я слышал, когда ты хочешь, ты можешь работать упорно, правда?

— Думаю, да.

— Тогда захоти, Деккер. Это важно. Все, что я могу дать тебе, это один только шанс.

Через неделю Деккер пришел к выводу, что занятия в школе, как и предсказывал Болдон Де Во, даются ему тяжело, и что это оказалось для него неприятным сюрпризом. Несмотря на слова отца такого он не ожидал. Он придерживался утешительного общемарсианского, что поскольку все на Марсе, естественно, лучше, чем на Земле — не исключая физических проблем и проблем окружающей среды, каждый, кто успевал в школе дема, естественно окажется на первом месте в любом классе Земли.

Оказалось, не совсем так. Выяснилось, что другие студенты чертовски быстро все схватывают и умны. Почти все они были черными, обстоятельство поначалу удивившее Деккера. Безусловно, существование чернокожих людей не являлось для него новостью, на Марсе было немного чернокожих. Но нигде на Марсе они не представляли собой такое подавляющее большинство, как впрочем не было и подавляющего большинства белых.

Основным видимым исключением был преподаватель, мистер Каммингс. Он был гораздо светлее, чем все остальные в комнате для занятий, но его кожа при этом была если не цвета какао, то цвета молочного шоколада, на несколько оттенков темнее кожи Деккера. Так что Деккер выделялся. Не только своей кожей. И не только своим ростом, хотя он и возвышался надо всеми в классе. Другим заметным отличием являлась манера одеваться. И мужчины и женщины носили сшитые на заказ яркие рубашки и шорты, которые оставались великолепно отутюженными, чем бы ни занимался их владелец. И это по сравнению с мятыми синтетическими джинсами Деккера. Обувь они носили, как к изумлению своему обнаружил марсианин, из кожи. К тому же это не были просто какие-нибудь шкуры убитых животных, поскольку одни носили на ногах свиную кожу, другие кожу коров, а у пары студентов обувь была сшита из страусиной шкуры. Деккеру никогда не приходило в голову, что кто-нибудь может согласиться носить что-то, снятое с убитого животного.

Были и другие неожиданности. Не столько в плане обучения, хотя Деккера раздражала необходимость запоминать огромное количество дат из истории разных стран, которой никогда не уделялось особого внимания в Сагдаеве. И все же большая часть курсов давалась Деккеру сравнительно легко. Математика остается математикой, неважно, на какой ты планете, а так же физика, химия и астрономия. Самым большим сюрпризом оказалось то, что у студентов Найроби не было обязательных занятий по уступчивости. А вместо этого имелись дважды в неделю сбивающие с толку занятия, которые студенты называли «толкай-ворчи». Они, как объяснил преподаватель, увидев ошеломление на лице Деккера, созданы для снятия напряжения, так чтобы люди могли лучше ладить друг с другом, а толкание и — ворчание были вполне реальны и очень физичны.

И даже небезопасны для недавно прибывшего на Землю марсианина, чьим костям еще предстояло приспособиться к земному тяготению. Первое упражнение, какое им предстояло, звалось «прорыв». Все, кроме одного студента, становились в плотный круг, обняв друг друга за плечи, в то время как задачей оставшегося студента было проникнуть внутрь этого круга. Поначалу Деккер решил, что может быть, даже получит удовольствие от этого упражнения, поскольку рядом с ним оказалась необычайно высокая для земных женщин студентка по имени Сэлли Мой. Прижать ее теплое тело к себе казалось интересным во многих отношениях и отнюдь не неприятным. Но когда мистер Каммингс дал сигнал начинать, оставшийся студент слабым звеном выбрал Деккера. Опустив голову, и с разбегу на полном серьезе врезался ею Деккеру в живот. С резким «ух» из Деккера вышел весь воздух.

Мистеру Каммингсу хватило и этого. Он освободил марсианина от занятий и на следующем занятии, что-то вроде борьбы, поставил его в паре с молодым человеком по имени Уолтер Нгемба, который пообещал, что будет осторожен. Как бы он ни обещал, что все будет полегче, этого явно было недостаточно, хотя он был осторожен. Но когда Нгемба перебросил его через спину и придавил его плечи к мату, Деккер поморщился от сотрясения. Вновь вмешался мистер Каммингс. Деккер удалился к стене, счастливый тем, что может сохранить свои марсианские кости в целости, впрочем ему было жаль, что его призвали негодным принять участие — равно как сожалел он и о том, что не удалось побороться с Сэлли Мой. Женщины не играли особой роли в его планах на ближайшее будущее, особенно, если они не препятствовали шансу попасть в академию, но удивительно приятно было ощущать в руках ее теплое тело.

Его размышления прервал свисток мистера Каммингса. Бросив на Деккера дружелюбный взгляд, преподаватель сказал:

— Думаю, сегодня мы чуть пораньше перейдем к вербальной фазе. Деккер, так как ты не извлек ничего из первой части нашего занятия, вот — твой шанс отыграться на Уолтере. Быть может, тебе захочется начать с ругательств в его адрес?

— Почему? — спросил Деккер.

— Как, для того, чтобы оскорбить его. Разве у вас на Марсе нет управления враждебностью? Все дурные мысли, какие когда-либо приходят в голову, рано или поздно выливаются в общественную систему. Оскорби его расу. Скажи, например, что-нибудь вроде: «Вы тупые кафры, вообще, не люди».

Деккер посмотрел на Уолтера Нгемба, который ответил ему исполненной ожидания улыбкой, а потом снова на преподавателя.

— А что такое кафр? — спросил он.

— Ну, можешь назвать его обезьяной из джунглей, если так больше нравится. Давай же, Деккер, не мог же ты за всю свою жизнь ни разу не слышать этнических оскорблений?

Деккер с несколько секунд думал, потом вспомнил:

— Пожиратель грязи, — сказал он ради эксперимента. — Уолтер, ты ведь пожиратель грязи, не правда ли?

И был изумлен, когда весь класс, включая Уолтера Нгембу, разразился смехом, и еще более изумлен, когда мистер Каммингс, чтобы показать Деккеру, как работает этот механизм, позволил целому классу разом оскорблять самого Деккера. Марсианин выяснил для себя, сколь много, на самом деле, есть у землян непристойных терминов для выражения такого простого понятия как «марсианин».

Деккеру подумалось, что они далеко продвинулись со времен Закона Плота.

Через две полных недели на Земле тело Деккера стало понемногу принимать тот факт, что от него на этой планете требуются дополнительные усилия. По-прежнему было больно ходить или даже стоять; просто боль стала немного меньше. Земля, решил Деккер Де Во, — не такое уж дурное место. Может быть, даже хорошее, если бы не было таким шумным и переполненным… и если бы только земляне наконец осознали Закон Плота.

Но, заключил он, они не поняли. Земляне не прилагали усилий к тому, чтобы облегчить жизнь друг другу, сделать друг друга счастливыми и довольными своим миром. Они даже не нравились друг другу, и лучшее, на что они были способны на своих занятиях по управлению враждебностью — это находить пути не проявлять ее. Что было, по мнению Деккера, по-детски с их стороны.

Деккеру казалось, что его однокурсники ведут себя как дети, поскольку с ними обращаются как с детьми. Хуже всего было то, что он чувствовал, как это происходит с ним самим. Например, каждый вечер, когда Деккер выходил из школы, отец ждал его в этой своей дурацкой трехколесной машине, чтобы отвезти домой. Остальные студенты разбегались по своим дворам со школьного двора, где на углу стояла пожилая женщина Миротворец, безуспешно пытающаяся не позволить им помешать дорожному движению, когда они переходили шумную улицу. А Деккера встречают как какого-нибудь пятилетнего ребенка. Впрочем, такой он был не единственный. Уолтера Нгембу тоже каждый день забирали из школы — только вместо трехколесника — это был бледно-голубой лимузин шести метров в длину, но Деккер Де Во, взрослый человек с медалью за героизм, этим возмущался.

Когда Деккер вполз — по причине ременных браслетов-опор на ногах — в маленькую шаткую машину, отец перегнулся через него, чтобы захлопнуть дверцу, и с минуту смотрел на него, прежде чем завести мотор.

— Разве твоя мать не учила тебя говорить «спасибо»? — спросил он.

От него пахло виски.

— Спасибо, — сказал Деккер, чтобы сэкономить время, но не удержался и добавил, — хотелось бы, чтобы ты не приезжал за мной.

— Дерьмо. Сегодня четверг, ты не забыл? В любом случае, ты еще недостаточно окреп, чтобы весь путь домой пройти пешком.

— Я хочу окрепнуть, — сказал Деккер и кивнул на Миротворицу, которая махала им из-под зонта от солнца. — Она хочет, чтобы ты проехал.

— А пошла она.

Но старик все же надавил на педаль газа, и трехколесник покатил прочь. На лице Миротворицы, Деккер видел это, когда они проезжали через перекресток, возникло странное смешанное выражение. Отчасти это была улыбка для самого Деккера — у нее всегда было для него веселое «хелло» наготове, — а отчасти это было нечто совсем иное. Деккер мог бы с уверенностью сказать, что это относилось к его отцу, что почти все земляне едва ли испытывают к нему особое восхищение, даже соседи, что так тепло приветствовали его с крыльца — так как никто не проводил всего своего времени, попивая пиво и посиживая на крыльце, поскольку всем им было необходимо ходить на работу.

У Болдона никакой работы не было и не будет.

Поскольку действительно был четверг, день инъекций и упражнений на тренажерах, отец Деккера свернул не направо в сторону дома, а пролетел прямо через перекресток, причем гораздо скорее, чем хотелось бы Миротворице, и направился в клинику. Деккер не любил уколов, даже инъекции довольно безболезненных полистероидов, но просто ненавидел кальциевые вливания, от которых на ляжках оставались синяки, и весь день болело все тело. Когда с этим кошмаром было покончено, оба они прошагали к элеватору, чтобы перенести вторую пытку в зале физиотерапии на верхнем этаже. Там Болдон Де Во подсоединил текстовой экран, а сам Деккер втиснулся в массажер. Старик отмахнулся от ассистента, поскольку не доверял никому, кроме себя, запустить механизм с необходимой его сыну малой скоростью. И пока массажер разминал мускулы Деккера, отец, держа одну руку на контроле скорости, читал сыну вслух пособия к домашним заданиям на следующие занятия.

— Завтра, — сказал он, — будет зачет по истории. Тебе необходимо знать все о войне Красной и Белой Розы, так что давай освежим ее в памяти.

— Ох, — отозвался Деккер, когда массажер надавил ему на колено. — Пап! Откуда ты знаешь, что случится завтра?

— У меня есть друзья, а ты как думаешь? — спросил отец, отводя на волосок назад рычаг контроля. — Вот, так лучше?

Деккер не ответил в основном потому, что медленная скорость была ничуть не «лучше» — только чуть уменьшилась вероятность того, что она сломает его хрупкие Марсианские кости, а отчасти и потому, что не хотелось признавать, что ему требуется особая забота.

— Какие друзья?

— Хорошие. А теперь помолчи. Давай лучше послушаем, что ты помнишь о войне Красной и Белой Розы. Это были Йорки против Ланкастеров?..

Деккер возмутился.

— Все это — никому ненужный хлам о бредовых временах, папа. Почему я должен учить даты этой войны?

— Потому что этого требует школа, и это все причины, какие должны тебя беспокоить. Ну так как?

Деккер покорился логике.

— Это было в Англии, — тяжело дыша, начал он. — Обе стороны хотели посадить на трон короля своей династии, и причина, по которой война называлась именно так, заключалась в том, что эмблемами обеих сторон были розы, белая на одной стороне, и красная — на другой. Они воевали около ста лет или около того…

И так далее и тому подобное, пока они не дошли до битвы, в которой погиб король Ричард, и поднялась династия Тюдоров.

Тогда удовлетворенный или почти удовлетворенный, как вообще может быть удовлетворен Болдон Де Во, выключил текстовой экран, и на лице у него появилось то отстраненное, рассеянное, жаждущее выражение, какое уже начал распознавать Деккер. Впрочем, череду упражнений это не сокращало. Он дотянул до того, как ударила шестнадцатая секунда шестнадцатой минуты часа, и лишь тогда выпустил хромающего и потирающего руки и ноги Деккера из массажера и стал погонять его вниз и снова в трайк.

Деккер заметил, что по дороге домой, отец вел машину даже быстрее, чем обычно, но ничего не сказал по этому поводу. Он вообще всю дорогу молчал, пока они вновь не оказались в квартире. Отец тут же достал из холодильника бутылку пива и, глянув на часы, устроился перед древним двупространственным видеоэкраном.

Деккер к тому времени уже знал распорядок дня. До того как отец начнет собирать обед, оставался еще час учебы, так что Деккер сказал:

— Я позанимаюсь, — и стал устраиваться за своим собственным экраном, не дожидаясь дальнейших понуканий отца.

— Нет, не на этот раз, — ответил отец. — Ты можешь сделать это потом, Дек. Через пару минут начинается специальная программа, посвященная Марсу. Тебе, наверное, захочется посмотреть ее.

— Хорошо, — согласился Деккер.

Ему пришлось встать за креслом отца, но, пока по экрану бежали титры, он занялся тем, что стал подбирать разбросанные по комнате вещи. Это была добровольно взятая Деккером на себя обязанность. Жертвуя сном, чтобы выкроить на это время, он давно уже убрал все, чему смог отыскать место, и отскоблил все, что можно было отскоблить. Конечно, комнату даже и сейчас нельзя было сравнить с марсианскими стандартами, но по крайней мере, это стало не так оскорбительно. Отец, казалось, этого не замечал, что каждый день на стуле оказывалась новая пара носок, или когда он приходил домой, его не встречали новые бутылки или грязная посуда.

Потом, когда началась программа, Деккер оставил работу по дому и сконцентрировал свое внимание на программе.

Большую часть того, что говорилось в репортаже, он и без того знал. И все же приятно было слышать, что контроллеры Оорта более 90 процентов фрагментов могут вести теперь по узкому эллипсу, не более шестисот или семисот километров, что исчезла необходимость эвакуировать целые демы. Конечно, остающийся один процент мог нанести немало вреда там, куда упадет этот фрагмент. Но если Марс и богат чем-то, так это большими территориями голой земли, где настоящего ущерба нанести Просто нечему. Ни разу, указал комментатор, пока за все шестьсот или около того падений комет, никто не был убит и не было причинено никакого сколько-нибудь значительного ущерба. В одной из впадин Валлес Маринерис были действительно получены измерения давления в сорок миллибар.

И тут Деккер совершил открытие. Когда экран показывал гигантские кратеры, оставленные приземлившимися кометами, а потом переключился на новые демы с их ветряными мельницами и мыльными пузырями ферм на самой поверхности планеты, то есть когда экран показывал сам Марс, лицо отца стало усталым и тоскливым.

Деккер задумался над этим, но вывод напрашивался только один. Его отец тосковал по дому.

Деккер прокашлялся и собрался было заговорить, но отец шикнул на него.

— Подожди, — сказал старик. — Они как раз дошли до самого важного.

— Но все уже кончилось.

— Представление кончилось. Теперь его будут комментировать эксперты. Вот, что я хотел, чтобы ты посмотрел.

Деккер пожал плечами.

— Хорошо.

Но ноги его протестовали против долгого стояния, а потому он пересек комнату, чтобы взять стул, а пока был там, налил себе стакан воды, нашел пару тарелок, которые он просмотрел и которые следовало вымыть, и вернулся к экрану как раз вовремя, чтобы услышать, как женщина средних лет с пучком золотистых волос говорит:

— Это просто не сходится. Очень мило — превратить Марс во что-то вроде национального парка, но для этого просто нет денег. Фермы-обитанты поставляют продукты питания гораздо быстрее и в результате дешевле.

— О чем это она? — встревожившись, воскликнул Деккер.

— Если ты слушал, — мрачно ответил отец, — то и сам слышал.

Итак, Деккер стал внимательно вслушиваться, сначала с тревогой, потом с недоверием, и, в конце концов, с гневом. Бледный молодой человек в бледно-розовом свитере заявлял, что если предназначение человечества заключается в том, чтобы заселить всю для того пригодную территорию, то почему не Марс? Потом человек постарше и с бородой бормотал себе под нос:

— Это было форменным легкомыслием вообще запускать проект Оорт.

А Болдон Де Во недоуменно хмыкая про себя, отключил монитор и похромал к холодильнику за очередным пивом.

Деккер последовал за ним.

— Что, черт побери, все это значит? — осведомился он.

Отец пожал плечами.

— Ты сам слышал. Это то, что я пытаюсь объяснить тебе. Если ты собираешься поступать в академию, тебе лучше сделать это сейчас, потому что существует немало людей, которые хотели бы уничтожить весь этот проект.

— Они не могут этого сделать!

Болдон Де Во раздумывал над этим заявлением ровно столько, сколько ему потребовалось для того, чтобы добраться до кресла и вновь усесться в него.

— Нет, — наконец сказал он. — Вероятно, не могут. По крайней мере, я думаю, что не могут. Но не по той причине, как ты думаешь, Дек? Я полагаю, что они будут поддерживать его, поскольку уже вложили в него слишком много, и не могут просто так списать эти инвестиции. Но они могут урезать его, затормозить…

— Это глупо! — взорвался Деккер.

— Конечно, мой мальчик. Разве я не говорил, что земляне глупы? Но это реальная возможность, потому тебе не стоит бить баклуши. Через несколько недель тебе предстоит пройти психологический тест, а это в Денвере, так что тебе придется вытянуть все возможное из здешней школы, как можно быстрее. Что это значит, Деккер?

— Это значит, что мне надо заниматься?

— Правильно. А я теперь посмотрю баскетбол.

Он снова включил монитор и стал уже одевать наушники, чтобы не включать звук, но Деккер все медлил. Он вспоминал выражение на лице отца, когда тот смотрел на ландшафты Марса.

— Пап? — решился он.

Отец снял один из наушников, чтобы слышать сына.

— Есть что-то, чего ты не понимаешь?

— Нет, я просто хотел спросить тебя. Почему ты не вернулся на Марс после…

Отец взглянул на него в упор.

— После увечья, ты это имел в виду?

— Почему ты не вернулся? — настаивал Деккер.

Отец раздраженно отмахнулся.

— Черт, Дек. Что мне было делать на Марсе?

— А что ты делаешь здесь? — хватаясь за возможность, спросил Деккер.

На этот раз Болдон Де Во действительно рассердился. Потом злость растворилась в усмешке, когда он решил, что это честный вопрос.

— Поскольку ты спрашиваешь, я скажу тебе. Мне приходится быть здесь, на Земле. Это здесь я получаю пенсию…

— Но они платили бы тебе ее и на Марсе, разве нет?

— Там они платили бы мне ее Марсианскими деньгами. Здесь я получаю ее в куэс. Знаешь разницу?

— Конечно.

— Тогда не задавай идиотских вопросов, — помедлив, отец добавил. — Есть еще одна причина. Здесь ремонтные мастерские под рукой.

— Ремонтные мастерские?

— Они называют их больницами, но… — он ударил себя по колену. — Все здесь — электронный протез, Дек, а когда система выходит из строя, необходимо вскрыть его и наладить вновь. Да, на Марсе есть ремонтные мастерские, но им приходится импортировать компоненты с Земли. А это означает, что оплачивать их необходимо в куэс. Вероятно, от меня теперь немного пользы, Дек, но я не хочу быть обузой. И во всяком случае здесь мои друзья.

Он решительно вставил наушник обратно в ухо, показывая, что разговор окончен.

Однако Деккер еще не кончил.

— Когда ты говоришь «друзья», — упрямо спросил он, — ты имеешь в виду собутыльников, да?

Отец вновь снял наушник и внимательно посмотрел на сына.

— Ты думаешь, я остался здесь, чтобы пропивать пенсию на свободе?

Он вежливо подождал ответа, но Деккер будто онемел.

— Когда я говорю «друзья», — сказал тогда отец, — я имею в виду людей, которые могут помочь нам. Да, я пью, это правда. Но, когда у тебя нет будущего, собутыльники лучше, чем вообще никаких друзей.

— Но у тебя могло бы быть будущее!

Отец покачал головой.

— Боюсь, нет, Дек. Тебе придется прожить его за нас обоих.

16

Физические характеристики высоких худощавых марсиан как нельзя лучше подходят к условиям этой планеты. Причина различия в гравитации. Марсианин, прибывший на Землю, внезапно обнаруживает, что на себе приходится носить килограммов сорок лишнего веса, причем все время, а мускулатура его тела совсем к этому не приспособлена.

А потому мускулы строят из полистероидов. Это довольно просто. Но затем мускулы могут произвести гораздо большее усилие, чем в состоянии выдержать кости, на которые они крепятся. Поэтому для того, чтобы не рассыпался скелет, кости укрепляют большим количеством кальция. Это тоже срабатывает, но гораздо медленнее. Таким образом, пока скелет становится плотнее и жестче, длинные кости, в особенности кости ног, нуждаются в укреплении извне: отсюда ременные браслеты-опоры. А кроме этого возникает еще немало проблем. Эти новые мускулы требуют большего количества кислорода, так что пока костный мозг создает новые кровяные тельца, чтобы омывать их, все равно требуются дополнительные пара литров цельной крови, которая поступает путем инъекций. А потом сердце. Ему необходимо работать больше, чтобы перекачивать всю эту кровь. Чтобы помочь сердцу справляться с этой дополнительной работой, требуется целый арсенал стимуляторов.

А затем, когда сделано все это, результатом оказывается укрепленное тело, которое помнит условия того места, где родился человек. Оно устает. Оно замедляется. Права пословица: Просто забрать мальчика с Марса, но никогда не удастся освободить мальчика от Марса.

17

Что Деккер действительно умел делать хорошо, так это не волноваться. Дело было за работой, и он работал. Он грыз курсы, которые с его точки зрения не имели никакого смысла; даже историю Англии и «политологию», что бы там ни было. Шокирующую мысль о возможном закрытии проекта «Оорт» он временно выбросил из головы и, когда на тестовом мониторе в апартаментах отца появились первые его отметки, он был доволен и даже слегка поражен, узнав, что занял третье место на своем курсе.

Отец, с другой стороны, только кивнул.

— Ты много работал и много учился, — заявил он. — Чего же еще ты ожидал? Только приналяг еще на математику, поскольку это должно хорошо выглядеть.

— Что должно хорошо выглядеть? — переспросил Деккер.

Но отец уже, одев наушники, углубился в матч Найроби-Йоганесбург по футболу. Деккер вернулся к занятиям.

Единственно, за что он действительно волновался, было то, как отнесутся его соученики к этому марсианскому новичку, белому марсианскому новичку, поднявшемуся над двадцатью девятью из тридцати двух человек класса. Как выяснилось, они вовсе не казались недружелюбными. Афира Кантадо, молодая женщина, оказавшаяся в классе четвертой — то есть, она была бы третьей, не займи ее место Деккер, — лишь бросила на него при объявлении результатов краткий кислый взгляд. Но остальные поздравляли его, шутили вместе с ним или вообще об этом не упоминали, что его больше всего устраивало.

Шутки относились, в основном, к его акценту, но Деккера давно уже это не волновало. Он был не единственный, кто говорил смешно. Это они говорили странно, потому что — сказал ему мистер Каммингс, когда они болтали перед началом занятий — у него совершенно естественный английский для человека из семьи, родители которой окончили хорошие школы. Число «хороших школ», как выяснил для себя Деккер, ограничивалось двумя: парой университетов под названием «Оксфорд» и «Кембридж». Причина того, что эти молодые люди посещали подготовительную школу, заключалась в том, что как только они получат свои аттестаты, большинство из них отправятся заканчивать свое образование в ту самую «Англию», где находятся эти самые «хорошие школы».

Узнав об этом, Деккер почувствовал себя значительно лучше. А когда он обнаружил, что эти студенты представляют собой цвет молодежи Найроби, он не стал так волноваться о сравнении с марсианскими студентами.

Другим, что стал постепенно познавать Деккер, было то, что не все черные были одинаково черными. В его изначально ограниченном представлении, все земляне были просто землянами. От отца он узнал, что конкретно этих землян называют кенийцами, а теперь обнаружил, что даже кенийцы воспринимают себя еще более раздробленными. Почти половина всех юношей и почти все девушки называли себя «кикуйу», в то время как дюжину высоких, тощих, почти с марсианской внешностью людей называли «масаи». Но и это было еще не все, поскольку было еще десяток тех, кто происходил из других «племен».

Деккеру пришлось все это объяснять, причем не один раз. Оказывается, племя — это совсем не, как выяснил Деккер, одно и то же, что дем. Племена различались в наборе генов, не в местоположении. И что удивительно, человек продолжал оставаться частью своего племени, даже если переезжал в дем другого племени.

Это Деккера просто изумляло. Какое имеет значение, кто твоя родня?

Но судя по всему, это имело значение; хотя за исключением того факта, что масаи были по сравнению с кикуйу высоки и вытянуты в пропорциях тела, чем приятно напоминали марсиан. Деккер не мог бы отличить людей одного племени от людей другого. Впрочем, кикуйу это удавалось. Без промаха. Честная пропорция «гражданских» классов, как правильно назывались «толкай-хмыкай»-занятия, были посвящены этой теме. Мистер не упускал тогда случая напомнить своим студентам, что не имеет значения, из какого племени происходят их предки, они не только равны, но и на самом деле одинаковы.

Тут-то и возник вопрос о Деккере. Подняв руку, Афира Кантадо, указала на марсианина.

— Он не такой, как мы.

— Конечно, такой же, Кантадо, — терпеливо ответил Камммингс, — или по меньшей мере, вам следует вести себя так, как будто он такой же, как и вы.

Это девушку явно не убедило, и учителю пришлось объяснять дальше.

— Ты знаешь, что есть основы хорошего гражданского сознания. Тебе нет необходимости любить ближнего. Нет ничего страшного в том, что кто-то вызывает у тебя неприятие. Совершенно естественно — испытывать неприязнь к кому-то. Важно — то, что всегда тебе следует держать свою неприязнь при себе — за исключением занятий, конечно. Если ты позволишь неприязни и агрессии вылиться в окружающий мир — вот тут-то и начинаются все конфликты, жестокость и в конце концов, это может привести к войне. А мы ведь этого не хотим, так? Так что нам необходимо, Де Во, ты хочешь что-то сказать?

Дело в том, что Деккер уже с минуту назад поднял руку.

— Мы на Марсе ведем себя иначе, — указал он.

По классу пронесся тихий шорох, едва ли не хихиканье. Мистер Каммингс обвел студентов предупреждающим взглядом.

— Нет, конечно, нет, Де Во, — согласился он. — В разных местах различные обычаи. Насколько я понимаю, на Марсе смысл подобных занятий заключается в том, чтобы научиться любить друг друга, правильно?

Деккер нахмурился.

— Не совсем так. Но именно «любить». Там было значительное количество людей, которые мне не особенно нравились. Но нам необходимо доверять друг другу и заботиться друг о друге — нам необходима гарантия того, что к каждому отнесутся по справедливости…

Деккер собирался уже сказать «как по Закону Плота», но посреди фразы передумал.

— … как в семье.

Мистер Каммингс терпимо кивнул.

— Полагаю, это имеет большое значение для Марса, где условия гораздо более… трудные. И конечно, было бы еще более важно в условиях еще более тяжелых? Например, Де Во, ты собираешься отправиться на работу в Оортово облако. Почему бы тебе не рассказать классу, каково это там будет?

— Но я же никогда там не бывал, — возразил Деккер.

— Был твой отец. Он, должно быть, рассказывал тебе всякие истории.

На самом деле, нет. Но Деккер не готов был признать это публично, и потому сделал все, что было в его силах.

— Там в Оорте, — сказал он, — все очень похоже на Марс, только дается гораздо тяжелее. Невозможно переносить свой вес. Нельзя позволить себе завидовать кому бы то ни было или использовать его. Необходимо попытаться понять, что чувствует другой человек.

— Звучит неплохо, на мой взгляд, — вмешался Уолтер Нгемба, не затрудняя себя поднятием руки.

— Глупо звучит, — откомментировала Афира Кантадо. — А как насчет секса?

— Секса? — повторил Деккер, пытаясь понять, какое отношение секс — имеет к уступчивости… или «гражданственности».

— Ты постоянно говоришь «его». А как насчет мужчин и женщин? Разве у них не случается так, что двое мужчин любят одну и ту же женщину?

— О, — с облегчением сказал Деккер, — в этом нет проблемы. Мужчина берет себе временную жену — или женщина берет себе временно мужа — и они живут вместе, пока оба желают этого. А потом перестают.

Один из масаи, ухмыляясь, поднял руку.

— Когда твой старик был в Оорте, у него была временная жена?

— У моего отца есть жена, — горячо возразил Деккер. — Моя мать. Зачем еще ему другая жена?

Над улыбающимися лицами поднялось с дюжину рук. Мистер Каммингс покачал головой.

— Это — весьма интересная дискуссия, — заявил он, — но наше время истекло. Если захотите, мы начнем с этого на следующем занятии, а сейчас, всего доброго.

Когда все сгрудились у двери, Уолтер Нгемба, коснувшись руки Деккера, сказал с утешением:

— Прости, что этот Мерад задал такой вопрос. Просто, знаешь ли, он — масаи.

Деккер посмотрел на него с удивлением.

— Я думал, что считается, что все одинаковы.

— Так оно и есть. Даже масаи. Просто они иногда бывают такими, ну, «нецивилизованными». Но, знаешь, мне кое-что пришло в голову. У тебя есть какие-нибудь планы на уик-энд? Потому что мой отец сказал, что был бы рад, если бы ты приехал взглянуть на нашу ферму.

— Ферму?

— Семейное гнездо. Это вниз по реке, в Рифт Вэлли. Сможешь приехать?

Это было неожиданностью и весьма приятной.

— Да, конечно. Спасибо, — начал Деккер. Потом ему пришло в голову: — Мне еще многое нужно выучить…

— Мы можем заниматься вместе, знаешь, у нас много общих предметов. Тебе нужно спросить разрешение отца?

— Не совсем, — ответил Деккер.

— Ну, поговори с ним об этом. Я думаю, он ждет тебя за воротами, так ведь?

Но, как выяснилось, именно в этот вечер, Болдон Де Во его не ждал. И маленького трайка тоже поблизости нигде не было. Пока Деккер в нерешительности стоял на тротуаре, оглядываясь по сторонам, к нему с обеспокоенным видом подбежала женщина Миротворец, убирая в сумку радиотелефон.

— Вы — ведь Деккер Де Во? Хорошо, у меня для вас сообщение. Вам необходимо забрать своего отца из «Солнечного Харбина».

— А что это такое?

— Бар, — объяснила она. — Вы знаете, где он? Неважно. Вам в любом случае придется взять такси, а водитель точно знает. Все водители знают «Солнечный Харбин».

Она повернулась издать свисток вызова, и прежде, чем Деккер успел задать хоть какой-нибудь вопрос, из потока машин возникло такси. Да, водитель точно знал, где находится «Солнечный Харбин». А потом все, что Деккеру оставалось, это волноваться хватит ли немногих куэс, имеющихся на его амулете, на оплату счета.

Не хватило. Деккеру пришлось порыться в карманах отца в поисках денег, чтобы заплатить водителю, а потом еще столько же, чтобы такси доставило их с отцом домой. От отца не было никакого толку. Отец пьяно храпел, и разбудить его оказалось практически невозможно. Как, впрочем, и сдвинуть с места, и одному Деккеру эта задача была, уж конечно, не под силу.

К счастью, на тротуаре возле бара ожидали чего-то два кряжистых Миротворца и, только взглянув на высокого неловкого марсианина, они все сделали за него сами.

Удивило Деккера то, что на этом их помощь и закончилась. Как только они переместили Болдона Де Во в ожидающую машину, старший из Миротворцев пожелал ему удачи. Они отвернулись, хотя в их праве было сделать нечто гораздо более неприятное. Когда Деккер увидел запекшуюся кровь и синяк у отца возле носа, у него не осталось сомнений, что поведение старика было более чем антисоциальным.

И все же Миротворцы его не арестовали.

Это представляло собой некую загадку, но у Деккера и без этого было над чем поразмыслить. К сожалению возле их дома не оказалось под рукой никаких Миротворцев, но хмурый водитель не сделал никаких попыток предложить свою помощь. Еще более неприятно было то, что мелкий дождичек загнал праздных зевак внутрь здания, а дотащить Болдона Де Во, каким бы он ни был усохшим, одному все же было Деккеру не под силу.

Тут сверху до него донесся голос:

— Эй, там внизу?

Подняв глаза вверх, он увидел, что из окна высовывается их соседка, миссис Гейрун.

— Подожди секундочку, ладно. Я подниму Джефри и Мэхина, чтобы они тебе помогли.

Джефри и Мэхин действительно появились через несколько секунд, огромные и доброжелательные, чтобы поднять Болдона Де Во, быстро доставить его наверх в квартиру и даже уложить в постель.

— Все будет в порядке, парень. Просто прикрой его, и пусть проспится, — посоветовал один из них перед уходом.

Деккер сделал, как ему было сказано. Ясно было, что у Джефри и Мэхина было в таких делах гораздо больше опыта, чем у него, и во всяком случае, казалось, нет необходимости предпринимать что-либо еще. Обдумав это со всех сторон, Деккер задумчиво посмотрел на холодильник, потом оставил мысль о том, чтобы приготовить еду. Вместо этого он вынул картриджи с домашним заданием и начал заниматься.

Он делал упражнения на вычисление — хотя он так никогда и не мог понять, к чему арифметика, если у всех есть карманные калькуляторы — когда услышал стук в дверь.

Это вновь была миссис Гейрун, на этот раз с прикрытой крышкой миской супа.

— Я думала, тебе захочется что-нибудь поесть, — извиняющимся тоном сказала она — И отец твой тоже, когда проснется. Ребята сказали, что он проспит, скорее всего, ночь напролет, но если он проснется, все, что тебе надо будет сделать, это разогреть суп.

— Спасибо, — сказал Деккер, поднимая крышку и вдыхая ароматный запах. Это было что-то вроде мяса убитого животного с овощами, и, действительно, великолепно пахло.

Миссис Гейрун на минуту задержалась.

— Он — хороший человек, твой отец, — сказала она, вытирая руки передником. — Просто стыд, что он получил такое увечье в Оорте.

— Спасибо, — снова сказал Деккер, не найдя более подходящего ответа, но женщина еще не кончила.

Она помедлила, а потом конфиденциально сказала:

— Знаешь, Деккер, когда-то я думала, что, может быть, сама туда отправлюсь.

Это Деккера удивило, и выражение его лица заставило женщину рассмеяться.

— О, — доброжелательно сказала она, — я не всегда работала в инспекционном отделении телефонной компании. Когда я была молода, знаешь, у меня были большие надежды. Я изучала инженерное дело в Ньюкастле-на-Тайне, и думала, что освоение Марса путем поставки на него комет — лучшая из всех когда-либо существовавших идей — только, конечно, потом я вышла замуж за мистера Гейруна, а он не хотел, чтобы я отправлялась без него. Так что я сделала самое лучшее, что могла.

Она выжидательно посмотрела на Деккера, который наугад сказал:

— Вы стали работать на телефонную компанию?

— О нет, не это. Я имею в виду Оорт. Я решила по-своему помочь проекту. Так что, когда мистер Гейрун умер, деньги, полученные по страховке, я вложила в Боны Оорта.

Она задумчиво завязывала и развязывала завязки фартука.

— Только в последнее время они несколько падают.

— Я на самом деле мало что смыслю в финансовых делах, — извинился Деккер. — У нас на Марсе ничего подобного нет.

— Ладно, я знаю, что ты не знаешь. Только… все равно приходится волноваться, правда ведь? Мне не хотелось бы продавать и терпеть убытки. С другой стороны, кто знает, каким будет будущее? Мне бы не хотелось однажды утром проснуться, чтобы узнать, что у меня не осталось ни пенни.

Тут она улыбнулась.

— Что меня поддерживает, так это существование таких людей, как ты, Деккер, которые готовы отдать все, чтобы отправиться в Оорт и работать над проектом. Благослови тебя Господь. И пожалуйста, если тебе что-нибудь понадобится, просто постучи в мою дверь.

Когда миссис Гейрун наконец ушла к себе, Деккер в задумчивости съел суп. Суп и в самом деле был очень вкусен, хотя Деккер не смог распознать точно, какие виды убитых животных пошли на его приготовление, но сознавал, что где-то на дальней части неба от него остался дурной привкус. Привкус остался не от супа. Это было нечто иное, и гораздо худшее.

Он удостоверился в том, что отец по-прежнему спит. Помыл тарелки и вынул пленку с последним разговором с матерью, чтобы найти кое-что из того, что она говорила.

Герти Де Во не пропускала недели, как бы ни была дорога связь с Марсом; она появлялась на экране каждый четверг. Мать всегда выглядела усталой и настороженной, всегда из беседы с ней удавалось выудить некие клочки информации. Тинкер заболел; Тинкеру лучше; на склоне Сагдаева попробовали поставить новые ветряные мельницы, и это хорошо, потому что песчаные бури в последнее время особенно сильны, и фотовольтные рамы постоянно забрасывает песком; и ее снова просили представлять Сагдаев во вседемном парламенте в Санпойнт-Сити. Деккер покачал удивленно головой: его мать и политик? Тсуми Горшак получил официальное предупреждение о недопустимости пропусков занятий по уступчивости. И бюджет на импорт вновь урезали.

Вот это он и искал. Он дважды проиграл этот отрезок пленки. Причина, почему не хватает куэс, говорила мать, заключается в том, что пришлось отложить новый выпуск Бонов, поскольку финансисты с Земли проинформировали их, что рынок временно слишком «раскатан».

Деккер нахмурился. Почему эти земляне вечно создают проблемы с Бонами? Сделка есть сделка, так ведь? С самого начала все знали, что выплат по Бонам не будет до тех пор, пока не будет завершен «Проект Оорт» — или по крайней мере завершен до такой степени, что на Марсе начнут выращивать достаточное количество продукции, чтобы она дала необходимые суммы для выплат. Так почему они заставляют колебаться цену — или, если говорить честно, не колебаться, а падать?

Он не видел в этом никакого смысла. И эти финансовые трюки наносили ущерб не одному только Марсу, они наносили чувствительный удар и по порядочным землянам, вроде миссис Гейрун.

Деккер зевнул и попытался выбросить из головы эти немыслимые вопросы. Выключив экран, он забрался в кровать, бросив одежду на пол. Храп отца перестал быть таким хриплым, как прежде, но Деккера все же беспокоил иногда примешивающийся к нему низкий скрежещущий звук, который определенно исходил не от Болдона Де Во. Лежа с открытыми глазами, Деккер размышлял о миссис Гейрун, своей матери — потом, почти погружаясь в сон об обоих родителях, пытался поймать ускользающее воспоминание о том, как это было, когда они жили вместе, до того, как отец отправился в Оорт. Деккер был почти уверен, что его родители были счастливы. Подобный вопрос, похоже, никогда не возникал, но они вели себя как счастливые люди, и мать определенно плакала, когда Болдон Де Во уехал. Так что же случилось?

Его мысли прервал громкий хлопок снаружи. Не одеваясь, Деккер прохромал к окну и выглянул наружу.

Мягкий дождик превратился в настоящую бурю, яростную и полную электрических разрядов. Огромные вспышки ярко-белого света прорезали черное небо, черными силуэтами высвечивая окрестные здания. Отдаленный грохот превратился в резкие раскаты грома, которые катились и скрежетали, и землю неумолимо хлестали потоки дождя. Это был не просто дождь. Ударяясь об окно, некоторые капли отскакивали от стекла, и Деккер вдруг к изумлению своему осознал, что он видит то, что здесь называют «градом».

И все, что он видел из окна, странно поблескивало: улицы, двухсотметровые башни города, ползущая по улице машина — поблескивало потому, что было мокрым.

Чудо! Все мокрое. Мокрое от безрассудно расходуемой воды, воды, падающей с неба. Вода, которая льет незапланированно и сама по себе, может быть даже против чьих-то желаний. Потоки воды, заставляющие все вокруг поблескивать, отражая свет.

Вот в этом, с удивлением думал Деккер, все и дело. Вот каким когда-нибудь станет Марс, когда последняя комета из Оорта принесет окончательное благословение воды и газов на старую планету и вернут ей юность. Значит, любые усилия стоят того. Деккер пообещал себе, что стоят: все жертвы, даже таких людей, как миссис Гейрун; вся боль, как боль его отца; вся работа, как его собственная…

Особенно громкий удар заставил его подпрыгнуть, а в следующее мгновение он увидел в стекле еще одно отражение и обернулся.

Отец стоял, опираясь на спинку кресла, придерживая простыню.

— С тобой все в порядке? — спросил Деккер.

Отец с минуту помолчал, как будто искал ответа, а потом сказал:

— Конечно. Это ты привез меня домой?

Деккер кивнул.

— Тогда хорошо, — сказал отец.

В его голосе не было ни сожаления, что кому-то пришлось нести его домой, и уж конечно не было ни следа извинения. Но это было все, что собирался сказать по данному поводу Болдон Де Во. Молча, старик продолжал смотреть в окно на дождь.

Деккеру вспомнился совет миссис Гейрун.

— Поешь супу?

— Господи, нет. Здесь была старая Гейрун? Мило с ее стороны, но нет.

Это был лучший из возможных шансов для Деккера поговорить с отцом, и ведь у него накопилось немало вопросов. Деккер прочистил горло:

— Отец, — сказал он, начиная с наименее важного, — Уолтер Нгемба пригласил меня приехать на ферму его отца на уик-энд.

Отец с трудом повернулся, чтобы взглянуть на сына.

— Нгемба, — задумчиво повторил он, — Его отцу принадлежит целая плантация, там в Маре?

— Я сказал, что поеду.

Болдон Де Во пожал плечами.

— Почему бы и нет, Деккер. В последнее время ты выглядишь усталым, отдых пойдет тебе на пользу. Во всяком случае семья Нгемба может оказаться тебе полезной.

Деккер вдохнул поглубже и перешел к более важному.

— О тебе сегодня спрашивали в школе.

Отец насторожился.

— Ты рассказывал обо мне?

— Ну, более или менее. Говорили о жизни в Оорте, временных женах и тому подобном… и ну, я хочу кое о чем спросить, — сказал Деккер. — О тебе и ма. Ты так и не вернулся домой после этого несчастного случая, папа. Ты не скучаешь по своей жене?

Отец смотрел на него безо всякого выражения.

— Знаешь, насколько сильно я покалечен?

— Ну… не совсем. Довольно серьезно, я думаю.

— Довольно серьезно, — некоторое время отец молчал, глядя на дождь. — Полагаю, твоей матери не хотелось говорить об этом, — сказал он наконец. — Это был допинг, Дек. Невозможно пришвартовать корректировщик, принимая наркотики, потому произошло столкновение. Знаешь, каково это в корабле-корректировщике? Ты — практически часть корабля. Твой скафандр заполняет все внутреннее пространство целиком, и из скафандра не выбраться, пока не вернешься на корабль. Так что, когда нос корабля смяло, мне смяло ноги и нижнюю часть туловища, и я почти что умер. Ну, я на самом деле умер. К тому времени, когда меня вытащили, у меня уже остановилось сердце, и им чертовски пришлось потрудиться, чтобы меня вытащить. Эта история могла бы стоить мне пенсии, но, похоже, они посчитали, что я итак свое отработал. О, — сказал он, видя ошеломленное выражение на лице сына, — да, Дек, это был я. Это я был тот пилот, который принимал наркотики.

— Но мы же этого не делаем!

Вид у отца внезапно стал очень усталый.

— Нет, не делаем, — согласился он. — Не дома. Я сам никогда до того этого не делал, но в Оорте все иначе. Тебя носит в космосе, пока ты корректируешь курс кометы, иногда неделями, и ты совершенно один. Наркотики принимают многие. И здесь на Земле таких людей немало, и некоторые берут их с собой, куда бы они не отправлялись.

— Но…

Деккер проглотил окончание конкретно этого «но». Он покачал головой — не, в осуждение, не именно в осуждение, а в принципе от жалости и шока. Несколько секунд у него ушло на то, чтобы вспомнить, что собственно он хотел узнать.

— Но ты мог вернуться, сказал он.

— Я так не думал, Дек.

— Потому что ты… ну был смущен, да, это я понимаю. Но разве ты тем не менее не скучал по своей… — Деккеру хотелось сказать «семье», но ему помешала гордость, — жене?

Прежде, чем заговорить, отец с минуту молча глядел на него:

— А на что мне теперь жена?

К пятнице буря совсем улеглась, небо стало безоблачным, а африканское солнце как никогда жарким. На окраине города Уолтера Нгембу ждал частный самолет. На взлетное поле они прибыли на длинном синем лимузине, и пилот притронулся к кепи, когда они взбирались в кабину. Взлетная полоса, с которой они поднялись вверх, располагалась на склоне горы и совсем не походила на взлетную полосу. В сущности, это и не было аэродромом. Просто в скудном кустарнике была вычищена прямая полоса в пару сотен метров длиной, и на ветру без устали метался вымпел — вот и все. Не было даже навеса, который защитил бы ожидающих пассажиров от палящих лучей летнего солнца. Впрочем, ожидающих посадки пассажиров здесь тоже не было. Не было ничего, кроме комковатой, голой и сухой земли. После шумных улиц Найроби, с их толпами человеческих существ это место показалось Деккеру Де Во почти домашним. Даже чуть ли не марсианским.

— Взгляни туда, — сказал Уолтер Нгемба.

Для этого ему пришлось перегнуться через плечо Деккера — он вежливо уступил своему гостю сиденье рядом с пилотом, поскольку никакого сопилота в таком маленьком самолетике быть не могло. Нгемба указывал на что-то, напоминающее огромного жука, скользящего сквозь кустарник в их сторону. На самом деле, это катилось облако пыли.

— Это идет наш табун. А вон там, видишь, на холме за артезианским колодцем наша деревня.

Деккер не смог разглядеть ничего, что можно было бы назвать деревней. Ему вообще мало что было видно, поскольку самолет без конца кренился или задирал нос вверх, если только проблеск ярко-красных прямоугольников посреди серого в кляксах ландшафта не был на самом деле крышами зданий. Деккер не особенно и старался рассмотреть что-либо. Он был занят тем, что судорожно цеплялся за сиденье, поскольку этот самолетик ничем не походил на громоздкий марсианский дирижабль. Самолетик то проваливался в воздушные ямы, то резко бросался вперед. Пилот провел его над посадочной полосой, очевидно, чтобы отогнать какого-то зверя, что кружил поблизости, и завел самолет на посадку.

К тому времени, когда самолет затормозил у конца полосы, к ней подъехал автомобиль, отдаленно напоминающий марсианский вездеход. Оказалось, что это джип на воздушной подушке, и из него выпрыгнула, чтобы открыть им дверь, высокая худая женщина масаи.

И тут на них впервые обрушилась жара.

Это был отнюдь не сырой зной Найроби, этот был пересушен и поджаривал. Деккер решил, что если бы ему пришлось остаться на открытом воздухе не больше, чем несколько минут, его мозги бы коагулировали, как сваренное яйцо. Впрочем, делать этого ему не пришлось. Внутри вездехода температуру контролировала система охлаждения. И едва-едва захлопнув за ними дверь, женщина поспешила к самолету, чтобы помочь пилоту перенести сумки в багажное отделение грузовичка.

Уолтер не обращал на нее никакого внимания. Порывшись в морозильной камере грузовичка, он вытащил оттуда пару банок пива.

— Добро пожаловать на землю Нгемба, — сказал он, в шутливом тосте поднимая свою банку, — надеюсь ты не против, если я сяду в вертушку? Боюсь, он поднимает гораздо больше пыли, а один бог знает, сколько мы ее сегодня уже нахлебались, но нам не придется трястись, если мы поедем напрямик. Видел львов?

Львов. Деккер задумчиво глотнул пива, пытаясь вспомнить, какие именно странные создания уже успел повидать. С самого начала их поездки из Найроби Уолтер не успевал толкать его в бок каждые несколько минут, чтобы указать в окно на слонов, жирафов и еще с дюжину различных пасущихся животных, которых Деккер видел до сих пор только на картинках. Но львы?

— Думаю нет, — сказал он наконец. — Когда это было?

— Да только что, — сказал Уолтер, указывая куда-то вправо. — Они вон там. Разве ты их не видишь?

Не более чем в десяти метрах из зарослей на них настороженно смотрели песочного цвета кошки.

— О господи, — только и сумел сказать Деккер.

… И повторял это еще не раз, хотя в основном про себя, в течение следующих нескольких часов или около того. Первые впечатления оказались более чем обманчивыми. «Ферма» Нгемба была очень немарсианским местом.

Для Деккера оказалось немалым испытанием просто физическое на ней пребывание. Жара на открытом воздухе ослепляла, а системы кондиционирования едва ли не замораживали внутри. И что еще хуже, сам дом был до раздражения полон лестниц, по которым приходилось подниматься или спускаться. Психологически пребывание здесь давалось еще труднее. Представления Деккера о жилом пространстве, уже пересмотренные по сравнению со стандартами Марса, вновь изменились, когда он начал сознавать размеры дома Нгемба. Тут была столовая, комната для завтраков, «утренняя» комната, а также библиотека. Деккер не смог скрыть своего удивления, когда они пришли туда. Повсюду были картриджи книг, с которыми привык иметь дело Деккер во время своих занятий. Настоящие книги, напечатанные на бумаге и переплетенные в кожу или материю, огромные тяжелые тома занимали все четыре стены этой очень большой комнаты.

— Да, старик охотник до чтения, — как бы извиняясь, сказал Уолтер. — Немного старомодно, правда? Конечно, у него не все время уходит на чтение, отсюда он и управляет своими инвестициями.

Деккер с удивлением оглянулся по сторонам.

— Но как?

Ухмыльнувшись, Уолтер набрал комбинацию клавиш. Целый ряд книжных полок отъехал в сторону, открывая пустой экран.

— Прямая связь со всеми его брокерами, — с гордостью сказал он. — Правда, включать ее я не буду. Он до потолка подпрыгнет, если застанет меня за игрой с ними. Он продает и покупает ценные бумаги.

Тут он увидел выражение лица Деккера.

— Ты знаешь, Что такое ценные бумаги?

— Что-то вроде Бонов?

— Ты имеешь в виду Боны Оорта? Ну, в общем и так, они тоже ценные бумаги, ценные бумаги бывают разного рода. Обычные акции, предпочтительные акции, самоликвидирующиеся облигации — о Господи, даже я не знаю, что это такое. В основном отец сейчас занимается фьючерсами, — Уолтер вздохнул. — Ах ты ведь не знаешь, что такое фьючерсы. Ну, ты подписываешь контракт. В нем сказано, что, скажем, через шесть месяцев ты продашь ценные бумаги по такой-то цене, а другой человек подписывает с тобой контракт, что по этой цене их у тебя купит.

— А как узнать, какова эта цена будет через полгода?

— Ну вот это самый скользкий момент. Возможно, ты и не знаешь. Возможно, ты угадал неверно, и тогда ты несешь убытки. Те, кто угадывает удачно, как мой отец, делают хорошие деньги.

— Звучит, — Деккер уже собирался было сказать «глупо», но изменил намерение — «запутано», — закончил он.

Уолтер рассмеялся.

— Никаких обид, Деккер, — сказал он, — но марсиане просто не понимают рынка, разве не так? Но пойдем, я еще не показал тебе комнату игр.

В общем и целом, в беспорядочном основном доме, должно быть, насчитывалось тридцать комнат, в которых жили только Уолтер, его младшая жена Доррис и его родители — отец и мачеха. На самом деле, худощавая и моложавая Глория Нгемба была второй женой его школьного приятеля. И конечно, здесь были их многочисленные слуги, каждый из которых носил ту или иную забавную униформу. Деккеру так и не удалось сосчитать слуг. Однако их было очень много, число впрочем не особенно значило по сравнению с квотой занимаемого пространства, а кроме того, Деккер обнаружил, что слуги занимали свои собственные — и по марсианским стандартам — просторные апартаменты. Находились они за помещением для автомобилей и ремонтными мастерскими.

Деккеру нелегко было решить, какая из этих категорий живых существ более гротескна: дикие звери, на свободе разгуливающие вокруг Мары, или слуги, населяющие деревню Нгембы. А также он оказался не готов к такой проблеме, как «необходимость переодеваться к обеду» — зачем кому-то одевать особое платье, просто чтобы поесть? — или для мистера Теодора Нгембы.

С мистером Теодором Нгембой он встретился не сразу. Мистера Нгембу неизменно задерживали дела, и таким образом в поместье Деккера встретили две женщины, прекрасная Глория и юная Доррис, обе в костюмах для верховой езды. От обоих слегка пахло лошадьми, с которых они только что сошли. Его проводил в комнаты — комнаты! — слуга, а потом Уолтер сразу повел его на прогулку по поместью.

Деккер оценил подобную вежливость. Однако не оценил затрачиваемых усилий. Большую часть пути приходилось подниматься или опускаться по лестницам, поскольку деревня располагалась на вершине небольшого холма.

— Это для того, чтобы держать подальше животных, — объяснил Уолтер. — Большинство из них, правда, и близко к нам не подходит, но некоторые буффало просто ужасающе глупы.

Впрочем отвадить пытались не всех животных. В розарии трое садовников устраняли ущерб, нанесенный незваными гостями. Их Уолтер называл бабуинами, а с ветки на ветку над ними скакали маленькие волосатые существа с длинными руками, про которых Уолтер сказал, что это макаки. Возле плавательного бассейна высокий масаи в чем-то, похожем на длинную белую ночную рубашку, патрулировал местность с рогаткой: его задачей было не подпускать обезьян к воде.

— О черт, — выругался Уолтер, когда они подошли к бассейну. — Дитя здесь, вот неудача.

Под дитем имелась в виду его сестра, заплетавшая волосы на бортике бассейна. Она внимательно осмотрела Деккера с головы до ног.

— Ты любишь плавать? — спросила она.

Деккер обдумал вопрос. Вероятно, существовала такая возможность, что где-то существует марсианин, обладающий умением поддерживать на воде свое тело, но Деккеру подобный человек никогда не встречался. Этого он однако не сказал.

— Нет, не умею.

— Я тебя научу, если хочешь. Это так просто, смотри.

Он стал смотреть и обнаружил, что дитя, Доррис Нгемба, на самом деле давно уже не ребенок. Когда она скинула купальный халат, чтобы нырнуть в воду, оказалось, что под ним почти что ничего нет. Взгляд Деккера не отрываясь следил за каждым ее движением. И взгляд не только Деккера. Масаи с рогаткой тоже жадно наблюдал за ней, пока не заметил, что Уолтер смотрит на него в упор. Тогда масаи смущенно улыбнулся, повернул прочь и прежде, чему уйти, наугад выстрелил куда-то из своей рогатки.

Доррис переплыла весь бассейн и вернулась, теперь она вылезала на бортик и улыбалась Деккеру.

— Ну как? — спросила она.

— А как насчет того, чтобы не показывать грудь перед этими масаи? — сердито спросил ее брат.

— А, масаи, — сказала она, одним словом отмахиваясь от целого племени. Во всяком случае, я не с тобой разговариваю, Уолли, милый. Я говорила с Деккером. Как насчет урока плавания?

— Завтра, может быть, — за своего гостя ответил ей брат. — Деккеру теперь надо принять душ и переодеться к обеду. И тебе тоже лучше поспешить, потому что отец не любит, когда его заставляют ждать.

Обед мистера Нгемба никто не задержал. Впрочем, этого едва не произошло, потому что, когда Уолтер обнаружил, что у его гостя нет смокинга, ему пришлось перерыть гардеробные в помещении для слуг, чтобы найти смокинг какого-то бывшего дворецкого масаи, чтобы он подошел Деккеру. По крайней мере, подошел настолько, чтобы это сошло за обедом, хотя бывший дворецкий масаи, был гораздо толще Деккера, и смокинг болтался на его худых плечах.

За обеденным столом их сидело шестеро: супруги Нгемба, Уолтер и Доррис, Деккер и средних лет дама в жемчугах — шестеро за столом и, Деккер видел, восемь человек слуг, присматривающих за тем, чтобы на столе появлялась еда. По слуге за спиной каждого из обедающих, и еще пара, чтобы вносить и выносить блюда. Дорогие побрякушки украшали не только пожилую женщину, у Глории и Доррис в волосах и на коже блестели яркие минералы, и даже на мистере Нгемба толстая золотая цепь поддерживала на шее какой-то золотой медальон. Такой выставки драгоценностей Деккер не видел со времен той давней вечеринки семьи Аннеты Каши в ночь приземления первой кометы.

Чувствуя себя неудобно в разношенном смокинге, Деккер обнаружил, что сидит между миссис Нгемба и пожилой женщиной, которая оказалась компаньоном мистера Теодора Нгембы. Ее звали миссис Кураи. Она много ела, внимательно прислушиваясь к тому, о чем говорили другие — небольшая удача, как решил про себя Деккер, поскольку понятия не имел, какую именно беседу следует вести за обедом.

Уолтер заполнял неизбежно возникающие паузы в разговоре. Он слегка наклонился, чтобы обратиться к отцу.

— Деккера очень заинтересовала библиотека, сэр.

Мистер Теодор Нгемба снисходительно посмотрел на гостя сына.

— Так значит, вы любитель чтения, мистер Де Во?

— Да, сэр, — ответил Деккер, бросив взгляд на Уолтера, чтобы удостовериться в том, что говорит то, что нужно.

— Вот как. И что же вы недавно читали?

Все взгляды обратились на молодого марсианина, а тот задумался. На самом деле, чертовски мало, если не считать, конечно, учебных текстов. А потом он вспомнил подходящую книгу.

— Я читал книгу автора с Земли по имени Марк Твен. Она называлась «Геккельбери Финн». Гек Финн плыл вниз по реке Миссисипи с человеком по имени Джим, сбежавшим рабом, и они говорили о Законе…

С запозданием он заметил, что мистер Нгемба хмурится, и умолк.

— Это, — тяжело Проговорил его хозяин, — оскорбительная книга. Я не допускаю ее в свою библиотеку. В ней содержатся такие слова, которые непозволительно произносить в порядочном обществе.

— Простите, сэр, — сказал Деккер, желая оказаться за тысячу миль отсюда.

Спасла его миссис Кураи. Когда личный ее слуга поставил перед ней тарелку с супом, она довольно дружелюбно сказала:

— Насколько я понимаю, вы собираетесь отправиться работать в Скопление Оорт.

— Надеюсь, — вежливо ответил Деккер, ожидая, какую ложку она возьмет. — Вы владеете Бонами?

Женщину это, казалось, позабавило.

— Несколькими. Конечно, раньше у меня было больше. Думаю, вначале, со всеми так было.

Деккер взглянул на нее с любопытством.

— Но сейчас еще только начало. До окончания проекта еще около двадцати лет.

— Сорока, — вставила Доррис Нгемба, но брат одернул ее.

— Он считает в марсианских годах, детка, — сказал он.

— Так вы полагаете, что проект будет продолжаться, — со своего места во главе стола сказал мистер Теодор Нгемба, отмахиваясь от слуги с блюдом мяса убитого животного. — Но он влетает в неплохую копеечку, так?

Деккер нахмурился.

— Моя мать работает в совете вседемного планирования, — сказал он, — и она ни разу не упоминала о дополнительных затратах.

— Пожалуй, пожалуй. Но конечно, речь идет не только о физических затратах, не правда ли? Существуют еще также затраты денежные… амортизация и вклад. И похоже, существуют иные альтернативы, мистер Де Во. Правда то, что наши фермы не справляются с производством питания, которого бы было достаточно для населения всей планеты, особенно здесь, где все эти охраняемые животные постоянно врываются на возделанные поля…

— Государство оплачивает нам наносимый ими ущерб, — указала его дочь.

— Принято, Доррис. Мы получаем возмещение так, чтобы люди в Найроби смогли живыми сохранить своих драгоценных животных, чтобы показывать их туристам, но не в этом дело. Я говорю о том, что пища, которую мы выращиваем, отправляется в желудки слонов и гиппопотамов, а не людей, — воодушевившись, он оглядел стол. — Ну, мы-то, думаю, здесь не бедствуем. Что не съедаем мы, подбирают слуги. А то, что они сами не способны заглотить, они крадут для своих семей. Полагаю, время от времени нашей кухни пробуют четыре-пять сотен человек. И все же население растет быстрее, чем ресурсы продуктов питания, ведь так? А потому нам необходимо заботиться о будущем.

— Я полагаю, мистер Де Во, — он милостиво обратился к Деккеру, — идея выращивать продовольствие на Марсе поначалу казалась очень привлекательной. Мой отец, боюсь, слишком поддался ее влиянию. Вот почему столь значительную часть нашего капитала он вложил в Боны. Но теперь… — он пожал плечами.

А потом Доррис потребовала, чтобы Деккер рассказал о том, какова жизнь на Марсе, на настоящем Марсе, и у Деккера так и не появилось возможности спросить, к чему относилась это «но теперь».

К полудню следующего дня Деккер узнал много всего, но только не это. Он выяснил, какое именно слово считал столь оскорбительным мистер Нгемба.

— Это нехорошее слово, — оглядываясь по сторонам, Фредерик Пол украдкой сказал ему Уолтер за завтраком. — Мне не хотелось бы произносить его, если его могут услышать слуги, поэтому я произнесу его по буквам. Н-И-Г-Е-Р. Пожалуйста, никогда не употребляй его.

— Я никогда этого и не делал» — сказал Деккер. — И не думаю даже, что кто-нибудь еще говорил нечто подобное, даже на этих уроках гражданственности. В конце концов, в этой истории речь идет о давно прошедших временах. У людей были тогда совсем иные понятия.

— Ну, пожалуйста, Деккер, у нас здесь такого совсем нет.

— Конечно, — отозвался Деккер.

И стал рассматривать поданные блюда. В числе прочего он узнал также, что такое настоящий английский завтрак. Он включал в себя накрытые крышками блюда, содержащие мясо убитых животных, такие как «почки» и «копченая рыба», равно как и огромные количества поджаренного хлеба и чая. Под внимательным надзором Доррис он научился — ну почти научился — плавать, не то чтобы очень хорошо, поскольку на длинном марсианском скелете для плавучести было слишком мало жира. Просто оставаться на плаву уже требовало от него огромных усилий. Он вкусил, хотя и очень ненадолго, «игровой комнаты», где Уолтер показал, чем среди прочего владеют богатые земляне в отношении виртуалов. Он узнал, что такое «теннис», хотя от игры на корте был освобожден по причине неподготовленности, в то время как миссис Нгемба и ее приемные дети гоняли друг друга по корту. Однако от гольфа его никто не освободил. Оказалась, что это — тот вид игры, в какую вполне мог бы играть марсианин — здесь требовались не грубая сила, а умение и точность — и броском в последние воротца ему удалось обыграть Доррис и ее брата.

Ленч подали на террасе, приятно было и то, что взрослые на нем не присутствовали. После того, как они встали из-за стола, Уолтер сказал:

— Я обещал, что мы будем заниматься, Деккер. Поднимемся наверх?

Что удивительно, Уолтер говорил совершенно серьезно, и Деккер обнаружил, что заниматься с другом гораздо более полезно, чем в одиночестве сидеть за экраном в квартире отца. Деккер лучше Уолтера знал математику, но кикуйу взял свое, когда дело дошло до планетарной астрономии. Деккер был удивлен узнав, сколько тот знает о лунах, газовых гигантах, орбитах астероидов и в особенности о размерах и характеристиках самих планет. Это не относилось к тем предметам, которым уделял особое внимание сам Деккер. Это казалось ему бесполезным. Деккер готов был признать, что это может быть любопытным с точки зрения академического интереса, но не имел ни малейшего желания отходить в своих занятиях от того, что относилось к менее благоприятным планетам.

У Уолтера не было никаких подобных предубеждений. Он знал о газовых гигантах столько же, сколько о землеподобных. Перечислял объемы, массы, орбитальные периоды и химические составы всего от Сатурна до Плутона столь же легко, как если бы они имели какое-то отношение к хозяйству отцовской фермы.

Учеба шла столь успешно, что они не стали прерываться на обед, который по предложению Уолтера им принесли в его кабинет. Деккеру никогда не приходило в голову, что такое тоже возможно, и он был только рад обойтись без общества старших.

— Ты, похоже, действительно любишь астрономию, — сказал Деккер, приканчивая омлет.

Он ничего такого не имел в виду, но Уолтер покраснел.

— А ты разве нет? — спросил он.

— Ну, конечно. Вроде того. Когда я был маленьким, я обычно много времени проводил на равнинах ночью, глядя на звезды.

— Я тоже. О черт, Деккер, я до сих пор это делаю. Послушай, уже стемнело. Допивай свой кофе — или бери его с собой — и пойдем на террасу.

Еще не стемнело окончательно, над западным краем неба висела полоса тускло-пурпурного цвета. Но звезды уже показались, а с ними и кометы, их было больше, чем когда бы то ни было, и Деккер рассматривал каждую из них с почти собственническим удовольствием.

— Великолепное небо. Почти такое же ясное, как в Сагдаеве, — прокомментировал он.

— Мне бы хотелось увидеть Сагдаев когда-нибудь, — мечтательно сказал Уолтер.

Деккер ничего на это не ответил. Конечно, богатый землянин может отправиться на Марс, когда пожелает — быть может, сможет даже заставить оказавшуюся под тяжелым давлением марсианскую экономику оплатить его счета, если он того захочет и если мистеру Теодору Нгемба принадлежит еще хоть какое-то количество Бонов. Но Деккеру показалось, что говорить подобные вещи другу, просто невежливо.

Он оперся о перила, вглядываясь в темную равнину. Ничего там не шевелилось, хотя по памяти он мог восстановить картину скользящего по саванне охотящегося льва, которого он видел из аэроплана. Из саванны дул теплый ветер, но ночь была тихой, лишь негромкие обрывки фраз доносились до Деккера из гостиной внизу, где Доррис играла с мачехой в канасту, и отдаленное жужжание насекомых, попадающих в расставленные по участку ловушки.

— Вон он, Марс, — указал Уолтер куда-то в небо.

Деккер удивился.

— Где?

А когда он обнаружил его — достаточно яркий, но скорее бледно-желтый, чем красный, Марс висел сразу под более яркой белой точкой Сатурна — то уставился на него в удивлении. Такой маленький и далекий, но все же целый его собственный мир.

— Расскажи мне о Марсе, — попросил Уолтер.

И потому Деккер попытался описать своему другу Сагдаев, а потом Уолтер Нгемба стал рассказывать о своей собственной жизни. Деккер с удивлением узнал, что те люди, которых он здесь встретил, не вся семья Уолтера. У того еще были две младшие сестры. Обе они жили с матерью. Первая жена Теодора Нгембы проживала на вилле на одном из модных курортов Сейшельских островов. В течение школьной недели Уолтер жил у тетушки в Найроби — это ей принадлежал светло-голубой лимузин. У него привилегированная жизнь, признал он. И все же ему хотелось большего.

Он не сказал, чего «большего», и Деккер не спрашивал. Некоторое время они молчали, и Деккер уже повернулся было, чтобы сказать, что пора ложиться спать.

Уолтер жадно смотрел на кометы. Деккер собирался было что-нибудь ему сказать, но его остановило тоскливое выражение лица кикуйу. Но к чему стремиться богатому мальчику с Земли?

Воскресный завтрак прошел лениво, взрослые пили шампанское, мистер Теодор Нгемба произносил речи. С утра он посмотрел ранние новости, и они его совсем не удовлетворили.

— Тренинги гражданственности, — заявил он, — ничего не дают. Вы видели эти истории? Насилие порождает насилие, и так по всему миру. Прямо сейчас идет забастовка в местечке под названием Халистан, где бы оно ни было.

— Это в Индии, — информировала его дочь. — Они бастуют потому, что хотят независимости… как Мара.

— Мара, — с презрением бросил мистер Нгемба. — Какая глупость.

Уолтер, заметив замешательство Деккера, пояснил:

— Мара — это то, чего, по их словам, желают масаи. Это — Мара. Масаи хотят иметь свою собственную страну, независимую от Кении и называют ее Мара.

— Да, — отозвался его отец. — А что они станут делать с этой Марой, если ее получат? У Масаи нет ни промышленности, ни университетов, ни настоящей культуры. Они даже с фермой сами по себе не справляются.

— Те, что учатся в нашей школе, производят впечатление неглупых, — сказал Деккер.

— Может быть, это не многочисленная элита, — щедро согласился мистер Нгемба, явно довольный собственной терпимостью. — Но сколько их?

Миссис Кураи хмыкнула.

— Достаточно, чтобы выкинуть тебя отсюда, Теодор, если они соберутся все вместе, — сказала она. — Точно так же, как твои прапрадеды выбросили отсюда англичан.

Мистер Нгемба улыбнулся ей в ответ.

— Но видишь ли, дорогая моя Долорес, они не могут. У масаи нет мао-мао, которые бы сделали все за них, а если кто-нибудь из них попробовал бы затеять что-либо подобное, мы сажаем этих мерзавцев в клиники, где они и сидят, пока у них из головы не выветрятся подобные мысли.

У Деккера накопилось гораздо больше вопросов, чем он мог бы задать в этом обществе. Но он решил потерпеть до того времени, пока они с Уолтером не останутся одни, и лишь тогда попросить объяснений. Уолтер выглядел несколько смущенным.

— О мао-мао. Да, некоторые из наших предков были мао-мао — им пришлось, или наша семья немногого бы добилась впоследствии. Это была политическая заварушка. Видишь ли, Кения была раньше английской колонией. Так было до тех пор, пока один человек по имени Йомо Кенифтта не собрал кикуйу в организацию, которую назвал мао-мао, чтобы выгнать англичан.

— Объявив забастовку, как эти люди в Халистане?

Уолтер поглядел на него с легким изумлением.

— Черт, нет, Деккер. Убив столько англичан, чтобы заставить их решить, что потери слишком велики, чтобы дольше тут оставаться. Я думал, ты это знаешь. Мао-мао просто собирались однажды тихой ночью вокруг английской фермы, резали всех, кого находили, и исчезали прежде, чем успевали подойти войска. Кровавая история, да, но это сработало. После нескольких лет попыток поймать этих ребят, англичане намек усвоили и упаковали вещи.

Деккер потерял дар речи. Увидев выражение его лица, Уолтер быстро добавил:

— Конечно, это было очень давно. Теперь все иначе.

— Надеюсь, — отозвался Деккер.

— Ну Конечно, теперь все не так. Послушай, — сказал Уолтер, резко меняя тему разговора, — думаю, мы достаточно позанимались для одного уик-энда, и мне не хотелось бы подвергать тебя дискуссиям с отцом больше чем это крайне необходимо. Что если нам взять джин и отправиться посмотреть на дичь?

Так они и сделали, и ехать в машине, за рулем которой сидел Уолтер, было настоящим приключением. Подпрыгивая на рытвинах антилопьих троп, Деккер размышлял, удастся ли ему съесть завтрак, но то, что он мельком видел из окна машины, заставило его забыть обо всех неудобствах. Деккер заметил труп небольшой антилопы в ветвях дерева, и в ответ на его вопрос Уолтер прокричал:

— Леопардова заимка. Они уносят убитых животных наверх для сохранности. Но сегодня мы едва ли увидим леопарда живьем.

Не увидели. Однако им встретились слоны, тридцать или сорок за один раз, которые медленно брели через кустарник, на ходу обгладывая растительность. В излучине реки они видели бегемотов, а с берега за ними следило длинное, бревнообразное существо, которое лежало так тихо, будто и не было живым.

— Крокодил, — сказал Уолтер. — Надеется утащить детеныша бегемота.

Видели несколько видов антилоп, и даже жирафов, которые теперь с земли казались гораздо более длинными, чем в тот день, когда они смотрели на них из аэроплана.

Если не считать животных и жары — и, конечно, воздух, — думал Деккер, вполне можно представить себе, что находишься на Марсе. Равнина во многом напоминала ржаво-розоватые склоны вокруг Сагдаева, если закрыть глаза на колючую растительность повсюду вокруг. Он почти почувствовал тоску по дому. А потом Уолтер остановил джип и взглянул на часы.

— Я думал, — сказал он и замолчал.

Деккер воспользовался возможностью.

— Я тоже, — сказал он. — Уолтер? Что твой отец и миссис Кураи имели в виду, говоря о проекте Оорт?

Уолтер смутился.

— Я задавался вопросом, когда же ты спросишь об этом. Думаю, они продавали свою долю в проекте. Ну, нет. Я хотел сказать, действительно продали. Их не удовлетворяют финансовые перспективы. Это как-то связано с этими новыми «обитатами».

Деккер удивленно уставился на него. Конечно, как и все, он слышал об «обитатах». Это были крохотные полые астероиды в пространстве, двигающиеся по орбите вокруг Земли, а иногда летящие в пространстве безо всякой орбиты, существующие на полном самообеспечении.

— Поговаривают о том, чтобы выращивать пищу на обитатах, — объяснил Уолтер. Думаю, в последнее время отец вкладывал в них немало денег. Предполагается, что этот проект более экономичен, чем затея с кометами и Марсом, и конечно, обитаты гораздо скорее дадут прибыль.

— Но не в том дело, — разумно сказал Деккер. — Марс — это целая планета. Я знаю, что предполагается, что мы будем выплачивать Боны продукцией — и мы будем, и проценты тоже, не забывай об этом! — но это еще не все. У нас есть целый новый мир!

— Конечно, — отозвался Уолтер, — я просто передаю тебе слова отца, — и помедлив, сменил тему.

— Ты ведь вскоре уйдешь из школы, правда? — спросил он.

— Да?

— Ну, так сказал мистер Каммингс. Я хочу сказать, чтобы начать подготовку к Оорту.

— Думаю, да, — медленно произнес Деккер, удивляясь, откуда этому мальчику известно о его планах столько же, сколько ему самому.

Уолтер кивнул.

— Знаешь, — начал он, — я не собирался никому говорить… и во имя Господа, ни слова об этом дома — но, есть, быть может, шанс, что мы там встретимся. Дело в том, что я надеялся самому попасть в академию.

— А что об этом думает твой отец?

Вид у Уолтера стал мрачный.

— Он пока еще не знает. Едва ли ему понравится эта идея. Но этой весной я уже буду совершеннолетним и тогда подам заявление.

Деккер внимательно посмотрел на кикуйу.

— Тогда удачи, — сказал он. Так ты об этом раздумывал?

— Что?

— Ты сказал: «Я думал».

— О, — Уолтер ухмыльнулся и вновь посмотрел на часы, — нет, я думал кое о чем ином. Послушай, Деккер, я видел, какими глазами ты смотрел на Доррис. Она — ужасная кокетка, но конечно она слишком молода для… ну для всего… не говоря уже о том, как отнесется к этому отец. Но есть и другие возможности.

Деккер был сбит с толку и даже несколько возмущен, поскольку в его намерения относительно Доррис ничего кроме взглядов не входило.

— Что за возможности?

— Я тебе покажу, — со счастливо-виноватым видом ответил Уолтер, и завел мотор.

Через десять минут они уже въезжали в поселок крытых соломенными крышами хижин, полукругом стоящих вокруг площадки утоптанной земли. Вокруг домов лениво слонялись мужчины масаи и хлопотали масаи-женщины. Надо всем этим летали мухи, и стоял отвратительный запах.

— Коровий навоз, — ухмыляясь, пояснил Уолтер. — Они используют его для того, чтобы скреплять солому на крышах.

Уолтер выключил мотор и вышел из джипа, Деккер выбрался следом.

Оглянувшись по сторонам, Уолтер указал на одну из хижин.

— Они там о тебе позаботятся, — сказал он.

Мужчина у входа в хижину с трудом встал на ноги и кивнул Уолтеру.

— Это — хижина Шилы. Она тебе понравится, а я возьму себе ее соседку.

— Возьму? — переспросил Деккер, начиная понимать, но отказываясь в этом признаваться, пока не будет до конца уверен.

— Этим они зарабатывают себе на жизнь, — нетерпеливо бросил Уолтер. А что им еще продавать, кроме секса? Если тебя заботят деньги, не думай об этом — ты же мой гость. Но, скажи, у тебя же есть хай-вак?

— Хай-вак?

— ХИВ-вакцина. О черт. Значит, нет. Ладно, подожди минутку.

Он отошел к хижине, с минуту пошептался о чем-то с мужчиной у ее дверей и вернулся с упаковкой презервативов.

— Используй один из них, Деккер. Просто не целуй ее, и все будет в порядке, — он остановился подумать. — О слушай, ты, марсианин, эти штуки растягиваются, они безразмерны. Тебе ведь подойдет?

Таким образом этой ночью он вернулся в квартиру отца, сознавая, что приобрел дополнительную сноровку, не только умение играть в крокет, плавать и искусство выбрать нужную вилку на официальном обеде, но и то, как покровительствовать проститутке. Очень познавательный был уик-энд.

Впрочем, образование его было еще не закончено. У него оставались еще вопросы к отцу, и он был рад увидеть, что хотя рядом с отцом на столе стоит бутылка, Болдон Де Во почти что трезв.

Первый вопрос был в сущности риторическим:

— Правда, что они продвигают идею выращивать пищу для Земли на обитантах?

Отец сначала удивился, но потом вид у него стал подавленный.

— Говорят. По слухам, японцы уже начали разрабатывать этот проект, но мне все равно кажется, что пока это одни только разговоры. Ты видел программу на экране. Во всяком случае, я все еще думаю, что они слишком много вложили в марсианский проект, чтобы так легко остановить его.

— Ты в школе сказал, что я уезжаю?

Выражение лица отца несколько изменилось — немного чувства вины, немного возмущения.

— Что, кто-то распускает слухи? Нет. В школе я не говорил. Я об этом сказал Брайану Каммингсу, поскольку мне нужно было его содействие.

— Какое такое содействие? — осведомился Деккер.

Отец пожал плечами.

— Просто содействие. Во всяком случае, это правда. Ты сделал здесь, все что мог. Мы едем в Денвер.

— Денвер?

— Это в Колорадо, — отрезал отец. — В Америке. Там, где находится штаб-квартира проекта.

— Я знаю, где находится штаб-квартира, — сердито ответил Деккер.

— Надеюсь, что да, — ответил отец, — туда тебе необходимо отправиться, чтобы пройти психологический тест и сдать вступительные экзамены. И лучше бы тебе пройти и то, и другое, Дек, поскольку наш проезд туда, будет стоить прорву денег.

— Ты можешь себе это позволить?

— Это — почти единственное, что я могу себе позволить, — кисло ответил Болдон Де Во, жадно взглянув на бутылку, однако пить не стал.

18

Предположим, вы оказались под опекой огромной корпорации, которая предлагает вырывать кометы из Оортова облака и уводить их на несколько миллиардов километров, чтобы принести на Марс воздух и воду. Это гигантский проект. Сложите вместе все его раскинувшиеся аспекты, и они едва-едва вместятся в рамки всей солнечной системы, однако все же ему требуется какое-то место, которое можно было бы назвать домом. Ему необходима штаб-квартира.

Если бы вам пришлось выбирать, где должна находиться эта штаб-квартира, куда во всей этой необъятной вселенной вы бы ее поместили?

Сразу на ум приходит несколько конкурирующих друг с другом предложений, и все они по-своему хороши. Во-первых, можно поместить штаб-квартиру в космосе, прямо в самом Оортовом облаке. Туда, где взрыватели отлавливают наиболее ценные кометы, а «заклинатели змей» с помощью инструментов и двигателей Аугенштейна. отправляют их к месту назначения на Марс. Несколько неудобно добираться, правда, но тогда она будет находиться в том же месте, где и сырье.

Или можно поместить штаб-квартиру поблизости от одного из двух «Co-Марс» спутников, пары контрольных станций, расположившихся на троянских точках орбиты самого Марса, на расстоянии ста двадцати градусов друг от друга и шестидесяти градусов от Марса. Тут то и возятся с новоприбывающими кометами от самого Оортова облака весь путь мимо Солнца и назад по направлению к Марсу.

Или, наконец, можно поместить штаб-квартиру на орбиту самого Марса, где перед каждым падением кометы, происходит финальная корректировка курса и дробление кометы.

Все это — неплохие места… но ни одно из них не удостоилось конечного выбора проекта Оорт. Корпорация избрала вершину горы на окраине Денвера, США, Земля. Прямо на дне гравитационного колодца Земли. Прямо на поверхности самой вздымающейся Земли, так что половину каждого дня планета, на которой находилась корпорация, заслоняла траектории прямой связи с половиной солнечной системы, и связываться со своими спутниками им приходилось посредством реле.

О, конечно, у этого местоположения были свои недостатки. Но имелось и одно немалое преимущество, отсутствовавшее у любой из возможных орбитальных альтернатив:

Штаб-квартира «Корпорации Оорт» крепко сидела на своей собственной планете, откуда только ее руководители могли руководить проектом, и где никто не мог усомниться, кому он принадлежит.

19

Денвер ничуть не походил на Найроби — здесь было гораздо более холодно и влажно, и гораздо больше было белых — но у Деккера Де Во не было времени на осмотр достопримечательностей. У них с отцом не так много оставалось денег, а потому они вместо суперсонического аэролайнера с фиксированными крыльями купили билеты на небольшой дирижабль и прибыли в Денвер ровно в тот день, чтобы успеть отыскать свою меблированную комнату и дать Деккеру подготовиться к первому препятствию, какое ему предстояло преодолеть.

Это был психологический тест, и «подготовиться» было свыше его сил. Чтобы пройти этот тест, Деккеру пришлось выбраться из постели после четырех часов сна, на автобусе подняться в гору, а затем женщина, проводившая тест — она сказала, что зовут ее доктор Роза Мак-Кьюн — начала с того, что приказала ему раздеться.

— Именно. Снимайте все, Де Во. В чем дело? Вы стыдитесь своего тела?

Конечно, подобное никогда не приходило в голову Деккеру, который думал о том, что в комнате холодно даже по марсианским стандартам. Однако, поскольку он не придумал подходящего повода сказать об этом, как впрочем и разумных причин протестовать, он просто последовал ее указаниям. Пока он раздевался, женщина внимательно изучала его и произнесла небольшую речь.

— Деккер Де Во, — сказала она, — предположим, ты получишь доступ к тренировкам и, предположим, ты не вылетишь посреди обучения — а вероятность того, что с тобой случится не одно, так другое, очень велика, так что не надейся на многое — тебе часто придется проходить подобные тесты. Не регулярно. Я этого не говорила, в них никогда не будет ничего упорядоченного. Но они будут достаточно часто. Причина тому, естественно, заключается в том, что карьера, на которую ты решился, требует многого. Нам не нужны слабаки, и если мы находим слабых людей, то вышвыриваем их. Ты это понял?

— Конечно, — ухмыляясь, ответил Деккер.

Она сделала какую-то помету в блокноте о том, решил Деккер, что он улыбается, а потому улыбаться перестал. Женщина продолжала:

— Однако должна указать на то, что данный тест отличается ото всех остальных. Хочешь знать, почему?

— Думаю, да, — согласился Деккер.

Он вновь попытался подавить улыбку, хотя и в самом деле забавно было то, что женщина не только заставила его снять с себя все, вплоть до поддерживающих браслетов с ног, но и не предложила ему сесть.

— Отличие, — отчетливо выговаривала женщина, — заключается в том, что на этот раз ты заранее знал, что подвергнешься тестированию, так что у тебя была возможность подготовиться. Больше предупреждений ты не получишь. А теперь, видишь экран на стене? Возьми в руки контроллер. Когда я скажу тебе начинать, нажми на переключатель, а затем держи курсор в кругу мишени, пока я не дам сигнал закончить.

Деккер взглянул на отключенный экран.

— Какой курсор?.. — начал было он, но женщина уже крикнула:

— Начать!

Экран тут же ожил, Деккер сморгнул. Большую часть экрана заполняла путаная мешанина сочетаний меняющихся контуров и прямых линий, но ему удалось различить движущийся бледно-зеленый кружок — единственный круг на экране — и яркую золотистую точку, очевидно, курсор. Ручной контроллер был незнакомой Деккеру конструкции, но марсианин быстро приспособился к нему, и загнал курсор в мишень… и держал его там довольно неплохо, хотя и не без труда: Сложность состояла не только в том, что мишень перемещалась совершенно непредсказуемо, но и в том, что психолог не обращала на него никакого внимания. Она даже зевнула и перешла к окну, потом стада переодеваться в присутствии Деккера. На секунду его отвлек громкий хлопок за спиной. Когда он решил, что это намеренная попытка нарушить его сосредоточенность, сам экран мигнул, на минуту погас, а когда он вспыхнул, вновь конфигурация его оказалась совершенно иной. Потом открылась дверь, и появился какой-то мужчина, протолкался между экраном и Деккером и затеял с психологом громкий разговор, на женщине не было уже ничего, кроме белья…

И так далее. До бесконечности. А потом внезапно все кончилось. Без малейшей паузы доктор Роза Мак-Кьюн стала диктовать ему письменный тест, который оказался еще скучнее и длиннее, а ему приходилось обнаженным все это время стоять на уставших ногах.

— Конечно, — сказал Деккер отцу, вернувшись в меблированную комнату, которую они сняли на время экзаменов, — они пытались меня отвлечь, я это знаю. Заставляли меня раздеться, да еще стоять без браслетов.

— Они придираются к марсианам, — ответил отец, — придется тебе к этому привыкнуть.

— Привыкну. Впрочем, я уже привык. Во всяком случае, я думаю, что теперь могу большую часть времени обходиться без браслетов. И еще, все это очень забавно. Скажем, вопросы теста: «Когда вы в последний раз говорили с Господом Богом?» Или «Ваш кал плотный и темный?» По крайней мере, у них есть чувство юмора.

— Все психологические тесты странные. Психология — вообще довольно забавная наука, — сказал отец и замолчал, откашливаясь.

Прочистив горло, он вновь наполнил свой стакан, и добавил:

— Главное — ты прошел.

— Этого я еще не знаю наверняка. Она ничего не сказала.

— Если она не сказала, что ты провалился, значит, ты прошел, ты ведь — марсианин, естественно, ты умеешь справляться со стрессом.

Болдон Де Во встал, прохромал к крохотному холодильнику, чтобы добыть из него еще несколько кубиков льда. Деккер осознал, что выглядит он еще более слабым и больным, чем когда бы то ни было. Этот климат был ему вреден.

— Сколько ты собираешься здесь оставаться? — спросил он.

— Пока ты не поступишь в академию. А теперь послушай, я нанял для тебя преподавателя. Зовут его Маркус Хэгленд. Он сам прошел все курсы, но прежде чем он успел получить назначение, его под каким-то предлогом выгнали. Тебе придется продолжать занятия, Дек.

— Я знаю.

— Я знаю, что ты знаешь, — сказал отец, вновь усаживаясь в кресло. — Ты когда-нибудь слышал, как марсиане называют это место?

— Я даже не знал, что здесь есть марсиане?

— Смышленых нет, они давно уже покинули Денвер, но те, что остались, зовут это место «Болотным городом». Таков он и есть, холодный, сырой и жалкий. В мое время в академии я ненавидел его, и еще больше ненавижу сейчас. Слава богу, что, по крайней мере, нет снега.

— А я был бы не против посмотреть на снег, — сказал Деккер.

Отец кивнул.

— Я тоже когда-то так думал, — сказал он, — когда впервые сюда приехал, — он помолчал, взглянул на сына и улыбнулся. — Дек, помнишь, что я подарил тебе перед отъездом? Маленького набитого зверя?

— Я зову его Храбрым Мишкой, — ответил Деккер, внезапно почувствовав себя неуютно: он не привык к сентиментальным воспоминаниям своего давно потерянного отца.

— Не думаю, что он у тебя сохранился, — сказал отец, почти тоскливо.

— Но я сохранил, хотя здесь его нет. Но я никому его не отдал.

Отец кивнул. Деккер не мог бы сказать, доволен старик или нет. Отец отхлебнул из стакана, а потом сказал:

— Что касается этих марсиан в Денвере. Они не принесут нам ничего хорошего, Дек, и у нас нет времени на визиты. Маркус появится здесь рано утром, и тогда все, что ты сможешь себе позволить с данного момента и до экзамена, — это заниматься.

Как выяснилось, это было чистой правдой. Наставник прибыл и пробыл у них весь день, и весь день ушел на занятия. Деккер не был уверен, нравится ли ему этот наставник. Маркус Хэгланд, конечно, был марсианином, но необычно мрачным, иногда даже враждебным. Его терзал кашель, почти такой же жестокий, как Болдона Де Во, и когда Деккер воспользовался паузой, Чтобы спросить его, почему он остался в Денвере, тот в ответ только сказал:

— Все изменится.

— Изменится как? — спросил Деккер, но Маркус лишь покачал головой.

— Единственно возможным образом, — ответил он. — А теперь, давай вернемся к нашим кривым траекторий. При первой приблизительной оценке ты можешь игнорировать все, кроме крупных планет на расстоянии сотни миллионов километров или около того от твоей траектории и само Солнце, но потом, когда тебе понадобится расписать детали корректировочных взрывов…

И так далее, и так далее. После первых нескольких дней Деккер уже стал удивляться, действительно ли за стенами меблированной комнаты существует какой-то город. Сама комната была не намного меньше их квартиры в Найроби, но пахло здесь хуже, и к тому же было холоднее.

Холод был определенным преимуществом. Деккер так и не смог привыкнуть к кенийской жаре. Другим большим плюсом было то, что если Деккер выползал на запасной выход и как можно дальше перегибался через ржавые перила, он мог разглядеть далекую гору, как шапкой накрытую комплексом зданий, штаб-квартиры проекта Оорт. Самих зданий он, естественно, различить не мог, просто случайный отблеск окна, когда солнце падало в стекло под определенным углом. Но штаб-квартира была рядом. Именно там он проходил психологический тест, именно туда он попадет — если сдаст экзамен.

На этом он каждый раз заставлял себя вернуться к своему экрану и занятиям. Как бы он ни был занят, у Деккера хватало времени, чтобы заметить, что отец не только больше кашляет, но и тяжело пьет. Наблюдения эти не носили личного характера, поскольку в комнате, которую он делил с сыном, Болдон Де Во пил на удивление мало. Так что он уходил сам по себе — «Так чтобы я не отрывал тебя от работы» — и возвращался, кашляя И пошатываясь.

Единственное, что было хорошего в данной ситуации, было то, что нрав его чуть смягчился, смягчился настолько, чтобы возвращаясь домой окруженный запахом самого дешевого, какого ему удавалось найти ликера, соглашался разговаривать с сыном.

Деккеру это нравилось. Ему нравилось слушать рассказы отца об Оорте — не о наркотиках и несчастном случае, но о чувстве товарищества, нужности своего дела, возбуждении.

— Иногда мне кажется, что тебе хотелось бы вернуться, — сказал Деккер.

Отец уставился на него в упор

— Черт побери, мальчик, какой смысл в пустых желаниях?

Но потом он смягчился.

— Если бы я чего-нибудь и пожелал, то мне бы хотелось, чтобы ты был бы уже в академии, так чтобы я мог убраться отсюда и вернуться в Кению. Быть может, познакомлюсь с твоими расфуфыренными друзьями мао-мао и получу приглашение на их ферму.

Деккер впервые услышал, как его отец употребляет термин «мао-мао».

— Я не знал, что ты знаешь о мао-мао, — сказал он.

— Как можно жить в Найроби и не знать об этом? Большинство никогда больше не упоминает о мао-мао. Им не хочется никому напоминать, что их предки напропалую насиловали маленьких девочек и резали младенцев. Но их нельзя за это винить. Это было очень давно. Вся планета была тогда иной. Все тогда вели здесь войны, и некоторые из них были гораздо хуже того, что творили мао-мао.

Деккер покачал головой.

— Учитывая то, как они друг к другу относятся, я вообще не понимаю, как им удалось остановить войну.

— Ну, у них не было выбора, Дек, — сказал отец, останавливаясь, чтобы высморкаться. — Войны стали плохо сказываться на бизнесе. Раньше было иначе. Войны способствовали бизнесу, или они, по крайней мере, так думали, но потом войны стали слишком большими и разрушения оказались просто слишком велики. Так что они начали проект Миротворцев. Если люди становятся неуправляемыми, их просто отправляют в реабилитационные центры, пока они не успокоятся.

— Но… — начал Деккер, но ему пришлось подождать, пока отец отдышится после приступа кашля.

— Но, что? — Болдон Де Во потянул носом, глаза у него слезились.

Если у Деккера и был какой-то вопрос, то он совсем позабыл о нем, охваченный беспокойством за отца:

— С тобой все в порядке?

— О боже, нет. Как я могу быть в порядке в этом проклятом климате? — осведомился отец. — Дек, послушай, я думаю мне стоит на время прилечь, но сначала у меня есть для тебя кое-что.

С трудом прохромав к шкафу, он достал оттуда сумку, повернул замок. Он был весь в поту, и руки у него дрожали. Трижды ему пришлось набирать комбинацию замка, пока он не набрал ее правильно, и набрав, он достал картридж в запечатанном пакете.

— Вот, над чем ты будешь работать, — приказал он. — Скажи Маркусу, чтобы завтра он проработал с тобой все упражнения. Он сможет объяснить тебе все, что ты не поймешь.

Деккер вставил картридж в свою машину и с сомнением поглядел на экран.

— Что это такое?

— А на что это похоже?

А больше всего это похоже, подумал Деккер, на копию задания вступительного экзамена по программе Оорт. По экрану развернулся список из пятидесяти вопросов, и это не были простые вопросы, на выбор одного ответа из нескольких возможных. Большинство из них требовали сложных вычислений или эссе, и все они были непростыми.

Деккер бросил на отца подозрительный взгляд.

— Откуда это у тебя?

Старик дышал с трудом, но выдавил из себя кривую усмешку.

— Я бы сказал, что тебе не стоит об этом волноваться, Дек. Я получил это от друга. От дамы, — он уже было отвернулся, но потом вновь посмотрел на сына. — Но знаешь? Дама эта не так уж плохо выглядит. Возможно, ты упустил здесь недурной шанс.

— Кто? Какой шанс? — потребовал ответа Деккер, но его отец снова закашлялся.

— Неважно, — выдохнул Болдон. — Дек, я не могу говорить сейчас. Просто поработай над этим, ладно? А я прилягу.

И Деккер действительно принялся за работу, в то время как отец сморкался и кашлял, лежа лицом к стене на кровати в дальнем углу комнаты, Деккер твердо решил, что выяснит все до конца, как только отец будет в состоянии ответить. А тем временем он работал над вопросами, пока не перестал что-либо соображать от усталости.

Отец, казалось, крепко спал. Деккер натянул на него одеяло, потом лег на собственную кровать, закрыл глаза… и проснулся среди ночи. Ему показалось, что он слышит какие-то странные звуки.

В комнате было очень тихо. Встревоженный Деккер подбежал к постели отца.

Она была пуста.

Пока он спал, отец встал и снова ушел, и утром его все еще не было… и в течение дня Болдон Де Во тоже не показывался.

Появившийся под конец дня Маркус Хэгленд тоже ничего не знал о местонахождении Болдона Де Во.

— О чем вы меня просите, Де Во? Ваш старик и я никогда не были близкими друзьями. Просто деловые отношения. Вы уже заявили о его исчезновении?

— А кому я мог заявить?

— О господи, Миротворцам. Кому же еще. И все же, — успокаивающе добавил Хэгленд, — на вашем месте я бы не торопился волноваться. Он наверное уснул у стойки в каком-нибудь баре и появится, как только проспится.

Это было все, что он мог сказать по вопросу Болдона Де Во, и обратился к картриджу, который Де Во дал своему сыну.

— Выглядит так, как будто у него неплохие друзья, — сказал он. Сколько он за это заплатил?

— Не знаю.

И это была простая правда, подумал Деккер, а еще ему пришло в голову, правда будет неприятно далека от простоты, если он когда-нибудь эту правду узнает.

Хэгленд кивнул, изобразив на лице слабую улыбку терпимого сообщника.

— Быть может, вы просто не задаете подобных вопросов? Или, — вид у него стал задумчивый, да и тон тоже изменился, — или я недооценил и вас, и вашего старика. Сдается мне, что оба вы готовы ради благой цели обойти кое-какие правила. Вы пошли в него, Де Во?

— Мой отец не стал бы нарушать никаких законов!

— Нет? Как скажете, а как на счет вас самого?

— Я не понимаю, что вы пытаетесь сказать.

Маркус не спешил с ответом, изучая Деккера.

— Все очень просто, — сказал он наконец. — Вы могли бы кое-чего добиться, если бы захотели. Вы знаете, что земляне что-то там темнят с проектом. Предположим, вы смогли бы сделать что-нибудь, чтобы исправить ситуацию — скажем, что-нибудь, что может оказаться противозаконным. Вы бы решились на такое?

— Нарушить закон? Нет. И, — с неприязнью добавил Деккер, — если бы кто-нибудь всерьез предложил мне нарушить закон, думаю, вот тогда бы я и задумался, не обратиться ли мне к Миротворцам.

Наставник поглядел на него с кислым презрением, потом пожал плечами:

— О'кей, — сказал он, — забудьте о моем вопросе. Давайте вернемся к работе. Он перелистнул экран к первому вопросу: — Так вот. «Спектральный анализ показывает следующие концентрации в целевой комете. Оцените на стабильность». Покажите, с чего вы начнете свою оценку.

И так началось занятие, и по мере работы неприязнь Деккера к этому человеку уменьшалась, а на ее месте все росла тревога за отца. И лишь поздно вечером, когда Маркус ушел, а Деккер приготовил себе поесть, ему пришло в голову, что, быть может, стоит последовать рассеянному совету этого человека, и заявить о пропаже отца Миротворцев, которые, как выяснилось, все прекрасно о нем знали.

Их отчеты находились прямо у ночного клерка их отделения. Болдону Де Во удалось зайти дальше, чем позволяла терпимость к отравленным алкоголем. Он был арестован за то, что затеял кулачную драку в баре — кулачную драку! Суд уже закончился; Болдон Де Во был признан виновным и приговорен к реабилитации, и уже начал отрабатывать свое время на Реабилитационной Фабрике Колорадо, в местечке под названием Пуэбло.

Пуэбло находилось не так уж далеко от Денвера, но стоимость билета на проезд пробила огромную брешь в немногих остававшихся у Деккера кредитках. Но он ничего не мог с собой поделать. Деккер не медлил, он с самого начала знал, что ему надо ехать, и с первыми лучами рассвета уже тронулся в путь. Это же был его отец.

Деккер Де Во никогда до того не бывал в маглевом поезде. Вагон вез его по туннелям и мостам, через глубокие, покрытые лесами долины, и, как заметил марсианин, не получая от этого особого удовольствия — вид был величественный. Поездка могла бы принести Деккеру Де Во новые и радостные впечатления… если бы только в его жизни хватало дополнительных радостей, чтобы позволить ему насладиться ею.

Однако все было иначе. О чем бы не задумывался Деккер, его окружали сплошные проблемы, и тревога за отца была лишь, наиболее новой и острой изо всех поводов для беспокойства. Совесть заставила его попытаться позаниматься с карманным экраном по дороге, но ему никак не удавалось сконцентрироваться. Он сдался, убрал экран обратно в карман и закрыл глаза.

Последние пятьдесят километров дороги он продремал, и когда он выходил у терминала Пуэбло, все тело у него затекло и ныло. Городок Пуэбло оказался уменьшенной и не столь грязной версией Денвера, и около получаса ушло у Деккера на то, чтобы выяснить, где именно находится реабилитационное заведение, и самый дешевый способ туда добраться. Люди на улицах Пуэбло не стремились ему помочь. Очевидно, никто из них ничего не слышал о Клятве Поддержки, а когда ему удалось разговорить одного из них настолько, чтобы успеть обнаружить, что от выхода с терминала идет автобус как раз до дверей заведения, то он прибыл на место как раз в тот момент, чтобы увидеть, как этот автобус отъезжает.

До следующего был целый час, и Деккер едва не пропустил и этот автобус тоже, поскольку заснул в жарком переполненном зале ожидания. Лишь через полчаса и еще добрый десяток остановок раскаленный переполненный автобус остановился у дверей заведения.

Деккер оказался единственным, кто вышел на этой остановке. Перед голыми воротами стоял Миротворец, с неприязнью посмотревший на Деккера. Браслеты на ногах казались как никогда тяжелыми, и Деккер с трудом дохромал до него, но тот на приветствие марсианина не ответил. Миротворец просто кивнул, и прежде, чем Деккер успел снять и протянуть его, потянул за амулет у него на шее. Запихнув амулет в ручной контроллер, Миротворец занялся изучением результатов.

— Деккер Де Во, — прочел он с экрана, — Вы — марсианин, не так ли? У нас здесь не так много марсиан.

— Надеюсь, что нет, — ответил Деккер.

Человек его однако не слушал. Выпустив амулет, он проговорил:

— Можете проходить. Идите прямо к главному входу и не покидайте дорожки. Кругом установки сигнализации и не стоит их активировать.

К кремовому безликому зданию вела длинная посыпанная гравием тропинка. Очевидно, в Колорадо немало людей нуждались в реабилитации, поскольку здание было поистине огромным. По меньшей мере, шесть этажей, подумал Деккер, хотя в этом трудно было быть уверенным, поскольку в стенах заведения Деккер не различил ни одного окна. Когда его впустили, ему пришлось еще ждать около часа, прежде чем клерк снизошла до того, чтобы принять его.

— Ну, — кивнув, проговорила женщина, — он здесь. Болдон Де Во. Вы его сын?

— Да.

— Ну, будем надеяться, что дела у вас пойдут лучше, чем у вашего отца. Он был арестован, поскольку совершил акт насилия в баре под названием «Гриль бар у Рози» в Денвере. Осужден Пятым Муниципальным судом, судья Хармон; получил обычный неопределенный приговор.

Деккер нахмурился.

— Неопределенный? Что это значит?

Женщина пожала плечами.

— Это означает, что он останется здесь, пока не будет реабилитирован. Сколько бы на это ни ушло времени. Давайте посмотрим, это третье его дело…

Деккер сморгнул, отец ничего не говорил о том, что бывал под судом раньше.

— …так что маловероятно, что он быстро выйдет отсюда. Могу сказать, что он останется в заведении по меньшей мере на три месяца, а скорее на шесть или даже восемь, если будет причинять какие-либо неприятности. Возможно, обойдется и без этого. Он не достанет здесь никакого алкоголя, а все выглядит так, как будто он умеет держать себя в руках, когда трезв. Полагаю, вы хотите повидать его.

— Да, за этим я сюда и приехал.

Клерк удивленно подняла бровь, но сказала лишь:

— Можете получить десятиминутную беседу в комнате для посетителей. Впрочем, не прямо сейчас. Проходящим реабилитацию не позволено покидать своих отсеков во время часов цикла, поэтому вам придется подождать его окончания. Это будет в половине седьмого.

— В половине седьмого?

— Вы ведь хотите увидеться с ним, разве не так? — а потом, почти доброжелательно она добавила: — У его смены сейчас обед. Если хотите, можете взглянуть на них. Поднимитесь на два пролета до надписи «Столовая», но не ходите никуда больше, повсюду установки сигнализации. Там увидите смотровое окно.

Окно там было. На самом деле, это была целая смотровая галерея с зеркальным стеклом, позволяющим смотреть лишь в одну сторону на огромный обеденный зал. Около двадцати человек смотрели в зал. В основанном это были посетители, такие как Деккер, но кроме них здесь стояло четверо охранников, которые о чем-то шутили, но при этом не спускали глаз с узников в ожидании нарушений.

За длинными деревянными столами на скамьях без спинок сидело, по меньшей мере, пятьсот узников. Если среди них и был Болдон Де Во, Деккер не смог отыскать его. Реабилитируемые отличались друг от друга: здесь были и старые, и молодые, мужчины и женщины, люди всех цветов кожи, — но почти все они казались одинаковыми по ту сторону одностороннего окна: молчаливые, с быстрыми движениями, со взглядами, никогда не покидающими тарелок. По резкому свистку все они встали и покинули комнату.

Именно тогда Деккер наконец узнал отца, когда тот встал, собираясь уходить. Хотя старик сутулился и хромал, он все же был намного выше остальных, чтобы выделяться в толпе, хотя, что Деккеру показалось неожиданным, здесь было еще трое или четверо марсиан. Болдон Де Во выглядел старым и больным.

Тут Миротворцы встали.

— Спектакль окончен, — сказал один из них. — Поторапливайтесь, нам еще нужно здесь убраться.

Казалось, каждый знает, что ему теперь делать. Посетители повернулись и направились к выходу, но Деккер задержался.

— Простите, — обратился он к Миротворцу, — я ожидаю свидания с отцом.

Миротворец смерил его холодным взглядом.

— Реабилитируемым запрещено покидать территорию до окончания цикла, — сказал он.

— Я это знаю.

Миротворец пожал плечами.

— Там есть помещение для посетителей. Этажом ниже, и не пытайтесь пойти куда-либо еще, кругом сигнализация… Но он не сможет повидаться с вами до шести или около того.

— Это я тоже знаю, — сказал Деккер.

Большинство посетителей уже ушли, но пристроившись в хвост уходящей группе, Деккер увидел еще одну открытую дверь. Там со щетками и швабрами в руках ждали шесть мужчин и женщин в одежде реабилитируемых, головы их были опущены. Ни один из них не был его отцом.

— Уходите, — сказал Миротворец. — Они не могут войти сюда, пока все не вышли из помещения, а им еще нужно выполнить свою работу.

Помещение для посетителей свободно могло бы вместить в себя несколько дюжин человек, но единственным ожидающим в нем была пожилая женщина, поглощавшая свой ленч. Она три или четыре раза взглянула на Деккера, прежде чем сказать:

— Разве вы не принесли ничего поесть?

— Я не знал, что задержусь здесь так надолго.

— Они никогда не говорят ничего заранее, правда?

Она с минуту подумала, а потом предложила ему половинку сладкого рулета. Ценой за это оказалась беседа, но Деккер был счастлив расплатиться и этим. Женщина неплохо знала здешние порядки. Все эти люди, пришедшие сюда посмотреть на то, как заключенные едят? Они затем и пришли, чтобы посмотреть на своих близких, проходящих теперь реабилитацию. Каждый из заключенных ограничен одним свиданием в месяц, но все же хочется на них поглядеть время от времени, правда? Тот, с кем она собиралась повидаться сегодня, была ее дочь, она сама все знает об этом месте — сама в молодости дважды здесь побывала. Здесь не так плохо. Хорошо здесь, правда, тоже не было, поскольку надзиратели все время пытались заставить тебя затеять ссору или по крайней мере, ответить грубостью — когда не выбрасывали все на пол или не расшвыривали стопку только что выстиранного белья, чтобы заставить вас делать все сначала. Но в основном, это можно было выдержать. И едва ли кто-нибудь оставался здесь больше года.

Закончив свой ленч, она подобрала крошки:

— Знаете ли, если я их не уберу, они заставят подбирать это их, — и сдвинула вместе два стула, устраиваясь спать.

Оставив тем самым Деккера наедине с его собственными мыслями. Но последние совсем ему не нравились, и потому неохотно он вытащил свой экран и углубился в планирование траекторий и анализ приземлений, в то время как комната вокруг него постепенно заполнялась… а его время куда-то утекало.

Когда Миротворец пролаял наконец его имя, его пропустили в крохотную каморку для посетителей, где уже сидел его отец, казавшийся, насколько мог судить Деккер, еще более старым и больным. Им предоставили два деревянных стула, поставленных на расстоянии полутора метров друг от друга, и касаться друг друга им было запрещено. В помещении не было надзирателя, который мог бы навязать им соблюдение этих правил, но в одну из стен было вставлено стекло, и Деккер не сомневался, что за ним кто-то есть.

— Здравствуй, папа, — сказал он. — Как ты?

Это был риторический вопрос. Глаза Болдона Де Во были красными, и он выглядел на годы старше самого себя сорок восемь часов назад. Он по-прежнему чихал, но все что он сказал, это:

— Ничего, — и остановился, предоставляя Деккеру выдумывать, что сказать еще.

Десять минут — не так много времени, но и теперь слишком мало имелось под рукой тем для беседы, чтобы заполнить их все. В конце концов, что тут можно было сказать? Отец признавал, что был виновен в предосудительном поступке, за который его судили — на это ушло несколько секунд. А Деккер повторил, что продолжает заниматься, и говорить было почти что не о чем. Лишь расставание вернуло Деккеру дар речи.

— Слушай, — в отчаянии сказал он, — все не так плохо. Ты выйдешь отсюда через пару месяцев и позаботишься о здоровье. К тому времени я уже буду учиться, так что тебе не придется за меня беспокоиться.

— Конечно, Дек, — ответил отец.

— Я выдержу экзамен, обещаю.

Отец кивнул.

— И тогда ты сможешь вернуться в Найроби, убраться из этого холодного влажного климата…

— Точно.

Деккер покачал головой.

— Пап, я действительно беспокоюсь за тебя.

Отец с минуту молчал, а потом сказал:

— Я это знаю.

Оглянувшись по сторонам, он быстро подошел к сыну, обнял его и поцеловал в щеку. На прежнее место он вернулся, ухмыляясь.

— Это добавит дней десять к моему сроку, — сказал он, — но это того стоило.

20

На следующее утро по возвращении в меблированную комнату в Болотном Городе Деккера разбудил стук в дверь. Когда, одев на ноги браслеты, он прохромал к двери, за ней с видом обвинителя стоял Маркус Хэгленд.

— Что это вы спите так поздно? — потребовал он ответа. — Где вы были вчера?

Объяснения Деккера Хэгленда, казалось, одновременно разозлили и позабавили.

— Естественно, они его заперли, — сказал он. — Он — марсианин, ведь так? Готов поспорить, что тот парень, с кем он дрался, был японцем или янки или еще какой-нибудь землянин, и уж будьте уверены, его-то не арестовали. Вам действительно стоит разуть глаза и посмотреть, что происходит, Де Во.

Деккер на это ничего не ответил. Прислонившись к панели отопления, он спросил:

— Хотите кофе?

— Почему бы и нет?

Но Хэгленд внимательно наблюдал за ним и прежде, чем Деккер успел разлить кофе, сказал:

— Сначала лучше поговорим о деньгах. Вы должны мне за вчерашнее занятие, даже если вас тут не было. Я свое дело сделал, я пришел. Так что давайте рассчитаемся, прежде чем перейти ко дню сегодняшнему.

Это заявление застало Деккера врасплох.

— О, — сказал он, — хорошо. Я вижу, что вы имеете в виду. Но я ничего не могу поделать. На моем амулете осталось недостаточно куэс.

— Что?

— Ну, это ведь мой отец платил вам, не так ли? — смущенно сказал Деккер. — У меня было немного на всякий случай, но большую часть денег я потратил на поездку.

— О Господи! — фыркнул Маркус. — Как можно быть таким тупицей! Вы его видели? Разве вам не пришло в голову заставить его перевести деньги на ваш счет?

— Я позабочусь об этом прямо сейчас, — пообещал Деккер.

— Да уж пожалуйста. Не забудьте о кофе, вам оно нужно больше чем мне. Завтра утром я приду за деньгами.

Проблема заключалась даже не в том, чтобы заплатить Хэгленду за работу, сообразил Деккер, ему понадобятся деньги на еду. Поспешно одевшись, он направился на поиски банка отца.

Когда наконец он выяснил, где этот банк находится, ассистент менеджера был любезен, но толку от него оказалось мало.

— Видите ли, сложность заключается в том, что вашего отца здесь нет, и он не в состоянии засвидетельствовать изменение баланса, — объяснил он. — С ваших слов я понял, что он в реабилитации.

— Это так. Он в Пуэбло. Вот и вся проблема.

— Ну, права подлежащих реабилитации защищаются законом, — строго сказал ассистент. Возможно, вы — сын того самого Болдона Де Во, а возможно, и нет. Скорее всего, вы им являетесь. Нет, мистер Де Во, не пытайтесь это доказать. Не в этом дело. Какое это имеет значение, являетесь ли вы им или нет? Нам необходимо помнить, что вашему отцу, возможно, нежелательно, чтобы вы получали его кредитный баланс.

— Но у меня нет никаких других денег!

Ассистент соболезнующе пожал плечами:

— Если больше ничего… — предложил он.

— Но у меня не хватает даже на еду.

— Если бы вы могли получить нотариально заверенное заявление вашего отца…

— Ему не позволено ничего подобного! Я был у него, и он не может получить никаких больше свиданий до конца месяца.

— А судебное постановление?

— Как мне получить судебное постановление?

— Естественно, нанять адвоката. Это — довольно просто, — с удивлением сказал ему ассистент менеджера, однако он не мог объяснить, каким образом «нанять адвоката», не имея для этого денег.

Вернувшись в ставшую теперь вдвойне пустой комнату, Деккер был уверен, что есть какой-то способ, какое-нибудь общество помощи при найме или бесплатная юридическая служба для неимущих, хоть что-нибудь.

С другой стороны, ему не хотелось предпринимать ничего подобного. Это было равноценно просить Землю о милостыне, а он — марсианин. Марсиане сами разбираются со своими собственными проблемами, и сама мысль о том, чтобы выпрашивать помощь, заставила его почувствовать себя вывалявшимся в грязи.

Во всяком случае, напомнил он себе, дело лишь в четырех днях до даты вступительного экзамена.

Деккер произвел подсчет своих ресурсов. Квартирная плата внесена до конца месяца. В холодильнике есть какие-то продукты — на четыре дня недостаточно, но поскольку из едоков остался только один, быть может, на первые два дня их хватит. И хотя поездка в Пуэбло нанесла смертельный урон его кредитному балансу, на амулете осталось еще несколько куэс — если он не будет объедаться.

То есть если он не станет объедаться и не будет тратить деньги ни на что, кроме еды, и если он будет достаточно осторожен, чтобы сэкономить деньги на проезд до входа в академию, и в особенности, если он откажется от услуг Маркуса. Это, в любом случае, следовало принять как данность. Плата Маркусу за один только день полностью обанкротит его. Один день, за который ему остались должны, оставался в глазах Маркуса такой потерей, что наставник сразу же отказался предоставлять свое время в обмен на оплату в будущем по выходу Болдона Де Во из реабилитационного заведения.

Таким образом, Деккер сделал единственно возможное. Он заперся в маленькой комнатке и стал заниматься. Когда он испытывал голод, то пытался выбросить из головы мысли о еде. Иногда ему это удавалось.

К сожалению, как обнаружил Деккер, его стал мучить и другой все растущий голод.

С воскресного посещения поселка масаи и Шилы прошло немало времени.

Миротворец, принимавшая его в центре в Пуэбло, не показалась ему тогда особенно привлекательной, но по каким-то причинам воспоминания о ее ногах, закинутых одна на другую, витали у него перед глазами, в то время как им следовало видеть только экран. Даже некоторых более полезных частей тела Шилы, хотя воспоминания Деккера о ней не были визуальными, поскольку в хижине было темно.

В мире так много женщин, размышлял он. Даже в этом жестоком неприятном мире. Конечно, есть в нем где-нибудь одна женщина — быть может, даже здесь в Денвере, если бы только он знал, где ее искать, — которая не отказалась бы провести время в постели со здоровым и недурным с виду молодым марсианином?

Но не для марсианина без цента. Это были долгие четыре дня.

Когда тест был завершен, и ему сообщили, что он прошел и сможет переехать в общежитие академии на следующий день, Деккер поблагодарил наставников и ушел. Другие кандидаты танцевали от радости или погружались в мрачную депрессию. Деккер не стал разговаривать ни с одним из них.

Он не нуждался в сообщении о том, что прошел. Он понял это, как только увидел экзаменационные вопросы и утвердился в своем мнении, что они идентичны тем, что дал ему для работы отец.

21

Оживить мертвую планету — стоит немало. Это требует невероятной мобилизации талантов и ресурсов.

Сокровища здесь — физическое имущество, а оно довольно значительно: космические станции, корабли-корректировщики, транспорт, Аугенштейны, выводящие кометы с их орбит в Оортовом облаке и поставляющие их как восстановителей атмосферы на Марс и все прилагающиеся инструменты и механизмы контроля.

Человеческий фактор однако еще более важен, поскольку талантливых людей не только необходимо много, но и постоянно требуется пополнение. Для начала, в самом Оортовом облаке несут постоянную вахту несколько команд: шестьсот взрывателей и тех, кто работает с Аугенштейнами, плюс механики, контролеры, повара и врачи и прочий персонал, поддерживающий жизнь взрывателей, то есть к членам основных команд следует прибавить еще двести пятьдесят человек. На каждой из Со-Марс станций еще по две сотни контролеров, плюс пятьдесят человек обслуживающего персонала, и то же самое на станциях каждой из орбит Марса. Таким образом, общий состав персонала по проекту в любой данный момент насчитывает около тысячи восьмисот пятидесяти человек.

Конечно, это и в сравнение не идет с аппаратом корпорации. Тут и администраторы, и инструкторы и их помощники на базе в Денвере — их около пятисот. Тут и пилоты и команды грузовых кораблей, которые кормят космические станции, не говоря уже о десятках тысяч служащих поставщиков станции, тех, кто строит Аугенштейны и налаживает «змей» и все прочие механизмы и их части оборудования, поддерживающего работу станций. Корпорация «Оорт» — безусловно крупный работодатель.

Но именно в космос получают назначение выпускники ее академии, за вычетом команд, это составляет тысячу четыреста человек посменных операторов, плюс еще пять-шесть сотен операторов в отпусках или в пути к месту назначения или обратно. Все эти мужчины и женщины — почти две тысячи человек — проходят подготовку на базе в Денвере.

Как и те, кто приходит им на смену, операционные команды не вечны. Рано или поздно, они уходят на покой, или их отзывают, или они погибают. В среднем трудовая жизнь оператора — менее десяти лет, так что академия не устает поставлять пополнение. В месяц здесь готовят только пятнадцать или двадцать человек, не больше, чем необходимо.

Не больше, чем необходимо, и каждый из выпускников получает оплату в Бонах, что дает ему возможность принять участие в разделе будущих доходов от экспорта с планеты Марс… Когда бы ни начали поступать эти прибыли.

22

Учеба в академии по подготовке специалистов для проекта Оорт была тяжела и требовала огромного напряжения, но это все же была всего лишь школа, и к третьей неделе занятий Деккер Де Во начал чувствовать уверенность в своих видах на будущее. Не то, чтобы ему было не о чем волноваться. У землян произошла очередная суматоха в их обмене «ценными бумагами», и экраны новостей заполняла обычная смесь скандалов, забастовок, ожесточенных судебных процессов и политических оскорблений. Время от времени, на самом деле, гораздо чаще, чем просто случайно, — у него возникало неприятное ощущение, связанное с приемными экзаменами. И всегда к нему примешивалась мысль об отце, заточенном в Реабилитационном Заведении Колорадо.

И все же, учитывая все это, Деккер был почти счастлив.

Объективные факты оправдывали его радость выпавшей ему судьбе. Он находился там, где всегда хотел находиться, учился тому, что необходимо ему, чтобы служить родной планете. У него прекрасное место, где жить, приличная еда, и даже стипендия в пятьдесят куэс в неделю от корпорации «Оорт» на все те мелочи, которых он мог бы пожелать. И каждый час тренингов еще на шаг приближает его к тому, чтобы выйти в космос помогать вновь вернуть жизнь Марсу.

Конечно, этот торжественный день может для него так никогда и не настать. Как не настанет он для значительного числа его сокурсников. Деккер Де Во прекрасно сознавал возможность этого. Всем было известно, что в среднем по десять процентов студентов уходило после каждой из шести фаз курса, а то, что он за это время выучил из математики, без труда предоставляло ему возможность прикинуть, что это значит. А значило это, что статистически вероятно то, что половину студентов его курса выкинут до конца обучения.

Деккер Де Во просто решил, что он не войдет в число этих все возвращающихся десяти процентов.

На самом деле, непосредственная опасность ему не угрожала. Деккер профланировал через Первую фазу, поскольку этот этап не заключал в себе ничего, кроме повторения основ теории и идеологической обработки. Для Деккера повтор основ теории был просто отдыхом, — сказались все те часы занятий, с помощью полезных путешествий Болдона Де Во в Неизвестно-Куда. Идеологическая подготовка была отдыхом для всех, поскольку требовалось лишь присутствие на занятиях, во время которых их инструктор, худой сутулый мужчина по имени Сахад бен-Ясиф объяснял, как будто кто-нибудь в классе нуждался в объяснении, какой катастрофой грозит падение кометы в не положенном месте на Марсе или, упаси господи, ударит в космический корабль, или обитант, или, хотя, конечно, ничего подобного на самом деле произойти не может, не на ту планету.

В общем и целом, для Деккера Де Во Первая фаза была не более чем оплаченными каникулами. Его апартаменты были прямо скажем роскошными. Никогда за всю его жизнь у него не было такого жилья. Ему не только предоставили собственную спальню, но общую комнату для занятий и ванную ему пришлось делить только с одним человеком.

Конечно, это был землянин; из тридцати четырех учащихся на его курсе оказалось лишь еще трое марсиан. Но новый сосед Деккера, судя по всему, был неплохим парнем. Он принадлежал к тому виду землян, который они называли «японцами» — стройный, хорошо одетый, светский и ленивый парень со слабостью к позднему подъему и скотчу с одним кубиком льда. При первой их встрече, он сразу же протянул руку со словами:

— Привет. Я — Торо Танабе, и я не храплю. А ты?

И умолк, когда его взгляд упал на амулет из нержавеющей стали на груди Деккера. От удивления Танабе широко распахнул глаза и, покручивая в пальцах свой собственный — золотой — с некоторым смущением сказал:

— Ах, черт побери, деньги ведь это еще не все? Думаю, мы поладим.

Как выяснилось, они поладили. Очевидное богатство Танабе нисколько Деккера не беспокоило, а Деккер Де Во был в достаточной степени марсианином, чтобы не делать ничего, что могло бы побеспокоить Танабе. Для соседей они на Удивление редко виделись, поскольку, когда Деккер не занимался в их общей комнате, он предпочитал сидеть у себя, а Танабе вообще редко бывал дома. Казалось, он никогда не утруждает себя учебой, а на уик-энд, когда студентам позволялось покидать базу ради развлечений Денвера, Танабе просто нигде не было видно.

И в самом деле, по первому впечатлению Деккера, его сокурсники казались вполне порядочным народом, и не последнюю роль в этом играло то, что среди них было не менее четырнадцати, по-видимому, свободных, но вполне привлекательных женщин.

Деккер отметил их присутствие, в особенности одной; по имени Крести Эмман, поскольку у нее не только были очаровательные рыжие волосы и симпатичное личико, но и сама она оказалась марсианкой. И все же он не тратил большей части своего времени на то, чтобы привлечь к себе одну из этих женщин, даже Крести Эмман, по крайней мере, поначалу. Они обменялись адресами — она была из маленького дема, который назывался Шиапарелли и находился на склоне Альба Петеры.

Пару раз они безнадежно пытались отыскать общих знакомых. Вот и все. Деккер на забыл сексуального голода, заполнявшего его мысли в последние несколько дней в Болотном Городе. Но Крести, казалось, в основном занимали занятия. Во всяком случае, голод перестал быть столь всеохватывающим теперь, как был тогда, когда, казалось, что нет никакой возможности отыскать партнера. Сексуальный голод никуда не исчез, однако стих до выносимого уровня в великом приключении найти себе наконец свое истинное место в мире.

О, мир Деккера отнюдь не был совершенным. Танабе не упускал случая рассказать Деккеру, когда отец писал ему об этом из Осаки, что Боны на рынке снова упали. И оставались еще прочие мелкие тревоги, которые так никогда и не исчезали до конца. Но его жизнь и с ними виделась в розовом свете, и Деккер не сомневался, что ей предназначено становиться все лучше и лучше.

В последний день Первой фазы состоялся «окончательный» тест. Деккер проскочил его без малейших хлопот, как, ко всеобщему удивлению, и все остальные. Сахад бен-Ясиф только горестно покачивал головой:

— Это рекорд, заявил он. — Должно быть, я просто никудышный учитель, поскольку трое или четверо с курса обязательно вылетают на этом этапе. Вот что я вам скажу. Вы хороший курс, поэтому я предлагаю вам награду. Возвращайтесь после ленча, и мы отправимся на экскурсию.

У соседа Деккера зародились какие-то подозрения.

— А что это за экскурсия? — осведомился он.

Звали его Джей-Джон Бельстер, и он тоже был с Марса, но с тех пор, как покинул свою планету, стал совсем землянином и не особенно дружелюбным.

— Возвращайтесь и узнаете, — выходя из класса, ответил бен-Ясиф.

В столовой зарождались самые дикие домыслы.

— Он собирается отвести нас на дополнительное «толкай-ворчи»-занятие, — предположил один из студентов.

— Или тур по десяти лучшим публичным домам в Болотном Городе, — был другой вариант.

Джей-Джон Бельстер покачал головой.

— Что бы там ни было, пусть он оставит это при себе. У меня собственные планы на уик-энд. За неделю я достаточно насмотрелся на это место.

Но во всяком случае Бельстер после ленча явился в класс, как и Торо Танабе, хотя последний и ворчал на то, что упустил шанс начать развлекаться пораньше. Когда все собрались в аудитории, появился бен-Ясиф.

— Хорошо, — приветствовал их он, — давайте посмотрим, насколько вы сообразительны. Как контроллеры на орбитальных станциях следят за новыми поступлениями?

Поднялись две руки, и инструктор указал на худенькую восточную женщину, что сидела к небу ближе всех. Это была Сяопин Йе.

— У них есть виртуалы солнечной системы, чтобы отслеживать продвижение комет. Комету проверяют каждые двенадцать часов, чтобы в случае необходимости произвести корректировочный взрыв.

— Верно, как вы выясните во время Четвертой фазы, если доберетесь до нее. Но здесь в академии не используются шлемы виртуалов, а что используется?

Голос с задней парты:

— Там на холме большой бункер.

— Верно. Мы используем его в тренинговых целях, так чтобы каждый мог увидеть, что делает учащийся, когда пришла его очередь. Именно туда мы и направляемся. Я получил разрешение отвести вас на экскурсию в секцию подготовки к операционному контролю.

Все оживились. Довольным выглядел даже Торо Танабе. По пути к огромному — подъемнику, который должен был доставить их к вершине горы, бен-Ясиф добавил:

— Есть одно правило, которое вам обязательно следует запомнить: ни к чему не прикасайтесь. Второе правило: не заговаривайте ни с одним из операторов, если они первыми не заговорят с вами. Правило третье: не стойте ни у кого на дороге. Данные по комете поступают непосредственно из отчетов станций контроллеров, и все они самые, что ни на есть, настоящие. То, что вы увидите в бункере, и есть именно то, как ведут себя кометы в данный момент своего движения, и нам не хотелось бы, чтобы посетители напутали что-нибудь. Так что повторяю, ничего не трогать. Если кто-то нарушит это правило, тот сию минуту вылетит из академии. Только, — серьезно добавил он, — я сперва кое-что ему скажу.

В его словах Деккеру почудилась угроза непосредственного физического насилия, сколь бы она ни была неуловима. Но это было в духе Сахада бен-Ясифа. Некоторые студенты говорили, что бен-Ясиф был выслан из самого Оортова облака потому, что не прошел психологического теста по причине склонности к ссорам, так что возможно…

А потом история бен-Ясифа совершенно вылетела у Деккера из головы, поскольку подъемник остановился на уровне секции контроля, и тридцать человек его сокурсников сгрудились у входа.

Секция контроля располагалась в отличие от других учебных помещений комплекса не на одном, а на нескольких уровнях. Уровней было два: гигантское внутреннее пространство окружали балконы вдоль белых стен. Вдоль балконов помещалось по меньшей мере пятьдесят рабочих мест, каждое из которых было оснащено всеми инструментами, которые могут понадобится оператору в его работе. Из них заняты были не более двадцати, а то, что занимало все внутреннее пространство было… космосом.

Перед ними лежала раскинувшись Солнечная система.

Это была только модель, и не очень точная. Пропорции были нарушены, так как, если планеты — и в особенности, такие малые тела, как кометы — были бы указаны здесь в их правильном размере в сравнении с расстояниями между ними, в бесконечной пустоте Солнечной системы — они были бы просто невидимы. Но здесь было все, что имело бы значение. Светящийся оранжевый шар, размером со спелый грейпфрут висел в центре пространства; это было Солнце. Красные шары меньшего размера представляли собой планеты, вплоть до Нептуна. Плутона в бункере, естественно, не было. В помещении для него просто не хватило бы места, и, если бы Плутон представлял собой какую-нибудь проблему, что было маловероятно, разбираться с ней пришлось бы тем, кто запускает кометы в самом Оортовом облаке. Каждая планета слабо мерцала, согласно собственному коду пульсации, так же вспыхивали и гасли луны и спутники. Деккер не мог прочесть эти коды, но, естественно, различал планеты — в конце концов, их в бункере было всего восемь. Пять белых ярких звезд, две крупные и три поменьше, и рядом друг с другом обозначали расположение контрольных станций. Крупные в опознавательном коде не нуждались — это были те, что делали орбиту Марса вокруг Солнца, и по местоположению их мог бы опознать даже новичок. Три станции на ареоцентрических орбитах Марса были кодированы, но коды не играли здесь особой роли. Не было особой необходимости отличать одну от другой, поскольку чрезвычайно плотный коммуникационный луч, направленный на одну из них, был бы принят всеми тремя. Наконец, — или почти наконец, — здесь вспыхивали сотни голубых огоньков, представляющих корабли, движущиеся в настоящее время в космосе, некоторые по внутренним орбитам планет, а один или два, судя по всему грузовые корабли, стремились к Оортовому облаку.

И затем тут были предметы, ради которых все это и было затеяно: кометы.

Из-за комет создавалась в свое время корпорация «Оорт». Точки комет были окрашены в два цвета — пурпурный и желтый. В бункере их было сотни, и неслись они двумя гигантскими потоками. Деккеру не надо было говорить, какая из них была какой. Поток пурпурных точек состоял из комет, принципиально контролируемых Co-Марс станцией номер Один; они все еще падали из Оорта по орбите, огибающей Солнце. Желтые принадлежали Co-Марс Два, которая висела в шестидесяти градусах за Марсом; эти кометы завершали свой критический маневр прохождения по периферии и находились — с Божьей помощью! — на траектории пути навстречу с Марсом. И все время их продвижения их подстраивали операторы Co-Марс Два.

Конечно, на самом деле не было необходимости окрашивать кометы для идентификации. Как в случае всех основных планет, они идентифицировали сами себя просто по положению в бункере. Каждый предмет, не являющийся кометой, лежал близко к плоскости эклиптики, этого огромного диска неба, в котором вращались все планеты, луны и астероиды Солнца. Все, что не принадлежало к эклиптике, можно было считать кометой. Естественные кометы, которыми тысячи лет восхищалось все человечество, могли приходить из любого направления на небе, поскольку Оортово облако представляло собой сферическую оболочку вокруг всей солнечной системы. Те, которые до времени были вырваны из Оорта, чтобы восстановить Марс, являли собой особый случай. Они исходили из общей точки, где-то вокруг скопления Киты. Это был тот самый выделенный регион Оортова облака, где трудились, отбирая, обрабатывая и запуская кометы, взрыватели.

По мере того, как сокурсники Деккера заходили в помещение, бен-Ясиф жестами указывал им, куда проходить по нижней галерее, бормоча каждому, кто проходил мимо него:

— Рассредоточьтесь. Выберите контрольный пункт и встаньте за ним, но если кто-то за ним работает, не разговаривайте с этим человеком. И ни к чему не прикасайтесь.

Деккер обнаружил, что усмехается — ему внезапно вспомнилось, как в детстве он был на экскурсии в шахте и обходчик говорил ему то же самое.

А потом оказалось, что вместе с еще одним из сокурсников, которого звали Фец Мехдеви, он стоит за студентом пятой фазы, нервно изучающим панель управления. Казалось, ничего не происходит. Все студенты лениво сидели в креслах, большинство обернулось посмотреть на новоприбывших. Все они находились на нижнем ярусе, но Деккер уловил, как на верхнем что-то шевельнулось.

Когда все заняли свои места, к ним снова обратился бен-Ясиф:

— Помните, вас здесь только терпят, а потому никаких глупостей. Я не спускаю с вас глаз, и не я один.

Он кивнул инструктору пятой фазы, который заговорил в микрофон:

— Начинайте, Торрес. Ваша смена. Начинайте проверку.

Их курс пробыл в бункере не более получаса, когда инструктор пятой фазы зашептал что-то бен-Ясифу, и бен-Ясиф вывел всех из помещения.

Мало, думал Деккер Де Во, но просто чудесно! И каждую из них ведут к его родной планете, и каждая из них пусть самую малость, но приблизит Марс к обещанному раю.

Большая часть курса была так же возбуждена, как и он, и никто не спешил возвращаться в общежитие. Крести Эмман болтала о паре комет, 64-А4 и 65-ВК, которые как раз вступали в перигелий:

— Вот тот отрезок, что меня так пугает. Вот тут-то и можно все испортить.

А Джей-Джон Бельстер качал головой.

— Для этого и существует Co-Марс Два, — говорил он. — Если комета уйдет куда-нибудь от своей траектории, Два вернет ее в ее конверт.

Кто-то еще жаловался на взрывателей в Оорт.

— Видели эту малышку, 67-JY? Она меньше километра в поперечнике. К чему тратить «змею» на нечто столь малое?

— И на перигелии с ней будут проблемы, — предсказывала Крести Эмман. — Слава богу, она пройдет прежде, чем я здесь закончу!

Все это были приятные разговоры, студенческая болтовня, и чуть ли не впервые Деккер почувствовал, что он член группы, которая могла бы быть почти что марсианской. Когда он наконец вернулся к себе, то не удивился тому, что Торо оказался в их комнате раньше него. Торо как раз выходил из душа, собираясь одеваться.

— Ну, Де Во, — заявил, натягивая брюки его сосед, — как тебе это понравилось?

— Великолепно, — с энтузиазмом отозвался Деккер и ушел бы, если бы Танабе не протянул руку, чтобы задержать его.

— Скажу тебе, что мне в этом не понравилось, — сказал Торо. — Мне не понравилось, что эта психолог делала какие-то заметки о нас. Видел ее?

Деккер нахмурился.

— Психолог? О черт, — вспомнив, сказал он. — Роза Мак-Кьюн, так? На верхней галерее?

— Вот именно. Она наблюдала за всеми и каждым и делала пометки на своем экранчике.

— Думаю, я ее не узнал, — признался Деккер. — Я хочу сказать, в одежде. Во всяком случае, она наверное проверяет этих с пятой фазы, ты так не думаешь?

— Они всегда проверяют всех, — кисло сказал Танабе. — Остается надеяться, что ты не совершил какой-нибудь глупости, Де Во, потому что она вышвырнет тебя отсюда, как только захочет.

Тут он закончил застегивать рубашку, и вид у него был задумчивый.

— Впрочем, слишком поздно волноваться. А как насчет тебя, Де Во? Ты едешь в город на уик-энд?

— Не думаю.

— А, — понимающе проговорил Танабе и потрогал амулет, — ну может быть, в другой раз. А я жду не дождусь покинуть это место хотя бы на пару дней.

— А разве ты не собираешься сперва поесть?

— Это пойло?

Танабе передернуло, хотя Деккер не мог бы сказать, почему. Что касается его самого, пища была съедобна и изобильна.

— Нет, спасибо, — добавил Танабе.

— А как насчет «толкай-ворчи» сегодня вечером?

— Придется пропустить на этот раз, если я хочу сбежать сегодня пораньше, — сказал Танабе, оглядывая себя в зеркале.

Он провел пару раз расческой по коротким, жестким, непослушным волосам и повернулся, чтобы уйти. Потом остановился и оглянулся на Деккера.

— Де Во? Знаешь, что я думаю об этой маленькой комете?

— О… 67-JY, так? А что с ней?

— Есть у меня одно предчувствие, — с видом мудреца изрек Танабе. — Отец говорил мне как-то, что фермеры на обитантах хотят заполучить себе собственные кометы — знаешь, чтобы самим взорвать их для получения воды и газов и сэкономить на импорте с Земли. Готов поспорить на обед в Денвере, что корпорация пытается протащить несколько комет, предназначенных им.

Сегодня, после возбуждения от посещения учебного центра контроля, сносным показалось даже «толкай-ворчи»-занятие. Спеша туда, Деккер пребывал в отличном настроении.

Едва ли какому-нибудь марсианину могут понадобиться подобные тренинги, но марсиан не освобождали от этих занятий точно так же, как самых мрачных и подверженных депрессиям землян. И все же сплетни Танабе об обитантах оставили у Деккера слабый привкус атавистической потребности совершить что-то насильственное. Как они могут? Эти же кометы предназначены для Марса? Они оплачены Марсом — или по крайней мере, будут оплачены, когда проект по экопоэзису продвинется настолько, чтобы выращивать там урожай, и начнется неустранимое экономическое рабство выплат по кредитам.

Его обычный на этих занятиях партнер был довольно крупным человеком — это был марсианин Бельстер. Но когда Деккер переоделся и направился туда, где ждал его марсианин, его остановил наставник:

— Новый партнер сегодня, Де Во, — сказал он. — Эмман жалуется, что Вен Купферфельд слишком сильна для нее, поэтому мы даем ей другого партнера, тебя.

Это было достаточно приятной новостью, чтобы вернуть Деккеру хорошее расположение духа, поскольку он как раз подошел к той черте, чтобы желать поближе познакомиться с Крести Эмман. До сих пор все ограничивалось одним-двумя совместными завтраками, или сличением записей, поскольку Крести немного отставала от курса и не желала терять времени на свидания.

И все же осталось подумать и о партнере.

— А что скажет на это Бельстер? — спросил Деккер.

— А что он может сказать? Во всяком случае, Бельстер намного, гм, тяжелее тебя, так что он может взять другого партнера. В конце концов, он ведь уже давно на Земле, разве не так? Иди сюда, Эмман ждет.

Она действительно ждала. И неплохо выглядела в спортивном костюме, приятно высокая и худая, как и следует быть женщине, и эта падающая на лицо рыжая челка…

Когда они схватились в первом упражнении, заключавшемся в том, что необходимо повалить на мат соперника, выбив упертую в пол ногу, осязать ее было еще приятнее, чем на нее смотреть.

А потом, когда все оделись, и курс направлялся назад в общежитие, совершенно естественно было, что они пошли вместе. Когда Деккер предложил выпить пива попозже вечером, Крести поджала губы, помедлила, а потом сказала:

— Почему бы и нет?

Так бы и случилось.

А помешал этому некий импульс в последнюю минуту. Выходя из их с Танабе блока, Деккер остановился, чтобы проверить сообщения.

Сигнал сообщений не горел, но иногда Танабе забирал сообщения на свое имя и забывал снова включить систему для своего соседа.

Так было и на этот раз.

Деккера Де Во ждало одно единственное сообщение, но ужасное. Лицо на экране принадлежало женщине в униформе Миротворца из Реабилитационного Заведения Колорадо, а сказала она, безлично будто читала биржевой курс: — Деккер Де Во, Реабилитационное Заведение Колорадо с прискорбием сообщает вам, что ваш отец Болдон Де Во скончался от респираторного заболевания и осложнения на сердце сегодня, в двенадцать часов двадцать минут.

Поскольку рабочие часы давно кончились, у Деккера ушло два часа двадцать минут на то, чтобы дозвониться до кого-нибудь в Реабилитационном Заведении Колорадо, способного ответить на его вопросы. И этот кто-то вовсе не был вдохновлен подобной идеей.

— Административный офис закрыт на уик-энд, — сказали Деккеру. — Если вы позвоните в девять утра в понедельник, — кто-нибудь рассмотрит ваш запрос.

— У меня, черт побери, нет никакого запроса! — оскалив зубы, бросил Деккер, — У меня, черт побери, требование! Я хочу знать, что случилось с моим отцом. Сейчас.

Это не сработало, не совсем сработало, потому что прошло еще пять минут, прежде чем этот идиот понял, что хотел от него Деккер.

— Ну ладно, — сказал чиновник достаточно враждебно, но явно покоряясь судьбе, — я проверю базу данных. Вы сказали, Болдон Де Во? Подождите минутку.

Деккер ждал. И не одну минутку. Ждал он, как ему казалось целую вечность — впрочем недостаточно, чтобы гнев его прошел, но достаточно для того, чтобы загнать свои чувства в настолько отдаленный уголок сознания, чтобы иметь возможность мыслить связно о том, что ему предстоит сделать. Первой проблемой, которую предстояло решить, было время. Ему понадобится увольнительная. Вероятно, это принесет ему одни только неприятности, поскольку академия Оорт едва ли благожелательно отнесется к его отъезду с горы. И все же должны же быть какие-то исключения, позволяющие отпуск в чрезвычайных обстоятельствах. А что делают земляне при организации похорон? Марсианские обычаи здесь не распространены. И сколько это будет стоить? И что с квартирой в Денвере? И что…

На экране появилось лицо чиновника.

— Да, — сказал он, изучая невидимый экран, — Болдон Де Во. Умер от респираторного заболевания с осложнением на сердце вчера утром в двенадцать часов двадцать минут. Если вы ничего больше…

— Подождите! Что мне следует делать, чтобы позаботились о теле?

Человек выглядел озадаченным.

— Теле?

— Теле моего отца, — взорвался Деккер. — Мне нужно организовать похороны.

— Но знаете ли, вам не нужно этого делать, — разумно ответил чиновник. — Не нужно ничего предпринимать. Были проделаны стандартные процедуры. Кремация состоялась в двенадцать часов тридцать минут, пепел уже уничтожен. Нет никакого тела.

И только через час после того, как Деккер повесил трубку, он вспомнил, что Крести Эмман ждет — или конечно, давно уже не ждет, — что он придет на свидание.

23

Тренинги Оорт не покрывают всего, что может оказаться необходимым. Прежде, чем кандидат будет допущен к вступительному экзамену на курсы подготовки, он — или в 47 процентах она — должен удовлетворять определенным условиям. А эти последние включают в себя три года курса колледжа по математике, два — газовой химии и хроматографии, три года физики, по меньшей мере один из которых должен быть посвящен ядерной физике с особым упором на процессы и продукты реакций антиматерии, и прочие курсы, которые бы предоставили закончившему их научную степень бакалавра или ее эквивалент. И это еще не конец. Необходимо также иметь лицензию пилота, желательно, хотя и не обязательно, космического судна.

Сам курс подготовки рассчитан на двадцать четыре недели и разделен на шесть ступеней по четыре недели каждая. Первая фаза — обзор и ориентация. Вторая фаза — силовые установки и инструментарий антиматерии. Третья фаза — поимка и подготовка кометы Четвертая фаза — планирование орбиты. Пятая фаза — контроль орбиты. И Шестая фаза — обзор и специализация — для тех, кто получает назначение на орбитальные спутники Марса, она включает дробление и контроль падения.

Но на этом подготовка не заканчивается. Эта всего лишь то, чему возможно научиться в школе, а курс по мере своего продвижения становится все сложнее и сложнее.

Вторая фаза — вот где начинаются трудности. Работающим в Оорте обычно не приходится иметь дела с механикой Аугенштейнов Просто, если им придется встретиться с неполадками и не окажется никого, кто мог бы их устранить, от них требуется быть действительно хорошими специалистами.

24

Вторая фаза была посвящена техническому оснащению. Началась она с практического курса по аварийному устранению неполадок в двигателе Аугенштейна, моторе, на котором работал маленький корабль-корректировщик в Оорте. И Деккер понял, что настали тяжелые времена. Это его не расстраивало. Чем тяжелее была работа, тем меньше времени у него оставалось на мысли о смерти отца, которого он потерял на столь долгое время и на столь короткое обрел вновь.

К третьему дню Второй фазы, когда под руководством инструктора они сняли оболочку своего Аугенштейна, партнер Деккера засунул голову внутрь и вынырнул с выражением отчаяния на лице.

— Все эти части такие тяжелые, Де Во, — пожаловался он. — Я не понимаю, зачем нам делать эту грязную работу, когда достаточно понимать теорию.

— Корпорация думает иначе, — сообщил ему Деккер. — Подвинься. Дай взгляну.

Но заглянув внутрь, он был просто поражен невероятной грудой компонентов. Конечно, Деккер знал теорию работы Аугенштейна. Впрочем, то, что он знал, было всего лишь теорией. Он никогда не видел настоящего двигателя и оказался совершенно не готов к лабиринту трубок и вместительной оболочке магнитного контейнера, который не давал всему механизму взрывом снести им головы.

Конечно, в классе ничего подобного произойти не могло, потому что это был не настоящий запущенный Аугенштейн. Ни у кого ни на Земле, ни на Марсе не было настоящей антиматерии, за исключением, быть может, мельчайших ее количеств в исследовательских лабораториях. Никто не был настолько безрассуден, поскольку антиматерия не остается оной, когда вокруг столько материи обычной, с которой она может вступить в реакцию, и никому не хотелось бы оказаться поблизости, когда эта реакция произойдет. В мастерской на самом деле находились муляжи двигателей. Их было около пятнадцати штук, чтобы хватило на всех в классе, и каждый из них был размером с гидрокар.

Поскольку топлива в них не было, запустить их было невозможно, но что касается механизма, они пребывали в полном порядке и представляли собой огромные тяжеленные агрегаты, в которые, если сорвать пломбу, преспокойно можно войти, не нагибая головы. На Земле это само по себе было достаточно тяжелой работой, так как в условиях гравитации необходимы рычаги и домкраты, чтобы поднимать пятисоткилограммовые детали и убирать их с дорога.

От учащихся требовалось разобрать Аугенштейн и собрать его заново. В космосе домкраты бы не понадобились. С другой стороны, никому не пришлось проделывать нечто подобное на практике, ни в космическом пространстве, ни где-либо еще. — Каждый, кто попытался бы разобрать действующий Аугенштейн, вскоре умер бы от радиации. Впрочем, смысл этих тренировок заключался в том, чтобы знать, как работают детали, просто на тот случай, если откажет какой-нибудь компонент — что на практике, к счастью, маловероятно — и случайно окажется так, что его возможно починить — что уже чистая фантазия.

Это была тяжелая грязная работа, и ничто в предыдущем опыте не подготовило Деккера к такому труду в условиях земной гравитации. Впрочем, он оказался подготовлен к ней даже лучше, чем напарник, назначенный ему инструктором Второй фазы. Деккеру в его жизни хотя бы приходилось выполнять тяжелую работу — что было вполне естественно: он же марсианин. Фец Мехдеви, очевидно, с ней никогда не сталкивался. Насколько мог понять Деккер, этот человек никогда не утруждал себя чем-либо более утомительным, чем протянуть руку, чтобы нажать на кнопку запуска механизма, и то нечасто.

— Для этого, — стонал Мехдеви, посасывая костяшку пальца, которую только что ободрал о край трубки, — мы в Тегеране нанимаем механиков.

— А ваши механики способны справиться с системой магнетических контейнеров?

— А кто-нибудь может?

Мехдеви с тоской оглядел сваленные детали.

— Это, должно быть, опасно, — пожаловался он. — Посмотри, насколько это непрочно. Без магнетического контейнера антиматерия, конечно же, коснулась бы стенок сосуда и взорвалась. И при этом, если Аугенштейн не подключен, то неоткуда взяться энергии, чтобы запустить магниты.

— Вот почему им придают дополнительную энергию, — сказал Деккер, вглядываясь в нагромождение остывающих элементов.

— А что если все это рухнет? — с отвращением поглядев на сооружение, Мехдеви взмолился: — Разбери эти трубки, Де Во, пожалуйста. Я поранился.

Вот так Деккер, несмотря на ограничения своего марсианского телосложения, выполнял большую часть до тоски тяжелой работы, пока демонтировал этот ненавистный грязный механизм, а потом собирал его снова. Добравшись этим вечером до своей комнаты, он чувствовал себя слишком усталым, чтобы волноваться о чем-то еще.

Что, на самом деле, вовсе не избавляло его от беспокойства.

Ночь за ночью, слушая слабое похрапывание, а иногда и ворчание и стоны, доносящиеся из комнаты Торо Танабе, Деккер Де Во лежал в постели и думал. До сих пор Деккеру никогда не приходилось сталкиваться с бессонницей. На Марсе просто не было такой проблемы. Деккеру это не нравилось. Ему не нравилась черная депрессия, которая наваливалась на него, когда он задумывался о последних днях отца, запертого в обесчеловечивающих стенах Реабилитационного Заведения Колорадо, или, если уж быть точным, о последних годах отца, одолеваемого болью инвалида без будущего, когда-то отважного первопроходца Оорта.

Фец Мехдеви, по меньшей мере, предложил свои соболезнования потере Деккера — это была основная причина, почему Деккер не попросил о замене партнера — но, казалось, что всем остальным в классе совершенно было все равно. Конечно, он тут же передал сообщение о смерти Болдона Де Во матери, но все что Герти Де Во могла сказать в своем обратном сообщении — только звуковом, никакого изображения, — было:

— Жаль, Дек. Думаю, важно запомнить, что он сделал все, что мог.

Это было более краткое и безличное сообщение, чем ожидал Деккер. Ему не пришло в голову, что матери не хочется, чтобы сын видел ее плачущей. Он согласился, что да, жаль. Но похоже в этом мире истощились запасы жалости, чтобы их хватило еще и на трагедии и неудачи Болдона Де Во.

Впрочем, была в его жизни еще одна проблема, из-за которой не было смысла более волноваться. Звалась она Крести Эмман. Крести перестала фигурировать в видах Деккера на будущее. Она не сердилась на то, что ее заставили ждать, по крайней мере, не сердилась после того, как Деккер объяснил, что случилось. С другой стороны, прощение Крести перестало иметь какое бы то ни было значение. Пометки психолога в секции контроля имели свои последствия. Крести зачем-то поймали, и никто не знал зачем. На следующее утро на экранах каждого из апартаментов появился советник корпорации, чтобы сказать, что трое из сокурсников Деккера, включая Крести, отчислены за «недостаточное прилежание». Число курсантов сократилось до тридцати одного, а Крести Эмман отошла в историю.

Что удивительно, Торо Танабе остался.

Несмотря на тот факт, что Деккер никогда не видел, чтобы тот занимался, Деккер был просто изумлен, когда узнал, что на самом деле японец вышел на второе место на курсе, на полдюжины впереди собственной, вполне респектабельной, но не блестящей восьмой позиции марсианина.

— Как, черт побери, тебе это удается? — однажды вечером поинтересовался Деккер, растирая мускулы, которые ныли после перетаскивания по мастерской стокилограммовых деталей в течение всего дня.

Танабе выглядел удивленным.

— Что ты имеешь в виду? Мои отметки? О, Первая фаза — это, пожалуй, результат хорошего образования. Я заметил, что ты сам недурно прошел, Де Во.

— Это была теория. Но я говорю о том, что мы делаем сейчас. Аугенштейн. Твоя команда сегодня прошла проверку контейнера вдвое быстрее моей.

Танабе только развел руками.

— Но и это тоже не более чем тренировка и практика, Де Во. Конечно, вся эта часть программы — сплошная глупость. Если хоть что-нибудь случится с двигателем в открытом космосе, когда ты или я будем в корабле-корректировщике за десять — двадцать миллионов километров от базы, мы не станет его ремонтировать. Мы просто умрем. Но когда мы осознали, что это необходимая составляющая курса, мы с отцом договорились об особом инструктаже.

— А откуда ты знал? — спросил Деккер, а потом остановился.

По лицу Танабе пробежало облачко, и Деккер вспомнил интересный факт, что его отец откуда-то заранее знал, какими именно будут вопросы вступительного экзамена.

— Я хотел сказать, — поправился он, — что ты имел в виду под «договорились»? У вас ведь не могло быть Аугенштейна, чтобы на нем практиковаться?

— Но он у меня был, — улыбнулся Танабе. — Деловые интересы моего отца включают космические предприятия. По причине этого удачного обстоятельства он смог снабдить меня муляжом, очень похожим на те, что находятся в нашей мастерской, а также техником, который помог мне учиться. Правда, — с сожалением добавил он, — отец не одобрил моего решения учиться здесь. К сожалению, отец больше не придерживается мнения, что проект Оорт экономически состоятелен. И все же, раз мне удалось убедить его, что подготовка по этой программе это то, что мне нужно, и он дал свое разрешение на это, он помогал мне как мог.

Закончив шнуровать ковбойские ботинки, Танабе встал.

— Конечно, — добавил он, — твоя команда добилась бы большего, если бы твоим напарником был не этот Мехдеви.

Деккер ничего на это не ответил. Дело не в том, что он не желал с этим соглашаться, но просто испытывал некую лояльность к своему партнеру. Танабе не настаивал. Он обернулся на свое отражение в настенном зеркале.

— Ну, — солнечно сказал он, — пора, как вы говорите, пропустить пару кружек пива. Не хочешь ли присоединиться ко мне?

Деккер, который никогда в жизни ни о чем не говорил «пропустить», покачал головой.

— Завтра тест, — напомнил он.

— Конечно, — согласился Танабе. — Тогда учись прилежно, Де Во. Увидимся.

Все эти физические упражнения вкупе с инъекциями изменили тело Деккера Де Во. Он не нуждался более в полистероидах; утолщаясь и усиливаясь. Его мускулы реагировали на земную гравитацию, пока ему не перестало казаться, что он носит на закорках еще одного человека. Вливания кальция повысили плотность костей, ему не под силу было бы соревноваться на «толкай-ворчи»-занятиях с более крупными и сильными землянами-мужчинами, но браслеты-опоры он давно забросил.

После того, как он достиг этого уровня, прогулки просто ради прогулок снова стали удовольствием. И гораздо интереснее. Если погода была хорошей, Деккер позволял себе отдыхать, прогуливаясь по склону горы между многочисленными зданиями центра «Оорт».

Это было приятное место, больше, чем осознавал это Деккер, напоминающее кампус колледжа — впрочем, он никогда до того не видел земного колледжа. Здания различной величины, изначально предназначенные для самых различных целей, были по мере разрастания проекта приспособлены корпорацией под свои собственные нужды, а параллельно с этим возводились здания особого назначения. Его собственное общежитие, как выяснилось, изначально строилось как санаторий для больных легочными заболеваниями. Административное здание было когда-то роскошным курортным отелем, и от прежних времен там остались плавательные бассейны и теннисные корты, с которых все и начиналось. Центральная аудитория начала свою жизнь как «кинотеатр», чтобы это там ни было. Дальше по склону горы, ниже аудиторий, мастерских и офисов рассыпалась горстка жилых домов и других мелких отелей, хотя ни один из них не остался более «частным». Теперь в них проживали служащие сектора администрации корпорации и ассистенты учебного центра. Так чертовски много служащих, с горечью указал как-то Джей-Джон Бельстер — и оклады каждому из них выплачиваются из денег, собранных Бонами, которые рано или поздно придется выплачивать Марсу.

На вершине горы, хотя вне пределов видимости, находилась сама действующая штаб-квартира корпорации. Конечно, снаружи ее не было видно. Все помещения не только были новыми, но и находились под землей — по причине страха богатеньких землян перед толпами и демонстрациями. Вершину горы венчал венок коммуникационных антенн, одна гигантская всегда была ориентирована на юго-восток, чтобы поддерживать на конце Небесного Крюка геостационарный спутник, висящий над западным побережьем Южной Америки, а другая, поменьше, в несколько метров в поперечнике, представляла собой специальную антенну, отслеживающую дюжины специализированных спутников корпорации «Оорт».

И повсюду, во всех направлениях утешением для глаз вставали прекрасные пики Скалистых Гор. В самих по себе горах для человека, всю свою жизнь прожившего на склоне Олимпус Монс, нет ничего, но эти были великолепно зелеными и иногда даже покрыты захватывающими снежными шапками. Деккер Де Во просто наслаждался их видом.

Когда появились результаты тестов по теории Аугенштейна и антиматерии, Деккеру удалось перебраться на более высокую пятую позицию в списке. Но номером первым по-прежнему оставалась все та же женщина с Земли, некая Вен Купферфельд, а сразу за ней шел Торо Танабе, крепко держась за второе место на курсе.

Возможно, мрачно думал Деккер, выключая экран, что конкретно этот землянин просто гораздо умнее его.

Эта мысль ему не понравилась. Впрочем, много времени на копание в этом вопросе у него не оставалось. Курс перешел к темам, касающимся техническою обслуживания самих кораблей-корректировщиков и уходу за вставным скафандром, в котором взрывателю приходилось жить в Оорте по двадцать дней, а то и по месяцу.

Когда прошедшие испытания тестами перебрались в мастерскую скафандров, то обнаружили в ней шесть настоящих скафандров кораблей-корректировщиков, которые были развешаны по комнате в ожидании студентов. Выглядели они при этом, как полдюжины безголовых манекенов из витрины магазина для толстяков. Костюмы имелись шести различных размеров, впрочем каждый из них был слишком короток для взрослого марсианина. Старые пары распались по размерам.

— Проклятые земляне, — ругнулся Деккеру в ухо Джей-Джон Бельстер. (Как раз составлялись группы, в группе Деккера, которой выдали самый длинный скафандр, оказалось два оставшихся марсианина и трое наиболее худощавых и высоких землян.)

— Могли бы завести приличный скафандр, но им здесь плевать на марсиан.

Деккер ничего не ответил, потому что на стул взобрался инструктор мастерской, чтобы обратиться к классу. Женщина была Деккеру незнакома. Это была «европейская» землянка, по имени Лизелотта Дерч, и она была намного старше всех находящихся в комнате. Волосы у нее были седыми, голос хрипловатым, а лицо бороздили многочисленные морщины.

— Не трогайте скафандров без моих указаний, — приказала она. — И не жалуйтесь, если, когда вы их примерите, они вам не подойдут. Я уже знаю, что они не подойдут. Если вы и в самом деле получите направление в Оорт, вы получите именной скафандр, сработанный под ваше собственное тело. И это не потому, что к вам пытаются подольститься. Это потому, что вам придется неделями жить в этом скафандре. Когда вы вылетите в космос на корабле-корректировщике, вы и плевать и мочиться будете в этот скафандр, возможно, кто-то из вас, мальчики, решит даже попытаться мастурбировать в нем, однако, должна вас сразу предупредить, это не пройдет. Перед вылетом с базы вы подвергнетесь катетеру, а если, находясь в скафандре, вы все же дадите волю себе и своей эрекции, будет больно.

— Единственной функцией скафандра, — продолжала она, рассказывая то, что они уже знали, — действовать как прокладка между крохотным, почти пустым кораблем-корректировщиком и человеческим телом. Скафандр не даст им умереть. Он станет кормить их, подавать им воздух и избавляться от выделений; вспомогательные механизмы будут вытягивать из этих выделений воду, и возвращать ее для питья. Только для питья.

— Пить — это все, для чего вам необходима вода, — сказала она, — потому, что вам не удастся вымыть что-либо или употребить ее на что-то еще. Естественно, к тому времени, когда вы вернетесь на базу, от вас будет безбожно вонять, но, черт побери, вы же знали, на что шли.

Она бросила им вызывающий взгляд, как будто ожидая протестов. Однако голоса никто не подал, потому она продолжала:

— Теперь, по одному человеку в каждой группе, раздевайтесь и забирайтесь в скафандр. Контрольные механизмы отключены, но тем не менее не касайтесь их и не надевайте шлемов. Де Во? Кто из вас Де Во? Хорошо, Де Во, оставь свою группу и подойди на минутку сюда.

С удивлением Деккер послушался. Дерч сперва на него не смотрела, она наблюдала за тем, как спорят группы, кто из них пойдет первым. Когда наконец добровольцы стали раздеваться, она перевела взгляд на Деккера.

— Тебя зовут Де Во. Ты не родственник Болдону Де Во?

— Это мой отец, — ответил Деккер. — Он недавно умер. Она кивнула, как будто печальная новость ничуть не удивила ее.

— Я что-то слышала об этом. Плохо. Знаешь, он и вправду попал в ужасную передрягу, — сказала она, как будто существовала такая возможность, что Деккер не знал о состоянии своего отца. — Я знала его в Оорте. Умный человек, он мне нравился. И хороший пилот, хотя никак не мог обойтись без допинга. Надеюсь, ты не пойдешь по его стопам.

— Перед тем как вы отправитесь отслеживать кометы в Оортовом облаке, — сообщила им Лизелотта Дерч, — в скафандр вам помогут втиснуться натренированные профессионалы, и они позаботятся об установке подводящих питание трубок ко всем жизненно важным частям вашего организма, проверке малейших складок в ткани и приспособлении скафандра к вашему телу перед каждым вылетом.

Вот как это будет в Оорте. На тренировке все было несколько иначе. Во время тренировки требуется просто раздеться до белья и стоять спокойно, пока ваши товарищи натягивают на вас костюм и делают все, что в их силах, чтобы его застегнуть.

— На самом деле, — продолжала инструктор, — необходимо помнить, что на вас не только скафандр, но и весь корабль.

Что правда, то правда, судя по ощущениям, это и был целый корабль. Когда Деккера заключили в плотную оболочку, пытаясь при этом его чуть сплюснуть, чтобы втиснуть его тело в пространство на добрый десяток меньшее, чем следовало, он чувствовал себя беспомощной куклой. Трудно было пошевелиться, но ведь в настоящем корабле едва ли придется вообще двигать конечностями. Заостренные контрольные трубки, которые в космосе будут введены в тело, теперь болезненно впивались в кожу. Вся эта конструкция, казалось, весила не одну — сотню килограммов или даже больше, и Деккеру приходилось прилагать все усилия, чтобы удержаться на ногах.

Но если другим удавалось справиться, справится и Деккер. А кроме того, для Деккера Де Во заключался в этом и его личный вызов. Как напомнила ему инструктор, его отец очень давно и миллионы километров отсюда носил именно такой скафандр.

Так что Деккер оттолкнул поддерживающие его руки и выпрямился.

— Готов, — сказал он.

И когда Лизелотта Дерч отдала приказ, Джей-Джон Бельстер поднял шлем и надел его ему на голову. Потребовались усилия всей группы, чтобы установить шлем в надлежащее положение и подсоединить провода.

На какую-то минуту Деккер оказался в полной темноте. Это было нечто совсем иное, чем надеть жаропонижающий скафандр, чтобы побродить по холмам вокруг Сагдаева. Этот скафандр был гораздо тяжелее и гораздо больше стеснял движения, и воздуха явно не хватало. На какое-то мгновение его охватила паника. Потом внутрь прорвался воздух из системы подачи, и он почувствовал, как по его лицу пробежал мягкий освежающий ветерок.

А чуть позже включились заранее записанные виртуалы.

Он больше не был большим. По-прежнему, куда бы он ни посмотрел, его окружала тьма, но эта тьма была усеяна целой вселенной звезд — ярких и тусклых, бриллиантово-белых или светящихся голубым, желтым, красным. Это был лишь частичный виртуал, отсутствовали звук и, естественно, запах или осязание — но в пустоте Оорта нет никаких внешних звуков. Впрочем, это было неважно. Вполне хватало зрения. Деккер видел то, что видели глаза его корабля или, по крайней мере, то, что увидел бы в Оорте корабль-корректировщик. Звезды, которые окружали его, куда бы он ни повернул голову, конечно, не были настоящими. Это лишь спектакль, который когда-то какой-то корабль наблюдал, записал, а теперь его репродуцировали на занятиях. Но звезды были просто чудесны. Он там.

Из раздумий его вывел голос Лизелотты Дерч, которая шепнула ему в ухо:

— Все в порядке? Воздух поступает?

— В порядке, — ответил Деккер.

— Тогда начинай упражнения, — приказала она.

Деккер принялся за дело, следуя списку процедур. Его пальцы нашли панель управления, которая контролировала движения корабля, и перед его глазами возникли данные с инструментов: уровень топлива, ускорение, данные проверки функций всех частей его воображаемого «корабля». Еще прикосновение, и радары сообщили расстояние до ближайших движущихся по орбитам комет — по меньшей мере, в несколько миллионов километров, так как Оорт очень тонкое облако. Прикосновение — и избранная комета подскочила ближе. Серая бугристая картофелина, без малейшего признака огромного светящегося хвоста, который разовьется, если он, Деккер, решит вырвать ее с орбиты, обработать инструментами и отправить обогащать атмосферу Марса.

На пребывание в скафандре ему отвели только десять минут: Мало, но вылезая, Деккер счастливо ухмылялся. Следующей в его группе была женщина, та самая умная — а также, по земному, очень красивая — блондинка, которую звали Вен Купферфельд. Она бросила на Деккера странный взгляд, потом улыбнулась и стала раздеваться.

— У тебя довольный вид, — сказала она.

Деккер не ответил, на лице его по-прежнему сияла улыбка, и такого ответа было вполне достаточно. Джей-Джон Бельстер и другой из команды помогли ему стянуть скафандр с ног и готовили его для женщины, на которой теперь не осталось ничего, кроме яркой расцветки скудного белья.

— Это — лучшая часть, — пробормотал Бельстер Деккеру, пока они смотрели, как она готовится войти в скафандр. — Я бы не отказался от кусочка.

Деккер неопределенно хмыкнул, хотя вполне разделял подобное настроение. Белье Вен Купферфельд не только было весьма незначительно, но к тому же еще и прозрачно. Для землянки она была очень высокой и худой, что в глазах Деккера Де Во делало ее еще более привлекательной. Когда она была уже в скафандре, и спектакль на какое-то время окончился, Деккер и Бельстер вместе подняли шлем со всеми его проводами и трубками подачи воздуха и питания и подождали, пока остальные члены группы затянут пресловутый скафандр.

Деккер поискал глазами инструктора. Лизелотта Дерч стояла возле своей лекторской кафедры, разговаривая с еще одной женщиной, которая показалась Деккеру смутно знакомой.

— Бельстер? — спросил он марсианина. — Ты не знаешь, кто эта женщина?

Бельстер посмотрел в сторону двери, но женщина уже поворачивалась уходить.

— Не могу сказать, — ответил он. — Скорее всего, тоже инструктор. Но послушай, Де Во, я все собирался спросить тебя. Старая госпожа Дерч сказала, что знала твоего отца в Оорте?

Деккер кивнул.

— Ну, тебе чертовски повезло. Думаю, время от времени тебе удастся получать немного помощи.

— Мой отец дал мне все, что мог, Бельстер, — сказал Деккер. — Много Лет назад он получил увечье в Оорте и умер от него несколько недель назад.

Странно, но марсианин ничуть не удивился. Он сказал только:

— Ну, я не имел в виду помощь именно от твоего отца, но теперь, когда ты об этом упомянул, думаю, я об этом что-то слышал. Проклятые земляне просто оставили его гнить?

Деккер пожал плечами, а Бельстер проницательно кивнул.

— Проклятые земляне, — повторил он. — Плевать им на Марс. Все это затеяно только для того, чтобы они могли выдоить нас до капли, а теперь они поговаривают о том, чтобы свернуть весь проект.

— Они не могут этого сделать, — с убеждением проговорил Деккер.

— Могут, если мы ничего не предпримем.

Деккер взглянул на него с удивлением.

— У них нет права, — убежденно сказал он.

Бельстер, казалось, вполне одобрил такое суждение.

— Молодчина, — сказал он. — Слушай, Купферфельд готова для шлема. Давай подадим ей руку — только не помни ее красивые волосы.

Деккер на самом деле более чем протянул руку Вен Купферфельд на «толкай-ворчи»-занятии этим вечером. Скорее у него появилась возможность сделать ей основательный массаж. Когда он входил в комнату, к нему подскочил худенький коротышка Фец Мехдеви.

— Пожалуйста, — сказал он, — ты не смог бы быть моим партнером сегодня вечером?

— Но у меня уже есть партнер для снятия стресса, Мехдеви.

— У меня тоже, но она решила, что я слишком слаб для нее, так что она поговорила о замене. Она… но вот она идет, она сама скажет тебе.

Эта «она» оказалась Вен Купферфельд, ожидающая Деккера с широкой улыбкой на губах.

— Забудь его, Мехдеви, — сказала она. — Я сама его испробую. Пойди, поищи кого-нибудь другого.

Деккер как никогда наслаждался занятием по снятию стресса, хотя стрессы, от которых оно освобождало, безусловно перевешивали те, что оно создавало. Спортивный костюм Вен не был столь прозрачным, как ее белье, но однако выставлял напоказ достаточно тела, и когда они боролись, Деккер не раз имел возможность к нему прикоснуться.

Это было удовольствие, но не без ложки дегтя. Само собой разумелось, что марсианин, такой как Деккер, как бы хорошо он ни приспособился к инъекциям и упражнениям, никогда не станет достаточно сильным, чтобы бороться со студентом-землянином, за исключением, быть может, таких невысоких и нетренированных людей, как Фец Мехдеви. Деккер же начал задавать себе вопрос, достаточно ли он сильный партнер для Вен Купферфельд. Дело было даже не в том, что его полистероидные мускулы были не столь крепки, как мускулы землянки. Проблема заключалась в скелете. Когда он попытался перебросить ее отчаянно сопротивляющееся тело на мат, он подумал: не сломается ли какая-нибудь хлипкая марсианская косточка.

Но обошлось без катастроф, и пока они шли к душевым, Вен, тяжело дыша, усмехалась.

— Хорошо поработали, Де Во, — сказала она. — Слышала, перед тем, как приехать сюда, ты был в Кении.

Деккер уже перестал удивляться, что, похоже, все на курсе знают о нем даже больше, чем он сам.

— Точно, Вен.

— Великолепное место, — объявила она. — Я сама там однажды была много лет назад. Ты видел стада для охоты?

— Некоторые. У родителей моего друга ферма в Маре.

— Танзания лучше. О, черт, Танзания просто чудесна. Мой дед возил меня туда, когда мне было пятнадцать, и мы видели всех этих слонов, и львов, и жирафов — и все они бегают на свободе и убивают прямо у тебя на глазах.

Деккеру никогда не приходило в голову, что убийство — зрелищный вид спорта. Так он и сказал, а Вен снова в ответ усмехнулась.

— Все зависит от того, кто убивает, а кто оказывается убит, не так ли? Пожалуй, стоит как-нибудь встретиться и обсудить это.

Что-то внутри Деккера пело и кричало от радости и триумфа, но он старался не подавать виду.

— Я не против, — сказал он. — Когда?

— О, — отозвалась она, — скоро. Послушай, Де Во, я слышала о твоем отце, мне действительно очень жаль.

— Спасибо.

С минуту девушка внимательно изучала его.

— Многие из вас, марсиан, винят нас — как вы нас называете? Грязевиками? — грязевиков, в подобных вещах. Я хочу сказать, вроде того, что стряслось с твоим отцом. Я хочу сказать, я рада, что ты не такой.

А поскольку Деккер отнюдь не был уверен в том факте, что он не винит грязевиков, он почувствовал, как у него сжимается горло. «Может быть, это гнев?» — подумал он. Или он проводит столько времени с землянами, что сам становится таким, как они.

И понимая, что ощущение неверно, не смог удержаться, чтобы не сказать резко:

— А что заставляет тебя думать, что не виню?

Она не обиделась, а только кивнула, как будто такой ответ не только естественен, но и в какой-то степени даже единственно верен. Поворачивая к женским душевым, она сказала:

— Не забудь, когда-нибудь мы поговорим.

Голова Деккера тут же остыла, и он окликнул ее:

— Неделя кончается, быть может, на уик-энд? Скажем, в субботу?

Она задержалась ровно настолько, чтобы улыбнуться ему через плечо.

— Только не в эту субботу, я уезжаю на уик-энд. Но скоро, Деккер. Нам о многом нужно поговорить.

25

Уик-энды были для Деккера Де Во островком тишины. Половина студентов куда-то исчезали, в основном по барам Денвера; а остальные отчаянно занимались, стараясь нагнать курс. Деккер относился к тем, кто учился, но не особенно отчаянно: следующая часть Второй фазы посвящалась коммуникационным приборам, тем самым, какие им придется использовать в кораблях-корректировщиках или, коль уж на то пошло, повсюду в контрольной системе проекта Оорт. Деккеру не требовалось особенно зубрить этот материал — в конце концов, сходные комсеты применялась на дирижаблях Марса.

А потому он позволил себе передышку не для того, чтобы заняться чем-то конкретным, на самом деле для того, чтобы вообще ничего не делать, или, по крайней мере, возможно ближе к ничего, как это вообще может удаться здоровому активному марсианину. Он смотрел сводки новостей, пока они не стали вызывать у него отвращение: забастовщики в Халистане сдались, но теперь какие-то неприятности возникли в месте под названием Бразилия. И рынок вновь стал нестабилен. Деккер гулял по кампусу, закаляя ноги и вдыхая сладкий горный воздух: растет чудесная трава, чудесные цветы. Даже чудесные насекомые, перелетающие с цветка на цветок — это место полно жизни. Он болтал с сокурсниками, остававшимися в кампусе, за неспешными обедами и ужинами в столовой. Написал длинное, теплое письмо матери. Дремал и спал допоздна, слушал музыку — вообще, радовался жизни.

Все заботы отлетели куда-то далеко на этот уик-энд от Деккера Де Во. Вен Купферфельд предложила возможность будущих удовольствий, быть может, Деккер не позволял себе рассчитывать на что-либо, когда это касалось землян, особенно женщин с Земли. Мысль о том, что в число студентов он попал довольно спорным образом, копошилась где-то на задворках его сознания. Но, конечно же, это не имеет никакого значения, пока он хорошо занимается… и даже смерть отца отдавалась теперь все стихающей болью.

В воскресенье вечером он мирно отправился в постель без малейшего намека на бессонницу. Деккер проснулся лишь отчасти, чтобы услышать, как к себе спотыкаясь пробирается Торо Танабе — естественно, в последний момент после долгого уик-энда в городе — и быстро снова погрузился в приятный сон, в котором фигурировала некая женщина, очень похожая на Вен Купферфельд.

И час спустя внезапно вырвался из сна, злой и ошеломленный.

Было едва за полночь. Свет у него в комнате горел. У кровати стоял человек, которого он никогда до сих пор не видел.

— Вставай, — бросил мужчина, срывая с Деккера простыню. — Нет, не пытайся одеваться. У тебя на это нет времени. Да вытаскивай же из кровати свою задницу! Тебе предстоит работа, и сделать ее надо сейчас!

Это было непростительным вмешательством в его личное время. И он был не единственный, кто так считал. Яростные крики из комнаты Торо Танабе сказали ему, что японца разбудили сходным образом, правда, с еще большим сопротивлением с его стороны. Но когда Танабе, спотыкаясь, в странном шелковом халате, который он называл «кимоно», выбрался из своей комнаты, Деккер увидел рядом с ним ту женщину-психолога, Розу Мак-Кьюн.

Тут все стало ясно.

С запозданием Деккер понял, что происходит. В голове у него всплыло давно забытое предупреждение. Это случайная психологическая проверка. На их рабочем столе лежал набор инструментов и модель компонента Аугенштейна — модуля охлаждения.

— Принимайтесь за работу, — скомандовала женщина. — Разберите. Проверьте все детали. Снова смонтируйте. И быстро. У вас есть двенадцать минут, и время пошло.

Посреди ночи, безо всякого предупреждения это было отвратительное занятие — в особенности для Торо Танабе, который, судя по всему, еще не проспался и не пришел в себя. Деккер никогда прежде не работал со своим соседом в качестве партнера, и мрачно начав поворачивать запоры открывающим устройством, понадеялся, что никогда больше ему делать этого не придется. Главной его проблемой было держать подальше от прибора дрожащие пальца Танабе. Он едва не пожелал, чтобы на его месте оказался Фец Мехдеви. И уж точно ему хотелось, чтобы эти два психолога хотя бы заткнулись, но естественно, об этом не могло быть и речи. Они неустанно поддерживали поток отвлекающей болтовни, сдобренной нелестными замечаниями в адрес напряженных попыток Деккера разделить сопротивляющиеся трубки и потребность Танабе постоянно хвататься за край стола в поисках поддержки.

— По крайней мере, — простонал Танабе, — отпустите меня сперва в туалет.

— В Оорте у тебя не будет на это времени, идиот, — отрезала доктор Мак-Кьюн. — Пошевеливайтесь! У вас осталось семь минут!

Семь минут пробежали быстрее, чем Деккер поверил бы, что это возможно, но каким-то образом с минимальной помощью Танабе он закончил работу. Потом женщина потребовала, чтобы он протянул ей руку, чтобы она могла взять анализ крови — Деккер не мог бы угадать зачем — и все кончилось. Когда команда психологов забрала свои железки, чтобы отправиться мучить других студентов, Деккер и Танабе потирая следы, оставленные жгутом для перетягивания вен, посмотрели друг на друга.

— Дерьмо, — сказал Танабе.

Это было все, что он мог сказать. Одно слово включало в себя все от возмущения тем, что его вытащили среди ночи из постели после отвратительного похмелья, до страха.

— Зачем им понадобилась кровь? — спросил Деккер.

— А что, черт побери, ты думаешь? Наркотики, — простонал Танабе. — Если они найдут в твой крови стимуляторы, ты тут же вылетишь из академии. Слава Богу, что все, что я принял в этот уик-энд — это спиртное. Это у них не считается. Но дерьмо.

— Я думаю, мы скорее всего прошли, — предложил в утешение Деккер.

— А ты откуда знаешь? — осведомился Танабе, отчаянно желая, но боясь поверить.

— Потому что они не сказали, что мы провалились, — отозвался Деккер. — Именно так предложил мне относиться к этому отец и до сих пор бывал прав.

… Подобное обращение пришлось вытерпеть всему курсу.

— Да, — печально сказал Фец Мехдеви, когда они начали копаться в тайнах коммуникационного прибора, — и со мной так поступили. Не такой уж он и приятный, этот курс.

— Ну, — справедливо возразил Деккер — утренний свет несколько рассеял смятение ночи, — на мой взгляд, это не такая уж плохая идея. Я хочу сказать, проверять нас подобным образом. Если бы нам действительно пришлось заниматься аварийным ремонтом только из постели, напряжение было бы гораздо большим, чем тот стресс, который они устроили нам.

— Надеюсь на Аллаха, со мной такого не случится, — с мольбой в голосе сказал Медхеви. — Ну, а что теперь делать с этим транспондером?

Неделя проходила для Деккера довольно благоприятно, в основном. Единственным провалом оказалась Вен Купферфельд. Деккер не сомневался, что в словах женщины определенно звучало приглашение, даже обещание. И тем не менее, каждый раз, когда он находил шанс подойти к ней поближе, она казалась разумно дружелюбной, но занятой гораздо более важными проблемами.

Вероятно, думал Деккер, просто таковы все земные женщины. Без сомнения, ошибкой было полагать, что она действительно в нем заинтересована. Может быть, потому, что он марсианин? Нет, решил он, дело не в этом, или по крайней мере, не на этот раз. У Вен Купферфельд, похоже, никаких предубеждений против марсиан не было. Когда бы она не углублялась в частную беседу с кем-то из студентов, с той же вероятностью это мог быть как землянин, так и марсианин (хотя теперь не очень на него походивший), Джей-Джон Бельстер. Эти двое, полагал Деккер, проводили значительное время за разговором вдали от остального класса.

Деккер находил утешение в том факте, что во всех остальных отношениях дела его идут прекрасно. Занятия по коммуникации оказались для него столь простыми, как он и ожидал, и что еще более важно, он пережил психологический тест Розы Мак-Кьюн. Чего нельзя было сказать о двух студентах с их курса. Будь то наркотики, или несоответствие стандартам, двое исчезли.

Однако Торо Танабе это не утешало. Вечером этой пятницы он остался в общежитии, но выглядел при этом возмущенным и несчастным. Естественно, он не проводил время за учебой. Это было бы слишком большой переменой, но в свою комнату он удалился рано. Весь следующий день он тоже провел в кампусе, но с наступлением вечера мрачно обратился к Деккеру:

— Я должен попросить тебя об одолжении. Не думаю, что дела мои шли хорошо эту неделю.

— Тебя же не отчислили, — указал на это Деккер.

— Нет, но есть одна проблема. Я не хочу проводить все свои уик-энды в этом тоскливом месте, и я не могу рисковать второй подобной… ситуацией. Я едва-едва успел вернуться прошлой ночью.

— Я не знал.

— Ну, так это правда. Я пил, а водитель такси отказался помочь мне вернуться в общежитие.

Деккер ждал, понимая, что за этим последует что-то еще. У Танабе ушло несколько секунд на то, чтобы решиться перейти к делу.

— Чего бы мне хотелось, — сказал он необычным для него извиняющимся тоном, — чтобы ты составил мне компанию в Болотный Город завтра. Только на день. Я решил, что мне не стоит болтаться там весь уик-энд. О, из-за денег не беспокойся, я заплачу за проезд. Я даже позабочусь о там, чтобы ты пообедал и, если тебе захочется, выпил чего-нибудь. Но я хочу, чтобы ты гарантировал, что я доберусь назад самое позднее к двенадцати. Я, возможно, не захочу возвращаться, но ты должен настоять. Думаю, то, что произошло в прошлое воскресение, было мне предупреждением.

— О чем ты волнуешься? Я думал, с твоими оценками ты можешь чувствовать себя уверенным.

— Ни в чем, — траурно сказал Танабе, — нельзя быть уверенным здесь. Иногда мне кажется, что лучше бы я послушался отца. Во всяком случае, ты удостоверишься, что я попаду на последний автобус или хотя бы на такси? Тогда давай поспим, а завтра пораньше отправимся вниз.

Сразу после завтрака, они сели в автобус, отправлявшийся в город, причем Танабе, как обещал, заплатил за оба билета. Деккер неожиданно для себя обнаружил, что Денвер, если иметь деньги, чтобы их тратить, совсем иное место чем то, когда этих денег у тебя нет. Танабе подозвал такси, блеснул золотым амулетом и дал водителю адрес.

Это была церковь. Когда их такси проезжало мимо, Деккер во все глаза рассматривал огромное мраморное распятие.

— Я не знал, что ты, ну, христианин, — сказал он, пока Танабе расплачивался с водителем.

— Христианин? Конечно, я — не христианин, — возмутился Танабе. — Церковь — великолепное место, чтобы там встретить женщин, а мне говорили, что в этой немало привлекательных, — он сверился с часами и удовлетворенно кивнул. — Как раз кончается утренняя служба, и мы просто выпьем кофе и побродим в толпе.

Деккер никогда раньше не бывал в церкви. Поэтому, когда они вошли в преддверие, украшенное цветами, он с любопытством стал оглядываться по сторонам. Заглянув в распахнутые двойные двери в саму церковь, марсианин был захвачен зрелищем почти сотни землян, мужчин и женщин в праздничных одеждах, которые пили кофе и болтали друг с другом.

— Подожди, — сказал Танабе. — Прежде, чем мы войдем внутрь, мы должны подтвердить, что принадлежим к общине.

Он остановился у стола и взял две пластиковые именные карточки. Одну из них он протянул Деккеру.

— После своего имени напиши: «Марс», — приказал он, надписывая свою.

— Зачем, ведь всем и так видно, что я марсианин, разве нет?

— Напомни им об этом, — посоветовал Танабе. — Мне говорили, что люди в церквях любят иностранцев. Если нам повезет, то, возможно, от женщин просто отбою не будет.

Однако ничего такого не произошло. В церкви оказалось немало земных женщин, но очень немногие из них были молоды, и мало кто интересовался чем-то большим, чем простое замечание о погоде. После того, как его вежливо отослали во второй раз, у Танабе появилась новая идея.

— Смотри, что я буду делать, — велел он и направился к мужчине в развевающихся одеждах.

— Мне бы хотелось сделать пожертвование на вашу церковь, — сказал он.

Заинтригованный Деккер придвинулся ближе.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер… Танабе, — сказал священник, всматриваясь в табличку Танабе.

— Быть может, даже значительное, — добавил Танабе, оглядываясь по сторонам, чтобы удостовериться, что его заметили. В самом деле хорошенькая женщина рядом со священником с одобрением закивала.

— Чудесно, — отозвался священник. — Элси? Ты не проводишь мистера Танабе к месту регистрации пожертвований?

Улыбаясь, женщина подошла к Танабе, который, уходя, хитровато подмигнул Деккеру, и повела его жертвовать деньги. Но когда через несколько минут японец вернулся, вид у него был ошарашенный и возмущенный.

— Это стоило мне двадцать куэс, а женщина замужем за святым отцом! — пожаловался он Деккеру. — Скандал, не правда ли? Я думал, священникам запрещено жениться.

— Некоторым, наверное, можно, — утешающе сказал Деккер.

Танабе нахмурился.

— Здесь нас ничего не ждет. Думаю, это, возможно, потому, что со мной ты. Быть может, они все же любят не всех иностранцев. Пойдем, давай убираться отсюда. Пси крайней мере, поищем что-нибудь поесть.

Так, капризничая и жалуясь, Танабе повез Деккера в отель в центре города перекусить. Для Деккера и это оказалось совершенно новым. Вестибюль отеля больше напоминал кафедральный собор, чем церковь, которую они только что покинули, а ресторан был почти столь же величественным. А еда! Деккер никогда не видел ничего похожего на прилавки, заставленные горячими, накрытыми крышками блюдами, подносами с фруктами, свежими салатами, паштетами, тарелками с хлебом всех видов. Самое близкое, что приходило ему на ум, это завтрак на семейной ферме Нгемба или воспоминание из туманного детства о вечеринке у Аннеты Каши в Санпойнт-Сити, когда упала первая комета — но здесь все было раз в сто изобильнее.

Однако, так же безуспешно для Торо Танабе. И здесь все потенциально интересные женщины, похоже, пребывали с мужчинами, которых находили интересными сами. Те Немногие, кто завтракал в одиночестве или с другими женщинами, Никак на пасы Торо не реагировали.

Он вновь хмурился, возвращаясь к столу, где Деккер эксперимента ради пробовал первые в своей жизни яйца-бенедикт.

— Скажи мне, Де Во, — вопросил он, — у тебя были успехи у женщин здесь, на Земле?

— Пользовался у некоторых, — ответил Деккер, вспомнив Шилу в хижине Масаи.

— Нет, Крести Эмман не в счет, — сказал Танабе, очевидно, неправильно оценив ситуацию. — В конце концов, она сама тоже была марсианкой, ведь так? — он поглядел в тарелку Деккера и добавил: — Выглядит неплохо. Принеси и мне тоже.

Если Деккер Де Во и выучился чему-то на Земле, то это тому, что тот, кто платит куэс, тот и отдает приказы. Он не особенно возражал, но к тому времени, когда он вернулся к столу с заказом Танабе, его собственные яйца-бенедикт уже остыли, а Танабе сердито смотрел в карманный экран.

— Что случилось? — спросил Деккер.

Танабе с полным ртом яиц с паштетом и соусом сказал:

— Я снова проиграл в лотерею. Так, ничего.

Деккер рассмеялся.

— В этом и состоит смысл лотереи, не так ли? Так что практически каждый теряет?

— А вы разве на Марсе не играете?

— Нет. Во всяком случае, немного и не в лотерею. Некоторые старики играют в карты.

— Нет-нет. Я имею в виду азартные игры. Так чтобы победитель становился по-настоящему богат.

Деккер всеми силами старался не рассмеяться снова.

— Стань марсианин богат, — объяснил он, — на что ему тратить деньги?

— Как на что? На безделушки! На предметы с Земли!

Деккер покачал головой. Слишком сложно было объяснить землянину, что едва ли какая-нибудь марсианская лотерея сможет выплачивать выигрыш в земных куэс. А если такое и случится, ни один марсианин не захочет отдавать Земле больше куэс, чем существенно необходимо для выживания.

— А как у вас это делают? — спросил он, скорее из вежливости, чем из интереса, и тут же пожалел об этом.

Поскольку Торо Танабе тут же углубился в подробности. Лотерея проводится каждую неделю, сообщил он Деккеру. Требуется выбрать десять чисел от нуля до девяноста девяти, а потом будут тянуть шары, и если угадать все десять, то можно заработать миллионы.

— Ты имеешь в виду, настоящие миллионы? — спросил ошеломленный Деккер.

— Ну, если тебе не придется их с кем-нибудь разделить, — снизошел японец. — Иногда немало людей угадывают одни и те же числа, и тогда приходится делить с ними прибыль. Но у меня есть система. Смотри, у всех чисел есть равные шансы выиграть, но на одни выплаты больше, чем на другие. Деккер нахмурился.

— Почему?

— Потому, — объяснял Танабе, счастливый, что получил возможность похвастаться интуицией, — многие люди ставят на определенные номера. На свою годовщину или на день рождения девушки. Но зачастую номера, которые они выбирают, падают на даты, и потому много играют на двенадцать по числу месяцев и на числа с первого по тридцать первое по числу дней в месяце. Потом: многие играют на числа, в которых содержится семерка — они полагают, что семь — число счастливое. Многие любят двойные номера, особенно, семьдесят семь, а потом всегда большая игра идет на сексуальные номера, вроде шестидесяти девяти.

Танабе остановился, чтобы стереть соус с карманного экрана, и снова стал жевать.

— А что сексуального в числе шестьдесят шесть? — спросил озадаченный Деккер.

Японец с минуту смотрел на него, а потом покачал головой.

— Не важно, Де Во. Но это — часть моей системы: держись подальше от номеров, на, которые идет игра. Таким образом, мои шансы выиграть на мои номера столь же велики, как и любого другого… Можно суммировать шансы…

Он стал нажимать на клавиши, и экран показал серию делений:

— 1 1 4 7 4 1 2 1 1 1

— Х — Х - Х — Х - Х — Х - Х — Х -

— х =.000,000,000,000,057,142

— 10 11 49 97 16 19 47 31 46 91

— Вот каковы шансы на то, что выиграют десять случайных номеров, приблизительно шесть на миллиард или что-то около того. Но если играть на те же числа, что и все остальные, придется разбивать выигрыш.

Он пригвоздил Деккера взглядом к стулу.

— А я не хочу ни с кем делиться, — сказал Танабе.

Деккер постарался, чтобы в его голосе не прозвучало никакого суждения:

— Я думал, ты и так богат, Танабе.

— Конечно.

— Тогда зачем?

Теперь Танабе просто смеялся над ним.

— О, Де Во, — хихикал он, — вы, марсиане, так эксцентричны. Ты что не знаешь, что денег никогда не бывает достаточно? — тут он посерьезнел. — Во всяком случае, ни в чем нельзя быть уверенным. Рынок не стабилен, Де Во. Многие люди, кто раньше был богат, как мы, теперь бедны, как марсиане. Или почти как марсиане. Мой отец избавился от большей части своей доли ценных бумаг корпорации «Оорт», это правда, но кто знает, ждет ли успех даже обитантов!

— Если только они не заполучат себе комету? — предложил Деккер.

— Или даже если они заполучат комету. Это — неопробованная технология, и кто знает, что может выйти не так? Но, Деккер, пожалуйста, помни, что это у меня просто вырвалось. Это — конфиденциальная информация.

— Кому я мог бы рассказать?

— Надеюсь, никому.

Танабе печально взглянул на пустые тарелки, потом также печально оглядел комнату и вдруг повеселел.

— А появились новые женщины. Посмотрим, не повезет ли мне.

Но ему не повезло и, вернувшись, японец сказал:

— И это место бесполезно, и если мне требуется женское общество, то я не желаю терять больше времени. Я ухожу.

— Хорошо, — сказал Деккер. — Куда мы отправляемся теперь.

Танабе покачал головой.

— Мы никуда не идем. Я иду один. У меня нет времени играть в игры с этими американскими кривляками в этот уик-энд, так что, думаю, придется за это заплатить, — кисло сказал он. — А платить за тебя я не собираюсь.

— Платить за что? — спросил Деккер.

Ему никогда не приходило в голову, что проституция может существовать и за пределами поселка Масаи. И пока Танабе объяснял, марсианин смотрел на него с недоверием.

— Так что найди, чем тебе заняться в эти несколько часов, — закончил Танабе. — Сходи в музей или еще куда-нибудь. Потом встретишься со мной там, где я собираюсь пообедать. Место называется «У Тирли», это дальше по главной улице. Там будет и народ с базы. В сущности, место для служащих, — сказал он, слегка кривя губы, — но американцам подобные вещи нравятся. Мы там выпьем, а потом ты сможешь отвезти меня домой.

Таким образом, Деккер вновь оказался в Денвере один.

Он, конечно, ни в коей мере не был обязан следовать указаниям Танабе. И конечно же, у него не возникло никакой более привлекательной идеи. В Денвере он никого не знал, если не считать Маркуса Хэгленда. В какой-то момент он подумал, не попытаться ли ему отыскать наставника просто для того, чтобы поговорить с человеком, знавшим его отца. Но встреча с Маркусом ничего хорошего не сулила.

Оставался также вопрос денег.

Скромные сбережения Деккера из академической стипендии едва ли сильно помогут ему в большом городе. Когда, за отсутствием лучших идей, он все же последовал приказу Танабе, то обнаружил, что платить необходимо даже за вход в музей. Даже входная плата в музей искусств или планетарий была большей, чем готов был заплатить Деккер из своего худого кредита. И все же, утешал он себя, ему не надо волноваться о деньгах на обед. После роскошного ленча желудок у него все еще был полон. И марсианин пообещал себе, что обед его будет еще более обильным.

И попытался не думать о сексуальных приключениях, в которые пустился Танабе, в то время как сам он рассматривает столетней древности картины.

В планетарии было очень мило, хотя экспонаты с Марса печально устарели, а музеи современного искусства, если не привлекательны, то очень любопытны. После осмотра очередной экспозиции интерактивных голограмм у Деккера отчаянно заболели ноги. И не только ноги, но и все тело, поскольку все кости от ступней до шеи жаловались на заданную им дополнительную работу.

Деккер устроился в сквере, размышляя над картой города Денвера. Он поглядел в небо, пытаясь вычислить, где будет север, но не увидел в нем ничего, что могло бы ему помочь. Солнце пряталось за облаками. А ниже их вереница вертолетов, направляясь к порту Денвера, тащила за собой огромные грузовые контейнеры. Это, конечно, несколько облегчило ему задачу, как только на карте он отыскал порт.

Деккер заключил, что для того чтобы попасть в то место, где он должен встретиться с Танабе, ему предстоит двигаться на север. И вот, похоже, есть автобусный маршрут, который отправляется в нужном направлении и, быть может, привезет его в «бар сдельщиков» — чтобы ни означало слово «сдельщик» — где он встретит Танабе.

Конечно, было еще слишком рано. Но сидеть на лавочке тоже было не так уж весело. Он попытался вызвать в себе интерес к нечеловеческой фауне Земли, например, насекомым, — на Марсе никакие насекомые вокруг не летают, и кто знает, какие из них вдруг захотят тебя укусить? — и голубям. Голубям он бросил несколько кусочков от захваченного с ленча рогалика, и тут же пожалел об этом. Определенно, давал знать о себе голод.

Деккер уставился на уличное движение по обеим сторонам сквера. Сейчас уик-энд, так? Так что же делают все эти люди вокруг за рулем гидроавтомобилей, из выхлопных труб которых неустанно вырываются облачка пара? Или земляне никогда не ходят пешком? Или не сидят дома? Выхлопные газы насыщают воздух, подумалось ему…

А потом почувствовал — о господи, конечно, — что как какая-то жидкость намачивает его одежду, перестав быть просто результатом выхлопов автомобилей, из-за которых Болотный Город получил такое название. Снова полил дождь.

Земные автобусы, похоже, никогда не шли в том направлении, какое было указано в расписании. Пришлось сменить маршрут и долго еще ехать во втором, набитом автобусе, а потом еще и остановка оказалась в нескольких кварталах от «У Тирли», а дождь все лил и лил. К тому времени, когда Деккер отыскал наконец ресторан, он и опоздал, и промок до нитки.

— Почему ты не смог поспеть сюда вовремя? — проворчал Танабе, недоуменно оглянувшись, когда Деккер тронул его за плечо. — Мы уже съели почти все, что заказали. Я не знаю, осталось ли что-нибудь, так что сам посмотри, не найдешь ли ты чего-нибудь.

Он стал уже поворачиваться к чернокожему землянину, с которым вел разговор, но потом придумал, на что еще пожаловаться Деккеру.

— Почему ты так вымок? — обвиняющим тоном спросил он. — Тебе следовало взять с собой плащ или, по крайней мере, зонт.

— Прости, — ответил Деккер.

Он собирался было, но потом раздумал упомянуть о том, что он не привык к планете, где иногда жара настолько сильна, чтобы заставить вспотеть и марсианина, а иногда такой мороз, чтобы заставить тосковать по сапогам на меху и перчаткам, и всегда слишком влажно. Кому придет в голову запасаться таким количеством одежды?

Танабе на его тон только сморгнул, потом пожал плечами.

— Садись куда-нибудь, — раздраженно сказал он. — Думаю, ты всех тут знаешь.

— Нет, не знаю, — ответил Деккер.

Но Танабе уже углубился в разговор со своим темнокожим собеседником. Человек этот был из класса, проходящего следующую фазу, и Деккер смутно помнил, что он вроде бы откуда-то из Африки. К сожалению не из Кении — это предоставило бы Деккеру хоть какую-то тему для беседы, но из какого-то другого места в Африке, которое называлось Верхняя Вольта. Во всяком случае, эта пара казалась занятой сравнением впечатлений от сексуальных приключений прошедшего дня, в которых Деккер никак не мог бы с ними состязаться.

Чуть дальше он отыскал свободное место за столом и сел. Видение обильного обеда испарилось, остатки выглядели скудными и малопривлекательными. Деккер нашел стакан, который показался ему чистым, и из кувшина в центре стола налил себе пива. Попивая пиво, он с отвращением смотрел на остатки какой-то еды, которую здесь называли «пицца» — холодные и вязкие.

— Ты голоден? — спросил его женский голос.

Деккер обернулся, чтобы увидеть, что на него сверху вниз смотрит Вен Купферфельд.

— Да, — просто ответил он.

— У тебя был такой вид. Вон там бесплатный ленч, — она махнула в дальний конец комнаты, почти скрытый завесой сигаретного дыма. — Ты замерз, так ведь?

Марсианин кивнул, только сейчас осознав, насколько она права.

— Ну тогда тебе лучше взять на время мой свитер, — сказала она.

Вен сняла завязанный у нее вокруг талии свитер. Сама она, подумалось Деккеру, вообще никогда не мерзнет. Одежда Вен явно служила не для тепла, поскольку на ней были лишь кружевной топ и едва прикрывавшая бедра юбка.

— Знаешь, марсиане легко простужаются, — продолжала она.

— Марсиане не заболевают, если у них сделаны все прививки, — поправил он ее. — А у меня они есть.

И все же просторный свитер приятно согревал промерзшие кости — на ней он должен был казаться огромным — не говоря уже о том, что натягивая его через голову, Деккер уловил очаровательный, заманчивый запах Вен.

К несчастью, этот ход мысли вел в никуда. Как только ее миссия милосердия была завершена, она оставила его, чтобы вернуться к напряженной в полголоса дискуссии с каким-то неизвестным Деккеру студентом. На стол Деккер смотрел безо всякого удовольствия. От стола пахло пролитым пивом и табачным дымом, который заставлял его испытывать тошноту, не уменьшая при этом голода. Он встал и отправился посмотреть, что такое «бесплатный ленч». Это оказалось немногим привлекательнее отвратительной холодной пиццы: на стойке не было ничего, кроме заготовок для сандвичей и странно выглядевшего паштета из какого-то убитого животного, намазанного на Крекеры. Деккер изучил все это с некоторой тоской, оплакивая роскошные выставки блюд в утреннем ресторане: предлагаемое здесь едва ли могло стать им заменителем.

Ему пришло в голову задать себе вопрос, что он вообще делает в этом месте. Танабе не проявлял к нему никакого интереса. Казалось, единственной причиной его пребывания здесь была возможность допиться до потери сознания, но у Деккера были хорошие семейные причины не желать делать этого. Все было бы гораздо интереснее, если бы он мог поболтать с Вен Купферфельд, но она его к этому отнюдь не поощряла. Большинство присутствующих в баре были ему незнакомы или заняты разговором с кем-то еще. У стойки бара он заметил Джей-Джона Бельстера, болтавшего еще с одним марсианином. Потом Деккер вновь посмотрел на них, поскольку, что удивительно, собеседник Бельстера не был учащимся. Без сомнения, это был бывший наставник Деккера, Маркус Хэгленд. Бельстер поглядел в его сторону, но Деккер отвернулся.

Когда Деккер сооружал себе из жирных ломтиков мяса убитого животного и сырого хлеба сандвич, Бельстер подошел к нему.

— Привет, — сказал он, сворачивая вдвое ломтик мяса и запихивай его себе в рот.

— Привет, — ответил Деккер, — я и не знал, что ты знаком с Маркусом Хэглендом.

— Маркус? Так его зовут? Я на самом деле почти что с ним незнаком. Он просто ошивается здесь. Думаю, раньше он проходил подготовку по программе, но, говорят, корпорация его вышвырнула за обман, — он какое-то время задумчиво жевал, а потом добавил: — Твой приятель Танабе действительно решил набраться.

— Это его дело, — отрезал Деккер.

Впрочем, в словах Бельстера была определенная доля истины. Японец был красен и отчаянно потел, и Деккер заметил, что с пива он переключился на скотч.

Прожевав, Бельстер сглотнул.

— А разве и не твое заодно? Я думал, ты будешь его нянькой, возвращая его на базу?

Деккер не ответил. Для него Бельстер оказался немалым разочарованием — учитывая, как мало собратьев марсиан было в их группе, им следовало бы быть друзьями. Но этот человек, похоже, не мог ничего сделать, не задев при этом ближнего.

— А есть здесь что-нибудь выпить, кроме алкоголя? — осведомился он.

— Быть может, безалкогольные напитки, — сказал Бельстер, — но за них придется платить. Я слышал, твоя мать стала важной шишкой там, дома?

— Она — представитель от дема в Совете общин, если ты это имеешь в виду.

Бельстер коротко резко рассмеялся.

— Проклятый Совет. Это они пустили все насмарку, пытаясь сэкономить несколько куэс, чтобы подольститься к землянам.

— Моя мать действительно много работает на благо Марса, — натянуто ответил Деккер.

— Да уж, конечно. Только она ведь в комитете по Бонам, не так ли? А знаешь ли ты, что именно они вышвырнули меня?

— Вышвырнули откуда? — с удивлением спросил Деккер.

— Я работал здесь на торговую делегацию — знаешь, не такая уж дурная работа. А потом они создали эту проклятую парламентскую комиссию, а та стала направо и налево вышвыривать людей с работы — сокращая расходы.

— Но им пришлось урезывать! Долг просто выходил из под контроля…

— Да знаю я все об этом чертовом долге, — фыркнул Бельстер. — Все, что я хочу сказать, это то, что не будь сейчас комиссии твоей матери, я бы сейчас преспокойно работал в Сан-Франциско, — он хмуро поглядел на Деккера, но потом уступил: — Думаю, это — не твоя вина.

Тут он кивнул через плечо на Танабе:

— Вот он — плохой мальчик, а не ты или я. Его отец вложил огромные деньги в фермы на обитантах. Почему ты общаешься с ним?

— Не я его выбирал. Я всего лишь получил его как соседа по общежитию, — сказал Деккер, но потом честно добавил: — Во всяком случае, сегодня он пригласил меня с собой в Денвер. Сам я этого не мог бы себе позволить.

— Естественно, он тебя пригласил, — согласился марсианин. — А почему бы и нет? Все деньги у япошек, да у русских и так далее. И сдается мне, не так уж он щедр со своим приглашением.

Бельстер глядел на Танабе с нескрываемой ненавистью и, не отрывая взгляда от японца, спросил Деккера:

— А тебе бы не хотелось это все у них отобрать?

— Да, наверное, — отозвался Деккер.

Он не совсем понимал, о чем идет речь, но при этом ему не хотелось обрывать разговор с этим малоприятным человеком, который хотя бы пытался казаться дружелюбным.

— Но ведь именно это мы и собираемся сделать, не так ли, Бельстер? Когда результаты проекта станут уже видны, у Марса появится своя собственная атмосфера, и мы сможем начать развивать планету…

— Господи Боже, не имею в виду через пятьдесят лет. Я имею в виду сейчас.

Деккер пожал плечами. Выглядело все так, как будто Бельстер куда-то клонит, но Деккер не мог понять в чем дело.

— Предположим, что ты прав, что нам тогда делать?

Бельстер глянул на него с очень странным выражением.

— Быть может, есть способы, — сказал он. — Увидимся, — и вновь оставил Деккера в одиночестве.

Сложность положения гостя заключается в том, что невозможно уйти, пока этого не пожелает хозяин. Деккер не получал от происходящего никакого удовольствия. Каждый из сидящих за столом, казалось, собирался провести за ним остаток жизни, споря и дискутирую на грани, как представлялось Деккеру, опасно близкой к открытой ссоре. И его не удивляло, что голоса становились все более раздраженными. Уже не мало было выпито спиртного, и все больше его появлялось на столе с каждой минутой. Хотя Деккер уже вычислил, что возможность напиться представляла собой шанс на время сбежать от тирании навязанного режима, держать при себе свою неприязнь к кому-либо, если уж нельзя избежать питать ее. Он все же задавался вопросом, как далеко успеют зайти некоторые из этих людей, прежде чем появятся Миротворцы.

Теперь, когда он обсох, в баре ему было отчаянно душно. Он стянул свитер и, оглядывая комнату, завязал его на талии. В помещения стало еще больше народу, хотя Маркуса Хэгленда он отыскать не мог. Ну и ладно, решил он, и еще раз с возмущением подумал, что не видит никакой разумной причины своему здесь пребыванию. Здесь не было никого, с кем ему бы хотелось поговорить, за исключением, может быть, Вен Купферфельд, а она казалась погруженной в беседу с другим человеком.

Быть может, думал Деккер, нет вообще никакой причины, почему ему вообще стоит оставаться на Земле. Да, конечно, помогать своей планете. Но если весь проект настолько шаток, как это, судя по всему, представляется всем вокруг, вполне может случиться и так, что он закончит обучение как раз к тому моменту, когда окажется, что работы для него нет. И что тогда станется с его карьерой?

Что, если уж на то пошло, станется с Марсом?

Эта мысль совсем ему не понравилась. За отсутствием чего-то лучшего, он вновь направился к стойке бесплатного ленча.

Еды там осталось немного. Пока он пытался набрать себе ломтиков чего-нибудь на следующий сандвич, кто-то толкнул его под локоть.

— Простите, — сказал женский голос.

Обернувшись, Деккер увидел женщину инструктора, которая разговаривала с Лизелоттой Дерч.

— Все в порядке, — ответил он и стал уже поворачиваться к стойке, когда женщина коснулась его рукава.

— Подождите минутку, — сказала она. — А ведь я вас знаю.

— Скорее всего вы видели меня на занятии. Я прохожу подготовку. Мое имя — Деккер Де Во.

— Я знаю, что ты проходишь подготовку, — нетерпеливо оборвала она его. — Я не это имела в виду. Я хотела сказать, что ты немного похож на… о господи, ты марсианский парнишка, не так ли?

Пока он смотрел на женщину, на Деккера вдруг нахлынули воспоминания.

— Да, из Санпойнт-Сити, — ответил он. — А ты… ты — та, у кого была вечеринка, прямо перед приземлением первой кометы, — сказал он успевшей повзрослеть Аннете Каши.

… Она не сильно изменилась. Да, конечно, стала взрослой: выступающие груди принадлежали теперь совершенно взрослой женщине, и макияжа на ней было гораздо больше, чем она решилась бы на вечеринке родителей. Но все же недостаточно, критично решил Деккер, чтобы скрыть паутину лопнувших кровеносных сосудов вокруг глаз. Когда-то Аннета Каши попала во взрывную декомпрессию.

Имела место и еще одно значительное изменение: ее фамилия перестала быть Каши. Она стала Бэнкрофт.

— Это имя моего бывшего мужа, — объяснила она. — Я давно бросила его… нет, это неправда. Это он бросил меня, когда узнал, что я не унаследую нескольких миллионов куэс. Думаю, я сохранила его фамилию, чтобы позлить его.

Деккер был поражен, обнаружив, какого маленького она роста — по меньшей мере, на двадцать сантиметров ниже его. Стоя рядом с Лизеллотой Дерч она была роста инструктора на подиуме преподавателя, поднятого над студентами. Вблизи он, опустив глаза, видел ее макушку. На голове у нее был странно посаженный берет, который располагался высоко слева, заставляя волосы падать на левое плечо. Но берет немного сполз на сторону, потянув за собой часть волос, и под ним Деккер разглядел неровный белый шрам в шесть или семь сантиметров длиной.

Уловив его взгляд, Аннета подняла руку поправить берет.

— Сувенир со Станции Два, — сообщила она.

— А, — кивнул Деккер. — Той, что на орбите Марса. На самом деле, я надеюсь попасть в сам Оорт.

— Конечно. Все рекруты считают, что это единственно стоящее место, но, не будь контроля с Co-Марс станций, как бы им удалось доставить кометы на планету? — улыбнувшись, она покачала головой. — Во всяком случае, у нас появилась проблема со стыковкой, на дороге оказалась моя голова, вот оттуда Я и увезла эти маленькие сувениры. Впрочем, на Станции Два не так уж плохо. Я пробыла там год, пока они не послали меня назад. Не из-за несчастного случая. Медицинская проблема, — добавила она, хотя Деккер ни о чем не спрашивал. — Физическая, а не из этого психологического хлама.

— Я ничего такого не говорил, — отозвался Деккер.

— Ну, — почти извиняясь, сказала Аннета, — я знаю, но я становлюсь излишне чувствительной из-за всех этих разговоров о том, как люди срываются на станциях. Я к ним не отношусь. Во всяком случае, приятно увидеть тебя снова. Как тебе нравится на Земле?

— Прекрасно, — уныло ответил Деккер, подбирая остатки сандвича.

Аннета внимательно изучала его, но спросила только:

— Зачем ты ешь эти куски? О, подожди минутку. Ты голоден?

— А ты думаешь, стал бы я иначе это есть?

Внезапно она улыбнулась.

— Я бы тоже что-нибудь съела. Пойдем, как насчет отбивной?

Деккер не двинулся с места.

— Я не могу себе этого позволить.

— Черт, и я тоже, но мы же не собираемся платить за это, — она потянула его к бару. — Две отбивных, сыр и пару бутылок приличного пива, — заказала она, — и запишите это на счет вон того парня, — она указала на Танабе, а потом повернулась к Деккеру: — Так ты хочешь помогать привести в порядок твою планету?

Деккер не готов был шутить по этому поводу, даже за бесплатный обед, а потому просто пожал плечами.

— О, — сказала Аннета, — мне не стоило так шутить. Я знаю, что это для тебя значит.

— А для тебя?

— Ты хочешь сказать, тебя интересует, что я делаю в этой программе? — на мгновение она задумалась. — Отчасти потому, что этот проклятый проект едва не смел отца, когда дела пошли плохо. Он все еще держится за эти Боны, но это только потому, что не может позволить себе взять на себя убытки от их продажи. Отчасти, думаю, потому, что на меня так повлияли ваши люди, когда я ребенком была на Марсе. Вы, марсиане, все немного сумасшедшие. Марс просто не стоит всех этих трудов.

Появились заказанные ими блюда, на которые Аннета посмотрела довольно холодно.

— Когда я думаю о том, что мы ели тогда… ладно, Деккер, полагаю, мы живем и учимся на собственном опыте, разве нет? Скажи, Деккер, ты не в родстве с этим марсианским сенатором, которая все время попадает в сводки новостей?

Деккер не сознавал, что его мать становится настолько знаменитой, но кивнул.

— Моя мать.

Аннета с минуту смотрела на него, а потом тоже кивнула.

— Да, конечно. Я ее помню. Это она позвонила моим родителям после вечеринки и отругала их за то, что они напоили ее сына… Но чудное это было время, правда, Деккер? Я имею в виду всю эту ночь, а не только вечеринку… я хотела сказать, фейерверк и так далее… смотреть, как падает первая комета? Я никогда этого не забывала. А что ты делал потом, после того, как я уехала на Землю?

— Рос, — улыбнувшись, ответил он.

Но Аннете хотелось узнать подробности, как, в сущности, и ему.

Как выяснил Деккер, пока они обменивались историями своей жизни, он начал получать удовольствие. Помогла еда. Как и бутылочное пиво, импортированное из Японии и, судя по знаку на этикетке, гораздо лучшего качества, чем в кувшинах на столе. Покончив со своим мясом, Аннета допила остатки пива и встала.

— Мне нужно возвращаться на базу. Рада была тебя повидать. Но помни, что когда попадешь в класс, что я все же учитель, никакой фамильярности.

— Конечно. И спасибо за отбивную.

— Я же «сказала тебе, что плачу не я. Все пошло на счет твоего японского друга.

— Танабе? Но почему он станет за это платить?

— Не беспокойся об этом. За ним должок, — она посмотрела в сторону длинного стола, голоса возле которого становились все громче. — Похоже, пора пытаться доставить его назад, прежде чем он впутается в какие-нибудь неприятности.

Она была права. — Деккер вздохнул и пошел туда, где с Вен Купферфельд и несколькими другими студентами сидел Танабе. Сняв с себя свитер, он протянул его Вен.

— Спасибо, — сказал он.

Вен подняла на него безразличный взгляд, но приняла свитер и вернулась к своему разговору. Теперь он стал трехсторонним, и Вен была столь же увлечена им, как и остальные двое.

— Вы, западные люди, — говорил Танабе, едва выговаривая слова, — вы отошли в историю.

Он любезно улыбнулся Вен, но взгляд сузившихся глаз, казалось, прожигал насквозь.

— Некоторое время вы играли какую-то роль, но никогда столь важную, как вам это казалось.

— Правда? — отрезала Вен. — Но похоже вы, японцы, думали, что мы очень важны. Учитывая то, — как вы копировали нас.

— Моя дорогая Купферфельд, — хихикнул японец; — так вот вы как думаете? Но это же вы были такими увлеченными миссионерами, Купферфельд. Это ведь вам так хотелось, чтобы каждый в миру научился быть как вы во всех ваших мелких привычках — сделать это было лишь проявлением хороших манер с нашей стороны.

Он налил себе еще виски.

— Особенно русские. Помнишь, как происходило дело. Вы так отчаянно старались заставить русских копировать вас. Да, и китайцев тоже. Вы хотели, чтобы они перешли на американский образ жизни: американские выборы, американские церкви и американские автомобильные пробки и, прежде всего, американская свобода предпринимательства. А вам никогда не приходило в голову, что произойдет, когда русские и китайцы со всем их населением и всеми их ресурсами станут копировать вашу экономику? Они же едва не обставили Японию, не говоря уже об Америке!

Один из студентов недобро сказал:

— У нас все шло хорошо, пока вы, ублюдки, не бросили нас в этой сделке с Марсом.

— Бросили? — Танабе снова засмеялся. — Но мы только лишь немного сменили портфель наших инвестиций. Очевидно, обитанты показались лучшей перспективой.

— Вы бросили нас на произвол судьбы! — выкрикнул его противник.

— Какая жалость, что вы не разобрались тогда в ситуации, — соболезнующе отозвался Танабе.

— А теперь мы застряли с проклятыми марсианами! — воскликнул другой!

Из-за спины Деккера раздался хриплый голос Джей-Джона Бельстера:

— Думай, что говоришь о марсианах!

Танабе пьяно уставился на него. Он, казалось, силился подняться на ноги — как будто, с ужасом подумал Деккер, собирался полезть в драку — но потом оглядел стол. Вокруг не было ни одного дружеского лица. Другой студент выглядел столь же враждебным, как и Бельстер, и комплекции был почти той же.

Танабе рухнул обратно на стул и снизу вверх усмехнулся Деккеру.

— Сдается мне, — сказал он, — самое время тебе отвезти меня домой.

И тем не менее, к немалому удивлению Деккера, когда они оказались на открытом воздухе, Танабе тряхнул головой и выпрямился.

— Не нравятся мне эти люди, совсем не нравятся, — сказал он совершенно трезвым голосом. — Эй! Такси!

А когда они оказались внутри, японец, откинув голову на спинку сиденья, закрыл глаза и попросил Деккера:

— Разбуди меня, когда будем на базе, — и тут же уснул.

26

Третья фаза тренингов по проекту «Оорт» посвящалась тому, что в академии называли «управление змеей». И относилась она к одной из самых важных, поскольку наиболее умелыми рабочими по программе Оорт были не контролеры комет и не пилоты, улетавшие, чтобы отыскать кометы. Самая тяжелая работа выпадала на долю тех, кто обслуживал «змею» или, как называли этих людей, «змеевиков». Именно они оказывались лицом к лицу с задачей подтащить и подготовить комету к захвату.

Для того чтобы поймать требуемую комету и послать ее в дальнейший путь, прежде всего ее следовало опутать длинной цепью инструментов, Аугенштейнов и механизмов. А это не так-то просто. Это как высекать скульптуру из пыли. Потому что, что такое комета, как не пыль и снег. Снег — это застывшие газы, и структурной прочности у него не больше, чем у сахарной ваты. Для того чтобы провести сквозь него цепь, управляемая с расстояния в тысячи, а иногда даже миллионы километров, требуется умение. А то, что требуется оно и для того, чтобы усилить прочность кометы настолько, чтобы она выдержала рывок ускорения двигателя Аугенштейна, даже не стоит упоминать. Цепочка инструментов называется змеей, а тех людей, что прошивают этими цепями ломкие оболочки комет, называют «змеевиками».

Змеи, с которыми им приходится справляться, вероятно, самые неподатливые во всей вселенной. Гораздо меньше проблем было бы с укрощением кобры.

27

Когда они завершили Вторую фазу, отсеялось еще трое, включая бывшего партнера Деккера, Феца Мехдеви, но собственная позиция Деккера в списке класса улучшилась до третьего места. Как всегда впереди шла Вен Купферфельд. Торо Танабе с другой стороны спустился на четвертое место. То, что он выиграл на двигателях Аугенштейна, Танабе потерял на системах коммуникации и сенсорах, поскольку, к несчастью, его отцу не удалось заполучить их дубликаты.

— Четвертое место. Немного, — глядя в экран, сказал Танабе. — Отец сказал бы, что мне больше следует прилагать усилий, так что я, пожалуй, останусь на весь уик-энд дома. Быть может, даже позанимаюсь.

— Тогда, — сказал ему Деккер, — ты вполне можешь пойти со мной в столовую обедать.

— Нет, — со вздохом ответил Танабе, — так далеко я еще не зашел. У меня есть еще немного сухой лапши, которую мать так любезно прислала мне. Нужен только кипяток, а подогреть воду я могу и здесь.

Пожав плечами, Деккер повернулся, собираясь уходить, но помедлил:

— Танабе, — начал он, — мне все хотелось спросить тебя. Ты слышал что-нибудь о людях, которых посылают на Землю с контрольных станций в связи с психологическими тестами?

Танабе удивился.

— А ты разве не знаешь? Это туда отправилась доктор Мак-Кьюн, на Co-Марс Два. И естественно, как только она прибыла туда, то сразу стала отсеивать людей.

— Я даже не знал, что она уехала, — с раскаянием ответил Деккер.

— Согласен, это не из таких вещей, о которых много говорят, хотя тот, кто ее заменяет, едва ли будет добрее. А теперь позволь мне заняться обедом, — он помедлил, а потом с некоторым смущением добавил: — Думаю, я даже помолюсь.

По дороге Деккер наткнулся на сидящего подле своих сумок в вестибюле Феца Мехдеви.

— О черт, — сказал Деккер, догадавшись о том, то произошло. — Что за невезение, Мехдеви.

— Вот уж точно, — горько ответил Мехдеви. — Мой отец будет просто в ярости. Быть младшим сыном — не самое лучшее, что может с тобой случиться.

Деккер на это ничего не ответил, поскольку повсеместная предрасположенность считаться с мнением отцов была ему еще слишком нова, чтобы он мог решить, что он об этом думает. Вместо этого он спросил:

— Что ты собираешься теперь делать?

Мехдеви глянул на потолок в поисках ответа, как будто этот вопрос никогда раньше не приходил ему в голову.

— Ну, — сказал он, — наверное, вернусь к жене в Басру. Что бы там не собирались сказать мне отец и братья, полагаю, она будет рада получить меня назад. Или точнее, — поправился он, — я не воображаю себе, что она вообще будет довольна, но, по крайней мере, о моих физиологических нуждах достойно позаботятся.

Это у Деккера, который вновь стал понимать настойчивость потребностей физиологии, вызвало любопытство, если не сочувствие.

— Я думал, ты обращался в службу знакомств.

Мехдеви криво усмехнулся.

— Здесь нигде не найти уединения, — заявил он, — нигде. Как бы то ни было, это правда. Обращался. Но никто не ответил. Это, конечно, потому, что я мусульманин. Как держатся друг за друга все эти американцы, европейцы и японцы! Они относятся к нам, как к собакам.

Деккер как мог старался, чтобы ответ его прозвучал утешением.

— Они и ко мне относятся в сущности также, Мехдеви, — предложил он.

— О, но ведь ты же марсианин, — с удивлением отозвался Мехдеви. — Не обижайся, Де Во, но это совсем не одно и то же.

Таким образом, к началу Третьей фазы число студентов сократилось до двадцати девяти, а у Деккера появился новый партнер, женщина по имени Сяопин Йе с черными волосами и золотистой, как песок на пляже, кожей. Сяопин все быстро схватывала, оказалась решительной и неглупой — но при этом она была намного старше Деккера и, как давным-давно дала понять всем одиноким мужчинам курса, замужем. Эти соображения исключали в глазах Деккера ее кандидатуру на какие бы то ни было личные взаимоотношения, но тем не менее женщина ему нравилась. И после неловкого Фена Мехдеви она казалась просто подарком судьбы. Она занимала твердое и респектабельное место — где-то между шестым и девятым — в классе, и бывало даже несколько раз, когда она могла помочь Деккеру со сложной моделью.

А Деккер нуждался во всей помощи, которую мог получить.

Первая неделя Третьей фазы была не такой уж и страшной. Инструктором здесь была женщина, которую звали Эва — она произносила «Эйва» — Мануэла Мартина, и первую неделю она преподавала спекгографическую идентификацию составляющей кометы. Что здесь требовалась, так это зубрежка учебников. И Деккер не ленился. У него не возникало никаких сложностей при сведении компьютерных данных, появляющихся на экране, когда воображаемый «лазер» разрезал поверхность искусственной «кометы», отчего кругом разлетались радуги цветов и линий. Компьютеры помечали долины и хребты. И Деккер вполне был в состоянии диагностировать ценность означенной модели: вот эта нерентабельна, слишком много одноокиси углерода и силикатов; а эта — настоящее сокровище, она вся просто пронизана аммонием, то есть редким и драгоценным водородом.

Потом они перешли к «управлению змеей».

Для того чтобы справиться с контролем «управления змеей», требовалось нечто большее, чем просто знания. Необходимы были сноровка и практика. Даже в первые несколько дней, когда все, что от них требовалось, это ознакомиться с пультами и экранами на каждом из обслуживаемых командами по двое рабочих мест, это было непросто. Необходимы были острый глаз и твердая рука, чтобы управлять контролерами, которые отправят «змею» инструментов на шестьдесят миллионов километров в сердце кометы и установят каждый из комсетов, диагностических сенсоров и Аугенштейнов на полагающееся ему место.

Самое сложное было работать на подобном расстоянии. Конечно, «расстояние» было не более реально, чем сама «комета» или «змея инструментов»; они представляли собой всего лишь программные продукты базы данных академии. Но это были отличные программы, и эффект достигался вполне убедительный. Данные инструментов давали в точности двести или около того секунд, необходимые для прохождения электромагнитным импульсом шестидесяти миллионов километров, и столько же на доставку инструкций обратно к «змее». Невозможно было непосредственно реагировать на то, что происходило на самой комете, вы находились слишком далеко. Необходимо было предвидеть то, что должно произойти, и Сяопин Йе гораздо лучше удавалось предчувствовать возможные неприятности, которые еще не произошли в далеком сердце кометы, чем Деккеру.

Иногда Деккеру хотелось, чтобы она была свободной и, может быть, выглядела чуть лучше. Конечно, не ее бы он выбрал в первую очередь в своих более интимных упованиях, которые не переставал питать. Наиболее многообещающей целью оставалась Вен Купферфельд, но и она оставалась лишь дружелюбной. Иногда она обращалась с ним почти по-сестрински тепло, как скажем, когда сидела с ним рядом за обедом и рассказывала, как она восхищается марсианами. Но единственным прикосновением к себе, какое она позволяла ему, оставались занятия «толкай-ворчи»… и теперь большую половину времени он оказывался во время этих занятий с другим партнером.

Деккер питал некоторую надежду что, когда курс перейдет от поражения цели к управлению змеей, его партнером может оказаться Вен Купферфельд. Еще одно из этих психологических испытаний отсеяло еще двоих студентов. Это означало перегруппировку среди учащихся, а совместная работа могла привести к совместным занятиям, а совместные занятия — к чем-то большему. Такого не произошло. Да, конечно, у Вен Купферфельд появился новый партнер, но им оказался Джей-Джон Бельстер.

Таким образом возле Деккера, когда они готовились к своей первой «настоящей» — а на самом деле, симулированной — подготовке кометы, сидела Сяопин Йе.

— Вы двое начнете первыми, — постановила инструктор, указывая на Деккера и Йе, — а все остальные соберутся вокруг и станут смотреть. Это будет вас нервировать? Да, но подумайте о том, как вы будете нервничать, имея дело с настоящей змеей и настоящей кометой, а ставки там гораздо выше, чем при выполнении обычного упражнения. Во всяком случае, поскольку это — ваша первая подготовка, расстояние я установлю на полмиллиона километров, так что все будет гораздо проще, чем в нормальных условиях облака. Вы оба поняли?

Йе и Деккер кивнули, и преподаватель продолжала:

— Хорошо, давайте! Я активирую ваш дисплей.

И она наклонилась, чтобы нажать на кнопку активации, и на экране появилось изображение тела кометы.

Хвоста у нее не было — естественно, в Оорте, где вырывают и готовят кометы, — его и не могло быть. В скоплении было не достаточно солнечно-теплового излучения, чтобы заставить закипеть застывшие газы в серовато-белом неправильной формы шаре на экране. Подле него зависла «змея» — теперь она совсем не походила на змею, поскольку все еще была упакована в свой передвижной модуль.

— Готов, — сказал Деккер, готовясь к первому шагу.

Рядом с ним Сяопин Йе сделала глубокий вдох. Потом…

— Развернуть змею, — приказала она.

Деккер послушно набрал на клавиатуре инструкцию распаковки модуля и переведения его в режим проникновения. Секунды спустя неопрятный сверток развернулся, и Деккер смотрел, как разворачиваются кольца в то время как его партнер начала набирать программу вставки. Деккера это не касалось. Его задачей в данный момент было убедиться, что змея распутана, и каждый элемент свободно перемещается в цепи. Все компоненты змеи были «умны» и сами по себе — конечно, должны были быть таковыми на тот случай, когда рабочее расстояние превышает пятьсот тысяч километров и любое изменение от управляющего змеей скорее всего опоздает спасти сломанное звено или даже потерянную комету. Но иногда, как знал Деккер, в автономных составных частях цепи может случиться неполадка.

— Укус завершен, — отрапортовала Йе.

На экране голова змеи вцепилась в оболочку кометы, и данные показывали, что сидит она прочно.

— Начинаю проникновение, — сказал Деккер, запуская программу, которая поведет работающий на антиматерии бур змеи, пока он станет выплавлять себе дорогу в комковатом, хрупком теле кометы. И несколько секунд спустя увидел, как он начинает втягивать за собой длинный хвост инструментов и полимерных цистерн.

— Не так быстро, — предостерегла его Йе.

Деккер бросил на нее быстрый взгляд. Это был первый раз, когда она проявила малейший признак нервозности. Деккер ободрительно подмигнул ей, и она смущенно улыбнулась в ответ.

В предостережении не было необходимости, Деккер не терял головы. Нельзя позволить себе быть неосторожным, проводя термальный бур, растапливающий слои и карманы застывших газов и тянущих за собой всю змею.

Как только вся змея втянулась в комету, Деккер запустил полимеризаторы змеи. Именно они позволяли приложить мощный рывок Аугенштейнов к объекту столь хрупкому, как комета. Продвигаясь вместе со змеей, полимеризаторы запускали в расплавленный лед семена органических молекул с длинной молекулярной цепью. По мере прохождения бура и инструментов, они создавали вторичное замораживание — теперь это был уже не простой лед. Теперь это крепкая стена полимеров, которые будут удерживать комету в целости и сохранности, когда дадут залп Аугенштейны.

Все это было лишь предварительной работой, необходимой для того, чтобы подталкивать комету. Нельзя однако доверять структурному единству кометы. Будучи чем-то вроде щербета из застывших газов, кометы таковой не имеют. Каждую из них необходимо прошить не только одной цепью полимеров, но опутать целой паутиной сдерживающих поясов, чтобы она удержалась при рывке ускорения Аугенштейна, поскольку иначе она просто распадется на части. В сущности, попытки сдвинуть с места комету напоминали чем-то усилия срыть гору Джелл-О в три километра высотой.

Деккер бросил еще один краткий взгляд на Сяопин Йе. Она вполне успокоилась, нервозность ее исчезла, и теперь женщина запускала программу по установке двигателей. Это было хорошо, потому Что то, чем она занималась, было на самом деле наиболее сложным этапом управления змеей. От нее требовалось изучить все данные, поступающие от всех этих сенсоров и измерительных приборов в цепи, и вычислить наиболее выгодные точки для установки двигателей Аугенштейна в этой хрупкой массе. Йе сделала выбор и голубовато-зеленой окружностью быстро пометила нужное место.

— Прошу проверить, — сказала она, откидываясь на спинку кресла.

Деккер всматривался в данные.

Выглядело это неплохо.

— Подтверждаю, — сказал он, и Йе принялась за введение поддельной змеи на требуемую позицию.

И тут Деккер ощутил сладкий запах духов за спиной, когда та, которой они принадлежали, произнесла:

— Хорошая работа, Йе, — дружелюбно сказала Вен Купферфельд.

Деккер нахмурился и приложил палец к губам — совсем не время нарушать сосредоточенность Йе. Понизив голос, Купферфельд сказала:

— Хотела бы я иметь ее твердую руку.

— Это мягкость, — прошептал Деккер в ответ. — Нельзя дергать ее. Просто плавно вести туда, где ей место — знаешь, это как вышивать иглой с очень рыхлой нитью.

Вен бросила на него странный взгляд.

— Не знаю, — сказала она. — Никогда не брала в руки иглы.

После того, как змея была установлена, Деккер и Йе принимали поздравления сокурсников, и даже преподаватель сказала, что упражнение было выполнено удовлетворительно.

По дороге обратно в общежитие и Йе, и Деккера окружали небольшие группки студентов. Что особенно радовало Деккера так это то, что Вен Купферфельд была одной из тех, кто присоединился к нему. А меньше удовольствия доставляло ему то, что с ними потащился и Джей-Джон Бельстер, но к счастью, долго так не продлилось. Большая часть студентов повернула в сторону гимнастического зала. Бельстер помедлил, взглянул на Вен Купферфельд и, махнув рукой, тоже проследовал к гимнастическому залу. Что оставило Деккера и Вен Купферфельд наедине.

— Ну вот, мы и одни, — сказал Деккер.

— Самое время, — тепло отозвалась Вен. — Мы не спешили с разговором, который пообещали друг другу. Тяжелые были пара месяцев, правда?

— А я и не думал, что они могут быть тяжелыми для того, кто неизменно держит пальму первенства в классе.

Вен усмехнулась.

— Думаю, мне по большей части везет, — скромно сказала она. — Но во всяком случае, все идет к тому, что я останусь с вами на следующий модуль. Как и ты, Де Во. То, что ты делал на практическом занятии, — это просто фантастика.

Он попытался отмахнуться от похвал, но жест этот был не совсем искренним. Кому как не ему знать, сколь хорошо он поработал.

Потом Вен раздумчиво поглядела на него.

— Скажи мне кое-что. Ты женат?

Деккер был совершенно ошарашен, но ответ дал ей честный.

— Нет. Как-то не случилось.

— Понятно, — ответила Вен. — Так почему бы нам не выпить пива или чего-нибудь еще?

Это действительно было что-то еще, но определенно не пиво.

И было это не в студенческой столовой. У Вен была машина — личный автомобиль! — припаркованная у ограды академии, что разъясняло вопрос, постоянно висевший в сознании Деккера. Причиной, почему он почти не видел ее по вечерам в общежитии, было то, что она в нем не жила. Она поехала вниз по склону горы, показав какую-то карточку охраннику «у периметра, который просто махнул им проезжать.

Остановились они на автостоянке возле группы зданий, которых Деккер до тех пор никогда не видел.

— Что это? — осведомился он, оглядываясь по сторонам.

— Говорят, раньше тут была горнолыжная база, пока проект не занял весь холм. Вон там до сих пор видны башни подъемника, — она махнула в сторону цепочки металлических вышек, поднимавшиеся в гору, хотя провода и сиденья с них давно уже исчезли. — Здесь я и живу.

А жила она в квартире, окнами выходившей на склон холма и далекий Денвер. Из окна открывался восхитительный вид.

— Будь как дома, — сказала она, исчезая в другой комнате.

Ее квартира была вдвое больше жилища семьи Де Во, не крохотной каморки, в которую переехала его овдовевшая мать, когда ее сын отправился на Землю, но просторных двухкомнатных апартаментов, в которых вырос Деккер.

— Это то, что они называли «кондо». Мне подарил его дед, — сказала Вен.

Комбинезон она сменила на юбку и свободную блузу и выглядела как никогда хорошенькой. Указывая на полку, она сказала:

— Это — его портрет.

Полка оказалась гораздо интереснее деда, поскольку помещалась она над самым настоящим камином, местом, где горючие материалы можно сжигать внутри самого дома! Но когда он всмотрелся в картину, то был крайне удивлен.

— А почему он в таком странном костюме? — спросил марсианин.

Девушка собиралась подать ему напиток, но остановилась на полпути, как будто размышляя, а действительно ли ему место в этой комнате. Потом она снизошла:

— Мой дед был генералом, — сказала она. — Это его мундир.

— Мундир, — повторил Деккер, пробуя напиток.

Половина его сознания билась над разгадкой проблемы, почему «мундир» должен быть столь вычурным, половина оценивала вкус незнакомого ликера, последний был полон оттенков: дымчатых, глубоких и сладких.

— Все люди в армии носят мундиры, Деккер. Таким образом они показывают, что они солдаты. Конечно, больше ничего подобного не делается. Дедушка оказался не у дел в последние тридцать лет своей жизни, с тех пор как они разделались со всеми армиями. У него было полно времени, он возил меня повсюду.

— Это он возил тебя в Африку? — с любопытством спросил Деккер.

Она помедлила.

— Ну, один раз он. Во всяком случае, в первый раз. Мой отец был никчемным человеком, но мне все восполнил дедушка Джим. Он возил меня в разные страны, — Вен с нежностью поправила портрет. — Но в Африке было лучше всего.

Казалось, ей хотелось, — чтобы он спросил почему, поэтому так он и сделал. Вен в ответ улыбнулась заговорщицкой улыбкой.

— Не думаю, что мы достаточно хорошо знакомы, чтобы я рассказала тебе об этом сейчас. Ты голоден?

И когда Деккер признался, что да, Вен сказала:

— Тогда помоги мне.

У этой женщины не только жилого пространства было больше, чем хватило бы на две семьи, и еды в холодильнике хватило бы на шестерых, но и на стол она поставила ее почти для такого же числа человек.

— Обычно я ем здесь, — сказала она, как будто Деккер об это еще не догадался. — Тебя это устроит?

Ухмыльнувшись, Деккер кивнул и принялся за сандвич — это была свинина с маслом и перцем и ягодным вином, чтобы промочить горло.

— Марсианская еда, так ведь? Я думала, тебе понравится.

Деккер ухмыльнулся вновь, на этот раз мысли о том, что она все это время планировала пригласить его сюда — зачем еще ей закупать то, что они обычно едят в демах? Конечно, решил он после краткого раздумья, он — не единственный марсианин на их курсе. Впрочем, эта вторая мысль ему не понравилась.

Вен ела с тем же удовольствием, что и он, и между делом сказала:

— Если бы не дедушка Джим, ничего этого у меня бы не было. Мой дурак отец потерял все свои деньги. Я так же бедна, как и ты, Деккер.

— Это не так уж плохо, — предложил он, надеясь не быть воспринятым всерьез.

Так и произошло, Вен усмехнулась в ответ.

— О, не так уж это было и плохо, а путешествия — это просто прекрасно. Дедушка возил меня не только по туристским местам. Мы были в Гетеборге и Волгограде, и на побережье Нормандии и подобных местах. Он любил поля старых сражений, мой дед, и, по-моему, я сама переняла это у него немного. Маленькой девочкой я хотела, когда вырасту, тоже стать генералом, но…

Тут она остановилась и задумчиво поглядела на него.

— Тебе это не кажется странным? — спросила она.

Деккер неопределенно пожал плечами, поскольку это действительно представлялось ему несколько странным.

— Ну во всяком случае, старомодно, — признала она. — Но ведь ты и сам несколько старомоден, не так ли, Деккер?

Он задумался, как ей на это ответить, и выбрал наиболее простой способ.

— Я же — марсианин, — сказал он.

Вен кивнула.

— А Джей-Джон Бельстер говорит, что к тому же хороший. Ты хочешь, чтобы твоя планета получила все, что ей причитается, не правда ли? Здесь нечего стыдиться, Деккер.

Деккер, которому никогда в голову не приходило стыдиться чего-либо, связанного с тем, что он марсианин, отнюдь не был польщен тем, что его оценивает Джей-Джон Бельстер, и только сказал:

— Нет, конечно.

— А еще Бельстер говорит, что твоя мать — большая шишка на Марсе.

Тон ее изменился, и от этого Деккер почувствовал себя неуютно.

— Она — сенатор. Наверное, это самое большее, чего можно добиться на Марсе, но, конечно, Марс — не такое уж большое место — пока.

— Но тебе бы хотелось сделать карьеру?

— О черт, Вен! Конечно. А зачем, ты думаешь, я здесь?

На это она не ответила.

— По-моему, — сказала она, — быть марсианином довольно тяжело… я хочу сказать, когда ты так беден, а большинство кругом так богаты. Я имела в виду… — она обвела рукой кондо. — Я — нищая, если смотреть на это с точки зрения твоего приятеля Танабе, и все же у меня есть гораздо больше, чем у тебя. Тебя когда-нибудь это возмущало?

Эта женщина задает странные вопросы, подумалось Деккеру. Он попытался найти такой ответ, который ее бы не обидел, и наконец остановился на:

— Думаю, это нечестно, — сказал он. — Марсиане работают гораздо упорнее, чем вы, земляне, а у нас гораздо меньше того, чем хвастаетесь вы.

Это, казалось, ее удовлетворило. Вен сменила тему.

— А почему у тебя такое странное ухо?

— Это — трансплантат. А свое собственное я отморозил.

Мечтательно она потянулась коснуться его уха. Прикосновение было приятным.

— Но все остальное у тебя на месте? — спросила она.

В ответ на его подтверждение она в салюте подняла стакан. Минуту спустя к изумлению Деккера Вен встала, подняла юбку и через голову стянула ее.

То, что носила она под юбкой, было иной версией ее белья, которое он видел, когда они примеряли скафандры, тонкое, почти прозрачное и забавно украшенное цветами и сердечками.

— Ну, — почти по-деловому спросила она, — и ты не покажешь мне, как это работает?

— Да, конечно, — ответил Деккер, поскольку это, очевидно, было тем ответом, какого она ожидала, и немногим отличалось от того, о чем думал он сам.

Просто это застало его врасплох, вот и все. А когда очень быстро они оба разделись и, обнявшись, лежали в мягкой пружинящей кровати Вен Купферфельд, прежде чем они впервые поцеловались, Деккер еще успел удивиться теплой силе ее плотного мускулистого тела.

Соитие — как соитие, бесконечно иное и всегда все то же. Насколько Деккеру Де Во позволял судить его собственный опыт, их секс был успешен. И согласно любому разумному стандарту длился он адекватно долго. Конечно, он освободил его ото всех болей и стрессов, и то, как сонно обнимала его Вен, когда они израсходовали все, что могли израсходовать, указывало на некое удовлетворение и с ее стороны.

Впоследствии они говорили мало. На самом деле Вен спала, когда чуть позже Деккер встал, оделся и тихо прикрыл за собой дверь в квартиру.

На автостоянке он печально оглядел ее маленький гидроавтомобиль, но, конечно, обратно придется добираться без него. Дороги пешком, безусловно, пойдет ему на пользу. Прежде чем начинать долгий подъем, Деккер поднял глаза к небу. Над склоном горы стояла ясная ночь, немногие видимые с Земли звезды затмевала четвертинка Луны, но само небо прочерчивали яркие черточки комет, движущихся к своему свиданию с Марсом. Для Деккера Де Во, который в этот момент был вполне удовлетворен окружающим миром, это было отрадное зрелище. Одна огромная комета раскинулась как растекшееся серебро, чуть ли не на полнеба, а за ней виднелось еще несколько более отдаленных, но все они имели отчетливо видимые хвосты.

— И вот, — сказал самому себе Деккер, — для чего все труды.

Он едва ли был против долгой дороги вверх к общежитию.

Впрочем, к тому времени, когда он достиг скопления спальных зданий базы, его марсианские кости и мускулы начали отчаянно возмущаться.

Однако это того стоило. Оттягиваемое удовольствие — удовольствие вдвойне. Соитие только подтвердило то растущее в сознании Деккера впечатление, что секс с Вен Купферфельд может оказаться тем, что стоит повторять вновь и вновь.

Быть может, до конца его жизни.

А потом Деккер стал задаваться вопросом, не мог ли он, что называется, «влюбиться». Это был интересный вопрос. Долгая дорога до дома превратилась в слишком короткую.

Деккер не был до конца уверен, каковы должны быть диагностические признаки данного состояния. Во всяком случае, он был вполне уверен, что у него присутствуют не все из них. Например, он не считал, что Вен Купферфельд единственная возможная для него женщина на какой бы то ни было планете. Он даже не считал ее совершенством. О, на самом деле, она очень была близка к нему, поскольку у этой женщины действительно эксцентричные представления о жизни — генералы! поля сражений! — и у Деккера не было сомнений, что значительная часть той личности, что звалась Вен Купферфельд, так ему и не открылась, как бы полно она ни предлагала ему свое физическое тело.

И все же, хромая через вестибюль своего общежития, он был исполнен радости. Нет, не переполнен ею. И головы он не потерял; он отнюдь не был готов зарубить для этой женщины дракона или покончить с собой, если потеряет ее, но все же счастлив.

Деккер был удивлен обнаружить, что в вестибюле отнюдь не столь тихо, как он привык по субботам ночью. Вселялся новый курс. Несколько новичков с Первой фазы несли на плечах сумки, направляясь к спальным комнатам, и, широко раскрыв глаза, с любопытством оглядывали все вокруг. Деккер, ветеран Третьей фазы, терпимо им улыбнулся и открыл дверь в свою комнату.

Внутри было темно. Торо Танабе отправился на уик-энд в Болотный Город, и не успел Деккер дойти до того места, где находился выключатель, как споткнулся о посылку на полу.

Посылка предназначалась ему.

Отправителем на штампе значилось Реабилитационное Заведение Колорадо. Приклеенная к внешней обертке записка, с его именем и адресом, гласила, что Реабилитационное Заведение Колорадо имеет удовольствие переслать ему, ближайшему родственнику Болдона Де Во, личные вещи его скончавшегося отца. В свертке оказалось немного одежды, предметы туалета и письмо.

Деккеру до сих пор не приходило на ум ничего, что могло бы прогнать из его головы мысли о Вен Купферфельд, и вот эта посылка…

Он присел на краешек дивана в общей комнате и дол го сидел там, держа в руках письмо. Об этом письме он как-то не думал, поскольку мысли его в основном были заняты отцом. Он думал о печальном конченом человеке, который решил доживать остаток своих дней там, где не было никого, кого ему б хотелось видеть, и о том, каким бы мог быть мир, если бы там в Оорте с Болдоном Де Во не случилось несчастного случая.

Деккер не плакал. Хотя мог бы. И не стыдился бы этого. Он просто испытывал нечто более глубокое, чем то, что случалось ему испытывать раньше, и наряду с печалью в его душе был также и мир.

Он еще раз перечел письмо отца. Оно гласило:

«Мой любимый сын!

Поскольку все идет к тому, что я вскоре умру, они позволили написать мне это письмо. Я пишу его затем, чтобы сказать тебе, что я сожалею, что не вернулся. Я хотел. Мне хотелось смотреть, как ты растешь и взрослеешь, и мне хотелось быть рядом с твоей матерью. Я просто не нашел в себе мужества лицом к лицу встретиться с жалостью.

У меня нет никаких прав давать тебе отеческие советы, но тем не менее дам их. Сделай все, что в твоих силах, чтобы позаботиться о матери. Держись подальше от Маркуса и подобных ему людей, потому что они больны. Или, быть может, просто злы — я не мог бы сказать, в чем различие. И самое важное: пожалуйста, не завидуй землянам, и превыше всего, не пытайся быть таким, как они.

Мне бы хотелось быть тебе лучшим отцом, Дек. Ты этого заслуживаешь.

Твой отец».

К письму прилагался постскриптум:

«Позаботься о Храбром Мишке. Я рад, что ты сохранил его. Будь это в моих силах, я дал бы тебе больше».

28

Это взрыватели в Оорте — разведчики, те, кто управляет змеей, канониры и корректировщики — считают себя самой важной частью проекта, потому что они были теми, кто запускал кометы в долгий путь от облака до падения на Марс. Однако дальше этого они не шли. Изначально их программы только направляли объекты в сторону Солнца.

В первые три-четыре года это всех устраивало. Затем возникла ситуация, когда требовалось поймать и откорректировать курс каждой поступающей кометы, и это было гораздо сложнее… или, по меньшей мере, сложно в совсем ином отношении.

Кометы поступали из Оортова облака под самыми различными углами и из самых разных направлений, и все они были неверны. Правильная траектория провела бы комету близко к Солнцу по перигелию — достаточно близко, чтобы получить максимум делт солнечной гравитации, но не настолько близко, чтобы Солнце расплавило большую часть массы кометы. А также искривление этой траектории должно быть таково, чтобы она привело комету точно на Марс. Вот тут-то и начинались проблемы.

Эту часть задачи брали на себя спутниковые станции Co-Марс на орбите планеты. Они анализировали траектории каждой из поступающих комет, и руководители взрывали корректирующими эти траектории. А такого не сделаешь за одни раз. Весь путь долгого падения кометы за ней следовало присматривать и даже нянчиться с ней, когда она приходила по оптимальной кривой вокруг Солнца. Требовалось до пятисот исправлений корректировок курса, чтобы уловить тот момент, когда притяжение Солнца вырвет комету с ее изначального курса, и поместить в плоскость эклиптики, одновременно замедляя ее движение в требуемую долю секунды, чтобы она доползла именно в требуемую точку на орбите Марса.

Вот чему учились студенты на протяжении Четвертой фазы. Некоторые говорили, что это — самая важная часть всего курса подготовки. Другие — что примечательно, это были те, кто побывал на кружащих вокруг Марса станциях или в самом Оорте, — полагали иначе, но в действительности правы были и те, и другие. Не было этапов, которые не были бы важны в тяжелом и утомительном деле проведения кометы из Оорта до приземления на Марс.

29

То, что он был «влюблен» или, по меньшей мере «увлечен», — или, как поправил себя Деккер, наверное, просто «в пылу», — безусловно, давало немало пищи для размышлений, но не настолько много, чтобы заставить его забросить занятия. Не забывала о них и Вен. На самом деле, они много занимались вместе в те вечера, которые она была готова провести с ним, по крайней мере, часть этих вечеров.

Сосредотачиваться Деккеру помогало и то, что Четвертую фазу он нашел очень интересной. Дело было даже не в подлежащем изучению материале, хотя и он, конечно, интересовал Деккера Де Во. Другим увлекательным моментом, в более или менее личном плане, было то, что инструктором здесь оказалась его приятельница, с давней вечеринки в Санпойнт-Сити Аннете Бэнкрофт.

Деккер уважал официальное положение Аннеты и никогда не обращался к ней по имени и не делал никаких попыток сблизиться со своей преподавательницей. Впрочем, избежать фамильярности было не так уж и трудно. Они все время были заняты. По прошествии первых нескольких дней, заполненных лекциями и тестированиями, они вернулись в тренировочный контрольный отсек, который кратко посещали несколькими неделями раньше.

Деккер рад был обнаружить, что у него оказался природный дар управления кометами. Вен этим восхищалась — может быть, даже немного завидовала, — а Аннета Бэнкрофт поощрительно похлопала его по спине.

— Тебя следовало бы отправить на одну из Со-Марс станций, — сказала она.

На заявление Деккера о том, что он на самом деле намеревался отправиться в сам Оорт, инструктор окинула его задумчивым взглядом. Но в глубине души Деккер знал, что она права. В жизненно важных задачах по удерживанию планеты на курсе, решению орбитальных проблем и управлению корректировочными взрывами он был столь же хорош, как и любой другой студент их курса. Или это следствие его опыта как пилота? Деккер так не думал. Общие проблемы были одни и те же — руководить и продумывать все заранее — но, конечно, здесь большая часть планирования курса выполнялась компьютером. Это компьютер разрабатывал позиции и траектории каждой поступающей кометы, опрашивал приборы каждой из них и каждые десять секунд всех тех лет, какие требовались комете для того, чтобы достичь места назначения, выдавал новую разработку. Таково писание: компьютеры редко допускают мелкие ошибки, но требуется человеческий разум, чтобы вовремя отследить крупные.

И в тренировочном контрольном центре, когда Деккер набирал свои предполагаемые траектории и смотрел, как золотая линия вычисленного им пути тянется от кометы к той точки сети, где она достигнет перигелия, а потом программу «нормативной» проверки, чтобы сравнить свой выбор с действительным решением контролера, раз за разом эти линии совпадали. Один раз даже наблюдавшие за его работой сокурсники взорвались шквалом спонтанных аплодисментов. Конечно, Аннета Бэнкрофт немедленно шикнула на них, но Деккеру пришло в голову, что его отец был бы доволен.

Впрочем, об отце он думал не часто. Он не забыл Болдона Де Во; в сердце его оставалось больное место, в котором хранилась память об отце. Но у Деккера было немало непосредственных забот, и одна из них присутствовала подле него значительную часть времени лично и в его мыслях большую часть остающихся часов: Вен Купферфельд.

Проводить столько времени, размышляя о Вен Купферфельд или в сущности о женщине, было чем-то совершенно новым в жизни Деккера. Она не была единственной женщиной, с которой он когда-либо занимался любовью. Но он никогда не видел снов наяву о каком-либо другом человеческом существе. Когда они были вместе, он целиком и полностью сознавал разделяющие их различия: землянка — марсианин, богатая — бедный, умудренная — наивный — по большей части, наверное, женщина — мужчина. За время своего пребывания на Земле Деккер пришел к выводу, что здесь основополагающие различия между мужчиной и женщиной выражены гораздо более чем когда-либо он имел возможность наблюдать на Марсе.

Но когда он оказывался вдали от нее, различия эти, казалось, не играли особой роли. Мысль, доминирующая в его сознании, заключалась в желании вновь оказаться рядом с ней.

Во время практических занятий они гораздо реже оказывались рядом, чем этого хотелось бы Деккеру. Однажды открыв ему доступ в свою постель, предположил Деккер, она решит повторять это шоу ad lib. Так оно, до некоторой степени, и было, но не столь часто, как предпочел бы марсианин. Время от времени, когда Деккер подходил к ней по окончании дневных занятий, его встречали та теплая улыбка и непроницаемый взгляд, которые заранее говорили Деккеру, что она сейчас скажет: есть нечто иное, что она просто обязательно должна сделать сегодня вечером.

И все же недостатка в совместных вечерах не было, что через какое-то время заметил даже Торо Танабе. Великому эгоцентристу Танабе Понадобилось больше недели, чтобы заметить, что они поменялись ролями: теперь Деккер возвращался в их комнату очень поздно и очень довольный собой. Тогда у Танабе ушло не более нескольких секунд, чтобы догадаться почему. Он отключил экран и во все глаза уставился на Деккера.

— Это ведь Вен Купферфельд, не так ли? — ошеломленно спросил Танабе.

— Да, мы иногда занимаемся вместе.

— Ну да, конечно, я наверняка знаю, чем вы занимаетесь. Но эта женщина совсем не твоего круга, Де Во.

Поскольку мысли Деккера не раз бежали по этому пути, ответ его оказался гораздо горячее, чем могло бы быть в противном случае.

— Она так не думает. Если уж тебе это так хочется знать, она так же бедна, как и я.

Танабе покачал головой.

— Круг — это не просто вопрос денег, — заявил он. — По крайней мере, раз в сто лет деньги могут и не играть тут особой роли. Купферфельд происходит из очень высокопоставленной семьи, в то время как ты…

Танабе вовремя спохватился, чтобы не сказать «марсианин». С минуту он просто молчал. А потом, побуждаемый каким-то минутным импульсом доброты, сменил тему. Он жестом указал на свой экран.

— С ума я сойду с этими интегралами, — простонал он. — Так легко рассчитывать их здесь на экране, но когда мы на деле пытаемся вести комету, все оказывается во много раз сложнее.

— Ты этим и занимался сейчас? — с любопытством спросил Деккер, поскольку то, что он успел уловить прежде, чем Танабе отключил экран, вовсе не походило на учебное задание.

Вид у Танабе сделался хмурый.

— Не в данный момент, — признал он. — Нужно же иногда расслабиться. Честно говоря, это был фильм на марсианские темы.

— О черт, — расхохотался Деккер.

— Мне просто хотелось понять, что из себя представляет твоя планета, — заявил Танабе.

— Этого ты из шоу не узнаешь.

Сам Деккер видел лишь одно-два этих популярных шоу, поскольку они его оскорбляли — кровавые приключения на Марсе, невероятно злобные марсианские поселенцы, как звери, ютящиеся в своих подземных укрытиях, крадут земных женщин. Драки!

— Знаю, — покорно отозвался Танабе. — Там, конечно, все крайне преувеличено, но все же… А новости настолько скверные, что я просто их отключил. Токийские индексы упали сегодня ночью на полтораста пунктов.

— Я не знаю, что это значит, — сказал Деккер вежливо, но без малейшего любопытства.

— А значит это, что мой отец сегодня почти на полмиллиона куэс беднее, чем был вчера, — с горечью проговорил Танабе. — О, осталось еще немало — пока. Но когда все это кончится?

Деккер подавил зевок.

— Это только деньги, Танабе. Это из-за этого ты теперь так усердно учишься?

— В то время как ты с этой женщиной изучаешь совсем иные предметы? — Танабе помедлил, но потом все же добавил: — Я знаю, что меня это не касается, Де Во, но послушай, что я скажу. У Вен Купферфельд не только большие связи, но она к тому же гораздо сильнее тебя. Она съест тебя заживо, старик.

— Да, и мне бы этого хотелось, — согласился Деккер, чтобы заставить замолчать этого надоедливого человека.

Танабе замолчал. Не проронив больше ни слова, он удалился в свою комнату, и когда они встретились на следующее утро, японец был вежлив, но ни одним словом не упоминал о том, как опасна Вен Купферфельд.

Однако упомянул об этом сам Деккер.

В следующий же раз, когда он оказался в кондо Вен, когда они приканчивали приготовленный в микроволновой печи обед из ее запасов, «чтобы сэкономить время для занятий», Деккер не смог удержаться и не рассказать ей забавную историю о том, как Танабе предостерегал его против нее.

Вен, казалось, отнюдь не удивилась. Она даже не обиделась. Девушка просто задумчиво протянула Деккеру свою грязную тарелку и столовые приборы. Вен смотрела, как он относит посуду к очистителю, а потом сказала:

— А что ты думаешь, Деккер? Я причиняю тебе вред?

— Конечно, нет, — сказал он с намерением убедить ее. — Я даже не думаю, что Танабе действительно полагает, что ты можешь каким-то образом мне повредить. Он просто пытался сказать, что ты очень отличаешься от меня.

— Да?

Деккер собирался уже уверенно ответить «нет», а потом на секунду задумался.

— Ну, конечно, отличаешься. Хотя, по-моему, в этом нет ничего дурного. Ты мне и так нравишься.

— Чем отличаюсь? — настаивала она.

Деккер с улыбкой развел руками.

— С чего ты хочешь, чтобы я начал?

— С чего хочешь. Начни с первого, что приходит тебе в голову.

— Ну, — он на мгновение задумался и, отказавшись от первых трех «первых», все же начал: — Ну, просто опыт. Ты была в стольких местах, о которых я только слышал. С твоим дедом, я хочу сказать.

— Каких местах?

— Я имею в виду во всех. Или скажем, эти поля старых сражений. И Африка. Кстати, а почему ты туда поехала? В Африке не было никаких битв?

— Не было, черт побери, — сказала она. — Африка — континент столь же кровавый, как и все остальные в мире, а это говорит о многом. Но я не поэтому люблю ее больше всего.

Вспоминая, Деккер произнес:

— Но тогда ты отказалась сказать мне почему. Сказала, что еще слишком мало меня знаешь. А теперь?

— Наверное, нет, — ответила она, целуя его в щеку.

Но когда они рядышком сидели на ее диване, она все же стала рассказывать.

— Дичь в Африке хорошо охраняется, ты это знаешь?

Деккер кивнул.

— Но нам все же удалось поохотиться.

Деккер сел, чтобы взглянуть на нее.

— Как?

— Как? Дедушка Джим подкупил рейнджеров, а ты что подумал?

И пока она рассказывала ему всю эту историю, Деккер с недоверием смотрел на нее во все глаза. Но, похоже, то, что она говорила, было правдой. У ее отца были «контакты». Его «контакт» взял деньги и тайком провез деда и внучку подростка в заповедник, находящийся под охраной рейнджеров. Он даже дал обоим оружие — магнитные винтовки тридцать восьмого калибра. Едва ли из них возможно было бы убить слона — даже подкупленные рейнджеры не решатся на нечто столь серьезное — но их вполне хватало, чтобы убивать, если вам удастся отыскать дичь поменьше.

Даже льва.

— Дедушке хотелось, чтобы мне повезло именно с ним, — сказала она, отчасти яростно, отчасти сентиментально. — Льва. Старого, злобного, с черной гривой. Того, что убивает людей. Так что, когда рейнджеры отыскали необходимые следы и мы поняли, что где-то вокруг бродит лев, рейнджеры отчалили. Дед пристрелил одну из газелей Гранта в качестве приманки — нет, не убил, а только ранил в плечо, чтобы она не смогла быстро удрать — и мы следовали за этой чертовкой, пока на нее не вышел лев. О Деккер, — сказала она, тяжело дыша. — Я так испугалась. Огромный лев, а у меня только эта маленькая хлопушка! Но я дала льву забить его добычу, а потом убила самого льва. Одним выстрелом. Пуля прошла через глаз прямо в мозг. Дед поднял меня на руки и поцеловал прямо там.

Она остановилась, всматриваясь в лицо Деккера. Потом рассмеялась, не пытаясь обидеть — это был веселый доброжелательный смех, как будто выражение лица Деккера ее позабавило.

— О Деккер, — сказала она, — хорошо, что вы марсиане лучше занимаетесь любовью, чем деретесь. Ну, так что ты скажешь? Почему бы нам не вернуться к тому, в чем мы хороши?

Все было как всегда прекрасно, но в то время как Деккер еще тяжело дышал, Вен Купферфельд уже спустила ноги с постели.

— Думаю, мы еще не допили вино. Не стоит ему пропадать зря.

Деккер, не одеваясь, последовал за ней — но она ведь была обнажена тоже. Вен задумчиво глядела на него.

— Это тебя шокирует, не так ли, Деккер? Я имею в виду, нелегально застреленный лев? Прости. Наверное, Танабе был прав…

— Да пошел он, — с нажимом сказал Деккер, тем более что сам совсем не был в этом уверен.

— Признаю, это — не то, что вы бы назвали послушанием закону. Но я ничего не могу поделать. Мой дед был прекрасным человеком, а они разрушили его карьеру.

Деккер подошел к ней, пытаясь отыскать почву для соглашения между ними.

— Думаю, — сказал он, сам не будучи уверенным, что это правда, — что устранение войн повредило многим хорошим людям.

— Они не устранили войны, Деккер. Они просто устранили армии, а их будет очень не хватать, когда грянет следующая война.

Деккер в изумлении уставился на девушку.

— Как может произойти следующая война? Чем в ней станут сражаться?

Вен покачала головой.

— Никогда не стоит недооценивать способность человечества отыскивать средства и способы воевать. Быть может, это атавизм, но я скучаю по прошедшим временам. Деккер? Разве вы, марсиане, никого не ненавидите?

— Ненавидим? Не думаю, — сказал он, копаясь в памяти. — Хотя немало есть людей, которые мне не нравятся.

— Нет, я имею в виду ненависть. Мой дед ненавидел япошек.

— Но Торо Танабе… — начал он, но Вен нетерпеливо оборвала его:

— Я не говорю о твоем проклятом соседе, я говорю о них всех. Дед говорил, что именно они избавились от войн, они и их Миротворцы. А теперь они всему хозяева.

Вен остановилась и посмотрела на него, как будто ожидая, что он что-нибудь скажет, но сказать Деккеру было нечего. Подобные разговоры были решительно немарсианскими, и таким образом не входили в его опыт — ну, если не считать семьи Нгемба из Масаи. Но Ни один из Нгемба никогда не произносил слова «ненависть».

— А как насчет нас? — спросила она. — Я имею в виду землян? Разве все марсиане не ненавидят грязевиков?

— Есть определенная доля страха, как мне кажется, — натянуто ответил Деккер, — и возмущения по поводу стоимости Бонов, и…

— Не страха. Ненависти. Разве ты не испытал бы удовлетворения, если бы с землянами что-нибудь случилось? Я не имею в виду убийства, может быть.

— Нет, — он с минуту подумал, а потом с нажимом повторил: — Нет.

— Ну, а я испытала бы, случись что-нибудь с япошками. Однажды мы надрали им задницу, и как бы мне хотелось, чтобы мы могли это сделать снова.

С минуту она сидела, погрузившись в задумчивость, потом ласково погладила его по щеке.

Для Деккера это простое прикосновение к его лицу изменило весь характер дискуссии.

— Понимаю, что ты хочешь сказать, — неопределенно сказал он.

На самом деле Деккер откровенно лгал, но, готовясь к повторению обычных их развлечений, сел рядом с ней и обнял за плечи. Оказалось, он ошибся в ее намерениях. Она не придвинулась к нему, как он того ожидал. Впрочем и не отстранилась. Она просто сидела, опираясь о край кушетки, и внимательно разглядывая Деккера. Потом Вен внезапно сказала:

— Почему ты так боишься войн?

Это заставило его выпрямиться.

— Я не боюсь войн, Вен. Просто на мой взгляд это — варварство. Всем нам лучше живется без них.

Но Вен настаивала.

— А ты уверен, что знаешь, о чем говоришь? Ты видел войну?

— Конечно, нет. Как я мог? Никто не видел.

— О, я не говорю о реальной, — нетерпеливо перебила она. — Я говорю о военном вирте.

Это его откровенно удивило.

— Я не знал, что существуют виртуалы войн.

— У тех, кто может себе это позволить, есть все, Деккер. Даже у тех, кто этого себе позволить не может, если у них были богатые дедушки, — с минуту она, размышляя, смотрела на него. — Конечно, они гораздо лучше, если сперва прийти в соответствующее настроение…

Он недоуменно поглядел на нее, потом просиял:

— О, ты хочешь сказать, если мы выпьем еще вина?

— Не совсем. Впрочем, думаю, вино тоже сойдет. Вопрос в том, хватит ли у тебя смелости испытать войну?

Если бы она не употребила слово «смелость», Деккер мог бы и отказаться. Без сомнения, именно поэтому она его и употребила; несколько минут спустя они уже были в ее спальне. Из шкафа она достала шлемы виртуальной реальности, надела ему на голову один из них и помогла распределить складки по плечам.

Шлем и плащ виртуальной реальности совсем не походили на марсианский тепловой скафандр, как обнаружил Деккер. На самом деле, были гораздо хуже. Как и в скафандре корабля-корректировщика, забрала у этого шлема не было. Хотя и здесь по его лицу пробегал поток свежего воздуха, но у него возникло все то же ощущение, как будто он задыхается в темноте. Когда Вен обратилась к нему, голос ее звучал невнятно и приглушенно:

— Ты готов? — спросила она.

— Как никогда.

— Тогда давай попробуем. То, что мы сейчас увидим, относится к Гражданской войне в Америке, к тому, что называется, Битвой Семи Дней. Начали…

Они действительно начали.

Не было никакого щелчка, никакой предупреждающей вспышки. Просто Деккер вдруг обнаружил, что смотрит на берега потока в десять метров шириной с топкими зарослями вокруг. Шлем давал впечатление полного погружения: задействовались не только зрение и слух, но и другие чувства. Поступающий к его ноздрям воздух был влажным и наполненным запахом горящей древесины — очевидно, от лагерных костров? — равно как и другим запахом гари, химическим, неприятным запахом, которых он не мог идентифицировать. Он слышал звуки отдаленных взрывов, врывавшихся в пение птиц и жужжание насекомых.

Услышав что-то позади себя, он оглянулся. Хотя вся сцена — он прекрасно это сознавал — была всего лишь создана компьютером, рисующим электронные образы на внутренней стороне его шлема, угол обзора изменился с движением тела. У излучины реки он увидел людей в синих мундирах, погонявших упряжку лошадей, которая пыталась вытянуть из воды пушку на противоположный берег.

Пушка. Это была настоящая война.

— Это — река Чикамони, — зазвучал у него в ушах голос Вен. — Перед нашими глазами разворачивается начало Битвы Семи Елей.

Деккер про себя нахмурился.

— Мне показалось, ты сказала Семь Дней.

— Не упрямься, Деккер. Семь Елей — одна из битв, составивших Сражение Семи Дней. Давай посмотрим на генералов.

Видение качнулось и сместилось. Теперь он смотрел на двух мужчин в серых мундирах, которые, стоя в стороне, склонились над картой. Один был высок и неопрятен, другой — не столь неряшлив, хотя его мундир был покрыт пятнами пота. За спиной генералов в лагерь в неровном строю въезжала на лошадях группа белокожих солдат, за спиной у каждого — винтовка. Сорок или пятьдесят темнокожих мужчин в гражданской одежде — в основном рубашки, хлопчатые штаны, босиком — тяжело дыша и покряхтывая, копали ров, чтобы создать земляные укрепления. Им в бурдюках подносили воду три чернокожие женщины в длинных юбках и шалях.

— Эти двое — командиры конфедератов, — говорила Вен. — Высокий — генерал Томас Джексон. Позже он прославится, и они назовут его «Каменной стеной», но пока он всего лишь командир одного из отрядов под началом генерала Роберта Е. Ли. Ли стоит рядом с ним. Он окажется величайшим из генералов этой войны, а сейчас ему только-только поручили командование армией Северной Вирджинии. Смотри дальше.

Еще одна быстрая смена панорамы. Деккер обнаружил, что смотрит на следующую группу, эта подле грязного тракта. По тракту по направлению к реке громыхали груженые повозки — той же самой Чинамоки? Деккер решил, что так; и эти люди тоже изучали карты.

— Это — противник, Деккер. Красивый моложавый мужчина в голубом — Джордж Мак-Клеллан. Он командует армиями северян, и они оккупируют Юг. Смотри, Деккер, сейчас он подвел свои войска на расстояние около ста километров от Ричмонда — это столица Конфедерации — и если Мак-Клеллану удастся прорваться и взять Ричмонд, война будет окончена.

— А он сможет?

— Нет, — сказала Вен, в голосе ее звучало превосходство. — Он бы мог, но не сделает этого. У ублюдка было для этого все необходимое, но он отступит потому, что его одурачит Ли. Если хочешь знать, как это произошло, это был просто позор. Северянам не удавалось взять Ричмонд еще в течение трех лет, да и впоследствии взял его не Мак-Клеллан. Знаешь, почему это сражение так интересно, Деккер? Потому что у Мак-Клеллана были все преимущества, а Ли тем не менее наподдал ему.

С минуту Вен молчала. Деккер заметил, что и здесь поют птицы и жужжат насекомые, и воздух столь же тепел и влажен, как и на противоположной стороне. Все шло не так скверно, как он предполагал. Леса были красивы. И эти древние люди не казались такими уж монстрами. Никто не казался раненым, и если это правдивый пример того, что такое война, то он, Деккер, не понимает, почему все считают их столь ужасными.

Но Вен Купферфельд продолжала:

— А теперь смотри. Помни, вся эта череда боев тянулась семь дней, так что, естественно, всею мы не увидим. Все, что нам удастся ухватить, это несколько самых жарких сцен…

Так Деккер Де Во впервые в своей жизни испробовал войны.

Пики, горячие точки сражения, как называла их Вен Купферфельд, отнюдь таковыми для Деккера не были. Они раскрывали для него пропасти, о каких раньше он даже не подозревал.

Война — дело не вежливых мужчин, мирно дискутирующих над причудливыми карами. Война была кровавой жестокостью и грязной смертью. Война была исполнена вони крови, экскрементов и паленого мяса. Война — это кричащие люди и пытающиеся встать на ноги лошади, у которых из распоротых желудков свисают мускулы. Война — это раненые солдаты, скорчившиеся за редутами, в то время как противник накатывается с бангонетами, а кавалерия рубит артиллеристов, прижатых к своей пушке. Война — это убийство, отвратительное, многообразное, не имеющее конца.

Вен почти наугад переключала вирт с одной сцены бойни на другую, не обращая внимания на время и последовательность событий. В какой-то момент Деккер увидел яростно палящее с пронзительно голубого неба белое солнце, в другой — людей хлестали потоки дождя, и укрытое тяжелыми тучами небо рвали молнии, или через промокший лес, отстреливаясь на ходу, отступали солдаты; а в следующий — в полуночной тьме оранжевые языки пламени из установленных на холме пушек лизали черные стволы, изливались на орущую массу людей на темных склонах под ними.

В первые несколько секунд Деккер успел увидеть все, что ему когда-либо хотелось знать о войне, но заставлял себя смотреть еще десять долгих минут. Ему требовалась уверенность в том, что он понял все, что следовало понять в этом древнем и забытом — но, очевидно, не окончательно забытом — отчете о воинственности из варварского прошлого человечества.

Потом он решил, что с него хватит. Быть может, узнать можно и больше, но Деккер Де Во не желал этого знания. Стащив с головы шлем, он положил аккуратно его рядом с собой на кровать, стараясь не запутать провода панели управления.

Рядом с ним в напряженной позе сидела Вен Купферфельд, руки судорожно сжаты на коленях, голова скрыта под массивным шлемом вирта. Убийства на земле Виргинии исчезли из поля зрения Деккера. То, что он видел вокруг себя, снова было теплой уютной спальней. Но, что было здесь совершенно неуместно, он продолжал слышать звуки продолжающейся битвы внутри шлема, слабые и отдаленные, но марсианин не знал, как от них отключиться. Он даже не попытался отключить звук с панели. Просто сидел на кровати.

Физически Деккеру не было дурно, просто тошнило от увиденного. Он терпеливо ждал, не произнося ни слова и не шевелясь, пока наконец Вен не сняла шлем, и слабые звуки бойни смолкли.

Вен сердито глянула на него.

— Ну, — спросила она. — Что ты думаешь?

Деккер подумал прежде, чем ответить.

— Я думаю, мне стыдно за человечество, — сказал он.

Прежде чем ответить Вен встала и аккуратно убрала шлемы. Потом с жалостью поглядела на него.

— Ну да, ты ведь истинный марсианин, не так ли? — сказала она, — Ты не желаешь смотреть в лицо тому, что на самом деле есть человечество.

— Мне не нравится, когда убивают людей.

— Почему это тебя так волнует, Деккер? — спросила она, становясь разумной. — В смерти нет никакого отклонения. Рано или поздно все умирают, и зачастую люди умирают гораздо более ужасной смертью, чем просто получить пулю в голову во время боя. Что плохого в том, что люди погибают во имя какой-то цели… потому что они настолько во что-то верят, что готовы отдать за это Свою жизнь?

— А во имя чего умирали эти люди? Ты сказала, что эта война тянулась годами. Насколько я успел увидеть, — сказал он, — они умирали ни за что.

— Это нет так, — ответила Вен, — потому что в этих сражениях победил Юг. Не важно, что произошло потом, на этот раз они победили. Естественно, были потери. В те семь дней Юг потерял двадцать тысяч человек, а Мак-Клеллан, быть может, немного больше.

Деккер посмотрел на нее в упор.

— Сорок тысяч убитых, — ошеломленно сказал он.

— О черт, не все они были убиты. Всего из потерь, на самом деле, были убиты или умерли от ранений около половины, но господи, Деккер, что с того? Это было очень давно. Какая разница, убиты они или нет? К сегодняшнему дню они все равно были бы мертвы, разве нет? Во всяком случае, не в этом дело.

— А в чем тогда?

— Победа, Деккер! Дело в победе Победа — вот, что главное, потому что если ты победил, ты можешь взять все, на что у тебя есть право, не важно, если кто-то говорит тебе, что ты не можешь этого сделать.

Она посмотрела на марсианина, и выражение ее лица несколько смягчилось.

— Хорошо, не будем больше теперь об этом говорить. Доверься мне, ты еще передумаешь, Деккер, когда немного подрастешь. А теперь не хочешь ли отправиться в постель?

Он внимательно смотрел на женщину, в которую, может быть, был влюблен. Она была очень красива, когда лежала, опираясь на локти, в постели, которую они делили. Она не улыбалась, но ее лицо покрывал румянец, и дыхание было учащенным.

Деккер покачал головой и встал.

— Думаю, не на этот раз, — сказал он трезво и вежливо. — Спасибо за обед и за вирт, но я думаю, я просто вернусь в общежитие.

30

Деккер некоторое время не виделся с Вен Купферфельд — то есть, видеть-то он ее видел, и даже когда приходилось, разговаривал с ней во время занятий, и она довольно дружелюбно отвечала ему тем же. Вот и все. Вен, казалось, вполне Готова была ждать, пока выветрится дурное настроение Деккера. Никто из них не упоминал вирт Гражданской войны, который они смотрели вместе, и ни один из них не делал ни одного шага к тому, чтобы снова провести вечер вместе. Все шло своим чередом, как будто никакого их романа и в помине не было.

Однако он все же имел место. Он оставил Деккера в смятении, это не прошло без последствий. Это даже мешало его работе, так что Аннете Бэнкрофт приходилось одергивать его перед всем классом за то, что он видит сны наяву. После одного из таких занятий она остановила Деккера, когда он уже собирался уходить.

— Что с тобой, Де Во? — спросила она не без озабоченности.

Деккер в ответ пожал печами.

— Есть о чем подумать, — сказал он.

С минуту она молча смотрела на него.

— Я знаю о твоем отце, — сказала она и выжидающе замолкла.

Деккер не ответил. Она еще помолчала, потом тон ее стал деловым:

— Что бы оно там ни было, лучше с этим разобраться. Согласно твоему делу, подходит время твоего интервью с психологом, так что я договорилась о твоей встрече с ним на сегодняшний вечер. Отметься у доктора Келем. Если что-то тебя беспокоит, дай ей возможность попытаться помочь тебе. До сих пор у тебя все шло хорошо. Не пускай всего на ветер.

Деккер с минуту подумал, потом сказал:

— Спасибо.

Он говорил почти серьезно, поскольку прекрасно видел, что Аннета старается помочь ему. Не ее вина, что она не в состоянии этого сделать.

Деккер не ожидал от интервью с доктором Мерседес Келем ничего особенного, и не получил большего, чем ожидал. Просто рутина. На этот раз от него не потребовали раздеться, а к обычным проверкам и помехам во время тестирования он был вполне готов. Когда Келем после всех тестов велела ему сесть и стала выспрашивать о проблемах, какие могли у него возникнуть, Деккер и к этому оказался подготовлен. Использовав подсказку, содержащуюся в словах Аннеты, он выдал готовую историю о смерти отца и своем беспокойстве о возможной конкуренции со стороны ферм-обитантов, так что имя Вен Купферфельд в этом разговоре даже ни разу не всплыло.

Как не была затронута и тема войны. И когда доктор отпустила Деккера, он был вполне уверен, что женщина не собирается вносить никаких резко отрицательных записей в его личное дело. Ему удалось даже, как он успел заметить, застать конец обеда в столовой.

Поел Деккер быстро и в одиночестве, и по окончании еды почувствовал себя гораздо лучше. Нет ничего реального, о чем стоило бы волноваться, думал он. Ну хорошо, в характере Вен Купферфельд есть свои отвратительные стороны, и что с того? есть они и у большинства людей — если они не марсиане, — и при этом они никак не относятся к тем тайным, извращенным животным потребностям, на которые действительно следовало бы обращать внимание. Ведь именно с ними, как полагается, должны разбираться на занятиях по общественному поведению и снижению враждебности. Очевидно, занятия делали свое дело. Они не были столь успешны, как тренинги мягкости на Марсе, но что в таком случае было? А результаты совершено ясны. Даже земляне не воюют больше.

Он настолько убедил себя, что разобрался со всеми своими проблемами, что был удивлен, когда, вернувшись к себе, обнаружил, что ожидающий его Торо Танабе смотрит на него с нескрываемым беспокойством.

— Ну и как все прошло? — спросил Танабе.

Деккер пожал плечами.

— Обычная рутина. В любом случае, Келем — не такая дрянь, как Мак-Кьюн.

— Да уж, таких, как она, немного, — согласился Танабе.

Но даже такой эгоцентрик, как Танабе, не пожелал оставить все, как есть. Какое-то время он внимательно изучал лицо Деккера, а потом снова спросил соседа.

— Совершенно очевидно, что тебя что-то беспокоит. Что?

— Ничего, — ответил Деккер, но потом передумал. — Я кое-что видел прошлой ночью, — сознался он. — Танабе, ты когда-нибудь слышал о виртуалах войн? Я имею в виду те, которые содержат действительно кровавые сцены… там, где у людей взрывом вырывает кишки… прямо у тебя на глазах?

Сперва Танабе удивился, но потом слова Деккера его, казалось, позабавили.

— Ну, конечно, Де Во. Иногда я почти забываю, что ты марсианин и не знаешь того, что известно всем. Такие виртуалы естественно существуют, их еще называют «понюшки». Поступают они в самых разных видах. Не только войны, но истории, наполненные всевозможными видами пыток и смерти, и насилием толпы, и убийствами, и изнасилованиями… Послушай, Де Во, мне не хотелось бы, чтобы у тебя создалось неверное представление. Сам я ими не увлекаюсь, но, к несчастью, похоже, существует значительное число людей, которым они нравятся. Нет такого города на Земле, где нельзя было бы купить подобные виртуалы.

— Это просто шокирует! Там же убивают людей!

На это Танабе громко расхохотался. Подняв руку, чтобы прикрыть рот, он сказал:

— О, Де Во, ты просто бесценен. Ты думаешь, всех этих людей на самом деле убивают? Но ты просто недооцениваешь специалистов по виртуалам. Естественно, большая часть самых жестоких сцен смоделирована компьютером. Примечательно, насколько они могут казаться реальными.

— Большая часть?

Танабе явно испытывал неловкость.

— Ну, конечно, это противозаконно — действительно убивать людей для изготовления вирта. И все же — но, пожалуйста, помни, что я повторяю слухи — говорят, что некоторые из этих убийств… как бы это сказать?.. неотредактированы. То есть, может быть, только может быть, часть этих смертей настоящие. Хотя, конечно, я полагаю, актеры об этом не подозревают, когда нанимаются на работу.

Танабе помедлил, а потом деликатно спросил:

— Ты сам видел такой вирт?

Деккер кивнул, на что Танабе тяжело вздохнул.

— Я же говорил тебе, что эта женщина тебя съест, Де Во, — сказал он.

Проблема заключалась в том, что Деккер наслаждался обществом Вен Купферфельд. Ему не хватало ее. И даже не в том дело, что ему не хватало их очень впечатляющих занятий любовью, хотя с течением времени он начал тосковать по ним все больше и больше. Ему не хватало ее прикосновений, ее голоса, разговоров, встреч и знания, что они встретятся, чтобы заняться любовью и снова говорить. Он тосковал по тем самым различиям, которые разделяли их: не так часто ему выпадал шанс интимно поговорить с кем-то, кто столь же отличался от него, как Вен Купферфельд. Нет, он не перестал считать, что она не права. Но увлекательно было наблюдать, насколько глубоко уводило ее сознание своей правоты на кривую дорожку.

И к тому же она всегда была поблизости. В классе он мог видеть ее за назначенным ей пультом, на полпути через бункер от его собственного. Макушка ее светлой головы всегда была видна, когда она наклонялась над пультом управления. С того места, где сидел он, она казалась окруженной сиянием, испускаемым Сатурном, и несколько комет кружили вокруг ее головы. Она никогда не смотрела в его сторону, по крайней мере, он никогда этого не замечал. Вен с головой уходила в работу. Какой бы ни была Вен Купферфельд, напоминал себе Деккер, она отличный студент и трудяга Она заслуживает получить то, чего хочет…

Хотя, как думал он, не все, чего ей бы хотелось.

Над его головой из динамика раздался голос Аннеты Бэнкрофт:

— Твоя очередь, Де Во. На слове «цель» твой пульт будет подключен. Цель.

Пульт перед глазами Деккера в дюжине точек мигнул разноцветными огнями, потом стало тихо. Ему предстояло теперь контролировать в этом бункере огромный виртуальный планетарий, представляющий собой солнечную систему. Он знал, что она движется, каждый объект следует своей собственной орбите, хотя, конечно, движения самих планет оставались ему невидимы. Даже Меркурий, обращающийся вокруг Солнца всего лишь за восемьдесят восемь дней, на дисплее полз совершенно незаметно. Во всем огромном бункере лишь немного было признаков движения. Деккер мог видеть две естественные луны Марса и его три орбитальных станции, которые медленно ползли вокруг планеты, и три кометы — вот они-то действительно двигались — вблизи перигелия.

Эти кометы были первыми объектами, которые Деккер стал проверять со своего пульта. Обе траектории были оптимальными.

Это давало небольшую передышку, поскольку именно у перигелия контролю следовало быть особенно точным. Если комета не выйдет из своего падения к Солнцу с правильным вектором и скоростью, это может привести к серьезным неприятностям. Тогда контролерам Со-Марс Два придется приложить все силы, чтобы выправить последний этап ее полета к встрече с Марсом. Иногда это не удавалось, и целая дорогостоящая комета, со всеми затратами времени и инструментов, оказывалась безвозвратно потеряна — ну, не совершенно безвозвратно, поскольку когда-нибудь она достигнет апогелия и начнет падать обратно.

Но до тех пор возможно придется ждать около сотни лет.

К тому времени, когда объявили перерыв на ленч, Деккер послал приказы на четыре взрыва, причем два из них пришлись на одну и ту же комету — орбитальные элементы проклятой 3Р-Т38 оставались неверны и после первого корректировочного взрыва. Деккер с помощью компьютеров подтвердил, что остальные восемнадцать подконтрольных кометы не нуждаются в корректировке курса. Проходя мимо нее к двери, он кивнул Аннете Бэнкрофт.

— Простите за этот дополнительный взрыв.

Она пожала плечами.

— Тебе попалась нестабильная комета, — сказала она. — Я сверилась с контроллером Co-Марс. У нее тоже были проблемы с ЗР-Т38.

Это принесло Деккеру немалое облегчение. Деккер знал, что иногда установка змеи инструментов оказывалась недостаточно точна или в самой комете могли оказаться пустоты или скопления свободно связанного материала, пропущенные сенсорами. На следующем занятии надо будет внимательнее присматривать за этой кометой.

Аннета подняла руку, чтобы удержать его.

— Доктор Келем пропустила тебя, — сказала она.

Деккер кивнул. Так он и предположил, раз он все еще в классе. Впрочем, Аннета не собиралась заканчивать разговор. Аннета сказала:

— Ты ведь не позволишь оргазмам вытеснить у тебя из головы занятия, Де Во. Мне ведь не нужно об этом тебя предупреждать, не так ли?

— Нет.

— Но я тем не менее тебе об этом говорю, ясно? — продолжала она. — Вен Купферфельд хороша. Мне бы хотелось, чтобы вы оба прошли, потому что вы как раз того сорта люди, какие нам нужны в космосе. Скоро я сама вернусь туда обратно, и я была бы счастлива работать с любым из вас. Но, — добавила она, — быть может, не с вами обоими в одном и том же месте.

На том их беседа и закончилась. После того как Бэнкрофт отпустила его, Деккер прокручивал их в голове всю дорогу в столовую, пытаясь сообразить, какое именно скрытое сообщение пыталась передать ему инструктор. Что за земные штучки! На Марсе люди просто выходили и говорили, что лежало у них на сердце, во всяком случае, если это не было оскорбительно. Почему земляне не могут вести себя также?

К тому времени, когда он добрался до столовой, его сокурсники уже заполнили три стола, и ни у одного из них не оставалось свободных мест. Сяопин Йе, как бы извиняясь, улыбнулась ему, но это было более чем компенсировано неприкрыто враждебным взглядом Джей-Джона Бельстера.

Он сел в одиночестве и был удивлен несколько минут спустя, когда кто-то поставил свой поднос наискосок от его собственного. Когда Деккер поднял глаза на этого вновь подошедшего, им оказалась Вен Купферфельд.

— Привет, — весело сказала она.

Деккер хмыкнул в ответ, на что девушка улыбнулась.

— Ты все еще злишься на меня. Тебе и вправду не понравился мой вирт. Он, пожалуй, был слишком кровавым для первого раза. А ты думал это реально?

Деккер только пожал плечами, а она, уговаривая, продолжала:

— Но, Деккер, это ведь не могло быть реальностью, правда? В шестидесятых годах девятнадцатого века не было никакого оборудования для записи виртуалов. Знаешь, это — просто инсценировка. Вроде тех, что они делают для коллекционеров.

Деккер положил вилку на стол и уставился на девушку.

— Но люди покупают подобные вещи?

— Конечно, люди покупают подобные вещи! Не каждый. Слабак, не способный выдержать… — она оборвала себе на середине» фразы. — Прости. Я не хотела тебя обижать. Я просто хотела сказать, что у людей бывают различные вкусы.

Деккер снова принялся за еду, обдумывая ее слова. Потом он проглотил ложку картофельного пюре и жаркого из убитого-животного и сказал:

— Ну, то, что видели мы, было реально, не так ли? Авторы не все инсценировали. Если люди достаточно больны, чтобы хотеть смотреть на разыгрываемое перед ними убийство, это печально. Но когда это происходило на самом деле, это было реально.

— Но это же — история, Деккер!

— Это — та история, которую, как предполагается, мы переросли, — поправил он.

Вен покачала головой.

— Деккер, ты просто не понимаешь. Война — это не просто убийство. Конечно, во время Семи Дней было немало потерь — вот почему это столь прославленная битва — но не все сражения таковы. Некоторые величайшие в истории победы были одержаны без единою выстрела. Взгляни на то, как Адольф Гитлер завоевал Австрию и Чехословакию. Он просто ввел свои танки. Никто не был убит, вообще не было никакого сопротивления, поскольку все знали, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет. Взгляни на то, как американцы усмирили русских. Ни единого выстрела. Один только факт, что они могли бы это сделать, добыл им победу.

Деккер с минуту это обдумывал, потом покачал головой.

— Это не играет никакой роли. Я мало знаю о войнах, но с точки зрения статистики, сколько войн было выиграно без гибели людей? Одна, из десяти, может быть?

— И того меньше, — признала Вен. — Обычно обе стороны несут потери. Но войны возможны.

— Предположим. Но даже и в этом случае, единственной причиной, почему побеждают какие-то люди, остается то, что они способны убивать. Делают ли они это на самом деле или нет, не играет особой роли. Убийство — это неверно, Вен. Сила — это неверно.

— Даже ради правого дела?

Деккеру, когда он глядел на сидящую через стол Вен, казалось, что она стала еще красивее, защищая свою точку зрения. Чувство справедливости заставляло его дать ей шанс выговорить все, что у нее накопилось. Честность и, быть может, до какой-то мельчайшей степени слабый запах духов, доносящийся через стол.

— Кто может судить, какое дело правое, какое нет.

— Естественно, каждый сам должен решать это для себя. Даже если это всего лишь ты, и весь мир полагает, что ты сошел с ума — быть может особенно, если это так. Деккер, ты знаешь, кто такой террорист?

Марсианин смотрел на нее с кривой улыбкой. Как женщины умеют переключаться в подобных спорах!

— Конечно, я знаю, кто такие террористы. У вас на Земле их было когда-то немало. Я знаю также, кто такие динозавры, и те, и другие вымерли.

Вен поставила локти на стол по обе стороны тарелки с остывающим ленчем и подалась вперед, чтобы взглянуть прямо ему в глаза.

— Быть может, меня это не привлекает в той же степени, что тебя. Разве так уж было бы плохо, если бы время от времени вокруг бродил плезиозавр? Разве ты не в состоянии представить себе, как этакая громадина продирается где-то через джунгли?

Деккер рассмеялся.

— Так, чтобы ты могла пристрелить его, как льва.

Вен выглядела пораженной, потом едва ли не рассердилась.

— Черт побери, Деккер! Слушай, что говоришь, кто-то ведь может подслушать. Нарушавшие этот закон подлежат экстрадиции.

— Прости. Просто у меня создалось такое впечатление, что убийство примешивается почти ко всему, о чем тебе хочется говорить.

— А почему бы и нет? Убивать — вполне естественно. Мы сами это делаем или платим мясникам, чтобы они делали это за нас. Иначе у нас на столе Не было бы никакого мяса. И террористы тоже вполне естественны.

— Да, нет же, черт побери, — запротестовал он. — Я читал достаточно по вашей истории, чтобы это понять. Террористы подбрасывали бомбы, угоняли самолеты, убивали ни в чем не повинных людей.

— Верно, — отозвалась она, — но это ведь и твоя история, не так ли? Откуда пришли марсиане?

Деккер поерзал, ему было неуютно.

— Думаю, ты обязательно должна настоять на своем. На чем же?

— Смысл в том, что терроризм — это то, что ты делаешь, когда все шансы решительно против тебя, что у тебя просто нет иного выбора. Ты знаешь, где находится Израиль?

— Где-то около Египта? — наугад спросил он.

— Приблизительно. Это — великая маленькая страна, Деккер. Дедушка Джим и туда меня возил, потому что ему хотелось посмотреть, во что превратились террористы после того, как победили. Террористы управляют этой страной, Деккер, или, по крайней мере, террористами были их предки. Теперь их перестали называть политиками. Теперь их зовут государственными людьми. Но это были террористы — Иргун Цваи Леуми и им подобные, — кто подбрасывал бомбы и убивал невинных людей, но именно прежде всего они подарили им эту страну. Ты же сам был в Кении! Так что ты знаешь о мао-мао и Йомо Кеньятта — отце этой страны, как они стали называть его позднее. После того, как перестали звать его пришедшим к власти убийцей.

Прежде чем заговорить, Деккер доел картофельное пюре. Вен терпеливо ждала. Наконец он сказал:

— Мне все равно, как ты их называешь. Убийцы остаются убийцами. Прости, Вен. Мы просто не придем к соглашению.

Через какое-то время Вен произнесла:

— Жаль, — и ушла, оставив нетронутым свой ленч.

31

На этапе Пятой фазы усилия начинали приносить плоды. К тому времени, как комета завершала свое долгое падение к Солнцу, пробегала по перигелию, и вектором направлялась к Марсу, курс ее был уже установлен, и относительная скорость падала до нескольких километров в секунду. Этот последний шаг мог быть убийственным.

Вот тут-то и подключались орбитальные станции Марса.

Последние несколько дней жизни кометы они контролировали ее путь. По мере того, как комета нагоняла планету, контролировать ее становилось все легче, так как уменьшалось расстояние, и время ответа и реакции инструментов становилось все короче и короче. Корректировочные взрывы происходили почти сразу же после отдачи команды. Но в то же время становилась все более существенной точность наведения. Не может же комета рухнуть просто так куда-нибудь на старую ломкую поверхность Марса. Не должна она упасть и в радиусе пятисот километров от дема или индустриального центра. Не должна она ударить в Валлес Маринерис или Олимпус Монс, или любую другую из сотен особенностей поверхности Марса, потому что они, как было постановлено, являются местами значительной ценности. Короче, комета должна приземлиться в предназначенном для этого месте, с вероятностью радиусной ошибки не более чем в двести километров — а это касается девяноста девяти процентов ее осколков.

Так что последние часы жизни планеты оказываются для нее самыми заполненными за все время ее существования. Необходимо установить окончательное место удара. Ее Аугенштейны должны быть вырваны из ее же тела и отосланы на безопасное расстояние на орбите для последующего возвращения — естественно, никакая антиматерия не может войти в атмосферу Марса, как бы скудна она не была. Разбивающие планету на части заряды должны взорваться точно в заданной последовательности, с точно заданной силой, чтобы при приземлении превратить единый, все разрушающий шар в дождь осколков. И нигде нельзя допустить ошибки.

32

К Пятой фазе из курса Деккера Де Во осталось только двадцать девять человек. Это было не хуже, чем можно было того ожидать, исходя из нормального процента отсева, но другой факт оказался гораздо более неприятным. Сам Деккер в списке классе упал до одиннадцатого места.

Этого он и вовсе не ожидал. Во всем виновата Вен Купферфельд, мрачно говорил он самому себе. Если бы он не тратил столько времени на разыгрывание одуревшего от любви Ромео перед этой кровожадной Джульеттой, он был бы сейчас на самом верху, там, где ему место. Но слава Богу, все кончено, и теперь он может вернуться к тому, что действительно имеет значение.

Несколько раздражало, впрочем, видеть, что имя Вен Купферфельд по-прежнему красуется номером первым.

Еще более неприятно было глядеть в лицо тому факту, что он не перестает о ней думать. Ему не хватало Вен Купферфельд. Он тосковал по ней: по ее болтовне, ее прикосновению, светлым волосам, запаху духов, теплу ее тела рядом, когда они дремали в ее более чем комфортабельной постели — да, ему не хватало даже ее поразительно жесткого взгляда на мир, который был, конечно же, неверным и даже по всем разумным стандартам отвратительным? Но все же ее собственным. Конечно, они безоговорочно разошлись во взглядах на основополагающие вопросы человеческих ценностей. И все же их разногласия были интересны.

Деккер смутно чувствовал себя обманутым тем, как эта женщина вновь и вновь пробиралась в его мысли. Это было нечестно. Ему казалось, что при сложившихся обстоятельствах тот факт, что они перестали быть любовниками, должен быть воспринят очень легко. В конце концов, это же он принял решение о разрыве. Но все было не так просто.

Хорошим было то, что Пятую фазу от Шестой отделяло только четыре недели, а Шестая фаза окончится тем, что Деккер на самом деле отправится укрощать кометы для Марса — в том случае, если его отметки поднимутся на полагающуюся им высоту. Этому марсианин и посвятил все свое время.

Упрощало ему учебу то, что во время Пятой фазы он действительно видел, как происходит озеленение Марса. Каждый рабочий пульт в учебном центре был снабжен своими собственными моделями, точнее двумя их наборами. Если студент выбирал один из них, на дисплее перед ним возникала поверхность Марса. Если он выбирал другой, то видел бункер, такой же, как на Со-Марс станциях, но гораздо меньших размеров; он не показывал ничего, кроме региона вокруг тянущегося сегмента орбиты Марса. Остальная часть Солнечной системы в данном случае значения не имела. Если не считать какого-нибудь корабля поблизости, контролеры на орбите заботились лишь о Марсе, его лунах и трех орбитальных станциях… и цепочек неспешно ползущих точек, обозначающих кометы — теперь все они были отмечены желтым. Теперь задачей орбитальных станций становилось контролировать последний участок их пути до приземления на Марс.

Инструктором Пятой фазы оказался марсианин по имени Мерик Чопфард.

— Чоп-хард, — произнес Деккер, в первый раз обращаясь к преподавателю.

Но тот довольно дружелюбно исправил его:

— Чоп-фард, — сказал он.

Однако, как бы он ни произносил свое имя, Деккер был рад ему. Чопфард был единственным, сколько помнил Деккер, марсианином, занимавшим сколь бы то ни было серьезный пост в предприятии, посвященном возрождению Марса. Ну довольно серьезный — сколько власти может быть у преподавателя? По крайней мере, это доказывало, что марсиан не всегда ограничивали самым низким уровнем этого кланового учреждения, где главенствовали земляне.

На первом же занятии Чопфард начал с распределения рабочих пультов.

— Выбирайте любой. Просто садитесь и ознакомьтесь с приборами контроля.

Особой конкуренции в выборе мест не было: Курс сократился до всего лишь двадцати одного выжившего, и оставшихся едва хватило на то, чтобы занять половину имеющегося пространства.

Требующей наибольшей концентрации частью работы стала показанная на модели орбита: именно там формировалась окончательная траектория подхода кометы к поверхности планеты, и производились работы по разделению гигантской кометы на управляемые куски.

Впрочем, Деккера это не особенно увлекало. Когда позволяло время, он наслаждался, переключая дисплей с экрана поступающих данных на экран с панорамой поверхности планеты. Вид был просто восхитительный. Орбитальные станции Марса располагались на пятичасовой орбите, кружа к планете даже ближе, чем две небольшие луны. И на экране Деккеру был виден медленно проплывающий под ним марсианский ландшафт. Он без особого труда мог распознать географические особенности, вне зависимости от того, что происходило в данный момент на поверхности — день или ночь. Работу сенсоров станции не ограничивало наличие или отсутствие видимого света. Деккеру даже удавалось разглядеть местоположение отдельных демов, хотя при грубом разрешении экранов модели едва ли можно было различить крохотные строения. У Деккера даже перехватило дыхание, когда из-за горизонта к нему медленно поплыла панорама горы, на склоне которой располагался Сагдаев.

И он видел, как на самом деле происходит приземление комет. Ну, не действительно «на самом деле». Как и все в учебном центре, это были или модели, или записи последовательности событий, которые уже имели место, но менее увлекательными от этого они не становились. На одном из занятий ему посчастливилось увидеть два, одно за другим, таких приземления: одно произошло точно на линии восхода, другое — на расстоянии восьмисот километров и полчаса спустя. Он видел, как облаками из пяти десятков точек поднимаются кипящие газы, испускаемые при приземлении каждым из фрагментов.

Облака газов напоминали вырастающие в небо грибы… и с изумлением Деккер вдруг осознал, что они не рассеиваются сразу. У него не было больше Вен Купферфельд, но взамен нее появилось нечто гораздо более важное: Марс стал возвращаться к жизни.

Когда он тем вечером вернулся домой, его ожидали два сообщения. Сначала он проиграл то, что пришло по времени первым. К глубокому его удивлению оно оказалось от его старого соученика из Найроби, Уолтера Нгемба.

Странно, думал Деккер, что Нгемба послал ему заранее записанное сообщение вместо того, чтобы просто позвонить. Из-за разницы во времени? И уж конечно же, не для того, чтобы сэкономить на стоимости двустороннего разговора. Когда изображение кенийца вспыхнуло на экране, Деккеру показалось, что Уолтер совсем не изменился — та же хорошо сидящая, отглаженная рубашка, те же старательно расчесанные волосы, та же открытая улыбка, — но когда Уолтер заговорил, улыбка погасла.

— Деккер, друг мой, как ни печально это говорить, но я все же должен сказать тебе, что не смогу присоединиться к тебе в Денвере. В свой день рождения я рассказал отцу о своем желании подать заявление на обучение по проекту. Отец просил подождать, пока он не сделает несколько запросов, и я согласился. Когда ответы пришли, он пригласил меня в свой кабинет и дал прочесть информацию с экрана.

— Деккер, боюсь, для меня нет никакого смысла подавать заявление. Мне не позволили сказать, с каким детективным агентством консультировался отец, но я убежден, что их отчеты вполне надежны. В них говорится, что необходимость в экопоэзисе Марса постоянно снижается, поскольку оправдывающая его продукция гораздо быстрее и дешевле может быть произведена иными способами. Я полагаю, здесь имеются в виду те фермы-обитанты, которые сейчас строят японцы. В отчетах также сказано, что в течение ближайших двух месяцев весь проект будет пересмотрен. Боюсь, это означает, что он будет свернут. В данных обстоятельствах, сказал отец, нет никакого смысла подавать заявление. Я был вынужден согласиться. Так что, как это не печально, мы там с тобой не увидимся. Но, Деккер, пожалуйста, помни, если учебный центр закроется, мы всегда будем рады видеть тебя у нас на ферме.

Когда сообщение закончилось, Деккер еще какое-то время глядел в пустой экран. Это, по крайней мере, думал он, объясняет, почему Уолтер не воспользовался прямой почтой: ему не хотелось, чтобы Деккер задавал вопросы об этих источниках информации. Но насколько они надежны?

Заметив какое-то движение у дверей комнаты Торо Танабе, Деккер поднял глаза. У двери с виноватым видом стоял японец, Увидев обвиняющий взгляд Деккера, Торо, как бы извиняясь, кашлянул.

— Пожалуйста, прости меня, Де Во. Я не собирался подслушивать.

— Но все же подслушал.

— Да, я слышал, — он помедлил, а потом поспешно добавил: — По-моему, со стороны этого африканца некрасиво обвинять японцев. Ты же знаешь, не мы одни этим занимаемся.

— Но ведь твой собственный отец вложил деньги в обитанты, разве нет?

— Да, он вложил и не мало, — признал Танабе. — Но пожалуйста, помни, что мой отец бизнесмен. В бизнесе требуется практичность. Обитанты смогут производить продукцию в значительных количествах и менее чем через десять лет. А сколько этого придется ждать от Марса? В лучшем случае, еще лет сорок, а то и все пятьдесят. Так что, боюсь, в этих отчетах может быть значительная доля правды, хотя я не стал бы со всей определенностью говорить, что свернут весь проект.

— …но Деккер, — умоляюще добавил он, — не думай, что мы, японцы, не желаем помогать твоей планете. И я тоже не хочу, чтобы проект свернули. Я ведь, в конце концов, здесь.

Он не стал ждать ответа, удалившись к себе в комнату и прикрыв за собой дверь. Через минуту однако Танабе появился вновь с перекинутым через локоть пальто и удалился из их комнаты, не сказав Деккеру больше ни слова.

Деккер вздохнул. Ну, подумал он, он уже достаточно наслушался слухов о том, что проект в опасности. Если предположить, что все они правдивы, то что ему делать? Ничего, кроме того, что он делает сейчас: продолжать учиться и надеяться, что все эти слухи окажутся ложными… Потом он вспомнил о втором сообщении. Это была аудиопочта и, как тут же сообразил Деккер, пришла она от матери.

Деккеру захотелось увидеть мать, поскольку доносившийся из динамика голос Герти Де Во был очень усталым.

— У меня есть хорошие новости и плохие новости. Хорошие — в том, что я, может быть, вскоре увижусь с тобой, Дек, потому что мне придется приехать на Землю, на конференцию по вопросу Бонов. Плохая же новость — в том, что я вынуждена присутствовать на ней. Меня назначил Совет Общин. Земляне тянут с новым выпуском. Они хотят пересмотреть условия, и основательно давят на нас по этому поводу. Но раз уж я еду на Землю, я собираюсь украсть немного времени для себя самой и попасть на вручение аттестатов академии.

Вот и все.

Через пару минут Деккер выключил экран, встал, умылся и отправился в столовую. Шел он один. То, что Торо Танабе ушел, не дожидаясь его, Деккера ничуть не беспокоило. В данный момент ему не особенно хотелось разговаривать с Танабе. Наоборот, марсианину хотелось в одиночестве привести в порядок свои мысли.

А мысли эти были безрадостны. Действительно, большим удовольствием было думать, что вскоре здесь, возможно, окажется Герти Де Во — быть может, даже увидит, как он получит назначение. Но остальные мысли, заполонившие его голову, были гораздо менее приятными. Пересмотреть условия! Но Марсу просто нечего больше дать. И так ближайшие шесть поколений марсиан по уши в долгах у Земли! Как бы ему хотелось, чтобы мать была уже здесь, чтобы можно было обсудить все это с ней. Или с отцом. Или даже, если просматривать список тех, с кем бы ему хотелось поговорить, с Вен Купферфельд. Вероятно, фактов ей известно не больше, чем ему самому, но, возможно, она смогла бы ему помочь понять, что кроется за всем этим, или просто сказала бы, чего, на самом деле, добиваются земляне. У них и так уже все есть. Разве не могли бы они выделить немного помощи своим собратьям на Марсе?

То, что Деккер задал себе правильный вопрос, дало ему ответ. Он точно знал, что бы сказала Вен и как бы она смеялась над ним, говоря ему это. Земляне, без сомнения, добиваются тога, чего они добиваются всегда. Они хотят больше.

Аппетита у Деккера не было, но он все же забрал со стойки поднос. Когда он устроился в том углу столовой, где обычно собирался его курс, он задумался, не поговорить ли с кем-нибудь из них о мучающих его вопросах. Однако такой возможности ему не представилось. Весь курс был занят болтовней о чем-то еще, какой-то новой истории, которая разворачивалась у всех на глазах. Говорили, что студенты только что выпущенного курса уже получили свои назначения. Все они отправляются на Co-Марс Два вне зависимости от квалификации и поданных заявлений.

Подходя к столу, Деккер услышал голос Танабе.

— Это из-за психологического тестирования, — говорил японец, размахивая вилкой. — Де Во, ты слышал? У них там, должно быть, есть своя собственная Роза Мак-Кьюн. Co-Марс Два послала на Землю половину своего персонала по причине «нестабильности», и теперь у них не хватает рабочих рук.

Сяопин Йе подняла глаза от тарелки с супом.

— Это значит, что мы сразу отправимся в космос, — сказала она. — Это хорошо.

— Но это совсем не то, к чему я стремлюсь. Я собирался направиться прямиком в сам Оорт, — проворчал кто-то еще.

Этого хотел и Деккер Де Во. Этого хотелось большинству из них, Поскольку в Оортовом облаке оплата была гораздо выше и слава громче.

Потом, обдумав складывающуюся ситуацию, Деккер решил выжать из нее все возможное.

— Пожалуй, — сказал он, — я подам заявление на орбитальную станцию.

Чем больше он об этом думал, тем больше нравилась ему эта идея.

— Да, определенно я бы хотел отправиться туда.

У орбитальных станций было одно Существенное преимущество. Они находились на расстоянии каких-то нескольких сотен километров, на нескольких световых дней от самого Марса, и можно питать надежду, что время от времени ему удастся ездить домой. У обслуживающего персонала орбитальных станций бывают отпуска. Много ведь и не требуется: недельный отпуск позволит ему проводить пять дней в Сагдаеве.

Тут Деккер увидел, что Джей-Джон Бельстер смотрит на него через стол с каким-то чуть насмешливым, чуть презрительным выражением. Однако на его слова ответил не Бельстер, а Танабе:

— Ты прослушал, Де Во. Об орбитальных станциях я ничего не говорил. А говорил я о Co-Марсе. Вот там-то у них проблемы, и туда-то все и отправятся. По-моему, люди на орбитальных станциях не ломаются так быстро, поскольку оказались под гораздо меньшим напряжением.

— А вот это и странно, разве нет? — раздумчиво сказала Йе. — Я имею в виду не команды на орбите Марса, а других. С командами в Оорте ничего подобного ведь не случалось, так? Я ничего не слышала о том, чтобы их пачками высылали на Землю из-за каких-то психологических проблем. А ведь взрыватели переживают гораздо больший стресс, так что логичнее было бы, если бы там люди ломались быстрее.

Тут вмешался сидевший через стол Джей-Джон Бельстер:

— А они и ломаются. Можешь на это рассчитывать, потому что там, в облаке, всем приходится нелегко. Выдержать это под силу только сильным людям, а не тем, кто напивается или накачивает себя наркотиками. Вспомните отца Де Во.

Когда Деккер уходил из столовой, с ним вышла Сяопин Йе.

— Прости меня, Деккер, — предложила она начать разговор через пару минут, — но мне кажется, тебя что-то беспокоит.

— Ничего особенного.

Она покачала головой.

— Этот человек, — сказала она, — Бельстер — нечестный человек. Он — не чета тебе.

— Но он ведь марсианин?

— Нет, — отрезала она. — Не думаю. Он был когда-то марсианином, а теперь он — такой же жадный хапуга, как и все остальные. Он хочет большего, чем у него есть на то право, и ничто его не удовлетворит.

Деккер остановился посмотреть на женщину. Она что, читает его мысли?

— Но это не так, — сказал он, роясь в памяти в поисках чего-то забытого, что объяснило бы, что именно не так. И найдя, добавил: — Это — Закон плота, — с триумфом выговорил он.

— А что такое Закон плота?

— Он говорит, что не стоит стремиться к нечестному преимуществу друг над другом. Каждый должен быть удовлетворен, или у всех дела станут идти скверно.

— Разумный закон, — сказала Сяопин. — Жаль, что Джей-Джон Бельстер этого не понимает. Доброй ночи.

Она оставила его стоять посреди коридора. Деккер был недоволен самим собой и всем миром, и ему совсем не хотелось возвращаться в свою комнату и к Торо Танабе. И учиться ему не особенно хотелось. Он и так занимался достаточно с тех пор, как его перестала отвлекать от этого Вен Купферфельд.

Стемнело, и откуда-то тянуло холодом. Деккер на мгновение задумался, оглядываясь по сторонам. Он был удивлен, заметив, что у входа в столовую стоит Джей-Джон Бельстер и смотрит на него в упор. Но Бельстер не сделал Никакой попытки подойти к нему, а Деккеру совсем не хотелось идти к Бельстеру. Повинуясь минутному импульсу, Деккер повернулся и направился вверх по склону к учебному центру. Если он не собирается заниматься, то можно занять себя, по крайней мере, чем-то полезным, а библиотека виртуалов при учебном центре обычно была открыта до поздней ночи. Неплохо было бы заранее посмотреть, что ожидает его на Шестой фазе — особенно если учесть, что проверка чего бы то ни было на виртуале доставит ему определенное удовольствие.

Полчаса спустя Деккер сидел со шлемом виртуала на голове, в зале библиотеки никого кроме него не было. Поскольку вполне вероятно, что он отправится на Со-Марс Два, Деккер решил заказать виртуал с? путеводителем по станции. И пока он бродил по ее коридорам, его сопровождал голос экскурсовода.

— Станции Co-Марс, — говорил ему в ухо низкий с богатыми интонациями голос, — предоставляют условия практически нулевой гравитации, и первое, чему следует научиться новому члену команды, это обходиться без прижимающего его к поверхности тяготения.

Смена кадров, показывающих новичков, отчаянно мечущихся по широким коридорам в попытке ухватиться за поручни в ярко красных стенах.

— Поскольку тут нет никаких «вверх» или «вниз», все проходы прямолинейны и помечены разными цветами: красным, желтым, зеленым. Это контрольный пункт.

Изображение пульта и бункера, очень похожих на те, что находились в их учебном центре, с оператором, проводящим проверку траекторий четырех комет.

— Именно на контрольном пункте производятся собственно манипуляции контролеров, но пультов только четыре, и обычно в каждый данный момент активированы лишь два из них. Остальная часть станций Со-Марс, массой пятнадцать тысяч тонн, представляет собой системы обеспечения, необходимые для работы контролеров. Но системы обеспечения также очень важны, потому что без них контролеры не в состоянии функционировать. Давайте взглянем на жилые помещения команды, где вам предстоит научиться спать в условиях микрогравитации, когда закончится ваша смена…

Виртуальное «я» Деккера остановилось перед закрытой дверью. Как всякое помещение на станции оно могло быть моментально загерметизировано, на случай падения давления при катастрофе. Вне зависимости от желания Деккера, его виртуальное «я» вошло внутрь и огляделось. В сооружении, напоминающем стульчик младенца, обнимая себя руками за талию, спала молодая женщина.

Деккер критически оглядел комнату. Конечно, она была очень мала, но не настолько, чтобы причинить какой-либо ущерб. Все же помещение было гораздо больше каюты, какую он занимал в косматее по дороге на Землю — и, если говорить честно, не многим меньше той комнаты, какую он вдвоем с матерью занимал когда-то в Сагдаеве. Марсианину в подобной комнате было бы вполне комфортно, подумалось ему. Потом его провели в другую большую комнату, где находились две удерживаемые ремнями друг против друга «кровати», а голос разъяснил, что это совместные апартаменты.

Как приятно было бы, подумал Деккер, если бы ему удалось жить с кем-то «совместно» на станций. Конечно, не с Вен Купферфельд, это было вне всяких вопросов. Но ведь там же есть и другие женщины.

Остаток тура был гораздо менее развлекательным — быть может потому, что где-то на краю его сознания маячила женщина. Конечно, тур был познавательным. Деккер впервые на самом деле осознал, что такое поддерживать функционирование дюжины контроллеров на расстоянии ста миллионов километров от остальных человеческих существ. А требовалось для этого то же самое, что и для выживания человека: системы тревоги, системы автоматической безопасности, коммуникационная сеть для связи воедино всех частей станции, кухни, туалеты, комнаты «отдыха» с виртуалами, играми или просто местами, где можно спокойно посидеть и поболтать. И конечно, соки, чтобы заставить расти все это: электростанция с двумя постоянно работающими Аугенштейнами, задачей которых было в основном давать не тягу, а тепло, и таким образом генерировать магнитно-гидродинамическое электричество, необходимое для работы всех систем.

И даже это еще не все. На антенне, выросшей на внешней оболочке станции, располагалась грибная ферма; тут были и «ремонтные шлюпки», напоминающие корабли-корректировщики суденышки, способные двигаться вдоль внешней оболочки на тот случай, если одно из незаменимых блюд тронет коррозия. Был здесь и больничный отсек, поскольку некоторые заболевания требуют немедленно лечения, и больные не могут ждать несколько недель, пока их доставят на ближайшую планету. Co-Марс Один и Два — не просто космические станции. Это — города в миниатюре, которые просто случайно оказались не на твердой земле, а в открытом космосе.

Все это было слишком сложно, решил Деккер, чтобы осознать за раз. А потому он отключил виртуал задолго до окончания экскурсии, но снимать шлем не спешил. Он на мгновение задумался, взглянул на станцию-базу в скоплении Оорт. Она отличалась от станций Co-Марс, но не намного, за исключением может быть, того факта, что команды заступали на смену в открытом космосе, а не на контрольном пункте. Потом Деккер решил взглянуть на орбитальные станции — почти идентичные, как ему подумалось, станциям Co-Марс — а потом от тоски и ностальгии стал смотреть виртуал с медленно вращающимся шаром Марса.

Немало еще пройдет времени, думалось ему, прежде чем он вновь попадет туда.

Он коротко просмотрел учебную запись с бункера Со-Марс просто, чтобы проверить, что ничего не изменилось. Даже докучливая 67-JY была отчетливо видна, она уже вышла из перигелия и теперь неторопливо ползла назад к Марсу. Или, по меньшей мере, он надеялся, что к Марсу. Возможно ли, что ее украдут для спутниковых ферм?

Выключив устройство, Деккер снял шлем и понял, что виртуалы едва ли его успокоили. Но поднимая взгляд, марсианин был немало удивлен тем, что у него появился гость.

Со своего сиденья на невысокой перегородке, отделяющей один учебный пульт от другого, за ним наблюдала Аннета Бэнкрофт.

— А я-то думала, кто здесь, — сказала она. — Мне пришло в голову, что это можешь быть ты, но я не знала, собираешься ли вообще когда-нибудь оттуда выйти.

На это Деккер не смог найти ответа.

— Простите, что обеспокоил вас, Бэнкрофт.

— Брось, Деккер. Я — больше не твой инструктор. Мы ведь давно знакомы, не так ли? А кроме того, вполне может так случиться, что в будущем месяце нам придется работать вместе. Попробуй еще раз. Как меня зовут?

— Аннета. Хорошо, Аннета, рад тебя видеть, — вежливо сказал он, собираясь пожелать ей спокойной ночи.

Однако когда он собрался встать, Аннета остановила его.

— Куда тебе спешить? Знаешь, судя по твоему виду, в последнее время в твоей жизни немного было веселья, Деккер. Это из-за Вен Купферфельд, которая запустила в тебя когти?

— Конечно, нет!

— Что означает, это не твое дело? Хорошо, быть может, не мое. Только интересно, каково это будет, когда вы оба окажетесь на Co-Марс Два, — она пожала плечами. — Поскольку, судя по всему, я тоже буду там, — добавила она. — А если у кого-то в космосе есть проблемы, Проблемы возникают у всех.

Это напомнило ему разговоры с Сяопин Йе.

— Вот именно. Закон плота.

К удивлению Деккера Аннета кивнула.

— Это — вполне по-марсиански. Ты что-то говорил об этом на той вечеринке, когда мы были детьми.

— Разве?

Аннета рассмеялась.

— Я не сказала, что ты говорил связно, Деккер. Этот маленький мерзавец Эван просто извел тебя, не так ли? Поделом ему; он женился на той идиотке, с которой он везде ходил, а они терпеть друг друга не могут. Но я потом проверила откуда это. Это из книги Марка Твена.

Соскользнув с сиденья на перегородке, она взяла его за руку и повела к двери.

— Так скажи мне, — ей пришлось наклонить голову, чтобы заглянуть ему в лицо, — как по-твоему тебе понравится на Co-Марс Два?

— А это уже известно, что я отправлюсь туда?

Аннета скорчила гримаску.

— Настолько известно, насколько может быть известно заранее. Это то, чего тебе хотелось?

— Нет, я собирался в облако.

— Ну, не могу тебя за это винить… и оплата там лучше. Если ты в состоянии вынести одиночество. Так ты будешь пытаться выбраться с Со-Марса?

— Нет, — ответил Деккер, осознав вдруг, что только что принял решение, и задумался, какие привести ему причины. — Станции Co-Марс — самое важное место. Кому-то нужно гарантировать, что кометы попадут на Марс по траектории, с которой смогут справиться люди на орбите, и я был бы рад быть одним из контролеров.

— Слова истинного марсианина. Только, — серьезно добавила Аннета, — это, знаешь ли, может оказаться ошибкой. Марсиане обычно не выдерживают на Со-Марс станциях.

Деккер остановился как вкопанный и уставился на Аннету.

— Ты это о чем?

— Не набрасывайся на меня, Деккер, это — данные статистики. Знаешь, что единственные двое или трое марсиан на Co-Марс Два оказались в группе, которую только что отправили на Землю? Не спрашивай меня, почему. Для землян процент составляет один из десяти. Быть может, это случайность, но шансы не в пользу марсиан, таковы факты. Я ничего не выдумываю. Ты сам можешь посмотреть отчеты.

— Ты — не марсианка, — указал Деккер, — а тебя послали на Землю.

— Это совсем другое дело! Я попала в катастрофу, — резко ответила она. — Не надо говорить мне гадости, Деккер. У меня свои проблемы.

— Да, я знаю, Аннета. Богатые люди всегда думают, что у них проблемы, даже если не знают, что такое на самом деле неприятности.

Аннета нахмурилась, услышав горечь в его словах, потом смягчилась и едва не рассмеялась.

— Я не богата, милый. Ты живешь в прошлом.

— Но тогда в Санпойнт-Сити…

— Тогда в Санпойнт-Сити, — терпеливо повторила она, — мой отец был представителем крупного банка, но это было тогда. Он не успел достаточно быстро переместить капиталовложения, и банк выкинул его на улицу. Это было много лет назад.

Аннету явно знобило, она обхватило себя руками — они стояли в открытом воздухе, а ветер с вершины горы был холодным.

— Это были Боны?

— Боны, черт побери. Ему следовало убраться из этого дела первым, а потом стало слишком поздно. Так что теперь ты знаешь, почему последние четыре или пять лет я работаю на проект Оорт. Вы, марсиане, стоили мне жизни богатой маленькой девочки, так что было бы только честно, если бы вы что-то мне заплатили.

Она снова поежилась.

— Деккер, — сказала она, — мне нравится болтать с тобой. Но здесь чертовски холодно. Нельзя нам пойти куда-нибудь?

Он задумался над ее вопросом.

— Куда?

— Моя квартира там, на холме, — предложила она. — У меня даже есть пиво.

Деккер никогда не бывал в апартаментах постоянных сотрудников. И теперь он тоже не был уверен, что попал именно туда. Если бы марсианка дома в Сагдаеве пригласила его выпить стакан пива, потому что на улице холодно — предположим, что в Сагдаеве нашлось бы холодное, продуваемое место, где они могли бы стоять — он бы понял, что приглашение следует принимать, как оно есть. Здесь, возможно, все иначе. В конце концов, очень похожее приглашение Вен Купферфельд оказалось чем-то значительно большим.

Так что он держал рот на замке, оставляя выбор за Аннетой. Во всяком случае, это было интересным приключением. Здание, в котором разместили преподавателей и обслуживающий персонал, прежде было одним из тех курортных отелей, которые заняла корпорация «Оорт». Здесь царила еще большая вычурность и старомодная роскошь, чем Деккер когда-либо видел. Шагая рядом с Аннетой Бэнкрофт, он каждую минуту ожидал, что его попросят предъявить документы. К его удивлению, ничего подобного не произошло, не спросил этого и отдаленный голос за камерой наружного наблюдения. В углу вестибюля сидело за кофе и болтовней несколько человек, которые даже не взглянули на проходящих мимо Аннету и Деккера.

Когда Аннета вела его в сторону лифта, Деккер увидел в маленькой комнатке, прилегающей к вестибюлю, еще пару преподавателей в шлемах и скафандрах. Очевидно они только что вернулись из захватывающего виртуального путешествия. Еще в одной из гостиных над моделью оригами склонилась худенькая женщина. Никто из них не поднял на Деккера глаз.

Аннета ни с кем не разговаривала, даже с Деккером. Она провела его по коридору пятого этажа и набрала код на пульте у двери. Когда дверь отворилась, она знаком предложила Деккеру войти и закрыла дверь за ним.

Деккер огляделся. Комната была чуть больше каюты на Co-Марс станции, но гораздо меньше той, что он делил с Торо Танабе. И гораздо менее опрятная к тому же. Тут была кровать — едва застеленная, одеяло кое-как наброшено на подушки, — которая была завалена юбками и джинсами.

— Я собиралась провести вечер за починкой одежды, — сказала Аннета.

Деккер не сел. Он прошел к окну и выглянул на склон горы, уходящий куда-то вниз к далеким огням Денвера. Даже над самим городом ночное небо освещали пара дюжин комет. Когда Аннета махнула ему на кресло и открыла холодильник, Деккер сказал:

— А разве преподавателям не выделяют лучшие, чем эта, комнаты?

Аннета поглядела на него, прищурившись, потом рассмеялась.

— Я все время забываю, что вы, марсиане, говорите, что думаете, — сказала она. — Я могла бы получить и нечто лучшее, если бы согласилась за это платить. Но я ведь здесь только до тех пор, пока они не пустят меня обратно на Со-Марс.

Протянув ему пиво, она устроилась на краю небольшой кушетки.

— Я слышала, что ты не очень-то ладишь с Джей-Джоном Бельстером, — начала она, пытаясь завязать беседу.

— А стоит? — спросил он.

Деккера несколько раздражало, что все на свете, похоже, все знают о том, что он полагал своей личной жизнью.

— Ладно тебе, Деккер, это — всего лишь твоя старая приятельница Аннета. Чтобы ответить на твой вопрос, да. Тебе стоит поладить с Бельстером и с Вен Купферфельд, даже если ты не желаешь больше заниматься с ней любовью. И в самом деле, тебе стоит ладить со всеми, это ведь твой Закон плота, не так ли?

Это его задело.

— Не думаю, что Бельстеру есть дело до того, ладит он с кем-то или нет. Ему вообще нет дела ни до чего, что не приносит пользы ему самому.

— Ты думаешь, мне есть дело?

Деккер задумался над вопросом.

— Я недостаточно тебя знаю, чтобы у меня было какое-то мнение, — сказал он.

Аннета не стала спорить. Она подобрала блузку, посмотрела ее на свет и стала приводить в порядок шов.

— Ненавижу это все, — сказала она. — Ненавижу быть бедной. Скажи мне, что тебе не нравится в Джей-Джоне?

— Зачем?

Она пожала плечами, немного сбитая с толку.

— Мы с ним друзья. Он тоже беден.

Деккер не смог удержаться от смеха.

— Так ты дружись со всеми, кто беден?

— Нет, — без улыбки ответила она, — только с теми, кто готов это как-то изменить.

— Изменить что? Бельстер — человек насилия, Аннета. Я не могу не думать…

Она подождала, а когда он не закончил предложения, кивнула.

— Кажется, я понимаю. Тебе не нравятся нечестные и жестокие люди.

— Вот именно, — ответил Деккер.

— И у тебя появилась идея, что Джей-Джон замышляет нечто преступное. Наверное, ты думаешь, что и Вен Купферфельд с ним заодно. А не думаешь ли ты, что и я с ними, Деккер?

— Откуда мне, черт побери, знать?

Аннета с минуту изучала его, потом вздохнула.

— О черт, Деккер, — сказала она, — я знаю, что тебя беспокоит. Тебе кажется, что Бельстер должен быть бойскаутом, потому что он марсианин. Тебе не хочется верить, что марсианин может пуститься в авантюры.

— Не просто авантюры! Мне не нравится то, что он все время говорит, да и Вен тоже.

Аннета снова вздохнула.

— Боюсь, я больше надеялась на тебя, чем следовало, Деккер.

Деккер нахмурился.

— О каких надеждах ты говоришь?

— Надеждах на… ну, неважно. Просто надеждах. Послушай, Деккер. Предположим, ты прав. Предположим, действительно имеет место некая преступная деятельность. Что бы ты стал делать?

— Почему… ну, я не знаю. Зависит от того, что за деятельность.

— Но, если это какое-то насилие, ты бы чувствовал себя обязанным остановить его?

— Конечно, — Деккер был немало удивлен.

Теперь усмехалась и Аннета.

— Прости, Деккер, — сказала она. — Просто дело в том, что ты настолько марсианин. Во всяком случае, ты отчасти прав. Действительно нечто происходит, и это противозаконно, только вот ты ничего против этого не сделаешь. Когда ты беден и не желаешь отдаваться таковым, приходится иногда обходить углы. Вот, что мы делаем. Хочешь знать, какие углы?

Деккер на минуту задумался, а потом честно сказал:

— Не знаю, хочу ли я.

— Ну, так я знаю, а потому расскажу тебе. Все, что мы делаем, это продаем информацию тем, кто в ней нуждается, например, информацию о том, что войдет в тестирование. Ты думаешь, это жестоко с нашей стороны, Деккер? Я так не считаю. Мне кажется, что мы просто пытаемся сквитаться с системой, которая выбросила нас на свалку.

Деккер от возмущения поставил на пол бутылку с пивом.

— Черт побери, Аннета! Здесь не какой-то подготовительный курс! Если вы позволяете пройти тест тем, кто на самом деле не знают, что они делают, вы подвергаете опасности весь проект, не говоря уже о человеческих жизнях!

Аннета покачала головой.

— Ты не прав. Я же была там, — напомнила она ему. — Как только начинаешь работать за контрольным пультом, целый месяц за твоей спиной стоят ветераны, следят за тобой, как настоящие ястребы. Все, что ты не знаешь, попав туда, тебе придется выучить прежде, чем тебя хотя бы близко подпустят к экрану. Так что вот он, твой заговор, Деккер, — закончила она. — А теперь, почему бы тебе не пойти к себе в общежитие и не выспаться? Потому что, знаешь ли, настучать на нас ты не можешь.

— Могу, черт бы меня побрал!

— Но ведь не можешь, — совершенно серьезно сказала она, — поскольку, сделав это, окажешься в полном дерьме. Помнишь вступительный экзамен, который ты сдавал? Тот самый, ответы для которого отец принес тебе до самого экзамена? Черт побери, Деккер? Как ты думаешь, где он их взял?

33

Некоторые студенты академии корпорации «Оорт» называли Шестую фазу «мусорной свалкой». Окончив академию и отправившись к месту своего назначения на работу по проекту, они, быть может, и меняли точку зрения, поскольку Шестая фаза была не менее важна, чем все остальные.

Причиной, почему ей придавалось такое значение, являлось то, что она так или иначе была связана с теми местами, куда эти студенты отправлялись на работу. Эти места были рассеяны на миллиарды километров космического пространства, а от студентов ожидалось исполнение самых различных функций, но у всех у них была одна жизненно важная общая особенность. Каждая из станций представляла собой металлическую оболочку, подвешенную в самых неблагоприятных условиях, в каких только пыталось выжить человечество в космическом пространстве.

Космос настолько смертоносен, что с ним не сравниться ничему на Земле. Оставленный безо всяких ресурсов, человек на Земле все же способен выжить, по крайней мере, какое-то время. Неделями можно обходиться без пищи, дни — без воды. Но без воздуха человек умирает мгновенно. А если того же самого человека безо всякой защиты выбросить в космос, его легкие просто разорвутся, вскипит кровь и умрет он через пару минут.

Единственное, что спасает космонавтов от такой быстрой и жестокой смерти, — это их комплексы насосов и очистителей воды, регенераторов воздуха, электростанций и систем жизнеобеспечения. Все эти системы практически идентичны на всех станциях проекта корпорации «Оорт».

Если что-то идет не так, как должно, — как это рано или поздно происходит с любой системой или механизмом — неполадку следует моментально устранить. В противном случае погибнут люди. И там нет никаких экспертов со стороны, которые могли бы спасти их. Невозможно позвонить монтеру или вызвать «Скорую помощь», никто не приедет на вызов через миллионы километров пустого космического пространства. Людям, работающим в открытом космосе, не на кого рассчитывать, кроме себя самих. Им самим приходится обучаться всем до последнего ремонтным профессиям, необходимым для того, чтобы поддерживать работу сложных систем станций. Вот этому и была посвящена Шестая фаза.

34

Курс Деккера начинался с полным набором тридцати четырех избранных мужчин и женщин, каждый из которых был тщательно отобран за образование, способности и интеллект. Тем не менее число их быстро таяло.

К моменту окончания Пятой фазы отсеялось почти половина первоначального состава. Деккер Де Во остался. Как остались Вен Купферфельд и Торо Танабе, Сяопин Йе и Джей-Джон Бельстер, и еще с дюжину студентов из первого потока, но тем все и ограничивалось. Шестнадцать из этих талантливых и умных студентов оказались не столь умными и талантливыми или, — как не смог удержаться и не напомнить себе Деккер, достаточно нечестно — чтобы удержать достаточно высоко оценки и психологическую подготовку, чтобы выстоять во всех испытаниях. Так что число их сократилось до восемнадцати… на одну ночь.

Когда этот вечер наступил, Деккер ничего об этом не подозревал. Он готовился ложиться в постель и, чистя зубы, глядел на себя в зеркало, хотя ему вовсе не нравилось то, что он там видел. Беспокоило его отнюдь не физическое отражение; что касается здоровья, оно у Деккера сейчас было, пожалуй, лучшим, чем когда — либо в его жизни. Инъекции полистероидов и кальция сократились до лишь поддерживающего уровня, а браслеты-опоры лежали нетронутые под кроватью вот уже несколько месяцев. Деккеру, казалось, вполне возможным позабыть о том, что он марсианин, живущий в условиях планеты, гораздо более требовательной, чем его собственная. За исключением тех случаев, когда ему об этом напоминали капризы погоды, как, скажем, ранний снег осенью. Снег! А его прогресс в академии был… ну… оптимальным. Он заслуживает поздравлений… если предположить, что неизвестно, какой это куплено ценой.

Просто добраться до Шестой фазы — само по себе было немалой победой. Но Деккеру всю радость от нее портило сознание того, что эта победа замарана мошенничеством. И не только его собственная победа. После разговора с Аннетой Бэнкрофт Деккер едва ли разговаривал с Торо Танабе, поскольку понял наконец, каким образом удалось японцу так легко проскочить через все этапы обучения. И на остальных студентов своего курса он тоже глядел с подозрением: кто из них тоже мошенники? А когда он глядел в зеркало, то видел перед собой очень не марсианского субъекта, обманщика.

Ужасно было сознавать, что Аннета и, вероятно, Вен и, быть может, еще какое-то число людей знали всю его подноготную; но худшее заключалось в том, что он сам это о себе знал.

Даже крохи недавних добрых новостей внезапно превратились в новости дурные. Хорошо, что мать будет здесь на его выпуск… но когда он ее увидит, что он скажет Герти Де Во?

Когда этим вечером он услышал какой-то шум и возню в ходе за дверью, он с зубной щеткой во рту выглянул в коридор поглядеть, что происходит. Торо Танабе был уже возле двери в холл, возбужденно с кем-то болтая. Когда Танабе обернулся и увидел Деккера, он воскликнул:

— Пойдем посмотрим, Де Во! Нашего полку прибыло на Шестую фазу!

Увидав, что Деккер медлит, Танабе не смущаясь добавил:

— Неважно, что ты собираешься ложиться, все равно идем. Скорее.

Деккер поспешил, на свой собственный лад. То есть, когда он умывался и завязывал халат, он делал это быстро. Но к тому времени, когда он добрался до двери, последние из новичков уже исчезали в дверях в дальнем конце холла. Деккер озадаченно поглядел им вслед.

— Ты сказал, они будут вместе с нами проходить Шестую фазу?

— Вот именно, Де Во. Но это еще не все. Это — не обычные студенты. Все эти люди — ветераны — их тут восемь человек, — а кроме того, они из самого Оортова облака! Они могли бы отдыхать на Земле между сменами, только вместо того, чтобы отправить их назад в Оорт, им приказали присоединиться к нам на освежающий курс, а потом их направят на Co-Марс Два.

Деккер растерянно взглянул на своего соседа.

— Никогда ни о чем подобном не слышал, — сказал он.

— А ничего подобного никогда и не было! Это из ряда вон выходящее событие. Видишь, Де Во, это говорит о том, что Co-Марс Два крайне нуждается в людях!

— Меня зовут, — сказал инструктор Шестой фазы на следующее утро, — Марти Джилепси, и до выхода на пенсию я был главой отдела обеспечения Небесного Крюка Найроби.

У него и вид был пенсионера. Это был пожилой человек с внушительной лысиной на макушке и странно белой гривой волос, завязанной в хвост на затылке. Он был невысоким и толстым, и лицо его бороздили морщины, но когда он оглядывал свой новый класс, серые глаза смотрели довольно дружелюбно.

— Здесь вы научитесь всему, что вам необходимо знать о домашнем хозяйстве на космической станции. Но прежде чем мы приступим, мне бы хотелось, чтобы все по очереди встали и назвались.

Деккер, стоявший возле инструктора, обернулся посмотреть, кто из присутствующих новенькие. Здесь было восемь человек, вернувшихся из самого Оортова облака, шестеро мужчин и две женщины, и они явно выделялись среди хорошо знакомых лиц. В них чувствовалась уверенность в себе и своих силах, которой не хватало всем остальным студентам, и они держались плотной группой. Деккер заметил, что одна из женщин, хотя на вид ей было немногим больше, чем ему, была довольно высокой и отнюдь не неприятной с виду. Он запомнил ее имя: Рима Консалво.

Джилепси тоже заметил тесную группку и покачал головой.

— Вам придется разделиться на пары при распределении терминалов. И я не хотел бы, чтобы все новенькие держались вместе. Так что если вы из тех, кто вернулся из скопления, я бы предпочел, чтобы вы работали в паре с тем, кто там не был. Вы сможете рассказать ему, каково это там в полевых условиях, а студент поможет вам в том, что он только что выучил, а вы, вероятно, успели позабыть. Итак, давайте посмотрим, вы и вы, вы отправитесь с ней, вы двое вместе…

Деккер решил не упускать своего шанса. Все что для этого требовалось, — незаметное передвижение в толпе. Так что когда Джилепси подошел к Риме Консалво, Деккер оказался прямо рядом с ней. Рима бросила на него удивленный взгляд, а потом, когда Джилепси так мило предложил им работать в паре, ухмыльнулась.

— Приятно познакомиться, — прошептал Деккер, Рима кивнула.

— Запомните своего партнера, — приказал инструктор. — Теперь вам, наверное, хочется узнать, что я имею в виду, говоря о домашнем хозяйстве. Я не имею в виду уборку ваших кают, хотя вам придется делать и это тоже. В основном я говорю о том, как остаться в живых вам самим и всем остальным на станции. Это означает — знать, как справиться с потерей электричества, несчастным случаем или огнем. Во-вторых, я имею в виду то, что станция должна выполнять свои функции: то есть техническое обслуживание коммуникационных сетей и приборов. И наконец, вам придется иметь дело с обслуживанием команды, что означает приготовление пищи, стирку одежды, уборку и общие ремонтные работы — все от смазывания скрипящей двери до прочистки засорившегося туалета. Есть какие-нибудь вопросы?

Он обвел взглядом лица студентов. Никто из них не проявлял особой радости, но первым поднял руку Торо Танабе.

— Я пошел на этот курс не для того, чтобы чинить туалеты! — сказал он.

— И никто за этим сюда не шел, — с милой улыбкой ответил Джилепси, — но иногда туалеты все же требуют починки. Вы в них ходите, вам их время от времени и чинить. Еще какие-нибудь вопросы? — он вновь коротко оглядел собравшихся, а потом продолжал: — Вы, наверное, даже не знаете, о чем спросить? Ну, тогда за дело. Пары, займите свои места — выбирайте любой экран, они все одинаковы — и давайте посмотрим, как поддерживать постоянное давление.

Когда все расселись, Рима с вопросом поглядела на Деккера, марсианин кивнул, чтобы она сама включала дисплей.

Информация, как и на всех остальных этапах программы, была полной и ясной, хотя и, по мнению Деккера, не особенно интересной. Поддержание постоянного давления не представляло особых трудностей для человека, выросшего в герметично закупоренном доме. Как и для того, кто несколько лет провел в Оортовом облаке. И все равно, они, сидя рядом, смотрели на трехдименсиональные схемы воздушных систем станции, автоматические программы герметического закупоривания каждой двери и вентиляционного отверстия, предусмотренные на случай внезапного падения давления. Деккер с одобрением отметил, что Рима Консалво внимательно смотрела на все это, несмотря на тот факт, что и она должна была давным-давно все это знать. Деккер решил, что ее отношение к занятиям было почти марсианским. Естественно, экран у них был интерактивный, но на этом первом инструктаже от них ничего не требовалось делать, кроме как смотреть, и оба они держали руки подальше от клавиатуры. У Деккера было достаточно возможностей отметить приятный профиль Римы Консалво, как и то, что несмотря на отличный от духов Вен Купферфельд запах, пахло он нее чем-то очень соблазнительным.

Когда программа окончилась, и инструктор спросил, есть ли такие, кто что-либо не понял, прошло около минуты прежде, чем одна из студенток подняла руку.

— Может быть, мы просто еще не дошли до этой части курса, — осторожно начала она, — но что произойдет в случае тяжелого столкновения, когда электричество из автоматических систем утечет в тот же момент, когда будет проломана обшивка?

Джилепси с одобрением кивнул.

— Хороший вопрос, Кларксон. Ты забегаешь вперед. Правда, мы до этого еще не дошли. Через пару минут мы установим для вас модели для разрешения проблем на станции, и среди них будет и твоя. Еще какие-нибудь вопросы? А теперь давайте вернемся к экранам и поглядим, какие это могут быть проблемы.

Совершенно естественно, что на ленч они пошли вместе, и у Деккера оказалось достаточно времени, чтобы рассказать Риме Консалво о себе все. Делал он это, помогая себе улыбками и оживленными жестами отчасти и потому, что Вен Купферфельд шла всего лишь на несколько шагов позади них. Консалво охотно отвечала. Деккеру подумалось, что она проявляет определенные признаки того, что заинтересована в нем, равно как и то, что сама она довольно примечательная женщина. У нее, очевидно, было привилегированное детство — ну, а разве не было такого у любого ребенка на Земле? — но она все же подписала контракт с корпорацией «Оорт». Она описывала свое четырехлетнее пребывание в скоплении, где она специализировалась на выборочном управлении змеей, а потом, в свою очередь, на полетах на кораблях-корректировщиках.

— Это действительно изматывает, Де Во, то, что находишься там неделями. Управлять змеей гораздо лучше. Нет необходимости залезать в этот проклятый скафандр, и ты находишься на базе среди друзей, так что, когда кончится смена, тебе есть с кем поговорить. Я действительно боялась, что буду скучать по всем этим парням, — сказала она, когда они становились в хвост очереди к стойке, — но сдается мне, и здесь есть приятные люди.

Это замечание доставило Деккеру немало удовольствия поскольку, естественно, он заключил, что оно относится и к нему тоже. К сожалению, в очереди они разделились, поскольку Консалво пришлось вернуться за чистым подносом, и после столь многообещающего начала их беседа прервалась. Деккер позаботился занять для нее место, предположив, что у них в запасе весь час перерыва на ленч, чтобы узнать друг друга получше. Быть может, даже заставить ее ответить подробнее на кое-какие вопросы. Скажем, что заставило ее перескочить с комфортной жизни на Земле на тяготы облака. Как скажем, сколько ей лет. Насколько это ему удалось, Деккер приблизительно рассчитал ее возраст. Консалво было около тридцати. Земных лет, но она, похоже, как и все женщины на Земле, неохотно говорила о своем возрасте — как будто десяток лет в ту или другую сторону имеют какое-то значение. Во всяком случае, он ей, похоже, действительно понравился, и Деккер решил, что это обещает приятные перспективы на будущее на Со-Марс Два.

Но возвращаясь от стойки с подносом, Консалво прошла мимо него, всего лишь кивнув и одарив его дружеской, но не приглашающей улыбкой, чтобы сесть на два или три стола дальше.

Это Деккера разочаровало. И совсем удивительным оказалось то, что он увидел, что человеком, к которому присела Консалво, почему-то оказалась Вен Купферфельд. Через пару минут к ним присоединился мужчина. Деккер узнал в нем одного из новоприбывших из Оорта, взрывателя по имени Берт Корман.

Потом его ожидал второй сюрприз и, пожалуй, еще более неприятный, чем первый, когда за тот же стол поставил свой поднос Джей-Джон Бельстер.

Деккер сосредоточился на своей котлете из мяса убитого животного. Нет, он не получил отставки, объяснял он самому себе. Только естественно, что Риме Консалво хочется познакомиться с возможно большим числом своих будущих товарищей — но почему именно эти двое? По крайней мере, думал он, ее выбор компании доказывает то, что она не избегает его по причине предрассудков в отношении марсиан — если, конечно, предположить, что кто-то может считать Джей-Джона Бельстера настоящим марсианином.

Когда они возвращались после ленча в учебный центр, Консалво, занимая свое место подле него, казалась как никогда благожелательной. Остальные студенты только собирались на занятие, что дало ему шанс немного поболтать. Деккер поспорил с собой, стоит ли упоминать о том, что он надеялся на ее общество за ленчем. Это, определенно, было правдой, но Деккер догадался, что не слишком хорошей идеей было бы говорить об этом. Со стороны могло бы показаться, что он ведет себя, как… ну… собственник, при этом без каких-либо на то оснований в виду краткости их знакомства.

И все же он не видел причины, почему бы как бы мимоходом не сказать:

— Я и не знал, что ты знакома с Джей-Джоном Бельстером.

— Бельстером? Ах, да. Познакомилась с ним вчера вечером, — ответила Рима. — И с Купферфельд. У тебя горели уши? Она говорила о тебе очень приятные вещи, Де Во.

Это было еще одним сюрпризом. Похвалы Вен оказались достаточно неожиданными, чтобы позволить ему сказать что-либо прямо сейчас, а через минуту они уже углубились в очередное занятие, и все прочие замечания личного характера пришлось отложить.

— Ключ ко всем системам безопасности, — объявил Джилепси, начиная с того места, где остановился до перерыва, — системы коммуникации. Сенсоры не принесут вам ничего доброго, если их данные не будут поступать на реле безопасности, так что жизненно важными становятся коммуникационные каналы внутри самой станции. Естественно, все они трижды перекрывают друг друга, но это еще не означает, что они не могут оборваться все разом. Это то, что мы называем «общей ранимостью», имея при этом в виду то, что обрывает один из каналов, сделает то же самое и с оставшимися двумя, как только они будут подключены. А потому сейчас мы станем работать над коммуникационной сетью; начинаем со следующего шага.

Таким образом, Деккер и Рима Консалво провели остаток дня, отслеживая коммуникационные цепи на модели космической станции. А выучить предстояло немало: аварийная сеть, отвечающая за такие потенциальные катастрофы, как огонь, падение давления или солнечные излучения; реле, позволяющее постоянное обновление данных на дисплеях; передаточные цепи, передающие информацию извне станции; селекторы внутри самой станции и многое другое.

Последним заданием в этот день было проверить каналы связи между приборами наблюдения за кометой и дисплеями на пультах контролеров. Как Деккер уже, конечно, знал, сенсоры Co-Марс Два непрерывно опрашивали каждую из комет и получали ответы о ее состоянии, передаваемые на дисплеи обеих станций. Затем после того, как компьютеры выдавали свой анализ и разрешение ситуации, инструкции к взрывам контролера проходили обратный путь по тем же цепям к приемникам на самих кометах.

— Самое худшее здесь, — говорил им Джилепси, — возникает при сбое в цепи в теле самой кометы. Пример тому прямо перед вами. Посмотрите на эту маленькую кометку, 67-JY. Вот уже несколько месяцев данные с нее совершенно сумбурны. У контролеров было с ней немало проблем. Завтра мы посмотрим, какие команды вы сможете использовать для установления двусторонней проверки паритета и поискового сканирования систем, что необходимо в следующих случаях. Требуется это тогда, когда вам необходимо попытаться выправить комету, когда все идет к тому, что на самой комете произошел сбой в цепи, а вы не в состоянии выслать команду, чтобы произвести необходимый ремонт. На сегодня все. Выспитесь хорошенько, а я встречусь с вами завтра утром.

Рима Консалво встала, потянулась и зевнула, глядя на то, как Деккер отключает экран. Деккер улыбнулся.

— Начинают возвращаться прошлые знания?

Она озадаченно поглядела на марсианина, потом поняла.

— А, ты имеешь в виду управление кометами. Думаю, да, но я рада, что нас направили на повторение курса. Думаю, мне это необходимо. Де Во? Если я где-то споткнусь, у тебя не найдется времени позаниматься со мной как-нибудь на днях?

— Ну, конечно, — ответил Деккер, ощущая приятное тепло в груди. — Как насчет сегодняшнего вечера?

Рима покачала головой.

— Не сегодня, — с сожалением сказала она, — потому что у меня уже есть планы на вечер. На самом деле, я вижу, что меня уже ждут. Но спасибо, Де Во, и увидимся утром.

— Доброй ночи, — отозвался Деккер ей вслед.

Ему особенно хотелось знать, кем окажется ожидающий ее счастливчик.

Но оказалось, что это не мужчина — еще один сюрприз о этой полной неожиданностей женщины — потому что тот, кто стоя у двери, ждал Риму отнюдь не был студентом. Это была Аннета Бэнкрофт. Что за невезенье, думал марсианин, что все, с кем, судя по всему, интересно проводить время Риме, оказываются именно теми, кого он, Деккер, так старательно избегает.

Одним из тех людей, общения с которыми Деккеру так хотелось избежать, был его сосед по комнате, но придя к себе, он обнаружил, что Торо Танабе уныло смотрит в экран.

Все эти повторения в детстве Клятвы Содействия оставили на марсианине свой нестираемый отпечаток. Он не мог не испытывать симпатии к своему соседу. Быть может, Танабе и вправду обманщик, но так же и друг — более или менее. Во всяком случае, какое право имеет он, Деккер, критиковать другого обманщика?

— Развесились, Танабе, — довольно сердечно сказал Деккер. — У нас были тяжелые времена, но теперь мы вышли на финишную прямую.

Японец бросил на него кислый взгляд.

— Пожалуй, да, — ответил он, — но что с того? Когда мы окончим академию, чего нам ждать?

— Тебя действительно занимает прочистка туалетов, — попытался угадать Деккер.

Танабе покачал головой, и Деккер попытался снова:

— Так ты не угадал в очередной лотерее?

— На самом деле, — с достоинством отозвался Танабе, — я угадал пять номеров на одной карте в прошлый раз. Будь их шесть, я бы получил семь — восемь сотен куэс в качестве утешительного приза, — он помолчал, но потом не выдержал и признался: — Дело не в учебе. Это снова рынок, Де Во. Бумаги упали в цене за последние два месяца почти на пятьсот пунктов.

— Я не обращал внимания, — признал Деккер.

— Нет, конечно, нет. Марсианам нет дела до подобных вещей, так ведь? И все же здесь есть о чем волноваться. Если так будет продолжаться и дальше, положение моего отца станет довольно серьезным. Надвигаются сроки выполнения нескольких десятков контрактов по покупке фьючерсов.

— Ну, — весело сказал Деккер, отнюдь не в настроении еще раз выслушивать объяснения, что такое фьючерсы, — у тебя, по крайней мере, будет постоянная работа на Со-Марс Два, так что ты сможешь поддерживать его в старости, если что-то пойдет наперекосяк. Лично я собираюсь идти обедать.

— Я пойду с тобой, — вставая, сказал Танабе.

По пути в столовую Деккер ломал голову над чем-то новым в поведении Танабе и к концу очереди к раздаточной стойке осознал, что это было. Денежные заботы Танабе, похоже, были вполне основательны. Уже несколько недель тот не позволял себе проводить уик-энды в Денвере и действительно почти все завтраки и обеды ел вместе со всеми в столовой.

Из милосердия Деккер пытался развеять дурное настроение Танабе, и к тому времени, когда они вернулись к себе, тот почти оправился.

— Сдается мне, — почти радостно сказал он, отрываясь от занятий, чтобы приготовить им того безвкусного японского чая, который так ненавидел Деккер, но из вежливости пил, — что ты прав, Де Во, или почти прав. В конце концов, окончательно мой отец не разорится — станет, быть может, чуть беднее, но отнюдь не нищим — и даже если мне придется чинить туалеты, думаю, я смогу это делать. Некоторое время. Но скорее всего я вытяну что-нибудь вроде технического обслуживания электростанции. Это — порядочная работа, и, если ты помнишь, на этом этапе курса дела у меня шли неплохо. И на самом деле, — с ухмылкой добавил он, — всем известно, что с Аугенштейнами никогда ничего не случается. Просто не может; если произойдет серьезная поломка, все просто вымрут.

— Презабавная же ты личность, — улыбнулся Деккер. — Хорошо же, давай тогда еще раз просмотрим программу декодирования.

К третьей неделе Шестой фазы Деккер вычислил, что до приземления матери на орбитальный терминал земного Небесного Крюка остается всего лишь несколько дней, что было само по себе приятной мыслью. Учеба у него шла неплохо, хотя и не блестяще, даже несмотря на партнерство с Римой Консалво. Пару раз они занимались вместе, причем Рима вела себя достаточно дружелюбно, хотя как-то безлично, и ее почти не было видно по окончании практических занятий. На деле, ее поведение немногим отличалось от того, как вела себя Вен Купферфельд в первые недели их знакомства.

Вполне возможно, сказал самому себе Деккер, что это просто обычная манера поведения земных женщин с интересующимся ими мужчиной. Однако у него не было никакого способа это проверить. Конечно, это было не по-марсиански. И все же, напоминал он сам себе, если это так, то все еще повернется так, как ему хочется, поскольку в конце концов его роман с Вен Купферфельд развивался просто стремительно. Все, что от него, вероятно, требуется, это терпение.

А тем временем он узнавал больше, чем это раньше представлялось ему возможным, о том, что может требовать ремонта в таком сложном механизме, как Со-Марс Два. На вопрос Доррис Кларксон давно уже был дан ответ: если вследствие крупномасштабной коллизии произойдет падение давления и одновременно откажет основной источник электроэнергии, станция просто переключится на аварийные источники питания. Все двери загерметизируются сами собой; воздух в отсеки станции, еще не пострадавшие от падения давления, будет продолжать поступать из резервных резервуаров, команде придется жить в герметично закрытых каютах, причем там, где их застала аварийная ситуация. Едва ли это будет комфортабельно, но все же лучше, чем умереть. Так будет продолжаться, пока не будет произведен необходимый ремонт, или не подойдет спасти их служебный корабль с Земли или Марса.

Во всяком случае, подобных масштабов столкновение маловероятно. Служебный корабль или одно из ремонтных суденышек, выполняющих ремонтные работы на внешней обшивке корабля, может врезаться в него при швартовке, но, естественно, не на большой скорости. Бродячая естественная комета или случайный астероид, ударь он в станцию, способен, конечно, причинить гораздо больше вреда. Но такого не случится. Для начала шансы на подобное столкновение крайне не велики. И если каким-то чудом нечто подобное возникнет на курсе столкновения со станцией, она просто использует удерживающие ее на месте двигатели, чтобы уступить ему дорогу.

Гораздо более серьезную опасность представляло солнечное излучение. Вот оно-то было вполне вероятным. Подобные вспышки происходили постоянно, а дождь частиц от Солнца смертелен. Но настроенные на Солнце приборы засекут оптическое излучение задолго до того, как появятся сами частицы, и все просто укроются, чтобы переждать его в защищенной камере в центре станции. Подобными камерами, как помещениями первой необходимости, снабжались все созданные человеком объекты в космосе.

Нет, истинная опасность угрожала станции изнутри. Взрыв на любом Аугенштейне однозначно фатален — хотя, как указал Торо Танабе, маловероятен. Самым страшным однако оставался пожар.

Поначалу это немало удивило Деккера: что может гореть на космической станции? Но в ответ на свой вопрос он услышал: «Все что угодно». Не сама конструкция; станция была спроектирована с таким расчетом, чтобы ни одна из ее частей не содержала воспламеняющихся материалов. А вот люди, населяющие станцию и работающие на ней, — совсем иное дело. Неизбежно члены экипажа привозят с собой свои пожитки и, при определенных условиях, почти все они способны загореться. Сам возникший пожар едва ли будет сколько-нибудь серьезным — едва ли кто-то способен поджариться на костре из рубашек и спортивной обуви — но этого и не требуется. Там, где есть огонь, есть и дым. И в закрытом пространстве станции дым представлял собой вполне реальную угрозу. Дым может убить.

И от этого есть панацея, простая, но жесткая: системы аварийной эвакуации. Эти последние в случае необходимости почти моментально могли высосать воздух из любой части станции — даже из всей станции, за исключением загерметизированных помещений. Дверь каждого отсека и прохода будет закрыта. Огонь тогда уляжется за отсутствием воздуха. Когда все утихнет, станция вновь будет герметизирована путем закрытия вентиляционных шахт, а воздух станет поступать из запасных резервуаров.

После проработки ситуации пожарной тревоги на модели Сяопин Йе подняла руку.

— Это представляется мне опасным. Что если кто-то решит выпустить весь воздух безо всякого пожара?

— Позволь я отвечу тебе следующим образом, Йе, — сказал Джилепси. — Ты готовишь еду?

— Конечно. Иногда.

— И на кухне у тебя есть наточенные ножи для нарезки?

— Естественно.

— Ты когда-нибудь пыталась перерезать себе горло одним из них? Нет, не отвечай. Я знаю, что нет. Опасные инциденты не случаются, если кто-нибудь не позаботиться об этом. Всю нашу жизнь всех нас окружают опасные предметы. Первый же водитель за рулем гидроавтомобиля, которого вы увидите, может повернуть колесо и переехать вас, но не делает этого. Нам просто необходимо научиться жить рядом с вещами, способными убить нас.

Этим вечером, когда группа ожидала начала занятий по снижению враждебности, Йе снова подняла эту тему.

— Я не удовлетворена, Де Во, — сказала она Деккеру. — Я все равно думаю, что это опасно.

— Джилепси говорил, что ничего подобного не происходит, — предложил в утешение Деккер, заметив, что Рима Консалво слушает их разговор.

— Джилепси может ошибаться. Что если кто-то захочет совершить самоубийство и потянуть за собой всю станцию? Он может выпустить воздух, или перекрыть контроль безопасности на Аугенштейнах, или разбить об оболочку один из этих ремонтных кораблей. Что его остановит?

На это у Деккера не нашлось ответа, только общее ощущение того, что инструктор был прав. Вместо него ответила Рима Консалво:

— Это — несущественная проблема, Йе. Он сам остановит себя. Как ты думаешь, для чего все эти психологические тесты? Люди с суицидальными наклонностями просто не попадают на космические станции. Их отсеивают заранее.

— Каждый раз? — с сомнением спросила Йе.

— До сих пор было так, — уверила ее Консалво. — Тебе лучше сегодня побольше поработать, Йе, чтобы избавиться от этих негативный чувств.

Потом, разделавшись таким образом со страхами Йе, Рима повернулась к Деккеру.

— Де Во, у меня такое чувство, что и мне не помешает сегодня разрядка. Не хочешь ли попытаться быть моим партнером сегодня вечером?

Естественно, он хотел. Когда они разделись до тренировочных костюмов, Деккер обнаружил то, что, собственно говоря, и ожидал: сколько бы ей ни было лет, у Римы Консалво была превосходная фигура. Они прошли через серию упражнений и спарринга.

В глубине души Деккер относился к этим «толкай-ворчи»-занятиям, как к очередной глупости землян и пустой трате времени. Никакому марсианину никогда не понадобится такая терапевтическая драка, поскольку каждый марсианин с детства приучается к необходимости терпеливо относиться к ближним, а не скрывать свою нерешимость. Но когда все эти физические упражнения продлеваются с привлекательной женщиной, которую хотелось бы узнать гораздо лучше, это — не такой уж плохой способ провести вечер.

Деккер всегда бы настороже, работая с землянами, даже если это были женщины. И был немало удивлен, насколько мало сложностей у него возникло с Римой Консалво. Ей не удалось вытолкнуть его из круга. И когда она пыталась противостоять его попыткам перевернуть ее на спину, когда они боролись на полу, Рима внезапно вскрикнула от боли и перестала сопротивляться.

— Эй, Де Во! Ты просто руку мне сейчас оторвешь! Немного полегче, ладно? — выдохнула она.

Деккер от удивления выпустил ее. Он опустился на корточки рядом с распростертым на мате телом, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Рима с виноватым видом смотрела на него снизу вверх, потирая ключицу.

— Я знаю, ты — марсианин. Но пожалуйста, помни, я только что вернулась на Землю после четырех лет в Оорте. Мне точно так же, как и тебе, приходится привыкать к гравитации и терпеть инъекции — так что никаких клинчей, ладно?

— Прости, — извинился Деккер.

— Нечего извиняться, — Рима медленно поднялась на ноги, все еще с трудом переводя дыхание. — Ты заставил меня попотеть, — пожаловалась она, — от меня, должно быть, воняет, как от свиньи.

— На мой взгляд, от тебя приятно пахнет, — предложил перемирие Деккер.

Рима бросила на него подозрительный взгляд, а потом рассмеялась.

— Во всяком случае, слава Богу, занятие окончилось. О, смотри, к нам приближается кавалерия.

Деккер оглянулся по сторонам, чтобы увидеть, что все уже собираются уходить, а к ним спешит бывший коллега Консалво, Берт Корман.

— С тобой все в порядке? — спросил он Риму, не отрывая при этом взгляда от Деккера.

— Конечно, я в порядке. Он просто гора мускулов, этот парень, но никакого серьезного ущерба. Кстати, вы знакомы друг с другом? Берт был нашим асом в облаке, Деккер. Мне всегда нравилось работать с его кометами, поскольку все они были плотными, и управлять ими было легко.

Деккер пожал руку Берту.

— Это ты вытащил ту малышку 67-JY? — спросил он, пытаясь посредством дружеской шутки завязать светскую беседу.

Корман не понял юмора, а только нахмурился.

— А зачем тебе это знать?

— Ну же, Берт. Де Во просто болтает, — быстро вмешалась Консалво.

— Да? А почему он помянул именно эту комету?

Деккер решил отвечать за себя сам.

— Без какой бы то ни было особой причины. Просто она очень мала, и у них, похоже, неприятности с поворотом ее на нужный курс.

Деккер, может быть, сказал бы и больше, но его оборвала Консалво:

— Забудь об этом, Берт, — приказала она. — Иди, я тебя нагоню.

Когда пилот довольно мрачно удалился, она обернулась к Деккеру:

— Видишь, ты поставил его в неловкое положение. На самом деле, именно он и вытащил эту комету. Он очень тяжело все это воспринимает.

— О, — сказал Деккер, потеряв всякий интерес к разговору.

Его гораздо больше волновало то, что позднее она собирается встретиться с другим мужчиной, а не, скажем, с ним самим.

— На самом деле, если тебе так уж хочется возложить на кого-то вину, именно я управляла змеей, так что мы оба довольно чувствительны. И все же, — добавила она с улыбкой, — лучше пусть они будут слишком маленькими, чем слишком большими, правда? Тебе ведь не хотелось бы, чтобы на Марс сбрасывали плутоны?

Это замечание несколько ошарашило Деккера.

— Господи, нет!

Каждый знал, что такое плутоны — невероятной тяжести кометы, размером с Плутон, откуда они и получили свое название. Одна из них вполне могла бы сама по себе восполнить атмосферу Марса, но лишь ценой его разрушения. Потом он осознал, что и она, вероятно, шутит.

Деккер сменил тему на ту, что действительно его интересовала.

— Тебе нравится Корман, не так ли?

— Ну, конечно, нравится. Он — хороший человек, — а потом, поизучав несколько секунд его лицо, добавила: — Ты тоже мне нравишься, Деккер. Надеюсь, ты это уже понял.

— Правда?

Рима рассмеялась его скептическому тону.

— Ладно тебе, Деккер. Я знаю, что со мной вроде как непросто общаться. Дело не в том, что ты мне не нравишься. Дело в основном в том, что я делаю, — и пока Деккер пытался разгадать, что она имеет в виду, женщина серьезно продолжила: — Послушай, ты не знаешь, каково это, быть на космической станции, даже на Co-Марс Два. Оказавшись там, ты вынужден проводить много времени с одними и теми же людьми. А это значит, что не стоит слишком быстро стремиться сблизиться с кем-либо, потому что, быть может, потом придется пожалеть об этом. Возможно что-то вроде разрыва, а это означает, что вместе с ним возникают недобрые или просто сложные чувства и отношения — то есть неприятности. А кому хочется способствовать их возникновению, когда совершенно некуда деться от очень небольшой группы людей.

— Закон плота, — кивнул Деккер.

— Ну, я не знаю, что такое Закон плота, но мне кажется, ты меня понял. Если наверху снова не изменят своего решения, мы оба отправимся на Co-Марс Два. А это означает, что мы очень много времени будем проводить вместе, Деккер. А я хочу точно знать, чего хочу, прежде чем увязну слишком глубоко. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Деккер просто светился от радости.

— Конечно, понимаю, — сказал он.

И отбросив всякую предосторожность, он притянул ее за плечи и быстро и импульсивно поцеловал ее, потом повернулся и направился к душевым, в настроении более солнечном, чем то, в каком случалось ему пребывать в последние несколько недель.

Как правило те, кто не участвовал непосредственно в проекте «Оорт» не сознавали, что из двух сотен или чуть более человек экипажа космической станции, такой, как, скажем, Co-Марс Два, только лишь двадцать человек регулярно работают контролерами. Остальные выполняют обязанности поваров, уборщиков, занимаются техническим обслуживанием и прочими делами, которые дают возможность работать самим контролерам.

Вот на что указывал им не раз Марти Джилепси всю последнюю неделю курса.

— Вскоре вы получите свои дополнительные к основным сменам назначения, — сказал он в среду. — Так это называет администрация, как будто вы сразу же броситесь их выполнять, как только у вас выдастся свободная минутка. Не относитесь слишком серьезно к слову «дополнительные». Дело в том, что это станет основной вашей работой. Это будет занимать у вас больше времени, чем работа у пультов, по крайней мере, до тех пор, пока не завезут очередную партию новичков, которые, может быть, сменят вас на этой кухонной работе.

Торо Танабе тут же поднял руку.

— Я не для того прошел через всю эту ужасную подготовку, чтобы становиться мальчиком на побегушках, — пожаловался он.

— Разве? Какая жалость, потому что пройдет еще некоторое время, прежде чем вам удастся воспользоваться этой славной технической подготовкой. О, время от времени вас поставят на вахту, чтобы вы не забыли пройденного и на самом деле научились всему необходимому, поскольку вашим партнером всегда будет профессионал, который станет наблюдать за каждым вашим движением. Затем, если вы раньше или позже поднаберетесь сноровки, станете дипломированным оператором. А до тех пор вам придется делать то, что прикажут, Танабе. Включая ремонт туалетов, если вас это по-прежнему беспокоит.

Джилепси вежливо улыбнулся японцу, вид у которого был возмущенный. Танабе смолчал.

— Хорошо же, — обратился Джилепси уже ко всему классу, — впрочем, вы научитесь не только чинить санитарные установки. Сейчас вы узнаете, как пользоваться вспомогательными и учебными программами в базе данных станции; они станут вас обучать, не я. Начнем.

Он остановился, пробежал пальцами по клавиатуре своего дисплея и поднял глаза на студентов.

— Только что я смоделировал поломанный туалет. Теперь вы начинаете работу. Помните, прежде всего — диагностика поломки. И посмотрим, какая команда справится первой.

Класс принялся за работу. Первыми пришли вовсе не Деккер и Рима Консалво, хотя оба они знали процедуру — у тех, кто когда-либо жил на Марсе или в Оорте, достаточно навыков в подобных вещах. Опоздали они из-за Деккера, поскольку тестеромоны возбуждали его чувства каждый раз, когда он касался локтем своей соседки или их пальцы соприкасались на клавиатуре — и что чудеснее всего, Консалво, казалось, тоже не оставалась равнодушной к его присутствию.

Тем их соприкосновение и ограничивалось. И никаких больше поцелуев, хотя время от времени Рима с шутливой нежностью клала ему руку на локоть или касалась его щеки, прежде чем упорхнуть на те, какие бы они ни были, дела или встречи, которые занимали ее вечера. В тех редких случаях, когда Деккер случайно видел ее болтающую с другими людьми, небольшая группка всегда включала Вен Купферфельд, или Аннету, а иногда Джей-Джона Бельстера или другого бывшего питомца Оорта, Берта Кормана.

Когда Деккеру удалось в достаточной степени выйти за рамки хороших манер и свой собственный здравый смысл, чтобы спросить, что они делают вместе, Консалво просто пожала плечами. Деккер не настаивал. Ему не хотелось выяснить вдруг, что Консалво, быть может, беседует с другими кандидатами на более значительные отношения, которые могут возникнуть в космосе, и что одним из них может оказаться Джей-Джон Бельстер.

Вечером за день до выпуска некоторые наиболее нетерпеливые студенты их курса предложили устроить вечеринку. У них же есть что праздновать. Ко всеобщему удивлению, Шестую фазу благополучно прошли все, и слух уже стал свершившимся фактом: весь курс отправляется на Co-Марс Два.

Деккер решил, что это будет обычная земная вечеринка, вероятно, с пением и громкими дискуссиями — таких вещей он не любил. И все же, нет сомнения, что Рима Консалво там будет. Деккер решил пойти, но особенно спешить не стал. По пути он остановился посмотреть не пришло ли уже формальное его назначение, равно как и распоряжение о дополнительных обязанностях.

Не пришли, зато в интеркоме оказалось аудиопослание от матери.

— Здравствуй, Деккер. Я в авиалайнере где-то в районе Панамы. По крайней мере, мне так кажется, хотя все что видно из окна, это вода. Это означает, что я благополучно приземлилась и уже в пути. В Денвер я прибуду завтра рано утром. Встречать меня в аэропорту не надо; мне предоставят машину и водителя. Меня решили поместить в апартаменты корпорации для особо важных лиц, что выглядело бы очень мило, если бы не такое ощущение, что меня откармливают на убой. Во всяком случае, утром я тебе позвоню — и, в конце концов, мне удастся поприсутствовать на твоем выпуске!

Таким образом, на празднование Деккер попал поздно, хотя, судя по всему, это не имело особого значения. Оказалось, что настроение на вечеринке царит почему-то подавленное, да и народу тут было немного. Присутствовала только половина их курса, и даже эти немногие тихонько сидели за столами в зале отдыха, разговаривая вполголоса. Из тех, кто больше всего интересовал бы Деккера, здесь не было почти никого — просто никого, если правильно посчитать, поскольку единственной, кого ему хотелось бы повидать, была Рима Консалво. А она, как информировала его Сяопин Йе, ушла рано вместе с Вен Купферфельд. Торо Танабе тоже ушел, а еще несколько человек вообще не показывались.

В каком-то отношении — хотя не самом важном — это принесло Деккеру некоторое облегчение. Деккеру совсем не хотелось шума и пьяных разговоров. Обменявшись ради приличия парой слов с несколькими знакомыми, Деккер подсел к Сяопин Йе и выпил полстакана пива. Без Римы Консалво, которая осветила бы ему комнату, вечеринка казалась бессмысленной потерей времени, а потому, когда Йе сказала, что она, пожалуй, пойдет паковать вещи, Деккер тоже ушел.

Он ожидал найти Торо Танабе в их комнатах, причем японец, без сомнения, должен был паковать вещи, мучительно размышляя, что из своих сокровищ ему придется оставить, чтобы уложиться в лимитированный вес багажа. Все оказалось несколько иначе, чем он ожидал. Танабе был там и упаковывал вещи, но при этом в ярости кидал все, что ни попадалось под руку, в сумки, тихо ругаясь себе под нос. Остановившись в дверях, Деккер с удивлением смотрел на проносящийся по комнате смерч.

— Тебе разве не придется что-то из этого оставить? — спросил он.

— Да я все оставлю, — гневно бросил Танабе. — Ничего не возьму, даже себя самого, потому что я не еду на Со-Марс Два! Знаешь, что назначили мне в качестве «дополнительных обязанностей»? Это даже не починка туалетов! Они ожидают, что Торо Танабе, сын Уоши Танабе, будет работать поваром!

— Черт, — сказал Деккер.

Он знал, чтобы ни говорил Марти Джилепси, Танабе надеялся на один из миллиона шанс, что он попадет прямо в контрольный пункт. Человек, когда-то игравший в лотерею, остается игроком до конца жизни, подумалось Деккеру.

— Это просто постыдно, — попытался он утешить японца, — особенно, если учесть, насколько высокими все это время были твои оценки. Они были гораздо выше моих.

Танабе покачал головой.

— Естественно. И конечно, им следовало бы дать мне более порядочную работу вместо того, что мы оставляет хейнанским крестьянам. Но дело не только в отметках. Ничто не забывается, — страдальчески добавил он. — Помнишь, у меня были проблемы с дисциплиной?

— То, что ты поздно возвращался домой пьяный? — спросил Деккер, стараясь помочь.

Танабе было нахмурился, потом пожал плечами.

— Да, вроде того. Все эти глупости занесли в мое дело, так что им наплевать на мои отметки.

— Да, — кивнул Деккер, — отметки, которые ты получил за ответы, купленные у Аннеты Бэнкрофт.

Танабе был одновременно смущен и ошарашен.

— Бэнкрофт? Так это она предоставляла ответы? Я не знал. Я получал их от твоей любимой подруги, Вен Купферфельд, а она никогда не говорила, откуда они у нее. Это для меня сюрприз. А я считал Бэнкрофт честным человеком.

Деккер тоже был удивлен, но теперь все обретало свой смысл. Танабе, понизив голос, продолжал:

— Мне жаль, что ты это про меня знаешь, Деккер.

Марсианин пожал плечами, он чувствовал себя неловко.

— А впрочем, какое это теперь имеет значение, кто знает, кто нет? Они не могут больше меня исключить. Я поприсутствую на выпускном собрании, а потом сообщу, что разрываю контракт, и полечу домой в Токио сообщить отцу, что я наконец одумался.

— И все же это очень грустно, — предложил в утешение Деккер.

— Спасибо. Но может быть и нет: думаю, я отцу сейчас, возможно, понадоблюсь. В последнем письме он сообщал, что ходят слухи о каких-то событиях, которые так или иначе окажут свое влияние на рынок. Он говорил, что дожидается прибытия делегации на высоком уровне с Марса. Это случайно не…

— Да, — кивнул Деккер. — Моя мать. Во всяком случае входит в делегацию.

— Вот как, — мягко сказал Танабе и сменил тему. — Ну, мне нужно упаковываться. А кстати, Де Во, неужто тебе не любопытно? Пришло и твое назначение. Я взял на себя смелость прочесть и его. По-моему, не такое уж плохое назначение. Специалист по контролю за повреждениями.

35

Ночью шел снег, и взбираясь вверх по склону к зданию, где остановилась его мать, Деккер дрожал от холода. Прибыв туда, Деккер поначалу было решил, что ошибся. Он знал, что никогда не бывал в апартаментах для особо важных персон раньше, но забавным было то, что когда он, оставляя за собой быстро тающие комья снега на ковре, вошел в вестибюль здания, все вокруг показалось ему знакомым. Обстановка была знакомой, а когда кто-то окликнул его по имени и он обернулся, чтобы увидеть, как из гостиной с чашкой кофе в руке выходит удивленная Аннета Бэнкрофт, осознал, почему… он пришел в бывший курортный отель, где располагалась ее крохотная комнатка.

Аннета смотрела на него довольно враждебно.

— Что ты тут делаешь, Де Во? Ты меня ищешь? — потребовала она ответа.

— Нет. Предполагается, что моя мать где-то здесь, если здесь апартаменты для особо важных лиц.

— Да, верно, — сказала она, несколько оттаяв. — Это в башне. Тебе нужно воспользоваться теми лифтами в конце холла.

Когда Деккер кивнул и повернулся уходить, Аннета его остановила.

— Послушай. Давай поговорим. Знаешь, я ведь еду с вашим курсом. Мы, возможно, и не друзья, но можем, по крайней мере, делать вид.

Деккер кивнул, ему не терпелось уйти, но то, что она говорила было вполне логично.

— Ладно.

— Тогда все в порядке. Ты уже получил свое дополнительное назначение?

Казалось, решение делать вид, что они друзья, имело мгновенный эффект, так что Деккер последовал ее примеру.

— Я вытянул контроль за повреждениями, — сказал Деккер, подумав, что они напоминают просто двух коллег, сравнивающий записи. — Полагаю, могло бы быть и хуже.

— Могло бы, — одобрительно сказала она. — Это самое лучшее, что ты мог бы получить, я хочу сказать, не считая непосредственного контроля за кометами. Ты будешь работать по всей станции, так что у тебя появится шанс со всеми познакомиться и все узнать.

— Однако это не то, к чему меня готовили.

— Черт, Де Во, кто вот так сразу получает то, к чему его готовили? Твое время все же скоро настанет. Слушай, ты знаешь кто такой Пелле Марине? Нет, конечно, еще не знаешь, но Пелле — шеф на станции Co-Марс Два, а начинал он тоже с контроля за повреждениями. Я служила с ним два года. Это неплохой человек, — она бросила на Деккера оценивающий взгляд. — На самом деле, он во многом похож на тебя, — добавила она, оставив его размышлять над смыслом этих слов, пока он шел к лифтам.

Но размышлял он недолго. Герти Де Во ждала своего сына, и дверь распахнулась при первом же его стуке. На пороге появилась сияющая мать.

— Здравствуй, Дек, — с нежностью сказала она. — Входи и дай я взгляну на то, что они тут с тобой делают.

Когда они поцеловались, мать не обняла Деккера так, как делала когда-то раньше. Она держалась за поручень, чтобы чуть уменьшить напряжение от земной гравитации, но ее губы у него на щеке были теплыми.

— Будешь завтракать? — тут же спросила она.

— Я поел, пока ждал твоего звонка, — ответил он, покачав головой.

С минуту мать и сын изучающе смотрели друг на друга. Мать, как с беспокойством заметил Деккер, выглядела усталой, хрупкой как бы это сказать… старой. Только над ее голосом годы оказались не властны. Это было все то же мягкое, чистое контральто, которое пело ему колыбельные в детстве, а теперь жаловалось, что он растолстел.

— Это полистероиды, — ответил он. — Ты к ним привыкнешь.

Мать покачала головой и прохромала к креслу с высокой прямой спинкой у окна.

— Я не пробуду здесь так долго, — сказала она. — Надеюсь, неделю-две, самое большее. Завтра утром мне надо быть в Токио.

— Как обстоят дела?

Она скорчила гримаску. С немалым усилием Герти наклонилась к низкому столику перед креслом и из своей сумки достала фляжку. Когда она налила какую-то жидкость в стакан, Деккер с удивлением осознал, что это виски.

Он приложил все силы, чтобы у него на лице не отразилось неодобрение, но Герти Де Во нелегко было обмануть. Она рассмеялась.

— Ладно тебе, Дек, дорогой, — шутливо сказала она. — Все не так скверно, как ты думаешь. Мне нужно выпить, потому что все болит. А кроме того, то, что для тебя, возможно, утро, для меня глубокая ночь. Так что самое время выпить, не волнуйся, к твоему выпуску я буду трезва.

Она сделал небольшой глоток и откинулась на спинку кресла.

— Что касается твоего вопроса, — сказала она, — земляне желают изменить условия займа, а я здесь для того, чтобы попытаться убедить их держаться прежних условий, — и с минуту подумав, добавила: — Нет, это не совсем верно. Я здесь на самом деле не для того, чтобы торговаться. Я здесь для того, чтобы клянчить милостыню.

Деккер недоуменно поглядел на мать.

— О, Деккер, — печально сказала Герти Де Во, — ты что не обращал внимания на то, что происходит вокруг? Только что утром в аэролайнере я слышала сводку новостей. Теперь и русские вслед за японцами подумывают о запуске собственных ферм-спутников. Полагаю, они на это пойдут, потому что когда они посчитают затраты, спутники окажутся более выгодными капиталовложениями. Так или иначе через пять лет чьи-нибудь спутники станут поставляющими пищевые продукты фермами для Земли. Самое большее через десять. Нам с этим не сравниться, а потому некоторые из подписчиков намерены отступить.

— Но они же не могут отозвать проект, так ведь? Они уже столько в него вложили…

— Нет, не могут… Я, по крайней мере, на это надеюсь. Во всяком случае, они не могут покончить с проектом сразу. Однако вполне возможно, что они потребуют от нас большие проценты, а этого мы не можем себе позволить, — она сделал еще глоток. — Похоже, будущее будет не столь светлым, как мы с тобой загадывали, Дек. И тогда уже дела у нас шли не очень-то хорошо.

Деккер поглядел на мать с таким шокированным выражением на лице, как мог бы посмотреть американский политик на коллегу, намекнувшего, что Джордж Вашингтон не был уж таким хорошим президентом.

— О чем ты говоришь? Марс сможет поддерживать себя сам и будет свободным!

— Марс станет их плантацией, а мы — их рабами, — поправила сына Герти Де Во. — Мы будем растить их хлопок и собирать их урожай, продавать им сырье, а покупать промышленные товары — как в старой Британской империи сидящие у себя дома люди богатели за счет колоний. Прости, что в твой великий день я говорю такие вещи, Деккер, — сказала она виновато. — Ты ведь собираешься отправляться в космос и работать на нас. Но именно так оно и будет, если я не смогу уговорить их оставить в покое условия. Видишь ли, им не просто требуются более высокие проценты, им нужны гарантии.

— Но у них же уже есть гарантии!

— Не те, каких они хотят. Они желают, чтобы их договор о займе стал основным законом Марса, предшествующим даже конституции. Они хотят, чтобы закон давал им права отчуждения марсианских земель, использования земной полиции в том случае, если мы откажемся от выплат.

— Полиции? С автоматами?

— О нет, об оружии никто ничего не говорит. Зачем им ружья против нас? Им скорее всего даже не понадобятся эти их Миротворцы, потому что марсиане всегда держат свое слово. Все что им нужно, это, чтобы мы стали их собственностью.

— Ты не можешь позволить им сделать это, — решительно сказал он.

— Боюсь, мы не сможем не позволить, если они станут настаивать. Деньги ведь у них, — в раздражении на саму себя мать покачала головой. — Во всяком случае, именно потому я и здесь, чтобы попытаться заставить их вести себя порядочно. Быть может, мне это удастся. Бог знает, я постараюсь. Земляне ведь — тоже люди, и не все из них — жестокие эксплуататоры. Все что я йогу, это заставить их вспомнить, что мы части единого целого — человечества, — она снова покачала головой. — Давай сменим тему. Как твои дела?

Деккеру переход с одной темы на другую дался не так легко — не упоминая уже о том факте, что, на самом деле, ему не хотелось отвечать на этот вопрос.

— Отлично, — сказал он, вставая и переходя к окну.

Мать с трудом повернулась, чтобы взглянуть на него.

— Ожидая тебя, я смотрела в окно, — мечтательно сказала она. — Красиво.

— Да, — отозвался он и посмотрел на часы, что не укрылось от его матери.

— Нам не пора уже собираться на твое собрание?

— В общем и целом, да. Но не сию минуту. Знаешь, роскошной церемонии не будет, — и добавил: — Здесь они не празднуют выпусков. Мы просто подписываем контракты, один из инструкторов произносит небольшую речь, поздравляя выпускников и желая им всего наилучшего, — вот и все.

— Для меня это будет большой праздник, Деккер, — ответила мать и, помедлив, добавила: — Знаешь, я собиралась привезти Тсуми в качестве ассистента.

— Тсуми?

— Ну, я бы предпочла, чтобы со мной был ты, но у тебя есть дела и поважнее. Тсуми отчаянно хотелось поехать. А мне нужен был кто-то в помощь. Кто-то с более молодыми ногами, чем у меня.

— Но Тсуми! — повторил Деккер, не в состоянии удержаться от воспоминаний о том, как тяжело было наскрести денег на проезд для него, — и, как судя по всему, легко нашлись деньги для Тсуми Горшака.

— Я знаю, что тебе он не нравится, Деккер. И все равно я чувствовала, что обязана сделать это ради Тинкера. Но ничего не вышло. Тсуми предстоял экзамен для получения лицензии пилота, экзамен он провалил… и он пытался подкупить инструктора, Деккер. У меня не осталось выбора. Я его уволила.

— Понимаю, — сказал Деккер, понимая на самом деле, гораздо больше, чем мать.

Мать поглядела на него с любопытством.

— У тебя что-то на уме, Дек? — спросила она.

Деккер помедлил. Но что он мог бы ей сказать? Что он сам обманщик и покрывает других мошенников, и, на самом деле, немногим лучше Тсуми Горшака?

Деккер покачал головой и снова посмотрел на часы.

— Просто мне уже, пожалуй, пора идти. Нам еще нужно прочесть контракты и сдать анализ крови перед церемонией.

— Анализ крови? На наркотики?

И когда он утвердительно кивнул головой, мать печально сказала:

— Быть может, я была не права в отношении землян. Быть может, мы в конце концов не одной расы.

Десять часов спустя они уже были в пути: выпуск Деккера, команда из Оортова облака и Аннета Бэнкрофт.

Церемония преподнесла только один сюрприз: Торо Танабе.

В последний момент, с краской стыда на лице и стараясь не встречаться с Деккером взглядом, Танабе сделал шаг вперед и вместе со всеми подписал контракт на работу. И лишь когда ряды смешались, и все собрались уходить, Танабе заметил взгляд Деккера. В ответ японец смущенно ухмыльнулся.

— В конце концов, — сказал он, — было бы жаль зайти так далеко, и не пройти весь этот путь до конца, правда? К тому же, если я буду готовить, то, по крайней мере, обед у меня будет сносный.

36

Станция Co-Марс Два расположена на той же орбите, что и планета Марс — вот почему она называется «Со-Марс» — но отстает от планеты на шестую часть марсианского года в том, что называется «троянской» точкой. В другой «троянской точке» на той же орбите Марса в шестой части марсианского года, но в противоположном направлении, располагается еще одна контрольная станция. Эти две Co-Марс станции распоряжаются всем небом. Станции на орбитах вокруг самого Марса могут оказать в случае необходимости помощь, но такое случается редко. На самом деле, каждая из этих станций способна управлять всеми кометами в одиночку, по крайней мере, теми, которые не блокирует Солнце. Ара-боту между собой эти станции делят из соображений безопасности. Co-Марс Два направляет поступающие кометы на последнем отрезке их пути приближения к Марсу, и потому является самой важной… Так, по меньшей мере, полагает ее экипаж.

Станция Co-Марс Два отнюдь не мала. Размерами она приблизительно напоминает земной сухогруз или танкер, и если бы в условиях космоса существовала тяжесть, то весила бы она около пятнадцати тысяч тонн. Однако, располагаясь на орбите, она не весила ничего. И все, что бы ни находилось внутри нее, тоже не имело веса, поскольку на Co-Марс Два спин отсутствовал. Не было, следовательно, и центростремительной гравитации, которая удерживала бы объекты у обшивки, как это происходит, скажем, на космических станциях в самом Оортовом облаке. Co-Марс не могла позволить себе такую роскошь, как спин. Каждая из ее многочисленных антенн была с высокой точностью направлена на определенные точки неба, и им нельзя было позволить отклониться.

И люди, населяющие и обслуживающие эту станцию, тоже не испытывали ни малейшей микрогравитации, какая имеется на транзитных станциях в точках выхода на орбиту Небесных Крюков. Они вообще не испытывают на себе силы тяготения, отчего у многих сосет в желудке.

Коридоры Co-Марс Два идут во всех трех направлениях трехмерного пространства, и ничего, похожего, на лестницу здесь тоже не существует. Для удобства экипажа коридоры окрашены в красный, зеленый и желтый цвета, соответствуя без какого-либо определенного порядка направлениям «вправо-влево», «вперед-назад», «вверх-вниз».

Как только новая партия с земли привыкает к этим мелким странностям, то оказывается, что Co-Марс Два не такое уж плохое место. Здесь достаточно электроэнергии от генераторов, работающих от двигателей Аугенштейна, для создания цивилизованной и почти комфортной жизни. А для этого требуется огромное количество электроэнергии. В конце концов, от сенсоров станции требуется считывать информацию с объектов, находящихся за орбитой Нептуна, и постоянно поддерживать с ними связь. Эти сенсоры очень мощны, и прежде чем грузовой корабль сможет подойти к станции на расстояние в десять тысяч километров, многие из них приходится отключать. Иначе радиационное излучение сенсоров моментально сожжет всех, находящихся на борту.

37

Вот и швартовка, они действительно теперь находятся на станции. Деккер Де Во стал членом экипажа Со-Марс Два и таким образом всего проекта «Оорт»! Он не мог подавить тепло, разливающееся по всему телу, радость от того, что он здесь. Однако времени на наслаждения не было, необходимость прежде всего, и прежде, чем у Деккера Де Во или кого-либо из его спутников появится шанс оглядеться в этой новой чудесной обстановке, предстояло разгрузить грузовое судно.

Это была нелегкая работа. И при этом выполнять ее было весьма неудобно. И вот Деккер в условиях невесомости, еще не научившись двигаться в ней, потный как мышь, пытается показать себя в лучшем виде.

— Подаю, — крикнет из шлюза Джей-Джон Бельстер.

И Деккеру или кому-нибудь еще придется бросаться ловить картонную коробку или мешок, или деталь какого-нибудь механизма, которые вылетают из шлюза корабля, попытаться замедлить и притянуть к ближайшей стене. Вот и вся их работа. Оказавшись у стены, предмет там и оставался, поскольку каждый артикул груза снабжен самоклеящимися ленточками, и ими же оклеены стены склада. Поток груза все никак не иссякал. К тому времени, когда удавалось плотно закрепить что-то одно, прямо на вас плыл уже другой предмет, а от вас требуется успеть оказаться на его пути, чтобы вовремя поймать его.

Это была тупая, тяжелая работа. Деккер не раз ударялся о стены или острые углы механизмов, но его не особенно это волновало. Пока он чувствовал то самое тепло внутри. Деккер Де Во был дома. Он прекрасно сознавал, что представляет собой не более мельчайшего винтика в огромной машине размером с саму Солнечную систему. И все же, бросаясь на какой-то тюк больше него самого и хватая его за ручку, чтобы затормозить, он испытывал огромное удовлетворение. Он здесь. Он принимает пусть скромное, но участие в деле возрождения своей планеты. Когда недели или месяцы спустя осколки какой-нибудь взорванной кометы упадут на равнины Марса, это будет потому, что Деккер Де Во теперь часть экипажа, благодаря которому эти осколки попали точно в назначенное им место.

Жаль, что желудок его не наслаждался ситуацией в той же мере, что сам Деккер. Невесомость оказывала свое вполне предсказуемое воздействие. Слюнные железы под языком били фонтаном, и Деккер не испытывал никакой уверенности, что неприятности на этом кончатся. Уже двое из его сокурсников сдались на волю тошноты и отправились получать уколы, но Деккер не был еще готов оставить работу.

Он завидовал легким маневрам персонала станции, люди вплыли на склад, чтобы помочь в разгрузке. Марсианин наблюдал за ними, когда удавалось урвать пару секунд от своих собственных усилий, поскольку именно эти люди точно знали, что делают. На склад они вплыли совершенно беззаботно, одной рукой придерживаясь за поручни, другую оставив свободной для работы. Иногда, как заметил Деккер, им удавалось использовать для работы даже обе руки, отталкиваясь ногами от стены и утягивая за собой тюк, только что к ней прикрепленный. Они не затрудняли себя перебрасыванием предметов при разгрузке. Их задачей было разместить груз там, где ему следовало находиться в нишах самой станции.

Было здесь кое-что немало Деккера озадачившее. По каким-то причинам, прежде чем кто-либо из них покидал склад, ему приходилось останавливаться возле выхода. Там какая-то женщина проводила по каждому тюку каким-то инструментом, похожим на помещенный в металлический футляр литник.

Деккер не мог определить, что это за инструмент, однако он без труда узнал женщину. Это была Роза Мак-Кьюн, психолог, которая проводила его вступительный тест. Деккер сглотнул заполнившую рот слюну и притянул к себе поближе — правда, вверх ногами — проплывающую мимо Сяопин Йе.

— Что она делает? — тяжело дыша, спросил он.

— Похоже, определяет, нет ли в грузе наркотиков, — сказала Йе, вдавливая в стену что-то круглое и мягкое.

— Наркотики, — презрительно повторил Деккер.

Тут ему пришлось остановиться, поскольку мускулы его желудка стали вдруг тревожно сжиматься. Ухватившись за встроенное в стену кольцо, он закрыл глаза в надежде на то, что это вдруг поможет, — не помогло. У него было такое чувство, будто он проваливается куда-то в пустоту, волчком вертясь при падении. Внутреннее ухо громко протестовало против поступающих сигналов, а слюнные железы все быстрее вырабатывали слюну.

— С тобой все в порядке, Деккер? — обеспокоено спросила Йе. — Посмотри, доктор Мак-Кьюн наблюдает за тобой.

Деккер открыл глаза, чтобы убедиться, что психолог занята именно этим. Она висела, зацепившись ногой за кольцо в стене, и смотрела на него в упор.

— Вы там, — окликнула она их. — В чем дело?

— Все в порядке, — несколько кривя душой, крикнул в ответ Деккер.

— Непохоже. Ты ведь Де Во, не так ли? Хорошо. Пойди приляг, пока мы тут закончим. Гаралек! Отведи его в лабораторию и сделай ему укол. Никому не хочется, чтобы его стошнило на наши запасы.

Вполне возможно, что Деккер не добрался бы сам до медпункта, хотя до последнего было не более двадцати метров. Ему и не пришлось. Человек, которому препоручила Деккера Роза Мак-Кьюн, довольно быстро потащил его за собой за шиворот, и как только он сделал марсианину укол, тот сразу же почувствовал себя лучше.

Глядя на Деккера, врач ухмылялся во весь рот.

— Это пройдет, — сказал он. — Тебя зовут Де Во? А я — Ллойд Гаралек, служба здоровья.

Деккер пожал Гаралеку руку.

— Думаю, мне лучше вернуться, — сказал он.

— Спешить некуда, — ответил Гаралек. — Тебе ведь не захочется пропустить великую приветственную речь Паркера, а он не покажется до тех пор, пока с корабля не снимут весь груз.

Деккер чувствовал себя теперь настолько лучше, что полюбопытствовал:

— Кто такой Паркер? Шеф станции?

— Шеф станции? Нет. Босс здесь — Пелле Марине. Симантоне Паркер — его заместитель, знаешь ли, он — один из вас. Во всяком случае, после того как его лордство произнесет свою речь, он скорее всего объявит пожарную тревогу, просто чтобы дать новичка попробовать здешней жизни… или, — подумав добавил Гаралек, — думаю все же не сразу. Смена Пелле как раз кончилась, а у Паркера хватит ума дать ему выспаться.

Врач потянулся и зевнул. Потом он мягко оттолкнулся от пола и поплыл к двери, где остановился, чтобы оглянуться на Деккера.

— Отдохни еще пять — десять минут, — посоветовал он. — Хотелось бы мне последовать этому совету, но придется возвращаться, поскольку Мак-Кьюн вечно за мной присматривает. Найдешь дорогу?

— Ну конечно, — ответил Деккер, чувствуя себя несколько оскорбленным. — Выйдя за дверь, я сразу поверну налево.

Гаралек рассмеялся.

— Повернешь налево, да? И с какой же стороны лево, если ты висишь вверх ногами? Следи за номерами, Де Во, двигаться надо в сторону уменьшения номеров. Увидимся.

Десятью минутами Деккер не воспользовался, но три или четыре употребил на то, чтобы потренироваться пересекать комнату, мягко отталкиваясь от стены, как делал это Гаралек. Это требовало большей сноровки, чем вначале полагал Деккер, но к тому времени, когда он рискнул выйти в маркированный зеленым коридор, который должен был привести его в грузовой отсек, он чувствовал себя вполне уверенным, что ему удастся преодолеть весь путь, не раскроив себе череп. И на самом деле, ему даже не понадобилось присматриваться к номерам на дверях, отсек без труда можно было отыскать по доносившемуся оттуда шуму.

Разгрузка была почти завершена, и ветераны разобрали уже почти весь груз. Появился Симантоне Паркер, без труда опознаваемый по тому, что кричал на всех, кто попадался ему на глаза.

Деккер сразу же понял, что имел в виду Гаралек, говоря «один из вас». Он имел в виду марсиан, поскольку Симантоне Паркер определенно был марсианином, но для последнего вел себя очень странно и необычно.

— Вы, грузчики, внимание, — скомандовал он. — И новички тоже, все хватайтесь за поручни, чтобы я смог поговорить с вами минутку.

Он махнул в сторону сравнительно не загроможденной стены грузового отсека, и Деккеру удалось пристроиться там вместе со своими сокурсниками. Нашарив наконец за что бы ухватиться, Деккер обнаружил, что держится за одну петлю с Вен Купферфельд, которая одарила его дружелюбной улыбкой.

Деккер улыбнулся в ответ. Подобная реакция не была инстинктивной, наоборот, это был результат сознательного решения. Им придется провести рядом друг с другом долгое время, напоминал он самому себе, а Закон плота подсказывал, что делать.

Разговаривать они не стали, поскольку заместитель шефа как раз собирался начать свою речь.

— Я сказал, успокойтесь все, — приказал он.

Это однако не остановило ни перемещающих груз членов экипажа, ни Розу Мак-Кьюн, выискивающую контрабанду, но новые контролеры до некоторой степени все же притихли.

— Меня зовут Симантоне Паркер, — заказал заместитель шефа. — К сожалею, Пелле Марине не может сейчас поговорить с вами. Пелле — начальник нашей станции, но он уже сменился с вахты, и потому моя обязанность как его заместителя приветствовать вас на борту.

Он остановился, чтобы сурово оглядеть аудиторию, потом смилостивился и улыбнулся.

— Мы очень рады, что вы здесь, поскольку испытывали значительную нехватку в людях. Не хватает их нам и сейчас, просто с вашим прибытием положение станет чуть-чуть легче. Приятное в этом то, что сейчас на станции имеется больше чем обычно мест в жилых отсеках, так что каждый из вас может получить отдельную комнату. Но это только на время. Если кто-либо из вас желает жить в одной комнате с кем-либо, это может быть улажено. Вам не обязательно делать это сейчас, комнаты можно поменять в любое время, — он опустил взгляд на ручной экран, чтобы проверить, не забыл ли он чего-либо сказать. — О да, все получили дополнительные назначения? Хорошо. Когда доберетесь до своих жилых помещений, наберите код главы своего отдела — я полагаю, все знают, как пользоваться коммуникационными системами станции? — и свяжитесь с ним. Он даст вам знать, когда появиться для получения работы, — он вновь глянул на экран, потом поднял взгляд на аудиторию. — Есть вопросы?

Рука Торо Танабе рванулась вверх первой.

— А когда мы начнем работать по основной специальности?

Паркер усмехнулся.

— Вы хотите сказать, когда выйдет срок вашего дополнительного назначения? Что касается этого, ничего обещать не могу, вам самим придется для этого потрудиться. Однако мы знаем, каково вам, так что как раз вырабатывается расписание смен. Мы собираемся ставить по одному каждого из новоприбывших в одну смену с нашими ветеранами, так что каждый из вас в течение — сколько там? — следующих двадцати шести дней получит возможность хотя бы одни раз поработать на контрольной станции. А там посмотрим. Еще вопросы? О, подождите минуту. У вас есть что-нибудь для нас, Мак-Кьюн?

— Да, черт побери, — бросила от двери Роза Мак-Кьюн. Она стояла возле ящика, прибор в ее руках тихонько попискивал. — Это определенно наркотики, Паркер. У меня позитивные показания.

— О Господи, — фыркнул заместитель шефа. — Какой сукин сын привез на станцию наркотики? Если это один из новых ублюдков…

Но Мак-Кьюн покачала головой.

— Боюсь, это не их багаж. Подойди, взгляни на табличку с адресатом.

Паркер проплыл к двери и коротко оглядел подозрительную посылку, потом поднял гневный взгляд.

— Хорошо, — сказал он. — Всем вернуться к своей работе. Багаж оставить здесь. Я сам с этим разберусь!

Деккеру была назначена комната под номером Желтый ВЗ-43, и как только он выяснил, какой коридор маркирован желтый ВЗ, у него не возникло никаких проблем с ее розыском. Несколько из его сокурсников оказались в том же отсеке. С трудом подтягивая за собой тюк и картонку своего багажа, он увидел, как из своей комнаты выходит Рима Консалво. Рима сказала, что комната Сяопин наискосок через холл.

Сама комната выглядела в точности так, как показывали виртуалы. Чуть больше шкафа, ни кровати, ни стульев — потому как, на что они, если все равно никто не собирается ни садиться, ни ложиться на них, — но в общем и целом сносно. Ниша в стене оказалась вполне адекватной для хранения era немногих личных вещей. Естественно, здесь не было отдельной ванной, но не так уж это и страшно. Марсианин никогда не заметил бы такого недостатка, не проведи он какого-то времени среди земной роскоши. Деккер достал спальные ремни, с любопытством их ощупал и решил, что поместиться в это сооружение сможет довольно легко. Другое дело, насколько удобно в нем спать. И все же если этому научились двести человек экипажа станции Co-Марс Два, Деккер Де Во тоже сможет этому обучиться. Рано или поздно.

Экран оказался довольно прост в обращении, и, когда Деккер пролистнул меню, «аварийный контроль» выдал ему код связи с главой отдела, Джаредом Клайном.

Клайн преподнес Деккеру немалый сюрприз, и не потому, что оказался черным — хотя его кожа и была столь же глубокого пурпурно-черного цвета, как и у Вальтера Нгемба — а в основном потому, что Де Во почему-то не ожидал, что он марсианин.

— Привет, — глядя на него с экрана, сказал Клайн. — Ты Деккер Де Во? Хорошо. Прости, что меня не было, когда пришвартовался ваш корабль, но мне не хотелось в очередной раз ввязываться в «все, кто свободен, на разгрузку» Паркера. Во всяком случае, я рад знакомству. Давай посмотрим, — Клайн взглянул куда-то поверх линзы экрана — на часы, предположил Деккер, — вскоре мы встретимся. Как у тебя с ночлегом?

— Думаю, все нормально, — сказал Деккер.

Учитывая поток адреналина, выброшенного при прибытии на станцию, этот вопрос вообще не приходил Деккеру в голову.

— Прекрасно. Заходи, когда появится возможность. Не прямо сейчас. Лучше подожди, пока пройдут учения на случай солнечного излучения, иначе нас без конца будут прерывать. Красный 2-11, знаешь где это?

— Нет, но найду.

Клайн рассмеялся.

— И в этом ты прав. Один из вариантов того, чего тебе не удастся сделать на станции, — потеряться.

Изображение его исчезло, очевидно Клайн отключил экран, собственный дисплей Деккера вернулся к меню «готовность». Деккер с минуту в задумчивости повисел перед ним, размышляя, что ему теперь делать. Не голоден ли он? Пожалуй, нет, подумал он, но рано или поздно проголодается. Потому он выбрал «подача пищи» и как раз выяснял, что столовые открыты двадцать четыре часа в сутки и что на станции в разных отсеках их имеется три, когда услышал за спиной знакомое вежливое покашливание.

В приоткрытую дверь заглядывал Торо Танабе. Если бы Деккер не услышал кашля, то может быть, и не узнал его поначалу, поскольку никогда еще не видел лица Танабе под углом в приблизительно сто пятьдесят градусов.

— Заходи, — сказал Деккер, указывая Танабе на петлю в стене. — Ну, как тебе нравится Co-Марс Два?

Танабе воспринял этот вопрос всерьез.

— Полагаю, здесь не так уж плохо, если, конечно, не ожидать особых удобств. Но не нравится мне эта история с наркотиками. Сам я не такой моралист, чтобы кому-то запрещать употреблять их, Де Во, но глупо провозить их на станцию, когда ты точно знаешь, что тебя поймают.

— Очевидно, кто-то думал иначе. Они уже знают, чья это посылка?

— Насколько мне известно, нет. Мак-Кьюн откажется сказать что-либо, и этот Паркер тоже. Ты с ним знаком, Деккер? Нет, думаю, нет… Это земляне всегда полагают, что все марсиане знакомы друг с другом, точно также как американцы считают, что все японцы знают друг друга. Во всяком случае, — сказал он, настроение у него явно улучшалось, — в некотором отношении это место вполне цивилизованное. Доступна аудиосвязь с Землей. Я уже позвонил брокеру, чтобы он на эту неделю купил мне лотерейные билеты.

— Удачи тебе.

— Да, спасибо.

Танабе прокашлялся. Казалось, он несколько смущен.

— Моя дверь следующая по коридору, Де Во. Я… я думаю, мне стоит извиниться, что я не спросил тебя, не хочешь ли ты разделить со мной комнату, как это было в академии.

— О, все в порядке, — ответил Деккер.

Ему и на минуту в голову не приходила мысль о такой возможности. Если он собирался делить с кем-нибудь комнату, желанным соседом для него был бы отнюдь не Торо Танабе. Скорее это была бы Рима Консалво. Или Вен. Или даже Аннета Бэнкрофт.

Танабе, похоже, думал приблизительно то же самое.

— Просто, если мне повезет, я, думаю, последую местным обычаям брать себе «временных жен». Похоже, у них есть, что предложить.

Деккер попытался скрыть ухмылку.

— Ты уже остановил свой выбор на ком-то конкретном?

— Нет, пока еще нет. Впрочем, что касается тебя, я не был бы удивлен. Хотя выбор здесь не такой большой, как хотелось бы надеяться. На станции мужчин гораздо больше, чем женщин, и мне сказали, что большинство из них уже разобраны.

Деккер дал себе время переварить эту новость, прежде чем задал вопрос:

— Ты не знаешь, не выбрал себе ли кто-нибудь из наших… а… временную жену?

Или не стала ли временной женой, о чем на самом деле хотелось спросить Деккеру.

— Не думаю. По-моему, у них просто еще не было времени. И все же если у тебя есть какие-то особые планы, то тебе, пожалуй следует… о Господи милосердный! — ошарашено оборвал свою тираду Торо Танабе, когда по всей станции зазвучал громкий, режущий ухо скрежет, — Что это, черт побери, такое?

— Наверное, тревога солнечного излучения, — сказал Деккер. — Уверен, что она всего лишь учебная, Танабе. Но может быть, и нет, так что нам, пожалуй, лучше отправиться в убежище.

Деккеру не требовалось знать, где располагается убежище от солнечного излучения станции Co-Марс Два — все что пришлось делать им с Танабе, это следовать всеобщему неторопливому потоку людей в коридоре. Все двигались в одном и том же направлении. Но естественно, Деккер все знал. Все эти долгие часы, проведенные за изучением виртуалов, врезались в память, запечатлев в ней план станции. Убежище помещалось не в центре самой конструкции, как это было на космических кораблях и терминалах Небесных Крюков. Там наиболее безопасные места находились в центре, поскольку время от времени корабли и терминалы вращались вокруг своей оси. В случае Co-Марс Два все было иначе. Центр станции заполняли резервные танкеры с водой и тяжелые механизмы, качавшие воду и воздух по системам станции. Убежище находилось прямо за этими массивными и непроницаемыми для радиации помещениями, на стороне, дальней от Солнца, и, когда не было действительного излучения и учебных тревог, использовались как гимнастический зал станции.

Для двоих человек, только что окончивших подготовительные курсы на Земле, самым сложным было не отыскать это убежище, а попасть туда. Ни Танабе, ни Деккер не освоили еще сложного искусства перемещения по станции в условиях антигравитации, а потому они плыли, то и дело сталкиваясь друг с другом и натыкаясь на стены прохода.

— Слава Богу, это только учебная тревога, — выдохнул Танабе. — Как бы я ненавидел это излучение, возникни настоящая необходимость скрываться от него.

— Ну, никакой катастрофы не будет.

Деккер говорил с мудростью человека, выросшего на планете, где солнечная радиация время от времени представляет собой серьезную проблему. Он подумал было, не объяснить ли Танабе, что солнечная радиация всегда приходит двумя волнами: сначала видимое глазом свечение самого излучения, а потом, много часов спустя, дождь частиц. Он бы это и сделал, если бы у него хватило на то дыхания. Оба они к этому времени зависли на перекрестке, и, пока они собирались с силами, чтобы изменить направление с желтого на зеленый коридор, Деккер дальше по коридору увидел Аннету Бэнкрофт и Розу Мак-Кьюн. Они не двигались в сторону убежища. Они просто висели там и явно пребывали посреди какого-то спора. Спор, судя по всему, был довольно жарким. Деккер был потрясен, увидеть на глазах Аннеты слезы ярости, а психолог в ответ только с каменным видом качала головой.

Танабе с любопытством уставился на сопящую пару, но Деккер потянул его за руку, и японец неохотно последовал за ним.

— Интересно, в чем там дело? — тяжело дыша, поинтересовался он.

— Не наше дело, — как настоящий марсианин, ответил Деккер. — Они придут, когда будут к этому готовы. Вот убежище.

Прошло еще некоторое время, прежде чем они попали внутрь, потому что у тяжелой герметично закрывающейся двери ждала целая толпа. Изнутри слышались оживленные разговоры. Когда они пробились сквозь толпу, Деккер с любопытством огляделся по сторонам. Помещение оказалось гораздо большим, чем он ожидал. Все шесть стен несли на себе прикрепленные к стенам тренажеры. Каждый на станции был обязан регулярно ими пользоваться, чтобы постараться сохранить крепость костей и силу мускулов. Под всевозможными углами по всей комнате группами висел экипаж.

К тому времени, когда Деккер нашел, за что зацепиться, он увидел, что к нему плывет Сяопин Йе. По отношению к Деккеру плыла она вниз головой, но ему все же удалось разглядеть выражение беспокойства на ее лице.

— В чем дело? — спросил он.

В ответ китаянка покачала головой, потом изогнулась так, чтобы они оказались в более похожем на нормальное положение для беседы.

— Не знаю, что это за место, куда мы попали, Де Во. Ты был там, когда нашли наркотики в грузе?

— Да.

— А ты знаешь, кому они принадлежат? Они находились в личных вещах шефа станции, Марине. Его разбудили, взяли анализ крови, и в крови у него оказались наркотики. Роза Мак-Кьюн отсылает его на Землю с нашим же кораблем. А шефом теперь стал этот Паркер.

— Господи, — сказал Танабе. — Шеф? И его вышвыривают со станции?

Деккер покачал головой.

— Если он употребляет наркотики, он должен уехать. Особенно, если это шеф станции.

— Но если шеф станции наркоман, — настаивала Йе, — что это говорит о Co-Марс Два?

На это у Деккера не нашлось ответа. Он извернулся, чтобы взглянуть на дверь. В убежище вплывали последние опоздавшие. Деккер увидел, как по стенке с трудом пробирается Аннета Бэнкрофт, плакать она перестала, но на лице застыло выражение ярости. Прямо под ней были Роза Мак-Кьюн и заместитель начальника — нет, теперь шеф, начальник станции. Паркер отдал приказ, дверь закрылась, отрезав им выход наружу.

Шеф достал микрофон.

— Тишина, — приказал он. — У меня есть объявление. На корабле были найдены наркотики, а потому доктор Роза Мак-Кьюн приняла решение провести анализ крови у всего персонала. Никакого излучения нет. Тревога только учебная. Но прежде, чем покинуть помещение, каждый из вас оставит здесь образец крови. Можете становиться в очередь на сдачу анализов, — и потом, как будто спохватившись, добавил: — Пожалуйста.

… Очень быстро Деккер осознал, что тестирование двух сотен людей займет немало времени. Это раздражало, но вскоре он понял, что кое-что раздражает его еще больше. Было еще одно физиологическое отправление, о котором он забывал с того самого момента, как вступил на корабль. И в скором времени ему придется опорожнить мешок.

Деккер сообразил, что что-то для этого должно быть предусмотрено в убежище. Так оно и оказалось, с дюжину туалетов располагалось вдоль одной из стен зала.

Однако он находился в условиях антигравитации.

Выходил он с широкой ухмылкой, гордый тем, что ему удалось справиться с неизбежно сложным механизмом антигравитационного туалета. Тут Деккер обнаружил своего босса, Джареда Клайна, висящего поблизости. Клайн тоже ухмылялся во весь рот.

— Я увидел, как ты входишь, и решил, что лучше побуду поблизости на случай, если тебе понадобится помощь. Для тебя ведь это первый опыт, — сказал он. — Как все прошло?

— Не думаю, что мне когда-нибудь будет это нравиться. Но все в порядке.

— Хорошо, — сказал Клайн. — Слушай, Нам придется пробыть здесь еще какое-то время, так что мы вполне можем поговорить здесь, и тебе не понадобится идти в мой офис. Тебя готовили на аварийные системы? Тогда мне не придется всему тебя учить. Все, что тебе, вероятно, понадобится, это обойти станцию со мной или с кем-то еще из отдела, так чтобы ощутить, так сказать, вкус этого места. Виртуалы хороши, но, не знаю как для тебя, лично мне кажется, что я ничего не знаю о вещи, пока не потрогаю ее собственными руками. У Вонга сейчас вахта, где-то через час он сменится. Если у тебя есть желание, почему бы нам втроем не отправиться обедать? Там я вас и познакомлю.

— Согласен, — ответил Деккер. — А потом мне, наверное, стоит поспать.

— Нет проблем.

Клайн извернулся, чтобы посмотреть в сторону выхода. Половина экипажа все еще толпилась у двери, ожидая своей очереди сдать анализ крови.

— Клайн? — решился Деккер, над чем-то усиленно размышляя. — Ты сказал, у того человека вахта? Ты хотел сказать, что он — контролер?

— Верно. Неполную смену. Каждый на станции раз в месяц или около того работает на контроле.

— Но что если действительно возникнет излучение? Разве контролеры не должны быть в укрытии?

— Нет, Де Во. Все пульты находятся на теневой стороне — их специально поместили туда, так как это убежище оказывается между ними и Солнцем. Там они в безопасности. В случае особенно сильного излучения они, конечно, могут получить некоторую дозу вторичной радиации, испускаемой самой конструкцией станции. Но дозы очень невелики. Конечно, и за этими дозами нужно постоянно следить, поскольку тогда учитывается общая их сумма за всю жизнь. Таким образом при следующем излучении за пультами будет работать другая смена.

Он снова бросил взгляд на дверь и устало пожал плечами.

— Придется еще подождать. Откуда ты, Де Во?

— Сагдаев. Небольшой дем на Маунт…

— О черт, Де Во. Я знаю, где Сагдаев. Я сам из Кеннеди. Знаешь, на Элизиуме? Но немало прошло времени с тех пор, как я в последний раз его видел, — он задумчиво взглянул на Деккера. — Если ты из Сагдаева, ты, наверное, имеешь какое-то отношение к Герти Де Во?

— Она — моя мать, — ответил Деккер, ожидая услышать привычные жалобы в ее адрес.

Однако их не последовало.

— Она — замечательная женщина, Де Во, — искренне сказал Клайн. — Мой дядя работал с ней в Совете. Я рад, что ты здесь.

— Спасибо, — отозвался Деккер, испытав прилив теплых чувств к этому человеку.

Всякий, кто восхищался Герти Де Во, автоматически становился другом ее сына. И в самом деле, чем больше он узнавал Джареда Клайна, тем больше тот ему нравился. Как выяснил Деккер, после развернутой Розой Мак-Кьюн охоты на «нестабильных», Клайна повысили до контролера на полную смену, однако он тянул на себе двойной груз, выполняя обязанности начальника отдела контроля за повреждениями.

— Не в том дело, что я не доверяю другим, Де Во. Просто хочу быть на своем месте до тех пор, пока станция снова не наберется сил.

— Она еще не оправилась?

— Ну… не совсем. Но, по крайней мере, уже приблизилась к этому, — и немного помедлив, Клайн добавил: — Во всяком случае, меня теперь не так волнует, есть ли у меня свободное время, как раньше. Моя жена была одной из тех, кого сослали на Землю.

— О черт. Печально.

Клайн кивнул.

— И я так думал… И все же она была несколько нервной последние пару недель. Я просто надеюсь на то, что, чтобы там ее не беспокоило, все это они смогут уладить в клиниках, и тогда она вернется… ну, если мне повезет.

Клайн откашлялся и, отвернувшись, стал смотреть на толпу у двери.

— Может быть, нам пора становиться в очередь, — предложил он.

— Хорошо.

Деккер внимательно наблюдал за тем, как Клайн грациозно отталкивался то от одной, то от другой стены, легко избегая столкновения с другими членами экипажа. Марсианин попытался скопировать его движения. И это ему почти удалось: всего лишь один раз врезавшись в стену, он нагнал босса и пристроился за ним.

В гимнастическом зале осталось не более тридцати человек. По словам Клайна, анализы крови брали трое: Роза Мак-Кьюн и двое врачей станции. Это была не особенно сложная процедура: укол, пауза. Потом на крохотной ампуле выводят имя, наклеивают на руку антисептический пластырь, и пациенту позволено выйти.

Как раз подошла очередь Аннеты Бэнкрофт. Когда Джаред Клайн увидел, что Деккер смотрит на нее, он сказал:

— Нелегко ей пришлось.

— Аннете? Почему? Я хочу сказать, она, очевидно, чем-то расстроена, потому что я видел, как прежде чем войти сюда она спорила с Мак-Кьюн. Но я не знаю, о чем шла речь.

— Сдается мне, я знаю, — отозвался Клайн. — Готов поспорить, речь шла о Пелле Марине. Мак-Кьюн отсылает его на Землю, ты это уже знаешь? В его посылке с Земли нашли наркотики.

— Слышал.

— Ну, естественно, Аннета расстроена. Она была его временной женой.

38

Если вы захотели создать на Марсе такую же плотную, как на Земле, атмосферу, вам придется разыскать где-то огромное количество газов. Что значит «огромное количество»? Назовем приблизительную цифру: около 4.000.000.000.000.000 — то есть четыре квадриллиона — тонн газов.

Хорошо, в понимании отдельного человека это ужасающе много, но в терминах, которыми оперируют астрономы, — сравнительно малая величина. К счастью, не все эти газы должны происходить обязательно из Оорта. Сказочные запасы заложены и в самом Марсе.

К принципиально важным веществам, необходимым для того, чтобы позволить планете поддерживать жизнь на ее поверхности, относятся те, которые ученые называют «летучими веществами». В основном, это вода и воздух.

Если взглянуть на расположение планет в солнечной системе, то можно убедиться, что летучие вещества распределены довольно упорядочено. Меркурий — планета, ближайшая к Солнцу, практически их не имеет. Сколько бы изначально их там ни было, все они давно уже улетучились под воздействием жара Солнца. А поскольку скорость движения молекул в горячих летучих веществах гораздо выше, таким образом они достигают достаточного разбега, чтобы преодолеть притяжение планеты, эти вещества давным-давно потерялись в космосе.

Венере и Земле, расположенным чуть дальше от Солнца и обладающим массой значительно большей, чем масса Меркурия, повезло больше. Они сохранили большую часть своих летучих веществ. Затем, если двигаться дальше, за поясом астероидов, можно обнаружить, что там сохранились практически все летучие вещества. В действительности, планеты, представляющие собой газовые гиганты, от Юпитера до самого Нептуна, в сущности — не что иное, как эти самые летучие вещества. Но верно это лишь отчасти, потому что они невероятно велики и, следовательно, обладают огромным притяжением. А также эти планеты находятся очень далеко от Солнца и очень холодны, так что у летучих веществ просто не было возможности исчезнуть.

Все это вполне упорядочено и разумно и укладывается в рамки того, как по представлениям ученых, должна развиваться Солнечная система — за одним исключением.

Случай планеты Марс необычен.

Судя по всему, Марс обделили летучими веществами. Там им следовало бы быть больше, чем есть сейчас. Раньше так оно и было. На Марсе возможно найти отчетливые признаки, указывающие на русла протекавших здесь когда-то рек. А это означает, что было время, когда на Марсе текла вода. Некоторые каньоны Марса, такие как, скажем Валлес Маринерис, даже больше схожи с каньонами на Земле. Они напоминают многократно увеличенный Большой Каньон. И если, как большой Каньон, они были вымыты эрозией от потоков воды, объем этих вод должен был быть поистине велик. На самом деле, его должно было хватить на то, чтобы подарить Марсу огромные океаны. Насколько велики были эти океаны? Воды в них было достаточно, чтобы она равномерно растекалась по всей поверхности, покрывая планету полукилометровым слоем. Ну, естественно, вода эта не растекалась равномерно, она бы собиралась, как в океанах земли, в наиболее низких точках. Но ее должно было быть много.

Так куда же делись эти летучие вещества?

Большая их часть, должно быть, потерялась в космосе просто потому, что слабая гравитация Марса не могла удерживать их вечно. Однако не все они пропали. То, что осталось, можно было видеть невооруженным глазом — это их количество составляло ледяные полюса планеты. А невидимыми оставалось еще большее их количество, химически связанное однако с минеральными веществами на поверхности.

Вот в этом-то и состоял главный смысл проекта Оорт. Как только достаточное число комет уплотнит поверхность Марса настолько, чтобы немного повысить давление поверхности и ее температуру, все эти невидимые связанные или застывшие летучие вещества снова станут видимы.

39

На Co-Марс Два ежедневные физические тренировки были обязательны для каждого из членов экипажа. А кроме того они были еще и тяжелой работой. И хуже того, по мнению Деккера, для марсианина, который, если ему удастся найти способ сделать это, не намеревается возвращаться на Землю, работой совершенно не нужной. Ему не нужны полистероидные мускулы, которые помогли ему выжить в течение всего курса в академии. А если из его костей исчезнет какое-то количество кальция, то что с того?

— Тогда просто для твоего сердца, — объяснил ему Джаред Клайн. — Скажу как марсианин марсианину, именно это я и повторяю себе каждый раз, когда приходится идти на тренажеры. Однако не имеет никакого значения, почему ты это делаешь. Наилучшая причина это делать — то, что у тебя просто нет другого выбора, потому что, если ты пропустишь больше двух-трех дней в месяц, Рози Мак-Кьюн отправит тебя отсюда на первом же корабле.

Так что Деккер безропотно проводил по часу в день в гимнастическом зале, разрабатывая ноги и руки с помощью колец тренажеров, которые являлись единственным сопротивлением, с которым экипажу вообще приходилось сталкиваться на станции. Больше всего марсианин ненавидел механизм, который все здесь звали «дыбой». Если просунуть ноги в одну пару колец и, вытянувшись во весь рост, достать до двух рукоятей, то упражнение заключается в том, чтобы попытаться потянуть правую ногу и левую руку вниз, потом наоборот на протяжении предписанного минимума в десять ненавистных минут.

После этих десяти минут у Деккера ныло все тело. Отвязывая от лодыжек кольца, он вдруг увидел, что рядом с ним устраивается на тренажере Аннета Бэнкрофт.

Увидев Деккера, Аннета в знак приветствия кивнула.

— Привет, — сказала она. — Как дела?

— Ты — хочешь сказать, если не считать боли и ломоты в костях? — переспросил Деккер, растирая левую ногу. — Просто прекрасно. А у тебя?

Она ответила, что и у нее просто прекрасно. На этом разговор бы и закончился, если бы Деккер не добавил:

— Мне очень жаль, что так случилось. Я имею в виду Пелле Марине.

Аннета взглянула на него с тенью улыбки.

— В подобном месте не бывает секретов, не так ли? Верно, Пелле и я больше года были вместе. Признаю, все происшедшее застало меня врасплох, потому что, когда я была рядом, он никогда не принимал наркотики. Но люди ведь меняются, не так ли? Думаю, Сим Паркер просто сделал то, что должен был сделать. Они сказали, что Пелле вроде как был нервным и подозрительным в последние недели до нашего прибытия.

— Ты умеешь прощать, — сказал ей Деккер.

Он действительно имел это в виду, она даже нравилась ему этим своим качеством. Многие ли земляне оказались бы способны на объективность в подобном случае?

— Однако странно. Приблизительно тоже самое сказал о своей временной жене Джаред Клайн. О той, кого послала на Землю Роза Мак-Кьюн.

Аннета бросила на него острый взгляд, потом нагнулась проверить, не плотно ли затянуты манжеты у нее на ногах.

— Быть может, по станции бродит какой-то вирус нестабильности. Осторожно, не то ты сам его подхватишь, Де Во.

Какое-то время Деккеру казалось, что на станции Со-Марс Два может быть действительно какая-то инфекция, поскольку все и каждый казались несколько нервными — или рассеянными, или просто загадочными. Некоторые из его бывших сокурсников, как например, Вен Купферфельд и Джей-Джон Бельстер, похоже, вообще исчезли из виду. Они ни единой минуты не провели с группой, с которой прибыли сюда, каким-то образом моментально влившись в постоянный экипаж станции. Не видел Деккер и Аннеты Бэнкрофт, если не считать той встречи в гимнастическом зале, или, что более важно, Римы Консалво, за исключением того, что раз или два вызывал ее по интеркому. Дозвонившись до нее, он получал в ответ лишь дружелюбный отказ. Звучал он действительно дружелюбно: Рима нежно говорила, что они, конечно же, вскоре увидятся. Но тем не менее, это был отказ.

Деккера удивляло, что в коммуне, состоящей из не более чем двух сотен человек, пятеро или шестеро из них могут настолько исчезнуть у него из виду.

Впрочем, у Деккера оставалось не так много времени размышлять над этим, поскольку, кроме инфекции, по станции ходил Деккер Де Во собственной персоной. Он сразу же стал членом команды контроля за повреждениями. Впрочем, он никогда еще не отправлялся на обход в одиночку. Если с ним не было Джареда Клайна, это был кто-нибудь другой из его отдела, как скажем Дзоуэн Вонг — или для краткости «Джо» — и временная жена Вонга, работавшая в том же отделе, маленькая смуглая женщина по имени Хэтти Хоран. Сантиметр за сантиметром Деккер и тот, кто оказывался на данный момент его партнером, обходили коридоры станции от воздушных шлюзов до подающих воду насосов. Время от времени он проходил мимо занятых собственным делом бывших сокурсников: Сяопин Йе за пультом системы внутренней коммуникации, которая присматривала за тем, чтобы сообщения доходили до отдела, которому они предназначались; мрачную Дорис Клаксон в роли смотрителя гимнастического зала; Торо Танабе — что удивительно, ради разнообразия не мрачного — усердствующего на «кухне» станции. Когда Танабе увидел, как к нему входил Деккер, он запихнул в печку запеканку, блюдо как раз было у него в руках, стянул перчатки, установил таймер и оттолкнулся от печки, чтобы приветствовать бывшего соседа.

— Это Джо Вонг, — представил своего напарника Деккер. — Мой бывший сосед, Торо Танабе. Судя по всему, ты доволен своей работой, Танабе.

Танабе зацепился ногой за петлю в стене, получив таким образом возможность вытереть о передник руки, и протянул руку Вонгу.

— По правде говоря, Де Во, — весело ответил он, — в общем и целом доволен. Как видишь, все очень просто. Для большинства блюд вся готовка заключается в том, чтобы вынуть их из морозильника и запихнуть в микроволновую печь. Но еда могла бы быть и повкуснее, как ты полагаешь?

Деккер на мгновение задумался.

— Наверное, — без особой уверенности ответил он.

— Да-да, — добродушно отозвался Танабе, — но ты ведь марсианин, не так ли? И все же она не столь безвкусна, как то пойло, которым пичкали нас в школе. По-моему, хуже всего то, что здесь невозможно ничего поджарить, даже темпару. Слишком много испаряется жира, чтобы с ним могла сладить система очистки воздуха. Но лапша хороша. Приходи как-нибудь в мою смену, и я приготовлю тебе особый скиюаки. Я попросил маму прислать мне рецепт. И вы тоже, — обратился он к напарнику Деккера.

— Не пытайтесь подкупить инспекторов, — ответил Вонг, а потом свел на нет всю серьезность такого замечания, во весь рот улыбнувшись. — Во всяком случае, нам необходимо проверить, не проливается ли у вас чего-нибудь, и как вы управляетесь с отходами, и герметизацию кухонных модулей… пахнет выпечкой.

— Только, когда мы открываем дверцу духовки, — сказал подошедший к ним высокий марсианин.

Он оказался шеф-поваром, и пока Деккер и Вонг искали возможные инициаторы пожара, им с Деккером удалось обменяться названиями демов и школ.

— С ними, похоже, все в порядке, — прокомментировал, выходя из кухонного отсека, Деккер. — Знаешь, что меня удивило, Вонг? Я не ожидал, что здесь будет столько марсиан.

— А почему — бы и нет?

— Кто-то говорил мне, что марсиане, судя по всему, просто плохо приживаются здесь.

— Глупости. Марсиане вживаются так же хорошо, как и все остальные. Во всяком случае, — совершенно серьезно сказал Вонг, — мне марсиане нравятся. Честно говоря, мы с Хэтти собираемая поселиться на Марсе, когда наш контракт истечет.

— Вас, безусловно, ожидает теплый прием.

Деккер был тронут словами Вонга: впервые ему пришлось слышать нечто подобное от землянина. Но, конечно же, напомнил он себе, он ведь на станции проекта «Оорт». Эти люди — не обычные земляне. Это — мужчины и женщины, которые вызвались оставить свои дома на Земле и отправиться на многие годы в космос, чтобы вернуть Марсу по праву ему принадлежащее богатое наследие. Не может быть, чтобы их привели сюда одни лишь высокие заработки. Здесь не обошлось без романтики.

Деккер считал, что ему очень повезло, что он оказался рядом с такими порядочными людьми. Только когда они с Хэтти Хоран проверяли аварийные системы на выходах воздушных шлюзов, где огромные космические скафандры стояли вдоль стен на тот случай, если придется совершать ремонтные работы вне пределов ремонтной шлюпки, Деккеру удалось заглянуть в помещение контроля за кометами по соседству. Он не знал ни одной из работающих там женщин, но внезапно почувствовал жар в груди. И он тоже должен быть там, подумалось ему… И в течение нескольких минут убедился в том, что только честно, что его там нет. В конце концов, новый шеф станции человек порядочный… в этом не может быть никаких сомнений. В конце концов, он же — марсианин, и он пообещал, что для каждого наступит его черед.

Час спустя, когда он вернулся в свою комнату, Деккер увидел, что на его экран пришли предписания о новом порядке смены вахт, и вдруг его уверенность в честности Паркера значительно уменьшилась.

Паркер пообещал, что каждый день на контрольном пункте будет работать один из новоприбывших по очереди. Он сдержал свое обещание. Расписание поступило на ближайшие пять дней, и в нем стояло пять имен новичков.

Это были Вен Купферфельд, Джей-Джон Бельстер, Берт Корман, Рима Консалво и Аннета Бэнкрофт.

Трое мошенников и двое пришедших на курс чуть ли не в последнюю минуту — эти, и никто иной. Деккеру подумалось, что если это случайное совпадение, то довольно странное.

Здороваясь на следующее утро с Джаредом Клайном, Деккер не мог удержаться и не затронуть эту тему. Впрочем только отчасти, поскольку молодому марсианину не удалось заставить себя упомянуть о мошенничестве, поэтому он сказал только:

— Как ты думаешь, на каком основании шеф станции составляет расписание вахт на контрольный пункт?

Клайн ответил ему быстрым и не особенно дружелюбным взглядом.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, Консалво и Корман. Почему эти двое, а не кто-то другой из тех, кто вернулись из облака?

Клайн заметно расслабился.

— Надо же ему с кого-то начинать, правда? И там еще Аннета Бэнкрофт. Она тоже в списке, но причини этому в том, что у нее уже есть опыт.

— Да, но…

— Да, но, — терпеливо сказал Клайн, — тебе это все равно не по нраву. Ну, ты в этом не одинок. Мне это тоже не нравится, потому что Паркер меняет таким образом все вахты. Он уже несколько дней подряд ставил меня на контроль. Кстати, через несколько часов мне придется заступать на вахту. Это уже десятый день подряд, Де Во. У нас никогда раньше такого не было.

— Тогда почему он это сделал? — спросил Деккер, удивленный тем, насколько тоскливо звучит голос его шефа.

Клайн пожал плечами.

— Он — шеф станции. Он принимает решения. Теперь не можем ли мы поработать? Дзоуэн Вонг считает, что нам следует разобрать для технического обслуживания один из насосов, так что, прежде чем он вернется, давай посмотрим отчеты по этому насосу. Взгляни, не сможешь ли ты вывести их на экран.

Конечно, Деккер мог вывести их на экран, но пока они рассматривали схемы, в углу экрана открылось окно. На них смотрело лицо Сяопин Йе.

— Клайн? Это — коммуникационный центр. У нас проблемы с солнечными оптическими приборами, и я подумала, что, может быть, вам стоит взглянуть.

Клайн нахмурился.

— Дайте мне вашего босса, — приказал он.

— Простите. Тоби Мори здесь нет, только Карлтон и я. Я сообщила не в тот отдел? Карлтон была не уверена, а я так решила, поскольку оптические приборы часть аварийной системы на случай солнечных излучений.

— Нет, — ответил Клайн, — вы позвонили, куда следует. Мы посмотрим, что там, и сразу же вам перезвоним.

Перепрограммируя экран так, чтобы он выдал цепи солнечных оптических приборов, Клайн взглянул на Деккера.

— Она — одна из ваших, не так ли?

— Да. Сяопин Йе. Она была на моем курсе. Хорошая студентка.

— Ну, лучше нам все же проверить.

Они проверили, и когда несколько минут спустя появился Дзоуэн Вонг, они втроем запустили программу тестирования всего комплекса сетей оптического волокна.

— Я не думал, что это относится к нашей работе, — прокомментировал Деккер.

— Коммуникации? Нет. А вот системы тревоги относятся. Но я ничего не вижу. А ты Джо?

Вонг покачал головой.

— Если дело в прерывании контакта, мы можем ничего и не увидеть.

— Верно.

Клайн набрал код коммуникационного центра и на этот раз дозвонился до начальника отдела, Тоби Мори, вид у которого был раздраженный.

— Прости, Джаред, — сказал Мори, — меня не было только полчаса. Йе стоило подождать моего возвращения, вместо того, чтобы беспокоить вас.

— Ничего страшного, Тоби. Послушай, мы не можем найти никаких помех в сети, так что я попрошу Вонга и Де Во взглянуть на сами приборы снаружи. Я бы и сам это сделал, но мне пора готовиться к вахте. Быть может, направленные на Солнце телескопы меняют расстояние. Я скажу своим, чтобы они сообщили тебе, если найдут что-нибудь.

Отключив экран, Клайн повернулся к своим ассистентам.

— Ну, ребята, — сказал он, — что скажете? Как насчет того, чтобы прокатиться в ремонтной шлюпке?

Поскольку обходы заводили Деккера почти во все отсеки станции, он уже бывал и раньше в шлюзах. А вот, ремонтная шлюпка — это уже другое дело. Через порт шлюза ему видна была пришвартованная к борту станции шлюпка, и от мысли о том, что в нее придется войти, пусть даже в скафандре, у него защипало глаза.

В то время как Дзоуэн Вонг вводил в дисплей их данные, Деккер огляделся по сторонам. Скафандры для выхода в открытый космос, люк, аварийный контроль вентиляции, маленькое окошко, выходящее на контрольный пункт за стеной. Искушение было непреодолимым, и минуту спустя Деккер уже во все глаза глядел через это окно, желая хоть одним глазком взглянуть на счастливчиков, которые сейчас несут вахту. Деккер так был занят мыслями о своем невезении, что прошло некоторое время, прежде чем он осознал, что один из контролеров ему знаком.

Это была Аннета Бэнкрофт. Она и еще одна женщина склонились над пультом, проверяя траектории. Вероятно, готовятся к взрыву, с завистью подумал Деккер. Это было одной из проблем комет станции Co-Марс Два. Кометы приходили со стороны Солнца со значительным излишком скорости, и для каждой из них требовались дополнительные взрывы, чтобы понизить эту скорость настолько, чтобы при своем приближении к Марсу, она уже укладывалась в установленные допустимые пределы.

Деккер с тоской глядел на Аннету. Не в том было дело, что он возмущался тем, что ей так повезло, просто мечтал разделить это везение. Но тут Вонг закончил свой доклад и оттолкнулся от дисплея. Поймав Деккера за плечо, чтобы затормозить, он сказал:

— Все в порядке. Они выключат передатчики на этой стороне, так что мы не поджаримся, — через плечо Деккера Вонг заглянул на контрольный пункт. — Эй, это ведь Бэнкрофт. Интересно, каково ей там?

Деккер повернулся посмотреть на напарника.

— Каково, что?

— Ну, находиться там. Прямо рядом со шлюзом, где она попала в переделку. Слушай, на люке до сих пор видны царапины в том месте, где она об него ударилась. Разве ты этого не знал?

— Слышал что-то, — признался Деккер.

— Она едва не погибла. Она была уже в скафандре и готовилась выходить, вот только перед тем, как выпустить весь воздух, она забыла покрепче ухватиться за что-нибудь. И силой тяги ее бросило на край люка. Едва не разорвала скафандр, она действительно была на волосок от смерти. Но даже не в этом было дело, все из-за осложнений ее положения.

— Какого положения? — осведомился Деккер.

Вон помедлил, но все же сказал:

— Думаю, это ни для кого не секрет. Она была беременна и потеряла ребенка. Это место, должно быть, связано у нее с тяжелыми воспоминаниями.

Вонг оттолкнулся от стены и поплыл к стойке со скафандрами.

— Однако пора за работу, Де Во. Они хотят, чтобы мы оставались там не более пятнадцати минут, так что давай поскорее.

В глубоком раздумье Деккер помог Вонгу натянуть скафандр, потом позволил Вонгу помочь себе. Он все свое внимание посвятил скафандру — ему ли не знать, что значит проверка скафандра перед выходом в вакуум — но какая-то часть его сознания не переставала удивляться. Ребенок? Аннета Бэнкрофт ни словом никогда не упоминала ни о каком ребенке.

На самом деле, космические скафандры немногим отличались от тех, которые он носил, гуляя по поверхности Марса. Прочем не было никаких причин, почему бы им следовало быть иными, поскольку разница между атмосферой Марса и вакуумом открытого космоса едва ли была достойна упоминания. К счастью, пара скафандров были изготовлены на марсианские размеры, хотя подходили они лишь приблизительно…

Когда оба скафандра были застегнуты, Вонг наклонил свой шлем, чтобы коснуться шлема Деккера.

— Отойди в сторонку, пока я выкачаю воздух, — сказал он. — У тебя есть ключ?

Деккер вспомнил, что следует вынуть и предъявить ключ, но, увидев его движение, Вонг только покачал головой.

— Просто проверяю. Я воспользуюсь своим собственным.

Из кармана скафандра он вынул аварийный ключ и вставил его в пульт. На панели управления было десять независимых рычагов контроля, возле каждого из них по очереди загоралась лампочка, что означало последовательную эвакуацию каждого из десяти шлюзов станции. Все лампочки горели красным, показывая, что люки не загерметизированы. Пальцы Вонга пробежали по панели управления, и за спиной Деккера плавно скользнули, перекрывая друг друга, защитные щиты, закрывая доступ к внутренним отсекам станции.

Потом Вонг повернул ключ. Открылся внешний шлюз. Деккер почувствовал, как его куда-то потянуло: это в космос улетало небольшое количество воздуха шлюза. Затем оба они забрались в ремонтную шлюпку. Шлюпка представляла собой крохотный, хрупкий на вид скелет корабля, не более чем каркас, снабженный двигателями и механизмами для ремонта в открытом космосе всего, что могло сломаться на внешней оболочке станции. Вонг отдал швартовы.

У Деккера перехватило дыхание. Все мысли о ребенке Аннеты или о чем-либо другом разом вылетели у него из головы от восхищения открывшейся перед ним картиной.

Они плыли в космосе. Рядом высилась громада станции Co-Марс Два — Деккер не мог бы сказать, была она справа, над или под ними. Станция — это единственное, что на самом деле было на расстоянии миллионов километров в этой необъятной пустоте. И повсюду, куда бы не взглянул Деккер, сверкали точки и пятна света: звезды, планеты и прежде всего череда ярких комет, несущих жизнь на Марс. Этих световых точек было так много, больших и близких или отдаленных и тусклых, их факелы яркого газа зажглись впервые за многие миллиарды их жизней — их согревало Солнце. Если смотреть с поверхности Марса, кометы сверкающими точками усеивали небо, даже сквозь дымку земной атмосферы видно было насколько они красивы. Но здесь в космосе они гирляндой ярчайших фонариков освещали небеса.

Однако времени любоваться ими не было, поскольку Вонг уже начинал проявлять нетерпение. Он махнул Деккеру, предупреждая его о необходимости приготовиться к ускорению, и запустил двигатель. Ремонтная шлюпка была слишком крохотным суденышком, чтобы воспользоваться энергией чего-либо столь мощного, как Аугенштейн. Ему требовались двигатели, но это были всего лишь уменьшенные версии тех же самых машин, какие использовала сама станция для корректировки своего положения на орбите. Машины ремонтной шлюпки, конечно же, были гораздо меньшего размера, достаточные лишь для того, чтобы мягко вытянуть суденышко из шлюза. Вонг резко перевел рычаги управления в положение сравнительного бездействия, что потянуло шлюпку в сторону обращенного к Солнцу борта станции.

Деккеру было видно, что на их стороне не горел ни один из предупредительных огней сенсоров станции — иначе они бы просто напросто сгорели. Их шлюпка медленно скользила над дисками и антеннами коммуникационных приемников, сенсоров и телескопов, и по мере того, как они обходили станцию, линзы этих приборов все больше темнели, реагируя на лучи ослепительно яркого Солнца.

Вонг остановил шлюпку над приборами и поднял над головой усилитель, кивком давая понять Деккеру, чтобы тот последовал его примеру.

Через некоторое время он подплыл, чтобы коснуться шлемом шлема Деккера.

— Что ты думаешь, Де Во? Есть какие-нибудь повреждения?

Деккер не спешил с ответом. Если бы во внешних глазах станции было бы какое-либо механическое повреждение, его можно было бы увидеть — разбитое вследствие удара микрометеорита зеркало или какая-нибудь отсоединившаяся деталь.

— По-моему, все в порядке.

— Вот и мне так кажется. Все конекторы на месте. Не вижу ничего необычного. Возвращаемся.

— А мы должны это сделать? — спросил Деккер, которому так хотелось остаться.

Однако спросил он об этом лишь после того, как Вонг уже отодвинулся от него на несколько сантиметров, и к тому моменту Вонг, как прекрасно было известно Деккеру, ничего услышать не мог.

От того, что они просто вернулись на станцию, ощущение чуда не исчезло. Когда они выходили из шлюза, Деккер не мог сдержать улыбки при воспоминании об увиденном. Улыбнулся он и Аннете Бэнкрофт и ее напарнице, когда они появились в дверях контрольного пункта, только что сменившись с вахты.

Аннета поглядела на него с удивлением, а потом улыбнулась в ответ.

— Рада видеть, что ты счастлив, Деккер, — сказала она.

Вонг поглядел на нее, потом с еще большим любопытством на марсианина, махнул им на прощание рукой и удалился. Вскоре он и напарница Аннеты исчезли в конце коридора. Аннета сказала:

— Но, кстати, спасибо, что вернули нам наши дисплеи.

— Дисплеи? — повторил Деккер.

Замечание Аннеты застало его врасплох, он никак не мог собраться с мыслями, поглощенный с одной стороны красотами космоса, а с другой мыслями о ребенке Аннеты. Потом он понял, что они имеет в виду. Конечно, дисплеи всех контролеров погасли при отключении внешних приборов станции, когда они с Вонгом были в космосе.

— Прости, — сказал он.

— Все в порядке. Нам пришлось отложить один из взрывов, но мы нашли новое решение и произвели его пять минут спустя. Никаких проблем.

Она держалась за поручень у стены, и ее тело висело под углом приблизительно в сорок пять градусов, причем казалось, что Аннете вполне комфортно, и она готова поболтать.

— Во всяком случае, — весело продолжала она, — такое происходит уже не в первый раз. У нас помехи последние день или два. Вас уже этим беспокоили?

Деккер покачал головой, вполне сознавая, что смотрит на нее в упор. Тот факт, что когда-то она была беременна, естественно, ничего не менял, не говоря уже о том, что это, конечно, не его дело. Ему казалось, что от него требуется что-то сказать, и попытался:

— Если эти помехи будут продолжаться и дальше, насколько много у нас может быть проблем с коммуникациями?

В ответ она пожала плечами.

— Ничего серьезного, если сами эти помехи не станут хуже, — сказала она, — Раздражает, а так все в порядке. У меня такое впечатление, как будто поврежден код в повторяющих устройствах, так что если изолировать прием из цепей станции, нам довольно быстро удастся отследить, что именно сбоит. Починка удаленных дисплеев займет гораздо больше времени, но если придется, мы вообще можем обойтись и без них.

Аннета переместилась вдоль стены, потом подтянулась немного, чтобы смотреть Деккеру прямо в лицо.

— Деккер? У тебя что-то на уме? Ты все время смотришь на меня так, как будто у меня две головы.

Деккер покраснел.

— Прошу прощения.

— Черт побери, Деккер, не извиняйся. Просто скажи то, что собирался сказать.

Он помедлил, но все же решился:

— Аннета, когда с тобой произошел тот несчастный случай…

— Да?

— Ну… это правда, что ты была тогда беременна?

Аннета крепче вцепилась в поручень и посмотрела на него в упор. Поначалу казалось, что эти слова ее не оскорбили. Как это ни странно, но, судя по всему, она испытала облегчение. Потом выражение ее лица изменилось.

— Черт. Кто-то распускает обо мне слухи.

Деккер снова извинился:

— Я знаю, это не мое дело…

— Вот уж точно, черт побери!

Сглотнув, он рискнул:

— Я просто… задавал себе вопрос, не был ли его отцом Пелле Марине?

Аннета взглянула на него почти враждебно.

— Есть какая-нибудь причина, почему я должна обсуждать с тобой свою личную жизнь?

Он покачал головой, и она, казалось, смягчилась, однако ненадолго.

— Учитывая, что ты только что сам сказал, это не твое дело, и нет никаких причин, почему я должна рассказывать тебе что-нибудь… ну ладно. У меня был тогда муж, и этим человеком был Пелле Марине.

— Понимаю.

— Сомнительно.

— Хорошо, — сказал он, начиная испытывать неловкость, — тогда я не понял. Забудь, что я спросил.

Он подумал было, не повернуться ли ему и не уйти ли. Слишком много кругом земных игр, которых он не понимает. Была бы она марсианкой, ему никогда не пришлось бы спрашивать, потому что она сама давным-давно упомянула бы об этом.

— Не будь букой, Деккер, — сказала она. — Думаю, наверное, все дело в том, что я не люблю, когда мне напоминают об этом. Видишь ли, Пелле и я были к тому времени бывшими супругами. Между нами все было кончено еще до этого несчастного случая. Мы просто не объявляли об этом. Я забеременела, и мы крупно поссорились по этому поводу, — она пожала плечами. — Я хотела иметь ребенка.

— А он, думаю, нет?

— Он определенно не хотел. Послушай, Деккер, я не испытываю к нему ненависти. Не испытывала и тогда, мы просто согласились прекратить наши отношения… А потом произошел этот несчастный случай, был выкидыш, возникли проблемы, с которыми просто не могли справиться здесь. Меня послали на Землю, вот и все. Если бы Мак-Кьюн не решила… — Аннета остановилась на полуслове. — Ну это совсем неважно. Она отослала его, так что этого человека здесь больше нет. Впрочем, это не имеет значения. Если бы он и был здесь, мы все равно не были бы вместе.

Она снова остановилась, Деккеру совершенно нечего было сказать, и потому он предложил:

— Мне очень жаль.

— О чем тут можно жалеть? — спросила она. — Я выздоровела, а Пелле отошел в историю.

Казалось, на том все бы должно было и кончиться, за исключением того, что она как-то… как бы это сказать… оценивающе глядела на него. Оценивая не сексуально. Если Деккер и научился чему-нибудь у Вен Купферфельд, то это тому, какое именно выражение глаз появляется у женщины, когда она с этой стороны оценивает мужчину. Взгляд Аннеты был иным, Деккеру почти показалось, что она хочет что-то сказать. Он оказался прав.

— Деккер, — заговорила она после недолгого молчания, — раз уж мы стали копаться в личных делах друг друга, у меня к тебе вопрос. Почему ты не ищешь встречи с Римой Консалво?

Деккер от удивления широко раскрыл глаза.

— О чем ты? Я пытался. Но не смог даже найти ее, — сказал он, зная, что его ответ звучит безутешно.

— Ну, — ответила Аннета, — по-моему, она поначалу была порядком занята. Все мы были заняты, но она вроде бы скучает по тебе. Если тебе захочется с ней повидаться… ну, ты точно знаешь, по меньшей мере, одно место, где она появится завтра, не правда ли? Здесь. В это же время. Когда она сменится с вахты.

40

Когда едва слышный шепот музыки из будильника разбудил Деккера на следующее «утро» — естественно, давно уже не его личное «утро», поскольку работа станции Co-Марс Два шла круглые сутки, — он пребывал посреди восхитительного сна. Естественно, в нем фигурировала женщина. Они не занимались сексом. Но его окружение во сне говорило о том, что они только что им занимались или, без сомнения, займутся, а тем временем обнимают друг друга с той чудесной беззаботностью и отсутствием напряжения, какие возможны только в условиях нулевой гравитации.

Выпутываясь из ремней спального места, Деккер почти чувствовал обнимающие его руки женщины. Или это просто было ощущение удерживающего прикосновения ремней, которое сон превратил в нечто большее? И кстати, кто была та женщина во сне?

Отталкиваясь вдоль стен по желтому коридору и направляясь к санитарным установкам, Деккер размышлял над этим вторым вопросом. Потом ему пришлось оставить эту мысль, поскольку пришлось сосредоточить все внимание на том, что он делал в данный момент. Его умение обращаться с туалетом и душем, приспособленными к условиям антигравитации на станции Со-Марс Два, все еще оставались рудиментарными, чтобы ему удавалось, используя их, не сбиться с мысли.

Когда он вернулся к себе и завис у дисплея, вопрос этот возник вновь. Это была Рима Консалво? Вен Купферфельд? Любая из них была бы вполне вероятным кандидатом на участие в эротическом сне Деккера Де Во. Но кто именно? Раздражало Деккера то, что он был совершенно уверен, что знает эту женщину. Он просто не может определить, кто это.

Важнее были однако перспективы ввести общество настоящей, а не воображаемой женщины, в свою жизнь. Аннета Бэнкрофт сказала, где искать эти наилучшие непосредственные перспективы, так что Деккер устроился перед экраном проверить расписание вахты Римы Консалво. Он вызвал окно «текущие назначения», потом «контроль за кометами», и перед ним возникло полное расписание всех смен.

Тут было немало имен. Он знал, что так и будет: на Co-Марсе Два работали два контрольных пункта одновременно, по два контролера на каждом пункте. Обе команды по очереди принимали на себя активный контроль и проверку решений второй команды. Каждый оператор в отдельности работал по два часа, два часа отдыхал, и еще да часа оставалось до окончания всей смены.

Для этого требовалось немало людей, так что в расписании указывалось двадцать контролеров, работающих на полное время, плюс около дюжины дополнительных. Деккер отыскал имя «Р. Консалво» в точности там, где сказала Аннета, среди дополнительных. Расклад времени был удачным, как сразу понял Деккер. Он рассчитал, что без труда перестроит свой день и закончит даже чуть раньше, чем Рима сменится со второй половины своей смены. И у них будет много свободных часов. У них хватит времени на разговор, совместный обед… или что бы там ни было.

Раз уж он сидит у экрана, Деккер решил, что неплохо было бы переключиться на канал новостей, чувствуя слабое тепло удовольствия при мысли об этом «что бы там ни было».

Однако хватило этого ненадолго. Вскоре тепло разогнали новости. Он быстро пробежал основные заголовки, все они были угнетающими, и ни один из них, на самом деле, не представлял для него интереса. В конце концов, какое ему, марсианину, дело до забастовок или финансовых кризисов на Земле? Наконец спустя три или четыре все более специфических меню, наткнулся на краткое сообщение о переговорах по поводу Бонов. Кратким он был вследствие того, что сказать, в сущности, было нечего: переговоры «шли», но никакой «договоренности» достигнуто не было.

И вдруг изображение на экране мигнуло и погасло.

Деккер удивленно потянулся за пультом, но прежде чем его пальцы успели набрать комбинацию, экран загорелся вновь, показывая изначальное основное меню. Прежде чем выключить дисплей, Деккер некоторое время задумчиво глядел на него. Ничего подобного произойти не должно было.

Ему пришло в голову, что такой сбой во внутренних коммуникациях станции, сколь бы незначительным он ни был, все же может вызвать аварийную ситуацию. А если так, то он, возможно, нужен на рабочем месте. Соответственно он попытался связаться с офисом Джареда Клайна.

Клайна на месте не оказалось, а строки на экране не давали никаких оснований полагать, что дело серьезное. На экране высветилось лишь стандартное приглашение оставить свою информацию.

Когда Деккер вновь отключил дисплей, он уже принял решение, что ему делать. Он позволит себе потратить время на скорый завтрак, поскольку, на самом деле, нет никакой необходимости спешить. А потом пораньше отправится в офис, так как, может быть, там в нем нуждаются. Скорее, всего нет. И уж конечно, он очень надеялся, что так оно и будет. И в особенности марсианин надеялся на то, что не стрясется ничего, что могло бы потребовать его присутствия и растянуть его рабочий день — по крайней мере, не до того момента, когда со смены будет возвращаться Рима Консалво.

Однако быстро позавтракать ему не удалось. Очередь оказалась длинной, и к тому времени, когда он добрался к ее концу, Деккер обнаружил там Торо Танабе. Японец потел и чертыхался, раздавая пакеты с едой.

— О, привет, Де Во. Только не начинай, пожалуйста. Все таймеры разом полетели, и нам пришлось устанавливать все вручную, так что я знаю, обслуживание идет медленно. И если твой омлет пригорел или не дожарен, о чем я прекрасно знаю, это не наша вина.

Деккер зацепился одной ногой за поручень и открыл коробку.

— Выглядит отлично, — сообщил он. — Так что развесились.

Танабе посмотрел на него из-под сведенных в одну линию черных бровей.

— Ты хочешь, чтобы я веселился, — сказал он, — учитывая жалобы всех этих людей. А газетные отчеты сообщают, что все ценные бумаги отца попали под угрозу давления продажи по сниженной цене. А мать говорит, что я дурак и позор всей нашей семьи, раз я работаю поваром, в то время как мог бы делать что-нибудь полезное и жить как король в Токио. И пятьдесят — только подумай, — пятьдесят лотерейных билетов в последнем розыгрыше и близко не подошли к нужной комбинации. И учитывая все это, ты и вправду хочешь, чтобы я веселился? Конечно, Де Во. Я был бы рад повеселиться прямо сейчас… если ты только уберешься к черту из под ног, чтобы я мог накормить всех этих людей!

Позабавленный, но и слегка ошарашенный, Деккер поплыл прочь, прижимая к себе картонку с едой и фляжку кофе, по пути оглядываясь, где бы ему пристроиться.

Он увидел, как в углу комнаты в одиночестве завтракает Сяопин Йе, и направился в ее сторону.

Поднял глаза, Сяопин кивнула, но вид у нее был не особенно довольный. Привязав конец ремня к поручню, Деккер улыбнулся ей.

— Тебе с ними тоже нелегко приходится? — весело спросил он.

Она прикрыла крышку картонки, чтобы не дать вылететь из нее крошкам, и прежде, чем ответить, прожевала.

— Ты имеешь в виду потерю коммуникации, — сказала она. — Да. Винят всех нас. Но вон там, видишь, начальник отдела коммуникаций мило завтракает с доктором Розой Мак-Кьюн, так что, быть может, он и прав, когда говорит, что на самом деле не о чем волноваться.

— А, — отозвался Деккер, прихлебывая кофе, — ты, судя по твоему тону, с ним не согласна.

— Точно.

Сяопин подняла крышку картонки и палочкой подхватила еще кусочек омлета. Деккер тоже начал есть, время от времени поглядывая туда, где оживленно болтали Тоби Мори и психолог.

— Такое впечатление, что он отнюдь не взволнован, — прокомментировал Деккер. — Должен же он знать, что делает, Йе. Он — глава отдела.

— Вот именно, — кивнула Йе. — Именно это он и сказал мне не далее, как десять минут назад.

— Но ты в это не поверила.

Прежде чем ответить, Сяопин несколько секунд глядела на него в упор. Потом она закрыла картонку, и отстегнула ремень.

— Де Во, — сказала она, удерживаясь на прежнем месте только рукой, — как тебе кажется, это счастливое место?

— Счастливое?

— Я имею в виду, спокойно тут людям работается?

Он задумался.

— Все чуть более издерганы, чем я ожидал.

Она кивнула.

— Я бы сказала, более чем издерганы. В воздухе витает какое-то напряжение, смысла которого я никак не могу понять. Мне кажется, от нас что-то скрывают.

— Ты имеешь в виду Тоби Мори?

— Не только Тоби Мори, но и его тоже. Я — квалифицированный специалист по системам коммуникации. Де Во, ты это знаешь, мы проходили один и тот же курс. И все же, когда я начинаю сама проверять системы, Мори приказывает мне прекратить. Он говорит, что сделал уже это сам.

Деккер нахмурился, пытаясь угадать Логику в ее словах.

— Если ты хочешь сказать, что Мори на самом деле не хочет, чтобы системы проверили… но в этом же нет никакого смысла.

— Нет, но многое, что на первый взгляд не имеет смысла в конце концов оказывается верным, не так ли? Вот почему я хочу вернуться, когда Мори не будет на месте, и самой запустить проверку.

— Господи, что ты надеешься там найти?

— Откуда мне знать, пока я не отыщу, правда? Но я все равно проверю.

Деккер поймал ее за руку, когда она уже собиралась уходить.

— Если ты что-нибудь найдешь, скажешь мне? Возможно, это касается технического обслуживания.

Она задумалась, потом вздохнула.

— Ты мне нравишься, Де Во. Ты всегда казался мне честным человеком. Да. Я скоро приду к тебе или оставлю записку. А вот коммуникационные экраны, — добавила она, — я использовать не стану.

По дорогое в офис Джареда Деккер размышлял над разговором за завтраком. Над словами Сяопин смеяться было тяжело именно потому, что она не была человеком мнительным. Она всегда производила на него впечатление самого спокойного и уравновешенного человека у них на курсе.

Это однако еще не доказывало того, что она может быть неправа в своих подозрениях. Это даже не доказывало того, что она внезапно не сошла с ума, поскольку Деккер был глубоко убежден, что под привлекательной внешностью земляне таят немало каких-нибудь все накапливающихся отклонений, как скажем Вен Купферфельд. Деккер готов был согласиться с тем, что у Сяопин зоркий глаз. И атмосфера на Co-Марс Два оказалась гораздо более напряженной и странной, чем он ожидал: люди на целые дни исчезали из виду, ломались самые неожиданные приборы, никто не решал загадок.

И все же достигнув офиса, он не заметил никаких признаков напряженности ни в поведении Клайна, ни в манере Дзоуэна Вонга. Оба они мирно просматривали схемы системы воздухообмена. Клайн удивленно поднял глаза:

— Привет, Де Во, — сказал он. — Не ожидал тебя так рано.

— Я подумал, что быть может, я здесь понадоблюсь, — объяснил Деккер. — И хотел сказать, из-за проблемы с коммуникациями.

— Вот такое настроение мне нравится, — одобрительно отозвался Клайн. — Впрочем, коммуникации не наша забота, не так ли? Пусть люди Тоби Мори сами решают свои проблемы, — Клайн кивнул на экран дисплея. — Раз уж ты здесь, вы с Джо вполне можете начать сегодня разбирать эти воздушные насосы.

Он помедлил, потом извернулся, чтобы вновь взглянуть на Деккера, на этот раз внимательнее.

— Что заставило тебя решить, что может возникнуть аварийная ситуация?

— Ну, я так, пожалуй, не решил, за исключением того… Ты знаешь Сяопин Йе? Она, похоже, думает, что у них настоящая проблема. Она даже… — Деккер прочистил горло, смущенный невероятностью того, что собирался сказать, — …думает, что ее босс пытается что-то скрыть.

Клайн посмотрел на него с изумлением.

— Тоби Мори? Господи, нет, Де Во! Я знаю Тоби вот уже восемь лет! Йе — просто новичок здесь; она просто еще не все понимает. Не думаю, что у нее есть доказательства, чтобы обосновать подобное замечание?

— Мне кажется, кое-что она получит. Она говорила, что собирается сама запустить проверку… то есть когда Мори не будет поблизости.

Клайн покачал головой.

— Господи всемогущий. Хочется надеяться, что никто из вас, ребята, не станет делать ничего подобного за моей спиной. Во всяком случае, — с нажимом проговорил он, — никакой аварии нет, так что это не наша проблема. Лучше бы вам заняться этими насосами, пока не стали проблемой они.

Деккер чувствовал, что ему сделали выговор. Всю дорогу до помещения, где располагались насосы, он чувствовал на себя любопытные взгляды Дзоуэна Вонга, но пока они не остались одни, Вонг молчал. Оба они успели провести рутинную проверку, прежде чем Вонг заговорил:

— Что бы там ни было, с воздушной системой все в порядке.

Деккер подавленно пожал плечами, и Вонг кивнул, давая понять, что тема закрыта. Он дал Деккеру возможность связаться с офисом шефа, чтобы получить разрешение переключиться на дополнительные насосы. А потом они принялись за демонтаж насосов.

Это была тяжелая, жаркая работа в закрытом помещении, особенно если учитывать проблему перемещения тяжелейших масс металла в условиях антигравитации. И марсианский ребенок мог бы одним пальцем толкнуть огромную деталь на другой конец комнаты, но, если попасть между этой деталью и стеной, можно было тяжело покалечиться. Деккер был очень осторожен. Он старательно копировал умелые движения Вонга, то, как тот всегда держал одну руку или ногу свободной для того, чтобы зацепиться за что-нибудь и остаться на одном уровне с механизмом, и никогда не выпускал какой бы то ни было детали насоса, пока она не была надежно закреплена. На самом деле, это было именно то, что было для него нужно — настоящая, полезная, тяжелая работа, такая, какой он не занимался с тех пор, как покинул Марс.

Они сделали краткий перерыв на обед посреди смены, но Вонг спешил подключить проверенный насос. Они не говорили много и работали не покладая рук. Выяснилось, что с мотором, который они подозревали в сбое, все в порядке, но Вонг сказал:

— Все равно, давай-ка поставим новый.

И только в самом конце работы, когда они были готовы запросить разрешение на подключение основных насосов, Деккер вспомнил, что еще остались некоторые проблемы. На то, чтобы связаться с офисом шефа, им потребовалась целая минута, но и тогда изображение оставалось монохромным. Внутренние системы, совершенно очевидно, были перегружены.

Расставаясь, Вонг очень серьезно посмотрел на Деккера.

— Знаешь, — сказал он, — пока шефом станции был Пелле Марине, ничего подобного у нас не случалось. Быть может, он и наркоман… но мне бы хотелось, чтобы он вернулся.

Деккер сверился с часами. Радостно было узнать, что у него остается достаточно времени, чтобы заранее попасть на место встречи с Римой Консалво.

Он это и хотел сделать, но ему требовалось еще и спокойствие. А потому часть времени он использовал на то, чтобы заглянуть в свою комнату на тот случай, если Сяопин Йе оставила ему там записку. Честно говоря, он был уверен, что ее подозрения безосновательны, а в записке она просто извинится, что потревожила его.

Однако никакой записки под дверью не было.

Когда он позвонил в ее комнату, ему никто не ответил, он решил сделать еще один шаг и позвонил на коммуникационный центр. Ответил ему босс Сяопин. Мори казался не особенно приветливым и раздраженно бросил:

— Нет, ее тут нет, а мы все заняты.

Покачивая головой, Деккер отправился на контрольный пункт. Как люди исчезают на этой станции! Конечно, в случае Римы вполне возможно, что она старалась не попадаться на глаза Деккеру, потому что решала, нужен ли ей роман с ним. На самом деле, это была довольно приятная мысль… но Йе?

Когда он добрался до контрольного пункта, было еще довольно рано, и она целиком и полностью была погружена в работу. И все же, увидев его, Рима повернулась пошептаться с напарницей, а потом жестом предложила ему заходить.

Деккер, извиняясь, впустил сам себя.

— Мне очень жаль, если я вам помешал, — извинился он.

Он обращался ко второй женщине, но за них обеих ответила Рима:

— О, черт побери, нет, Деккер, Мира не имеет ничего против, а я ждала тебя.

— Устраивайтесь поудобней и посмотрите, — гостеприимно предложила второй контролер, — Впрочем, здесь не так много интересного. В программе у нас ни одного взрыва.

— Спасибо, — ответил Деккер, привязывая себя поясом к крюку в стене.

Контролеры просто комету за кометой перепроверяли траектории. В каждом случае компьютер какое-то время переваривал данные элементов орбиты, поделенные на гравитационные тяги, которые затем повлияют на курс, а потом золотой линией прочерчивал путь этой кометы на Марс. Внимание Деккера то и дело перескакивало с того, что они делали за пультом, — как бы ему хотелось самому там оказаться, — на весьма интересное зрелище, а именно затылок Римы Консалво, — и конкурирующим желанием было исследовать ее феномен поосновательнее, Деккер когда-то слышал об одной земной женщине, какой-то знаменитости, которая заявляла, что влюбилась в своего мужа с первого взгляда, хотя все, что она видела, это его затылок. Деккеру это казалось нелогичным, но в данный конкретный момент отнюдь не невозможным.

Рима на секунду повернулась взглянуть на него.

— Тебе стоило прийти сюда час назад, — предложила она в качестве начала беседы. — Мы на пять или Шесть минут потеряли данные. На экранах не было вообще ничего.

— Даже на аварийных дисплеях, — подтвердила ее напарница. — Испугались до чертиков.

Деккер кивнул, задаваясь вопросом, не следует ли ему поделиться с ними подозрениями Сяопин. Но удовлетворился тем, что сказал:

— У них, похоже, проблемы с системами коммуникации.

И вдруг он наклонился вперед, уставившись на пульт.

— Эй! Это же 67-JY!

Рима оглянулась.

— Да. Ну и что?

— Да ведь она же нуждается во взрыве, правда?

На его взгляд, ситуация была скверной. Золотая проекция ее траектории двигалась, конечно, по направлению к Марсу, но едва-едва укладываясь в пределы ошибки.

— Ей требуется взрыв, — повторил Деккер.

— Нет. Это не критично, — отозвалась Рима.

Деккер извернулся взглянуть на обеих контролеров.

— Что ты хочешь сказать этим «не»? Это — легкий взрыв, и смотри, Рима, ее траектория проходит слишком близко от Земли. Я знаю эту комету. Она невелика, и всю дорогу с ней у всех были неприятности.

— Я тоже ее знаю, — безо всякого выражения ответила Рима.

Тут Деккер вспомнил. Конечно, она ее знает. Она уже говорила ему, что это она управляла ей и выводила комету из Оортова облака.

— Ах да, — сказал он, — правда.

Рима несколько оттаяла.

— За эту смену один взрыв на ней уже произвели. Так что действительно все в порядке, Деккер. Если следующая смена решит, что нужен еще один, они сделают это сами, — она оглянулась на часы. — Вероятно, они уже ждут своей очереди, — сказала она. — Ты не выглянешь наружу, Мира?

Кивнув, вторая женщина выплыла в коридор. Минуту спустя она заглянула внутрь и пожала плечами, давая знать, что там еще никого не видно. Потом Мира знаком указала на конец коридора и уплыла в том направлении.

Деккер предположил, что она отправилась в лабораторию, но Рима только хмыкнула.

— Готова поспорить, она просто старается быть тактичной, — сказала она. — На тот случай, если мы захотим минутку побыть наедине. Деккер? Почему ты ставишь под сомнение решение оператора?

— Ну, наверное, это потому, что слишком многое здесь идет наперекосяк. Гораздо чаще, чем я того ожидал.

— Как системы коммуникации?

— Например, — согласился он.

— И эта комета? — настаивала она. — Или тебе кажется, что я не знаю, как управляться с пультом? Не считая того, что рядом со мной Мира и еще пара контролеров за другим пультом?

— Нет, конечно, знаешь. Только… Есть такие люди, которым понравилась бы мысль увести комету с ее курса. До тебя ведь доходили слухи, правда?

Рима смотрела на него в упор.

— Что это за слухи?

Он пожал плечами, давая понять, что, на самом деле, не говорит всерьез.

— Например, о обитантах. Я слышал, что говорят, что людям, строящим фермы-обитанты, хотелось бы получить свою собственную комету…

— И ты решил, что это может быть 67-JY?

— Почему бы и нет?

Теперь Рима уже смеялась над ним.

— Ты так ничему не научился? Взгляни на эти элементы траекторий.

— Хорошо, я знаю, что ты хочешь сказать, — несколько самодовольно проговорил он. — Если бы я собирался отвести комету туда, где ее смогут взорвать обитанты, я не выбрал бы именно эту. Она движется со слишком большой скоростью, чтобы запарковать ее на той орбите, которую они Могут использовать. Но к чему еще всем позволяют судачить об этом?

— Может быть, — доброжелательно сказала она, — мы еще не знаем всего, Деккер. Мы — еще только новички в этом деле, — и прежде, чем он смог подобрать новый аргумент, добавила: — Вот возвращается Мира и следующая смена вместе с ней. Так что я здесь закончила. Как насчет чашки кофе?

У Римы Консалво привлекательным был не только затылок. Следуя за ней по красному коридору, когда они пробирались от одного поручня к другому, Деккер обнаружил, что его взгляд то и дело притягивает пара стройных ног, покачивающихся прямо у него перед глазами. К несчастью, Рима была в брюках.

Естественно «чашка кофе» не была чашкой. Это была фляжка в форме электрической лампочки или груши, и зал отдыха был к неудовольствию Деккера переполнен. Один из ветеранов говорил:

— Мы потеряли службы межстанционной переадресовки, так что все теперь поступает по единому каналу. Это значительно замедляет связь. Они посадили кого-то слушать сообщения и вручную перераспределять сообщения на каждую из основных цепей входа: Co-Марс Один, орбитальные станции Марса, Земля. От транзитных кораблей или из Оорта к нам не поступает вообще ничего, даже солярная оптика недоступна.

— Ну они нам сейчас без надобности, — ответил один из его собеседников — во всяком случае, пока. Конечно, это — немалая головная боль, но мы тем не менее функционируем. Паркер все уладит.

Рима посмотрела на Деккера, потом наклонилась к ближайшей группе.

— Что происходит? — поинтересовалась она.

Тот, кого она спросила, немало удивился.

— Вы не включали экран последние пять минут? Это — связь между станциями. У нас осталась только аудио-связь.

— Мы не можем получать сообщений с Земли, — вмешался его сосед. — Мы читали их с экрана, а он взял и отрубился. Черт меня побери, впервые такое вижу.

— Должно быть, это случилось, пока мы шли сюда, — сказала она, понижая голос, так чтобы ее не могли услышать остальные. — На самом деле, мне не хочется больше кофе и говорить сейчас о проблемах станции тоже. Еще довольно рано, но… ну, моя комната в следующем отсеке. Почему бы нам не пойти туда?

Рима застала его врасплох.

— Пойти в твою комнату? — повторил он, как будто подобная мысль никогда не приходила ему в голову.

Она кивнула.

— Да. Пойти в мою комнату. Я хотела сказать, если хочешь.

Подобного вопроса у Деккера даже не возникало. Ему очень хотелось сделать и то, и другое одновременно: быть может, поговорить с этими людьми в зале отдыха, возможно, даже рассказать им о том, что сказала Сяопин Йе, или даже, хотя это не входило в его обязанности, связаться с Джаредом Клайном и выяснить не нужен ли он… и если только такое возможно, в то же время принять приглашение, на которое он так давно надеялся.

Поскольку эти два дела совместить он не мог, то сомневаться в том, что выбрать, просто не пришлось.

Им понадобилось очень немного времени, чтобы добраться до комнаты Римы, еще меньше, чтобы в нее войти. Наконец, Рима закрыла за собой дверь и улыбнулась Деккеру.

— Боюсь, мне нечего предложить тебе выпить, — извинилась она.

— Я в общем и целом не пью, — сказал он автоматически и, как сам подумал, довольно глупо.

— Просто здесь гораздо тише, — сказала она, глядя на настенные часы. — У нас есть немного лишнего времени, — с улыбкой добавила она. — Тебе не хочется меня поцеловать?

На это существовал только один возможный ответ, последующее развитие событий было только совершенно естественным. Так оно и произошло, причем более чем удовлетворительно, несмотря на тот факт, что отсутствия опыта занятий любовью в условиях антигравитации сделало Деккера несколько неловким, а Риму заставляло хихикать.

Но как-то им все же это удалось, причем то и дело приходилось использовать свободные руки и ноги, чтобы ухватиться за что придется и удержаться на месте. Закончив, они потные, обнаженные и расслабленные висели в воздухе, плавая посреди комнаты и держались за руки, время от времени оказываясь под разными углами друг к другу.

Это, как понял вдруг Деккер, очень походило на его сон. Единственным различием было то, что он знал, кто эта женщина рядом с ним.

Было и еще одно различие. Он почувствовал, как Рима зашевелилась в его руках, извернулась, чтобы взглянуть на настенные часы.

— О, черт, — сказала она, — через пять минут у нас будут гости. Я не против, чтобы она знала, что мы делали… но все же. Но тебя это может несколько смутить.

— Кто придет? — поинтересовался Деккер, хватаясь за поручень и ловя проплывающие мимо шорты. — Почему смутить?

Рима остановилась посреди серьезной работы — она натягивала узкий комбинезон — и ответила на оба вопроса разом:

— Вен Купферфельд.

Появившаяся Вен была явно чем-то взволнована, но не настолько, Чтобы сразу же не понять, что здесь произошло.

— Что, не могла дождаться, когда сама попробуешь его? — поинтересовалась она.

Рима выглядела умиротворенной.

— У нас было время, и я решила, почему бы нам не расслабиться, — потом резче добавила: — В чем дело?

Вен Купферфельд покачала головой.

— У нас неприятности, — сказала она, но не стала распространяться, какие именно.

Собиралась она сделать это или нет, в любом случае у нее не было бы такого шанса, поскольку Деккер прикинул причинно-следственную взаимосвязь последних событий, и ему отнюдь не понравилось то, к чему она его привела.

— Господи, — с надеждой сказал он, — вы ведь все это запланировали, так?

Вен открыла было рот, но ее опередила Рима Консалво.

— Конечно, запланировали, Деккер. Мы с Вен хотели поговорить с тобой о чем-то важном… но поверь мне, все остальное было ради удовольствия. Ты мне нравишься, Деккер.

— Ты всем нравишься, Деккер, ты и твоя мать, — беспощадно вмешалась Вен. — Вот почему мы хотели еще раз поговорить с тобой.

— Причем тут моя мать? — потребовал Деккер, все еще не в силах собраться с мыслями.

— Она — симптом того, что не в порядке с вами, марсианами, — сказала Вен. — Она — большая шишка на Марсе, так? Но прямо сейчас она ползает на коленях перед япошками, выпрашивая объедки. Что с вами, марсианами, такое, Деккер? Разве вам наплевать, когда у вас крадут вашу же планету?

Деккер едва-едва поспевал за тем, как быстро она перескакивала с одной темы на другую. Он взглянул на Риму, которая вежливо ему улыбнулась, но помощи от нее ждать, явно, было нечего.

— Марс никто не крадет, — ответил он. — Это — сделка. Вы вкладываете необходимые нам деньги, и естественно, мы вам должны…

— Господи! — с отвращением воскликнула Вен.

— Хей, — отозвался Деккер, немало уязвленный. — На чьей ты, собственно говоря, стороне? Ты же сама с Земли!

— Я — американка, Деккер, — сказала она. Деккеру в ее голосе почудилась опасность, — не забывай об этом. Нас тоже подставляют. Япошки и европейцы тоже, но в основном это — проклятые япошки. Они всю дорогу распродают свои боны Оорта, так что мы, несчастные американцы, остаемся ни с чем, а твоя мать… — она с презрением покачала головой, — ее насилуют, а она еще хочет подушку под голову.

— Послушай…

— Нет, это ты, Деккер, послушай. Дело не в том, что разорили мою семью, они разоряют мою страну. Знаешь, что если это дело с обитантами выгорит, американцам придется покупать еду у япошек? Мой дед в гробу бы перевернулся, но он-то знал бы, что делать.

— О черт, — выдохнул Деккер, наконец разозлившись, — твой дед был солдатом. Он убивал людей.

Вид у Вен неожиданно стал несчастный, но она настаивала на своем:

— Хорошо, он убивал. Бывают времена, когда убивать необходимо.

— Или просто ради веселья, — с горечью сказал он. — Как ты убила льва.

— Почему бы и нет? Разве ты сам никого не убил?

— Конечно, нет. Прежде всего, на Марсе просто некого убивать… ну есть рыбы и животные для питания, но никому это не доставляет удовольствия.

Тут вмешалась Рима Консалво.

— Вен, — предупредила она. — Хватит этих разговоров об убийстве. Никто не будет убит.

Вен, казалось, взяла себя в руки.

— Нет, конечно, нет, — сказала она. — Но, Деккер, помнишь…

Тут ей пришлось остановиться, поскольку, возрождаясь к жизни, зажужжал интерком. На экране не возникло никакого изображения, но из динамика донесся голос Синантоне Паркера, в котором чувствовалось напряжение.

— Всему персоналу, — раздался голос шефа станции, — Говорит Паркер. Мы получили переданное по реле сообщение о солярном излучении. Информация поступила с задержкой, и радиационный дождь достигает нас приблизительно через сорок пять минут. Всему персоналу станции закрепить оборудование, отключить приборы и прибыть в убежище.

— Черт побери, — с удивлением произнес Деккер, — Послушайте, мне, наверное, стоит сообщить Джареду Клайну…

— Нет, не стоит, — веско сказала Рима Консалво. — Ты просто вместе со всеми отправишься в убежище, просто у тебя на это будет больше времени. И тем не менее, Вен, поторопись, ладно?

Вен с мрачным видом кивнула.

— Деккер, я прошу тебя только вспомнить виртуал, который я тебе показывала. Помнишь, Битва Семи Елей?

— Как я мог забыть, — с горечью осведомился он.

— Я говорю не об убийстве. Я знаю, что это идет вразрез с твоей дурацкой марсианской совестью. То, о чем я сейчас говорю, — стратегия. Ли с помощью блефа обманул янки. Он пригрозил, и они поверили.

— И многие люди погибли, — напомнил ей Деккер.

— Плевать мне на убитых! Это — всего лишь детали. В подобной ситуации нет необходимости убивать кого-либо. Если правильно использовать имеющиеся в твоем распоряжении силы, твой противник сдастся. Никакого кровопролития! Так что предположим, такой шанс существует для Марса. Предположим… Нет, черт побери, не прерывай меня! Предположим, кто-нибудь мог бы показать тебе, как использовать угрозу применения силы, чтобы заставить япошек и всех остальных держаться условий первоначального соглашения. Что бы ты сказал?

Деккер посмотрел на нее так, как будто перед ним была смертельно пьяная или бредящая женщина, но над ее вопросом подумал.

— Все что для этого потребуется, это угроза?

— Правильно.

— Но обоснованная возможностью действительного убийства?

— Ну, конечно, Деккер. Что бы ты сделал?

Он кивнул.

— Все, чтобы я сделал, это связался бы с доктором Розой Мак-Кьюн, просил бы подвергнуть этого человека психологической экспертизе и отправить на Землю. Незамедлительно.

Вен несколько секунд глядела на него с выражением крайнего отвращения на красивом лице. Потом, покачав головой, она повернулась к Риме Консалво.

— Я же тебе говорила, что это только потеря времени, — сказала она.

Рима, как это ни удивительно, казалась чем-то довольной.

— Не для нас с Деккером, — спокойно возразила она. — Однако, по моему тебе, Деккер, лучше отправиться в убежище…

— Нет, — бросила Вен.

— Да, — отрезала Рима. — Мне очень жаль, что ты так воспринял слова Вен, Деккер, но обо всем остальном, что мы делали, я не жалею. Надеюсь, когда-нибудь мы сможем к этому вернуться… и мы еще поговорим.

…На космической станции, где один отсек находится на расстоянии не более пары сотен метров от любого другого, сорок пять минут — это очень много времени. Судя по всему, Вен Купферфельд и Рима Консалво тоже так думали, поскольку, когда Деккер ушел, они оставались в комнате. Деккер и сам так считал. Ему пришло в голову, что у него быть может хватит времени принять душ, прежде чем отправляться в убежище. Они будут находиться в закрытом помещении некоторое время, а ему не особенно хотелось сообщать всем и каждому, чем они занимались с Римой.

С другой стороны, ему необходимо все это время — ему нужно подумать.

Он задал себе вопрос, не следует ли ему, и вправду, поговорить с доктором Розой Мак-Кьюн или, что было бы еще лучше, лично с шефом станции.

Чем больше он размышлял, тем более практичным представлялось ему последнее. Приняв решение, он быстро направился туда, где наиболее логично было бы искать их или кого бы то ни было: к укрытию. Проблема заключалась в том, что он совершенно не знал, что им сказать, когда он их найдет. У него не возникло никаких сомнений, что Вен и Рима вели себя довольно странно — нет, зловеще, поправил он самого себя. Но по мнению Деккера, земляне всегда вели себя довольно странно. Нельзя правда сказать, что оземлянившийся марсианин, такой как Джей-Джон Бельстер, ведет себя не многим лучше. Ну и что это доказывает?

Проблема решилась сама собой, когда Деккер достиг убежища. Ни Паркера, ни психолога там не было.

По правде говоря, в помещении было не более половины экипажа станции. Очевидно, предупреждение о радиации для ветеранов станции Co-Марс Два не являлось ничем необычным. Деккер обогнал с дюжину человек, не спеша плывущих к убежищу. Никто из них не только не впал в панику, но даже и не казался особенно обеспокоенным. Деккер огляделся по сторонам, в поисках кого-нибудь, с кем он мог бы поговорить, но никого не нашел. Тут не было ни Сяопин Йе, ни Торо Танабе. И его босс, Джаред Клайн, тоже отсутствовал. Не было здесь ни Аннеты Бэнкрофт, ни Джей-Джона Бельстера, ни даже главы отдела коммуникации Тоби Мори. На самом деле, единственно знакомое лицо принадлежало Дзоуэну Вонгу, лениво игравшему с мертвым экраном у стены.

Проблема заключалась в том, что Деккеру, на самом деле, совершенно нечего было сказать Вонгу, а люди, с которыми ему больше всего хотелось бы поговорить, пребывали Где-то в других отсеках корабля.

Решение этой проблемы было достаточно простым. Деккер повернулся, чтобы покинуть убежище и отправиться на поиски. Смотрителю, ответственному за подсчет персонала, это не понравилось.

— Предполагается, что вы останетесь внутри, — сказал он Деккеру несколько сердито.

— Я забыл кое-что, — ответил Деккер, оттолкнулся от двери и проплыл мимо него.

— Ну так отыщите и возвращайтесь сюда, — закричал ему вслед смотритель. — У вас пятнадцать минут, — не больше!

Деккер махнул рукой в знак того, что понял. Ему пришло в голову, что то, что он сейчас делает, не особенно разумно. Естественно, каждый из членов экипажа раньше или позже прибудет в укрытие. Все, кроме дюжины операторов, смена которых проходит за контрольными пунктами. Но хоть кто-нибудь из тех, кто ему нужен, появится. А если ему не удастся вовремя вернуться в убежище…

На какое-то мгновение пред его мысленным взором возникло видение тяжело ионизированных частиц с Солнца, скользящих сквозь станцию. Сквозь него. Он едва ли не поморщился, представляя себе шторм частиц излучения, ударяющих в его внутренние органы, глаза, мозг, поражая мириады отдельных клеток и причиняя вред каждой из них.

В этой Мысли было мало радости. Деккер попытался выбросить ее из головы и начал систематическое патрулирование ведущих к убежищу коридоров. Еще несколько отдельных членов экипажа и небольших групп не спеша плыли в сторону убежища, не спеша ответить на сигнал тревоги. Проплывая мимо него, люди смотрели на него с любопытством, но ни одно из этих лиц не принадлежало людям, которых он искал. Он заглянул в зал отдыха с его магнитными столами для игр и скафандрами виртуалов вдоль стен — тут никого не было. Никого в затемненных туалетных комнатах, двери которых также стояли нараспашку. Поток людей, продвигающихся к убежищу, все редел. Время шло.

Когда Деккер наконец увидел двух знакомых ему людей, ими оказались всего лишь Вен Купферфельд и Джей-Джон Бельстер, занятые разговором на перекрестке красного и желтого коридоров. Но видеть их Деккеру совсем не хотелось. Ему нечего было сказать женщине, прервавшей его свидание с Римой Консалво, и уж тем более Джей-Джону Бельстеру. Он повернул и, отталкиваясь левой ногой от стены, двинулся по желтому коридору.

Когда он проходил мимо кухни, из двери выглянула знакомая физиономия, глянула на него и вновь исчезла за дверью.

— Танабе! — позвал Деккер.

Когда Деккер подплыл поближе, лицо боязливо показалось вновь.

Танабе встревожено посмотрел сначала в один конец коридора, потом в другой.

— Заходи скорее, Деккер, — взмолился он. — Мне бы не хотелось, чтобы сюда вошел еще кто-нибудь.

Деккер вплыл в кухню и, пока Танабе закрывал за ним дверь, потребовал ответа:

— Почему ты не в укрытии?

— Сейчас иду, — ответил Танабе, — пожалуйста, поверь мне. Но сначала я должен кое-что сделать. Ты не мог бы мне помочь?

— Помочь в чем?

— Открыть этот морозильник.

С этими словами Танабе потянул его к контейнерам с продуктами. Один из люков был запечатан, как запечатывают те контейнеры, где хранятся наиболее ценные запасы, но почему-то странно поцарапан.

— Я хочу посмотреть, что там внутри. Этот мерзавец Бельстер пришел сюда некоторое время назад вместе в шефом Паркером и выгнал всех из кухни. Потом когда они снова всех впустили, мой основной морозильник оказался опечатан. А я хочу знать, что они туда положили, так что возьми нож побольше и помоги мне открыть его.

— Подожди! Это — печать начальника станции!

— Плевать мне на то, чья это печать. Если ты не хочешь мне помочь, то уходи в убежище.

Деккер посмотрел на приятеля, потом на часы. У него, безусловно, проблемы поважнее, чем любопытство Танабе. Но все же…

Деккер сдался.

— Я не сказал, что не стану тебе помогать. Во всяком случае, нет необходимости его взламывать… если ты только еще не покопался в замке.

Он уже достал аварийный ключ.

— Ах, вот как, — оттаял Танабе. — Да, пожалуйста, Деккер, так будет намного лучше! А потом мы сможем убраться отсюда. Ключ уже работает?

Он работал, правда, едва-едва. Попытки Танабе взломать замок все же слегка его повредили, но Деккеру удалось вставить ключ. С третьей попытки магнитный запор сработал, и печать разошлась в стороны.

Танабе потянул за ручку морозильника. Дверца широко распахнулась. Из контейнера выплыли несколько дюжин пакетов с едой. Очевидно, вместе того, чтобы разместить их в определенном порядке, кто-то в спешке запихнул их как попало. А за ними оказалось нечто, чему здесь и вовсе было не место.

Это было человеческое тело, маленькое, сжавшееся в комок. Труп.

— Господи, — в ужасе прошептал Танабе. — Это же Сяопин Йе!

…От двери донесся резкий и неприятный голос Джей-Джона Бельстера:

— Что, черт побери, вы тут делаете?

Он держался рукой за косяк двери, из-за его плеча выглядывала Вен Купферфельд. Бельстер обернулся на девушку.

— Я думал, все будут в убежище, — пожаловался он.

Деккер выпрямился, готовясь к стычке.

— Что случилось с Йе? — потребовал он ответа.

Деккер не успел даже заметить, что Бельстер держит в руке что-то напоминающее… да, определенно, невероятно, но это был… да, пистолет.

Деккер оказался перед лицом невероятного факта.

— Ты убил ее, — сказал он.

— Нет! — воскликнула Вен. — Не преднамеренно, это был несчастный случай!

— Но, — по-прежнему усмехаясь ответил Бельстер, — возможно, будет еще парочка ему подобных.

Вен повернулась и положила руку ему на локоть.

— Черт тебя побери, нет. Мы их куда-нибудь уберем подальше… быть может, пусть посидят на контрольном пункте, чтобы за ними присмотрели операторы.

— К чему столько сложностей? — тоном разумного человека осведомился Бельстер. — К данному моменту все надежно сплавлены в убежище, так что никто не станет вмешиваться. И у нас уже есть одна смерть.

— Потому, что я говорю «нет»! — отрезала Вен.

Они больше внимания обращали друг на друга, чем на своих пленников. Справа от себя Деккер услышал глубокий вдох Танабе, а потом японец вдруг резко рванулся вперед, чтобы со всей силы врезаться в Бельстера. Бывший марсианин заметил этот человеческий снаряд слишком поздно: голова Танабе уже врезалась ему в живот. Пистолет отлетел в сторону. Охнув от неожиданной боли, Бельстер резко подогнул колено, которое попало как раз в подбородок Танабе. Сила удара отбросила японца в сторону и ударила о стену. Танабе судорожно вздохнул, а потом его обмякшее тело мягко отплыло прочь.

Оружие скользило к Деккеру Де Во.

Деккер же о нем совсем не думал. Он просто потянулся вперед, поймал и неплотно зажал в руке, целясь приблизительно в сторону двери. Он никогда до того не держал в руках убивающего оружия. На ощупь пистолет был холодным, жестким и неприятным. Ему показалась отвратительной сама мысль, чтобы держать его в руках, не говоря уже о том, чтобы использовать.

Бельстер медленно разгибался, все еще держась за низ живота. Потом ему удалось выдавить из себя визгливый смешок.

— Эй, Де Во, — сказал он почти игриво, — что, черт побери, по-твоему, ты собираешься с ним делать?

— Не приближайся ко мне, — предупредил Деккер.

— Да ну! Это почему же? — Бельстер подтягивался вдоль поручня стены, приближался все ближе и ближе. — Ты же знаешь, что не сможешь выстрелить, правда? Просто отдай его мне.

Он протянул руку.

Оружия Деккер ему не отдал. Но когда пальцы Бельстера сомкнулись на стволе, он и не нажал на курок. Потом вторая рука ударила ему в лицо, и он отпрянул.

Пистолет оказался в руках у Бельстера.

— Слишком много занятий по уступчивости, Де Во, — насмешливо бросил он. — А на Земле ты провел слишком мало времени, чтобы их преодолеть, правда? Ну, Вен, сдается мне, еще парочка в холодильник поместится…

Вен, осматривающая Танабе, подняла взгляд.

— Он жив, — возразила она. — Хотя я думаю, у него, возможно, проломлен череп. Он основательно ударился.

— Это легко исправить, — заявил Бельстер.

Она бросила странный взгляд на Деккера, затем покачала головой.

— В этом нет необходимости. Мы просто их где-нибудь свяжем. Вскоре это все равно не будет играть никакой роли.

Деккер потирал шею. Он чувствовал, как натягивается кожа вокруг левого глаза, но кое-что он начинал уже видеть яснее.

— Никакого излучения на самом деле нет, так ведь? — спросил он. — Вы просто хотели, чтобы никто не стоял у вас на пути, в то время как вы собираетесь сделать кое-что… — Он застыл посреди предложения. — Комета! — воскликнул он.

— Умный мужик, — с восхищением сказал Бельстер. — Да, мы кое-что собираемся сделать с кометой. Но ты ничего не сможешь с этим поделать, разве ты не видишь? А теперь пошевеливайся! Мы попробуем сделать так, как предлагает Вен, но без глупостей. Ты меня понял? Поскольку, по правде говоря, я не прочь и без столь серьезного повода пристрелить тебя, Де Во.

41

На Марс комету можно сбросить, не нанеся особого вреда планете, поскольку на Марсе почти нечему причинять вред. С другой стороны поверхность суши на Земле ранима в каждой ее точке. Едва ли остался хоть один квадратный километр суши, на котором бы не жили люди, не стояли бы здания, или от этого места зависели для обеспечения своих жизней еще какие-нибудь люди, даже если это было только лесное покрытие, в котором они нуждались, чтобы сохранить иначе бесполезный горный склон от оползания в их природные резервуары воды.

На Марсе взрывы при падении комет — не более чем, несколько фейерверков. А на Земле это было бы подобно Хиросиме, упади комета в застроенный участок суши… Даже если комета упадет в море, столкновение создаст огромные волны, которые в виде цунами — приливных волн, обрушатся на первое же побережье на своем пути и сметут прибрежные города, накрыв собой людей и здания. Один единственный фрагмент кометы, упади он на Землю, может лишить жизни миллионы.

Они связали Деккеру руки за спиной, завязали чьим-то черным шарфом глаза и пластырем заклеили рот. Беспомощное тело потом привязали ремнем лицом вниз в небольшом воздушном шлюзе поблизости от контрольного пульта. Деккер не пытался вырываться. Он, конечно, мог бы это сделать, и что тогда? Ему слишком много требовалось понять. Он просто прислушивался к неровному и судорожному дыханию Торо Танабе и беседам на контрольном пункте и думал.

И эти мысли совсем ему не нравились.

Время от времени до него доносились шепот и бормотание, когда в помещение входили новые люди. Он узнал несколько голосов. Женских голосов. Голос Аннеты Бэнкрофт. Голос Римы Консалво. Голос Вен. И мужские голоса — голос Джей-Джона Бельстера и голос Паркера, шефа станции.

Присутствие здесь женщин не особенно его удивило; он давно уже решил для себя, что земные женщины представляют собой тайну, не доступную его пониманию. Изумило же Деккера, даже шокировало его, что марсианин — только подумайте, марсианин! — может иметь, не говоря о том, чтобы угрожать им оружием. Он мог бы, может быть, рассчитывать на это в случае оземлянившегося Джей-Джона Бельстера, но даже начальник станции, даже его босс, такой порядочный с виду Джаред Клайн — даже он не считая землян, таких как Вен Купферфельд и Аннета Бэнкрофт, и других — все они полагали, что прибегнуть к оружию, чтобы не позволить Деккеру Де Во сделать что-то, что им не по нраву, совершенно естественно.

Когда он почувствовал, как ему развязывают руки, следующим шагом, как и ожидал Деккер, оказалось то, что с глаз у него сняли повязку, чтобы он мог видеть. Деккер поморгал, глядя на стоящих перед ним людей. Судя по всему, шеф станции ушел вместе с большей частью мужчин-землян, но Бельстер и три женщины все еще оставались здесь.

— Ты — невероятная заноза, Де Во, — сказал Джей-Джон Бельстер, подходя поближе. — Почему ты, как полагается, не остался в убежище?

Деккер на это ничего не ответил. Бельстер пожал плечами и передал пистолет Вен Купферфельд.

— Он в твоем распоряжении, — сказал он. — А нам надо попасть на коммуникационный центр.

— Ты его слышал? — усмехнулась Вен, взмахнув пистолетом.

Деккер не смотрел на оружие. Он смотрел на обеих женщин, с которыми занимался любовью, и еще на одну, которую знал еще ребенком.

— Вы сошли с ума, — сказал он.

Это было не обвинение. Это был обдуманный диагноз.

— Все не так, как ты думаешь, Деккер, — сказала Аннета Бэнкрофт.

— Да, это уже, пожалуй, не простое мошенничество или продажа экзаменационных документов, — согласился он. — Так что же я думаю, Аннета?

Она покраснела.

— Какое-нибудь насилие, наверное, сбросить комету на Санпойнт или куда-нибудь еще на Марс…

— Нет, — решительно возразил он. — Я об этом думал, вряд ли это именно так. Для этого здесь слишком много марсиан, и на такое не пошел бы даже такой психопат, как Джей-Джон Бельстер. И дело не в том, чтобы украсть комету для обитантов, так ведь? Так что все, что вам остается, это бомбардировка Земли.

— Нет! — отчаянно воскликнула Аннета. — Никаких бомбардировок! Скажи ему, Вен.

Вен Купферфельд пожала плечами.

— Ты не думаешь, что мы достаточно времени потратили на этого слабака?

— Скажи ему!

— Ладно. Видишь ли, Деккер, у меня были большие надежды на тебя. Ты мог бы быть нам полезен, — сказала она. — Не сам по себе. Но из-за твоей дерьмовой королевы мамочки. Если бы ты был на нашей стороне, это бы нам помогло… впоследствии.

Деккер огляделся по сторонам. Рима Консалво просто висела у стены, судя по всему, вполне удовлетворенная возможностью предоставить говорить остальным. Аннета Бэнкрофт кусала губы.

— После чего? — потребовал он ответа.

— Это япошки, — просто ответила Вен. — Ты же знаешь, это они отравляют всем жизнь своими обитантами. Тебе в той же мере, как и нам. Быть может еще не так поздно образумиться, Деккер. Тебе не кажется, что ты должен помочь нам остановить их?

Деккер сморгнул.

— Остановить их, — повторил он с удивлением.

Но для того, чтобы остановить их…

Он закрыл глаза, пытаясь отделаться от страшных видений. Он прекрасно помнил, как выглядела Чрайс Планития, когда в нее ударили первые осколки — пустая Чрайс Планития. Его желудок свело судорогой, когда он подумал, что такой кошмар может повториться на Земле. Там, где выросли города, полные людей города, заключившие в себе миллионы беспомощных тел. Мужчины, женщины, дети — все будут разорваны в клочья или сожжены, когда встанет на дыбы и закипит сама земля у них под ногами. И на километры кругом будет падать дождь расплавленных осколков.

— Вы убьете миллионы людей, — прошептал он. Во рту у него пересохло.

— О Деккер, — всхлипывала от смеха Аннета, — ты и вправду, думаешь, что мы это сделаем? Мы не собираемся позволить комете ударить Землю, правда, Вен?

— Конечно, нет, — успокаивающе сказала Вен Купферфельд. — Это — блеф, Деккер.

— Блеф?

— Военный маневр, — улыбнулась она ему. — Они сдадутся, я обещаю.

— А что, если нет?

Она помедлила, взглянула на часы и проговорила:

— Деккер, помнишь вирт Битвы Семи Дней?

— Ты все время спрашиваешь меня об этом, я же его видел.

— Господи Боже, я знаю, что ты его видел. Я не знаю, понял ли ты его. Видишь ли, Роберт Ли защищал Ричмонд…

— Вен, — запротестовала Аннета.

— Заткнись, Аннета. Я пытаюсь кое-что объяснить нашему другу. Причина, почему Мак-Келлан не взял город, заключается в том, что Ли перехитрил его. А как он это сделал?

Деккер покачал головой, глядя на пистолет в руке Вен. Правильно ли будет, задал он себе вопрос, попытаться отобрать его у нее? Станут ли Аннета и Рима вмешиваться? И как ему это сделать? И если он доберется до оружия, что ему делать дальше?

— Слушай меня, черт побери! Ли знал, что Мак-Келлан попадется на его блеф, потому что Ли прекрасно знал Мак-Келлана. Они служили вместе, и он знал этого человека. Он знал, что Мак-Келлан не станет бросать свои основные силы, если под тяжелой атакой окажется его правое крыло, и он не ошибся. Мак-Келлан бился там, где стоял, пока его не испугали потери, а потом он сдался и ушел назад в Вашингтон. И видишь ли, Деккер, здесь будет то же самое. Я знаю этих людей. Я знаю, что они сломаются.

Казалось, она в той же степени обращалась к Аннете, как и к нему самому, подумал Деккер.

— И что тогда? — спросил он.

За нее ответила Аннета.

— А тогда они подпишут договор, — с гордостью сказала она. — Они остановят строительство новых ферм-обитантов. Проект «Оорт» будет доведен до конца. Наши вложения вновь будут что-то стоить!

— А если они откажутся?

Вен задумчиво оглядела его.

— Ну тогда, — сказала она, — дела пойдут действительно паршиво, правда? Но они подпишут, обещаю.

— Лучше бы вы нашли Танабе врача, — только и сказал Деккер. — Мне не нравится, как он дышит.

— Дерьмо, — с отвращением отозвалась Вен. — Хорошо. Рима, останешься с ним?

Рима Консалво посмотрела на Деккера чуть ли не нежно.

— Не уверена, что мне этого хочется, — сказала она.

— Тогда дело за тобой, Аннета, — Вен снова посмотрела на часы. — Просто смотри, чтобы он никуда не ушел. В любое время теперь могут начать задавать вопросы остальные станции, так что нам с Римой лучше пойти помочь им отвечать.

Руки у него по-прежнему были связаны за спиной, причем связаны крепкой, неподатливой клейкой лентой, но не это было основной проблемой Деккера Де Во. Изо всех земных виртуалов, которые он видел в детстве, Деккер знал, что в таком случае делать. Согнулся, с трудом протащил ноги сквозь кольцо связанных рук, так чтобы они оказались впереди, и найдя сравнительно острый край — там, где на космический скафандр надевается шлем, — начал тереть об него ленту.

Работа с импровизированным ножом двигалась не очень быстро, но и это не было проблемой. Настоящая проблема представлялась гораздо более сложной. Во-первых, дыхание Торо Танабе стало чуть более спокойным, но он все еще был без сознания — связанный, но определенно без сознания. Во-вторых, тот факт, что он заперт в комнате, из которой не видит выхода. И наконец, самое серьезное, что ему делать с тем, что происходит вокруг, если ему удастся освободиться.

Конечно, шептал в дальнем уголке сознания предательский голосок, может просто случиться так, что нет никаких причин для него что-то делать. Вен говорила, что они борются за проект помощи Марсу, а разве не этого он хочет? И если поверить ей, поверить в то, что блеф сработает… ну тогда, можно поверить практически во все, что угодно.

Деккер не поверил предательскому голосу. Он стал тереть сильнее и все еще тер, когда открылось окошко контрольного пункта.

В окошке возникло лицо Аннеты, бывший инструктор увидела, что он делает.

— Тебе никогда ее не снять, — проинформировала она его.

Деккер не перестал тереть, Аннета вздохнула.

— О черт, — сказала она, втолкнула в шлюз картонку с обедом, закрепила на столе и собралась уходить.

— Они принесли мне обед. Я подумала, что, может быть, тебе он нужнее, чем мне.

— Танабе нужен врач.

— Я приведу его, как только смогу, обещаю. А тебе, наверное, стоит поесть.

Так он и сделал. Но еще больше ему нужно было что-то, чем можно было бы утолить жажду, о которой он до того даже не подозревал. От его связанных рук было не много пользы, но ему удалось все же откинуть крышку картонки и схватить фляжку — оказалось, что в ней кофе, — и жадно напиться.

Потом он посмотрел на женщину.

— Спасибо, — сказал он.

— Не знаю, как тебе удастся поесть, если у тебя связаны руки, — с сомнением сказала она. — Но думаю, ты что-нибудь придумаешь. Мне нужно возвращаться следить за пультом.

— Подожди минутку, — настойчиво сказал он. — Мне кажется, что ты не знаешь, что происходит на самом деле.

— О Деккер, — терпеливо произнесла она, — я уже целый год об этом знаю. Как ты думаешь, кто помогал планировать все это?

— Дав возможность попасть сюда нужным людям в нужное, время и не допустив сюда тех, у кого могли бы возникнуть подозрения, так? — сказал он. — А когда вы запланировали убийство Сяопин Йе?

К этому она оказалась готова.

— Это был просто несчастный случай. Тут ничего нельзя было поделать. Тоби Мори просто пытался заставить ее уйти, а она сопротивлялась.

— Правильно, — кивнул Деккер, — как и Танабе.

— Я же тебе сказала, что к нему придет врач!

— Да, Аннета, только вот возможно, он до тех пор не доживет, и я не верю тому, что ты говоришь. Слишком многое из того, что вы здесь говорите, — ложь. Видишь ли, я над этим думал. Они делают это не для того, чтобы спасти проект, Аннета. Никто его не может остановить. Слишком много в него вложено денег и сил. Так что должна быть какая-то другая причина, и насколько я мог догадаться, они хотят снова поднять стоимость Бонов, чтобы получить назад свои деньги.

— Да, это тоже, скорее всего, произойдет. Мы все… — она помедлила, а потом быстро проговорила: — Собрали все деньги, какие у нас были, чтобы сбить цену на акции обитантов. Признаю, я сама на этом сделаю деньги. А что в этом плохого? — осведомилась она.

— Я верю тому, что ты говоришь о деньгах. А все остальное — ложь, Аннета. Или ты лжешь мне, или они лгут тебе.

— Никто не лжет!

— И ты действительно в это веришь? Ты думаешь, что те, кто решился на убийство, будут беспокоиться из-за лжи?

— Мы поступаем правильно! — отрезала она.

— Так значит, никакого солнечного излучения нет, правда?

— Это — наилучший способ убрать всех подальше, не причинив никому вреда, так ведь? У них есть пища и воздух, и с ними все будет в порядке, — она помедлила. — О, я бы предпочла другой способ, если бы у нас был выбор. Я не люблю лгать. Мне жаль всех этих людей, которые заперты в убежище и не знают, что происходит. Мне не нравится и многое из того, что здесь случилось. Я говорю не только о несчастном случае с Йе. Ну, мне не хотелось, чтобы они подставляли Пелле с наркотиками. Он был хорошим человеком. Но он — не из тех, кто согласился бы на наш план, так что его надо было убрать со станции.

— А все остальные? Те, кого отчислила с нашего курса Роза Мак-Кьюн?

Она пожала плечами.

— Они должны были освободить место для того, чтобы сюда могли попасть Вен Купферфельд, Джей-Джон Бельстер и я. Нам пришлось немало поработать, чтобы уложиться в запланированное время. Когда бы еще мы дождались нужного расположения планет, так чтобы поступающие на Марс кометы проходили вблизи Земли? — Аннета казалась задумчивой и печальной. — Жаль, конечно, их карьеру, но, когда история выйдет наружу, я думаю, они свое получат.

— Некоторые нет. Они будут мертвы, Аннета. Одной из погибших, скорее всего, окажется моя мать.

— Я же тебе говорила, никто не погибнет, — в ярости бросила она.

Аннета захлопнула окошко, а Деккер угрюмо вернулся к своим наручникам.

Деккер как раз вернулся к картонке с обедом — руки у него были по-прежнему связаны и уже начинали болеть, когда услышал, как вновь открывается окошко. На него глядела Аннета.

— Просто проверяю, — сказала она. — Мне жаль, что у тебя столько неприятностей.

Деккер прожевал кусок рулета, который ему как-то удалось откусить. Остальная часть рулета плавала где-то позади него.

— Ты готова теперь меня выслушать? — спросил он.

— Нет! Я хотела сказать, — поправилась она, — я проверяла пульт, и у меня пока затишье. Я вполне готова поболтать с тобой минутку. Не то, чтобы тебе удалось убедить меня, что мы делаем что-то дурное, поскольку это не так. — Просто, чтобы ты понял, что мы поступаем правильно.

— Убийство многих тысяч людей едва ли можно считать правильным поступком, — вежливо отозвался он.

Аннета посмотрела на него со смесью гнева и жалости.

— Черт тебя побери, Деккер! Ты раз за разом это повторяешь, а я же сказала тебе, что никто не будет убит.

— Ты хочешь сказать, за исключением Сяопин Йе. И, может быть, Танабе.

— Бельстер сказал, что с ним все в порядке!

Деккер покачал головой и указал на другой факт:

— У тебя в руках по-прежнему этот пистолет. Что бы ты сделала, если бы я сейчас прыгнул на тебя?

Аннета отодвинулась на несколько сантиметров назад.

— Ты не можешь отсюда выбраться. Во всяком случае, я не стану стрелять, чтобы убить тебя, просто чтобы заставить тебя остановиться. Я же тебе говорила…

— Ты говорила, что япошки сдадутся и пообещают прекратить строительство обитантов, — прервал он ее. — Возможно и так, в данный момент они пообещают все, что угодно. Но что случится после того, как вы отведете комету? Как по вашему, сколько времени они станут держать свое обещание?

— А ты думаешь мы этого не предусмотрели? — с презрением спросила она. — Обо всем позаботились, Деккер. Там на Земле уже готовы на подпись контракты. Как только они поймут, что нас интересует дело, наши представители направятся в Токио, чтобы подписать эти контракты. В каждом из них предусмотрены штрафные пункты и оговорки и… что?

Деккер уже некоторое время пытался прервать ее тираду.

— Ты сказала, они собираются направиться в Токио? Ты хочешь сказать, что они не в самом городе? Почему?

Аннета с минуту молча глядела на него.

— Просто мы так запланировали, вот и все.

— Нет, Аннета, не все. Подумай немного. Причина тому, что сами они не в Токио, заключается в том, что именно туда, на Японию упадет комета.

Аннета покачала головой.

— О нет, — уверенно ответила она. — Ты сам не знаешь, что говоришь, Деккер. Это невозможно.

Деккер нахмурился. Может быть, он что-то упустил?

— Почему? Тебе кажется, что Co-Марс Два может перехватить и отвести комету?

— Конечно, нет. Только не 67-JY. Рима и Берт Корман работали с ней в Оорте, они же встроили в нее датчики. Первое, что мы сделали, это подключили их, и теперь они не будет слушаться ничего, кроме наших сигналов.

— Ага, — сказал Деккер. На место встали последние кусочки головоломки. — Вот почему они подобрали такую маленькую. Она просто разрушит то место, в котором приземлится. А местом этим станет Япония.

Деккер увидел, как взгляд Аннеты затуманился, и нанес еще один удар.

— Знаешь, почему я в этом так уверен? Подумай сама немного. Сколько японцев здесь на станции?

— Почему? — она на минуту задумалась. — Думаю, большую часть из них отослали на Землю, — признала она.

— Большую часть?

— Ну хорошо, может быть, почти всех! Откуда мне знать? Я же не считала!

— Во всяком случае, я здесь японцев не видел. За исключением Танабе, а он был последним японцем на курсе, и он едва не отказался от контракта в последнюю минуту. Как ты думаешь, почему так произошло?

— Да ты просто болен! — в ярости выкрикнула Аннета. — И я устала слушать весь этот бред. Позволь мне сказать, что тебе стоит сделать. Как только все это закончится, тебе стоит отправляться домой, Де Во. Сажай растения, отвлекись от этих дурацких фантазий, женись на какой-нибудь марсианке и заведи дюжину детей, а главное, не приставай ко мне больше!

С этими словами Аннета захлопнула окошко.

Для него, как признался самому себе, вернувшись к перетиранию импровизированных наручников, Деккер, проблема заключалась в том, что Аннета хотя бы отчасти была права. Он болен тем, что не выпадало на его долю никогда раньше, поскольку готовы были рухнуть все его представления о морали и общественном порядке.

Как люди, пусть даже они и земляне, могли задумать такое? Что уж говорить о марсианах?

Возможно ли, что он ошибается?

Деккер тщательно обдумал такую возможность, неутомимо перетирая шнур. Это правда, он в необычной стрессовой ситуации. Еще никогда он не оказывался против своей воли в заключении.

Тут ему пришло в голову, что у монеты есть еще и обратная ее сторона. Он не единственный из тех, чье зрение может быть затуманено. И другие тоже оказались под воздействием шока. Деккер попытался представить себе, каково это быть богатой землянкой, потерявшей все свое состояние. Большой шок? Без сомнения, подумал он, вспоминая ту избалованную Аннету Каши из Санпойнт-Сити, белое платье, золотые заколки в волосах, бесспорная наследница всего вокруг. Могло ли это породить такую обиду, которая Могла бы быть заглажена чем-то подобным происходящему сейчас?

На этот вопрос Деккер ответить не мог. Он не сомневался в том, что получение денег являлось для землян жизненно важным, уж очень давно свидетельства таких представлений окружали его повсюду. И все же, могут ли они быть настолько поглощены своей безумной страстью к богатству, чтобы пойти на столь кровавое насилие?

И на этот вопрос у него не было ответа… тут ход его мыслей прервался, поскольку нечто в непосредственной близости от стертых рук поддалось.

Деккеру потребовалось не более нескольких секунд, чтобы сообразить, что это было. Его настойчивые попытки принесли свои плоды. Одна из петель шнура наконец разорвалась. Это еще не означало, что он свободен. И руки уже почти ничего не чувствовали, если не считать боли, но когда он все же ощупал шнур, оказалось, что остальные его петли держатся все так же крепко.

Однако не настолько как было раньше, а это открывало новые возможности, которые Деккер принялся исследовать незамедлительно. Если бы только удалось подтянуть руки так, чтобы они были перед ним…

Это означало попытаться изогнуть позвоночник так, как до сих пор еще никогда не пробовал Деккер, и он заранее знал, насколько это будет болезненно. С трудом выгнув спину, он попытался опустить кисти рук вдоль бедер. Как выяснилось, это не столь невозможно, как поначалу казалось. Просто очень больно, но на его стороне было преимущество сухощавого организма. Худое тело марсианина сгибалось гораздо ловчее, чем если бы на его месте был кряжистый землянин. И даже в этом случае оставалась проблема, как преодолеть препятствие в виде длинных ног.

Это было уже гораздо сложнее. На это ушло немало времени, и давалось это с еще большей болью, поскольку Деккеру пришлось вывернуть сначала одно, потом другое колено, чтобы вытащить ноги по очереди.

Но наконец руки оказались у него впереди.

Осталось только отыскать свободные концы шнура и потянуть за них зубами, пока руки не окажутся свободны. Деккер ради эксперимента осторожно сжал и разжал кисти. Кровоснабжение в пальцах никак не желало восстанавливаться. Ладони болезненно покалывало, и пальцы плохо двигались. Но ему все же удалось засунуть руку в карман комбинезона и сжать пальцы вокруг того, что лежало в нем.

Аварийный ключ по-прежнему был на своем месте. А это означало, что Деккер больше не узник.

Зажав ключ в зубах, Деккер стал растирать руки, чтобы восстановить утраченное кровообращение. Потом он сделал то, что все время откладывал последний час, он подплыл к тому месту, где покачивалось неподвижное тело Танабе, привязанное ремнем к поручню. Деккер наклонился над японцем, чтобы выяснить, как он.

Танабе больше не дышал.

Когда Деккер выпрямился, лицо у него было осунувшимся. Он висел в воздухе подле тела мертвого друга, все еще рассеянно растирая руки. Он не оплакивал смерти Танабе, на это в данный момент не было времени. Вместо этого он обдумывал то, что предстояло сделать. Это будет нелегко. Вполне вероятно, что и его могут убить. Но есть ли у него какой-нибудь выбор?

…Когда Деккер появился в дверях контрольного пункта, волоча за собой скафандр, Аннета, увидев его, судорожно вздохнула и схватилась за пистолет.

— Вернись назад! Как тебе вообще удалось выбраться?

Деккер не ответил, его занимали гораздо более важные дела. Он толкнул в ее сторону скафандр.

— Одевай, — приказал он.

Аннета одной рукой остановила плывущий к ней скафандр, в другой она все еще держала пистолет.

— Какого черта! Послушай, Деккер, если ты думаешь, что я тебя боюсь…

Деккер покачал головой.

— Танабе мертв, — сказал он.

Аннета побледнела.

— О Деккер! — растерянно прошептала она. — Бельстер же пообещал, что найдет ему врача, пока не станет слишком поздно.

— Бельстер солгал, — сказал Деккер, удивляясь, что ему приходится это говорить. — Он обо всем лгал. Мне казалось, что ты это уже поняла. Вопрос в том, смерти скольких еще людей ты готова стать свидетельницей, Аннета? Моей, например?

— Я никогда не хотела никого убивать!

— Тогда, — урезонивающе сказал он, — нам необходимо убрать эту комету прежде, чем она ударит о землю, так ведь? У нас есть еще время произвести несколько крупных взрывов, которые собьют ее с орбиты…

— Нет!

— Да, — поправил ее Деккер. — У тебя нет выбора, Аннета, потому что единственное, что тебе остается, чтобы помешать мне — это застрелить меня. Ты собираешься это сделать?

Этот вопрос занимал и его самого, но тем не менее его позабавило выражение, появившееся у нее на лице. Деккер добавил:

— Эта комета, знаешь ли, не пройдет мимо Земли. Если только мы не поможем ей в этом.

— Какой смысл говорить об этом? — потерянно спросила она. — Даже если ты и прав, это все равно не сработает. Как только мы начнем корректировочные взрывы, об этом узнают в центре коммуникаций и появятся здесь, чтобы остановить нас.

Деккер попытался говорить добрее, поскольку Аннета сказала «мы».

— Нет, они не смогут сделать этого, Аннета. Они вообще никуда не пойдут, я об этом позабочусь. Но у меня больше нет времени на споры. Так вот, ты можешь сделать одно из двух: ты можешь застрелить меня, если это то, чего ты хочешь, или ты можешь просто положить эту дурацкую пушку и начать одевать скафандр.

Сделает ли Аннета, как ей было сказано, или нет, Деккер не знал. Он отвернулся, не дожидаясь ее ответа. Поворачиваясь к люку шлюза, он почувствовал, как между лопаток у него бегут мурашки, но не обернулся, начав забираться в свой собственный скафандр. Он прикинул, что вероятность того, что она и в самом деле его застрелит, очень невелика, но не ему принимать решение.

К тому времени, когда шлем плотно был закреплен на его скафандре, выстрела еще не прозвучало, а приглушенное постукивание металла о пластик позволяло предположить, что Аннета тоже что-то делает со своим скафандром. Пока все в порядке, поздравил он самого себя, теперь пора за дело.

Деккер подобрал аварийный ключ там, где оставил его плавать в воздухе, и от ближайшей стены оттолкнулся, чтобы поплыть в сторону консоли управления шлюзами. На тело Танабе он старался не смотреть. В этом не было смысла, Танабе ничем уже нельзя было помочь, а для Земли еще оставалась надежда. Набирать комбинации неразработанными руками, на которых теперь еще были перчатки, было очень неудобно, но в конце концов, там в академии на холме он столько раз практиковался именно в этом во время учебных тревог.

Точно так же как на тренировке, как только он открыл вентиляционные каналы, через которые в случае задымления из помещений откачивался воздух, по всей станции оглушительно запели сирены тревоги.

Их предупреждающий вой должен длиться в течение десяти секунд. Деккер понадеялся, что Аннета успела загерметизировать скафандр. Ему не хотелось отнимать у кого-то жизнь — даже у нее, хотя, она принимала участие в этом преступном плане. В особенности у нее, поправился он и сам удивился, почему.

Десять секунд истекли.

И тут все случилось одновременно. Деккер услышал грохот, резкий хлопок, скрежет — это разом закрылись все двери на станции. Мгновение спустя всю станцию потряс огромный толчок, когда распахнулся каждый шлюз, чтобы выпустить весь имеющийся на ней воздух в вакуум космоса. До него донесся резкий вой извергающихся в космос потоков, но шум быстро стих. Через пару секунд на станции не осталось воздуха, чтобы мог доноситься какой бы то ни было звук, и вокруг него лежал тихий и мертвый Co-Марс Два.

Каждый, кто оказался за пределами загерметезированного отсека, теперь мертв, подумал Деккер и понадеялся, что никто не оказался столь глуп. И все, кто сейчас находится в безопасности внутри отсеков, не выйдут оттуда, пока он, Деккер, не решит вновь впустить на станцию воздух.

42

Когда Деккер впустил сам себя на контрольный пункт, внутренний его воздух потоком хлынул наружу. Порыв его отбросил бы Деккера к стене, не ухватись он за поручень, чтобы переждать, пока воздух выйдет весь.

Аннета ждала внутри. Она была в скафандре, сквозь лицевое стекло которого глядело на Деккера ее побледневшее лицо. Он сделал ничего не значащий успокаивающий жест в ее сторону, но не прикоснулся своим шлемом к ее, чтобы что-либо сказать. Сказать ему было совершенно нечего, а дел еще предстояло немало.

Деккер сел перед пультом, еще раз мысленно прорепетировал то, что было запланировано сделать, а потом вызвал на экран элементы орбиты кометы.

Когда он набрал с клавиатуры вероятный конус кометы, ничего не изменилось. Наиболее яркий участок — угол конуса — золотого свечения все еще покрывал собой всю планету Земля.

Вот это ему и предстояло изменить. Сложно было набирать программу в перчатках, но ему удалось запустить расчет интегралов для коррекции курса и ввести команды. Как только он проверил решение компьютера и решил, что оно его вполне удовлетворяет, он послал команду на первый взрыв. А комета подходила все ближе к Земле.

Потом он вспомнил кое-что и обернулся посмотреть на Аннету. Она молча наблюдала за ним от открытой двери, и через лицевой щиток ему было видно, что она плачет.

Это его не удивило. Самая пора: немало для этого причин кругом. Он задумался на мгновение, что станется с Аннетой Бэнкрофт. Что-нибудь да случится, в этом он был уверен. Мстительные земляне не позволят ей избежать наказания за то, что она принимала участие в этой авантюре. Но это и в сравнение не могло идти с тем, что случилось бы с миллионами людей, если бы комете позволили упасть.

Он вернулся к своей важной работе. Золотой конус проекции начал медленно скользить по экрану по мере того, как модель отражала результаты производимого взрыва. Деккер внимательно наблюдал за происходящим на дисплее. Точка, изображающая Землю, все еще лежала в пределах допустимой ошибки траектории кометы, но уже не в центре ее.

Деккер нахмурился: слишком медленно. Отдав команду произвести еще один взрыв, он снова попытался скорректировать курс кометы. Компьютер подтвердил его решение, и Деккер протянул уже руку, которой очень мешала перчатка, чтобы активировать…

И замер на месте.

Он почувствовал, как вновь содрогнулась конструкция станции. Толчок был кратким и недолгим. Но со всей определенностью он мог бы сказать, что что-то произошло, что-то, что глухим звуком отдалось по всей станции.

Он до отказа выдвинул рычаг активации. Не имеет значения. Кому-то, очевидно, удалось открыть воздушный шлюз, и наружу вырвались газы. Но теперь никто не сможет передвигаться по коридорам станции без скафандра.

Тут ему пришло в голову, что, хотя вероятность того, что у кого-нибудь из заговорщиков под рукой есть скафандры, очень невелика, исключать такую возможность все равно не следует. Он повернулся к двери.

Аннета исчезла. Впрочем, и это не имело особого значения. Ей совершенно некуда было идти, а кроме того, он, как ему казалось, знал, что это был за толчок.

Деккер притворил дверь, закрыл ее с помощью аварийного ключа и вернулся к пульту.

Серия взрывов еще не окончилась. Острие вероятной траектории не накрывало более Землю и с каждой секундой отходило все дальше от нее.

Ужасная и бессмысленная потеря хорошей кометы, подумалось ему.

И все же, с поверхности Земли люди наблюдали потрясающий спектакль перемещений кометы. А кроме того, пора приниматься за долгую и медленную работу по восстановлению давления на станции, выпуская воздух из резервных танкеров.

43

К тому времени, когда Деккер отыскал Аннету Бэнкрофт, он был совершенно измучен. Его нисколько не удивило то, что нашел он ее в коммуникационном центре, куда она, как он в общем и целом был уверен, и отправилась. Удивительным было то, что она была жива и уныло ожидала, что ее найдут, а вокруг нее плавали тела заговорщиков.

— Я боялся… — начал Деккер, но не закончил свою мысль.

Аннета закончила ее за него.

— Думаю, ты боялся, что я убью себя. Поверь мне, я об этом думала. Быть может, мне стоило это сделать, но когда я увидела, что все они мертвы, мне показалось, что в этом нет никакого смысла.

— Я рад, что ты этого не сделала, — сказал он. — Достаточно уже смертей.

Действительно. Более чем достаточно. Тело Вен Купферфельд проплыло на расстоянии вытянутой руки от него. Ее волосы растеклись вовсе стороны, невидящие глаза смотрели прямо перед собой, а на губах у нее запеклась кровь. Деккер покачал головой. Он оказался прав относительно того толчка, потрясшего станцию: увидев, что они проиграли, заговорщики просто открыли дверь коммуникационного центра и остались умирать.

Внутри авангард выпущенного им из убежища экипажа пробирался меж тел. Люди возобновляли связь, отвечая на встревоженные позывные. Деккер поежился, впервые за последние недели почувствовав холод. Вливающийся в помещения воздух был холодным от того, что слишком большие его количества хранились в резервных танкерах.

— Не все из них были землянами, — печально проговорил он.

Аннета взглянула на него в упор, и Деккер взял себя в руки. Ему не хотелось ни с кем делиться своими мыслями, однако стряхнуть эти мысли ему никак не удавалось. Не только земляне, но и марсиане, и они тоже были частью этого печального и ужасного плана. Остальные члены экипажа смотрели на нее молча и враждебно, а Деккер вдруг вспомнил, насколько он нуждается во сне. Он взял Аннету за руку.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

Она не сопротивлялась, только вопросительно поглядела на него:

— Ты собираешься меня арестовать?

— Я? Нет, конечно, — сказал Деккер, которого привела в ужас сама эта идея. — Я — не миротворец, хотя, может быть, когда сюда придут корабли… — из вежливости он не окончил фразы.

Ему и не пришлось. Аннета сама прекрасно знала, что произойдет, когда подойдут корабли.

— Наверное, мне немало времени придется провести в реабилитации, — мрачно произнесла она. — Но не только мне. У твоих людей все еще неприятности, Деккер. Ты думаешь, им позволят забыть о новых условиях Бонов?

Деккер пожал плечами, поскольку его занимал тот же самый вопрос.

— Ну, — заключила она, — быть может, все еще обойдется На этот раз. Потонет в общем возбуждении и тому подобном. Но что произойдет через год или два, когда все забудут, каким ты был героем? Ты что, не понимаешь, что никакие проблемы, в сущности, не были решены? — гневно потребовала она ответа.

Деккер посмотрел на нее с удивлением.

— Ничего и никогда нельзя решить окончательно, Аннета, — сказал он. — Ты просто пытаешься сделать мир немного лучше — для всех, понимаешь, а не только для себя одного, — он на мгновение задумался и добавил: — Я хочу сказать, нужно делать все, что в твоих силах. А если ты не можешь улучшить мир, то надо попытаться сделать так, чтобы он не стал хуже.

— И это все, чего можно ждать от будущего? — спросила она.

— А что еще может быть? Но этого достаточно, — сказал он. — Ты делаешь то, что в твоих силах, сегодня. А завтра, если тебе повезет, тебе, тебе быть может, удастся сделать чуть больше. Мы не спешим учиться, — закончил он, — но рано или поздно мы этому научимся. По крайней мере, мы можем надеяться, а что нам нужно еще?

День, когда пришли марсиане

Глава первая. Из протокола заседания конгресса

СПИКЕР: С какой целью вы просите слова? КОНГРЕССМЕН ИНГРЭМ (Делавэр): Я хочу выступить в поддержку поправки. СПИКЕР: Вам дается пять минут. КОНГР. ИНГРЭМ: Я прошу позволить мне сверяться с моими пометками.

СПИКЕР: Принимается без возражений. КОНГР. ИНГРЭМ: Господин спикер, достопочтенные члены Палаты Представителей. Поправка A3 к бюджетному законопроекту 1107 Палаты Представителей ставит своей делью лишить так называемый Марсианский Проект всякой финансовой поддержки. Господин спикер, я заседаю в Палате уже восемнадцать лет и уверен, что записи заседаний смогут подтвердить то, что я постоянно поддерживал многие мероприятия, связанные с Американской космической программой, даже если каждый доллар, потраченный на космос означал, что долларом меньше пойдет на высшие национальные приоритеты, такие, как наши школы, наши города, на поддержку находящихся в критическом положении фермерских семей, даже на здоровье наших престарелых граждан. Космическая программа, особенно в том случае, когда она была нацелена на развитие нашей технологии и усиление нашей безопасности, находила во мне самого горячего сторонника. Но всякому терпению приходит конец. Если становится ясно, что предприятие, пусть даже направленное на благие цели, окончилось неудачей, благоразумие требует прекратить его. Настал день, когда мы должны сказать - довольно.

Проект колонизации Марса - есть трата денег, доверенных нам нашими терпеливыми налогоплательщиками. Я настаиваю - нет, требую, чтобы Палата заявила, что на это непростительное разбазаривание наших ресурсов больше не будет субсидировано ни одного доллара!

КОНГР. ГЕЙТЛИН (Алабама): Вы позволите?

КОНГР. ИНГРЭМ: Прошу уважаемую представительницу Алабамы задать свой вопрос.

КОНГР. ГЕЙТЛИН: Уважаемый представитель Делавэра! Если вы поддержите поправку, то не останутся ли наши героические астронавты, ныне находящиеся на Марсе, без средств, гарантирующих им безопасное возвращение домой?

КОНГР. ИНГРЭМ: Благодарю вас за то, что вы дали мне возможность прояснить ситуацию. Мой ответ - нет. Ни одно слово в поправке никоим образом не угрожает безопасности капитана Сирселлера и остальных, оставшихся в живых членов его экспедиции. Поправка направлена на то, чтобы лишить финансовой поддержки дальнейшее развертывание проекта колонизации Марса. О уже потраченных средствах в ней ничего не говорится. Когда через несколько недель расположение планет относительно друг друга станет таким, что астронавты смогут начать свой долгий путь домой, то они и на самом Марсе, и на планетарной орбите будут пользоваться по-прежнему находящимися в их распоряжении и давно оплаченными кораблем, топливом и провиантом. Для спасения этих неудачливых исследователей не понадобится дополнительных расходов. На самом деле поправка ставит своей целью не только прекращение расходования общественных средств на это плохо спланированное предприятие, но и гарантию того, что больше никогда американские юноши и девушки не окажутся в такой трагической ситуации. Господин спикер, в зале шум.

СПИКЕР: Прошу господ конгрессменов успокоиться. Уважаемые члены собрания, если вы желаете продолжить свои разговоры, то не будете ли вы так любезны покинуть зал и выйти в вестибюль? Остальных попрошу занять свои места. Господин представитель Делавэра, пожалуйста продолжайте.

КОНГР. ИНГРЭМ: Господин спикер, позвольте мне говорить прямо. Проект колонизации Марса окончился не просто неудачей - это катастрофа. Двести тридцать восемь человек уже погибли на этой далекой планете. Нам также с прискорбием сообщили, что оставшиеся тридцать восемь погибнут еще до того, как на Марс сможет прибыть следующий корабль. И чего мы достигли потерей этих жизней? У нас появились новые изобретения для нашей промышленности? Новые агротехнические методы для того, чтобы накормить наших людей? Достигли мы хотя бы блистательного триумфа, способного воодушевить нацию? Нет! Нация только погрузилась в уныние и разочарование от того, что экспедиция не достигла какой-нибудь полезной цели.

СПИКЕР: Прошу вас, будьте так любезны немного подождать - в зале по-прежнему шум. Я прошу собрание вспомнить, что у нас до перерыва на обсуждение стоят еще три поправки. Если вы желаете закончить работу до Рождества, то нам необходимо прекратить этот беспорядок. Продолжайте, конгрессмен Ингрэм, прошу вас.

КОНГР. ИНГРЭМ: Я хотел бы остановиться еще на одном вопросе. Как все мы помним, слушание в Специальной Комиссии по Надзору, рассматривавшее причины трагического происшествия на Марсе прервались sine die, поскольку не удалось установить причину крушения транспортной ракеты. Как мы теперь можем быть уверенными в том, что такая же судьба не постигнет любое дальнейшее предприятие такого рода?

КОНГР. ТЭТЧЕР (Иллинойс): Позвольте задать вопрос!

КОНГР. ИНГРЭМ: Прошу вас.

КОНГР. ТЭТЧЕР: Если поправка будет принята, остановит ли это подготовку к полету на Марс других ракет?

КОНГР. ИНГРЭМ: Несомненно. На той стадии, в которой она сейчас находится.

КОНГР. Д'ИТТРИО (Нью-Джерси): Позвольте задать вопрос!

КОНГР. ИНГРЭМ: Прошу вас.

КОНГР. Д'ИТТРИО: Поскольку одна из трех марсианских планетарных ракет разбилась, мы должны принимать во внимание возможность того, что последняя ракета, на которую экспедиция Сирселлера возлагает надежды на возвращение домой, тоже может оказаться неисправной. И если мы не должны больше строить космических кораблей, способных достигнуть Марса, то как мы сможем спасти оставшихся в живых членов экспедиции?

КОНГР. ИНГРЭМ: Никак. Мы не можем их спасти. Если корабль, на котором они будут возвращаться, потерпит аварию, то три года уйдет только на то, чтобы снарядить спасательный корабль, обеспечить удобное окно для посадки и на само длинное путешествие. А поскольку мы не знаем, что вызвало предыдущее крушение, как нам быть уверенными, что и новая ракета не погибнет?

СПИКЕР: Ваши пять минут истекли.

Глава вторая. Марсианское Рождество

За миллионы миль от Земли Марсианская экспедиция Сирселлера готовилась к празднованию Рождества. Никто из них'не писал писем Санта- Клаусу. Никому из них не пришлось выражать пожеланий насчет Подарка, поскольку желание было у всех одно - чтобы дни, оставшиеся до возвращения, - дата была определена исходя из возможности наименьших затрат энергии, - пролетели как можно быстрее и, желательно, без новых смертей.

Покуда оставшиеся в живых считали дни до отлета, на Земле происходило множество событий. Каждый продолжал жить своей жизнью, что бы вокруг ни творилось. В Нью-Йорке один молодой человек обрел Бога. В пригороде Чикаго другой молодой человек приобрел героин. В Афинах и Ост-Индии, на Сансет-стрит в Лос-Анджелесе и на Белтуэе в Вашингтоне, (федеральный округ Колумбия), мужчины, а также женщины и дети за деревьями собственных интересов не видели всего великого леса событий. Если люди даже и уделяли внимание известиям о Марсианской экспедиции, то чрезвычайно небольшое по сравнению с их интересом к заголовкам, кричащим об инфляции или о том, против какой рок-звезды затеяла процесс об авторстве какая-нибудь группка из андерграунда, или какой мировой лидер перещеголял другого в ходе продолжающегося трехстороннего противостояния Вашингтона, Москвы и Пекина.

Таково человечество.

В каждом из людей есть немного от божества, но преобладает питекантроп. Жаль, что в людях меньше от бога, чем от обезьяны. Но они таковы как есть, и ничего тут не поделаешь. Других нет.

Тем временем Рождество все приближалось, это чувствовали и члены Марсианской экспедиции Сирселлера. Изо всех, оставшихся в живых, больше всего думал о нем Генри Стигмен. Правда, Рождество на Марсе всего лишь абстракция. Календари не совпадают. Земной день зимнего солнцестояния никак не связан с марсианским временем года. Но как только экспедиция высадилась - вернее, когда они собрались вместе после катастрофы при посадке, - капитан Сирселлер постановил приказом, что они будут придерживаться земного двенадцатимесячного календаря. Поэтому Генри Стигмен отмечал оставшиеся до Рождества дни, в особенности по той причине, что это будет его последнее в жизни Рождество. Он любил читать о детских Рождественских праздниках у Диккенса и смотреть старые ленты вроде «Чуда на 34-й улице». Когда календарный ноябрь уполз, за ним минул День благодарения, и время стало медленно приближаться к Рождеству, Стигмен все чаще стал задумываться о том, откуда взять рождественскую оберточную бумагу для подарков и рожденственские открытки, но больше всего он думал о рождественской елке. Он мог бы сделать открытки. Можно было бы придумать что-нибудь и с рождественской бумагой, будь у них подарки друг для друга. Но откуда же взять елку на Марсе?

Для экспедиции это было второе Рождество на Марсе. Год назад они собрались всем составом и попытались отметить Рождество. Большинство из них были еще живы и вполне здоровы, поэтому они вместе соорудили нечто елкообразное - точнее, деревообразное - из гнутого пенопласта и прозрачных трубок. После того, как это сооружение обрызгали краской из пульверизатора, оно, по крайней мере, стало казаться зеленым. Но елкой оно не пахло. А как только они увешали его ярко-красными и зелеными микроматрицами, взятыми из ящиков с запасными частями и гирляндами приборных огней, оно хотя бы оживило общую комнату. Они пошли даже дальше. Соорудили костюм для Санта-Клауса из чьего-то длинного красного фланелевого комбинезона, затолкали внутрь чьи-то свитера и сделали волосы и бороду из чьего-то кудрявого парика. В результате волосы и борода получились скорее платиновыми, чем белокурыми, но это было самое несущественное из различий. Даже Санта-Клаус очень мало что мог им подарить. Большинству из них он не мог подарить даже возможности остаться в живых.

Генри Стигмен не был рядовым членом коллектива исследователей Марса. Он не был ни ксеноантропологом ни ксенобиологом (хотя эти профессии оказались не слишком полезными ). Он также не обладал какой-либо особенной специальностью, которая помогла бы сделать существование оставшихся в живых вполне (или хотя бы) терпимым, то есть, он не был ни химиком-пищевиком, ни техником-энергетиком, ни медиком. Стигмен был инженером-строителем. То есть, он управлял тракторами. Он управлял интересными видами тракторов - ядерным, который проползал сквозь марсианские скалы, проплавляя в них туннели, а также двумя моделями на солнечных батареях, которые разровняли поверхность планеты в двадцати метрах под их поселением. Конечно, он не водил их лично. Те места, куда отправлялись его трактора, были не слишком гостеприимны к человеку.

Когда было нужно, он садился перед телеэкраном и управлял своими тракторами дистанционно. Но с тех пор, как капитан и совет решили, что ни к чему строить новые купола и исследовать новые аномалии, существование которых показал гравитометр, это случалось все реже. Это тоже было более-менее по-рождественски. Словно весь огромный мир где-то там, а огромный Марс только поле для игры в электрические поезда. Кроме того, все это выглядело еще так, будто он был хоть чем-то полезен колонии из тридцати девяти - когда-то двухсот семидесяти шести - большей частью больных людей.

Поскольку в его деятельности больше не было необходимости, Стигмен осмеливался играть в свои игрушки когда хотел. Это не давало ему путаться у других под ногами и ничего не стоило. Это не отнимало у остатков экспедиции драгоценного рабочего времени одного из ее членов, поскольку Стигмен все равно уже не мог работать в полную силу. Лучевая болезнь повлияла на его нервную систему. Когда он пытался сделать что-нибудь очень необходимое, его чуть ли не било в припадке. Поскольку землекопальщики были на девяносто процентов автоматическими, он не мог здесь особенно навредить, но ему нельзя было доверить никакой тонкой работы - например, сменить судно умирающему. Кроме того, занятия Стигмена съедали очень мало энергии, по сравнению с энергетическими затратами всей экспедиции. У протовольтаических каскадов пока было полно времени на перезарядку, и они вырабатывали достаточно тока для работающих на поверхности тракторов. Для туннеллера имелся запас топливных стержней, куда больший, чем могло бы понадобиться - его спасли из-под обломков второй ракеты. Оборудование, бывшее на борту ракеты, погибло полностью, но трудно сильно повредить увесистые, изолированные тяжелой оболочкой радионуклидные стержни. Еды, воды, тепла и света также хватало. В этом отношении колония была хорошо обеспечена. Не хватало только трех вещей: людей, цели и надежды. Большинство из них потеряли и надежду, и цель после аварии второй ракеты - экспедиция прибыла сюда, чтобы проводить научные исследования. Когда беспилотная ракета отклонилась от оси и разбилась, ее топливные контейнеры разнесло, все тонкие детали оборудования, из которых оно большей частью и состояло, переломались, и почва пропиталась радионуклидами. И не только почва. Ошибка в траектории была не единственной неудачей. Кто-то в непростительно безумной горячке пытаясь спасти то, что было возможно, принес вниз, в пещеру радиоактивно горячую трубку. Кто-то еще встроил ее в водные рециркуляторы и она кипела там больше суток, а мельчайшие продукты распада просачивались в питьевую воду, пока кто-то из команды не догадался сунуть дозиметр в свой кофе. Из-за этого, естественно, все получили дозу. Они не могли жить без воды. Они пили ее, мрачно глядя на то, как чернеют дозиметры. Они пили насколько могли мало, и, как только смогли, стали вытапливать воду из вечной мерзлоты под марсианской полярной шапкой, что была от них всего в дюжине километров, но к тому времени люди уже начали болеть. Доза была не слишком высока. Ее хватало, чтобы убить, но не слишком быстро.

Было и еще одно негативное последствие. Мощная машина публичной пропаганды НАСА изо всех сил сражалась за них, но силы были слишком неравны. Сколько бы телевидение ни передавало душераздирающих интервью с рыдающими женами и детьми, сколько бы ни делал заявлений президент, сколько бы ни просил - общественное мнение насчет экспедиции не поддавалось пропаганде. Клоунская команда - так о них думала общественность. Пропили свою ракету. Погубили оборудование. Да еще и себя .

К счастью для американского духа, появился новый американский чернокожий теннисист, выигравший в этом году Уимблдонский турнир, а также новая кинозвезда по имени Максимилиан Моргенштерн, который на досуге по-настоящему боролся с гризли. Общество нашло новых героев. И редко теперь вспоминало, если вообще вспоминало о тех, кто погибал на Марсе.

Итак в день, который по календарю был двадцать первым декабря, Генри Стигмен выбрался из койки, ощупал языком десны, чтобы проверить, не кровоточат ли они, и отправился в общую комнату, чтобы, не торопясь, позавтракать. Сначала он заглянул туда, чтобы посмотреть - вдруг капитан Сирселлер пришел сегодня раньше, чем обычно? Но его не было. Была только Шарон баз-Рамирес, биохимик. Взяв из холодильника свою полупротертую еду и, разогрев ее в микроволновой печи, он сел рядом с ней. Шарон баз-Рамирес была из тех немногих, оставшихся в живых, которые обходились с Генри Стигменом как с полезным человеком. Это, несомненно было потому, что он доставил ей пробы скальной породы со следами органики. «Жизнь на Марсе!» - таков был заголовок их сообщения. Они надеялись, что дома это снова вызовет воодушевление. Но то, что нашел Стигмен, не было по-настоящему живым. Это были только химические вещества, которые, возможно, когда-то были чем-то живым и, кроме того, сообщение шло в день, когда кинозвезда убила медведицу гризли с медвежатами.

- Генри, - сказала Шарон баз-Рамирес, - не окажете ли вы мне услугу? Посмотрите, не сможете ли вы добыть образцы получше?

Она казалась очень усталой.

Он ел свою полупротертую пищу очень медленно, рассматривая собеседницу: черные круги под глазами, усталая складка у рта.

- Что значит получше? - спросил он. Она устало пожала плечами.

- Из-за нагрева сверла они спеклись, - пожаловалась она. - Их структура разрушилась.

- Я пытался использовать холодные сверла, Шарон! Я даже сам вышел наружу! И даже использовал взрывчатый порошок и детонатор…

- Не волнуйтесь, Генри, - резко сказала она, протянув руку, чтобы стереть пролитую еду с его комбинезона.

Он пробормотал извинения и взял себя в руки.

- Может, вам удастся где-нибудь найти расщелину, -сказала Шарон. - Вы попытаетесь, да? Я ведь биохимик, а не какой-нибудь офицер-пьяница, да и мне уже порядком надоело кормить больных, из-за того, что у меня нет никакого более серьезного дела .

- Я постараюсь, - сказал он, и всю дорогу к своей операторской обдумывал, как бы ему выполнить это обещание.

Обычно Генри Стигмен проводил время перед пультом управления, бросая свой атомный туннеллер на марсианские скалы, проделывая в них длинные прямые шахты, то и дело останавливаясь, чтобы, повернув туннеллер вокруг его собственной оси, сделать обход или поворот. Не было похоже, чтобы хоть что-нибудь из того, что он делает, когда-нибудь пригодилось на деле. Или для чего-нибудь потребовалось. Но эта работа ничего не стоила. Когда ему надоедал туннеллер, он мог взяться за бульдозеры для работ на поверхности и нагромоздить побольше марсианской почвы на фундамент купола входного шлюза или оборудовать ремонтную платформу и проверить фотобатареи, снабжавшие их энергией для внутренних помещений. Машины были очень хорошо сконструированы и не требовали особого ухода, но эта работа, по мнению Стигмена, была его главным вкладом в благосостояние экспедиции… даже если механизмы со всей очевидностью просуществуют куда дольше, чем колония.

Поразмыслив о том, как бы отблагодарить Шарон баз-Рамирес, он решил на сей раз использовать глубинный туннеллер. Он провел его в глубину марсианской скальной породы в двенадцати километрах к северу от лагеря. Стигмен не очень-то смотрел на то, что делал. Мурлыча под нос «Адест Фидель», он думал отчасти о Шарон баз-Рамирес, отчасти о маленькой бледной слабой Терри Каплан - последней из тех, кто начал быстро терять кровь.

Приборы показали температурный всплеск перед острием сверла. Он тотчас отключил сверло и обследовал скалу перед ним звуковыми зондами. Показания шкалы свидетельствовали, что скала очень тонка. Развертка показала наличие бугорчатого, большей частью сферического образования, весьма объемистого, полного темных, испещренных белыми черточками объектов. Генри Стигмен внезапно улыбнулся. Пещера! Это даже лучше расщелины в скале! Он сможет проникнуть внутрь с одной стороны, дать скале охладиться, и отвести туннеллер назад. Затем он сам сядет в него и вернется, чтобы собрать все образцы - «не спекшиеся», которые могли бы понадобиться Шарон. Он снова поставил сверло на низкий накал и медленно продвинул туннеллер еще на метр. Приборы показали, что он проник внутрь. Стигмен отключил сверло и подумал минуту. Изрядный опыт говорил ему, что нужно сначала подождать полчаса, чтобы скала охладилась, а затем уже раздвигать затвор тонкой и редко используемой оптической системы. Он мог подождать. Или мог отвести туннеллер назад не осматривая пещеры и проникнуть внутрь сам, что в любом случае заняло бы два-три часа. Он пожал плечами, потянулся и откинулся в кресле, с улыбкой пережидая необходимое время. Шарон будет по-настоящему довольна! Особенно, если окажется, что на камне пещеры есть что-нибудь органическое - хотя, предостерег он себя, это, конечно, не гарантировано. Это, в действительности, встречается чертовски редко. Кора планеты Марс была очень холодной и безжизненной. Только в некоторых очень немногочисленных местах, где благодаря случайным возмущениям глубинного тепла на миг, небольшой участок становился теплее, чем его окружение;-можно было надеяться, что хоть это способно как-то поддержать жизнедеятельность микроба. Все-таки они с туннеллером сейчас были под полярной шапкой. Там кое-где, в конце концов, могла быть остаточная вода…

Когда время истекло, он посмотрел на экран и в луче прожектора увидел, что да, вот она, пещера - только не совсем пустая. И это не природное образование. Это был огромный пузырь в теле скалы, окаймленный тем, что могло бы быть узкими карнизами и тем, что выглядело как балконы, и повсюду было нечто вроде полок и столов. На некоторых из них лежали какие-то предметы. Тенри Стигмен не знал, что он обнаружил, но вид всего этого вызывал странное ощущение. Он минут двадцать не мог осознать того, что увидел. К тому времени на его вопли в операторскую сбежались остальные. Они тоже начали вопить. Капитан Сирселлер приказал Генри отойти прочь, потому что, естественно, боялся, что тот разволнуется до такой степени, что сшибет что-нибудь или нажмет какую-нибудь не ту кнопку. И все-таки с порога он мог видеть кое-что из бывшего на экране и слышать то, что каждый кричал другому. Он четко услышал, как Марти Лоулесс прокричал:

- Знаешь, что это? Это же марсианский универмаг Мэйси!

Следующий шаг предпринял капитан Сирселлер - за это капитанам и платят.

- Назад! - приказал он. - Все отошли от пульта! Быстро! Пусть Генри уберет этот чертов бур, чтобы мы могли войти внутрь!

Поэтому Генри снова очутился перед пультом. Капитан навис над одним его плечом, а все прочие, как казалось Генри, - над другим. Генри положил руку на стартовый рычаг и помедлил, оглянувшись на капитана.

- Вы хотите, чтобы я отвел его назад?

- Да, черт возьми, назад! Убери его с дороги, дурень! Стигмен кивнул.

- Отвести его прямо сюда? - спросил он. Капитан объяснял ему, - очень доходчиво - что он может поставить туннеллер где угодно, только бы убрать его с дороги, чтобы первая исследовательская партия могла пройти внутрь и осмотреть находку. Генри молчал и все сильнее сутулился. К тому времени, когда Стигмен с трудом, медленно отвел туннеллер назад на две или три его длины и начал прокладывать боковой туннель, чтобы спрятать его, он остался в комнате почти один. Но не совсем один. Ходячие больные - Терри Каплан и Брюс Де-Анджелис и еще один или двое, кто мог смотреть, но кому было не под силу отправиться в путь к находке, хрипя и задыхаясь стояли у него за спиной. Но те, кто мог добраться до пещеры, уже ушли.

Туннель от базы до «универсального магазина» был немного больше тридцати трех километров, причем пять последних были еще не отглажены. Колесный транспорт не мог проехать по этому отрезку, но никто не захотел ждать, пока туннель будет закончен полностью. Потому две первые партии отправились по шестеро или по восемь человек на колесных туннельных вагонетках до того места, где кончалась гладкая часть туннеля. Затем они пошли пешком. Они шли - в дыхательных масках и с рюкзаками, таща за собой тележки или волокуши с камерами, инструментами и оборудованием. Они должны были идти. Они вынуждены были идти. Каждый из них, кто еще мог ходить, должен был добраться туда и посмотреть своими глазами, потому, что «универсальный магазин» на световой год превосходил все открытия, которые сделала на Марсе экспедиция, и, следовательно, почти искупал смерть чуть ли не всех членов экспедиции.

Они шли почти все. За исключением тех, кто действительно был слишком слаб, чтобы проделать этот путь… и Генри Стигмена. Тому, кто нашел «универсальный магазин» не было разрешено войти в него. И не потому, что он был нужен здесь, чтобы отвести большой туннеллер и позволить людям войти внутрь. Последний приказ капитана Сирселлера очень ясно дал это понять. «Ты остаешься здесь, Стигмен, - сказал он, - ты понял? Остаешься, и все».

Первые десять минут Стигмен и стоящие рядом с ним его товарищи по несчастью не видели на экране ничего кроме развертки показаний звукового зонда, демонстрирующей через какой тип скальных пород прошел туннеллер. Затем Стигмен выключил зонд и переключился на канал переносных камер в первой вагонетке.

- Это оно и есть? - спросила Терри Каплан. Для того, чтобы говорить, ей приходилось задерживать дыхание. -Это совсем… совсем… - она глубоко вздохнула, - совсем не похоже.

- Это только туннель, - рассеянно сказал Стигмен, наблюдая, как головокружительно поворачивается поле обзора. Первая партия вошла внутрь, и тот, кто тащил эту камеру, с облегчением переключил ее на режим автоматического сканирования. Стигмен с завистью смотрел на то, как остальные - один взволнованнее другого - входят в страну чудес, открытую им для них. Марта Лоулесс, шести футов ростом и пятидесяти шести лет от роду всем своим тощим телом залезал в призматическое сооружение в центре пустого пузыря и кричал, вылезая из него:

- Это действительно магазин! Что-то вроде магазина! Или как закрытый рынок! Как огромная рыночная площадь, где можно найти все!

- Это может оказаться товарным складом, - возразил Мануэль Эндрю Эпплгейт, старший из выживших археологов, которого раздражало предположение инженера связи.

- На большей части полок ничего нет, Мэнни-Энни, - заметил капитан Сирселлер.

Лоулесс и на это ответил.

- То, что могло разрушиться, естественно, разрушилось! - прокричал он, - Бог знает сколько веков этому складу! Но это действительно магазин! Восточный рынок! Базар!

В операторской кабине Терри Каплан прошептала Стигмену - казалось, она при последнем издыхании:

- Это на самом деле универмаг Мэйси, Генри. О, как это понравится Мортону!

Ей никто не ответил, потому, что Терри была вдовой. Мортон Каплан уже больше трех месяцев был мертв.

Итак, экспедиция снова ожила - насколько могла, ведь большинство ее членов уже были погребены в марсианской почве. Снимки, образцы, диаграммы, всякого рода данные - каждый хотел сразу же приступить к своей работе. Нет! Но после того, как археологическая группа сделает свои описи! Сейчас! Сначала я! Члены экспедиции на всю катушку получали удовольствие от своей работы не только потому, что их просто лихорадило от находки, но и потому, что впервые за многие месяцы они действительно получили какие-то признаки интереса к ним Земли. Это произошло не сразу. Сообщение дошло до штаба НАСА меньше, чем за полчаса. Но никто в штабе НАСА не удосужился обратить внимания на первые волнующие известия. Несколькими часами позже какой-то, вне всякого сомнения изнывавший от скуки, связист решил, что он, в конце концов, мог бы отработать свой дневной заработок, просмотрев последнюю партию накопившихся сообщений. Он так и поступил. И всю скуку как рукой сняло.

На Земле была подходящая обстановка для того, чтобы снова заинтересоваться Марсом. Кинозвезда проиграла свою последнюю схватку с гризли, причем окончательно. Появился новый югославский паренек, у которого под ногами теннисный корт прямо-таки воспламенялся. Потому новости показывали отснятые на Марсе кадры и ввели ежедневную передачу после вечернего выпуска. Отдел общественной информации НАСА чувствовал себя на седьмом небе. Еще! - умоляли они. Не только зернистые старые археологические фотографии и прорисовки. Хотим личностей! Интервью! Интервью, в первую очередь, с тем героем экспедиции, который первым нашел марсианский универмаг!

Так как капитан был истинным, хорошо подготовленным НАСовцем, он понял в чем его долг и выполнил его. Он отвлек Шарон баз-Рамирес от ее тонкой работы по изучению образцов плесени явно органического состава из «универмага» и приказал ей залатать дырки в старом комбинезоне Стигмена. Единственный оставшийся в живых хирург был оторван от ухода за умирающими, чтобы подстричь и выбрить Генри. Затем Генри поставили перед телекамерой.

Капитан Сирселлер, естественно, сам организовывал это интервью. Он вспомнил все, чему его учили. Нашли два самых приличных во всей колонии стула и поставили их по краям стола перед камерой. На стол положили какую-то причудливую металлическую штуковину. Это был наиболее эффектный предмет из тех, что археологи позволили принести сюда. Затем капитан знаком велел повернуть камеру к нему. Как только это было сделано, он улыбнулся прямо в объектив.

- Приветствую вас, друзья, - сказал он. - Говорит Марс. Под моим руководством экспедиция продолжала исследование этой древней планеты, как на ее поверхности, так и внутри нее. Только что мы сделали величайшее в человеческой истории открытие. По моему указанию Генри Стигмен расширял сеть наших исследовательских туннелей. Он случайно проник в закрытую подземную камеру, объемом примерно в двадцать тысяч кубометров. Она разделена на пять уровней. Все уровни заполнены треугольными призматическими конструкциями. Каждый треугольный отсек заполнен различными видами предметов. По моему приказу наши специалисты провели первичный осмотр. Они сделали предположительный вывод о том, что это товары, а сама пещера является чем-то вроде марсианского торгового склада. Это, - он взял со стола блестящий предмет, - возможно является научным прибором или даже домашней утварью. Конечно, большая часть содержимого этого «склада» заржавела, пришла в негодность или просто рассыпалась - ведь эти предметы пролежали здесь очень-очень долго. Потому я приказал нашим археологам обращаться с ними с величайшей осторожностью, чтобы никакие ценные данные не пропали.

Камера отъехала назад, чтобы показать место, откуда был взят предмет, а также Генри Стигмена, зачарованно слушающего капитана и ковыряющего пальцем в ухе. Стигмен совершенно не знал, что ему делать. Ему была дана одна инструкция - расслабься. Но как тут расслабишься, когда капитан искоса бросает на тебя такие холодные взгляды. Сейчас у него было это странное зудящее ощущение, которое означало, что его расстроенная нервная система снова перевозбуждена. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

- Теперь, - подчеркивая каждое слово, сказал капитан, - я хочу представить вам человека, который, следуя моим указаниям, первым проник в это марсианское чудо - Генри Стигмена!

Стигмен резко открыл глаза, посмотрел в камеру и зажмурился. Ему не нравилось, что камера смотрит на него. Он отвел глаза в сторону, но его взгляд упал на монитор, что было еще хуже - он увидел, что дрожит. Он попытался взять себя в руки, но от этого дрожь только усилилась.

- Генри, - сказал капитан, - расскажите нам, что вы почувствовали, когда проникли в пещеру.

Стигмен немного подумал, затем неуверенно сказал:

- Я хорошо себя почувствовал!..

- Хорошо! О, да, мы все ощутили себя точно так же, - терпеливо, что было заметно, сказал капитан. - Но когда вы выполнили задачу, которую я поставил перед вами и впервые увидели доказательство существования на Марсе жизни - даже разумной жизни! - были ли вы удивлены? Взволнованы? Счастливы? Может, вам захотелось рассмеяться от радости? Заплакать? Или сразу и то, и другое?

- Наверное, - сказал, задумавшись, Генри.

- Но осознали ли вы, что все великие жертвы - жизнь стольких из нас и замечательная поддержка американского народа - сделали это возможным? Осознали ли вы, что открытие стоило этого?

Генри сумел найти безопасный ответ:

- Я точно не помню, капитан, - быстро сказал он. Капитан подавил вздох и дал знак Мине Уэндуотер - из выживших женщин она выглядела лучше всех. Она вошла в поле обзора камеры с бутылкой шампанского и стаканом.

- Это вам, Генри, - сказал капитан, наклонившись вперед, чтобы оставаться в поле зрения камеры, пока Мина наполняла стакан.

- Это вам в награду за то, что вы так успешно выполнили мои указания!

Генри осторожно держал стакан, пока Мина наполняла его. Затем она присела в очаровательном реверансе перед ним и капитаном и удалилась. Генри посмотрел на капитана, ожидая указаний.

- Пейте! - напряженно сказал капитан. Временами, думал он, кажется, что приказы отдела общественных связей НАСА о соблюдении гражданских прав слишком дорого обходятся. - Давайте! - приказал он замявшемуся Генри.

- Есть, капитан, - сказал тот.

Он уставился на стакан, затем вдруг резко поднес его к губам. Половина содержимого выплеснулась на него и на пол. Затем - поскольку бутылка-то была от шампанского, но содержимое вовсе им не было, это была некая пузырящаяся жидкость, состряпанная химиками, чтобы наполнить пустую посуду, - Стигмен подавился и стал отплевываться. По его телу прошла судорога, он уронил стакан и сел, разинув рот, тупо глядя в камеру.

Поддержать моральный дух стоит не просто больших хлопот, иногда это вовсе не удается. Капитан широко улыбнулся в камеру и сказал:

- На этом мы заканчиваем наше интервью с Генри Стигменом, который под моим руководством… что там, Генри? - раздраженно спросил он.

Стигмен довольно давно прекратил тыкать пальцем в свой перемазанный комбинезон и махал капитану рукой, как сумасшедший.

- Я хотел только сказать еще одну вещь, - попросил он. - Эй, вы, дома! Знаю, еще рановато, но - с Рождеством!

Стигмена после этого заставили еще раз пройти осмотр у врача, который всю ночь наблюдал за ним в палате лежачих и умирающих. Хирург изучил данные своих тестов и фотопластинки и сухо сказал Генри :

- Боюсь, что вы умираете. Вам осталось несколько недель. Ваши миелиновые оболочки разрушены. Очень скоро все станет хуже… Правда, хорошая прическа получилась?

Когда Генри пришел в кабинет капитана, его там не оказалось. Хирурга тоже не было, хотя его отчет уже прошел по сети, и старший помощник командира изучала его на экране.

- Чего вы хотите, Генри? - спросила она. - Вы хотите пойти в пещеру? Ради Бога, нет! Капитан Сирселлер никогда этого не позволит. Отчет хирурга очень четко показывает это - ваши моторные рефлексы слишком ненадежны, а там очень хрупкое содержимое, и мы не хотим, чтобы вы что-нибудь сломали.

- Я ничего не сломаю, - воспротивился было он, но она уже не слушала его. Она просто от него отмахнулась.

Никто больше не хотел слушать его, хотя некоторые пытались отмахиваться от него более мягко.

- Вы же не хотите испортить ваше собственное открытие, не так ли? - сказала Мина Уэндуотер.

Стигмен признал, что нет.

- Тогда разве не глупо было бы пускать вас туда и портить все дело? Вы же поломаете незаменимые вещи! Приведете их в беспорядок так, что археологи не смогут закончить свои исследования.

- Он нахмурился, и Мина рассудительно добавила:

- Вы же знаете, как важно для археологов и антропологов исследовать вещи в том виде, в каком они были оставлены.

- Я же ни до чего не дотронусь, - взмолился Стигмен.

- Конечно, вы не хотите ничего испортить. Нет, -мягко сказала она, - вы только постоите там не входя, хорошо? Вы же понимаете, мы не можем допустить больше несчастных случаев.

Она ушла прежде, чем он успел напомнить, что это не он разбил транспортную ракету и загрязнил воду продуктами распада. Шарон баз-Рамирес мягче отнеслась к нему, но она была сильнее занята. Она отвлеклась от пробирок с пробами ровно настолько, чтобы сказать:

- Я честно ничем не могу вам сейчас помочь, Генри, но не тревожьтесь. Рано или поздно они позволят вам войти туда, вы же сами понимаете.

Но если это не будет рано, то может стать и поздно. Стигмен сказал отстраненно:

- Вы знаете, что сегодня сочельник?

- О, уже… С Рождеством, Генри! - сказала она, повернувшись на лабораторном стуле к своим пробиркам.

Стигмен медленно зашагал на негнущихся ногах к своей операторской. Этот путь сегодня показался длиннее обычного. Он мимоходом подумал о том, сколько, по словам хирурга, ему осталось. Затем он оставил эти размышления - раз он ничего не может поделать, то нечего и думать об этом.

Коридор не просто казался длиннее обычного, он определенно был длиннее, чем полагалось бы по каким-либо разумным причинам. Четверть километра от одного конца до другого, через каждые пять-шесть метров дверь в чью-нибудь спальную комнату, мастерскую или склад припасов. Большей части припасов уже не было. Как и людей. Поэтому больше половины дверей были забиты.

Стигмен безразлично активизировал туннеллер. Затем безучастно сел перед экраном, не давая приказа двигаться вперед. Иногда ему нравилось выписывать круги и восьмерки под поверхностью Марса, высверливая пустоты в древней планете, пронизывая ее червоточинами и каналами, подобных которым Марс не знал. И, похоже, больше никогда не узнает, но и не забудет. Марсианская кора была слишком толстой, старой и холодной, чтобы сжаться и снова стать непорочной. Артерии, проложенные Стигменом, останутся тут навеки.

Он отключил туннеллер и подумал о поверхностных тракторах. Однако он не слишком любил работать на поверхности. О, как же это захватывало в первые недели после высадки - наперекор смертям и року, что навис над большинством из оставшихся в живых! Ему так нравилось разравнивать вечные, девственные марсианские пески и гравий под фундамент для огромной параболической антенны передатчика, пославшего их сигналы обратно на Землю, или отправляться за пятьдесят, а то и сотню километров, чтобы собирать и привозить образцы для исследований. Даже вид карликового, далекого солнца и то приводил в трепет. А каким удовольствием было смотреть на точечки раскаленного света - на звезды! Как изумлял, странно близкий горизонт… И все это казалось чудом - все время. За каждым холмом таилось чудо - и этим чудом был Марс. Что они найдут, когда окажутся за этим холмом? Город? Оазис? Или… марсиан?

Или - когда иссякли надежды найти хоть что-нибудь из этого… дерево? Или куст?

Или тонкую заплату мха на камне?

Они не нашли ничего. Только те же самые стерильный песок и скалы или загрязненный песком лед у края полярной шапки. Даже слабое солнце и раскаленные добела звезды больше не вызывали восхищения.

Стигмен пнул скальную стену под приборной доской.

Затем он просиял.

В конце концов, сегодня же сочельник!

Итак, Стигмен опять совершил долгий переход в кабинет капитана, зайдя по дороге в свою комнату. Костюм Санта-Клауса все еще был там, в ящике под его койкой! Он вытащил рюкзак, затолкал туда костюм и поспешил по коридору. Капитана Сирселлера не было на месте, а лейтенант Теска не поддержала его.

- Он в универмаге, - сказала она, - и действительно очень занят, как и я - я сама туда собираюсь. Что, Рождественский вечер? Нет-нет, я не могу разрешить этого, правда, Генри, - терпеливо, очень терпеливо говорила она. - Я думаю, вы просто не понимаете, что для нас значит эта находка. И именно сейчас у нас нет времени на эту чепуху.

Однако она не препятствовала Стигмену увязаться в поездку с ней. Вагонетка на больших колесах мягко катилась по туннелю до тех пор, пока они не добрались до невыровненного участка. Там первый помощник капитана выскочила из вагонетки и быстрым шагом преодолела оставшиеся несколько километров. Стигмен терпеливо тащился вслед за ней. Его походка становилась все хуже и хуже, он понимал это. Колени вихляли - это не было больно, просто казалось, что суставы слишком свободно сочленены так, что он не был уверен, что на каком-нибудь шаге ноги не подломятся. Икры начали болеть -теперь он неуклюже ставил ноги и непривычные к этому мускулы растягивались. Дорога заняла у него час, но, когда он добрался до боковой шахты, где оставил туннеллер, он уже мог расслышать впереди голоса. Самый громкий принадлежал капитану Сирселлеру. Он спорил с Мануэлем Эндрю Эпплгейтом перед входом в пещеру. Между ними Стигмену была видна внутренность пещеры - он никогда не смотрел на нее так. В ней размес-тили два десятка ярких ламп, высвечивавших яркие и пастельные цвета, группки давно проржавевших металлических предметов и груды Бог знает чего, превратившегося в черную крошку. Когда капитан заметил Стигмена, он повернулся и набросился на него:

- Что ты тут делаешь? Я же сказал тебе сидеть на месте!

- Я не входил внутрь, капитан, - покорно ответил Генри. - Я только хотел спросить, будем ли мы в этом году праздновать Рождество.

- Рождество? - повторил капитан.

- Что за Рождество? - сказал вслед за ним Эпплгейт. -У нас нет на это времени, Генри. Все слишком заняты!

- Я не слишком занят, Мэнни-Энни, - сказал Стигмен, но капитан оборвал его.

- Так найди себе дело! Выкопай что-нибудь полезное!

- Я уже накопал в шесть раз больше, чем нам когда-нибудь сможет понадобиться.

- Тогда расширь какие-нибудь туннели!

- Но я уже… - начал было Стигмен, попятившись от капитана и поскользнувшись на куче посыпавшихся камней из скальной породы, сквозь которую проникло з пещеру сверло. Он шатнулся к капитану. - Ох, простите,-сказал он, - но расширять ничего не нужно. Даже кладбище.

- Вон! - прорычал капитан.

И Стигмен пошел прочь. Он немного помедлил у туннельного вагончика, еще раз глянув на капитана. Но тот снова погрузился в спор с Мэнни-Энни Эпплгейтом.

Стигмен вздохнул и отправился по длинной неровной дороге к жилому куполу. В конце концов, не мог же он забрать вагончик и оставить прочих на произвол судьбы. Но, пройдя метров двенадцать по туннелю он вдруг просиял, пошел быстрее и свернул в шахту, в которой он оставил туннеллер. Он же сможет поехать домой! Не по этому туннелю, конечно, но что ему помешает сделать другой? Стигмен прижался к исцарапанному металлу туннеллера там, где его корпус закруглялся, переходя в прямую плоскость бока. Нашел утопленный в корпусе запор. В него, конечно, набились осколки камня, но он терпеливо вычистил их оттуда, открыл люк, влез внутрь и пробрался к водительскому креслу. Места здесь было мало, в кабине все еще было слишком жарко после последнего рывка в проделывании туннеля, но это была только его кабина. Он вытащил из рюкзака костюм Санта-Клауса и подложил его под голову. Затем он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Он не спал.

Немного погодя он выпрямился, включил работающие сейчас на холостом ходу схемы, проверил приборы. Туннеллер, как и контрольные схемы, имел связь с лагерем, и Стигмен решил было дать знать кому-нибудь из тех, кому до этого было дело, где он находится. Он подумал, что можно было бы оставить еще и сообщение о своем самочувствии, потому, что он действительно начал чувствовать себя очень своеобразно. Но, поскольку очень немногим это было на самом деле небезразлично, Стигмен передумал. Он отключил коммуникационную систему. Затем он перевел рычаг на сверла и включил моторы туннеллера. Раздался рев. Кабина и весь туннеллер коротко, резко тряхнуло. Туннеллер двинулся вперед, в глубину девственных марсианских скал.

Двадцатью минутами позже Стигмена в первый раз вырвало. К счастью, он был к этому готов. Качающиеся движения туннеллера могли бы вызвать тошноту у любого, даже если бы он не пил радиационно-загрязненной воды колонии. Стигмен отыскал резервуар - на самом деле это был контейнер от одного из топливных стержней, чтобы собрать рвоту. Когда его кончило рвать, он был весь в поту, у него кружилась голова, но на душе было спокойно.

Он немного прибавил скорость и начал бурение.

У него не было определенной цели, кроме как продолжать двигаться. Ему нравилось не ставить перед собой цель. Именно так находят неожиданное. На конце бура, где чудовищные, невероятно твердые, крепкие зубья вгрызались в скалу, располагались два утопленных заподлицо звуковых генератора. Каждую секунду, каждый из них производил резкий, словно выстрел, щелчок, причем частота испускания звука у каждого была довольно разная и сильно отличающаяся от звукового спектра работающего бура, что давало возможность акустическому приемнику внутри выделять их. Каждую секунду они испускали звук и улавливали эхо трещин, дефектов и мягких участков и передавали результаты на экран перед Стигменом. Конечно, у Стигмена не было ветрового стекла. Стекла, подходящего по прочности корпусу туннеллера просто не существовало, да и будь таковое, сквозь него, в основном, не на что было бы смотреть. Но акустический экран был не хуже стекла.

Стигмен откинулся назад, глядя, как картинки на дисплее сменяют одна другую. В основном это были мягкие участки в теле скалы перед ним - интрузии более легких пород может быть, или линзы клатрата, загрязненного твердыми включениями льда, самое близкое к жидкой воде из того, что они нашли на Марсе. Или, может - еще одна полость? Жаль, подумал Стигмен, что он так скоро умрет… Это уже не ужасало его. Первое потрясение от осознания этого давно уже улеглось. Уже год он знал, что жить ему недолго, и почти был уверен, что не доживет до взлета, тем более не переживет бесконечного возвращения на околоземную орбиту и домой. Значит, тамошних радостей он больше уже не увидит. Так же как никогда не увидит облаков в синем небе. Никогда не будет плавать. Никогда не увидит чудес, на которые у него не хватало времени - Ниагарский водопад, Стонхендж, Великую Китайскую стену… Никогда не будет больше настоящей полной луны, радуги, грозы. Никогда он не остановит такси на городской улице, никогда не пойдет в кино с хорошенькой женщиной, никогда-Никогда, ничего этого не будет… С другой стороны, успокоил он себя, вряд ли отыщется человек, который когда-нибудь увидит то, что он видел на Марсе! Даже сейчас, когда он смотрел на экран, это было чудесно! Сейчас он был за несколько километров от «универмага», глубоко под тонким пятном сухого и пропитанного водой льда, именуемого Северной Полярной шапкой. Обманчивые цветные изображения на экране складывались в прелестные узоры, постоянно меняющиеся по мере продвижения туннеллера, как только сонары получали более точную информацию о том, что находится перед ними. Если где-то на всем Марсе и была тектоническая активность, то центр ее был неподалеку отсюда, где эхозонды показывали наличие выбросов более теплой, легкой и мягкой субстанции, а в нескольких местах даже жидкой воды. Питер Браганца, главный геолог, уподобил некоторые из них фонтанам белого или черного дыма на дне некоторых земных морей, медленному выходу вверх слабого остаточного тепла из коры старой планеты. Именно из таких выбросов Стигмен и принес образцы, которые привели в такой трепет Шарон баз-Рамирес. Органика! Почти определенно органическое вещество, думала она, - но нагрев туннеллера выпарил из минералов воду и спек углеводородные вещества. Если бы у них было бы хоть что-то из оборудования, которое они должны были бы иметь, в частности, сканнер для ядерного магнитного резонанса, она знала бы наверняка… но оборудование для ЯМР было в разбившейся ракете.

Стигмен наклонился вперед, вглядываясь в экран.

Серый шарик в правом углу стал бледно-голубым, когда сонары получили более точную информацию о нем. Клатрат? Не совсем… Жидкая вода? Может быть. Стигмен не мог получить хоть сколько-нибудь достоверных температурных данных, покуда сверла работали, но рядом с выбросом было теплее. Очень возможно, что там может быть жидкая вода. Он напевал себе под нос «Молчаливую ночь» и изучал экран.

Сейчас картинка была непривычно красивой. Почти голограмма, или, по крайней мере, создавалась иллюзия глубины. Компьютеры сонаров изучали и анализировали данные и создавали перед его глазами изображение. Все, что они показывали, было почти всегда сложнее и красивее, чем то, что он мог бы увидеть, вспарывая кору Земли. Даже куда более гомогенные скалы и камни Земли показывали различие в текстуре и плотности. На Марсе, где чуть ли не вся кора застыла почти навсегда, были бесчисленные расколы, трещины и линии разломов, создававшие приятный узор из цветных полосок и шариков.

Забавно, подумал Стигмен, что они кажутся не совсем хаотичными.

Ему пришлось прервать наблюдения из-за очередного приступа рвоты. Он прижал канистру ко рту - туннеллер жестоко качало.. Когда приступ кончился, он отставил канистру, по-прежнему пристально вглядываясь в экран. Он пытался понять то, что увидел.

Почти прямо по курсу, немного ниже того уровня, где шел бур, открылась призматическая трубообразная структура, светившаяся золотисто-желтым. Это не был клатрат! Даже не жидкая вода. Это тянулось влево в пределах чувствительности акустического зонда в одном направлении. В другом направлении оно простиралось на сотню метров или около того в сторону «универмага», который он давно уже проехал, пока не достигало твердой, новой, геологически молодой, интрузии.

Довольно улыбнувшись самому себе, Стигмен немного опустил острие бура, пустив его по кругу, чтобы посмотреть, что это.

Туннеллер нырнул, режущий конец бура бешено вращался, и это открылось перед Стигменом во всей своей огромности. Туннеллер вошел в пустоту.

Вот это сюрприз! Под марсианской поверхностью было не так уж много полостей. Стигмен быстро выключил бур. Очень медленно, только на тракторных гусеницах, туннеллер прокладывал путь между раскрошившимися краями пролома в скале. Когда путь был свободен, Стигмен отключил все системы и остановился поразмыслить.

Он понял, что действительно очень устал. Хотя он и был рад, что мучительные толчки туннеллера прекратились, его по-прежнему сильно тошнило. Он осторожно позволил себе выпить несколько глотков воды из запаса провианта туннеллера. И приободрился, когда не изверг все сразу же. На мгновение мелькнула мысль снова выйти на связь, чтобы сообщить о своей находке. Геологи несомненно захотят исследовать это необычное образование…

Но Стигмен хотел исследовать его в одиночку.

Он надел дыхательную маску и с меньшим, чем ожидал, усилием, сумел, в конце концов, освободить от накопившегося снаружи гравия передний запор и открыть его. Он был горячим. Когда он осторожно вышел и ступил на отвал, ему обожгло ноги. Он скакнул назад, в туннеллер, потирая стопу и оглядываясь вокруг в поисках того, что ему было нужно. Освещение. У него была наплечная упаковка батарей и ручной фонарик. Также и одежда, потому что вдали от раскаленных сверлом камней в туннеле будет очень холодно.

Он усмехнулся самому себе, взял красное одеяние со спинки кресла и натянул его на себя, даже платиновую бороду. Затем он включил гусеницы и стал медленно двигаться вперед, минуя скалу, сквозь которую проник бур, до тех пор, пока зубья выключенного бура не скрипнули по противоположной стене. Тогда он ступил на гладкий плоский пол туннеля, который вовсе не был геологическим образованием. Хотя в его глазах все расплывалось и было больно дышать, Стигмен был уверен, что туннель такое же искусственное сооружение, как и «универмаг». Стены из незамутненных тысячелетиями кристаллов, отбрасывали свет его ручного фонаря. Туннель был в сечении треугольным, с закругленными углами.

Процессы образования природных формаций таких структур не дают.

Что теперь Ниагара! Стигмен, торжествуя, громко рассмеялся. Ему было ясно, что теперь делать. Надо было прыгнуть в туннеллер и рассказать всем остальным членам экспедиции о том, что он нашел. Они опрометью бросятся сюда, чтобы исследовать туннель, посмотреть, куда он ведет…

Но он тоже этого хотел.

Не оглядываясь, он повернул влево. Поудобнее устроил батареи на лямках и похромал по туннелю. Когда его скрутил очередной приступ рвоты, у него уже не было канистры. С другой стороны, ему мало что было извергать, потому он почти не испачкался. Когда, наконец, он уже не мог идти, он сел. Его пальцы нащупали какие-то осколки, похожие на битый фарфор или какой-то вид камней.

Совершенно счастливый, он закрыл глаза.

Он не скоро снова открыл их, и открыл только потому, что ему показалось, будто его старая собака тычется носом ему в пальцы.

Он очнулся, но ощущение осталось. Кто-то уткнулся носом ему в руку. Но это была не собака. Когда он пошевелился, это отпрыгнуло от света, но последним в своей жизни взглядом он успел хорошо его рассмотреть. Больше всего это походило на белька, которых охотники за мехом забивают дубинками, только на тощих ножках-ходулях.

- С Рождеством, - прошептал Генри Стигмен и умер.

Когда, наконец, кто-то заметил, что Стигмен пропал, капитан приказал Мануэлю Эндрю Эпплгейту пойти по новому туннелю и вернуть, по крайней мере, сам туннеллер. А до Стигмена, сказал капитан, ему дела нет.

Когда Эпплгейт добрался до туннеллера и увидел, куда тот проник, его почти бессвязное сообщение сорвало с места половину колонии, и они бросились туда чуть ли не бегом.

Когда они наконец, заметили меркнущий свет фонарика Стигмена далеко в коридоре и поспешили туда, они увидели, что Стигмен не один. Он сидел, опираясь на стену, в костюме Санта-Клауса - мертвый. Даже под фальшивой бородой им было видно, что он улыбается, а вокруг него, страдальчески посвистывая, пытаясь избежать резкого света приближающихся фонарей, сидели восемь невероятно, совершенно неожиданно, бесспорно живых и дышащих марсиан. И когда, в конце концов, оставшиеся в живых члены экспедиции прибыли на прием к президенту и торжественно проехали по улицам Нью-Йорка, Бродвей по этому случаю был переименован не в авеню Капитана Сирселлера. Его назвали бульваром Генри Стигмена.

Глава третья. Из «Нью-Йорк тайме»: «У марсиан нет разговорного языка, но они создали организованное общество» под научной редакцией-Уолтера Салливэна

Доктор Мануэль Эпплгейт, старший археолог Марсианской экспедиции Сирселлера обнаружил, что живые автохтоны, найденные экспедицией 24 декабря имеют хорошо организованную социальную структуру, основанную на семейных отношениях и очень похожую на человеческие сообщества. Тем не менее,- у них нет разговорного языка. Доктор Эпплгейт говорит, что вопрос о том, как они улаживают свои дела, по-прежнему остается неясным.

Предварительные оценки показывают, что оставшаяся популяция живых марсиан составляет 650 - 700 индивидуумов, большинство из которых взрослые. Марсиане живут в комплексе только что открытых туннелей и пещер, хотя имеются свидетельства, что недавно, возможно, всего лишь несколько столетий назад, по предположению доктора Эпплгейта, были и другие колонии, поддерживавшие контакт с обнаруженной экспедицией Сирселлера группой.

Земные ученые отреагировали на сообщение одновременно с недоверием и радостью. Доктор Карл Саган, с которым мы встретились в его кабинете в Корнеллском университете, так отзывается об этом: «Чудесно! Это самое волнующее событие в моей жизни, может быть, в жизни человечества». Он упрекает тех- из своих коллег, которые сочли находки спускаемого аппарата доказательством того, что Марс - планета безжизненная и называет их «прирожденными пессимистами, которые боятся нового и необычного». Доктор Том Мак-Доно из исследовательского центра Реактивного Движения, Пасадена, Калифорния, соглашается с доктором Саганом, добавляя: «Это как раз тот толчок, который нужен нам, чтобы снова привести в движение нашу забуксовавшую программу космических исследований». В то время как из высокопоставленных источников в Национальном Научном Фонде стало известно, что будут изыскиваться пути перемещения нескольких марсиан на Землю, чтобы представлять их вымирающий народ в нашей более гостеприимной среде.

Даже сенатор Уоррен Брекмейстер (республиканская партия от Род-Айленда), председатель комиссии, расследующей обстоятельства аварии оригинальной транспортной ракеты экспедиции Сирселлера, описывает новые открытия как «приятное изменение в длинном списке неудач и бед НАСА». Когда его спросили о дальнейшем ходе расследования, ныне прерванном на неопределенное время, сенатор заявил, что на встрече членов комиссии будет поставлен вопрос о том, чтобы решить, продолжать ли расследование возможных нарушений или промахов космической программы.

Поскольку времени до возвращения экспедиции Сирселлера остается все меньше, срочно необходимо принять решение о том, следует ли привозить сюда кого-нибудь из марсиан. Известно, что сам капитан Сирселлер настаивает на этом. Близкие к нему источники передают, что было бы непростительно прекратить исследования, и, поскольку новая экспедиция может быть организована и отправлена на Марс в лучшем случае через четыре года, то оставшиеся в живых марсиане могут вымереть до следующего посещения.

Глава четвертая. Печальный сценарист Сэм

Новость о том, что экспедиция Сирселлера обнаружила живых марсиан, застала Сэма Харкоурта врасплох, поскольку он был не из тех, что следят за инопланетными событиями.

Дело было еще и в том, что Сэм вообще не слишком следил за событиями- Он полагал, что это ему и не нужно. Сэм уже давно обнаружил, что большинство людей, с которыми он имел дело, считают, что уже знают все на свете. Так чего же утруждать себя? Ведь так просто жить, следуя двум правилам. Правило первое: слушай все, что тебе говорит какой-нибудь тип. Правило второе: отфутболь все ему назад, приукрасив парой интригующих поворотов и историй, которые помнишь по старым фильмам. Вот и все, а об остальном позаботится твой агент.

Сэму было двадцать семь лет. Росту в нем было пять футов и три дюйма. В сексуальной жизни он был энергичен. Перебивался случайными заработками. Но он был уверен, что настанет день - настанет день, и он поймает удачу за хвост. Большая картина! Заголовки в голливудском «Верайети»! Отдельные титры перед названием картины, такими же большими буквами, как и имена звезд! И Сэм сразу станет десяти футов ростом, а пташечки начнут прямо-таки толпиться вокруг него.

Между тем он вел свой классический старый «Мустанг» с открытым верхом от дома своего агента на улице Говера к Самой Большой в Мире Аптеке, срываясь с места, как только загорался нужный свет. Когда его автомобильный приемник начал передавать на волне станции Топ-40 интервью с рок-звездой, о которой он никогда не слышал, он нахмурился…

И тут, переключив канал, он услышал, как женщина-конгрессмен из Алабамы вещала народу Соединенных Штатов и большинству своих избирателей об обнаружении экспедицией Сирселлера живых марсиан - «созданий таких же, как и мы, - говорила она, - обладающих разумом и цивилизацией, достаточными для того, чтобы построить огромные подземные города», и что это открытие является наиболее важным событием в истории человечества, - по крайней мере, со времен Декларации Независимости, и не могло было бы свершиться без напряженной работы самоотверженных ученых в Хантсвилле - ее избирателей, чем она весьма гордится.

Обычно Сэм не тратил время на всякие там ля-ля, но слово «марсиане» остановило его. Даже Сэм Харкоурт слышал о забавной штучке вроде склада, подвернувшегося на Марсе парням из НАСА, - уж так вышло. Крепко подумав, он даже припомнил, да, точно, что-то было об обнаруженных марсианах, но когда это сообщали, он не очень-то слушал, потому что на носу было Рождество и Дейрдре сказала ему, что она, наверное, беременна, и весь чертов вечер потом пыталась заставить его признать, что отец - он. Ну, потом, когда она, в конце концов, поняла, что пронесло, вопрос перестал стоять так остро. Затем она стала нервничать по поводу того, что он наговорил, - у кого было тогда время следить за новостями?

Короче, это было для него ново. Это не были марсианские окаменелости. Живые марсиане! Как раз сейчас, в эту самую минуту они собраются отправиться на космическом корабле на Землю!

Сэм Харкоурт немедленно погрузился в глубокую задумчивость. Он знал это чувство. У него рождалась Идея.

Сэм знал о марсианах все, хотя, честно говоря, он не слишком много думал о них с тех пор, как ему минуло тринадцать. Но он помнил все эти захватывающие старые рассказы, и ему пришло в голову - как раз когда зажегся зеленый свет и водитель большого фургона фирмы «Кока-кола» позади него начал сигналить, - что как раз сейчас для него эти знания - деньги.

Сэм показал водителю грузовика палец, рванул через перекресток, въехал в зону, запрещенную для парковки, и положил руку на тормоз. Взял автомобильный телефон и набрал номер своего агента.

- Черт возьми, Олег! - закричал он, когда подняли трубку, - у меня идея! Барсум!

Тот отвечал тихо и терпеливо.

- Мне хотелось бы, чтобы ты не звонил мне постоянно, Сэм. Ты ведь только что уехал, и к тому же ты как раз сейчас должен говорить с Чавесом.

- У меня куча времени на Чавеса, а при нынешних обстоятельствах это слишком жирно для него. Он слабак, Олег, а это же перспективы! Весь этот чавесовский хлам, вся эта кровь и демоны - фигня! Ты что, не знаешь, что произошло? Разве ты не включаешь радио, не смотришь телевизор, не слышишь, выходя за двери, о чем говорят люди? Марсиане, Олег! Они нашли живых марсиан и везут их сюда!

- Да, я кое-что видел в новостях, - сказал агент. Затем осторожно спросил:

- А что за идея?

- Я хочу сделать фильм о Барсуме, Олег! Это настоящее название Марса. Ты видишь, какие открываются возможности? Я в первую очередь подумал о Спилберге, или, не знаю, о какой-нибудь большой студии, но они слишком медленно раскачиваются. Они упустят остроту момента, понимаешь, о чем я говорю? Право публикации стоит двадцать миллионов долларов, поэтому надо делать это сейчас!

- Что делать сейчас, Сэм?

- Мой сценарий! У меня в голове целая история! Пышная краснокожая марсианская принцесса! Большая воздушная битва, как в «Битве за Британию», только мечи… Секс! Олег, - кричал в трубку Сэм,одним глазом косясь на медленно приближающуюся к нему по Сансет-стрит полицейскую машину.

- Я сейчас должен кончать, но ты еще не слышал самого главного. Это придумал не Сэм Харкоурт. Это из бестселлера. Это классика, которую читал каждый мальчишка, и вся красота в том, что это, может быть, ничье -потому, что право на издание не было возобновлено!

- Может быть, Сэм?

- Ну, - сказал Сэм, - я вполне уверен, что видел что-то насчет этого. Это было некоторое время назад, но твой юридический отдел может проверить.

- Мой юридический отдел, - сказал агент, - получает сто пятьдесят долларов каждый раз, когда я в него обращаюсь. И у меня есть вопросы поважнее, чем выяснять, не забыл ли кто возобновить права на переиздание. Кроме того, ты сам кое-что забыл. Позволь мне тебе напомнить. Чавес специально приехал из Долины, чтобы выслушать то, о чем ты собираешься написать для него. И, Сэм, пожалуйста не забывай, что Чавес платит наличными восемнадцать тысяч, если ухватится за твое предложение. Это гарантированная сделка, стоит ей только пройти через главный офис! Спустись, с облаков, Сэм, и плюнь на свои двадцать миллионов долларов за право публикации. Если никто им не обладает, то что ты собрался продавать?

- Для этого у меня есть агент, - сказал Сэм. - Я еще позвоню.

Он повесил трубку, отпустил тормоз и тронулся с места, любезно кивнув копу в бело-черной машине, прежде, чем тот успел подъехать к нему сзади.

Для фильмов ужасов Дэниел Чавес значил то же, что Мак Сеннет для комедий. Он работал быстро и дешево. Он специализировался не только на фильмах ужасов, а на всем, что хорошо шло. Первый кассовый успех принес ему фильм «Чудовище Мальстрема». Этот дурной научно-фантастический фильм большей частью снимался в бассейне его шурина с центральным сливом. Фильм стоил ему пятьдесят две тысячи долларов (в основном это были деньги его шурина - специалиста по пластической хирургии, как-никак), и Чавес продал его негатив более крупной студии аж за двести тысяч.

Развивая успех, он понял, что кино - это чудесная машина для производства денег. И он стал искать топливо, чтобы держать ее на ходу. Случилось так, что по соседству с ним жил человек, занимавшийся вязкой колли. Как-то утром, слушая визг, доносящийся с соседского двора и вспомнив о нескольких футах пленки со спецэффектами, за которые он заплатил, но не использовал, Дэниел Чавес задумал следующую свою картину, принесшую ему триумф - «Лесси и чудовище из Мальстрема». Он продал и ее негатив, но потом ему надоело давать студиям зарабатывать для него деньги, когда так просто самому подписать контракт на распространение фильма.

Он почувствовал^ что научная фантастика пережила себя и двинулся дальше. Он успешно взлетал на гребень волны фильмов о серфинге, ловил кайф от наркодетективных сценариев, замахивался на кунг-фу, догола раздевал нудистские сюжеты и, наконец, нашел свое истинное призвание в ужасах. Он даже заработал некоторую репутацию у критиков истинного кинематографического творчества. Он ценил внимание, особенно потому что стал умудренным в смысле финансов, а портативные камеры и дома в Вествуде, за которые платит кто-то другой, были куда привлекательнее, чем профсоюзные шайки и студийные помещения, за которые надо платить. Одним из его принципов были низкие накладные расходы. Он не видел смысла в содержании офиса, когда можно побеседовать и у киоска с содовой.

Когда Сэм Харкоурт ехал в Самую Большую в Мире Аптеку, Чавес подбирал актеров для своей следующей картины.

- Ты подойдешь, дорогуша, - сказал он, шлепнув пониже пояса молоденькую девушку в лосинах, поднявшуюся с кресла рядом с ним. - Не забывай - я заеду за тобой сегодня вечером, чтобы мы могли закончить с образом твоего персонажа. Около половины десятого, -объяснил он, - поскольку у меня деловой ужин.

Она безмятежно воззрилась на Харкоурта сквозь двухфутовую завесу ниспадающих светло-медовых волос и ушла. Он сел на ее место и для начала сказал:

- Чавес, фильмы ужасов изжили себя.

- Забавно, что это сказали именно вы, - проговорил Чавес. - Я согласен с вами. Я собираюсь заняться более уместными фильмами, и эту крошку я ставлю на роль в моей следующей картине «К стенке, кардинал Бернардин!» Думаю, это потенциальный и современный «ключ от королевства».

- Как она будет выглядеть в кирпично-красном гриме, Чавес?

- Нет-нет. Она играет молоденькую монашку, которая хочет быть священником.

- Не бог весть что, - сказал Харкоурт, мотая головой. - Такие картины в любом случае не пойдут. Я говорю о марсианах.

- О Господи, - сказал Чавес, с отвращением глядя на него. - Я же говорил Олегу, что не хочу больше слышать от вас чуши! Я даже не хотел говорить с вами, но он сказал, что у вас есть новая концепция насчет того, как можно было бы запустить демона в кулинарное искусство.

- Да, было. Вам бы понравилось. Но теперь у меня есть кое-что получше.

Чавес вздохнул.

- И мне придется это выслушать? Ладно, только попридержите это при себе, пока я не достану что-нибудь выпить. Хотите солодового с ванилью?

- Нет, шоколад. Вижу, вы не слышали новости, потому мне придется рассказать вам. Астронавты собираются сниматься с Марса, знаете? И они везут с собой настоящих живых марсиан! И сегодня я собираюсь вам предложить сценарий картины о марсианах, которую, если хоть чуть повезет, вы успеете выпустить прежде, чем они выйдут из карантина.

Чавес снова сел. Он дергал себя за бачки, глядя на Сэма, и тот начал смаху:

- Это настоящие марсиане, Чавес! Подлинные! Я не говорю о каком-нибудь пижоне в дурацком костюме монстра, я говорю о случае, которого вы ждали всю жизнь!

Чавес покачал было головой.

- Фантастика! - воскликнул он. - Вы знаете» сколько стоят материалы для спецэффектов?

Однако он слушал.

- Кто говорит о спецэффектах? Вы не слушаете, Чавес. Мы достали настоящих марсиан! Все об этом говорят. Я действительно удивлен, что вы об этом не слышали.

Чавес мгновение подумал, очнувшись при приходе официантки.

- Два солодовых, лапочка. Один черный, один белый. Сэм? Мне это теперь нравится чуть больше.

- Не чуть больше! Это вам очень понравится!

- Мне это достаточно нравится, чтобы спросить вас, как вы собираетесь нанять на работу марсианина. Для начала, говорят ли они по-английски, вы не знаете?

- Это мелочи, Чавес! Разве мы не сможем уладить это? Как бы то ни было, вы слушайте, дайте мне рассказать весь сценарий. Вся суть-то в нем. Сначала человек, герой войны. Он в ловушке в пещере, а эти индейцы - нет, минуточку, эти кубинские солдаты ждут снаружи. Они хотят его убить. Но он на минуту выходит наружу и -назовем его Джон Картер - Картер смотрит на звезды и видит эту большую звезду - Марс. Он протягивает к ней руки. Скажите мне, Чавес, где вы тут видите большие затраты?

- Я здесь не вижу даже сценария, Сэм. Почему вы хотите назвать его Джон Картер? Я бы хотел имечко попривлекательнее - пожалуй, что-нибудь вроде Рик Карстайрс?

- Грандиозно! - в восторге воскликнул Сэм. - Рик Карстайрс! - Если заказчик начинает обсуждать детали, значит, он заглатывает крючок. - Я вижу его этаким самцом - может, мы сможем заполучить на главную роль того парня, который ходил на гризли, ну вы знаете.

- Судя по сведениям из больницы, нет, Сэм. Вы не роли распределяйте, а излагайте сценарий.

- Верно. Значит, Карстайрс простирает руки, как я уже говорил, и каким-то чудесным образом переносится на Марс. Прямо во плоти. Прямо в космос - пшшш - со скоростью света взмывает к звездам. Дальше мы вдруг видим его падающим на Марс, и тут этот здоровенный гнусный зеленокожий марсианин тыкает в него мечом. Тут Карт… Карстайрс вскакивает, и что бы вы думали? Перепрыгивает через этого громадного типа. Тут надо усечь одну техническую закавыку - на Марсе другое притяжение, поэтому он может прыгать как бешеный…

- Сэм, Сэм! - проворчал Чавес. - Вы что, не помните, что я был продюсером «Войны миров»? Мне не надо объяснять подобных вещей. Они на планете без притяжения, продолжайте.

- Хорошо, Чавес. Значит, у них жуткая драка на мечах, и, ха! Карстайрс побеждает. Но тут появляется еще один марсианин. Зеленый, с четырьмя руками, нет-нет, подождите, - торопливо сказал он, увидев, как нахмурился было Чавес. - Не обязательно четыре. Может быть и две, в обычном марсианском комплекте, если вы не хотите слишком много спецэффектов. Короче, Карстайрс делает их всех и освобождает девушку, которую они держали в плену. Она прекрасна, Чавес! Настоящая красавица! Красная кожа. Может, та крошка сможет ее сыграть. Ее зовут Дейя, минуточку - Дейя Торис. Она смотрит на Карстайрса вроде как с благодарностью, и кроме того, он прямо как гора. И тут она говорит: «Икки-пикки ху-ха Барсум!» Карстайрс тоже кладет на нее глаз и говорит: «Мадам, я не понимаю вашего языка, но вы столь очаровательны, что я повергаю свой меч к вашим стопам!» Он так и делает. Ну, она тут вся краснеет. Он не понимает, почему, но… в чем дело?

- Я чего-то не понял. Вы же сказали, что она краснокожая, верно? Так как же вы говорите, что она краснеет?

Сэм замялся. Официантка принесла их напитки. Он разорвал обертку, вытащил соломинку и засосал изрядный глоток, прежде, чем ответить.

- Хорошее замечание, - сказал он. - думаю, я сумею это утрясти, но сейчас оставим это. Короче, она поднимает меч и отдает ему. Затем она ведет себя так, словно ждет от него чего-то, но он не знает, чего. И прямо тут на них нападает еще один марсианин, хватает ее и вместе с ней прыгает черт-те куда через крышу инкубатора - я еще не говорил вам об этом. Карстайрс приземлился рядом с инкубатором, в котором эти зеленые марсиане откладывают свои яйца. Это всего лишь деталь, но в ней есть особый смысл - я имею в виду, комический. Может, этот марсианин есть что-то вроде наркомана, и он теряет это яйцо, а в нем его сын…

Чавес покончил со своим питьем, отер губы и вежливо сказал:

- Давайте сейчас опустим и эту часть, касающуюся яиц, хотя я хотел бы сказать вам, что это, по-моему, затягивает.

Сэм Харкоурт пожал плечами.

- Ладно. Значит, Картер и девушка идут туда, где стоит ее воздушный корабль, за ними охотятся, и тут происходит эта адская воздушная битва… в чем дело?

Чавес помахал пальцем:

- Картер, Сэм?

- Да, верно, Карстайрс. Но то, что происходит потом, самое главное. Воздушная битва в тонкой атмосфере умирающего Марса! Только здесь вам понадобится много спецэффектов, но дело того стоит! И еще, у меня есть идея, которая поможет нам в смысле денег. Как вам это понравится - получить батальный сценарий даром? Я имею в виду - не тратя ни цента, разве что несколько тысяч на покрытие расходов, а может, и без этого, - сказал он, наблюдая за выражением лица Чавеса.

- Говоря начистоту, ни цента наличными, прямое сокращение продюсерских расходов!

Чавес поджал губы, в раздумье прижав к ним кончики пальцев сложенных рук. Затем он отнял от губ пальцы и спросил:

- Насколько большее сокращение, Сэм?

- Мы это обсудим. Черт. Чуть ли не до пятнадцати процентов. Мне все равно, поскольку получается хорошая картина… двенадцать с половиной, может быть, -поправился он, увидев, как нахмурился Чавес. - Честно говоря, я предпочел бы не обсуждать с вами финансовые вопросы. Олег не любит, когда его клиенты так поступают.

- Да, я знаю, чего не любит Олег. - Чавес несколько мгновений усердно поглаживал себя по левой щеке.

Затем он поднял рукав своего пиджака и сверился с часами для подводного плавания на левом запястье.

- Буду с вами откровенен, Сэм. Если затраты будут такими, как сейчас, то такого рода сделка выжмет из меня все до цента. И все-таки, может быть, нам что-нибудь удастся сделать. Не в точности то, что вы предлагаете.

- Я только пытался помочь вам в смысле затрат, -запротестовал Сэм. - А, все равно - слушайте, я доскажу вам. Они выигрывают воздушное сражение. Итак, Карстайрс привозит девушку к ее отцу. Он местный король. Девушка разговаривает с ним, вся в расстроенных чувствах, взволнованная, в слезах, и Карстайрс понимает, что здесь что-то не так. Девушка злится, и вся такая печальная, папаша-король вопит и хватается за лучевое ружье.

Карстайрс ничего не может понять. Что он такого сделал? Папаша-король говорит: «Хуппета-хуппета кранберриз!» Вбегают несколько солдат и, похоже, того гляди будет еще одна схватка. Но тут девушка - он к тому времени научил ее немного говорить по-английски - говорит: «Рик, я не могу тебя понять». А он говорит: «Почему, в чем дело?» И тут все разъясняется. Он вроде как разбил ее сердце. Помните, как он бросил свой меч к ее ногам? На Марсе это означает сделать предложение. Раз он не завершил это дело после того, как она вернула ему меч, то, значит, обошелся с ней как с бродяжкой. Словом, все разъясняется - вот и все. Объятия. Музыка со всех сторон. Под конец немного комического с ее собакой, читающей мысли - я опустил это, но это тоже стоящая задумка.

- Чавес, - горячо сказал он, - Я вижу каждый кадр этого фильма! Я надеюсь только на то, что я смог и вас заставить это увидеть!

Чавес задумчиво допил остатки своей вода со льдом. Когда он поднял взгляд, Сэм укрепился было сердцем, но Чавес сказал:

- Мне это нравится, Сэм.

- Нравится, Чавес - но немного?

- Может, и побольше, чем немного. Я подумаю. Я еще хотел бы раскопать немного побольше насчет этих марсиан. Не обижайтесь, Сэм, но у меня не было возможности в последнее время следить за новостями, поэтому я хочу сам посмотреть на них. Но…

Он обаятельно пожал плечами, улыбнулся и поманил пальцем официантку. Оплатил по карточке «Виза» два солодовых, два чая со льдом и голландский сыр, который они съели вместе с девушкой. Затем сказал:

- Дайте мне ночку поразмыслить об этом, хорошо? Я позвоню Олегу утром. Я вот что хочу сказать, Сэм - не бросайтесь в ту же минуту, как выйдете отсюда, звонить ему, чтобы он перезвонил мне, вы меня понимаете?/ Возможно, что в вашем сценарии что-то есть, так не мешайте его с дерьмом..

На том они и расстались, оба по-своему весьма довольные.

В воображении Сэма фейерверками вспыхивали мечты о том, как он обретет имя как сценарист, и все такое прочее, и - чем черт не шутит? - даже о столике на церемонии вручения Оскара.

Он выехал со стоянки и завернул за угол. Въехал на заправочную станцию на Филипс-66, припарковался и, отмахнувшись от тут же появившегося заправочного служащего, вытащил свой автомобильный телефон.

- Ну, что теперь, черт побери? - раздраженно спросил его агент, когда Сэм назвался. - Можешь не говорить. Чавес рассмеялся тебе в лицо и ты хочешь, чтобы я подыскал тебе другой заработок, так?

- Ты не мог ошибиться сильнее, - хихикнул Сэм. - Он на крючке. На крючке, на крючке! Он практически обещал мне оплатить пятнадцать процентов расходов, правда, он только хочет, чтобы я сделал сценарий бесплатно, а я не могу немедленно приступить к работе, не получив по крайней мере десяти - двенадцати тысяч вперед. Я рассчитываю, что ты уточнишь детали.

Телефон молчал, и тишину нарушило только презрительное фырканье автомобильного двигателя, когда кто-то где-то дал полный газ. Сэм усмехнулся.

- У тебя что, инфаркт, Олег? Удивлен, что я провернул дельце, которое ты не сделал бы и за миллион лет?

- Должен признать, - осторожно сказал агент, - что я действительно не ожидал такого результата, это уж точно.

Если ты говоришь, что он практически пообещал, то насколько практически мы говорим?

- Давай, Олег! Детали - это твое дело, так? Ты так всегда мне говорил: закручивать винты оставь мне, дурень. Но он определенно не сказал «нет»!

- Ох, ты и врешь, парень. - Однако агент говорил так, словно неохотно, но верил ему.

- Так ты позвонишь ему?

Агент вновь прибегнул к так хорошо помогавшему ему скептицизму.

- Может, и позвоню. Наверное. Послушай, я уже кое-кому позвонил и, возможно, у тебя появится парочка небольших проблем, о которых ты еще не знаешь. Ты знаешь, что все материалы о Марсе рассматривает сенатская комиссия и кое-кого уже взяли за задницу?

- О нет! В любом случае, смотри - они же ни в чем. не обвиняют марсиан, так ведь?

- Может и нет, но есть и еще кое-что. Этот барсумский первоисточник. Я говорил с приятелем, который это знает, и он сказал, что дело с правами на издание уже давно улажено.

- Господи, Олег! - взвыл Сэм, - если ты расстроишь эту сделку…

- Что расстрою? Все же в открытом доступе, это можно найти без проблем. Я просто говорю тебе, что эта вещь не является общим достоянием, как ты считал.

- Ладно, - сказал Сэм, не желая сдаваться. - Это не проблема. Сколько это может стоить? Предложи им пятьдесят… двадцать пять процентов от моей доли. Пять сотен долларов за сделку, скажи Чавесу, что и он тоже участвует в этом. Они ухватятся за это. Если ты человек, которому удаются контракты, как ты всегда мне говорил, то они пойдут на это. В любом случае, - сказал он, снова воодушевляясь, - это только начало. На что нам Чавес? Если уж Чавес на это клюнул, так и кто-нибудь из шишек тоже клюнет. Спилберг. Кубрик. При своих достоинствах эта картина принесет сотню миллионов долларов, и это стоит затрат на право издания…

- Да, да, - прервал его Олег. Его голос звучал так, словно он ухмылялся в трубку. - Глядите-ка! Чавес сказал этому парню только «может быть», а он уже учит меня вести посреднический бизнес! - Говорил он, однако, беззлобно, его тон стал определенно заискивающим. -Ладно, Сэм, мы с тобой в паре в этом деле и я помогу тебе. Да, слушай, я нашел кое-что, что может пригодиться. Знаешь Дорфмана, натуралиста? Лучший в стране специалист по тюленям. Обычно он дрессирует их для Тихоокеанского океанариума. Мне как-то довелось устраивать ему выступление.

- Подожди-ка минутку, - сказал Сэм. Непонятная тревога побежала по жилам. - Олег, с чего ты рассказываешь мне об этом дурацком зверском выступлении?

- Я думал, это пригодится для твоих марсиан.

- Не понимаю, о чем ты.

- Ну как же ты не понимаешь, Сэм? Предположим, что ты, может быть, не сумеешь получить с корабля ни одного настоящего марсианина, так? Но я нашел решение. Я только что видел по телевизору их снимки. Убрать эти смешные ручки и зубы, так настоящие тюлени! Если и есть тот, кто сумеет загримировать тюленя под марсианина, то это Херш Дорфман, будь уверен, Сэм.

- Олег! - в муке возопил Сэм. Наступила пауза. Затем агент заговорил.

- Кажется, я начинаю понимать. Ты хочешь сказать, что еще не видел, как выглядят настоящие марсиане, верно?

Снова пауза. Сэм не мог ничего сказать. У него пересохло в горле от ужаса. Агент снова заговорил с обычным раздражением в голосе:

- Сэм, знаешь, у меня встреча. Делай, что я скажу -поезжай домой, включи телевизор и посмотри на своих марсиан. Потом перезвони мне. Конечно, если у тебя будет, что мне сказать.

Если бы на месте Сэма был средневековый самурай, то есть, отважный воин, повергнутый гнусным капризом судьбы накануне победы, то он вспорол бы себе живот в ритуальном акте сеппуку. Коммивояжер, увидевший бы, как рушится Великий Порядок, устроил бы себе пьяную ночку в обществе блондинок.

Харкоурт не сделал ни того, ни другого. Он сидел, ошарашенный, перед своим двадцатисемидюймовым телеэкраном, с яростью и ненавистью глядя на то, что ему показывали. Забытая банка пепси-колы нагревалась и выдыхалась в его руке.

Тюлени? Но марсиане не были даже тюленями! Он свирепо смотрел на кадры, снятые экспедицией Сирселлера. Яркие, живые цвета, чудо технологии, перенесенное в его комнату за сорок миллионов миль. Изображение было четким, насколько позволяли восемнадцать сотен долларов и спутниковая антенна у него за спиной. Он возненавидел то, что увидел. Корабль был готов к отлету. Оставшиеся в живых члены экспедиции, изможденные и больные, тем не менее улыбались, глядя в камеру. У Харкоурта причин для улыбок не было. При всем, что могли сделать телетехники для улучшения их изображения, на экране лучшей в Брентвуд-Хейт телеустановки марсиане выглядели как жирные, тупые, угольно-серые слизняки.

- Дейя Торис, - всхлипнул Сэм. - Ах, вы, ублюдки…

Если бы они были просто уродливы… Если бы они были просто необычны… Но они были омерзительны, отвратительны и, что еще хуже, тупы.

Сэм Харкоурт поставил банку с пепси, ткнул в кнопку монитора. Он сидел, глядя, как гаснет изображение. Когда оно исчезло, вместе с ним ушли и мечты о краснокожих принцессах и воздушных сражениях в небесах Барсума.

- Да что же вы не похожи хоть на что-нибудь! - заорал он в черный экран.

Но они действительно не могли быть похожи ни на что.

Марсиане не могли выбирать своей внешности. Они развивались в соответствии с требованиями окружающей среды более жестокой, чем наша. Они были медлительны, тупы и противны не потому, что хотели такими быть, а потому, что не могли быть иными, чем сделала их окружающая среда… так же, как и Сэма Харкоурта.

Глава пятая. «Вечерние новости Эн-Би-Си»: «Ферди умер»

Брокоу и представитель НАСА:

Ферди умер.

Число марсиан на борту космического корабля «алгонкин 9» уменьшилось с семи до шести после того, как марсианин по имени «ферди» умер от полученных одиннадцать дней назад при взлете травм .

ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ НАСА КАРЛТОН МЭЙФИЛД СЕГОДНЯ В ПОЛДЕНЬ СДЕЛАЛ КРАТКОЕ СООБЩЕНИЕ, ПОДТВЕРЖДАЮЩЕЕ ПЕЧАЛЬНОЕ ИЗВЕСТИЕ.

На экране: МЭЙФИЛД

ДИКТОР: КАПИТАН ГАРРИ СИРСЕЛЛЕР (Расшифровка стенограммы)

СЕГОДНЯ УТРОМ ПЕРЕДАЛ С БОРТА КОРАБЛЯ «АЛГОНКИН-9»… что марсианин «Ф», которого мы все успели полюбить под именем «Ферди», при медицинском обследовании не подал признаков жизни и был объявлен мертвым, оставшимся в живых офицером медицинской службы, доктором Кларой Петтигрю.

Доктор Клара Петтигрю уверена, что причиной смерти послужила травматическая пневмония, возникшая вследствие полученных при старте травм, когда «Ферди», по-видимому, вывернулся из ремней безопасности своего гамака и получил несколько переломов и, возможно, внутренних повреждений своей дыхательной системы.

Капитан Сирселлер говорит, что «было сделано все возможное. Ферди был слишком слаб, чтобы выдержать это. Мы переживаем его смерть так, словно он был человеком».

Я знаю, что говорю от имени всех в Национальном Управлении Аэронавтики и Космонавтики и всех американцев, включая президента…

КОНЕЦ СЮЖЕТА: КОГДА ГОВОРЮ О ТОМ, ЧТО

МЫ РАЗДЕЛЯЕМ ЕГО СКОРБЬ

БРОКОУ :

ХОТЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ МЭЙФИЛД

ЯВНО ГЛУБОКО ОПЕЧАЛЕН - ПО

СВЕДЕНИЯМ ИЗ ИСТОЧНИКОВ НАСА ОН

БЫЛ В СЛЕЗАХ ПЕРЕД ТЕМ, КАК СДЕЛАЛ

ЭТО СООБЩЕНИЕ - ОДНАКО ОТ

ОТВЕТОВ НА ВОПРОСЫ ОН УКЛОНИЛСЯ.

НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ.

В БЕЛЫЙ ДОМ, ПАЛАТЫ КОНГРЕССА, ВСЮДУ ПОСТУПАЮТ. ПРОТЕСТЫ ОТ РАЗЛИЧНЫХ ИНСТИТУТОВ И ГРУПП УЧЕНЫХ, В НИХ СОДЕРЖАТСЯ ЗАЯВЛЕНИЯ О ТОМ, ЧТО МАРСИАНЕ БЫЛИ НАСИЛЬНО ОТПРАВЛЕНЫ НА ЗЕМЛЮ И ИХ ЖИЗНЬ НАХОДИТСЯ ПОД ЗНАЧИТЕЛЬНОЙ УГРОЗОЙ ИЗ-ЗА ХРУПКОСТИ ИХ ТЕЛ.

СРЕДИ ПРОТЕСТУЮЩИХ -АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ЗАЩИТЫ ЖИВОТНЫХ, ОБЩЕСТВО Л-5 И РУМЫНСКАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ СОВЕТА ООН. ТАК ЖЕ, КАК И ВСЕ ВОСПИТАННИКИ ДЕТСКИХ САДОВ УАКО, ТЕХАС… НЕКОТОРЫЕ ИЗ ПРОТЕСТУЮЩИХ ПРИНИМАЮТ МЕРЫ.

ОТ РЕПОРТАЖА МЫ ПЕРЕХОДИМ К СООБЩЕНИЮ ТОМА ПЕТТИТА ИЗ КОСМИЧЕСКОГО ЦЕНТРА В ХЬЮСТОНЕ.

НА ЭКРАНЕ: ПЕТТИТ

ЛЮДИ, КОТОРЫХ ВЫ

ВИДИТЕ У МЕНЯ ЗА СПИНОЙ… … ПРОХОДЯТ В МАРШЕ ПРОТЕСТА ПРОТИВ ДЕЙСТВИЙ, ПРИВЕДШИХ К СМЕРТИ

МАРСИАНИНА ФЕРДИ. КАК ВИДИТЕ, ЭТО УПОРЯДОЧЕННОЕ ШЕСТВИЕ - НЕ БЫЛО ПРОИЗВЕДЕНО НИ ОДНОГО АРЕСТА И НЕ БЫЛО ПРАВОНАРУШЕНИЙ. ОДНАКО КОЛИЧЕСТВО ДЕМОНСТРАНТОВ ОШЕЛОМЛЯЕТ. ПОЛИЦИЯ ОЦЕНИВАЕТ ЧИСЛО ДЕМОНСТРАНТОВ БОЛЕЕ ЧЕМ В ТРИ ТЫСЯЧИ. ОНИ ПОЮТ И РАЗМАХИВАЮТ ЗНАМЕНАМИ.

АВТОРИТЕТНЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ НАСА ПРЕДЪЯВИЛИ ДЕМОНСТРАНТАМ КОПИИ ОТЧЕТА О ВЗЛЕТЕ, ДЕТАЛЬНО ОПИСЫВАЮЩИЕ МЕРЫ, ПРИНЯТЫЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ ТЕЛА МАРСИАН ОТ СОКРУШИТЕЛЬНОГО ВОЗРАСТАНИЯ ТЯГОТЕНИЯ ПРИ УСКОРЕНИИ.

ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ БЫЛИ ДОВЕДЕНЫ ДО ТАКОЙ СТЕПЕНИ, ЧТО МАРСИАНЕ БЫЛИ ЗАВЕРНУТЫ В ПЛАСТИК И ПОМЕЩЕНЫ В КОНТЕЙНЕРЫ С ВОДОЙ, ИГРАВШИЕ ДЛЯ НИХ РОЛЬ КОЕК. НО ЭТИХ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЕЙ ЯВНО ОКАЗАЛОСЬ НЕДОСТАТОЧНО. ПРАКТИЧЕСКИ ОЧЕВИДНО, ЧТО К СМЕРТИ ФЕРДИ ПРИВЕЛИ ТРАВМЫ. ЕЩЕ ОДИН ПОСТРАДАВШИЙ МАРСИАНИН - «МАРСИАНИН.» ИЛИ ГРЕТЕЛЬ, СУДЯ ПО ОТЧЕТУ, ПОЛУЧИЛ В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ ПЕРЕЛОМЫ ДВУХ КОНЕЧНОСТЕЙ, НО СЕЙЧАС СПОКОЙНО ОТДЫХАЕТ И СНОВА ЕСТ.

НЕКОТОРЫЕ ИЗ ДЕМОНСТРАНТОВ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ, ЧТО ХУДШЕЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ. СРЕДИ НИХ МАДАМ

Д'АЛАМБЕР, ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА СОСЬЕТЕ ДЕЗ ЭКСПЛОРАСЬОН АСТРОНОТИК В ЛИОНЕ, ФРАНЦИЯ.

НА ЭКРАНЕ Д'АЛАМБЕР: ЭТО ПРОСТО ФАРС, (Стенограмма) КОТОРЫЙ…

разыгрывают перед нами, пытаясь показать, что марсиане осознают опасность и возможность получения травм, подстерегающие их в этом космическом полете. Если даже не выяснено, есть ли у них настоящий язык, то как же они могли дать согласие на полет?

В любом случае надо помнить, что сила тяготения на поверхности Марса во много раз меньше земной, и, таким образом, ускорение, необходимое для взлета с Марса, значительно меньше, чем аналогичные силы, с которыми им придется столкнуться при запланированном приземлении. И что тогда случится с Гретель, Александром, Бобом, Кристофером, Дорис и Эдуардом? Я уже ничего не говорю о том, что они просто недостаточно сильны для того, чтобы по той же самой причине жить, не ощущая огромных трудностей и даже опасности на поверхности нашей планеты. Я не говорю также и о том, что вся их жизнь проходила почти в полной темноте, и потому у них нет природной защиты от возможно опасных для них солнечных лучей.

Если бы марсиане были с нашей собственной планеты, то их несомненно объявили бы находящимися в угрожающем положении и предприняли бы все меры для их защиты. Это просто позорное событие, и оно может представлять угрозу для дальнейшего франко-американского…

КОНЕЦ СЮЖЕТА: СОТРУДНИЧЕСТВА В ОБЛАСТИ ОСВОЕНИЯ КОСМОСА.

НА ЭКРАНЕ ПЕТТИТ: ОФИЦИАЛЬНЫЙ

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ НАСА, НЕ ПОЖЕЛАВШИЙ ПРЕДСТАВИТЬСЯ, ЗАВЕРЯЕТ, ЧТО ПРОБЛЕМЫ, СВЯЗАННЫЕ С ВЫСАДКОЙ МАРСИАН НА ЭТУ БОЛЕЕ ТЯЖЕЛУЮ И КРУПНУЮ ПЛАНЕТУ, СЕЙЧАС АКТИВНО ИЗУЧАЮТСЯ, И ЧТО ПЕРЕД ПОСАДКОЙ БУДУТ ПРИНЯТЫ ВСЕ СУЩЕСТВУЮЩИЕ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ, ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ МАРСИАНЕ МОГЛИ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ КОМФОРТНО И БЕЗОПАСНО.

СНОВА КАДРЫ НО ДЕМОНСТРАНТОВ ЭТО

С ДЕМОНСТРАЦИЕЙ: ЯВНО НЕ УБЕДИЛО…

БРОКОУ: РЕПОРТАЖ ИЗ КОСМИЧЕСКОГО ЦЕНТРА В ХЬЮСТОНЕ ВЕЛ ТОМ ПЕГГИТ.

БРОКОУ: ЛЮДИ, ВОЗВРАЩАЮЩИЕСЯ НА

КОРАБЛЕ «АЛГОНКИН-9» ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ ХОРОШО, НО ТРЕВОЖАТСЯ ЗА МАРСИАН.

НА ЭКРАНЕ КАРТА

СОЛНЕЧНОЙ

СИСТЕМЫ.

КОРАБЛЬ ТОЛЬКО НАЧАЛ СВОЙ ПУТЬ К ЗЕМЛЕ. ЕГО НАЧАЛЬНОЕ

ПОЛОЖЕНИЕ, КАК И САМОЙ ПЛАНЕТЫ МАРС, С ДРУГОЙ ОТ НАС СТОРОНЫ СОЛНЦА ТЕЛЕПЕРЕДАЧИ С БОРТА КОРАБЛЯ ОТРЫВОЧНЫ И НЕРАЗБОРЧИВЫ, ВСЛЕДСТВИЕ ИНТЕРФЕРЕНЦИИ СОЛНЕЧНОЙ РАДИАЦИИ, ПОТОМУ СВЯЗЬ СЕЙЧАС И ЕЩЕ В ТЕЧЕНИЕ НЕДЕЛИ ИЛИ ОКОЛО ТОГО БУДЕТ ВЕСТИСЬ ПРАКТИЧЕСКИ ТОЛЬКО ПО РАДИО.

ПОЯВЛЯЕТСЯ НА КАРТЕ: ОРБИТА КОРАБЛЯ

ПОСЛЕ ЭТОГО ВЫПУСКА МЫ РАССКАЖЕМ О ДРУГИХ НОВОСТЯХ

Глава шестая. Вид с Марсова Холма

Владимир Малженицер не успел позавтракать - до самой последней минуты он сидел в своей комнате, слушая новости по американскому военному радио. Да он и думал о завтраке. Известия с борта «Алгонкина-9» были куда приятнее, чем любая еда, которую он мог бы найти в Афинах. Его распирало от возбуждения. В артериях его мягкого приземистого тела шампанским пенились счастье и надежда, каких он не знал почти за все шестьдесят лет его жизни - правду говоря, куда более чем за шестьдесят. Когда вы - эмигрант без должных документов, вы можете приписать себе какой угодно возраст. Кто узнает, что вы врете?

Малженицер, все еще полный радостного возбуждения, вышел из автобуса у туристского центра. Его хорошее настроение не испортилось даже когда диспетчер Стратос сказал ему, что сегодня он будет сопровождать группу немцев, хотя он уже и был готов впасть в уныние. Он хотел не этого. Он хотел набитый американцами автобус. Возможно, богатыми американцами, и конечно, такими американцами, которые могли бы понять его радость по поводу новостей с Марса. Особенно с американцами, которые были бы рады получить восхваления по поводу великого подвига американцев, пославших корабль на Марс, возвращающийся ныне с невероятно живыми марсианами на борту. В любой другой день, может быть, немцы не показались бы ему второсортным товаром, подумал он, украдкой бросая взгляд на висевшее за плечом менеджера дневное расписание. Немцы тоже бывают богатыми и тоже интересуются космосом. К несчастью они казались уверенными в том, что его изобрели их Опель и фон Браун, и помощь экспатриированного русского им была не нужна.

Американцы были бы лучше.

Он увидел, что счастье вести сегодня англоязычную группу выпало его самому близкому среди прочих гидов другу - на самом деле, не такому уж и другу и не такому уж близкому - Теодоре Сенхилос.

Это можно было исправить. Малженицер знал, где сейчас могла бы быть Теодора. Она, видимо, тоже слишком поздно встала, чтобы позавтракать и, несомненно, заглатывала сейчас последнюю чашечку кофе в маленькой закусочной за утлом. Потому Малженицер весело помахал рукой менеджеру и поспешил туда. Он отмахнулся от официанта, пытавшегося предложить ему настоящий франко-американский тост на завтрак и сел рядом с пожилой женщиной.

- Не поменяетесь ли вы сегодня со мной? - начал улещать он.

- Помните, три недели назад, когда вашему внуку стало плохо в школе, я отвез по вашей просьбе ваших туристов в отель.

- И за эти три недели я трижды делала это для вас, -возразила она. Говорила она язвительным тоном, но она всегда так говорила. - И сколько же раз я должна вам платить за то одолжение? В любом случае, я говорю по-английски лучше вас.

- Но и по-немецки вы говорите лучше меня, - подлизывался Малженицер. Это была чистая лесть и полнейшая неправда. Он очень хорошо изучил немецкий - там, где быстро научиться говорить и понимать по-немецки увеличивало шансы остаться в живых.

Теодора распознала лесть. Ей стало весело, она фыркнула, но не стала опровергать его слов.

- И потому, - продолжал он, - мне нужно попрактиковаться в английском, чтобы к тому дню, когда моя виза будет подтверждена, я был бы готов.

- Ну, для этого у вас куча времени, - сказала она. Не то, чтобы она против обыкновения хотела сказать ему неприятное - она просто констатировала то, что, по ее мнению, было фактом. К несчастью, Малженицер часто думал так же, но не сегодня. Известия от Марсианской экспедиции были слишком восхитительны, чтобы оставлять место таким сомнениям.

- Но это время придет! Вы сегодня слушали радио? Я буду им нужен, Теодора. Где еще они найдут эксперта по советской космической программе?

- Конечно, в Москве! Не в Афинах же.

- Но в Москве нет таких людей, которые могли бы им понравиться, - указал Малженицер.

- Без визы и вы им не понравитесь, - сказала она, но уже мягче. Покачала головой. - Все те же мечты, Воля. Если бы вы были нужны американцам, они приняли бы вас двадцать лет назад, когда вы сбежали из Союза. И вы не были бы полуголодным гидом в Греции, тем более в Афинах, о которых вы так мало знаете. - Однако она смягчилась - немцы или американцы, какая разница? В конце концов, для женщины, свободно говорящей на шести языках, все равно кого вести.

- Хорошо, мы поменяемся, - нехотя сказала она, -Я скажу Стратосу. Но в благодарность вы заплатите за мой кофе.

Стратос был раздосадован сменой назначений.

- Я сам распределяю гидов по группам! - кричал он, как и всегда. Но, как и всегда, оставил все как есть. Стратос недолюбливал Малженицера - по мнению последнего, из-за того, что Стратос всю жизнь состоял в коммунистической партии Греции и потому не мог питать приязни к русскому, сбежавшему со своей родины на загнивающий Запад. Тем не менее, по этой же причине Стратосу приходилось держать в штате хотя бы одного русскоязычного гида. Это был вопрос скорее политики, а не бизнеса. Даже если бы в агентстве сделали вид, что русских вообще не существует, на его финансовые дела это повлияло бы очень мало - за месяц туристов из России не набралось бы даже на автобус. Но директора беспокоили не презренные деньги. Поэтому Стратос смотрел сквозь пальцы на то, что Малженицер говорил по-немецки и английски с сильным акцентом, даже на то, что он вообще не был греком, для того лишь, чтобы, когда торговые представительства Киева и Ленинграда разрешали своим сотрудникам на несколько часов отлучиться, чтобы ознакомиться с историей и культурой древней

Греции, у них был бы во время тура безупречный (и, прежде всего, аполитичный) говорящий по-русски гид.

В этом отношении Малженицер подходил как нельзя лучше. Когда он сопровождал русских, всю злость и обиду на Советы, что жили в его сердце, он прятал за улыбкой. Он понимал, что если Стратос будет им недоволен, то он потеряет работу. А за этим почти наверняка последует еще худшее, потому что правительство Греции скорее всего перестанет смотреть сквозь пальцы на его нелегальное положение.

А в умении скрывать чувства Малженицер был весьма искушен, поскольку это тоже помогло выжить молодому человеку, который, по несчастью, попал в плен при немецком наступлении в 1942 году… и который оказался настолько глуп, что воспользовался лучшим, по его мнению, способом выбраться из нацистского лагеря для военнопленных.

Малженицеру никогда не везло с правительством. Русское правительство отправило его на войну, где он попал в плен. Немецкое сделало все, чтобы уничтожить его. Греческое терпело его только потому, что он изо всех сил старался держаться тише воды, ниже травы. Ему не нравилось ни одно из них. Поэтому, как считал Малженицер, он как нельзя лучше подходил на кандидатуру американского гражданина - он видел, что американцы никогда не соглашаются со своим правительством, что не мешает им каким-то образом оставаться свободными и богатыми.

Малженицер был уверен, что он очень подошел бы Соединенным Штатам Америки, если бы ему удалось убедить этого кретина в консульстве выдать ему визу.

Итак, пока его туристский автобус тяжело протискивался сквозь переполненные афинские улицы, Малженицер оценивающе рассматривал своих сегодняшних клиентов, не забывая, тем не менее, о своей работе. Он не преминул указать на Адрианову Арку и храм Зевса Олимпийского - или на то, что осталось от них за тысячелетие небрежения и пару десятков лет кислых дождей. Он показывал лучшие рестораны и кондитерские, самые модные торговые улицы. Он показывал пассажирам смену караула эвзонов, Парламент и прочие государственные здания. Но все время он обращался к каждому из сидящих в автобусе, пытаясь наметить свою жертву.

В первых трех рядах подходящих людей не было - там сидели австралийские туристы-походники. Нечего было взять и с сидящих в конце автобуса. Правда, все они были американцами, но с виду никому из них не было больше двадцати пяти, и уж конечно, ни один из них не казался человеком, имеющим хоть какой-нибудь вес в государственном департаменте.

К удивлению Малженицера, остальными американцами были три чернокожих пары. Малженицер изучающе разглядывал их, двигаясь по проходу между креслами, держась за поручни. Похоже, черные путешествовали вместе. Что ж, понятно. Может быть, Малженицер не слишком знал, чего ждать от них, поскольку с черными никогда много не общался. Эти были не из тех, кого увидишь в кино - с плейером, танцующих на ходу под джаз. Не похоже и на то, что они были бы способны кого-нибудь пристукнуть. Они были очень модно одеты, согласно стилю американских туристов в жаркой стране - все три женщины и один из мужчин были в шортах, все в солнцезащитных очках. Все равно - надежд на удачу было меньше, чем он надеялся. Из того немногого, что он знал, он мог предположить, что пользы от них ему будет мало. Возможно, это были дантисты или какие-нибудь церковные деятели, поскольку никакие другие чернокожие американцы, по его мнению, не были достаточно богаты, чтобы путешествовать по Греции. В любом случае, они не казались влиятельными в той области, в которой ему было нужно.

Не слишком многообещающая ситуация. Утреннее радостное настроение Малженицера медленно начало ухудшаться. И все же он не собирался отступать. Пока автобус, поскрипывая, поднимался вверх по холму к ступеням Парфенона, Малженицер курсировал по проходу. Ему следовало бы стоять у микрофона, и водитель, глядя в зеркало, удивленно взирал на его спину. Но Малженицер решил сделать то, что обычно оставлял на конец экскурсии. Он прошел по автобусу от сиденья к сиденью, спрашивая, в какой отель хотела бы вернуться каждая из пар, тщательно прислушиваясь к акценту на случай, если вдруг он проглядел удачу. Однако все было как прежде, но Бог нынешним утром все же благоволил ему.

Один из чернокожих хмуро читал «Интернэшнл геральд трибюн», раскрытый на заголовке, гласившем:

«ПРЕЗИДЕНТ ОДОБРЯЕТ ПЛАН СЛЕДУЮЩЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ НА МАРС», а его супруга, обернувшись к сидевшей сзади нее другой чернокожей женщине, пожаловалась:

- Я не ожидаю доброжелательного отношения именно потому, что брат Джеффри заседает в Конгрессе, но все же я думаю, что здешнее посольство могло бы дать нам хотя бы компенсацию, как и всем американским гражданам в чужой стране, когда они теряют чемоданы с вещами при полете.

Брат конгрессмена!

Еще никогда Малженицер не был так близок к тому, кто обладал реальной властью в Америке - и как раз в тот день, когда американский президент объявил о начале новой марсианской программы! Как раз в тот день, когда это может оказаться наиболее кстати!

Владимир Малженицер вовсе не собирался предавать свою родину. Он даже-не думал, что сейчас именно это и делает. По мнению Малженицера, его страна сама предала его. Сначала она послала его, шестнадцатилетнего мальчишку, в Красную Армию, чтобы сражаться в Великой Отечественной войне против Адольфа Гитлера. Ну, это можно понять, и он безусловно это признавал. Гитлер двинул против СССР танки и самолеты, а также армии прекрасно обученных убийц, поэтому солдаты были жизненно необходимы. Юный Володя Малженицер был счастлив сражаться за родину. Если быть русским не было для этого достаточной причиной, то быть русским евреем - хотя и не считающим себя избранным, неверующим и даже необрезанным - это несомненно было причиной.

Но затем Верховное командование Красной Армии, следуя непонятно какой стратегии, бросило дивизию Малженицера - одну - против железного удара двух наступающих армий. Приказ был - выстоять любой ценой. Первому же советскому солдату, который посмеет отступить - пуля в лоб. Они не могли отступать. Они также не смогли выстоять против всесокрушающей мощи немецкого удара. Для солдат из дивизии, в которой был Малженицер, оставалось два пути. Можно было сдаться. Или умереть. Малженицер решил не умирать.

Чуть позже, обнаружив, что немецкий лагерь для военнопленных не лучше Освенцима, разве что не так эффективно уничтожает людей, он изрядно разуверился в том, что сделал правильный выбор.

Но затем в один зимний день, когда в будущем виделся только мучительный конец, в лагерь прибыла делегация. Они были одеты в форму, накормлены, важно расхаживали повсюду, щеголяя прекрасно сшитыми мундирами и офицерскими знаками. И они говорили по-русски! Они и были русскими. Эти люди прибыли из штаб-квартиры генерала Власова, и прибыли они с потрясающим известием.

- Храбрые русские солдаты! - призывали они. - Присоединяйтесь к нам! Мы создадим Русскую Освободительную Армию! Мы будем сражаться против предавших нас большевиков, пока не свергнем их порочный режим! Затем мы освободим нашу возлюбленную Россию!

Это звучало очень убедительно, чтобы не сказать великолепно.

Этот генерал Власов, как знал каждый солдат Красной Армии, не был ни хулиганом, ни троцкистом. Генерал Власов был награжден медалью самого Сталина за отвагу и искусство. В своей последней кампании он был взят в плен немцами, но ведь Малженицер и прочие заключенные лагеря тоже.

Поэтому юный Малженицер, уже почти девятнадцатилетний, вступил во власовскую армию, созданную из русских военнопленных и предназначенную сражаться на стороне Германии против своих братьев.

По крайней мере, его кормили. По крайней мере, он получил униформу взамен своих лохмотьев - еще тех, в которых он сдался, пусть даже это была немецкая форма. По крайней мере, по окончании войны Владимир Малженицер был все еще жив, и в этом он оказался счастливее двадцати миллионов своих соотечественников.

Но затем счастье от него отвернулось.

Когда Германия капитулировала, власовцам тоже пришлось капитулировать. Теперь удача повернулась лицом к немцам. Их согнали в лагерь для военнопленных и затем, через действительно очень короткий срок, через год или два, им позволили вернуться по домам. А власовцев погнали в Гулаг.

Вот так девятнадцатилетний Малженицер превратился в тридцатилетнего Малженицера прежде, чем хрущевская амнистия опустошила некоторые лагеря, и совершенно не готовый к этому Малженицер вновь оказался свободным человеком. Или свободным, как и каждый советский гражданин с позорной отметкой в паспорте.

Годы Гулага не пропали для Малженицера впустую. Очень рано он нашел полезного друга в лице пожилого человека по имени Костя Гершуни.

Костя был немолод, но силен, более того - он когда-то был ученым - ракетчиком. Он лично знал Циолковского. Ему даже разрешали выезжать за границу! Долгими лагерными ночами Костя с гордостью рассказывал жадно слушавшему. Малженицеру об этих замечательных днях. Ему было разрешено посетить только что образованное Берлинское Немецкое Ракетное общество. Он даже однажды пересекал Атлантический океан, чтобы побеседовать с американцем Годдардом на его полигоне для игрушечных ракет в Уорчестере, Массачусетс, США. Это были волшебные путешествия, рассказывал старик Малженицеру, улыбаясь сквозь слезы, но они стоили ему слишком дорого. Именно из-за этих связей с Западом он в числе первых попал в лагерь во время параноидальной сталинской чистки в 1930-х.

Но именно эта запись в протоколе сделала его жизнь в лагере сносной для старика. Когда в 1947, после окончания Великой Отечественной войны, вождь решил поддержать обретенный Советским Союзом блестящий статус супердержавы, это означало - готовьтесь к созданию ракетного оружия и космическим полетам. А основой для этого была ракетная техника и сопутствующие науки. Это освободило Костю Гершуни от отупляющего физического труда в тундре и привело его к новому назначению - помочь построить на пустом месте новый космический город Байконур. Поскольку Малженицер блестяще успевал по математике в школе, старик смог взять с собой своего младшего товарища.

Итак, за пару десятков лет со дня своего освобождения Малженицер медленно достиг почти почетного положения. Он никогда не был значительной фигурой в советской космической программе. С тех пор, как он помогал строить Байконур, его оставили работать здесь. Однажды он делал кое-какие расчеты для Шкловского. Он помогал рассчитывать орбиты для дюжины космонавтов. Ему доверили проверять программу отправки первого зонда «Венера» на Венеру - ему и многим другим потому, что проверяющих самих постоянно проверяли. В конце концов, ему даже разрешили присутствовать на заседании Международной Федерации по Космонавтике в Вене. Именно этого случая он и ждал. Он плюнул на пенсию и отправился в американское посольство просить убежища.

Американцы не приняли его.

Есть инструкции, сказали ему, у них связаны руки. Он признал то, что был в армии Власова, так ведь? А власовские армии были на самом деле нацистскими частями СС, разве не так? Что же, иммиграционные законы весьма строги. Никаких бывших нацистов или тех, кто служил в боевых частях нацистской партии, пуритански чистые Соединенные Штаты не принимают… разве что, конечно, какая-нибудь влиятельная персона действительно захочет дать ему гражданство - тогда к чертям все иммиграционные законы. Но никому не была нужна такая мелкая рыбешка как Малженицер. Уходите, сказали ему. Вы ведь еврей? Так попытайтесь уехать в Израиль, там должны принять вас.

Израиль принял его, но Малженицер обнаружил, что там не очень любят бывших эсэсовцев, даже если у них родителями были евреи.. Поэтому Малженицер счел за благо, когда ему удалось бежать в Грецию под прикрытием туристической визы.

С тех пор он там и остался.

В Греции не было работы для специалистов по космосу. С другой стороны у греков человеку, говорящему на нескольких языках, способных запомнить наизусть историю Золотого века Перикла и изложить ее туристам, можно было найти работу, хотя и не высокооплачиваемую. Так Малженицер стал туристским гидом. Он думал, что и умрет гидом. Пока не появились марсиане.

Уродливые, мерзкие твари, нежно думал Малженицер, вряд ли разумные, невзрачные животные размером с терьера, с телом тюленя и паучьими лапками - что за дело?

Это же марсиане!

Они, как ничто со времен первых шагов человека по поверхности Луны, вдохнули жизнь в заглохшее было освоение космоса. Теперь же президент Соединенных Штатов с определенностью заявил - это как раз было в газете, - что будет отправлена еще одна марсианская экспедиция! Самое большее через несколько лет еще один флот космических кораблей поднимется на орбиту с выжженной площадки на мысе Канаверал…

И они унесут - может быть, унесут - Владимира Малженицера из Афин.

На древних неровных камнях площади на вершине Акрополя Малженицер собрал всю паству - точь-в-точь как апостол Павел однажды на Ареопаге, что был как раз напротив.

- Этот храм Парфенон, - пробубнил он, - был построен великим художником Фидием две тысячи пятьсот лет назад. Он жестоко пострадал до время освободительной войны против турок. Затем он был ограблен… пострадал еще больше, - быстро поправил он себя. Он говорил не с немцами или русскими - кое-кому могло не понравиться упоминание о лорде Элджине как о грабителе, - когда многие наиболее ценные фрагменты скульптур были увезены в различные музеи мира. Весь этот мрамор был добыт из горы, которую вы можете увидеть у меня за спиной, и доставлены сюда. Мраморные блоки складывали без известкового раствора, способом, который применялся в течение многих столетий. Почему этот храм зовется Парфеноном? Потому что он был посвящен богине Афине Партенос, что значит - девственница. А почему холм, на котором мы сейчас стоим, зовется Акрополь? Потому что по-гречески это означает высокое место. Это была самая высокая точка древних Афин. Теперь, - закончил он, - у вас есть сорок пять минут чтобы побродить, пофотографировать, может, выпить прохладительного напитка в кабачке у подножья лестницы. Встретимся в автобусе… - обычная лекция еще не была закончена. Он по обыкновению умолял не опаздывать и путал, что автобус уедет без тех, кто опоздает. Но туристы попались опытные, - эту страницу инструкций они знали не хуже его, и группа начала рассасываться.

Это было на руку Малженицеру. Он не спускал глаз с одной из трех пар. Когда они повернулись и зашагали прочь, он ловко встал у них на пути, улыбнулся и обратился к чернокожему брату конгрессмена:

- Не хотите ли пройтись вместе со мной? Здесь наверху есть несколько особенно удачных точек для фотографирования - может, вы хотите, чтобы я щелкнул вас всех вшестером?

Конечно, они хотели.

Среди вещей, которые Малженицер знал очень хорошо, было умение очаровать туристов - это приносило чаевые. Он прочел им свою лучшую лекцию за всю свою карьеру - о Фидии и огромной исчезнувшей статуе, о разрушенном сооружении, которое когда-то было воротами, через которые выходили к Парфенону - об Ареопаге. Ареопаг - вот ключевая точка. Он подвел их к этому моменту с изяществом.

- Именно с этого камня, - показал он, - апостол Петр проповедовал к афинянам, и с этого же камня был проклят за преступление Орест. Вы знаете, почему Ареопаг так называется? Это может быть переведено как «Холм бога войны». Марсов Холм. Возможно, - сказал он, сверкнув глазами, - какой-нибудь богатый американец купит его и увезет в Штаты, поскольку Америка вне всякого сомнения имеет сейчас право на все, что связано с Марсом! О, я действительно в восторге от ваших ученых! Я сам много лет работал на советскую космическую программу прежде, чем мне удалось бежать. Я участвовал в расчетах многих посадок, в расчете марсианской орбиты… Можно сказать, что я, - резко добавил он , - что я практически был в свое время главным специалистом по исследованию Марса. Но теперь…

Он улыбнулся, пожал плечами и перешел к следующим прославленным памятникам Греции. Но он знал, что привлек их интерес.

К тому времени, когда автобус был готов к отправке, он успел обменяться с ними соболезнованиями по поводу недостатков неряшливых приспособленцев-дипломатов, служащих в американском посольстве. Он поразил их кратким курсом истории советских, немецких и американских космических исследований. Он выяснил, что высокий, неприступный человек по фамилии Байард -юрист; полный, с дурацкой маленькой бородкой и почти белой женой - бизнесмен, занимающийся недвижимостью. А человек по имени Тэтчер, слава Богу, действительно был братом конгрессмена от Иллинойса! И еще он получил приглашение - слегка прохладное - посетить их в отеле и выпить с ними сегодня вечером.

Когда тур закончился, сердце Малженицера пело. Наконец-то Америка стала для него возможной! Какими бы марсиане ни были мерзкими и жалкими, они послужили его целям. Американцы хотят высадить на Марс свою следующую экспедицию, и теперь, когда у него нашелся возможный союзник и помощник, он сможет еще в этом поучаствовать!

В отеле Джорджетта Тэтчер заявила мужу:

- Я не хочу связываться с этим человеком, Джеффри. Может, он шпион или еще что-нибудь такое.

- Лапочка, - рассудительно ответил ее муж, - да что мы такого знаем, чтобы за нами шпионить?

- Я имею в виду - не русский шпион. Может, цэрэушник. Или (IRS).

Ее муж как раз пил. Как любой американский бизнесмен, при звуке «IRS» он вздрогнул и чуть не пролил виски. Но это было лишь мгновенное замешательство.

- Нечего беспокоиться, - сказал он.

- Ну, да, - сказала Джорджетта Тэтчер. Затем, быстро меняя мнение, продолжила: - Ладно, в любом случае действительно было бы интересно узнать побольше об этом человеке. Может, я даже смогу прочесть в церкви лекцию о нем.

- Конечно, - согласился Тэтчер. Он привык к тому, что его супруга делает диаметрально противоположные заявления - за и против чего-либо нового, но затем почти всегда выбирает новизну. Джорджетта могла сбить мужа с толку, но никогда не надоедала ему.

Джефф Тэтчер не был ни дантистом, ни министром, но его отец был первым, а отец Джорджетты - вторым. Тэтчеры поженились и начали свою взрослую жизнь как раз вовремя, чтобы воспользоваться благами революции в гражданских правах. Сбережения дантиста и изощренное хитроумие министра позволили этим двоим поступить в Северо-Западный Университет, где они и встретились, а потом поженились. Ни сам Тэтчер, ни его брат не последовали по стопам отца в деле лечения зубов. Старший, Уолтер, выбрал юриспруденцию, затем политику. Он уже второй срок заседал в Палате представителей, и имя сенатора от Иллинойса даже иногда упоминалось. В финансовом смысле Джеффри даже опередил брата. Он специализировался по управлению бизнесом. Благодаря тому, что они родились тогда, когда родились, и благодаря тому, что у них были такие родители, оба брата очень скоро опередили своих предков. Джеффри вместе со своим шефом отметил день перед присуждением степени и в заключение получил отличную работу в большой корпорации, которая хотела улучшить свой имидж в смысле расового равенства.

Это событие стало переломным. Ни Джон Браун, ни Гарриет Бичер-Стоу не могли даже и представить себе, как потом сложилась жизнь Тэтчеров. Федеральное Жилищное Управление дало им ссуду в восемнадцать тысяч долларов на приобретение дома с четырьмя спальнями в северо-западном пригороде - теперь в нем был плавательный бассейн, солярий и инфляция примерно в четверть миллиона. Когда Джеффри решил начать собственное дело, Управление Малого Бизнеса ссудило ему денег, и теперь он был президентом страховой компании, с годовым доходом в шесть миллионов долларов премиальных. Пригородная методистская церковь либерально приняла в ряды своих прихожан первую чернокожую чету (но очень респектабельную чету) из тех, что жили в округе, и очень быстро избрала Джорджетту Тэтчер председательницей своего совета по общественным делам, а вскоре после этого и членом правления местной школы. Детей у Тэтчеров не было. Но они преуспевали, и у них в гараже стояли две последние модели БМВ, к тому же каждый год они отправлялись в тур по Европе.

Они сидели в баре, ожидая Малженицера - типичная пара средних лет - слишком молоды для гольфа, но слишком стары для джаза, и они это осознавали. Джеффри пил коктейль, Джорджетта взяла на пробу оузо. Она была в бледно-голубом шелковом костюме, он - в пиджаке стиля сафари блекло-песчаного цвета - оба одеты так же изысканно, как и другая пара по соседству с ними.

- Мы того гляди пропустим представление на досках,-сказала Джорджетта, наливая немного воды в бокал и глядя, как оузо становится молочно-белым. Она не жаловалась, она только еще раз напоминала.

- Но мы как раз успеем к бузуки, - примирительно сказал ее муж. Они собирались - не по инициативе Малженицера - пройтись по ночным Афинам, пообедать в греческой таверне с музыкой и попасть на представление son et lumiere в одном из древних амфитеатров. Джеффри это казалось более интересным, чем пить с этим противным старым иностранцем, но Байард и Свенсон поговорили с ним, и он изменил свое мнение.

- Вот и он идет, - сказала Джорджетта Тэтчер, уставившись в свой молочно-белый напиток.

- Пусть подойдет, - сказал Джеффри. Он не смотрел по сторонам. Его немного удивлял этот человек, который ясно дал понять, что не ожидает платы за этот вечер, но вне всякого сомнения не отказался бы от чаевых. Или чего-нибудь еще: по опыту Джеффри, всем чего-то было нужно. Но это было правильно - ведь Джефф Тэтчер и сам так поступал.

Время от времени Владимир Малженицер бывал во всех больших отелях Афин, не в тех, что служат причудливой ловушкой для туристов, но в действительно элегантных, которых никогда не заказывают туристские брокеры. Короче говоря, это декадентское изобилие угнетало его. Но сейчас все было по-другому. Он с удовольствием осматривал вестибюль. Его не поражали ни зеркальные стены, ни огромный золотой маятник Фуко, высотой в шесть этажей. Что действительно производило впечатление на Малженицера, так это деньги. Он до гроша знал, сколько стоили комнаты, еда и напитки в таких местах. Американцы! Как чудесно, как по-американски это - иметь средства, чтобы столько переплачивать, да еще почти получать от этого удовольствие!

Он оглянулся, нахмурился, когда портье чуть не назвал его по имени и стал торопливо пробираться между столиками бара к дальнему концу вестибюля.

- Миссис Тэтчер, мистер Тэтчер, - он лучезарно улыбался, стараясь не показывать золотые зубы - американцы это считали вульгарным, и он это знал. Он торжественно вынул маленькую коробочку шоколадных конфет. - Небольшой подарок для еще большего удовольствия от пребывания в Афинах, - сказал он, отдавая ее.

- Как мило, - сказала чернокожая женщина, снимая с коробочки ленточку медного цвета, стараясь не повредить маленькую веточку сирени под бантом. Малженицер одобрительно смотрел, как бережно она открывает коробочку - ведь он заплатил восемьсот пятьдесят драхм за восемь шоколадных конфет, и он оценил ее осторожность.

- Смотри, Джеф, - сказала она, - конфеты!

- Вы очень любезны, - сказал Тэтчер. - Не хотите ли подняться наверх, мистер Солженицын? Наши друзья не простят нам, если мы не дадим и им поговорить с вами.

- О, конечно! - вскричал Малженицер, польщенный тем, что его просили подняться в комнату отеля - это было почти как приглашение в чей-нибудь дом. - Но, могу ли я вас попросить… Моя фамилия Малженицер, а не Солженицын, хотя, честно говоря, - подмигнул он, - очень лестно, когда вас путают с этим великим русским, величайшим из мировых писателей!

- Ваша правда, - сказал Тэтчер. Он записал его имя на чеке и пошел к лифту, Малженицер вслед за ним. Лифт двигался так плавно, что Малженицер вряд ли замечал, как они проезжали этажи. - Это в конце холла, - сказал Тэтчер, указывая путь.

- Да, хорошо, - с удовольствием ответил Малженицер. Все лучше и лучше! Комнаты в конце холла не были просто комнатами - это были номера люкс. О, как же он был прав, выбрав этих черных американцев, убеждал он себя, улыбаясь и болтая, пока они шли через холл.

Это действительно был люкс. Не один из тех больших люксов, в которых останавливаются настоящие богачи или политически важные персоны, но все же эти гостиная и спальня стоили за ночь больше, чем Малженицер зарабатывал за месяц. Здесь были и остальные две пары. Они элегантно поднялись, приветствуя вошедших Тэтчеров и Малженицера. Мужчины пожали друг другу руки.

- Вам надо выпить, - сказал тот, которого звали

Байард. Он показал рукой на буфет. Малженицер увидел виски, бурбон, два сорта ликера, полдюжины этих сладких американских поп-содовых напитков, а рядом с ними блюда с канапе, вафлями или тостами, даже розетку с икрой. - Что вам угодно? Семь и семь будет как раз, мистер Мал… Малжен…

- Малженицер, пожалуйста. Прошу прощения, это такая труднопроизносимая фамилия… - извинился он. -Не могли бы вы называть меня Воля? Это краткая форма моего имени Владимир.

- Конечно! - тепло сказал Байард, но его жена возразила:

- Но не будет ли это звучать так, будто мы обращаемся к вам как к слуге? - Гвен Байард преподавала в чикагской средней школе французский язык до того, как бизнес с недвижимостью, которым занимался ее муж, начал процветать, и она прекрасно понимала разницу между tu и vous. -

- Но я и есть ваш покорный слуга, дорогая моя леди,-галантно сказал Малженицер. - В конце концов, здесь, в Греции, я только жалкий туристский гид, хотя у себя на родине я много лет был в нашей космической программе кое-кем более заметным.

- Да, - сказал Тэтчер. - Я хотел поговорить с вами об этом. Садитесь же! Вы уже выпили, чтобы Тед налил вам еще?

Малженицер моргнул. Он еще даже не пригубил. Считалось ли у американцев оскорблением, если тебе налили, а ты не выпил это сразу? Он глотнул, почти поперхнулся приторно-сладкой содовой, которой было разбавлено виски и все-таки сумел проговорить:

- Да? Вы хотите узнать о советской космической программе? Что ж, хотя я несколько лет не занимаюсь ей, но моя работа состояла в расчете баллистических орбит - о, уверяю вас, для сугубо мирных целей…

- Вы говорили о Марсе, - перебил его Байард.

- Марс? Да-да. Я много занимался расчетом орбиты…

- Я имею в виду Марсов Холм.

- Марсов Холм? - Малженицер потерял нить разговора. Он нахмурился и отпил еще глоток.

- Вы сегодня рассказывали нам об -›том. Тот маленький холм у Акрополя. Вы как-то еще называли его.

- О да, конечно, Ареопаг, - просияв, воскликнул Малженицер.

- Марсов Холм. Холм, с которого проповедовал святой Павел. Конечно, - добавил он, пытаясь разобраться, чего добиваются эти чернокожие. - Но в этом случае Марс обозначал не планету, а древнего бога.

- Но ведь это правильное название? В смысле, по-английски, - напирал Байард. Казалось, что это действительно беспокоит его. Когда Малженицер неохотно кивнул, Байард расслабился и окинул своих друзей торжествующим взглядом. - Что же вы, мистер… Воля, вам же еще осталась пара глотков! Кончайте с этим, и я налью вам еще!

- У них такие прелестные названия, правда? - сказала миссис Свенсон, предлагая Малженицеру поднос с канапе, пока Байард снова наливал ему в бокал.

- Конечно, - сказал Малженицер. Он вовсе не был уверен, что понимает, о чем речь, но его «конечно» можно было расценить как «конечно, я с удовольствием возьму канапе». Он взял ближайшее. Оно оказалось намазанным каким-то сладким мягким сыром с тонким ломтем бледного и почти безвкусного перца сверху. Он куда больше предпочел бы икру, хоть она и была красной, но он не знал, как попросить. И потому он занялся вновь наполненным бок;июм. Напиток был тягучим и сладким, как детское питье, но с привкусом алкоголя, и Малженицер начал ощущать его действие.

- Поговорим о деле, - любезно сказал Джефф Тэтчер.

Малженицер спрятался за еще одним вежливым «конечно». Он даже сумел удержаться от вопроса, хотя и не мог представить себе, о каком деле идет речь, разве что… разве… Он не смел и подумать, что это «разве что» может быть тем самым, о чем он так безнадежно мечтал.

- Мне кажется, что вы говорили, будто вы были специалистом по Марсу в советской космической программе? - резко спросил Тэтчер, почти как судебный следователь, записывающий на пленку основные показания прежде, чем подвести обвиняемого под высшую меру.

- О да! - Затем, взяв себя в руки: - Да, конечно. На Байконуре. Много лет. Я работал по многим направлениям в советской космической программе, в частности рассчитывал марсианскую орбиту. Вы помните наш орбитальный проект?

Было совершенно ясно, что нет. Малженицер внутренне вздохнул, но на его губах по-прежнему была легкая улыбка и говорил он беспечным тоном.

- От нашего марсианского корабля требовалось выйти на сильно наклонную орбиту вокруг планеты. Она не могла быть точно полярной - у нас нет такой маневренности, как у ваших великолепных кораблей - но она была рассчитана так, чтобы за семь недель орбитер мог снять карту примерно 93,8 процентов поверхности планеты. Картографированием, - пояснил он, - я имею в виду, естественно, не обычные съемки. Нет, конечно, нет! В дополнение к оптическим системам у нас были приборы инфракрасного и ультрафиолетового диапазона, также радар для нанесения контуров на карту, магнетометры, всякое тонкое оборудование. И, - добавил он, неодобрительно пожав плечами, - орбиту и коррекцию курса рассчитывал я. - И, если честно, еще сорок пять человек. И все же это не было ложью. Малженицер решил не лгать, по крайней мере в том, где его ложь могли раскрыть. Хотя риск был невелик. Откуда американцам знать в точности, кто и что делал на Байконуре, когда даже Советы не знали своих работников по именам?

- Что это? - удивленно спросил он, когда мистер Свенсон вынул что-то из кейса и протянул ему.

- Если вы знаете Марс, - сказал Свенсон, - то вы знаете, где находятся эти места?

Малженицер уставился на бумажку. Это была карта Марса. Не очень-то хорошая. Ее, наверное, вырвали из международного выпуска «Ньюсуик». Но на ней была вся планета - оба полушария в проекции Меркатора.

Он взглянул на пристально смотрящих на него людей, затем вынул из кармана пенсне. Протер линзы маленькой салфеточкой, которую дал ему мистер Байард и изучил карту.

- Да, это Марс, - нерешительно сказал он, не понимая, чего от него хотят.

- Но конкретные места, - настойчиво повторил Свенсон, - вы знаете, что это за места?

- Он имеет в виду те, у которых приятные названия, Воля, - помогла ему жена Свенсона. - Как вот это, Лакус Солис, видите?

Малженицер уставился на нее, затем склонился над картой.

- Да, Лакус Солис, - сказал он. - Или, по-английски, Озеро Солнца. Конечно, это на самом деле не озеро, вы сами понимаете. Всем этим основным подробностям рельефа названия были даны очень давно астрономами, у которых не было очень хороших телескопов. Они, возможно, считали, что это на самом деле озеро, но мы теперь знаем точно, что на всем Марсе свободной воды в любом состоянии не наберется на такое большое озеро!

- Озеро Солнца, - задумчиво сказал Байард. - Сан-Лейк драйв? - Он пожал плечами и ткнул в карту пальцем. - А это?

Малженицер посмотрел туда, куда указывал палец.

- А, это Олимпус Монс. Это гора, настоящий вулкан,самый высокий из вулканов, обнаруженных в солнечной системе. Сейчас, естественно, потухший.

Миссис Свенсон поджала губы.

- Я не знала об этом «Монсе». Это, знаете, звучит приятно, даже как-то… сексуально.

- Мы можем называть ее горой Олимп. Олимпус Маунтэйн паркуэй? Маунт Олимпус драйв? - сказал ее муж.

- Уже вторая «драйв», дорогой, - заметила миссис Свенсон.

- Запиши названия - попозже разберемся, - скомандовал муж. - О'кей, Воля. А остальные названия?

- Дайте же ему еще выпить, - добродушно сказал Тэтчер. - Вы что, не видите, что слишком рьяно взялись за него?

Пей тут или не пей, решил Малженицер, но насели они на него действительно весьма изрядно, и, что больше всего его тревожило, он не понимал, ради чего он сейчас старается. Каждое название, которое он читал на карте, вызывало некую реакцию. Он не понимал, к чему все это. Валлес Маринерис показалось им скучным, хотя по размеру она далеко превосходила Гранд Каньон. Утопиа Планита - в ответ отрицательно покачали головой.

- Видели мы Утопию в Шомберге, - загадочно сказал Байард, и, когда Малженицер ухватился за Хризе Планита и рассказал им, как там опустился американский «Вайкинг», Байард только и заметил:

-  Как-то религиозно звучит.

Затем мужчины снова сели, глядя друг на друга. Байард кивнул Свенсону. Свенсон кивнул Тэтчеру. Тэтчер сказал:

- Думаю, пора еще выпить. - Казалось, он доволен, хотя Малженицер и не видел для этого причины. Свенсон тоже выглядел довольным, он весело болтал, наливая всем по новой, Байард, вставший, чтобы ему помочь, тоже.

- Надеюсь, я был вам полезен, - уныло сказал Малженицер.

- О да, Воля, - лучезарно улыбнулся Байард. - Идите сюда. Сейчас поговорим о деле. Мне кажется, вы сможете помочь нам в небольшом проекте, который мы собираемся осуществить вблизи Чикаго.

В жизни Малженицера и раньше бывали моменты триумфа - хотя и немного, - но, конечно, ни один не шел в сравнение с этим! Его охватил жар. Малженицер попытался подняться из глубокого кресла, чтобы взять «освежающее» - это уже, кажется, четвертый бокал? - думал он. Но какое это имеет значение! Когда же и отпраздновать это, если не сейчас?' Чикаго! Он смаковал это слово, глотая новый напиток. Он даже не ощущал сладкого лимонного вкуса. Он смаковал это восхитительное слово. Чикаго - это Америка.

Правда, в замешательстве говорил он себе, он не слышал о каких-либо космических сооружениях вблизи Чикаго. Нет. Такое было в Хьюстоне, или на мысе Канаверал, или в Ванденберге в Калифорнии, или в Хантсвилле в Алабаме. А Чикаго, как был почти уверен Малженицер, находился значительно севернее, поэтому там не могло быть, по крайней мере, посадочной площадки - только русские сажали корабли в холодной зоне, потому что выбора не было.

Малженицер ощутил легкое разочарование. Он видел столько снимков мыса Канаверал - с его песками, крокодилами и пальмами, голубым Атлантическим океаном на востоке… Дурак, сказал он сам себе, пальмы есть ив Афинах. Америка - это космос\ Америка - это Америках Он поймал себя на том, что потеет от радости.

Малженицер украдкой вытер лоб салфеткой, волнуясь, как бы кто не заметил. Он старался сидеть прямо, внимательно следя за тем, что происходит. Чернокожий по имени Свенсон взял несколько напечатанных страниц из папки со штампом стенографистки отеля и серьезно заговорил. Малженицер вздрогнул, когда уловил волшебное слово консультант.

- Да-да, - сказал он, сияя, - консультант. Конечно. Если мой опыт может пригодиться. Я был бы счастлив работать для американской космической программы в любом качестве.

Он остановился. Свенсон покачал головой.

- Это не космическая программа, мистер… Воля. Мы говорим о частном бизнесе. Я думал, что ясно дал это понять.

- О, - сказал Малженицер, - А. - Он еще глотнул из бокала. - Да, я понимаю. Я слышал об американских частных космических программах. Чудесно, что они есть. Конечно, поскольку у меня только советские данные, я мало знаю об этих частных проектах…

- Это не космос. Недвижимость.

- А, - слабо кивнул Малженицер. - Строительство. Недвижимость.

- Трое из нас образовали, видите ли, нечто вроде консультационной организации. Чтобы помочь в осуществлении строительства.

- Это первоклассный участок, рядом с Баррингтоном, - вставил Байард. - Тридцать один акр в сельской местности, но со всеми городскими удобствами, такими, как вода, канализация… Все. В основном дома с тремя спальнями, каждый площадью около половины акра. Модели домов почти готовы, и улицы уже проложены. Но, видите ли, я не знаю, как их назвать.

- Да, конечно, - сказал Малженицер, на самом деле ничего не понимая. Он взял бумагу, которую пододвинул к нему Свенсон и посмотрел на заголовок. Он гласил:

ДОГОВОР

между Теодором Байардом, Виктором С. Свенсоном и Джеффри Тэтчером, ассоциация «Марсов Холм», с ограниченным партнерством и (пропуск) Солженицером, постоянным русским представителем в Афинах, Греция.

- Придется изменить имя в контракте, - извинился Свенсон. - Я не был уверен, правильно ли продиктовал.

- Да, для определенности, - кивнул Малженицер, пытаясь понять смысл этого документа.

- Но это прекрасно, - сказал Байард. - Мы назовем все предприятие «Марсов Холм»! Мы назовем улицы согласно марсианской географии - думаю, никто еще не додумался до этого!

- И это так кстати, - добавила его жена. - И в любом случае, хватит называть улицы в честь Гарварда, Принстона, Йеля или именами президентов, или по названию деревьев и птиц. Нам было нужно нечто действительно новое.

- И поскольку мы никогда без вас до этого бы не додумались, - добродетельно закончил Тэтчеру- мы решили, что просто нечестно было бы не взять вас консультантом. С авторским гонораром за каждый проданный дом. И аванс в счет вашего гонорара.

- Итак, - сказал Свенсон, - если вы соблаговолите подписать соглашение…

- Я выдам вам ваш аванс наличными прямо сейчас, -улыбнулся Байард, открывая бумажник. - Двести американских долларов. Посмотрим - по сегодняшнему утреннему курсу за доллар давали примерно триста тридцать песет…

- Драхм, дорогой, - упрекнула его жена.

- Я имел в виду драхмы. - Байард отсчитал двадцать. шесть тысячедрахмовых банкнот. - Мы очень благодарны вам, мистер… Воля. Пожалуйста, укажите в соглашении ваш адрес, чтобы чтобы мы знали, куда высылать ваш гонорар. И… вот так, хорошо. Я был бы рад пригласить вас пообедать с нами, но мы еще раньше запланировали другое…

- Но сначала, - сияя, сказал Тэтчер, - выпьем в последний раз. За Марсов Холм! За лучшее из новых предприятий в северо-западном графстве!

Нетвердо шагнув в плавный до головокружения лифт, Малженицер ощутил настоятельную потребность помочиться. Пошатываясь, он с достоинством пересек вестибюль, холодно кивнув ночному портье, и вошел в мужской туалет.

У него действительно были двадцать шесть тысяч драхм, верно. Почти месячный заработок. Хорошие деньги. Но у него не было визы.

С другой стороны, думал он, опираясь рукой о твердую холодную эмалированную крышку унитаза, чтобы не шататься, он определенно попал в милость, в некую милость у настоящего брата настоящего американского конгрессмена. Так что будут кое-какие основания сослаться на этого конгрессмена при следующем визите в американское консульство. Возможно, что вице-консул, эта баба с каменным сердцем, даже выслушает его.

Торопясь из отеля к площади, где он мог поймать автобус, чтобы добраться до дома, он размышлял: «Сначала новый костюм. Деньги для этого очень кстати! Затем написать письмо конгрессмену. Затем, когда получу ответ, конечно, он будет достаточно вежлив, чтобы ответить мне, еще раз отправлюсь в консульство. И тогда…»

Он не мог представить, что будет за этим «и тогда», но, быстро шагая по жарким влажным улицам Афин к автобусной остановке, он решил, что, в конце концов, счастье, может, и улыбнется ему.

Когда десятью минутами позже три чернокожих пары спустились в вестибюль, они были чрезвычайно довольны собой. В маленьком греческом такси места для всех шестерых не было, поэтому они разделились. Жены поехали первыми. Мужчины, улыбаясь, толпились вокруг швейцара, пока он, неистово свистя, подзывал другое такси. Они не выпивали бокал одним духом, как Малженицер, но все же немного приняли и поэтому были в хорошем настроении.

- Кажется, дождь собирается, - заметил Свенсон.

- А, все равно, - сказал Тэтчер. - Завтра утром будем в Каире.

- Да и какое нам дело до маленького дождичка, когда мы только что выбили у федеральных властей кучу: денег?

Все трое рассмеялись от души, и Свенсон восхищенно произнес:

- И все это нам стоило каких-то двух сотен баксов! Вы, двое, не забудьте внести свою долю!

- В любой момент, - сказал Тэтчер. - Но не забывайте, что мы еще должны выплатить старику Воле его гонорар -как там, пять долларов за дом?

- Я говорил три, - запротестовал Свенсон, оборачиваясь к юристу.

- Да не жадничай, - упрекнул его Байард. - Я написал пять, когда мы составляли контракт. Иначе он вообще никакого гонорара не получил бы, а это выглядело бы незаконно.

- Ну, ладно, - с сомнением сказал застройщик. Затем ухмыльнулся. - Какого черта! Шестьдесят шесть домов. Значит, чуть больше сотни с каждого из нас. Ты уверен, что все в порядке, Тед?

- Абсолютно, - ответил юрист. - Посмотри на факты. Строительство вполне реально. Ты на самом деле собираешься следовать нашим советам как консультантов. Мы совершили поездку в Афины, чтобы привлечь еще и этого консультанта. Мы посвятили ему целый день, все мы, вместе с нашими женами. Мы даже подписали контракт -нет, это железно. Я буду держать под контролем проверку лично для вас двоих, ежели власти будут оспаривать сделку.

- Сотня с мелочью с каждого, и мы окупим всю поездку! - восхищенно сказал Свенсон. - Джефф, это же был прямо-таки мозговой штурм!

- Черт, это блестяще! - согласился Байард. А Тэтчер, наслаждаясь их респектабельностью, энергично пожал плечами.

- Каждая маленькая налоговая скидка идет на пользу,- сказал он. - Особенно в пару тысяч долларов каждая! - Затем, когда такси наконец показалось и вспотевший швейцар открыл перед ними дверь, воскликнул: - Эй!

Остальные остановились.

- Ты что, забыл бумажник? - спросил Свенсон.

-  Нет. Кое-что вспомнил! Каир!

- Ну да, мы летим туда завтра утром. И что? На лице Тэтчера сияла неземная улыбка.

- Пирамиды! Сфинкс! Все эти египетские штучки, понимаете? Вы собираетесь после «Марсова Холма» делать еще одну застройку? Может, мы найдем погонщика верблюдов или кого еще…

- И создадим еще одну консультационную группу? Ох, Тед! - заорал Свенсон. - Слушайте! Вы понимаете, что мы здесь нашли? Каждый год! Китай! Индия! Рио-де-Жанейро, черт побери - ребята, если мы сделаем все

как надо, мы получим налоговые скидки, что окупят наши поездки на десять лет!

- И, - целомудренно сказал Байард, - каждый доллар получен абсолютно законным путем!

Глава седьмая. «Сайнтифик америкэн»: «Блуждания марсианского полюса»

Потрясающая находка экспедиции Сирселлера - обнаружение на Марсе живых марсиан - несомненно является наиболее неожиданным, открытием, которое можно было ожидать от проекта НАСА, но кроме этого есть и множество других открытий. Данные, полученные экспедицией, привели к пересмотру некоторых весьма уважаемых теорий, касающихся строения коры планеты и в то же время послужили новым подтверждением для других теорий.

Даже из предварительных, к сожалению, весьма ограниченных по времени, исследований туннелей и более крупных пустот, населенных марсианами, были получены образцы скальных пород, а также данные по геологическому строению намного более полные и детальные, чем полученные до открытия путем бурения.

В строении коры наблюдается много старых (до миллиарда лет до н. э.) трещин и разломов, многие из них простираются вертикально на два или более километров, судя по данным сейсмозондов. Некоторые из разломов содержат жидкую воду.

Остальные, менее глубокие, находящиеся ближе к поверхности, заполнены льдом и клатратной грязью. Откуда же взялась вода? Северная полярная шапка содержит значительное количество воды, хотя она, в основном, покрыта сезонными накоплениями замерзшей двуокиси углерода, но больше нигде в атмосфере или на поверхности Марса нельзя найти воду. В любом случае, вода в марсианских катакомбах - древняя вода. Хотя определение возраста льда, жидкой воды и клатрата не может быть окончательным до того, как образцы будут доставлены для анализа на Землю, предварительные исследования позволяют предположить, что ископаемая вода имеет примерно тот же возраст, что и разломы. Отсюда следует, что образование разломов и заполнение их водой имело место по крайней мере несколько сотен миллионов лет назад до нашей эры.

Есть и другой вопрос, не менее сложный, чем откуда взялась вода на Марсе. Уже давно известно, что во многих местах на Марсе существуют геологические формации, которые почти полностью идентичны с разрушенными эрозией, вымытыми наводнениями долинами Земли, особенно с имеющимися на северо-западе Соединенных Штатов, но на Марсе неоткуда взяться воде или грязи. Если это действительно флювиальные образования, то куда делась вода?

К счастью, уже существует теория, объясняющая некоторые из этих наблюдений.

В 1980-х Анна Б. Лютц и Петер X. Шульц предположили, что марсианские относительные полюса, привязанные к различным природным объектам на поверхности, последние два миллиарда лет весьма активно перемещались по поверхности планеты. Причина перемещений коры неизвестна, хотя модель Лютц - Шульца предполагает, что это может быть выдавливание лавовых потоков или образование вулканов. В соответствии с их сценарием, около двух миллионов лет назад северный полюс Марса изначально находился примерно на 150 градусе западной долготы и 5 градусе северной широты. Затем он описал петлю вокруг современного положения Олимпус Монс прежде, чем достигнуть своего нынешнего расположения. Это предполагает, что Олимпус Монс, которая сейчас находится неподалеку от марсианского экватора, когда-то находилась вблизи полюса. Соответственно, район нынешней Полярной шапки когда-то находился относительно близко к экватору. Если предположить, что вся вода на Марсе, за исключением той, что на полюсах, испаряется, и вся вода конденсируется на полюсах, оставляя атмосферу сухой, как сейчас, тогда наличие ледяной шапки на полюсах может указывать на то, что в древности в засушливых ныне районах бывали даже наводнения.

Экспедиция Сирселлера предоставила четкие доказательства в пользу этой модели. Они состоят в наличии множества трещин и разломов, открытых Генри Стигменом и прочими членами экспедиции. Возражения, в основном, касаются геометрии. Экваториальный район Марса, как и Земли, выпирает из-за вращения планеты. Из этого следует, что если твердая кора переползает через экваториальный регион с другой, чем в других точках планеты, кривизной радиуса, то напряжение в ней достигает точки разрыва и трещины в ней останутся и после того, как кора сползет на другую сторону поверхности планеты. Действительно, именно это и обнаружила экспедиция Сирселлера.

Модель блуждающих полюсов объясняет многие вещи. Она предсказывает, что запасы воды и конечная цель ее перемещений может находиться на значительном расстоянии от поверхностных образований, свидетельствующих о водной эрозии, как это и наблюдалось. Трещины и разломы свидетельствуют об этом. Даже наблюдаемые статистические данные о том, что образование довольно недавних метеоритных кратеров имеет восточно-западную ориентацию, в то время как древние ориентированы на север и юг, теперь могут быть объяснены: направление ударов метеоритов всегда было в основном восточно-западным, но поскольку поверхность вращалась, полюс сместился. Это изящное решение многих проблем, хотя оно и не проясняет запутанного вопроса о существовании самих марсиан и несоответствии между их нынешним, довольно примитивным состоянием культуры и теми артефактами, которые, предположительно, они когда-то создали - вроде «склада» и сети туннелей.

Глава восьмая. Страсти по тарелке

Девица за конторкой, набиравшая участников передач, была хрупкой, юркой, с густо накрашенными веками и, по мнению Маркезе Бокканегра, очень противной. Он ее просто ненавидел.

Офис ему тоже не нравился. Он был маленьким и пустым. Он не лучшим образом характеризовал одну из богатейших телекомпаний мира, и, кроме того, женщина смотрела не ту программу. Все это не нравилось Маркезе Бокканегра. Не то, чтобы его заботило, что кое-кто из числящихся в платежной ведомости Эн-Би-Эс тайком посматривал на предложения Си-Би-Эс, но программа, которую смотрела,эта противная девица, была трансляцией с «Алгонкина», направляющегося домой с кучкой таких же противных марсиан на борту. Тошнотворные твари! Говорили, что они смахивают на тюленей, но у тюленей, по крайней мере, нет паучьих лапок. Нет, они определенно были отвратительны, хотя Бокканегра невзлюбил их не из-за внешнего вида.

- Они милочки, - хихикнула женщина, обращаясь не то к Бокканегре, не то ни к кому.

Бокканегра молча вздохнул. Он сидел, выпрямившись, на своем деревянном стуле, который никак нельзя было назвать удобным. Руки он спокойно сложил на коленях, с застывшим выражением лица, полузакрыв глаза. Он довольно хорошо мог видеть ее. Нос у нее был едва ли больше чем у мопса, зубы - хотя довольно белые и блестящие - слишком длинными. Она была по меньшей мере так же непривлекательна, как и марсиане, даже если забыть о том, как она обращалась с ним. Сначала он просидел сорок пять минут в приемной вместе со всеми этими фокусниками, конкурирующими комиками и рекламными агентами людей, которые только что написали книгу. Затем, когда она позволила ему войти, ее внимание большей частью было отдано экрану телевизора, а ей бы следовало решать, когда Бокканегра снова появится в шоу «Сегодня» - если вообще появится (но о таком ему и думать не хотелось).

Бокканегра и не заметил, что глаза его совсем закрылись, но тут раздался ее раздраженный голос:

- Да вы что, уснули?

Он медленно открыл глаза и уставился на нее удивленным взглядом, который так хорошо выходил у него на экране.

- Я не сплю, - строго сказал он.

Нахмурившись, она выглядела еще менее привлекательной, чем когда-либо, но, по крайней мере, она выключила телевизор.

- Я надеюсь, в эфире вы не заснете, - фыркнула она. -Прошу прощения, но я должна была посмотреть. Так как вас, вы говорите, зовут?

- Мар-ке-зе Бок-ка-нег-ра.

- Действительно, язык свернешь, произнося такие иностранные имена в эфире, - задумчиво сказала она. -Первая часть - это имя или титул?

Он позволил себе моргнуть.

- Этим именем назвали меня мои родители, - сказал он, хотя и не совсем правдиво. - Это действительно означает маркиз,.но моя семья уже больше сотни лет не называет себя этим титулом. - Это не было неправдой, буквально говоря, потому что эти сто лет они маркизами не были. Да и раньше, так как среди виноградарей вряд ли был хоть один маркиз.

- В любом случае, - гладко продолжал он, - я не знаю, была ли у вас возможность ознакомиться с моим ситрепом. При последнем контакте…

- Что такое ситреп?

- Ситуационный репортаж. Детальное описание моего последнего контакта с Великими Галактами, который был намного более впечатляющим, чем те, которые я имел прежде. Я медитировал перед очагом в моем летнем доме в Эспене, когда пламя внезапно словно бы угасло, и из его языков вышло огромное золотое существо…

- Вы рассказывали мне, - сказала она. - Они говорили с вами. Мне нужно знать, что они рассказывали вам о марсианах.

- Марсианах? Дорогая моя, они не марсиане. Великие Галакты из такой дали - дальше Марса, можно сказать, что из совершенно другой вселенной, которую мы называем тета-полосой сознания…

- О-ох… Как раз сейчас люди не слишком интересуются другими вселенными, мистер… - она сверилась со своими заметками и произнесла его имя на удивление почти правильно, - Бокканегра. Я составляю специальное шоу. У меня три с половиной минуты эфира, и мое шоу посвящено Марсу. У нас уже выступали Саган, Брэдбери, одна женщина из НАСА и нам нужен… кто-то вроде вас, я имею в виду. У вас были и другие встречи с летающими тарелками?

- Летающие тарелки, - терпеливо сказал он, - это газетный термин. Мне он ни к чему. В моей книге «Конечная Истина: Потрясающая разгадка того, что скрывается за люками летающих тарелок» я вскрываю ложь того, что зовется историями о летающих тарелках. На тета-уровне реальности, то, что мы воспринимаем как тарелки…

- Чем бы они ни были, но хотя бы одна из них прилетала с Марса?

- Конечно, нет! - затем он поспешно добавил: -Естественно, с другой стороны, большая часть так называемых марсианских чудес объясняется в моей книге. К примеру, огромное каменное изображение человеческого лица на Марсе…

- Нет-нет, не надо о лице. У нас уже выступал тип, который написал книгу об этом - во вторник, в восемь восемнадцать. Что-нибудь еще о Марсе? - спросила она, глядя на часы.

- Нет, - ответил Бокканегра, принимая решение. Он достаточно долго занимался бизнесом, чтобы знать, как сокращать убытки. Его не купили. Он не будет выступать в шоу «Сегодня», основанном на его интервью. Все, что он мог, так это держать связь на будущее.

Как только она открыла рот, чтобы выпалить «не-звоните-нам-мы-сами-вам-позвоним», он широко открыл глаза и быстро сказал:

- О, минуточку, вы имели в виду следующую неделю? Прошу прощения! Наверное, мой секретарь перепутал даты, на следующей неделе я должен быть на конференции в Вашингтоне. - Он встал с легкой снисходительной улыбкой и, извиняясь, пожал плечами. Взял свои серые замшевые перчатки и трость с золотым набалдашником.

- Ну, я действительно не думала, что мы… - сказала женщина.

- О нет, я настаиваю, - перебил ее Бокканегра. - Это только моя вина. Всего хорошего!

И он ушел, даже не остановившись полюбоваться своим отражением в зеркале в человеческий рост на обратной стороне двери. В любом случае, оно было таким, каким ему следовало быть. Высокая, худощавая фигура в строгом черном костюме, на шее ослепительно-белый широкий галстук, белая гвоздика в петлице - он представлял собой ошеломляющее и неуловимо зловещее зрелище, как это и было задумано. Цвет, говорили ему эксперты с самыми лучшими намерениями. На телевидении сейчас цвет значит все. Так и было, но именно по этой причине Маркезе Бокканегра в своем чисто-черном и белом так выделялся на ток-шоу и дискуссиях. Точнее, всего на одном шоу. Других случаев ему почти не представлялось. Точнее говоря, практически не было, и не последней для этого причиной были марсиане. Как же они всем подгадили!

Пройдя через приемную, Бокканегра коротко махнул секретарше четырьмя пальцами - это было приветствие и благословение Великих Галактов, и он более тринадцати лет демонстрировал его на стадионах. Но, похоже, она не узнала его. Все равно. Бокканегра вынул из петлицы гвоздику и осторожно положил ее перед ней (секретарша, которая вас помнит, может очень пригодиться) прежде, чем выйти в холл, где он нажал кнопку лифта набалдашником своей трости. Дверь открылась, он шагнул внутрь и удивленно произнес:

- Энтони! Не ожидал увидеть тебя здесь!

Стоял июнь, и дни были жаркими, но Энтони Мэйкпис Мур был при полном параде - застегнутое на все пуговицы пальто и черная шляпа с опущенными полями. Он скорее испугался, чем обрадовался, как и Бокканегра, но они велеречиво приветствовали друг друга, как коллеги и соперники.

- Маркезе! - воскликнул Мур, стискивая его руку. -Сто лет не виделись! Полагаю, что и тебе позволили дать интервью?

Бокканегра позволил себе криво улыбнуться.

- Я намеревался появиться в шоу «Сегодня», - сказал он, - но о выступлении, которого они от меня хотят, не может быть и речи. А ты?

- О, ничего такого знаменитого вроде «Сегодня». Я просто записал несколько минут на радио для новостей.

- Обязательно послушаю, - пообещал Бокканегра, и его великодушный тон почти полностью скрыл зависть. Радио! По меньшей мере два года прошли с тех пор, как какие-либо редакции радионовостей хотели, чтобы Маркезе Бокканегра сказал что-нибудь для их слушателей. А теперь, когда они запи amp;али Мура, конечно, пройдет немало времени, прежде чем им понадобится кто-нибудь еще. Было время - давным-давно - когда они оба появлялись на публике вместе. Но это было тогда, когда инопланетный бум был в разгаре. А теперь двоим места мало.

Так что Бокканегра был немало удивлен, когда Мур посмотрел на часы и неуверенно спросил:

- Полагаю, ты очень спешишь на свое следующее выступление?

- Честно говоря, - начал было Бокканегра, замялся, затем закончил:

- Честно говоря, я немного проголодался. Я думал - не перехватить ли где-нибудь сандвич? Не желаешь ли присоединиться?

Мур вежливо уступил ему дорогу, когда лифт остановился на первом этаже.

- С удовольствием, Маркезе, - тепло сказал он. -Какое-нибудь особенное местечко? Что-нибудь национальное? Ты же знаешь, как я люблю необычную еду, а в Оклахоме нам нечасто доводилось ее пробовать.

- Я знаю как раз подходящее местечко! - воскликнул Бокканегра.

Подходящим местечком был «Карнеги Деликатессен», в полудюжине кварталов от здания Эр-Си-Эй, и оба очень хорошо его знали. Пока они шли по Седьмой авеню, люди с удивлением взирали на них. Насколько высоким, хищным и надменным был Бокканегра, настолько же приземистым и полным был Мур. У него были пушистые белые баки, и другой растительности у него на голове не было, если не считать кустистых белых бровей. Наверное, он выглядел бы полным даже в купальном костюме, но в купальном костюме его никто не видел: с октября по май он ходил в свободном пальто, отделанном чем-то вроде горностаевого меха. От этого он казался еще круглее. Более всего Мур напоминал упитанного гнома:

Летом он одевался совсем иначе, поскольку лето он проводил на пяти акрах своего Эвдорпанского Астрального Убежища, как раз по соседству с Энид, Оклахома. Там он носил облачение Эвдорпанских Магистров, как и все обитатели Убежища, только цвета были разные. Искатели (платные гости) носили бледно-лиловый. Адепты (штат) - золотой. Сам же Мур, по примеру Папы Римского, всегда появлялся только в свежевыстиранном девственно-белом облачении.

В «Деликатессене» Бокканегра вежливо дал Муру войти первым. Был полдень, но все же стояла небольшая очередь. Они обменялись удивленными взглядами.

- О, слава, - прошептал Мур, и Бокканегра кивнул.

- Твоя фотография обычно висела здесь, рядом с вентилятором.

- А твоя над дверью, - припомнил Мур. - А теперь они даже не помнят, кто мы такие.

Нечаянно услышавший это кассир с любопытством посмотрел на них, но даже к тому времени, как их столик был готов, никто не узнал их.

Когда Мур снял свой пиджак, под ним оказалась спортивная рубашка в красную и белую клетку.

- Сегодня без облачения? - спросил Бокканегра. В ответ он получил холодный взгляд. Затем Мур погрузился в изучение меню и выражение его лица смягчилось.

- Добрые старые пастрами, - сентиментально произнес он. - Помнишь, как они нам посылали их тоннами во время (WOR)? И Долговязый Джон умолял нас взять немного домой, поскольку завтра вечером будет новая партия.

- Там мы и встретились, верно? - спросил Бокканегра, прекрасно зная, что так оно и было. Ночное «Небесное Шоу Долговязого Джона» действительно ввело их в индустрию контактов с инопланетянами. - Помнишь Мистического Парикмахера, в его вечной короне из фольги?

- И Барни, и Бетти Хилл, и Двоих-в-Черном, и Уилла Оурслера, и - о, Марко, - сказал Мур, закатив глаза, - мы не ценили то, что имели. Мы были так молоды…

- И не было этих чертовых марсиан, отнимающих у нас публику, - проворчал Бокканегра. - Ну, ты готов заказывать?

Ожидая, пока им принесут заказ, они предались воспоминаниям - о Долговязом Джоне и его чудесных закусках, о строительстве «Эмпайр стейт билдинг», о строительстве моста от башни (RCA), и все такое, не только о Долговязом Джоне, но и о самой атмосфере передач. Тогда, казалось, все были готовы предоставить время для разговоров о разуме иных миров, от телесети, до местных радиостанций, где приходилось втискиваться между записывающими дисками и на всех гостей был один микрофон.

- Мы все были так молоды, - мечтательно повторил Мур, наливая кетчуп в картошку фри по-французски.

- Помнишь Лонни Заморру? - спросил Бокканегра.

- А космопорт на Больших Скалах?

- А коров-мутантов? А глохнущие автомобильные двигатели? И, о Господи, Бермудский треугольник! Господи, - горячо сказал Бокканегра, - я могу назвать по крайней мере дюжину людей, кормившихся на Бермудском треугольнике! Знаешь, сколько они получали за одну-единственную лекцию? Не считая книг и семинаров, й… - он не договорил.

- И всего прочего, - мрачно сказал Мур. Несколько мгновений они ели молча, думая о тех днях, когда мир так жаждал услышать о том, что они хотели сказать.

В те дни все хотели дать им слово. Радио, телевидение, обложки журналов и газет. Все, что можно было сказать о летающих тарелках, людях с других планет, чудесных откровениях, полученных путем транса, космических путешествиях в другие миры, находило публику. Публику, готовую платить. И у Мура, и у Бокканегры был свой пик лекций в университетах и прекрасных гонораров, позволивших Бокканегре основать «Конечная Истина Пресс Инкорпорейтед», чтобы печатать его книги, а Муру - купить кусок истощенных пастбищ в Оклахоме, чтобы основать Эвдорпанское Астральное Убежище. Оба пышно процветали. Покупателям книг Бокканегры -более пятнадцати названий - не было числа, равно как и Искателям, которые были счастливы выложить месячный заработок, чтобы неделю проходить в бледно-сиреневых одеяниях, питаясь чечевицей и сырым луком из деревянных чашек ЭАУ (и тайком выбираясь к стоянке грузовиков за гамбургерами и греховным пивом), благоговейно внимая откровениям Мура.

Когда последние пастрами и картошка были доедены, Мур откинулся на спинку стула и знаком попросил подлить кофе. Он задумчиво посмотрел на Бокканегру и сказал:

- Я с нетерпением жду твою новую книгу. Она уже вышла?

- Задерживается, - объяснил Бокканегра. На самом деле она уже год как должна была выйти, но, похоже, не появится, пока счета не будут оплачены все до последнего, чего в ближайшем будущем не предвиделось. - Конечно, - добавил он со своей обычной на публике полуулыбкой, - книга может задержаться и дольше - сейчас всюду одни марсиане, не правда ли?

Мур был ошарашен.

- Ты пишешь книгу о марсианах? - спросил он.

- Я? Конечно, нет, - с благородным негодованием ответил Бокканегра. - О, конечно, есть шарлатаны, которые несомненно напишут об этом. Держу пари, что найдется дюжина писак из старой гвардии, которые попытаются перекроить свои байки, чтобы заработать на марсианах.

- Ужас, - согласился Мур, глядя на него честными глазами.

- Как бы то ни было, я решил устроить себе нечто вроде отпуска. Это увлечение долго не продержится. Может, через несколько месяцев как раз придет время моей книги, которая повествует о том, как Великие Галакты дали нам генетический код, который объясняет все чудеса…

- Да, - сказал Мур, глядя в пространство. Судя по лицу, ему не нравилось то, что он там видел.

Бокканегра внимательно разглядывал своего старого соперника. Внезапное вдохновение, что нахлынуло на Маркезе в лифте, оставило его. Мур казался подавленным. Но, поскольку более подходящего момента могло и не найтись, Бокканегра рванулся вперед.

- Я тут подумал, - сказал Бокканегра.

- Да? - спросил Мур, переводя взгляд на него. Бокканегра неодобрительно махнул рукой.

- Может быть, у меня будет немного свободного времени. Возможно, целое лето. И потому я подумал - может, ты захочешь, чтобы я почитал лекции у тебя в Убежище?

Глаза Мура под кустистыми бровями стали круглыми, но он не сказал ни слова. Бокканегра заискивающе продолжал:

- Я имею в виду, пока я не занят. Конечно, нам придется кое-что специально оговорить. Для меня было бы неуместно присутствовать там в качестве одного из твоих сотрудников. Какая-нибудь новая должность, может быть? Нельзя ли мне будет носить черное облачение? Естественно, можно проработать и финансовую сторону дела - профессиональный этикет и все такое, - закончил он, подмигнув.

Однако этот жест ему не удался. Лицо Мура окаменело.

- Это совершенно невозможно, - сказал он. Бокканегра едва не зарычал от злости.

- Совершенно невозможно, - повторил он, пытаясь сдержать внезапную ярость. - Хорошо, если дело в облачении…

- Нет, не в облачении, - ответил Энтони Мейкпис Мур.

- Нет, этого не может быть. Я полагаю, поскольку мы с тобой были такими прекрасными оппонентами столько лет…

- Марко, - грустно сказал Мур, - в задницу одеяния. Я не могу взять тебя на работу в Убежище потому, что, похоже, в этом году никакого Убежища не будет. Я не набрал клиентов. Сейчас у меня по идее должно бы быть записано человек сорок - пятьдесят -. в прежние годы у меня бывало по сотне! А знаешь, сколько у меня записалось сейчас? Двое! Да и то один из них еще не решил. -Он покачал головой. - Если не случится чуда, все заведение вылетит в трубу. Банки давят на меня с выплатой по залогу, иначе они пустят в ход это междуштатное законодательство. Даже стоянка грузовиков каждую неделю приносит убытки…

- Я не знал, что ты владелец этой стоянки! - удивился Бокканегра.

- Ну, в следующем месяце, возможно, уже не буду. Они даже забрали машину для перевозки кока-колы.

Бокканегра несколько мгновений сидел, размышляя. Затем он громко рассмеялся и дал знак брюзгливой официантке подать еще кофе.

- Значит, и ты, - сказал он. - Что ж, давай-ка вместе подумаем, не сможем ли мы что сделать.

Когда они четвертый раз заказали кофе, официантка начала громко ворчать себе под нос.

Дело не в непостоянстве публики. Дело в марсианах. У публики просто не хватало времени на воображаемые чудеса, когда реальное с каждым днем становилось на сотни тысяч миль ближе к Земле. Единственно неприятным фактом было то, что марсиане были тупы. Они не несли духовного совета миллиардам встревоженных землян. Они не предупреждали о приближении опасности, не несли надежды на спасение. Они просто сидели в загонах на борту «Алгонкина-9», жадно лакая пенистое пойло.

- Ты, небось, просмотрел все свои книги, чтобы выяснить, нет ли в них чего о марсианах? - с надеждой сказал Мур.

-  Да. Ничего, - сказал Бокканегра, покачав головой.

- И я тоже, - вздохнул Мур. - Буду с тобой откровенен, Марко. Я и представить себе не мог, что нас посетят инопланетяне и окажутся такими тупыми! Слушай! -воскликнул он, приподнимаясь, - а что, если мы скажем, что они не настоящие? В смысле, что они вроде домашних зверюшек у настоящих эвдорпанцев?

- У Великих Галактов, - ревниво поправил Бокканегра. - Или, может быть, не домашние зверюшки, а ложные свидетельства, которые оставили высшие существа, чтобы сбить нас со следа?

- И мы можем сказать, что у нас по этому поводу были откровения, и… черт, Марко, - сказал Мур, внезапно вернувшись к реальности. - Поверит ли нам кто-нибудь?

- А разве это имеет значение?

- Нет, но в самом деле было бы хорошо, если бы У нас было, сам понимаешь, какое-нибудь свидетельство.

- Свидетельство, - задумчиво сказал Бокканегра.

- Смотри, марсиане действительно будут здесь через несколько месяцев, так? Еще мы знаем, что они высадятся и будут помещены в зоопарк или вроде этого, где люди смогут сами их увидеть. Они не разговаривают, но, как ты знаешь, они могут как-то общаться, и это поможет нам выплыть.

- Но они действительно тупые, Тони.

- Да,но, Марко, если бы у них было что-нибудь вроде письменности, о которой мы не знаем, поскольку мы видели только то, что передавалось по телевидению с борта корабля…

- Но, может, они выродились, - вскричал Бокканегра, - и потому не знают, чем на самом деле является склад!

- Хорошо, - упрямо сказал Мур. - Может, так оно и есть, все равно. Если мы подождем до посадки… - он покачал, головой. - Нет. Забудь об этом. Мы не можем долго ждать, по крайней мере, я. Я смогу задержать кредиторов на месяц-другой, но корабль не приземлится раньше Рождества.

- А сейчас только июнь, - Бокканегра подумал мгновение - здесь явно что-то было, и они почти подобрались к этому. Но что именно?

- А что, если, - сказал Мур, - мы найдем других марсиан?

- Кроме тех, что они нашли? - нахмурился Бокканегра. - Еще что-нибудь с Марса?

- Не обязательно с Марса. Но тварей такого же типа, может, на Венере или Луне - мы скажем, что они живут в пещерах, понимаешь? Ведь они действительно живут на Марсе в пещерах, так? Они также могли давным-давно жить и на, как его, спутнике Юпитера, на котором постоянно извергаются вулканы, но вулканы погубили их.

- Хм, - сказал Бокканегра. - Да, может быть. - Он сосредоточенно нахмурился, поскольку у него в ушах совершенно явно слышался слабый звон кассового аппарата, только он не мог понять, откуда он. - Не вижу, откуда мы в этом случае возьмем доказательства, - сказал он. - Мне хотелось бы найти чего-нибудь верное здесь, на Земле.

- О'кей, Антарктида! В Антарктиде есть их колония, по крайней мере, была, но они умерли от холода после миграции континентов.

- Да ведь по всей Антарктиде живут люди, Тони. Научные станции. Русские, американские, всякие прочие.

- Ладно, а как насчет морского дна?

- Там все время шныряют автоматические подводные аппараты.

- Верно, - сказал, импровизируя, Мур. - Но они все американские. Но ведь это военные подлодки, так? Подлодки видели все возможные доказательства, но правительство их скрывает.

- Это хорошо, - задумчиво проговорил Бокканегра. -Смотри, какая у меня получилась картина - существа вроде марсиан жили по всей солнечной системе. Естественно, они не настоящие марсиане. Их так называют только потому, что первые живые образцы случайно нашли на Марсе, так? Они жили и на Земле, с тех самых пор, как пришли Великие Галакты - люди с планеты Тета, - быстро добавил он. - Все эти годы они скрывались в глубинах, влияя на то, что происходило с расой людей. Влияние было не всегда добрым - войны, депрессии…

- Сумасшедшие фантазии, наркотики… - вставил Мур.

- Точно! Все пошло наперекосяк потому, что этого хотели марсиане - они дегенерировали и стали злобными. Мы, конечно, не станем называть их марсианами. Мы назовем их Эмиссарами или Стражами, или… как же в дурном смысле назвать стражей?

- Мертвые Души, - торжествующе сказал Мур.

- Да, верно, они Мертвые Души. Звучит несколько по-русски, но это не так плохо. Они сидели в Антарктиде подо льдом и… О нет, - разочарованно сказал он. - Не пойдет. Мы не можем отправиться в Антарктиду.

- И что?

- И как мы получим доказательства того, что Мертвые Души действительно есть на Земле?

- Не понимаю, чего ты так зациклился на доказательствах, - раздраженно сказал Мур.

- Я имею в виду доказательства, как будто мы нашли настоящие, живые Мертвые Души вроде марсиан, -объяснил Бокканегра. - Сам знаешь. Нам нужно нечто вроде послания. Мистические рисунки. Резьба. Что-нибудь вроде рисунков в Наске, или как их там называют, или рунного камня в Миннесоте, - растолковывал он, -чтобы надписи не были ни на одном земном языке. Мы сделаем перевод. Частичный перевод, поскольку мы не дадим всего сразу. Мы будем продолжать выдавать отрывки по мере перевода.

- А ключ мы получили с планеты Тета путем транса, -с надеждой сказал Мур.

- Или в астральной проекции, - кивнул Бокканегра, -от Великих Галактов. - Он мгновение подумал, затем тоскливо сказал: - Но было бы лучше, если бы у нас было что-нибудь, с чего можно сделать снимок. Я всегда печатаю фотографии в своих книгах, это действительно выглядит совсем по-другому, Тони.

- Может, мы сумеем расколоть какие-нибудь булыжники, как Ричард Шэйвер? И найти в их цветовых слоях какие-нибудь мистические рисунки?

- Не люблю повторять чужих приемов, - гордо сказал

Бокканегра. - К тому же я не знаю, где Шэйвер взял булыжники. Может, в пещере, или…

Он замер на полуслове. Звон кассового аппарата теперь слышался громко и ясно! Они уставились друг на друга.

- Пещера, - прошептал Мур.

- Не под водой. Под землей! Тони! Под Убежищем есть какие-нибудь пещеры?

- Ни одной, - с сожалением сказал Мур. - Я не думал об этом, когда покупал землю. Но слушай, ведь на свете миллионы пещер. Все, что нам надо сделать, так это разыскать какую-нибудь достаточно большую, со множеством ходов, в которые никто не заглядывал…

- Таких полно вдоль Миссисипи, - вмешался Бокканегра. - Даже Маммотская пещера или Карлсбад - да и в Пенсильвании есть кое-какие, которые никогда особо не исследовали.

- И я могу затем сказать, что видел вырезанные знаки, будучи в астральной проекции…

- А я могу поехать туда, найти их и сделать снимки! -ликующе закончил Бокканегра. - Я сначала не скажу, где они находятся…

- …пока мы не сможем оставить там рисунки…

- …и никто не будет спорить, потому что все знают, что мы с тобой никогда вместе не работали…

- …и рисунки будут вроде тех, что у Шэйвера были с Дероса…

- …только не чокнутые роботы. Они будут похожи на марсиан, поскольку они и есть те самые Мертвые Души, и они все время мешают землянам, потому что они - зло…

- А деньги мы поделим пополам! - воскликнул Мур. -Ты издаешь свои книги. Я займусь Убежищами. Может, к Дню Труда мы с тобой сможем изобразить публичное примирение, похоронив наши старые размолвки, поскольку мы открыли эту первичную реальность, о которой раньше и не подозревали…

- …а я смогу приехать в Убежище…

- И, конечно, сможешь носить черное облачение, -великодушно позволил Мур. - Марко, это пойдет! Добрые старые времена явно возвращаются!

Они улыбались друг другу, мысли их неслись галопом. Затем Мур сказал:

- Как насчет шоу «Сегодня»? Если бы ты сумел туда пробиться, это было бы хорошее начало.

Бокканегра поджал губы. Благодарение небесам - он ублажил секретаршу. Возможно, она его пропустит и он сможет войти в кабинет той противной девицы, а дальше дело за тем, как он сумеет все изложить.

- По крайней мере, пятьдесят на пятьдесят, - оценил он, - если я успею вернуться в Эн-Би-Эс до закрытия.

- А я пойду прямо в библиотеку и начну там смотреть все о пещерах, - сказал Мур. - Не надо, чтобы нас часто видели вместе. А потом, что ты скажешь, если мы встретимся на минутку сегодня попозже вечером, часиков этак в семь?

- В Вестибюле Гранд Хайатт, - согласился Бокканегра. Он высокомерно хлопнул в ладони, подзывая официантку, мрачно стоявшую в дверях кухни. Она подошла и положила перед ними счет.

- Я дам на чай, - предложил Мур, выгребая из кармана горсть серебра. Бокканегра, не столь шустрый, просто молча кивнул, хотя в душе подсчитывал убыток от своей медлительности: 9,50 долларов за пастрами и только пять четвертьдолларовых монет на чай. В другой раз они пообедают в месте получше, и тогда уж он даст на чай; Ожидая, пока кассир заполнит бланк одной из оставшихся у него действительных кредитных карточек, Бокканегра вдруг сказал:

- Моя трость! - Он поспешил назад к столу, успел прежде, чем официантка, и стянул две из пяти монет. Затем он догнал у двери Энтони Мейкписа Мура и два пророка вышли в мир, который они почти уже завоевали.

Глава девятая. «Нью сайнтист»: «Тема Марса на встрече британской ассоциации развития науки»

После многолюдных, но безрезультатных семинаров, посвященных возможному применению в будущем высоких технологий в Соединенном Королевстве, наиболее посещаемыми оказались заседания прошедшего в прошлом месяце в Честере собрания Британской Ассоциации Развития Науки, посвященные Марсу, марсианам и связанных с ними вопросам.

В ходе заседания было несколько смущающих моментов. Первый - когда суперзвезда Карл Саган на семинаре неожиданно превратился в основного докладчика, заставив нескольких степенных британских ученых разъехаться по домам раньше времени.

- Подобное злорадство невыносимо, - проворчал один из них, прежде чем ретироваться. Но даже наиболее почтенные ученые отдали ему должное, пусть и неохотно, за то, что он последовательно отстаивал возможность существования жизни на Марсе, несмотря на то, что такая возможность оспаривалась в течение последних десятилетий.

«Гвоздем» заседания стал доклад с непривлекательным названием «К вопросу о хиральности ранее неисследованных оптических изомеров». Не из-за предмета исследования, а из-за автора, чтение доклада которого заставило оживиться даже закаленных членов Британской Ассоциации - доклад был зачитан не автором, поскольку присутствовать он никоим образом не мог. Это действительно был первый доклад изо всех, когда-либо представленных на сессиях Британской Ассоциации (а, может, и в мире), который был не только основан на данных внеземных исследований, но и написан в космосе доктором Шарон баз-Рамирес специально для этого случая (как сказала она) в знак признательности БАРН, заседания которой она посещала, будучи в аспирантуре при Лондонском Университете.

«Хиральность оптических изомеров» - термин, относящийся к феномену «правовращающих» и «левовращающих» органических соединений - к примеру, различие между двумя химически идентичными сахарами левулозой и декстрозой состоит в том, что их молекулы являются зеркальным отражением друг друга. Такая хиральность одинакова для Земли и Марса, и из этого факта, согласно баз-Рамирес, можно сделать два важных вывода. Во-первых, прежде биохимики считали, что преимущественное «правовращение» земных органических соединений есть следствие изначальной случайности и дальнейшей эволюционной борьбы за существование. Теперь им придется объяснить, почему та же самая случайность имела место и на Марсе, единственном другом независимом основном источнике органических веществ в обозримой близости. И, во-вторых, говорит баз-Рамирес, это значит, что мы сможем кормить марсиан, когда они будут сюда доставлены.

…Было представлено очень много докладов по марсианской экологии. Возможно, самым выдающимся из них был доклад, представленный иностранными гостями -Э.Кампфером и Т. Волленмутом из Гамбургского Геологического института им. Макса Планка.

На основании признанных предварительными исследований марсианских скальных пород, выполненных неспециалистами из экспедиции Сирселлера (два геолога экспедиции, к несчастью, умерли), немецкая научная группа, по их заявлению, идентифицировала образцы «недавнего» вулканического происхождения видов, вполне ожидаемых в тех местах, где недавно (в геологическом смысле) были основные случаи вулканической деятельности. Они предполагают, что основные источники магмы залегают неглубоко под Северной Полярной шапкой Марса и являются источниками энергии, которые не только делают подземные участки пригодными для жизни марсиан, но даже являются источниками живой материи.

В качестве аналогии они приводят термальные источники горячей воды типа «белый дым - черный дым», обнаруженные на подъеме Восточного Тихоокеанского пласта и в других местах в глубинах морей Земли. Поскольку в создании пищевой цепочки на Марсе солнечный свет не участвует, то один и тот же процесс может вести к образованию органической материи и возникновению живых организмов на дне заполненных водой трещин под поверхностью Марса.

Из исследований экспедиции Сирселлера мы знаем, что живые марсиане получают пищу в основном из так называемой псевдо-водорослевой грязи (и живущих в ней более мелких существ), которая появляется на поверхности из подземных «водоемов».

Не во всех таких водоемах есть съедобная грязь.

Немецкие ученые указывают на то, что сонарные исследования, проведенные экспедицией, хотя и немногочисленные и незавершенные, все же позволяют предположить, что в неглубоких водоемах содержится только вода, в то время как в более глубоких образуется съедобная пена. Эти глубокие, заполненные водой расщелины, которые предположительно простираются на 2,5 или даже 3 километра вглубь, сравнимы, по словам немецких ученых, с «длинными узкими океанами». Также предполагается, что более мелкие водоемы, содержащие только относительно чистую воду, в основном, покрыты льдом, в то время как поверхностная температура более глубоких не ниже 4 °С. Это предполагает существование источников тепла. Таковыми могли бы быть термальные источники на дне водоемов - в силу конвективного перемешивания. Это также может объяснить «вспенивание» живых организмов, по словам немецких ученых - «словно океан перевернулся вниз головой».

Это относится к бентосу, как к источнику пищи, в наших собственных морях. Вдали от термальных источников и редких продуктов их деятельности, вся жизнь на дне океана зависит от частичек материи, мертвых животных, растений и т. д., попадающей туда сверху. Первичные пищевые продукты находятся в нескольких десятках метров от поверхности, где свет позволяет расти мелким растениям. Их пожирают большие и еще большие организмы. Когда они погибают или когда акулы роняют изо рта кусочки мелкой рыбы, крупицы съедобной материи опускаются на морское дно и дают пищу всему, что живет на дне.

Марсианские «моря», по словам немецких ученых, перевернуты вверх тормашками. Основанная на сере органохимия из термальных источников дает органическую материю, которая питает их бентосные растения и животных (если подобные термины применимы к марсианской биологии). Они умирают, и их частички, разлагаясь, дают газы, которые заставляют их всплывать на поверхность. Это и есть та органическая пена, которую едят Александр, Дорис и т. д. (Вместе с ней они случайно заглатывают и маленьких живых существ, обитающих в пене.)

На встрече в Честере рассматривались также и другие вопросы, посвященные марсианской биологии.

Доклад Т. Наксоса из университета Тайна и Уора ссылается на данные, полученные еще при посадке первого «Викинга» в 1976 году, чтобы объяснить присутствие воды и воздуха, которые марсиане, очевидно, как-то должны были сохранять, чтобы выжить. Судя по докладу Наксоса, на несколько метров в глубь поверхности Марса уходят твердые промерзшие слои - так называемая, вечная мерзлота - и дополнительный твердый подпочвенный слой (техническое название - ортштейн), возникший в результате миллиардов лет просачивания подземной воды к поверхности. Вода в тонкой атмосфере Марса быстро испаряется. Неорганические соли, которые она несет с собой, остаются. Они накапливаются, создают прямо под поверхностью плотный, непроницаемый слой, который способен выдерживать значительное давление. Сочетание вечной мерзлоты и ортштейна, по подсчетам Наксоса, может довольно эффективно задерживать достаточное количество воды (и уносимого с ней газа) прямо под поверхностью, чтобы поддерживать существующее парциальное давление в марсианских туннелях.

Опоясывающий планету слой может быть очень эффективным. Даже если, по словам Наксоса, метеоритный удар нарушит его, то вечная мерзлота очень быстро восстановится, а вслед за ней и ортштейн - в течение нескольких месяцев или лет.

В кратком сообщении группы ученых Эдинбургского университета высказывается предположение о том, почему не было обнаружено ни одной окаменелости марсианина (как и какого-нибудь другого из мириадов живых организмов, которые в ходе дблгой эволюции должны были возникать на планете). На основании данных предварительной аутопсии «Ферди», марсианина, погибшего при стартовом ускорении, эдинбургские учные описывают скелет марсиан как «чрезвычайно пористый, материал его более похож на тальк, чем на кости - словно у человека, страдающего смертельной формой остеопориоза». Это, конечно, не является неожиданным, если учитывать меньшую силу тяжести на Марсе. Действительно, это может оказаться эволюционно выгодным для марсиан, поскольку построение твердого костяка для сухопутных земных организмов биологически дорого. Потому у марсиан просто нет твердых костей, которые могли бы сохраниться в виде окаменелостей. Более того, добавляют эдинбургские ученые, есть основание полагать, что современный марсианский климат необычно суров. Они указывают на давно принятые результаты анализа марсианской орбиты и наклона полюса. Оба менялись в течение времени, как и земные. (Однако марсианские отклонения куда более сильные - наклон полюса меняется от 10 до 30 градусов за цикл в миллион лет.) Если их предположения верны, то этот период полон необычайных потрясений для марсианских организмов. Отсюда вытекает, что многие виды, которые могли бы изобиловать и даже жить на поверхности Марса, по крайней мере, в глубоких долинах, где давление воздуха выше в два или более раза, за последний миллион лет могли вымереть или, возможно, отступить в пещеры. Также возможно, добавил один из участников дискуссии, что марсиане доминирующего вида просто сожрали всех прочих. Тот же участник выступал и в последовавшем сразу же после доклада обсуждении, в ходе которого палеонтолог из Кардиффа предположил, что «точечно-равновесная» теория эволюции применима равно как к прогрессу, так и к деградации, и потому относительно примитивное развитие марсиан (находящееся в серьезном несоответствии с развитой сетью туннелей, к примеру) может быть просто последствием случайного эволюционного изменения. Эдинбургский ученый ответил на это: «Чушь! Просто сложились слишком тяжелые для них обстоятельства, как для инуитов и алеутов».

Самое большое количество слушателей, особенно из числа сорокалетних младших членов БАРН, собрал доклад о самих марсианах. Самые горячие научные споры, тем не менее, разгорелись на последнем заседании между соперничающими партиями тектонистов и анти-тектонистов. Те, кто считают кору Марса свидетельством тектонических сдвигов, как например, приверженцы теории «свободно-скользящей оболочки» перемещений марсианского полюса, горячо отстаивали свои взгляды. В то же время те, кто утверждает, что марсианская кора не более подвижна, чем хлебная корка, указывали на то, что «горячие пятна» на поверхности Марса не меняют своего положения уже миллионы, или, возможно, тысячи миллионов лет.

Поскольку ни с одной из сторон не было представлено ни одного ожидаемого нового доказательства, обе партии просто пересказывали старое. Горячие пятна были оспорены как доказательство. Никто сегодня всерьез не оспаривает существования таких стационарных пятен на Земле. То, что, к примеру, вызвало появление «островной дуги» Гавайского архипелага явно остается на том же самом месте несколько десятков миллионов лет. Оно проделало выходы (которые стали вулканами и островами) один за другим по мере того, как на него наползал Тихоокеанский тектонический пласт, к северу и югу. С другой стороны, на Марсе, похоже, все было по-другому. Горячее пятно, создавшее самый большой в солнечной системе вулкан - марсианский Олимпус Монс (если не принимать во внимание того, что горячее пятно, может быть, постоянно поддерживает жизнь марсианской расы), как кажется, породило только одно продолжительное извержение, и нет свидетельств о том, что внутренняя кора планеты сдвигалась. Но в ответ тектонисты предположили, что кора Марса намного толще земной, невозможно, смещаясь, влечет за собой много магмы, включая еще не выясненные источники «горячих пятен» в целом, на какой бы планете они ни были обнаружены.

В чем обе стороны были, тем не менее, единодушны, так это в том, что такие горячие пятна на Марсе редки -предположительно, марсиане, обнаруженные экспедицией Сирселлера, могут быть последними.

Глава десятая. Белтуэйский бандит

Марсиане - вот то слово, что привлекло внимание Бернарда Сэмпсона в радиопередаче. Дэн Разер сказал только, что марсиане на борту «Алгонкина-9», похоже, выздоравливают от легкой формы насморка, но не это было главным. Сэмпсон не пропускал ни одного сообщения о марсианах, где бы он ни был, несмотря на то, что это слово теперь слышалось везде и повсюду, потому что это слово было тем, ради чего Сэмпсон жил. Он был фанатом космоса.

Значительным и положительным аспектом нынешней жизни Сэмпсона было то, что люди охотно платили ему за то, что он был фанатом космоса - по крайней мере, иногда. Честно говоря, для того, чтобы посвятить часть своей трудовой жизни космосу, ему приходилось стократ больше времени посвящать таким мирским делам, как общественное здоровье, реконструкция городов и транспортные потоки. По правде, он и не работал для космоса так, как ему хотелось бы. «Консультант» - звучало плохо. «Астронавт» - было бы в миллион раз лучше.

И все же, если и было какое оправдание для существования Сэмпсона в этом мире, так это участие, которое он и Вашингтонская Белтуэйская консультационная фирма приняли в осуществлении марсианской экспедиции Сирселлера. Это был КОСМОС. И плевать, что экспедиция большей частью загнулась. Как приятно было ощущать радость, переполнявшую сердце, радость от того, что это случилось, что экспедиция возвращается, а с ней - Настоящие, Живые МАРСИАНЕ! И частичка заслуг в этом принадлежала Берни Сэмпсону… К несчастью, и частичка вины. Но об этом он старался не думать.

Пока Разер демонстрировал фильм о марсианах, сидящих в своих вольерах, Сэмпсон практически не видел того, что появлялось на экране телевизора в его спальне, хотя, в принципе, не отрывался от него. Он даже не слышал звука - его слух ловил исключительно отдаленные звуки плеска воды: его очаровательная жена Шейла принимала душ перед вечерним выходом. Эти звуки громко отдавались в голове Сэмпсона. Ему не хотелось отвлекаться от них, но ради передачи Разера о марсианах стоило. И затем, когда передача закончилась, был рад услышать телефонный звонок.

- Это ты, Бенни? - резко спросил голос на другом конце трубки.

Сэмпсону не надо было спрашивать, кто это. Только его партнер по бизнесу, Вэн Попплинер, называл его Бенни.

- Конечно, я, - сказал он. - Какой же еще мужчина может отвечать из спальни моей жены?

- Кончай шутки, - приказал Попплинер. - Бенни, ты слышал передачу Эй-Би-Си? Они нашли новенькое о марсианах. В смысле ускорения. Их засунули в пеностирол или что-то такое.

- Я, похоже, смотрел Си-Би-Эс, - извиняющимся тоном произнес Сэмпсон. - Но я, кажется, слышал что-то в этом духе.

- Будь повеселее, Бенни, - упрекнул его Попплинер. -Так вот, у меня после этого возникла идея. Улавливаешь нить? Здравоохранение для марсиан. Здравоохранение для людей. Я вижу здесь связь, которая нам на руку. Службе Здоровья и Гуманитарного Обслуживания, возможно, нужно узнать, какое отношение такая забота о здоровье марсиан, имеет, скажем, к старушкам с переломом бедра и так далее, понимаешь, что я говорю? Хрупкие кости есть хрупкие кости, правда? Также есть и другой аспект. Видишь ли, НАСА обязано пересматривать все данные, относящиеся к людям.

- Я понимаю, что ты имеешь в виду, Вэн, - осторожно сказал Сэмпсон. - Конечно, я полагаю, мы сможем составить пару отчетов, но не заходим ли мы слишком далеко за рамки нашей законной области экспертизы?

- Бенни, наша область - любая, где мы можем сделать деньги,- терпеливо сказал Попплинер.- К тому же отчеты, которые мы продаем, не касаются каких-либо основ и публиковать их не обязательно. Ты слышал, что я сказал?

- О, конечно, Вэн, - согласился Сэмпсон.

- Хорошо. Дело вот в чем. Мне кажется, что нам надо разработать несколько новых областей. Здравоохранение приносит большие деньги, а мы не получаем своего куска. Марсиане могут помочь нам войти в эту область. Бросай все дела. Я хочу, чтобы ты послушал передачу Мак-Нейла и Лерера, у них отыщется что-нибудь основательное, затем начинай вычислять, где наши базы данных и как нам составить отчет. Понял? И я хотел бы, чтобы предварительная оценка проекта лежала у меня завтра утром на столе к тому времени, когда я приду в свой офис.

- Завтра утром? Ладно, - сказал Сэмпсон, подумав. -Думаю, смогу. Я сегодня вечером не слишком занят. Вот что - я сажусь за предварительные наброски и перезвоню тебе попозже.

- Нет, - сказал Попплинер. - Мне сегодня вечером надо повидаться с парой конгрессменов. Завтра утром будет достаточно времени. Давай, Бенни, это сможет нам принести большой доход.

- Хорошо,- согласился Сэмпсон, прислушиваясь к доносящимся из ванной звукам. Душ перестал шуметь. Шейла того гляди выйдет.

- Завтра поговорим, - торопливо сказал Сэмпсон и бросил трубку.

Он присел на край огромной супружеской постели, которую он делил со своей очаровательной женой - по крайней мере в те ночи, когда она не спала на диване наверху, чтобы не беспокоить его - и снова нажал на пульт и включил телевизор. Программа Мак-Нейла и Лерера на канале Пи-Би-Эс еще не началась. Он приглушил телевизор и снова стал прислушиваться к звукам, доносившимся из ванной, где была его жена.

Их нетрудно было расслышать. В домах за двести двадцать пять тысяч долларов в новостройках Мэриленда не ставят звуконепроницаемых дверей. Открылась и закрылась дверца аптечки - Шейла доставала дезодорант. Тихое шшш - шшш - шшш - Шейла сбрызгивает себя под мышками, по талии, ягодицы. Шорох щетки - Шейла чистит зубы. Короткая тишина - Шейла изучает перед трельяжем каждый дюйм своего лица и шеи, выискивая складочки, мешки, любые недостатки. Громкий долгий шум мотора - сушилка для волос. Сэмпсон знал, что это завершающая часть процесса, но потребуется еще по меньшей мере пять минут, чтобы уложить все прядки надлежащим образом, и, кроме того, Мак-Нейл и Лерер как раз собирались рассказать о том, что произошло с марсианином по имени Грэйс.

Увлечение Бернарда Сэмпсона космосом началось в десять лет с книжки «Звездный След», и с тех пор не кончалось никогда. Он по-прежнему состоял членом Л-5 и Британского Межпланетного Общества, хотя сейчас он был уже полноправным членом Американского Общества Астронавтики и Американского Института Астронавтики и Аэронавтики - как и многие другие. В двадцать лет ему пришлось смириться с горькой истиной, что сам он никогда не выйдет за пределы Здешнего Мира. Однако .здесь, на Земле, были очень нужны разумные люди для нудной работы для космоса. Их требовалось не меньше пяти тысяч на каждого героя или героиню, которые садятся на кучу взрывчатки, чтобы взлететь к звездам. Поэтому он прошел курс астрономии и физики и дотянул до докторской степени, что говорило о его трудоспособности.

И действительно, работа у него была всегда. К несчастью, не в НАСА: Даже не в какой-нибудь из крупных фирм-подрядчиков, производивших топливные баки или ракетные моторы и системы жизнеобеспечения и электронику. Однако он стал партнером в серьезной консультационной фирме на Белтуэе в Вашингтоне, специализирующейся по космосу. Да, они представили результаты расчетов оптимальной марсианской орбиты, да, они сделали обзор исследований по посадочной системе, сделанных другими людьми, для экспедиции Сирселлера (жаль, что так получилось, но ведь они сделали, что могли - разве не так?), и - да, экспедиция возвращается домой. Не все прошло гладко, это правда, но все же она возвращается домой - и с марсианами на борту.

Сэмпсону даже выпало счастье время от времени появляться на телеэкране, когда редакция новостей вставляла десятисекундные выступления того или иного эксперта в свои передачи. На самом деле, они предпочли бы Вэна Попплинера, поскольку он умел говорить, но по некоторым причинам Вэн предпочитал не показываться на публике, и поэтому Сэмпсону приходилось переживать свое появление на экране - перед взлетной полосой на мысе Канаверал, где он объяснял что-то насчет того, почему полет до Марса длился десять с половиной месяцев, а обратно - восемь. Это выглядело неплохо. Честно говоря, это было самым большим счастьем, когда-либо выпадавшим на его долю…

За исключением, конечно (по крайней мере, он всегда предпочитал думать, что это исключение), его невероятно счастливого брака с хорошенькой, сексуальной золотоволосой Шейлой.

Чего Сэмпсон желал почти так же горячо, как и возможности выйти в космос, так это по-прежнему верить, что его брак - великая удача.

К тому времени, как Шейла вышла из ванной, ее муж делал заметки в желтом блокноте, сутуло привалившись к атласным подушкам в изголовье кровати. Натягивая блузу и юбку на нижнее белье, она одарила его сочувствующей снисходительной улыбкой.

- В этом весь мой старый трудоголик Бернард, -всепрощающе вздохнула она и добавила: - Ложись без меня. После того, как я пройдусь по магазинам, я схожу в кино.

- Может быть, я мог бы сходить с тобой? - спросил он, словно ставил эксперимент. Это был эксперимент не из тех, что они проводили на станочном интерфейсе, или в Фермилабе, или в одной из крупных биохимических организаций. Он был больше похож на те, что ставит преподаватель научных классов средней школы, когда заранее в точности известно, что из него выйдет. Эксперимент имел заранее известный результат, и Сэмпсон был достаточно в этом уверен.

- Ты же сам говорил, что не любишь кино, - напомнила она ему, садясь в шезлонг на другом конце комнаты, чтобы надеть босоножки. - Это новая картина Зисси Спасек и, похоже, неплохая. Но ты, кажется, засел тут на весь оставшийся вечер.

Она наконец нашла ключи в своей сумочке.

- Кто звонил? - спросила она, поднимая находку, чтобы показать, что поиски завершились удачей.

- Вэн Попплинер. Он кое-что раскопал и хочет, чтобы я к утру обработал это для него.

- Эксплуататор… Впрочем, лучше сделать это, - практично сказала она, наклонившись, чтобы чмокнуть его в макушку. «Как же она замечательно пахнет», - тоскливо подумал он.

- Всего доброго, - сказала она и ушла.

Бернард Сэмпсон был состоятельным человеком. у него был дорогой дом (хотя восемьдесят процентов его стоимости еще не было оплачено). В гараже на две машины с местечком для яркого «ниссана» его жены стоял его собственный БМВ и опрятный, хотя и подержанный фургон «эконолин», протянувшийся во всю длину дорожки, купленный на случай, если они захотят когда-нибудь возобновить свои поездки на уик-энд. Детей у него не было, но в этом было свое преимущество, объясняла ему жена, поскольку дети, несомненно, будут мешать их деловой жизни. Ему принадлежали двадцать пять процентов акций частной корпорации высокотехнологичных исследований «МакроДинТристикс Лимитед», имеющей дорогие суперсовременные, офисы на Белтуэе в Вашингтоне, в которой он был одновременно исполнительным вице-президентом и исполнительным директором. (Вэн Попплинер, по его словам, не любил титулов. Но решения, конечно, все равно принимал он.) И, что важнее всего, у Сэмпсона былажена - замечательно красивая, - которая готовила ему еду, стирала его белье и никогда не жаловалась на то, что выйдя за него, бросила карьеру танцовщицы в варьете… и уходила бродить по магазинам - она так говорила - пять из семи вечеров в неделю.

Все это у него было. Чего не было - так это душевного покоя.

Было уже за десять, когда Сэмпсон закончил набивать на компьютере предварительные наброски новых проектов. Он вынул дискету, пометил ее заглавием «Марсиане» и положил в кейс, чтобы взять с собой утром в офис. Затем сварил себе чашечку какао. Выпил его на кухне, задумчиво глядя в пространство. Вымыл чашечку и блюдце и задумался: где же сейчас может быть его жена.

Выключив шоу Карсона после монолога, он опустил голову на подушку, пытаясь уснуть, скосил на миг глаза на пустую подушку рядом с ним.

- Ты знаешь, что сейчас делает Шейла? - спросил он вслух. - Она дурью мается.

Однако это уже был другой эксперимент. Он только хотел услышать, как звучат эти слова. Он ни на одну минуту не сомневался в том, что его жена действительно в кино, не усомнился, даже когда, проснувшись утром, обнаружил, что подушка рядом с ним все еще пуста, поскольку слышал, как Шейла напевает на кухне.

- А, дорогой! - сказала она, нежно целуя его, не выпуская из рук лопаточку. - Вчера, когда я вернулась, ты так сладко спал, что у меня не хватило духу тебя потревожить. Потому я легла спать наверху, на диване. Как фильм? О да, прекрасно. Мне кажется, тебе бы надо поскорее умыться, поскольку лепешки почти готовы, и мой маленький гений сейчас уже должен уходить, чтобы этим утром перевернуть мир!

«Перевернуть мир» на самом деле было не слишком удачным выражением, для описания того, что делал Сэмпсон, зарабатывая на жизнь, хотя было время, когда он надеялся, что сможет перевернуть мир таким путем.

Он припарковал БМВ на площадке, помеченной «МакроДинТрйстикс», и поднялся по широким ступеням лестницы, с двух сторон обставленной пальмами в кадках, в чистый, светлый, красивый офис.

Сэмпсон посмотрел на резную дубовую табличку с названием его корпорации на двери. Они долго и с трудом подыскивали для нее верное название. Формула-то была довольно проста: берешь что-нибудь типа Компу, или Тех, или Макро, приделываешь что-нибудь вроде Дата, Сын или Омни и заканчиваешь каким-нибудь Метрике, Дин или Тропике. Самой большой проблемой было удостовериться, что еще никто не использовал до тебя такой же в точности комбинации.

Так случилось с их первым названием ПолиСинТроникс, когда юристы сообщили о наличии корпорации с таким же названием в Массачусетсе на 128 дороге. Потом Сэмпсон решил эту проблему. Он обработал название как простую проекцию в математической конъюгации. Их постоянный программист Мики Воробьев загнал все данные в компьютер и получил все возможные составляющие. Потом им оставалось только выбрать лучшее и немного подредактировать, чтобы получилось название их корпорации - МакроДинТрйстикс.

Попплинер еще не пришел, но его секретарша Роза сказала, что все исследователи уже собрались.

- Я хочу провести небольшое собрание у меня в кабинете минут через десять, - сказал Сэмпсон. - Не приготовите ли чашечку кофе?

Хотя Сэмпсон и был главным исполнительным директором небольшой корпорациии на Белтуэе, деньги добывал именно Попплинер. Как и большинство соседей, «МакроДинТрйстикс Лимитед» существовала за счет государственных дотаций.

Номинально, конечно, компания была частным предприятием. Это означало, что Сэмпсону принадлежала четверть, такой же долей владел Попплинер, а половиной акционерного капитала владели «Благодетели», темная группа инвесторов, которых Попплинер убедил вложить стартовый капитал, позволивший запустить дело. Иногда Сэмпсон интересовался, кто такие «Благодетели», но Попплинер всегда отбивал у него охоту встречаться с ними.

На деле «МакроДинТрйстикс» не была частной компанией, поскольку все свои деньги до цента она получала из карманов американских налогоплательщиков. Самой сложной работой, которую когда-либо делали Сэмпсон и Попплинер, было выдумывание новых планов получения субсидий. Жаль, что не все эти проекты могли относиться к космосу, но Попплинер объяснял это тем, что временами никто не хочет ничего слышать о космосе и в любом случае нужно поддерживать приток денег. Обычной работой Сэмпсона была разработка новых направлений в исследованиях. Затем, если Попплинер их одобрял -обычно одну из пяти лучших идей Сэмпсона - то Вэн сам отправлялся к кому-нибудь из тех, кого знал, к примеру, скажем, приходил в Департамент транспорта и говорил: «Слушайте, я хотел сказать вам, что Бенни - вы знаете моего партнера, Бенни Сэмпсона, он еще делал то исследование по капитальной городской реконструкции для Балтиморы - так вот, Бенни разработал новый процесс, который позволяет моделировать транспортные потоки с помощью матрицы входа-выхода, что позволит вам отбросить факторы, которые могут привести к неприемлемой перегруженности и даже пробкам. Это дешево, это просто, это хорошо, и мы можем сделать для вас исследования почти задаром». Затем, если все шло как надо, парень из Департамента транспорта говорил: «Хорошо, Вэн. Мы, черт с тобой, даем, скажем, две сотни штук». Правительственные чиновники всегда говорили штук вместо тысяч, когда говорили о технологии, чтобы самим казаться технологичнее. Это означало, что фирма «МакроДинТрйстикс Лимитед» железно получит сумму в двести тысяч долларов, которая при перерасходах может вырасти до двух с половиной или даже до трех сотен тысяч.

Это была самая сложная часть их работы - добиться подтверждения гранта. Остальное было просто. Оставалось только составить отчет на пятидесяти пяти страницах, причем десять или около того последних страниц писались легче всего - там была библиография, - и переплести отчет несколькими цветными скрепками в одной из дорогих - или выглядевших дорогими, -изготовленных по заказу пластиковых папок фирмы «МикроДинТристикс».

Вот так это и делалось. Все и всегда. А содержание отчета вовсе не имело значения.

После того, как отдел снабжения Департамента транспорта отметит его для согласования с расходным ордером, никто никогда больше в него не заглянет. Тем не менее, люди из отдела снабжения действительно должны были его получить, и любой из них мог когда-нибудь прочитать его. Что еще хуже, любой из этих чертовых финансовых чиновников мог его заметить, или какой-нибудь помощник конгрессмена мог сунуть туда нос, чтобы найти для своего шефа что-нибудь, что можно полить грязью. Значит, доклад должен был иметь хоть какой-нибудь смысл. Вот для этого «МакроДинТрйстикс» и нужны были четверо постоянных исследователей. Один из них быстренько отправлялся в библиотеку Конгресса, чтобы снять копии последних пяти-шести статей по перегрузкам уличного движения - не столько ради самого содержания, сколько для того, чтобы составить длинную, солидную библиографию. Другой делал несколько страниц «контекста» - в данном конкретном случае, историю компьютеров, начиная с Бэббеджа. Третий составлял каталог всевозможных методов предсказания статистических проблем с особым упором на тренд-экстраполяцию, составление морфологических карт, изучения диаграмм и DELPHI. Когда все это было сделано, предварительная разработка попадала к Попплинеру.

Непосредственная работа Сэмпсона заключалась в обсуждении того, к чему привел поиск литературы и последующему написанию выводов. Вывод - самое легкое. Вообще-то говоря, он мог написать выводы еще задолго до того, как заканчивались литературные изыскания. Последний параграф каждого отчета был, в конечном счете, предопределен. Он всегда выглядел примерно так: «Ясно, что возможности, которые открывает использование методики оптимизации путем компьютерного моделирования (МОКМ), будут приобретать все более важное значение в течение последующих десяти лет, хотя нынешнее состояние этого метода пока еще не дает действующей в масштабе реального времени модели динамики уличного движения».

Это предостерегало от того, чтобы воспринимать отчет как нечто реальное, чтобы никто не попытался бы сделать что-нибудь, основываясь на нем. Все было в порядке - все понимали, что с помощью этого «МакроДинТрйстикс» продержится еще пару месяцев. Это давало Попплинеру время пойти в Пентагон и сказать: «Смотрите, наш гений, Бенни Сэмпсон - вы его знаете, это один из тех, что получил награду Человека года от людей, исправляющих данные - только что закончил работу над очень интересными данными по транспортным потокам, и мы думаем, что она может найти применение в случае срочной военной мобилизации и проблем тылового снабжения». И если хоть немного повезет, пентагоновский чиновник скажет: «Хорошо, мы даем четыреста штук», и Попплинер ясно поймет, откуда. В любом случае, пентагоновские гранты были почти самыми лучшими. Вы всегда можете ввести в отчет несколько параграфов, касающихся чего-нибудь вроде приложения модели транспортных потоков к рандомизации расположения ядерных ракет в силосных ямах. Тогда, представляя отчет, Попплинер мог указать, что в нем явно содержится много данных, которые Пентагон не хотел бы раскрывать русским. Это означало, что при удачном стечении обстоятельств весь документ попадет в разряд секретных, и ни одно недоброжелательное око никогда его не увидит.

Все это абсолютно безобидно, объяснял Вэн Попплинер. Никому от этого не будет вреда. Это дает много работы людям с высокими научными званиями, которым пришлось бы зарабатывать себе на жизнь, если бы они не устроились в ту или иную частную «исследовательскую» компанию, что тянулись вдоль скоростной дороги, опоясывающей Вашингтон, в целом известных как «Белтуэйские Бандиты». Это даже давало таким людям, как сам Бернард Сэмпсон возможность иметь в гараже БМВ и авиабилеты бизнес-класса со скидкой для посещения профессиональных встреч по всему миру. А с деньгами, которые держали на плаву «МакроДинТрйстикс Лимитед», проблем не было - они текли из бездонного рога изобилия, именуемого казной Соединенных Штатов. За все платили налогоплательщики - в конце концов, для чего же еще они существуют?

Сэмпсон вставил дискету, вошел в файл «Марсиане» и стал ждать, когда на экране появятся материалы.

В списке сотрудников «МакроДинТрйстикс» числилось девять человек, включая самого Сэмпсона и Вэна

Попплинера. Две секретарши - одна Попплинера, другая - для любого, кому понадобится написать письмо, плюс секретарша, которая готовила кофе. Остальные четверо были «исследовательской группой».

Сейчас все четверо собрались в кабинете Сэмпсона, более-менее уложившись в десять минут, и ждали дневных распоряжений. Здесь был Михаил Воробьев, только что вернувшийся из Ленинграда - через Вену и Израиль-специалист по математической статистике тридцати одного года, ожидавший, что один из университетов махнет рукой на его корявый английский и он сможет преподавать в Кембридже или Калифорнии. Здесь был высокий и тощий Джек Хорган, в свои двадцать семь все еще прыщавый, единственный, кто получил в Чикагском университете три кандидатские степени одновременно. Здесь был похожий на негра Рэнди Мерфри, всегда носивший серые костюмы-тройки, кроме тех случаев, когда одевался в белый замшевый пиджак и кроссовки «Адидас» - сегодня был день белой замши. И Милдред Мак-Клерг Липпауэр, существо женского пола.

Микки Воробьев вошел, жуя «Твинки», но быстро затолкал остатки в рот и виновато облизал пальцы, когда Сэмпсон начал говорить.

- Итак, братья-разбойники, у нас большое дело. Вы уже знаете о марсианах и их физических проблемах, -сказал Сэмпсон. - Мы собираемся предложить насчет них кое-какой план. Особенно это касается непрочности их скелета, и как это может помочь человеку - о хрупкости костей из-за низкой силы притяжения, остеопориозе и все такое.

Говоря, он расхаживал по комнате. Когда он приблизился к дивану, на котором сидели Рэнди Мерфри и Милдред Мак-Клерг Липпауэр, ему в нос ударил сильный запах мускуса и сигарного дыма - мускусом пахло от Рэнди, сигарами от Милдред.

- Итак, нам сегодня нужны, - закончил он, - резюме. Мы должны раскопать все, что писали о марсианах по этому поводу. Я имею в виду все цитируемые источники, если они имеют отношение к: а) марсианской психологии, б) схожести с человеческими проблемами, в) в каждом случае - технологический подход к проблеме. Это для начала. После того, как я просмотрю резюме, мы соберемся снова, и я дам каждому особое задание. Все понятно? Файл называется «Марсиане». Разделите задание между собой и постарайтесь принести мне материалы после ленча.

То, что он уже сделал, вполне можно было бы назвать дневной нормой, но по некоторой причине Сэмпсон не получал от этого удовольствия. У него не шла из мыслей жена.

Он постарался думать о другом. В конце концов, еще было много работы. Он заставил себя в течение следующего часа заниматься редактированием выводов исследований об экономическом значении возможного продолжения линий вашингтонского метро, наметки которого были у него в компьютере. «Значение анализов затрат и прибылей (АЗП), - писал он, - было установлено в одних и тех же ситуациях, и, похоже, его результаты могут быть применены к данному вопросу в течение ближайших пяти лет. Тем не менее, полученные данные весьма полезны и рекомендуется продолжить исследование не позднее восемнадцати месяцев спустя». Он вернулся к началу параграфа и перечитал его до конца. Решил, что все правильно. Записал его, встал и допил остывший кофе, стоявший у него на подоконнике, думая о том, что он только что сделал.

Это было настоящее исследование. Оно принесет им грант в девяносто пять тысяч долларов, который Попплинер вытянул из экономящей каждый цент администрации округа Колумбия. Но, подумал он, здесь действительно не слишком много средств проявить в полной мере свое умение и ум для человека, который был одним из лучших аспирантов (MIT). И это никак- не было связано с КОСМОСОМ.

Был один тест, с помощью которого Сэмпсон временами проверял свой уровень как специалиста. Возможно, сейчас была пора сделать это еще раз. Он немного подумал, затем опять сел на свое рабочее место. Вздохнул, с несчастным выражением лица зажмурил глаза, его согнутые пальцы зависли над клавиатурой. Затем он стал просматривать индекс цитирования в Филадельфии. Он набрал СА CITESEARC и AUTHOR CITE, затем свое имя.

С тех пор как Сэмпсон последний раз делал эту специфическую операцию, уже прошло некоторое время. Это был вид самопроверки, вроде того, как старый солдат, уединившись в своей спальне, смотрит, сколько отжиманий он еще может сделать. Научная карьера проверяется не тем, сколько вы сделали денег. Даже не количеством наград. Всегда найдется кто-нибудь, готовый выдать вам почетный значок или диплом в рамочке потому, что как бы много ни значила награда для того, кто ее получает, она куда больше значит для того, кто ее дает. Нет, настоящим критерием значимости научных достижений является число других ученых, которые считают сделанное вами достаточно важным, чтобы сослаться на ваши исследования в своих собственных работах. Если вас цитируют, значит, вы что-то значите. Если нет - вы пустое место.

Лучшим способом, пожалуй, даже единственным способом следить за своим уровнем был Индекс Научного Цитирования (ИНЦ). Когда вспыхнул экран с ИНЦ, Сэмпсон мрачно уставился на негр. За год ничего не изменилось. То же число. Ровным счетом три человека ссылались на «Квази-цветовую интерпретацию: Значимость модели локализации ресурсов, разработанной НУОА (Национальным управлением по исследованию океанов и атмосферы)», написанную семь лет назад, когда он делал докторскую на Бостон Рут 128. Четвертый на самом деле цитировал его докторскую диссертацию, но в этом было мало радости - это был его научный руководитель, и статья была написана, чтобы заделать тривиальные прорехи в его продолжающихся исследованиях.

Вот так обстояли дела.

Из двадцати пяти отчетов, которые «МакроДинТрйстикс» выпустила под его именем, ни на один никто никогда не ссылался. Сэмпсон горестно признался себе, что на то были причины. Ведь ни один из этих отчетов не представлял собой никакого настоящего исследования. Они имели такое же значение в великих усилиях ученых мира расширить знание человеком вселенной, как и работа студента-второкурсника по американской литературе - «Сравнение литературной значимости «Гекльберри Финна» и «Моби Дика» - который из них является великим американским романом?»

Когда зазвонил телефон, он облегченно вздохнул. И был приятно удивлен, услышав в трубке голос своей жены.

- Это ты, дорогой? - сказала Шейла. - Я тут подумала -я так давно не видела тебя. Словно потеряла тебя. Как ты посмотришь на то, чтобы пообедать сегодня со своей нареченной? Через двадцать минут? Чудесно, я еще больше нагуляю аппетит!

Когда Шейла приехала, на ней была белая блуза с оборочками и бледно-голубая юбка. Этим утром она была у парикмахерши и выглядела после этого сногсшибательно. Улыбаясь, она вплыла в офис Сэмпсона и впечатала в его щеку поцелуй.

- Я проголодалась, любимый, - заявила она. - Но сначала давай пройдемся по магазинам? Ненадолго, и, кроме того, я ужасно хочу увидеть новую девушку, которую взял на работу Попплинер.

Ленч был великолепен: они распили бутылку вина, и впервые за много месяцев Сэмпсон увидел, что жена целый час с четвертью уделяет ему неподдельный интерес. Он поцеловал ее на прощанье на стоянке и, ошеломленно улыбаясь, смотрел, как она садится в «ниссан» и сигналит ему. Улыбался он недолго. Когда Сэмпсон к полудню вернулся в кабинет, там на краю дивана уже сидел Рэнди Мерфри и вид у него был несчастный. Он снял замшевый пиджак и сидел в мятой розовой рубашке.

- У тебя сложности, - поставил диагноз Сэмпсон.

- Все идет не слишком гладко, - сказал Мерфри, показывая на стопку ксерокопий на столе у Сэмпсона. -В первую очередь я выбрал медицинские отчеты о состоянии марсиан. Ты посмотришь?

- Конечно, но расскажи мне, что в них есть. Мерфри замялся.

- В общем-то, что знают все - что у марсиан мягкие кости и несколько свободное строение тела, сам знаешь. Они никогда не испытывали большего притяжения, чем марсианское. Они приспособились к нему в ходе эволюции, понимаешь, что я говорю? И с самого начала не было никаких сомнений в том, что брать их в космический полет рискованно. Нет, скажу даже, тут не риск, а глупость. Опасная глупость. Они не умеют даже обращаться с ними^ - Он мрачно посмотрел на копии. - Удивительно, что они не погибли еще при взлете.

- А, - сказал Сэмпсон, - понимаю. Это, хм, интересно.

- Я только раскапываю данные для тебя, Бернард, -сказал Мерфри, - и , если надо, накопаю еще больше. Но только мне кажется, что НАСА будет не слишком счастливо, если ты вытащишь все наружу. Они будут очень некрасиво выглядеть в этом случае.

- Грязное дело, - согласился Сэмпсон.

- Да, - рассеянно проговорил Мерфри. - Ладно. -Затем сказал: - Дело в том, что кое-что из того, о чем здесь пишется, могло произойти по нашей вине, понимаешь? В конце концов, мы же делали обзор. Словом, могут сказать, что нам следовало серьезнее к этому отнестись, понимаешь?

Сэмпсона словно током ударило.

- Я посмотрю статьи, - пообещал оц.

Но, прочитав их, он понял, что все куда хуже, чем говорил Мерфри.

Он открыл дверь соседнего кабинета,- кабинета Попплинера. Тот диктовал письма своей новой секретарше, Мэриан, которая по всем параметрам была самой красивой женщиной в офисе, если не во всем штате Мэриленд. Она была даже красивее, чем три предыдущих секретарши Попплинера. Еще точнее, она была почти также красива, как жена Сэмпсона, когда он шесть лет назад на ней женился.

- Садись, Бенни, - сказал Попплинер, даже не подняв взгляда. - Я через минуту кончу.

И - удивительно - действительно, кончил. Когда Мэриан закрыла дверь, Погшлинер задумчиво посмотрел ей вслед. Затем сказал:

- Самое смешное, что она еще и печатать может. Я слышал, Шейла заходила?

- Что? А, Шейла. Да, она хотела посмотреть на твою новую секретаршу.

- Надеюсь, она произвела на нее впечатление, -хмуро сказал Попплинер. - Ну, как наши марсианские дела?

- Ничего, - осторожно сказал Сэмпсон, - похоже, неплохо. По крайней мере, до некоторой степени. Я разослал всех людей, чтобы положить начало, и Рэнди Мерфри уже вернулся с кучей материалов.

- Да? - сказал Попплинер, прищурившись. - А остальные?

- Некоторые из материалов Рэнди не слишком в выгодном свете представляют НАСА. Если ты думаешь продать отчет им…

- Черт побери, я действительно собираюсь продать его им!

- Да, я так и думал. Что же, тогда нам придется следить за тем, что мы говорим - основные документы показывают, что они должны были знать, что взлет для марсиан чреват опасностью. Если не считать того, что с ними будет на Земле.

Попплинер пожал плечами.

- Из твоих слов я вижу только то, что отчет действительно нужен. Смотри, в НАСА обязаны были все это знать.

- В НАСА об этом уже знали, - запротестовал Сэмпсон. - Они даже посылали копии всех отчетов экспедиции

Сирселлера. Он в любом случае с самого начала и потому был знаком с ними. - Он помедлил. - Я чувствую себя несколько ответственным за это, - сознался он.

- За что? За то, что НАСА село в лужу?

- Потому, что обзор всех этих материалов поручен моей компании. Как и в случае моделирования посадочной орбиты. Я до сих пор чувствую себя несколько виноватым…

- Бенни, - скомандовал Попплинер, - насчет этого -заткнись! Понял? Это уже в прошлом. У нас с этим проблем не будет.

- Да, но тут кое-что новое…

- Так уладь это, Бенни!

Когда Попплинер прищуривался и хмурился, это означало, что он злится и намекает вам на то, что хочет некоторое время побыть один. Сэмпсон не захотел понимать намек.

- Но ведь мы делали подробный отчет по этой теме, Вэн, - стойко сказал он. - То есть, ты делал.

- Конечно, делал! Я всегда просматриваю материалы подробных отчетов, так ведь? У тебя есть дела и поважнее.

- Но это делает нас в какой-то мере ответственными, ведь так? Я имею в виду, что мы должны кое-куда стукнуть.

-  Бенни! Ты знаешь, что бывает со стукачами.

- Но все-таки…

- Бенни, - сказал Попплинер таким спокойным тоном, что было понятно, что он почти потерял терпение. -Они наняли нас не для того, чтобы мы говорили им, что этого делать нельзя. Они хотели услышать можно. Мы продаем клиенту то, что он хочет купить, потому делай то, что я сказал, и уладь дело!

Сэмпсон был к этому готов. Он перешел ко второму плану действий.

- Я хотел бы кое-что попробовать, - сказал он. Попплинер устало смотрел на него и ждал.

- У меня был друг, - сказал Сэмпсон. - Я когда-нибудь говорил тебе, что меня чуть было не взяли на работу в НАСА?

Попплинер задумчиво прищурился.

- На этой неделе точно не говорил.

- Ладно, говорю сейчас. У меня до сих пор там остались друзья. Один из них, Делл Хобарт, работает в Отделе, и мне довелось узнать, что он связан с марсианскими делами.

- Да кто там с этим не связан? - спросил Попплинер.

- Нет, я хочу сказать, что он был связан с этим с самого начала. Я думаю позвонить ему, может быть, пригласить на ленч - он обожает мексиканскую кухню, а тут в Джорджтауне есть неплохое местечко - и я смогу поговорить с ним с глазу на глаз об этом фиаско - то есть, об этом инциденте.

- Хм, - строго сказал Попплинер, барабаня пальцами по столу. Он неприязненно смотрел на своего партнера. Как он всегда говорил, Бернард Сэмпсон прекрасно делал работу, но у него не хватало характера для контактов с клиентами.

- Давай на некоторое время оставим эту идею. Как насчет другой стороны? Есть ли в этих материалах что-нибудь, что я мог бы продать Гуманитарной службе и службе Здоровья?

- Боюсь, для нас ничего хорошего там нет. Все исследования направлены на другое. Все рекомендации и анализы, касающиеся марсиан, основаны на экспериментальных данных для человека и земных животных.

Казалось, Попплинер задумался.

- Ладно, - сказал он. - Я уже заключил договор на оба отчета, потому нам придется закончить их в срок. Займись этим, Бенни, это же твоя епархия, не так ли? Я бы остался и помог тебе, но я договорился о встрече, не пойти на которую не могу. - Он помедлил, затем неуверенно спросил: - Ну, что она о ней думает?

- О чем ты? - спросил Сэмпсон, пытаясь разобраться в местоимениях.

- О твоей жене. Что она думает о Мэриан? Она сказала что-нибудь?

- О нет, - ответил Сэмпсон, пытаясь припомнить. Ничего не вспомнил. - Она, по-моему, сказала, что Мэриан действительно хороша, но ты уже это знаешь. Ты же знаешь Шейлу. Ей всегда интересно, что тут у нас творится. Она даже иногда спрашивает, не найдется ли у нас в офисе для нее работы. Ей надоело сидеть дома…

- Бенни, - серьезно сказал Попплинер, - ты же знаешь, что это против политики компании. Это слишком близко подводит к столкновению интересов, если забыть о том, что я не знаю, разрешат ли «Благодетели» вводить в платежные ведомости членов семьи… Значит, -сказал, он задумчиво, - Шейла хотела увидеть новую секретаршу… Откуда же она узнала?

- Разве не ты ей сказал? - Сэмпсон мгновение подумал. - Нет, ты, вроде, не мог, ты же несколько месяцев ее не видел. Так?

Однако, возвращаясь в свой кабинет, Сэмпсон думал, что это очень странно - сколько он ни копался в памяти, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь говорил своей жене о Мэриан.

Вопреки обещанию, данному за обедом, Шейла с сожалением заявила, что у нее разыгралась жуткая мигрень. Она по магазинам не пошла и на диване в гостиной не спала тоже. Но каким-то образом это помогло уснуть на этом диване Сэмпсону.

Он не остался здесь. Когда в одиннадцать закончились новости, он протянул руку выключить свет, но замер на полпути.

Ему не хотелось спать.

Его точила неудовлетворенность. Душа его была неспокойна. Та, которая могла лучше всего успокоить его, уже спала в двуспальной кровати как раз у него над головой, но поскольку она не собиралась успокаивать его, он должен был сам найти способ успокоиться или два-три часа маяться, крутиться в постели и ненавидеть себя за то, что не может уснуть.

Был альтернативный вариант. Хороший вариант. Он довольно давно его не использовал.

Десятью минутами позже Сэмпсон, уже одетый, вышел наружу и завел старый белый «форд эконолин», что стоял рядом с гаражом на две машины. На нем не ездили с тех давних пор, как они с Шейлой бродили по горам и побережьям Вирджинии, полуострову Дель-Мар долгими счастливыми уик-эндами. Картинка с изображением марсианской горы, которую Шейла нарисовала для него на боку фургончика, все еще была яркой. Две койки внутри фургончика были по-прежнему заправлены и ждали их в любой момент, хотя времена, когда они спали на них - чаще на одной, чем на обеих - минули давным давно… А вот аккумулятор сел.

Стартер долго жалобно выл, прежде чем мотор завелся. Он вытянул шею, чтобы посмотреть, не разбудил ли мотор Шейлу - хотя это вряд ли было возможно - и не заставил ли ее выглянуть в окно и посмотреть, что случилось. Может, она бы спустилась и потом, может быть…

Конечно, ничего такого не произошло. Окно оставалось темным.

Когда мотор наконец завелся, он вывел «эконолин» на несколько ярдов вперед на дорожку, туда, где деревья не загораживали вида, заглушил мотор и вытащил из-под правой койки ящичек со старым «Квестаром».

На этот раз в окрестностях Вашингтона небо было почти чистым. Огни баров, скоростной дороги, газовых станций как всегда ужасно отравляли небо, но Сэмпсон был почти уверен, что видит слабое мерцание, нечто вроде сгустков звездного света, облачные пятна там, где должен был находиться Млечный Путь. Наверху большую часть неба занимал яркий летний треугольник Альтаира, Денеба и Веги.

Марс еще не поднялся над верхним краем офисных зданий на востоке.

Это произойдет довольно скоро, да и к тому же много на что еще можно посмотреть в «Квестар». Но, прежде чем смотреть на что-либо, нужно было установить телескоп и сориентировать его, а также завести хронометр. «Эконолин» он подарил Шейле на день рождения в первый год их совместной жизни, а телескоп, установленный на крыше фургона, был ее лучшим подарком ему, Это была прекрасная подставка. Крыша фургончика могла бы послужить основанием для куда большего, чем «Квестар», телескопа, и он планировал, что раньше или позже так и будет. Однако этого не получилось. Отчасти потому, что когда вы живете на дымном, перегруженном светом Востоке, то зачем вам телескоп? И отчасти оттого, что много чего не получилось. Семьи, в частности.

Сэмпсону понадобилось совсем немного времени, чтобы забраться по металлической лесенке наверх и установить «Квестар» на подставке. Хотя с тех пор, как он в последний раз это делал, прошло немало времени, он без труда сумел поймать в объектив Полярную звезду и запустить хронометр.

Он не взял с собой карты звездного неба. В душе он понимал, что многое забыл. Пусть и так, но он все равно в несколько минут нашел чудесную двойную Альбирео между созвездиями Лиры и Орла и с удовольствием стал разглядывать в окуляр две точечки - одна розовая, вторая - льдисто-голубая. Затем был Юпитер, на полпути к закату его найти легче всего. Сразу же появились и три спутника, обнаруженных Галилеем - два слева от планеты, один справа. В прежние времена он мог бы сказать, какой как называется, но сейчас ему было просто приятно смотреть на них. Неплохо было бы просто ради практики посмотреть и на Сатурн, но Сатурна сейчас на небе не было, как и Венеры с Меркурием. А где искать Нептун и Уран, он понятия не имел. Наверное, это было не так и сложно. Ни одна из планет не была демоном, летящим со скоростью Солнца, они из года в год появлялись там, где им было положено, но Сэмпсон, даже если бы и захотел, не смог бы вспомнить, в каком созвездии он видел каждую из них в последний раз.

Было еще много двойных звезд, которые можно было различить, глядя в «Квестар» летней ночью, но Сэмпсон не мог вспомнить, где они находятся. Он прищурился, пытаясь вспомнить, где должна находиться М-31 в туманности Андромеды, посмотрел ниже, но над горизонтом поднималось еще много высотных зданий, и у всех были стоянки, которые всю ночь не гасили огней. Он перестал выискивать конкретные объекты и просто смотрел, некоторое время бесцельно оглядывая гигантский пустынный четырехугольник Геркулеса. Звезды появлялись там, где невооруженным взглядом их различить было невозможно. Это было как никогда расслабляюще и просто спокойно, и умиротворяюще приятно.

Он оторвался от окуляра и осторожно сел на узкой крыше, удовлетворенно вдыхая ночной воздух, полный запаха жимолости, далеких автомобильных выхлопов и запаха горелого мяса, доносившегося с чьего-то затянувшегося пикника.

Он не заметил, как похолодало. Крыша «эконолина» была все еще теплой от солнца, к тому же не было ветра. Он думал: в такой грандиозной задаче, как исследование космоса, следует ожидать несчастных случаев. Даже самых худших. Даже вызванных ошибками, которых можно было бы избежать. Людям свойственно ошибаться, такова человеческая природа. Нужно оставлять ошибки позади и продолжать работу. Тысячу лет никто не вспомнил бы об ошибках, но никогда человечество не забыло бы марсиан.

Он напомнил себе об этом, осторожно лежа на спине, сцепив на затылке пальцы рук, глядя вверх, в звездное небо, ожидая, когда планета Марс поднимется над земной суетой на востоке. Все верно, таковы были факты. Но не все они могли разуверить его.

Когда вы подбираете аргументы и складываете из них целые фрагменты, у всех этих фрагментов есть острые края. Они режутся. Ошибки - это одно, но когда вы подразумеваете мои ошибки, это слово приобретает совсем другой и куда более болезненный смысл.

Сэмпсон беспокойно повернулся на бок.

Действительно, ведь должно же где-то быть место для него - лучшее, чем «МакроДинТрйстикс Лимитед». И должны быть занятия получше, чем изобретение новых способов доения налогоплательщиков. Должен быть путь, на котором он мог бы послужить исследованию космоса не таким способом, который делал из него соучастника, пусть и очень косвенного, того, что привело к крушению ракеты и погубило первых из когда-либо найденных инопланетных существ.

Если бы только он выдержал до конца, как Делл Хобарт, когда НАСА приступило к разработке… Или если бы он только принял предложение от Северо-Западного отдела…

Но Шейла считала, что Северо-Запад платит крохи, и он не сделал ни первого, ни второго.

Он открыл глаза и увидел маленькую оранжевую точку на восточном горизонте. Марс поднялся, пока он не смотрел в телескоп.

Смотреть на Марс было просто приятно для глаз. Он внимательно рассматривал его несколько минут. Хронометрический движок держал планету почти в центре поля. Он ухмыльнулся самому себе, подумав, что Джону Картеру в не слишком отличающихся обстоятельствах достаточно было просто протянуть руки и в следующий момент он уже лежал на песках Барсума, а на него нападал четырехрукий зеленокожий воин с мечом.

Сейчас такого не произошло, да он и не ждал этого. Он не был разочарован. Когда он просто насытился зрелищем планеты, он спокойно встал, сложил телескоп и отвел «эконолин» к тому месту, где он обычно стоял - там вся трава почернела и пожухла. Он наконец был готов лечь спать.

На кухне горел свет.

В конце концов Шейла услышала, как он вывел фургон. Она спустилась, сварила себе чашечку какао, выпила его и снова поднялась наверх, чтобы уснуть в одиночестве. Если бы он остался дома, он мог бы поговорить с ней.

Он не сожалел об этом. Почти счастливый, он растянулся на диване, подсунул руку под подушку и сразу заснул.

Остаток его сна был спокоен, хотя и краток. Утром на работе он был зол, и то, что он услышал от своей исследовательской группы, не улучшило его настроения.

Не то, что они не могли составить сносных документов… Дело было в том, что документы поднимали вопросов больше, чем давали ответов. Почему НАСА позволило марсианской экспедиции привезти на Землю несколько этих смешных созданий? Они обязаны были знать, что для марсиан - по крайней мере, некоторых, - это означало смертный приговор. Попплинер насколько мог изъял из литературы прямые предостережения, потому кое-кого смог обдурить. Причем сильно.

- Я буду обедать с одним человеком, - сообщил Сэмпсон Милдред Мак-Клерг Липпауэр. - Он знает об этом больше, чем я. Я уверен, что всему этому есть основательная причина, знать бы только какая.

Затем, когда Делл Хобарт перезвонил ему, он испытал еще одно разочарование, хотя и не слишком сильное. Мексиканская кухня? О, Иисусе, нет, сказал Хобарт. У него язва, и о мексиканской кухне и речи не может быть. Однако человек из НАСА согласился перекусить вместе с ним где-нибудь неподалеку от офиса Сэмпсона.

- У Говарда Джонса? Почему бы и нет. Молоко с мальтозой - это почти самое лучшее, на что я могу надеяться.

Итак, они вошли в заведение под оранжевой крышей на Белтуэй, не более чем в полумиле от «МакроДинТрйстикс». Они сидели в забегаловке, почти как в старые времена, когда они обедали в «Макдональдсе» и «Тако Белл», а поход куда-нибудь вроде заведения Говарда Джонса был исключением, которое вы могли себе позволить для того, чтобы отметить какую-нибудь дату.

Да вот только все, похоже, поворачивалось не так, как в былые дни. Делл Хобарт был странно замкнут. Это был невысокий толстый улыбчивый человек - менее всего можно было бы ожидать, что у него язва, - но когда они сели, он не улыбался. Его язва не позволяла ему пить коктейль, даже коктейль у Говарда Джонсона, или есть картошку фри по-французски или обожаемых им жареных моллюсков.

- Трудно сидеть на диете, - сказал Сэмпсон, стараясь выразить сочувствие.

- Трудно не это, - ответил Хобарт.

Это было сказано таким тоном, что можно было бы спросить в чем дело или, по крайней мере, ожидать продолжения. Сэмпсон положил вилку.

- В чем дело, Делл?

- Это ты позвонил мне, Бернард. Не я, - понизив голос, сказал Хобарт. - Я сто раз хотел сделать это в течение последних одного-двух месяцев, но мне не нравилось то, как это будет выглядеть. Но поскольку ты сам позвонил, я всегда смогу сказать, что было бы странно, если бы я не захотел пообедать с тобой, поскольку мы старые школьные друзья и все прочее.

- Делл! О чем ты, черт побери!

- Тебя проверяет ОБУ, - сказал Хобарт. - Они получили копии всех отчетов, которые ты когда-либо делал для нас и многое другое. Финансовые отчеты. Много. Я тебе этого не говорил.

- Но, Делл! Эти бюджетники - они же не собираются заявить, что мы слишком много с них запросили?

- Отделение Управления и Бюджета, - терпеливо объяснил Делл, - интересуется не деньгами. Они хотят знать, действительно ли стоящая вещь то, за что мы заплатили, и легально ли заплатили. И еще они хотят знать, кто попал нам в милость за взятку или как еще.

- Но мы никогда такого не делали! - сказал Сэмпсон.. И спросил себя - а так ли это? - В смысле, Вэн Попплинер иногда напорист, но границы не переступает, он слишком умен…

- Да? Я расскажу тебе о Вэне Попплинере, Бернард. Ты когда-нибудь слышал о «Мид-Саус Либерти Инкорпорейтед»?

- Да, конечно. Это какая-то финансовая организация, с которой Вэн имеет дело.

- Это кое-какая финансовая организация, которая и есть Вэн Попплинер. Он владеет большей ее частью. Она владеет частью твоей компании и также четырех других мозговых центров, высокотехнологического менеджмента и консультационных групп по всему Белтуэю. Некоторые из них делали обзоры твоих статей, а ты пересматривал их работы.

- Но, - ошеломленно сказал Сэмпсон, - это же нечто вроде столкновения интересов…

- Да, ты так думаешь? Что ж, ОБУ тоже. Но ты ничего не слышал.

- Господи, - сказал Сэмпсон.

- И потому если ты… - Хобарт замолчал, когда официантка принесла им ленч. Когда она снова ушла, он закончил, понизив голос. - Если у тебя есть уничтожитель документов, то он может тебе понадобиться. Тебе лично - не Попплинеру. Будь любезен, не предупреждай его, хотя решать тебе.

- Делл! Я же никогда… я лично… Хобарт смущенно махнул рукой.

- Конечно, Бернард. Я знаю. Иначе зачем бы я говорил тебе об этом? Но Попплинер-то это делал и знал, что делает. Это не вы парни с Белтуэя. Связи Попплинера идут прямо к некоторым из инвесторов. Смотри, - сказал он, оглядываясь, - вот где собака зарыта. Рука руку моет, всем это ясно. Черт, половина из вас работает по принципу вертушки - человек работает на правительство, которое раздает заказы, затем увольняется и поступает на работу к людям, которые его покупают, затем, когда он идет к правительству за заказом для новой фирмы, человек, который покупает его, является его собственным помощником. Эта система сделала Пентагон великим.

- О, черт, - в отчаянии сказал Сэмпсон. - Я же знал это! Я как раз об этом хотел поговорить с тобой, Делл! Нам же надо было просто орать, когда стали продолжать исследования по доставке марсиан на Землю…

- Марсиане? Дело не только в них, Бернард. Помнишь ракету, разбившуюся при посадке? Твой приятель Попплинер владеет конторой, которая провела посадочные исследования, конторой, которая проверяла предложенное исследование - твоя собственная, так уж получилось, - и компанией, которая сделала посадочную систему, которая не сработала. Это зашло немного далеко, даже для Вашингтона.

- Господи Иисусе… - простонал Сэмпсон.

- Да-да. И никто не забил тревогу. Люди, которые пытались это сделать, либо потеряли работу, либо им приказали заткнуться. Прямо повторение случая с «Шаттлом», - мрачно сказал Хобарт. - Ты собираешься есть свое жаркое по-лондонски?

Сэмпсон покачал головой.

- И у меня что-то нет аппетита, Бернард, - сказал Хобарт. Он взял конверт из манильской бумаги с соседнего стула и протянул его Сэмпсону. - Посмотри, здесь кое-что из попавшего мне на глаза.

- Из расследования ОБУ? Хобарт покачал головой.

- Здесь то, чего ОБУ еще не нашло. Только забудь о том, откуда ты его получил, ладно? И, слушай, убери руки от чека. Сегодня плачу я. Не спорь - я не желаю попасть в расходный счет «МакроДинТрйстикс» именно сейчас.

Когда они шли из ресторана к стоянке, Сэмпсон вдруг резко остановился у дверей вестибюля отеля. Хобарт врезался в него.

- Ты что, Бернард? Забыл что-нибудь?

Сэмпсон торопливо обернулся, встав перед насовцем и загородив от него вход.

- Я… да… я не уверен, - сказал он, выдумывая на ходу. -Слушай, у тебя был портфель?

- У меня? Нет.

- Тогда, может, у меня, ты не помнишь? Ах, - сказал он, с усилием улыбаясь, - я, кажется, совсем потерял голову, Делл. Забудь. Я должен еще кое о чем подумать. -Он посмотрел через плечо. - Пошли-ка на стоянку, -сказал он, потому что лифт мотеля прибыл и унес к номерам на верхнем этаже парочку, которую заметил Сэмпсон - мужчина был его партнером, а женщина - его женой.

Этот полдень был одним из самых занятых во всей карьере Сэмпсона.

В пять часов вечера к нему заглянул Попплинер.

- Ты еще здесь? - весело спросил он. - Твоя хорошенькая женушка того гляди забудет, как ты выглядишь,

- Ненадолго, - сказал Сэмпсон, едва поднимая голову. Попплинер замер на пороге. Выглядел он озадаченно.

- Над чем ты сейчас работаешь, Бенни? - дружески спросил он.

- Ты знаешь. Над материалами по Марсу.

- О-о. Ну и как?

- Прекрасно, - сказал Сэмпсон. - Здесь куча материалов. Я хочу как-нибудь оформить их, покуда есть время.

- Что ж, хорошо, - сказал Попплинер, все еще медля. Он, прищурившись, побарабанил пальцами по косяку.

Что-то в этой ситуации беспокоило его, но затруднение было в том, что он не знал в точности, что именно. - Ну, доброй ночи, - сказал он, наконец. - Не засиживайся допоздна, слышишь?

Сэмпсон не ответил. По сути дела, он сейчас не думал о Вэне Попплинере или, по той же причине, о своей жене, которая уже вне всякого сомнения приехала домой и ломала голову над посланием, записанным на автоответчике. Не то, чтобы он совсем о них не думал. Какой-то частью своего разума он, к прискорбию, помнил об их существовании, но сейчас эта часть была словно отгорожена стеной - позже еще будет время столкнуться со всем этим. Может, правда, гораздо позже.

Между тем были еще бумаги из НАСА. Много бумаг. Материалы, которые его сотрудники раскопали для него, те, что Делл Хобарт передал ему в конверте за ленчем… и те, что он распечатал на компьютере - из персональных данных Вэна Попплинера, как только понял (после того, как перебрал все очевидные варианты), что кодовым словом была дата рождения самого Попплинера.

К полуночи Сэмпсон закончил: снял восемь ксерокопий каждого документа, а лазерный принтер в кабинете Сэмми Лу выплюнул последнюю копию его сопроводительных примечаний.

Пока он работал, телефон звонил шесть раз, последний раз минуты две, пока звонивший не сдался. Сэмпсон не отвечал. Он уже надписал восемь конвертов из манильской бумаги: председателю Палаты и сенатской комиссии по космосу, в «Нью-Йорк тайме» и «Вашингтон пост», в отделы новостей трех ведущих телекомпаний и, немного подумав, в офис журнала «Прогрессив» в Мэдисоне, штат Висконсин.

По пути домой он остановился у почты на Белтуэе, купил в автомате восемь марок и, насвистывая, бросил в почтовый ящик восемь конвертов.

Когда он въехал в дверь гаража, в доме было не совсем тихо. Прежде всего он услышал тихое бормотание телевизора в спальне, где Шейла, несомненно, раздраженно подтачивала пилкой ногти перед экраном. Она не спустилась. Сэмпсон не поднялся наверх.

Кухонный стол был накрыт на одного - остывший кусок бифштекса и сырые овощи были оставлены словно в укор ему. Он не посмотрел на них. Сварил себе чашку какао, вернулся в гараж и еще раз вывел «эконолин» на дорожку.

Прошел почти час, прежде чем он услышал, что Шейла зовет его, стоя в дверях гаража.

- Бернард, ради всего святого! Где ты был? Что ты тут делаешь?

Он не поднял головы от окуляра телескопа.

- Я смотрю на Марс, - сказал он.

- Но где же, черт побери, ты был?Я все звонила и звонила в офис…

- Я был занят, - рассеянно сказал он. - Важная работа, но теперь все уже сделано.

Он чувствовал на себе ее взгляд, но это уже не имело значения.

- О да, - сказала она, - догадываюсь. Ты опять не в духе. Наверное, съел слишком много острого перца за ленчем. Испортил себе желудок.

Он обдумал эту мысль.

- На самом деле, - сказал он, - я не ел чилли. Мы были у Хо-Джо. Там я, собственно говоря, видел тебя.

Он не поднял взгляда, даже когда молчание слишком затянулось.

- Бернард, - сказала, наконец, его жена, совсем другим голосом, - если ты хочешь поговорить, то давай поговорим.

- Да, нам надо поговорить, - сказал он, наконец посмотрев с «эконолина» на нее. Он улыбнулся ей. - Но не сейчас, если ты не против. Я не хочу ни о чем говорить, пока письма не дойдут по назначению.

- Письма? Бернард, я не понимаю, о чем ты, но, честно говоря, ты иногда сводишь меня с ума! О каких письмах ты говоришь?

Он был занят разборкой телескопа.

- Я разослал один отчет, - объяснил он, укладывая «Квестар» в ящик. - Важный отчет и, к тому же, последний, который я сделал для «МакроДинТрйстикс». И потому я хочу, чтобы он попал куда надо. - С этими словами он спрыгнул на землю, положил упакованный телескоп на сиденье справа от места водителя. Шейла отошла в сторону, уставившись на него.

-  Последний? Бернард! Вы с Вэном что, подрались что ли?

Он сел за руль и улыбнулся ей.

- Еще нет, - сказал он, заводя мотор. - Думаю, это случится попозже. Когда он выйдет из тюрьмы.

Глава одиннадцатая. Пресс-конференция президента

На пресс-конференции прошлым вечером президенту был задан вопрос о недавно открывшихся фактах, касающихся опасности, грозящей при посадке «Алгонки-ну-9», экспедиции Сирселлера и марсианам. Ниже приводятся вопросы, заданные президенту, и его ответы на них.

ВОПРОС: Мистер президент, Бернард Сэмпсон раскрыл документы, которые, по-видимому, свидетельствуют о том, что посадочная система для экспедиции Сирселлера была плохо разработана, а процедура проверки была опущена. Если эти документы действительно причастны к делу, то авария посадочной системы является прямым последствием некоторых сомнительных решений. Нам, конечно, известно, что это привело к гибели более чем двухсот астронавтов. Как вы можете это прокомментировать?

ПРЕЗИДЕНТ: Все мы глубоко скорбим о гибели этих отважных исследователей. Я намерен сделать все, чтобы эти обвинения были расследованы до конца.

ВОПРОС: Не можете ли вы что-нибудь сказать по этому поводу прямо сейчас?

ПРЕЗИДЕНТ: С моей стороны было бы некорректным говорить что-либо, пока не станет ясно, к чему приведет расследование. После этого у меня будет много что сказать. И вам не удастся заткнуть мне рот!

ВОПРОС: Имеется еще один аспект. Хотелось бы узнать, как вы относитесь к критике того, что марсиан везут на Землю. Некоторые ученые утверждают, что путешествие будет для них фатальным.

ПРЕЗИДЕНТ: Опять началось…

ВОПРОС: Но, мистер президент, разве не правда, что в ходе эволюции жизнь на Марсе приспособилась к меньшему тяготению, и потому они не смогут выдержать тяготения на поверхности Земли, даже если не думать о том, что произойдет при посадке?

ПРЕЗИДЕНТ: Ну, вы знаете, у меня всегда были сомнения насчет эволюции…

ВОПРОС: Но как же их сломанные кости, мистер президент?

ПРЕЗИДЕНТ: Конечно, мы предпримем все меры предосторожности, чтобы оберегать здоровье наших марсианских гостей. Они очень хрупки, вы сами знаете, и требуют специального обхождения. Мы разработали для них то, что называется экзоскелетом. Его изобрел доктор Либер несколько лет назад для возвращавшихся с Луны людей.

ВОПРОС: Это нечто вроде того, что репортеры называют «скорлупой омара»?

ПРЕЗИДЕНТ: Ученые называют это экзоскелетом. Они говорят, между прочим, что он получит большое применение среди людей, страдающих параличом или подобными болезнями. Кстати, вы кое о чем мне напомнили. Эта экспедиция является не только огромным научным достижением, она сыграет чрезвычайную роль в оздоровлении нашей экономики. Не знаю, все ли вы это знаете, но недавно были проведены исследования, которые показали, что на одной только розничной торговле марсианскими игрушками, пластинками и всем таким прочим можно получить более восемнадцати миллионов долларов. И, поверьте мне, это еще не все. Не забывайте, что благодаря космической программе мы получили такие вещи, как регулятор сокращений сердечной мышцы, домашний компьютер и тефлоновую сковороду. И потому, когда вы спрашиваете о том, следует ли нам поднять налоги для осуществления новой космической экспедиции и поддержания бюджетного баланса, я отвечаю - в результате этого и других грандиозных успехов мы получим столько новых прибылей, что нам просто не нужно будет поднимать налоги. Догадываюсь, что это огорчит наш расточительный Конгресс. Но это его проблема.

Глава двенадцатая. Слишком много вербейника

Соломон Сэйр слушал пресс-конференцию президента по радио, сидя за рулем своего большого серого старого боевого «линкольна» с откидным верхом, древнего, жрущего неимоверно много бензина, с неровными тормозами и невероятного размера приборным щитком. Он ехал по пятьдесят пятой зоне со скоростью восемнадцать миль в час. Сэйр включил радио на полную мощность. Он не слишком прислушивался к передаче. Он боялся, что может умереть за рулем. Пресс-конференция разбудила его.

«…Появление туманной фигуры этого таинственного человека, Вэна Попплинера, - говорил диктор, - может разъяснить некоторые вопросы, например, как могли допустить, чтобы дела экспедиции Сирселлера пошли так плохо. Комиссия сенатора Брекмейстера сегодня в течение пяти часов допрашивала Попплинера на своем закрытом заседании, но не добилась от него никаких показаний…» Это слишком плохо для марсиан, подумал Сол Сэйр. Он очень сочувствовал хрупким, ранимым созданиям, жизни которых, как и его собственная, были погублены. Но лишь часть его сознания думала об этом. Остальная часть сконцентрировалась на том, чтобы он не заснул и живым доехал туда, куда ему было нужно.

Было четыре часа жаркого августовского утра. Если не считать восемнадцати колесных тягачей, он был на шоссе почти один. Ему это было нужно. Он знал, что его водит из стороны в сторону по его полосе и иногда заносит на встречную. Он знал, если его заметит полицейская машина, то его, конечно же, сразу остановят. И насколько он знал, последует только одно - он умрет. Он не сможет выжить, если его вытащат, потребуют документы и продержат, покуда полицейский не потребует его права и заполнит бланк. А это было еще самое лучшее, на что он мог надеяться. Худшее было куда хуже. Скорее всего полицейский заберет его, обвинив в том, что он находится за рулем под влиянием незаконных веществ - если бы только это было правдой! Но полицейским нет дела до этого. Затем - участок, камера и, по крайней мере, шесть-семь часов домки, пока ему не удастся выбраться, чтобы добыть то, что ему нужно.

- Медленнее! Медленнее! - бормотал Соломон своим ногам, но они все сильнее давили на газ, и мили проносились одна за другой.

«…Живые марсиане по-прежнему остаются загадкой»,-вещало радио. «Ученые давно утверждали, что жизнь на Марсе невозможна, и до случайного открытия в сочельник данные самой экспедиции Сирселлера, казалось, подтверждали это…»

Сол резко надавил на тормоз. Он почти пропустил поворот к городу. Огромная старая машина вильнула, изношенные тормоза сработали не сразу, но Соломон Сэйр уже поднимался по городской улице.

Чудо! Ни один фараон не попался навстречу. А ему оставалось проехать всего несколько кварталов. И, что было лучше всего, подъехав к столовой, Сол увидел, что его поставщик еще на месте. Он сидел спиной к зеркальному окну и соскребал со своей сковородки подгоревшую еду.

Все путем. Все будет прекрасно! Впервые за несколько часов Соломон Сэйр чувствовал себя почти хорошо. Он думал, что его не будет рвать прямо сейчас. Подмышки и макушка по-прежнему потеют, но хуже, вроде, не будет.

Он поставил машину на ближайшее свободное место на стоянке, откинулся на спинку кресла и выпрямился. Ему на самом деле было нужно время на то, чтобы выпрямиться, прежде, чем отключить зажигание. «…Наиболее свежие снимки, полученные в лаборатории Реактивного Движения, - тараторило радио, - еще более подробно представляют внешний вид этих созданий, более всего похожих на тюленей. Конечно, говорят ученые, они не могут на самом деле быть водными животными! Это было бы невоз…»

Сол ухмыльнулся, и голос, взвизгнув, умолк. С той же ухмылкой Сол распахнул дверь столовой.

За одним из столиков, шепотом переругиваясь, сидела молодая парочка. За другим водитель грузовика осторожно пил из чашечки кофе. Никто не сидел настолько близко к стойке, чтобы создать проблему.

- Привет, Рэйзор, - сказал Сэйр человеку за стойкой. - Ты слушаешь о марсианах?

Поставщик не ответил. Он посмотрел на Сэйра, затем на трех человек в столовой. Без просьбы протянул Сэйру кофе.

- Чего ты хочешь, парень? - тихо спросил он.

- Ты знаешь, чего я хочу, Рэйзор, - так же тихо ответил Сэйр. - Я добыл деньги. - Он показал сложенную десятидолларовую бумажку, прежде чем подсунуть ее под кофейное блюдечко.

Теперь оставалось только ждать, пока Рэйзор не закончит свой обычный обряд. Повернется спиной: Немного поскребет по сковородке. Зевнет, потянется и на мгновение исчезнет на кухне. Вернется и методично протрет стойку, начиная с дальнего от Сэйра конца. На четверть секунды покажет маленький целлофановый пакетик, прежде чем подсунуть его под тарелку с влажно блестящим голландским сыром. Быстро унесет чашку и блюдце Сэйра, чтобы налить еще кофе. Когда он снова поставит чашку, денег уже не будет.

Сэйр откусил кусочек сыра, отпил пару глотков кофе. Это было так театрально. Ему не хотелось ни кофе, ни сыра, но если бы он отступил от навязанного Рэйзором ритуала, с ним в другой раз не стали бы говорить.

Сэйр бросил на стойку рядом с тарелками доллар и встал. Маленькие пакетики были на месте, в кармане пиджака, и мир снова был полон надежд. Он было ушел, но остановился и спросил:

- Ты не сказал мне, что ты думаешь насчет марсиан. Поставщик посмотрел на него без всякого выражения.

Затем сказал:

- На кой черт они мне сдались? Мне и ваших поехавших крыш хватает.

Когда следующим утром Соломон Сэйр отчитывался о проделанной работе, даже профессор Мариано говорила о марсианах, как всегда взволнованная, еще более раздраженная, чем обычно. Сэйр все еще медленно спускался с высокого пика прекрасной дозы. Мир был чудесен, и ему невыносимо было видеть, что она в нем несчастна.

- Вы не должны плохо об этом думать, док, - запротестовал он. - Это же здорово! В смысле, марсиане. Словно все эти старые фильмы стали реальностью, понимаете?

Профессор посмотрела на него, взгляд ее смягчился. Как он догадывался, Мариетта Мариано была по меньшей мере на тридцать лет старше его. Возможно, как раз на столько лет, во сколько он уволился со службы. Он вел себя с ней не как с ученым или боссом. Он вел себя с ней как и с любой женщиной, невзирая на возраст, цвет кожи, семейное положение или внешность. Он говорил с ней и смотрел на нее так, как будто они раньше были любовниками и, может быть, будут ими снова. Казалось, ей это нравится. Женщинам это в основном нравится, даже если за этим ничего больше не последует.

Профессор Мариано разогнала добровольцев по местам - их работа состояла в том, чтобы приветствовать посетителей природного заповедника или составлять каталоги уже определенных растений и животных. Она знаком позвала Сола в свой кабинет.

- Марсиане или нет, - сказала она, - нам еще надо насыпать опилок по краям и покосить траву в древесном питомнике. Как сегодня ваша спина?

- Прекрасно, - сказал он.

Ложь. Они оба знали, что это ложь, поскольку никогда больше спина Сэйра не будет в порядке, но в его крови оставалось еще достаточно наркотика, и он, по крайней мере, не кричал от боли.

- Может, сначала я выпью кофе?

Конечно, он получил кофе. Так было всегда. Она каждое утро наливала ему кофе из своей кофеварки, даже тогда, когда ни его спина и никакая другая часть его организма не были в порядке. И, как и каждым утром, она внимательно смотрела на него, пока он пил.

- Хотите горячую булочку? - спросила она. Он хотел было отказаться, но она уже клала ее в духовку. - Вы слишком мало спали, - укоряюще сказала она через плечо.- Вы вчера всю ночь бодрствовали и слушали про марсиан, да?

Он усмехнулся, признавая несуществующую вину. Он не знал, догадывается ли Мариетта Мариано о настоящей его вине?

- Ну, док, такое не каждый день случается, - схитрил он.

- Слишком часто, - жестко сказала она. - То же самое произошло с водяным гиацинтом и пурпурным вербейником. Откуда мы знаем, каких зверюшек они привезут с Марса? Ладно, Сол. Вы же сами знаете, что вам нужен отдых, много свежего воздуха и физических упражнений, иначе вы снова попадете в госпиталь.

- Обещаю, что не попаду, - улыбнулся он.

Он не сомневался в этом, потому что в одном Соломон Сэйр был твердо уверен - госпиталь Управления по делам ветеранов сделал последнюю попытку. Поставщик наркотиков лучше справлялся с его «трудноизлечимой болезнью», чем они. Кроме того, не надо было носить этот дурацкий халат.

Благодаря своей стопроцентной нетрудоспособности Сэйр мог существовать, и у него еще оставалось достаточно, чтобы покупать товар у Рэйзора. Но это даже не было последствием настоящей войны. Победоносная прогулка по маленькому, крошечному дрянному островку, который оказался на пути американского бульдозера. Официально потери были «очень немногочисленными». Может, и так, если смотреть только на количество. Но даже немногочисленные убитые и раненые были такими же убитыми и такими же ранеными, как любой убитый в Нормандии. Просто так стопроцентную нетрудоспособность не получают. А иногда и стопроцентной нетрудоспособности мало. Ожоги были довольно тяжелыми. Рваные раны куда тяжелее. Но калечить жизнь Сола до самого конца будет то, что сделал с его позвоночником взрыв бронетранспортера, в котором был Сол. Шесть раз хирурги пытались уменьшить давление на его позвонки. Шесть раз он выходил из полного гипса покалеченным еще сильнее, чем раньше.

- Док, - сказал он Мариано, похлопывая ее по руке со взбухшими венами под кожей, усеянной старческими пигментными пятнами, которых, казалось, становится больше с каждым днем, - эта работа как раз то, что доктор прописал. Даже еще лучше. Работать с вами так приятно.

Она вспыхнула и отдернула руку. Он говорил в ее глухое ухо, и она не все расслышала, но все-таки достаточно, чтобы смутиться.

- Графство платит вам не за то, что вы кофе тут распиваете, - резко сказала она. - Заберите булочку с собой и выводите машину для рассыпания опилок. Попробуйте до ленча вычистить дорожки в восточной части прерии.

- Конечно, док.

Затем он поднялся и, помедлив, спросил:

- Вас марсиане действительно беспокоят? Казалось, она внезапно рассердилась - не на него, как понял Сэйр.

- Меня беспокоит все, - сказала она. - И если у вас есть разум, то и вам следовало бы побеспокоиться.

Давным-давно, двести или более лет назад, на всей этой части штата была прерия, бесконечные травы и реки, изредка попадались леса. Эта была самая большая равнина на свете. Здесь не было гигантских рек или больших озер. От горизонта до горизонта раскинулось море ходивших волнами трав - и больше ничего.

Индейцы не приносили вреда прерии. Иногда они поджигали ее, загоняя на охоте бизонов, но для прерии было полезно временами выгорать. Сами бизоны жили прерией и удобряли ее своим навозом и, в конечном счете, своими разлагающимися трупами. Прерия и бизоны были созданы друг для друга, и небольшое вмешательство индейцев не нарушало баланса. Прерия начала исчезать только с приходом европейцев. Ее перепахали под кукурузу, залили цементом под аэродромы, закатали асфальтом под автострады. Во всем Иллинойсе, Индиане или Айове осталось не более тысячи акров изначальной прерии.

И потому профессор решила воссоздать ее.

Как профессор и глава факультета университета она имела связи. Она их использовала. Она выпросила восемнадцать сотен акров у одного богатого бездетного землевладельца, выторговала еще шестьсот акров у застройщика, которому нужно было рассчитаться с налогами, выиграла у штата несколько процессов, чтобы соединить отдельные участки и создала природный заповедник имени Джона Джеймса Одубона. Это была не прерия -участок в две квадратных мили, который предстояло вернуть к дикому состоянию.

Хотя и не целиком.

Рощу фруктовых деревьев на двенадцати акрах пришлось сохранить, потому что капризный старый помещик посадил их еще мальчишкой. Был еще питомник деревьев, который создал и подарил штату некий филантроп, и штат заставил доктора Мариано принять его взамен двухрядной сельской дороги. Были еще тропы, и растущие в этих местах деревья, и старый фермерский дом со старыми посевами, которые до сих пор обрабатывали раздражительные арендаторы, которые понимали, что оказались в положении зверей в зоопарке и не считали, что им за это платят достаточно. Это было вовсе не то, что задумала профессор. Но именно на них больше всего смотрели дети, приезжавшие из центральных городских школ, словно из гетто. А без этих детей профессор не получила бы федеральных грантов, которых все равно не хватало, чтобы оплатить все долги за то, что хотела бы сделать она.

Но сделать она могла многое. По ее указаниям добровольцы яростно вырубали завезенный сюда из Англии грецкий орех, шелковицу и сажали родные для этих мест дубы и березы. Остатки старых цветников вывели начисто. Высадили травы прерий и дикие цветы. За два года прерия стала выглядеть почти как столетие назад, и потому доктор Мариетта Мариано оставила звание и должность и рано ушла на пенсию, чтобы отправиться в природный заповедник имени Джона Джеймса Одубона.

Около полудня Сол Сэйр вернулся весь мокрый от пота, с дурными известиями.

- Вдоль ручья появились два новых пятна вербейника, - доложил он.

Она оторвала взгляд от стеклянного улья, от вентиляционных отверстий которого она пыталась оторвать жевательную резинку: видимо, утром здесь побывала еще одна школьная экскурсия.

- Ешьте свой ленч, - мрачно велела она. - Затем я пойду вместе с вами и посмотрю.

- Я не взял с собой ленч. Я не хочу есть.

- Сол, Сол! Вы не бережете… ладно. Идемте сейчас же, -сказала она, уступая. Но когда они вышли по Вествудской тропе в прерию, где он оставил сенокосилку, она сказала:

- Давайте поедем.

Солу Сэйру было все равно, будет ли его спина испытывать тряску при езде или толчки при ходьбе - и так и этак больно. Он заспорил было с доктором Мариано, пытаясь еще раз ей это объяснить, но решил оставить это - если бы она действительно знала, каково ему ездить на электрокосилке, она бы не позволила ему этого. У него за спиной было достаточно места, чтобы пожилая дама могла там стоять, пока он ведет косилку по проезжей дороге медленнее, нежели бы они шли пешком. Времени посмотреть по сторонам было предостаточно.

- Деревья, - раздраженно сказала она. - Надо посадить деревья по северной границе, чтобы, когда начнут застройку, мы не видели домов.

Но на самом деле ее раздражала невероятная застройка возле заповедника. Она устремила взгляд вперед, где во влажной прерии весь берег был испещрен пурпурно-алыми пятнами, и тот же цвет тянулся вдоль ручья, к которому они приближались. Он почувствовал, как ее пальцы впились ему в плечо. Она ничего не сказала. Просто соскользнула с косилки, сбросила сандалии и босиком спустилась к грязному берегу ручья.

В красном пятне было двадцать растений - всего несколько недель назад их не было. Они действительно довольно красивы, подумал Сол, глубоко дыша, с зелеными стеблями и узкими листьями, с красновато-пурпурными цветами, вытянутыми кверху, словно факелы.

Профессор Мариано сорвала один стебель и раскрыла бутон.

- Пурпурный вербейник, - мрачно определила она. -Lithrum salicaria. Ни на что не годен. Никто его не ест, а сам он вытесняет остальные виды. Дайте мне руку.

Сол помог ей взобраться на берег.

- Я видел, как пчелы прилетали к нему за нектаром,-сказал он. - Бабочки тоже.

- Может, они от этого заболеют. И к тому же он не отсюда.Он чужой. Занесен откуда-то из Азии.

- Я могу опылить его, - сказал он.

- Нет! - затем более сдержанно: - Мы не должны использовать в заповеднике гербициды, вы сами это знаете. Может, стоит послать кого-нибудь из добровольцев вырвать их - но они тут же снова появятся…

Она сидела на краешке сиденья косилки и качала головой.

- Теперь вы понимаете, почему меня не радует прибытие марсиан? Это же творится повсюду на земле. Люди привозят растения и рыб, которые им нужны. Они попадают туда, где у них нет естественных врагов, и сами становятся врагами всего, что там живет! Как на Гавайях…

Сол терпеливо облокотился на капот косилки, чтобы выслушать привычную лекцию. Водяные гиацинты во Флориде. Кролики в Австралии.

- И этот бурый речной рак, Ornocentes rusticus - знаете, что он натворил в Висконсине? В некоторых озерах даже плавать невозможно, потому что он вцепляется во все, что движется. Он пожирает все, и озера умирают! Вязы в Англии, американский орех, скворцы в Америке, африканские пчелы-убийцы, огненные муравьи…

- Не надо так волноваться, док, - ласково сказал Соломон.

Она положила руку ему на плечо. Сначала он подумал, что это жест симпатии, но рука была слишком тяжела. По ее побледневшему лицу он понял, что она сейчас упадет.

- Помочь вам подняться в кабину? - встревожено спросил он.

- Вы тоже забирайтесь, - сказала она.

Большую часть пути назад по тряской проезжей дороге она молчала. Он не остановился у лесной дорожки, а продолжал ехать вперед по объездной дороге, чтобы выехать на главный путь. Она не остановила его.

Когда они оказались на стоянке, румянец стал возвращаться на ее лицо. Выходя из кабины, она пожала ему руку.

- Я уже в порядке, - сказала она. - Вы-то как?

- О, прекрасно, - усмехнулся он.

- Врете, - вздохнула она. - Но вы можете вернуться к работе. - Она окинула его взглядом с ног до головы. - Вы хороший мальчик, Сол. Если бы вы нашли настоящую работу…

- Мне и тут хорошо, доктор Мариано.

Она кивнула - не в знак согласия, а лишь показывая, что знала его ответ заранее.

- Мне хотелось бы, чтобы вы встретили красивую молодую женщину. Вам нужно общаться с девушкой, а не с такой старой летучей мышью, как я.

Он продолжал улыбаться, хотя это было нелегко.

- Когда мне понадобится девушка, я позабочусь об этом, - ответил он.

Отчасти это была правда. Если бы ему это понадобилось, он бы позаботился об этом, это правда, поскольку ему казалось, что вряд ли когда-нибудь у него возникнет потребность в женщине. У него была потребность в другом, гораздо худшем.

Когда Сэйра вызвали на окончательный консилиум в госпиталь Управления по делам ветеранов, армейские врачи были с ним откровенны. Словно кто-то написал КОНЕЦ поверх истории его жизни.

Это было не только из-за его спины. Спина всего лишь болела. Было еще кое-что, не позволявшее найти для него в будущем ничего, ради чего стоило бы пытаться выжить.

- У вас, - сказал хирург, - то, что мы называем травматической орхидектомией. Это, однако, не имеет ничего общего с орхидеями. - Возможно, он пытался изобразить нечто вроде юмора. - Это значит…

- Это значит, что я лишился мошонки, - сказал Сэйр, кивнув в знак того, что понимает. - Это я уже знаю. Но неужели нельзя имплантировать или, может, есть какие-нибудь гормоны…

Врач покачал головой.

- Только не в вашем случае, - с сожалением сказал он.- Но у вас все-таки есть немного остаточных тестикулярных тканей. Этого хватит для определенного функционирования. Вы, возможно, даже сумеете стать отцом.

- О да, возможно, - сказал Сэйр. Когда у него еще была отчаянная надежда на то, что трансплантация сможет ему вернуть то, что никогда уже не вырастет, ему рассказали, что он и возможная мать должны будут делать, чтобы зачать ребенка. Он не мог этого себе представить.

- Как бы то ни было, - утешающе сказал доктор Хасти,- боюсь, что при нынешнем состоянии вашего позвоночника любое нормальное половое сношение будет чрезвычайно болезненным.

- Да, - сказал Сэйр, понимая, что это правда, поскольку уже сейчас ему было слишком больно. Только морфий помогал это выдерживать.

- В любом случае, - сказал доктор Хасти, - остальные прогнозы тоже не слишком хороши.

- Мне говорили, - ответил Сэйр.

- Да. Значит, вы знаете, что хотя мы и можем прописать вам тестостерон или какой-нибудь другой стероид…

- Да, они, возможно, вызовут у меня рак. - Сэйр устал от разговора. Ему хотелось уйти куда-нибудь, где никто не сможет увидеть его лица, и подумать о том, каким будет остаток его жизни. - Значит, я должен соблюдать этот ограничивающий режим. Не поднимать тяжестей. У меня будут все виды расстройства желез. При тяжелой физической работе возможны обмороки. Мне нужно следить за сердцем. Возможно, я никогда не смогу работать полный рабочий день.

- Ну, это еще не окончательно.

-  Окончательно, поскольку никто не станет нанимать меня с таким букетом болезней.

Доктор нахмурился.

- Вы должны постараться не быть столь пессимистичным, капрал. Возможно, вам поможет психотерапия… может, несколько занятий с психоаналитиком…

- Я подумаю об этом, - сказал Сэйр, вставая. Он был капралом, а доктор - майором, но Сэйр тотчас же повернулся к нему спиной и вышел.

Что они теперь смогут с ним сделать? Он пошел назад в палату. На другой день он закончил дела со своим увольнением, надел гражданскую одежду и, прихрамывая, вышел из госпиталя в пустую гражданскую жизнь.

Единственное, думал он, о чем ему не надо беспокоиться, - деньги. У него была пенсия по стопроцентной нетрудоспособности, восемьдесят долларов в месяц по почти забытому школьному страховому полису и еще две тысячи долларов жалованья за вынужденный прогул лежали в банке. И еще боль.

Полные безделья дни и хроническая боль добавили кое-чего нового в его жизнь. За несколько месяцев он приобрел одну вещь, которая во многом изменила его жизнь - он приобрел привычку.

Одной из перемен было то, что очень скоро его снова стали заботить деньги, причем очень.

За работу в природном заповеднике платили немного, но каждый доллар помогал добыть сумму, которую забирал поставщик наркотиков. К тому же, доктор Мариано была лучшим в мире боссом.

Искалеченному ветерану и старому профессору было чрезвычайно хорошо вместе, хотя различие между ними было огромным, Сэйр был молод. Мариано было за шестьдесят. Сэйр бросил колледж, чтобы пойти в армию. Мариано имела три докторских степени. Мариано была почти слепа на один глаз и абсолютно глуха на одно ухо. Если бы вы заговорили с ней со стороны ее глухого уха, она стала бы осматриваться вокруг своим зрячим глазом, чтобы понять, откуда идет звук, прежде чем осознать, что это голос и что, возможно, он говорит нечто стоящее того, чтобы разобрать речь. С другой стороны, Сэйр имел великолепное зрение, слух летучей мыши и обоняние, которое позволяло ему уловить запах женских духов за полквартала. Это была одна из его проблем. Это постоянно напоминало ему о том, чего он никогда не сможет иметь. И если бы он искал дополнительную причину, чтобы сесть на иглу, то этого бы хватило. Но ему не были нужны дополнительные причины. У него и так их было целых две, и весьма основательных.

Первая - неутихающая боль, которую героин мог хоть на время притупить.

И вторая - после того, как он принимал дозу, спустя некоторое время приходила еще более сильная боль, если он не успевал вовремя наскрести деньги, чтобы на день или два избавиться от нее.

Это даже не совсем боль. Это было отвратительнее, чем боль. Это было уничижение. Оно было болезненным и мучительным, его рвало, он обливался потом и заходился в кашле. Хуже всего было сознавать, что если бы у него были деньги, то всего лишь через мгновение он был бы снова здоров и счастлив.

А затем, не так уж и много времени спустя, снова начнет подкрадываться боль, а с нею дрожь и страшная, жгучая, отчаянная потребность.

Летом природный заповедник имени Джона Джеймса Одубона не закрывался до заката. Это происходило изрядно позже восьми часов, но посетители редко приезжали позже семи. Профессору Мариано тоже редко приходилось возвращаться в хижину после своего короткого одинокого обеда, но когда она зашла сюда сегодня, она застала Соломона Сэйра за своим столом. Он сидел, подпирая рукой подбородок, и неотрывно смотрел на экран черно-белого переносного телевизора, который она держала для того, чтобы узнавать прогноз погоды и иногда узнавать из новостей об основных событиях.

- Сол, вам не платят сверхурочных, - ласково пожурила его она. - Идите домой. Добровольцы закроют заповедник.

- У Люси сын температурит, - рассеянно сказал он. -Я сказал ей, что обо всем позабочусь. Я смотрю специальный выпуск о марсианах.

- Марсиане, - фыркнула она и отвернулась. Она порылась на библиотечных полках в поисках «Перечня исконных североамериканских растений», надеясь, что найдет в шестом томе, какой именно вид Ленты Королевы Анны, Daucus carota, она сегодня нашла на стоянке у . «Бургер Кинг», где она обедала.

- Все говорят, что они похожи на тюленей, - сказал из-за ее спины Сол Сэйр. - А по-моему, больше на этих австралийских зверюшек, на утконосов…

-  Ornithorhynchus anatinus,. - машинально произнесла Мариетта Мариано. - Нет, на самом деле нет, Сол. У них нет этого утиного носа или перепончатых лап, да и не могло быть - откуда им взяться на Марсе?

Однако она перестала искать книгу, подошла к нему и встала рядом. Она смотрела скорее не на телеэкран, а на своего помощника. Ей не нравился его вид - безразличный, раздраженный, подавленный. Более чем когда-либо ей казалось, что он недосыпает. Под глазами круги, морщинки боли залегли на молодом лице. Она надеялась, что это не приближение одного из тяжелых периодов его жизни. Она полагала, что просто разболелись его травмы, или он опять думает о том, как тяжело все это на нем сказалось… Ей захотелось потрепать его по плечу. Но вместо этого она сказала:

- Скоро эти марсиане прилетят сюда?

- О, думаю, еще не скоро, - мечтательно сказал Сэйр. -Этой ночью умер еще один.

- Еще один марсианин? Так в живых осталось пять?

- Нет-нет, еще один из команды. Вы же знаете, многие из них очень слабы.

Профессор Мариано кивнула. Всех, по ее мнению, чересчур беспокоили проблемы марсиан и астронавтов, и мало кого тревожили проблемы Земли.

- Ох-ох, - сказала она. - Опять залепили выходные отверстия в ульях. Я отчистила их. Думаю, сегодня это была пластинка «Херши». Дети, - сказала она, поворачиваясь к стеклянному улью с прямыми стенками, стоящему в противоположном конце комнаты. Насекомые без конца ползали в нем, перебираясь друг через друга. -Правильно бы сделали, - сказала она, - если бы, скрещенные с африканскими пчелами, закусали бы нас до смерти. Сол! Что это?

Она только сейчас заметила стоящее в горшке на окне растение с красными бутонами. Несколько часов назад его не было.

- О, - сказал, не оборачиваясь, Сэйр, - я принес образец вербейника. Я подумал, что если изучу его, то выясню, для чего он годится.

- Вы ищете чем бы заняться, верно? Но было бы лучше, - резко сказала она, - если бы вы нашли способ уничтожать его. Он - чужой здесь. - Она вздохнула и задумалась. - Вот если бы дети решили, что смогли бы хорошенько побалдеть с него? Пробрались бы ночью и повыдергали бы? Не могли бы федеральные власти распространить это по всей стране на рекламных щитах?-она рассмеялась, довольная тем, что нашла что-то, чтобы развеселить Сола… И ей стало неприятно, очень неприятно, когда она увидела, что он не улыбается.

Соломону Сэйру мало чему было улыбаться именно сейчас, когда его проблема все еще не была решена. Поскольку он не знал, как ее решить, он попытался забыть о ней. Он занимался делами, которые не входили в его обязанности или которые не нужно было делать. Когда делать было нечего, он плюхался на стул перед телевизором, чтобы марсиане попытались отвлечь его от проблем. Он смотрел видеоклипы и теледискуссии с участием специалистов - Карла Сагана, Рея Брэдбери и еще какого-то русского, чье имя он не смог уловить, - они говорили о спутниках. Он не всегда слушал то, о чем они говорили, но продолжал смотреть. Он смотрел даже тогда, когда марсиан давно перестали показывать, и станция перешла к передаче четвертого периода баскетбольного матча недели, когда «Маринерс» выиграли у «Чикаго» пять - ноль.

Баскетбол не был решением его проблем. Проблема была в том, что тормоза «линкольна» окончательно вышли из строя, и наладка их съела те деньги, которые он собирался потратить на наркотики. У него в кармане лежали три доллара и сорок центов, а деньги он получит только через два дня.

Невозможно долгий срок.

Сол больше не мог заставить себя сидеть спокойно ни минуты. Трех долларов было мало. Этого хватило бы только на бензин, чтобы добраться до торговца. Он даже не был уверен, что при нынешнем самочувствии сможет довести машину до города. Но если он сможет, думал он, может, Рэйзора хоть на этот раз удастся уговорить.

Он должен был успокоиться.

Ну, конечно, профессор только пошутила, сказал он себе. И все равно - он начал срывать листья сорняка с пурпурными лепестками. Он положил их в духовку, которую доктор Мариано держала, чтобы подогревать сосиски к обеду. Когда они начали, судя по запаху, подгорать, он растолок их и набил ими свою дешевую трубку.

Они хотя бы горели. Вот и все. Запах был ужасный, он хрипло закашлялся. Когда трубка выгорела, у него было такое ощущение, что он проглотил колючую проволоку. Никакого ощущения эйфории, даже намека… Проблема осталась.

Сол никогда ничего не крал из природного заповедника. В этом была его гордость - он никогда ничего не крал для того, чтобы заплатить за наркотики и не собирался это делать.

Но все же… если что-нибудь позаимствовать и отдать назад прежде, чем кто-нибудь заметит… Он знал, что в нижнем ящике стола у профессора лежит маленькая коробочка для денег.

Ящик был заперт. Сол терпеливо засунул в скважину ножницы для бумаги. Ящик не отпирался. По крайней мере, так. Когда, наконец, он плюнул на осторожность и тишину и взломал его отверткой, он обнаружил там двенадцать центов, полдоллара с профилем Кеннеди и собственноручную долговую расписку профессора на двадцать пять долларов. Решения не было и здесь.

Нигде, насколько мог видеть Соломон Сэйр. Если и была надежда, так только на сочувствие и человеческую порядочность торговца наркотиками.

Сол с великой осторожностью вел свою машину по перегруженным улицам. Поздние пассажиры ехали из города, жители пригородов ехали в город, чтобы провести вечер. Он поехал по длинному пути, поскольку мелких денег на штраф у него не было, и к тому же его начала бить дрожь.

Судьба была к нему милостива. В столовой не было никого кроме Рэйзора, сидевшего сгорбившись над чашкой холодного кофе у края стойки.

Рэйзор не был милосерден.

- В кредит не даю, парень, - сказал он, даже не поднимая глаз от кофе.

- Но я хороший клиент, приятель. Ты же знаешь, я всегда плачу. Послезавтра…

- Послезавтра можешь прийти, если захочешь, -сказал Рэйзор, уткнувшись в чашку.

- Я не могу столько ждать, - объяснил Сол. Он очень убедительно объяснил, считал Сол, если бы только продавец это понял. - Понимаешь? Дело в том, что я не смогу достать денег раньше послезавтра, понимаешь? Я же сломаюсь.

Рэйзор, наконец, посмотрел на него.

- Пойди и достань деньги, - посоветовал он.

- О нет, - взмолился Сол. - Если я попытаюсь кого-нибудь ограбить или сделать что-то в этом роде, меня же точно возьмут. И у меня в тюрьме будет ломка, понимаешь? Я же умру! Я… я не знаю, что мне делать, - в отчаяньи сказал он. - А что, если я не сумею держать рот на замке? То есть, если они предложат мне сделку…

Рэйзор встал. Быстро глянул в окно на пустую стоянку.

- Что ты сказал? - тихо спросил он. - Ты меня сдашь?

- Я не говорил этого! Я не хочу никаких сложностей, но… пожалуйста, - униженно сказал он. - Я заплачу вдвое. Клянусь.

Торговец оценивающе посмотрел на него. - Посмотрим, как ты сдержишь слово, - сказал он наконец.

Сол не мог заставить себя доехать до дома. Он повернул «линкольн» к природному заповеднику, выбежал открыть ворота, въехал внутрь, не позаботившись закрыть их за собой. В домике он зажег весь свет и рывком распахнул дверь в уборную. Закатал рукав рубашки и пережал руку резиновым жгутом. Вены вспухли, как на руках профессора Мариано. Пришлось поискать неисколотый участок, но когда наступила эйфория, он сполз по стене на пол рядом с унитазом, чтобы насладиться ею.

Вокруг него мир менял цвет. Маленький туалет с голыми стенами стал теплым и милым, даже у розового пластикового стульчика появился красивейший из тех, какие он когда-либо видел, оттенок. Даже его позвоночник не болел. О, конечно, поправил себя Сол, улыбаясь, он болел,но боль была не из тех, которую можно назвать сильной.Он некоторое время сидел, позволяя теплому оцепенению проникнуть в себя. Затем встал и пошел, неестественно переставляя ноги, по заповеднику.

Он мельком глянул на «линкольн», стоящий снаружи со все еще зажженными фарами, и ухмыльнулся - если его оставить так, то, когда он вернется, батареи сядут. Также было забавно, что он оставил свои инструменты в уборной, где их найдет утром первый же, кто войдет туда. Он напомнил себе, что надо поскорее позаботиться об этих мелочах. Громко рассмеялся или подумал, что рассмеялся, когда шел мимо несчастного лысого вербейника в горшке рядом с ульем. Ободрать листья, чтобы покурить! Вот дурак-то!

Он перестал улыбаться. Творилось что-то новое и что-то не то. Пурпурные цветки, росшие у стебля, не менялись. Нижняя часть стебля по-прежнему была голой. Но прямо под цветами появилось нечто новое. Там был зеленый клубок, сочный и плотный, почти как птичье гнездо или плетеная корзина. И внутри его, видел Сол, что-то шевелилось, что-то, чего здесь не было раньше. Оно было живым. С головой крысы, хрупким гладким телом ласки и тонкими жеребячьими ножками. - Марсианин, - прошептал, моргая, Сэйр.

Профессор была права. Он рылся в беспорядке на ее столе, пока не нашел ножницы. Он набросился на растение, отсек его от корней. Он чувствовал, как маленькая тварь корчится в своем гнезде, когда, содрогаясь, он нес ее к духовке. Оскалившись, как берсерк, он затолкал ее внутрь и поставил тумблер на «ЖАРКУ». Огонь убьет ее! И пока тварь обгорала и подпрыгивала внутри, он смотрел, как она бросается на закопченную стеклянную дверцу.

Тяжело дыша, Соломон Сэйр задумался. Если появилась одна тварь, могли быть и другие. Он прыгнул к окну.

Точно - в нескольких ярдах у заросшего зелеными водорослями пруда было целое новое пятно вербейника, достаточно близко, чтобы он мог увидеть, что на каждом из них под цветками была зеленая опухоль, пульсировавшая, как чрево беременной женщины.

Огонь убьет и этих.

Проблема была чисто технической, и он вмиг решил ее. Огнемет. Что он может приспособить к делу? Вдохновленный, похожий на божество в мощи своей, Сол вытряхнул жидкое удобрение из опрыскивателя и, залив туда керосин, выскочил в ночь. Он нажал кнопку до отказа, поджег струю зажигалкой и направил ее на растения.

Они рассыпались и тлели. Он слышал, как крошечные марсианские недоноски визжали в бессильной ярости, когда он поджигал их. Когда они превратились в угли, он поспешил назад в дом, точно зная, что он должен делать дальше. Мир должен быть предупрежден!

Пока он был снаружи, пришла профессор. Мариано. Она сидела за столом и глядела на него с любовью и восхищением.

- Я хочу созвать конференцию, - отрывисто сказал он. - Я требую, чтобы главы управлений по рыбному хозяйству и дикой природе от каждого штата были сейчас же уволены! Да, а вам лучше позвонить об этом в Белый дом!

- Прямо сейчас, Сол, - прошептала она, поднимая трубку.

Он сел, успокоенный и доверчивый, глядя на нее, пока она набирала номер.

- Вы прекрасно выглядите, - сказала она ему, покраснела от смущения и начала говорить по телефону.

Она тоже великолепно выглядит, заметил он. Он не помнил, почему он думал, что она стара. Она распустила волосы и надела белое платье с красным поясом. Морщины исчезли с ее милого, нежного лица.

- Они ждут, Сол, - сказала она, протягивая ему трубку.

Он точно знал, что скажет.

- Общенациональная тревога, - сказал он. - Марсиане принесли с собой чужеродные биологические виды. Единственная защита - сразу сжечь. Всех! Все внедрившиеся чужие виды - водяные гиацинты, чужеродных птиц и насекомых, все, что живет не там, где должно! Сжечь их! Медлить нельзя, немедленно начинайте организацию огнеметных команд!

Он не спрашивал, есть ли у них вопросы. Не нужно было. Это были находчивые, хорошо подготовленные люди. Они поняли его сразу, без разговоров.

- Есть, мистер Сэйр, - ответили ему. Он услышал, как повесили трубку - раздались короткие гудки. Затем он услышал последний голос:

- Мистер Сэйр, я не хотел бы отвлекать вас, но это говорит президент. Я только хотел сказать, что все дело держится на вас.

- Благодарю вас, мистер президент, - сказал глубоко тронутый Сэйр.

- О Сол, - сказала Мариетта Мариано, поднимая губы к его губам. - Ты спас всех нас.

Но потянувшись к ней, он вдруг замер. Что-то было не так. Он это слышал.

Точно! Пчелы! Жужжание в стеклянном улье звучало на новой, зловещей ноте. Он дерзко улыбнулся женщине.

- Подожди, - сказал он, повернувшись и прыгнув к улью.

Сомнений не оставалось. Пчелы превращались в марсиан. Он видел их - маленьких крысоподобных тварей на ножках-ходулях среди ползающей, кишащей массы насекомых. Сол громко рассмеялся. Для этих ему даже не нужно будет огня - он просто сжал кулак и одним сильным ударом разбил стекло. Разъяренные насекомые разлетелись во все стороны. Но большинство осталось внутри - они зловеще, угрожающе жужжали, когда он просунул руку внутрь. Он сгреб горстью маленькие тела, подбросил их в воздух, несмотря на укусы. Было важно переловить крошечных новорожденных марсиан. Они извивались, но убежать не могли. Он одного за другим зажимал их между указательным и большим пальцами… и давил - хлоп!

Когда последний кошмар был мертв, он вытер пальцы о край стола и, улыбаясь, повернулся к Мариетте Мариано.

- Бедный мой, - прошептала она. Ее голубые глаза переполняли слезы. - Они миллион раз ужалили тебя.

Торжествующий, богоподобный, он протянул к ней руки. Он увидел яростно-красные пятна, покрывшие его руки, но боли совсем не чувствовал…

Ни тогда и никогда больше.

Когда первый доброволец приехал утром, чтобы открыть домик, первое, что он заметил, была уродливая полоса, которую кто-то выжег на стене здания. Были и еще выжженные пятна. Второе - то, что внутри домика было полно пчел.

Третьим было тело Соломона Сэйра.

Когда приехала профессор Мариано, там уже была полиция и следователь. Лицо профессора казалось еще более старым - она горько плакала всю дорогу.

- Это не пчелы его закусали, мэм, - сказал полицейский. - Врач сказал, что они могли бы его убить, но он был уже до того мертв. Передозировка героина.

- Героин! - задохнулась профессор Мариано. - О Господи! Какое ужасное несчастье!

Полицейский покачал головой.

- Паталогоанатом назвал это убийством, мэм. Кто-то очень невзлюбил его, поэтому ему дали лошадиную дозу, и он умер от передозировки. - Он помолчал. - Посмотрите на его лицо, мэм. Он все еще улыбается. Это убило его, верно, но ему было действительно хорошо, когда он умирал.

Глава тринадцатая. «Опра Уинфри»

УИНФРИ: Сегодня утром к нам пришли люди, которые собираются поговорить о марсианах. Я знаю, что вы слышите о марсианах каждую минуту, начиная с Рождества, но, по-моему, сегодня у нас в гостях те, кто сможет поведать нам о них с различных позиций.

Справа от меня сидит Маркезе Бокканегра - надеюсь, я правильно произнесла ваше имя, - автор книги «Окончательная истина: Потрясающая загадка, скрытая за иллюминаторами летающих тарелок». Его заявление о том, что марсиане уже много раз бывали на Земле, напечатано в заголовках всех газет. Следующий - Билл Уэкслер, президент общества Л-5 в Терр-От, Индиана, бывший консультант космической программы «Шаттла», за ним -Потрясающий Рэнди, знаменитый иллюзионист, посвятивший себя делу разоблачения людей, которых он называет жуликами и шарлатанами. Слева от меня прославленный ученый Карл Саган и, наконец, Энтони Мейкпис Мур из Эвдорпанского Астрального Убежища. Я рада всех вас видеть сегодня.

МУР: А я не рад, мисс Уинфри. Вы не сказали мне, что на эту передачу приглашены другие люди, иначе бы я не согласился прийти.

САГАН: Я тоже не в восторге от вас, мистер Мур. И я должен начать с заявления, что я уверен в том, что чепуховые «сенсации» людей вроде вас наносят большой урон научным исследованиям космоса.

РЭНДИ: Вы слишком снисходительны, Карл. Это хуже, чем чепуха. Это чистое, неприкрытое жульничество.

УИНФРИ: Продолжайте, джентльмены. Я собрала вас вместе потому, что каждый из вас по-своему очень интересуется марсианами. Я знаю, что между вами существуют разногласия. Именно потому я пригласила вас всех. Но зрители имеют право выслушать каждого из вас. Начнем, пожалуй, с наименее из вас склонного к спорам Билла Уэкслера. Билл, как марсиане повлияли на ваше стремление основывать космические поселения Л-5?

УЭКСЛЕР: Они только лишний раз подтвердили, что жизнь может существовать и процветать вне пределов нашей планеты. Разрабатывая нашу программу поселений, мы знали об этом уже много лет, с тех пор, как. доктор О'Нейл из Принстонского университета впервые подробно изложил требования к строительству огромных орбитальных поселений на самообеспечении. Практические преимущества, конечно, очевидны. Это спутники, работающие на солнечных батареях, дающие дешевую электроэнергию для освещения наших домов и работы заводов на Земле, не загрязняя окружающей среды и не создающие угрозы радиоактивного заражения, как атомные станции. Всевозможные производства в космосе. Снижение перенаселенности городов - космос дает нам практически бесконечное пространство для увеличения численности населения. Если вдруг разразится ядерная война, то человечество сможет безопасно процветать в космосе…

УИНФРИ: Но сегодня нас интересуют марсиане.

УЭКСЛЕР: Я как раз перехожу к этому. Имея вокруг земли поселения Л-5, достаточно только снабдить их моторами, и можно лететь, куда пожелаешь. Если бы начали в 1965, когда профессор О'Нейл впервые разработал свой план, у нас давным-давно уже было бы поселение на орбите Марса. И мы бы уже давно нашли этих марсиан. Сейчас мы бы уже знали о них все, включая и то, какими научными знаниями они могли бы с нами поделиться…

БОККАНЕГРА: У них нет никаких научных знаний. Они не достигли тета-уровня сознательности.

УЭКСЛЕР: Я не знаю ни о каком тета-уровне, но мы должны начинать строить поселения прямо сейчас. Мы могли бы через восемь лет иметь поселение на орбите Марса! Частые рейсы челноков могли бы помочь там все изучить - затем Венера, Меркурий, луны Сатурна…

МУР: Не тратьте времени на Венеру. Она мертва. Эвдорпанские владыки вынуждены были уничтожить ее обитателей одиннадцать тысяч лет назад из-за того, что их лженаука приобрела вредоносное материалистическое направление.

РЭНДИ: О, давайте-давайте! Опра, мы что, должны спокойно это слушать?

БОККАНЕГРА: Прислушайтесь к голосу профессионального скептика! Самая страшная слепота - добровольная! Но правда восторжествует. Мистер Рэнди, вы знаете, что между мной и мистером Энтони Мэйкписом Муром в прошлом были большие разногласия…

РЭНДИ: Это уж точно. Вы обвиняли друг друга в мошенничестве.

БОККАНЕГРА: Это замечание даже не достойно презрения. Пожалуйста, выслушайте меня. Я хочу воспользоваться этой возможностью и публично подтвердить, что магистр Мур помог нам прозреть истину столь важную и разоблачительную, что она стала поворотной точкой в деяниях духа человеческого, и я только что нашел независимое подтверждение его заявлений!

МУР: Благодарю вас, доктор Бокканегра, хотя, должен сказать, я несколько удивлен. Я не знал, что вы стали обучаться Эвдорпанскому просветлению. О каких подтверждениях вы говорите?

САГАН: Ну, послушаем. Я уже много недель не смеялся как следует.

БОККАНЕГРА: Вам уже всем известно, что благодаря своей Эвдорпанской технике астральной проекции, магистр Мур вступил в контакт с Древним Разумом предыдущей марсианской расы…

РЭНДИ: Нет, расскажите нам об этом. Я сегодня утром еще не читал «Нэшнл инкуайрер».

УИНФРИ: Подождите минутку, Маркезе. Вы хотите нам сказать, что эти тупые создания имеют разум?

БОККАНЕГРА: Нет-нет, не эти жалкие последыши, которых обнаружила экспедиция Сирселлера. Это выродившиеся животные. Я говорю об изначальных жителях этой планеты. Они населяли не только Марс, но и нашу Луну, юпитерианскую луну Каллисто, даже нашу собственную планету…

МУР: Извините, Маркезе. Не путаете ли вы Эвдорпанских Владык с этими первоначальными обитателями?

БОККАНЕГРА: Вовсе нет, магистр Мур. В этом и состоит чудесная новость, которую я хотел вам сообщить. Путем анализа тета-уровня бытия я сумел локализовать один из существующих Гармонических Центров, использованных этими высокоразвитыми существами во время пребывания на нашей планете. Он находится на берегу реки, которую мы называем Миссисипи, хотя в их записях это называется Ур - Папагат. Они оставили нам пиктограмму, которую я видел собственными глазами.

МУР: Потрясающе, Маркезе!

РЭНДИ: Дерьмо все это, Маркезе… Извините за выражение, Опра. И что вы теперь собираетесь делать? Билеты продавать?

БОККАНЕГРА: Конечно, нет. Я собираюсь попросить магистра Мура исследовать вместе со мной это потрясающее доказательство его теорий… МУР: Конечно, Маркезе!

БОККАНЕГРА: … как только мы уладим дела с финансированием приобретения необходимого оборудования для измерения электромагнитных, оптических и астральных свойств этих реликвий.

РЭНДИ: О, я понял. Вы собираетесь просить делать пожертвования на ваши так называемые исследования, так?

УИНФРИ: Джентльмены, джентльмены! У всех будет возможность высказаться. Может быть, нам пора начать принимать вопросы от слушателей - сразу после выпуска новостей.

Глава четырнадцатая. Марсиане из Ириадески

Чарли Сэнфорд все время предвкушал, что окажется в необычных местах, что будет совершать необычные поступки, поскольку именно в этом и состояла служба общественной информации. Он, однако, не ожидал, что будет плыть по илистой речке в Юго-Восточной Азии на узенькой лодочке с ревущим подвесным мотором, втрое мощнее, чем надо, «инспектировать» плантацию, принадлежащую армии Ириадески, находившуюся вне столичного города Пник. Было очень жарко. То, что ириадески говорили, что сейчас 25 градусов, дела не меняло: переносились эти 25, как все девяносто по старому доброму Фаренгейту, к тому же при высокой влажности.

- Уже скоро! - проорал ему в ухо майор Дулатхата и ободряюще улыбнулся.

Сэнфорд кивнул, вцепился в ветровое стекло, когда водитель свернул, чтобы прорваться сквозь плавучий зеленый ковер водяного гиацинта. На ветровом стекле висела кукла Минди Марс, плюшевая игрушка, такая же мокрая от брызг, как и сам Сэнфорд. Он удивился, увидев ее здесь. Ее еще не было даже в магазинах. Так как же она так скоро попала в этот забытый Богом утолок мира?

И почему веселый майор Дулатхата многозначительно подмигивает и погладывает каждый раз, когда перехватывает взгляд Сэнфорда?

- Вот чего я не понимаю, - попытался перекричать рев мотора Сэнфорд, - так это, почему мы копаемся здесь? Мне ведь нужно на встречу в Пник!

Он прибыл в аэропорт Пник сегодня в пять часов утра. После долгого перелета с посадками на Гавайях, в Маниле и Сингапуре у него жутко кружилась голова. Временной сдвиг дорого обошелся Сэнфорду, не имевшему опыта долгих перелетов. Полет был не только нескончаемым -двадцать семь бесконечных часов - за это время самолет пересек десять временных поясов и Международную Линию Смены Дат. Сэнфорд даже не мог точно понять, какой сегодня день.

Майор Дулатхата пнул лодочника, и тот сразу же приглушил мотор - теперь он тихо мурлыкал. Майор Дулатхата не любил повышать голос.

- Этого хочет от вас генерал Пхенобумгарат, - объяснил он.

То же объяснение, что и раньше; казалось, другого Сэнфорд не получит.

Лодка снова начала набирать скорость, и Сэнфорд закрыл глаза. Все равно лучше было не смотреть - от такого вождения только нервы можно испортить. Лучше было бы, когда появилась идея этой поездки, сказать Старику: «Извините, шеф, но я не знаю ничего об Ириадеске и, кроме того, я как раз по уши занят посредничеством для Ассоциации Поставщиков Уксуса и Приправ», - это в некотором отношении было бы лучше, хотя скорее всего он сейчас был бы уже без работы. И не так уж и много было рабочих мест с оплатой в сорок тысяч долларов в год для молодых специалистов по общественным связям, всего три года как вышедших из Нью-Йоркского университета.

Чарлз, - ласково сказал Старик, - это один из тех случаев, что выпадает раз в жизни. Хватайся за него, парень! Это большая удача для агентства, поскольку это наша первая настоящая возможность выйти на международный уровень. И большая удача для тебя, поскольку в ближайшие дни мы собираемся открыть международный отдел. И кому его возглавить как не тебе, если ты справишься с этим?

Для главы агентства в семь человек, самыми большими удачами которого до этого дня были заходящая кинозвезда, производитель игрушек и Ассоциация Поставщиков Уксуса и Приправ, это был большой замах. Но это могло случиться! За один вечер карлики общественной информации и рекламы становились титанами, и шестерки, которых они использовали, возносились на головокружительную высоту.

Итак, Сэнфорд собрал чемодан и прыгнул в самолет, чтобы отправиться в свой «ориентировочный тур», касавшийся разносторонних аспектов организации, которую он, по-видимому, должен был представить в привлекательном виде, а именно, армию Ириадески. Даже после всего нескольких мгновений сна он по-прежнему был в боевой готовности и глаза его горели.

То, чем была армия Ириадески, оказалось для него большим сюрпризом. Это не была армия в полном смысле этого слова. Практически, это был конгломерат. Как и всякая огромная корпорация, она была пестрой по составу. Это была не совсем боевая сила - в самом деле, не было оснований полагать, что это вообще может быть боевой силой, поскольку Ириадеска никогда не воевала. У нее все же были танки и пушки. Но, кроме этого, она также владела рядом предприятий «Фортуна-400», плантациями, как та, через которую он плыл, газетами, радио и телестанциями, даже своими собственными банками - Первым, Вторым и Третьим Военными и трастовыми компаниями. Все они процветали на американских оффшорных депозитах, о которых явно никогда не будет доложено ни одному обладающему принудительной властью агентству Соединенных Штатов или кому-нибудь еще, имеющему власть заставить платить. Банки и промежуточные компании особенно интересовали Старика.

- Дай им понять, Чарлз, - инструктировал он, - что мы контролируем рекламный бюджет многих наших клиентов, кроме того, мы даем им советы по инвестициям. Скажи, как бы между прочим, что уксусники даже не прочь появиться на рынках Юго-Восточной Азии. Несомненно, они тратят большие баксы на радио, телевидение и космос - почему бы им не потратиться на предприятия армии Ириадески?

Конечно, агентство Старика на самом деле мало что «контролировало». Заведение жило крохами, которые не удосуживались поднимать большие парни. Но вряд ли в Ириадеске кто-нибудь об этом знал. Особенно тот ириадеск, который вошел в дверь с этим сообщением -военный представитель Ириадески в ООН. Сэнфорд был уверен - если бы этот человек хоть немного соображал, он никогда бы не обратился в первую очередь в агентство Старика.

У Сэнфорда было не слишком много возможностей для распространения благой вести Старика. Ему еще не подвернулся какой-нибудь достаточно важный чин, которому стоило бы преподнести эту ложь. Майор Дулатхата приехал забрать его из аэропорта, и с тех пор он занимался осмотром каучуковых, сахарных плантаций и плантаций какао армии Ириадески, называемых лагерем Тхунгоратакма. Он наблюдал за сотней низкорослых, жилистых ириадесков в набедренных повязках и резиновых сандалиях, акр за акром вырубавших сахарный тростник и еще сотню, быстрым движением делавших спиральные надрезы на испещренной шрамами коре каучуковых деревьев и собиравших млечный вязкий сок, который в конечном счете превратится в автомобильные покрышки, грелки и презервативы для всего мира. Он протарахтел, отмахиваясь от туч насекомых, много миль по этим вонючим речушкам, зажмуривая глаза, когда лодочник врезался в заросли диких трав, чувствуя, что его макушка, там, где волосы начали редеть, с каждой минутой все больше накаляется и краснеет. Он…

- Что? - ошеломленно спросил он. Лодочник приглушил мотор, и майор Дулатхата сказал:

- Я говорил, - хихикнул он, - вон один из наших марсиан.

Впереди, из самой середины зарослей водяных гиацинтов на них безмятежно пялилась широкая тупая морда.

- Черт, что это? - спросил Сэнфорд.

- Мы называем его чупри, - провозгласил майор. - Еще его называют маната или дуджонг. Говорят, что чупри послужил прообразом для легендарных русалок, хотя на мой взгляд он не слишком похож на прекрасную женщину. А как по-вашему?

Сэнфорд покачал головой и майор снова захихикал.

- Возможно, они больше всего похожи на то, с чем вы очень хорошо знакомы, мистер Сэнфорд, - лукаво добавил он.

- На что это? - рассеянно спросил Сэнфорд, рассматривая эту тварь. Огромная, как у коровы и усатая как у кота голова отвернулась от них, решив пожевать траву. Тварь явно не походила на русалку. Она была даже противнее морского слона и куда менее грациозна. Это был ком ворвани размером с небольшую машину.

Майор неторопливо расстегнул свой блестящий атташе-кейс свиной кожи и вытащил мягкую, потертую копию «Эдвертайзинг Эйдж».

- Вы, конечно, помните это, мистер Сэнфорд. Конечно, мистер Сэнфорд помнил. Такого он забыть

не мог. Впервые в жизни его фотографию напечатали на обложке хоть чего-нибудь. Честно говоря, это была не совсем его фотография, это был снимок всех сотрудников агентства, представляющих на Ярмарке Игрушек куклу Минди Марс и следующих из этой серии, и он был лишь одним из группы. Заголовок гласил: «Руководители фирмы начинают выпуск марсианских бесхребетников», и это было не слишком далеко от истины, даже слово руководители,поскольку каждый служащий агентства был руководителем или, по крайней мере, назывался Директором или Кем-там-еще, или Руководителем Проекта Того-или-сего - все, кроме секретарши Кристи, но она была слишком хорошенькой, чтобы не оставить ее на снимке.

- Ну, да, Ярмарка Игрушек, - сказал, вспоминая, Сэнфорд. Все они лихорадочно работали, чтобы подготовить к этому сроку марсианскую куклу. Если не выставишься на Ярмарке, вряд ли что получишь к Рождеству. Потому они все вместе взялись за дело, даже Сэнфорд, хотя ему платили не за это. Он был одним из тех, кто стоял над душой у художников, когда те из пульверизаторов раскрашивали чудовищно увеличенную НАСовскую фотографию марсианина, которая служила задником для ярмарочного балагана. Перед задником стояли подставки для Минди Марс и Макса Марса.

Майор еще раз понимающе подмигнул ему и осторожно убрал газету назад.

- Сейчас об этом больше говорить не будем, - предупредил он. - Теперь мы должны спешить назад на встречу в Пник.

Лодочник сразу же прибавил оборотов подвесному мотору и, хотя Сэнфорд сразу же спросил, к чему такая внезапная спешка, майор только пожал плечами и снова подмигнул. Сэнфорд изогнул шею, чтобы еще раз посмотреть на дуджонга, пока лодка разворачивалась, прежде- чем пуститься в обратный путь. Что-то шевельнулось у него в голове. На что же это постоянно невразумительно намекал майор… Щелчок. Он наклонился к майору и заорал:

- Он же действительно похожна марсианина! Майор просиял, затем предостерегающе нахмурился, покачав головой. Сэнфорд, сбитый с толку, смотрел, как тварь скрылась с глаз. Добавить только ножки-ходули, с которыми столько мучились, изготовляя Минди и Макса (нельзя было делать их слишком жесткими. Дети могут попасть ими себе в глаза. Но они должны были быть достаточно твердыми, чтобы эта проклятая тварь могла стоять)… немного изменить морду, особенно глаза… да, он действительно слегка походил на марсианина. И что из этого?

Они добрались до пристани. Сэнфорд, озираясь, выскочил на берег. Вокруг никого не было, никто их не встречал. Майор Дулатхата разразился градом яростных ругательств на пронзительном ириадескском, и лодочник опрометью бросился к стоянке за пальмами.

- Машина сейчас будет, - извинился он. - Что за народ! На них просто нельзя положиться!

- Да, - рассеянно проговорил Сэнфорд. Он снова был в недоумении. На огромном заваленном грузами причале в нескольких ярдах ниже по реке из маленькой лодки высаживались работники с плантаций. Они сходили на берег в своих набедренных повязках и один за другим строевым шагом подходили к длинному столу, заваленному одеждой. Форменной одеждой. Каждый из этих низкорослых человечков брал по очереди блузу, шорты, стальной шлем и ботинки, надевал их по мере получения и, таким образом, подходившие от реки к столу рабочие, минуя его, преображались в верных долгу солдат армии Ириадески. Они шеренгой проходили сквозь деревья к едва видневшимся за ними автобусам и, хотя четко не было видно, Сэнфорду показалось, что каждый, войдя в автобус, выходил из него уже со смертоносным маленьким скорострельным карабином.

Майор смотрел, как Сэнфорд наблюдает за людьми.

- Видите, - гордо сказал майор Дулатхата,- эти люди -очень стойкие солдаты. Командовать ими - большая честь.

- Я думал, они сельскохозяйственные рабочие, -сказал Сэнфорд.

- Конечно, естественно сельскохозяйственные рабочие! - захихикал майор. - И в то же время боевые солдаты. Кому же, как не солдатам, работать на полях армии Ириадески?

Сэнфорд улыбнулся. Для этого понадобилось некоторое усилие - как бы не раздражал его майор Дулатхата, с этим человеком нужно было поддерживать хорошие отношения.

- И что же, теперь они направляются куда-нибудь на закрытые учения или что-то в этом роде?

- Что-то вроде этого, - согласился майор Дулатхата. -А, вот и ваша машина. Теперь мы очень быстро доставим вас в Пник на встречу с генералом Пхенобумгаратом.

На самом деле это заняло целый день. Когда они достигли штаб-квартиры Четвертой танковой армии, их встретила женщина-офицер с нашивками полковника, которая тут же вступила с майором в долгий нервный разговор по-ириадескски. Майор, явно разозленный, отошел в сторону и полковник повернулась к Сэнфорду.

- Генерала Пхенобумгарата отозвали по важному делу, - сказала она на превосходном разговорном американском английском. - Я отвезу вас в ваш отель, где вы сможете отдохнуть и насладиться превосходным обедом, пока вас не позовут.

«Что ж, придется вести себя по-ириадескски», - смиренно подумал Сэнфорд. По крайней мере, отдохнуть было бы неплохо. А пообедать - еще лучше, поскольку у Сэнфорда не было даже времени позавтракать и его одурманенный желудок говорил ему, что, какой бы сейчас ни был час или день, а самое время поесть.

- Как вас зовут? - сказал он, когда машина повернула к реке.

- Не думаю, чтобы вы сумели произнести мое имя, мистер Сэнфорд, - ответила девушка, - но вы можете называть меня Эмили. Расскажите, как дела в Америке? Что-нибудь о новой музыке. Есть ли новые хорошие фильмы?

Сэнфорд не ожидал, что ему придется в Ириадеске отвечать на такие вопросы, но личико полковниа под армейским кепи было таким хорошеньким, и военная форма, как сообщил Сэнфорду его нос, не помешала ей слегка надушиться «Шанелью». В машине она куда меньше была офицером чужестранной армии, чем привлекательной молодой женщиной. Сэнфорд рассказал как мог о концерте в Мэдисон-сквер Гарден, на котором он был месяц назад, о том, что обозреватели говорят о последних фильмах Голливуда… и они приехали в отель куда раньше, чем Сэнфорд успел к этому подготовиться.

У регистрационного стола она снова стала офицером. Жестко поговорила с клерком, безапелляционно - с метрдотелем ресторана отеля - со всеми, естественно, по-ириадескски. Затем повернулась к Сэнфорду.

- Я оставлю вас, чтобы вы смогли насладиться своей трапезой. Все расходы, конечно, за счет армии Ириадески, и потому не позволяйте им требовать с вас деньги. Никаких чаевых! Особенно чаевых, поскольку американцы всегда дают слишком много, и эти люди становятся недоброжелательными, когда им приходится обслуживать ириадесков.

- Мне бы было приятнее обедать, ели бы вы составили мне компанию, - предложил Сэнфорд. Когда она с улыбкой покачала головой, он стал несколько настойчивей: - У меня столько вопросов насчет моих обязанностей здесь…

- Например?

- Например, это дело с марсианами. Меня удивляет… Но она внезапно посуровела.

- Пожалуйста, будьте осторожны в разговорах здесь, в отеле! Вам все объяснят, мистер Сэнфорд. Теперь я должна вернуться к своим обязанностям.

Сэнфорд вздохнул, глядя ей вслед, затем позволил метрдотелю показать ему его столик.

Ресторанный зал отеля был большим, мраморным, увешанным коврами и почти пустым. Сэнфорд несколько минут растерянно и беспомощно взирал на копию меню, пытаясь прикинуть, что в перечне блюд, таких, как «дважды жареный фиатхиа с семимесячым рисом» и «коричный окунь в раковом соусе», может оказаться съедобным. Затем после перебранки с изнывавшей от безделья кучкой официантов в дальнем углу зала, он получил меню размером с газетную страницу, на английском и французском. Однако дело этим не кончилось.

Официант отрицательно покачал головой, когда Сэнфорд заказал грудку утки с мадагаскарским перечным соусом - сегодня утки нет, показал он. Также и ягнячьих отбивных в собственном соку с медом, и отварного филе ириадескской горной форели. Когда Сэнфорд, наконец, ткнул пальцем в клубный сандвич a'la Americain, официант просиял - иностранец, наконец-то, попал в точку.

У Сэнфорда хватило ума заказать к обеду чай вместо кофе. Чай подали в оловянной кружке, снаружи которой болтался ярлычок «Липтона». По крайней мере, он был хоть известного качества. Клубный сандвич вдохновлял меньше. Один из слоев был с виду чем-то вроде яичного салата с красными и коричневыми крошками непонятного происхождения. Следующим слоем было мясо на подкладке из листьев латука, но кем было это мясо, покуда еще бегало, Сэнфорд определить не мог. Но его, по крайней мере, можно было хотя бы жевать и с виду оно не было тухлым. И вообще, голод Сэнфорда оказался сильнее его опасений. Он даже начал было расслабляться -впервые за много часов. Будущее было туманным, но, в конце концов, говорил себе Сэнфорд, он выполняет важное задание в крайне экзотическом месте. Он попытался вспомнить, кто из его высокопоставленных знакомых когда-нибудь упоминал, что бывал в Ириадеске и не мог вспомнить. Если бы он взял с собой камеру! Стоило бы сделать это, чтобы как-нибудь при случае сказать: «О, послушайте, я тут сделал слайды - храмы, Будды, слоны…» Он действительно видел все это, хотя и мельком, в окно автомобиля. Может, если бы все с самого начала пошло хорошо, то у него нашлось бы время поснимать. Время, чтобы выбрать ракурс получше для съемки этих смешных идолов в цилиндрах времен Эйба Линкольна - если бы идолы были тем, чем они были, а не просто украшениями - и время выбраться за город, чтобы снять слонов за работой… может, с ним бы поехала полковник Эмили…

Он заметил, что у него появилась компания. В обеденный зал вошли два монаха в шафранно-желтых одеяниях. Один молодой, поджарый, другой постарше, невероятно жирный. Оба несли перед собой чаши для подаяния. Шестеро немедленно материализовавшихся официантов поклонились им и взяли их чаши, провели их к столу Сэнфорда и забегали, ставя на стол бокалы, кувшины с ледяной водой - принесли даже вазу с орхидеями. Монахи сели без приглашения. Жирный старый монах лучезарно улыбнулся Сэнфорду и молодой тощий сказал на прекрасном английском:

- Это Ам Саттарутхата. Он желает вам доброго утра.

- И вам доброго утра, - неуверенно сказал Сэнфорд. Может, им надо было дать денег? Или это будет страшной, непростительной ошибкой? И принадлежат ли они к той категории людей, которых упоминала полковник Эмили, говоря о «чаевых»?

Молодой монах продолжал, ритуально складывая соприкасающиеся подушечками пальцев руки, когда называл имя:

- Ам Саттарутхата очень мудрый и святой человек, имеющий очень, очень много преданных последователей. Он также с обеих сторон является братом генерала Пхенобумгарата. Более того, Ам Саттарутхата, - подушечки пальцев прижались друг к другу, - желает, чтобы я уведомил вас, что он вовсе не питает предубеждений против американцев.

Довольное хрюканье Ама Саттарутхатты избавило Сэнфорда от ответа на эти слова. Официанты вернулись, неся наполненные чаши для подаяния. На самом деле, «наполненная» можно было сказать только о чаше жирного монаха. В чаше младшего лежало только немного чечевицы, чуть-чуть риса - можно сказать, несколько зерен - и тонкая полоска чего-то, что можно было бы назвать сушеной рыбой. Чаша Ама Саттарутхаты, с другой стороны, была прямо симфонией. Хрустящие стебли сельдерея, нарезанные ломтиками, морковь и другие сырые овощи, со вкусом уложенные вокруг канапе, искусно сооруженных из паштета и маленьких ярко-розовых креветок, сверху украшенных розетками из сыра, красных перчиков, и чего-то еще, очень похожего на икру. Ам Саттарутхата хрюкнул молодому монаху, чтобы тот продолжал, пока он будет есть.

- Именно Ам Саттарутхата, - сказал молодой монах, решительно не глядя в чашу своего наставника, - выбрал вашу фирму для того, чтобы помочь нам в сложившейся у нас здесь, в Пнике ситуации с общественной информацией, мистер Сэнфорд. Он был весьма разочарован в неудаче, постигшей ваших предшественников, оказавшихся неспособными понять безотлагательность дела.

- Нет, минуточку, - вскричал внезапно встревожившийся Сэнфорд. - Что за безотлагательность? Какие еще предшественники? Мне никто не говорил, что здесь был кто-то еще из общественной информации!

Молодой монах казался обеспокоенным. Он умоляюще повернулся к Аму Саттарутхате. Он так сильно стиснул кончики пальцев, что Сэнфорд увидел, как темная кожа вокруг ногтей побелела. Он что-то настойчиво зашептал по-ириадескски. Ам Саттарутхата выслушал его, затем пожал плечами. Как только молодой монах снова обратился к Сэнфорду, Ам Саттарутхата небрежно бросил взгляд через плечо. Этого было достаточно. Они тотчас же забрали его пустую чашу и через несколько секунд вернули ее - чистую, без единого пятнышка - вместе с бутылкой вина. Сэнфорд едва успел прочесть на этикетке «Mouton Rotshield», как один из официантов быстро вынул ее из чаши, откупорил корковую пробку, другой в это время поставил перед монахом хрустальный бокал на длинной ножке, а оставшийся унес пустую чашу.

Покуда официант с бутылкой наливал Аму Саттарутхате немного вина на пробу, второй монах начал объяснять.

- Шесть месяцев назад, мистер Сэнфорд, - сказал он,-еще до того, как возник этот вопрос с марсианами…

Ам Саттарутхата гневно взревел, изрыгнув вино, и молодой монах в ужасе посмотрел на него.

- Марсиане - это не так уж и важно, мистер Сэнфорд, - проговорил он, съежившись от страха. - Позвольте мне все изложить вам по порядку. В это время было решено, что наша храбрая армия, непобедимая в битве, не смогла завоевать сердца и умы ириадесков в той мере, которая была бы ее достойна за ее храбрость, твердость, усердие и неослабевающую верность государству. - Он бросил взгляд на наставника, который вроде бы успокоился, затем посмотрел с тоской на скудное и по-прежнему нетронутое содержимое своей чаши. - Мистер Сэнфорд, американская информационно-рекламная фирма была нанята, чтобы помочь донести это послание до нашего народа, и стоило это много десятков тысяч рупийитов.

Ам Саттарутхата, рассеянно потягивавший вино, повелительно хрюкнул. Молодой монах вздрогнул и заговорил быстрее.

- Короче говоря, мистер Сэнфорд, две недели назад, как раз тогда, когда они были более всего нужны, эти другие американцы отказались от денег и уехали без предупреждения, тем самым причинив нам большие неудобства и поставив наши планы в критическое положение…

- Помолчите-ка, - резко сказал Сэнфорд, положив на тарелку недоеденный безвкусный сандвич. - Я хочу побольше узнать об этой другой группе, мистер… как, кстати, вас зовут?

Молодой монах, униженно повернувшись к другому за инструкциями, получил в ответ пренебрежительный кивок.

- Я Ам Бхопру, мистер Сэнфорд, - ответил он, - но это неважно. Я могу продолжать? Ам Саттарутхата хочет, чтобы я рассказал вам сразу и о вашей миссии и о важных государственных целях, которым она послужит.

- Черт, - выругался себе под нос Сэнфорд. Ситуация была не нова. Он именно так чувствовал себя, когда был первокурсником колледжа и впервые попытался использовать компьютер, чтобы составить обзорный отчет по развитию маркетинга для своей первой курсовой по управлению бизнесом. Это дало бы ему всю информацию, которую он хотел. Но компьютер делал это со своей скоростью и согласно своему собственному стилю, и как только он попытался сократить процесс, он просто загубил программу.

- Продолжайте, - угрюмо сказал он, отвлекаясь на официантов, спешащих обратно с чашей Ама Саттарутхаты. Теперь в ней лежало то, что Сэнфорд признал грудкой утки под мадагаскарским перечным соусом, обрамленной прекрасно сваренными на пару брокколи и цуккини. Поперек чаши были со вкусом уложены две орхидеи.

Сэнфорд с отвращением посмотрел на остатки своего желтого сандвича, едва прислушиваясь к велеречивым объяснениям Ама Бхопру.

Молодой монах в своей манере отвечал на его вопрос. Оказалось, что предыдущая команда информационщиков была от одной из мощных информационных фирм с Мэдисон-авеню.

Они взялись за работу с огромным размахом, начав с полного статистического анализа общественного мнения.

- За неделю с начала работы они это сделали, - сказал Ам Бхопру, - и, конечно, вам будет выдана полная расшифровка их исследований.

- Кто собирал голоса? - спросил Сэнфорд.

- О, это очень просто. Ам Саттарутхата велел пятидесяти своим последователям просветляться таким образом.

Сэнфорд пожал плечами. Давать заинтересованным сторонам собирать для вас голоса редко бывало хорошей идеей. И очевидно, что здесь были приложены по меньшей мере значительные усилия. Монахи охватили большую часть пригородов Пника и даже рыбацкие деревушки, сельские общины и городишки в холмах.

- Так было услышано биение сердца народа ириадесков, - сказал Ам Бхопру и горделиво добавил: - Конечно, все данные находятся в нашем компьютере, а здесь распечатки.

Он вытащил из складок своей рясы толстую пачку бумаги для принтера, и протянул ее через стол.

- Не будете ли вы столь любезны просмотреть их прямо сейчас, - сказал он и затем, извиняющимся жестом коснувшись кончиками пальцев Ама Саттарутхаты, начал жадно запихивать в рот чечевицу и рис из своей чаши.

Сэнфорд попытался разобраться в сложенных листах. Они были полны таблиц, графиков и хотя каждая страница была тщательно пронумерована, не было даже и намека на указатель, который помог бы ему найти какое-нибудь резюме или обзор. Как бы то ни было, времени ему не хватило. Он едва начал читать «Основные политические выводы, первый обзор», когда Ам Саттарутхата, выковыряв из зубов остатки утиного мяса, дал знак официантам. Они немедленно сбежались, чтобы забрать его чашу. Через мгновение чашу вернули, вымытую дочиста и наполненную маленькими пирожными и ломтиками свежего ананаса, но монах отрицательно покачал головой.

Ам Бхопру отважно попытался одновременно запихнуть в рот остатки своего риса и заговорить. Ему это удалось.

- Пора, мистер Сэнфорд, - чавканье, глоток. - Пора нам отправляться в штаб-квартиру генерала Пхенобумга-рата. Машина уже ждет.

Он умудрился затолкать в рот последнюю горсть и быстро вытер свою чашу салфеткой, в то время как четверо официантов встали по двое с каждого бока Ама Саттарутхаты и помогли ему, хрюкающему от усилий, подняться на ноги.

Машина была обычным «кадиллаком», добрых футов четырнадцати длиной. Уселись в нее согласно рангу - Ам Саттарутхата развалился на огромном заднем сиденье, для Ама Бхопру открыли откидное сиденье, Сэнфорд с десятью ярдами распечатки сел впереди рядом с водителем.

Как и в любом азиатском городе, улицы Пника были забиты людьми, использующими всевозможные виды транспорта. Здесь были огромные туристские автобусы, большей частью пустые, и крикливо раскрашенные городские автобусы, почти столь же забитые. Здесь были открытые грузовики с деревянными скамьями в кузове -это называлось мини-автобусами - обычные, как и повсюду в мире, такси и их сородичи другого вида - трехколесные, которые назывались тук-тук, с мотоциклетным мотором и открытым сиденьем. Были здесь мопеды и мотороллеры. Ездили и на велосипедах - обычно по двое - один бесстрастно сидел на раме. И повсюду кишели пешеходы. Миллионы пешеходов. Они бесцельно слонялись у дверей открытых магазинов и быстро пересекали улицы, торговались с лоточниками, что стояли вдоль обочин. Они были повсюду. Почти повсюду. Хотя улицы были узкими и почти полностью забитыми, огромный лимузин, негромко рыча, кое-как продвигался вперед. Вокруг него образовывалось свободное пространство -словно речное такси вспарывало заросли водяного гиацинта на реке Чумли. Сэнфорд не мог в точности сказать как это получалось. Казалось, пешеходы не замечают автомобиля. Они вроде бы даже и не смотрели на него, но солдат-водитель ни разу не гудел. Однако, куда бы он ни поворачивал, сразу же появлялись свободные окошки.

Сэнфорд не долго смотрел на окружающее. Его больше интересовала кипа бумаги. Во время езды его постоянно неуклюже бросало то вперед, то назад, пока он пытался найти ответ или, по крайней мере, нить. Эти бумаги были прямо-таки подарком судьбы… но как же их было много! и не только текста. Здесь была куча карт, графиков и гистограмм, большей частью цветных, длинные таблицы цифровых данных и изобилующие вводными предложениями выводы из статистических исследований, представленных в виде хи-распределения, и еще более сложные, сделанные в дополнение к выводам.

И еще там были окончательные выводы.

Отыскав их, Сэнфорд облегченно вздохнул. Но радовался он недолго. Выводы были достаточно четкими - его предшественники исследовали общественное мнение по многим вопросам. И именно вопросы были удивительнее всего.

Основных пунктов опроса было десять:

1. Высокие цены.

2. Рост национальной задолженности.

3. Коррумпированность правительства.

4. Увеличение ножниц в уровнях зарплат.

5. Городская преступность и пиратство на реках и озерах.

6. Нехватка работы по специальности для выпускников колледжей.

7. Отношение правительства Ириадески к марсианам.

8. Крах попыток построить еще несколько храмов.

9. Несоблюдение основных религиозных праздников.

10. Нехватка фондов на должную подготовку и обмундирование отважных воинов Блистательной Армии Ириадески.

Сэнфорд, нахмурившись, уставился в окно. Однако! Первые пять вопросов его, естественно, не удивили - они касались проблем, которые интересовали практически всех жителей любой страны в мире, включая и его собственную. Но, судя по ответам, они были на последнем месте в ряду тревоживших ириадесков проблем! Еще более странным было то, что когда респондентов просили расположить по порядку те проблемы, которые их более всего тревожат, то на первое место ставилось в большинстве случаев то, что армия не получает достаточно денег, и почти сразу за этим шло неодобрение отношения правительства к марсианам!

Просто поражало, как часто здесь упоминали марсиан - и положительно раздражало то, что никто, казалось, не желает об этом говорить.

Сэнфорд повернулся в кресле, размахивая связкой бумаг.

- Эй! - крикнул он. - При чем тут марсиане?

Он не сумел закончить. Ам Бхопру быстро наклонился вперед и зажал ему рот ладонью - она пахла рыбой, гвоздикой и сигаретным дымом - заставив Сэнфорда замолчать посреди фразы.

- Прошу вас! - торопливо зашептал монах. - Не надо сейчас разговаривать. Ам Саттарутхата медитирует.

Это отнюдь не было похоже на медитацию. Жирный монах, скорее, спал, склонив бритую голову. Даже слышался слабый храп. Закурив, Сэнфорд снова занялся распечаткой.

Роясь в бумагах, он нашел если и не совсем ответы, то по крайней мере вспомогательные данные. Это был не единичный опрос. Видимо, он проводился каждые десять дней, и с каждым разом порядок расположения основных тревожащих ириадесков проблем значительно менялся.

К примеру, была графа, в которой показывался рост интереса к марсианскому вопросу - почти нулевой несколько месяцев назад, он постоянно поднимался при каждом последующем опросе, пока не приблизился к первому по важности вопросу о деньгах для армии. Вопрос об армейском бюджете с самого начала стоял остро - на третьей позиции после двух религиозных - и под конец стал еще острее, заняв первое место. Это хотя бы можно понять, подумал, нахмурившись, Сэнфорд. Вопрос об армии ставился чрезвычайно тенденциозно -он вынуждал давать соответствующий ответ, что было плохо для опроса. Он был удивлен, что известное агентство по общественной информации формулировало вопрос таким образом, нарушая все установленные процедуры… хотя, несомненно, на них оказывалось определенное давление, раз Блистательная Армия Ириадески была их, равно как и его, работодателем. Это, очевидно, означало довольно высокую возможность ошибочности полученных данных…

Но недостаточную для того, чтобы изменить тот факт, что ириадески очень хотят, чтобы их армия получала больше денег.

И это никоим образом не объясняло важности марсианского вопроса.

Сэнфорд сложил бумаги и невидящим взглядом уставился на толпы людей вокруг. Что-то крутое заваривалось в Ириадеске. Но что?

Он попытался вычислить. Самые ранние опросы проводились четыре месяца назад. Значит, июнь. Может, в июне с армией Ириадески произошло что-то необычное? Если так, понял он, то хоть кол ему на голове теши, догадаться о том, что это было, он не сможет, если ему не скажут прямо, что же все-таки произошло в Ириадеске в июне. Может, кто и ответит, если он правильно задаст вопрос, но придется подождать, пока ему не позволят открыть рот. Ладно, займемся марсианами. Что случилось с ними в июне? Он не мог припомнить ничего такого. Стартовали в январе. Через месяц один из них умер. Экспедиция должна была очень скоро прибыть на Землю - в следующем месяце или около того, если он правильно помнит. Но как все это могло повлиять на внезапный взрыв интереса к ним четыре месяца назад, когда они только и делали, что болтались в космосе во время бесконечного полета на Землю?

Была одна вещь, которая могла способствовать внезапному интересу к какой-нибудь проблеме. Он знал, что это - именно этим он зарабатывал на жизнь. Это называлось гласностью.

Может, армия Ириадески по непонятным причинам наняла информационную фирму для того, чтобы подхлестнуть интерес к марсианам так же, как и к себе? Но, черт побери, почему?

- Мистер Сэнфорд?

Он моргнул и обернулся. Ам Бхопру, наклонившись, назойливо зашептал ему в ухо.

- Мы почти приехали, - сказал он, умудряясь одновременно беспокойно поглядывать на спящего старшего монаха и говорить с Сэнфордом. - Когда мы будем проезжать мимо часовых ко входу на огороженную территорию, пожалуйста, постарайтесь не делать резких движений.

Резких движений?

У Сэнфорда в животе появилось неприятное ощущение. Что это за место, где резкие движения могут выйти ему боком? Он моргнул и посмотрел в окно. Они по-прежнему ехали по узким улочкам, но движения на них почти уже не было. Никаких разномастных автобусов, только несколько велосипедистов, которые шустро рассыпались в стороны, и пешеходы, которые попрятались по домам. Большой «кадиллак» ехал по улице почти в одиночестве, если не считать случайных спешащих тук-туков. И, странно - тук-туки были похожи по трем параметрам - видимо, все они ехали в одном и том же направлении - к армейскому лагерю, вместе с экипажем Сэнфорда; на лице у каждого из водителей было одно и то же тревожное выражение, и у каждого за спиной сидел один-единственный пассажир - солдат армии Ириадески, причем у каждого на коленях лежал очень неприятный карабинчик.

Молодая женщина с нашивками полковника молча провела Сэнфорда в здание штаб-квартиры. На его приветствие она не ответила. Даже не улыбнулась. Просто провела его к двери и распахнула ее. Сложив ладони кончиками пальцев вместе, она сказала:

- Генерал Тупалакули и генерал Пхенобумгарат, это мистер Чарлз Сэнфорд.

Сэнфорд подумал - может, он должен поклониться? Или пасть на колени? Или ползти на брюхе, как червяк? Он принял компромиссное решение - коротко кивнул и посмотрел на своих работодателей. Генерал Пхенобумгарат был низеньким и толстым, генерал Тупалакули был низеньким и тощим. Оба носили расшитую золотом форму офицеров армии Ириадески и сидели за одинаковыми тиковыми столами, размером с бильярдный. Оба стола были поставлены немного под углом, так, что они сходились на пятачке, где стоял Сэнфорд, в центре комнаты. На подставке между ними стоял флаг Ириадески - три широких полосы зеленого, белого и фиолетового цвета, с двадцатью семью звездочками, олицетворявшими двадцать семь островов архипелага Ириадеска.

Полковник - вроде, она говорила, что ее зовут Эмили - почтительно сложила ладони перед грудью и сказала Сэнфорду:

- Генерал Пхенобумгарат и генерал Тупалакули приветствуют вас от имени Блистательной Армии Ириадески. Генерал Тупалакули и генерал Пхенобумгарат хотят уведомить вас, что вы получите любую помощь, которая вам потребуется для выполнения вашей миссии. Генерал Пхенобумгарат и генерал Тупалакули спрашивают, сколько вам потребуется времени, чтобы написать ваше первое воззвание, выражающее необходимость пятидесятипятипроцентного повышения годового бюджета Блистательной Армии Ириадески с учетом инфляции?

Сэнфорд сглотнул и оглянулся. Он увидел еще одну дверь из комнаты, которую не заметил сразу. Она была полуоткрыта, и за ней он увидел двух монахов - толстый сидел, откинувшись, в двойном кресле, а над ним беспокойно склонился тощий. Ам Саттарутхата ободрил Сэнфорда лучезарной улыбкой. Ам Бхопру просто казался перепуганным тем, что присутствует на встрече в столь высоких сферах.

Сэнфорд вновь посмотрел на полковника Эмили. Облизнул губы и постарался как мог ответить на ее вопрос.

- Ну, - сказал он, - будь у меня машинистка и немного бумаги, и еще кто-нибудь, кто бы замещал меня, когда я буду выходить, то, думаю, часа за два.

Полковник была шокирована. Она бросила взгляд на двух генералов и понизила голос, хотя никто из них не выказал ни малейших признаков того, что понимает разговор, и еще меньше - встревоженности.

- Какие часы, мистер Сэнфорд! Нужно много, много воззваний, и это только первое! Разве вы не можете печатать быстро? Помните - то, что вы напишете, я должна буду перевести на ириадескский и представить генералу Пхе… генералу Тупалакули и генералу Пхенобумга-рату, - поправила себя она, запоздало вспомнив, что она должна периодически оказывать каждому равное почтение. - Нет, ни о каких часах…

Она остановилась, не успев выговорить «не может быть и речи» - очевидно, времени оказалось еще меньше, чем она думала. Телефоны на столах обоих генералов одновременно зазвонили. Каждый взял трубку и мгновение молча слушал, затем оба посмотрели друг на друга.

- Иом? - спросил генерал Пхенобумгарат.

- Иом, - ответил генерал Тупалакули.

- Иом, - сказали оба и одновременно бросили трубки.

- Начинается, - прошептала полковник.

Снаружи, со двора послышался внезапный рев моторов, глухой звук дизелей, тявканье двигателей маленьких автомобилей. В комнате открылась еще и третья дверь, и внутрь вошел лейтенант со свернутым знаменем. Он, словно извиняясь, отдал честь каждому генералу и начал убирать флаг Ириадески.

- Что тут творится? - в отчаянии спросил Сэнфорд. Полковник бросила взгляд на обоих генералов, затем

сказала:

- Ну, народ Ириадески под мудрым руководством генерала… то есть генералов Пхенобумгарата и Тупалакули, собирается отнять власть у коррумпированных бюрократов. Сами увидите.

Она кивнула на окно, выходящее во двор.

Сэнфорд ошеломленно смотрел на развертывающуюся перед ним сцену. Взревывали танки - большие, числом не меньше двадцати, зловеще поводя пушками, пока танки с ворчанием ползли вперед. Высоко и пронзительно верещали тук-туки. Казалось, тут были сотни этих трехколесных экипажей. Каждый экипаж вел солдат, а на сиденье у него за спиной теснились еще по три солдата, каждый со скорострельным оружием.

- О Господи, - прошептал Сэнфорд.

- Теперь вы видите, почему дело надо сделать сейчас же, - раздраженно сказала полковник. - Пожалуйста, станьте смирно!

Сэнфорд, моргая, уставился на нее. Она стояла по-военному прямо. Как и два генерала за своими столами. В полуоткрытую дверь он увидел, как Ам Бхопру помогает своему наставнику подняться на ноги. Все подняли, салютуя, правые руки. Лейтенант снял старое знамя и повесил на его место новое.

Сначала Сэнфорд подумал, что никакой разницы нет - те же широкие полосы, рисунок на знамени был скрыт складками ткани.

Лейтенант благоговейно растянул его, поднимая руку в салюте.

Двадцати семи звезд не было. На их месте в переплетении серебряных нитей было изображение… маната? Минди Марс? Нет. Это было изображение похожего на тюленя создания с ножками-ходульками новорожденного жеребенка, в точности такого же, как те, что сейчас на корабле экспедиции Сирселлера медленно спускались к посадочной площадке на Земле. Это был марсианин.

Вместо машинистки ему дали текстовой процессор. А комната не была офисом - это была телестудия. Телестанция размещалась в центре военного лагеря, на конце ее антенны вспыхивали красные огоньки. Она была здесь самым высоким зданием. Вокруг нее стояли приземистые бараки, оружейные склады, штабные помещения. Высотой телебашня была в добрых семь этажей, если не считать еще сотни футов скелетообразной антенны.

Сэнфорду и полковнику, когда они шли к студии через плац, приходилось уворачиваться от идущих колоннами тяжелых танков, которые на марше перестраивались в ряд, чтобы пройти в главные ворота. Их сопровождала мотопехота на тук-туках, следующая за бронетехникой, чтобы занять свои позиции. На каждом экипаже гордо развевался новехонький флаг Ириадески. И на каждом знамени было изображение марсианина.

Сэнфорда распирало от вопросов. Полковник запретила ему спрашивать сейчас.

- Позже, - отрывисто сказала она. - Сначала воззвание! В любой момент могут дать приказ к выступлению, и радиостанция должна быть готова!

Это было не так просто. С таким типом текстового процессора Сэнфорд не был знаком. Полковнику пришлось подготовить его для Сэнфорда и стоять у него над душой, пока он печатал, хватая его за руку каждый раз, как он тянулся не к той клавише, грозя стереть все, что уже сделано или вызвать зависание программы, когда она дублировала запись, или, возможно, переключиться на совершенно другой режим. Но как только он понял, как с этим обращаться, он стал печатать очень быстро.

Воззвание было составлено в лучших традициях его ремесла. Часто бывало, что его Старик, или какой-нибудь другой Старик с сияющей улыбочкой приходил в машинописный отдел в конце рабочего дня и говорил:

- Ребятки, надо поддать огоньку! Можете позвонить жене и сказать, что ужин будет попозже. - Сколько Сэнфорд набил версток - для экстренных новостей или чтобы не позволить конкуренту внезапно вырваться вперед. Хотя никогда не приходилось делать такого, как сейчас. Никогда прежде Сэнфорду не приходилось писать яркой прозы - яркой прозы для перевода, поскольку он не знал ни слова на том языке, на который его воззвание должны были перевести. Следовательно, нельзя было увлекаться игрой слов или шутками на тему, о которой он ничего не знал, работая для аудитории, которой он никогда не видел, на машине, на которой он никогда прежде не работал. Когда он умудрился нажать на клавишу отмены за миг до того, как полковник успела остановить его и стер три строки, она скрипнула зубами и спихнула его со стула.

- Диктуйте, - приказала она. - Я буду печатать. Вы должны сказать, что новое Народное Правительство Реформ, отвечая справедливым нуждам и пожеланиям народных масс Ириадески, вырывает власть из рук коррумпированной засевшей в верхах старой правящей элиты, чтобы ознаменовать новую эру мира, реформ и процветания нации ириадесков под мудрым руководством Блистательной Армии Ириадески.

- Ого! - сказал Сэнфорд. - Это и так неплохо звучит. Я-то вам зачем?

-  Диктуйте! - приказала она, и после нескольких фальстартов они выдали Коммюнике №.1:

Народ Ириадески!

Для Ириадески наступает новый день! Новое Народное Правительство Реформ, мудро откликнувшись на стремления и нужды народа Ириадески, вышвырнуло вон ничтожных бюрократов и коррумпированных чиновников скандальных и некомпетентных узурпаторов власти. Это первый день триумфального возрождения нации ириадесков, быстро и уверенно идущей к миру, процветанию, свободе и реформам, направленным на благо всех ириадесков.

Да здравствует Блистательная Нация Ириадесков и ее возлюбленные далекие союзники!

-  Как насчет далеких союзников? - спросил Сэнфорд, заглядывая через плечо полковника.

- Потом, потом, - рассеянно ответила она, принимаясь за перевод на ириадескский. Он отошел назад, оставив ее за этим занятием. Он был не слишком расстроен. Это не было блестящей прозой. Это не было даже его прозой, или большей частью не было, поскольку полковник редактировала по мере печатания. Но, в конце концов, это была очень неплохая первая попытка для человека, чьей основной работой до недавнего времени было убедить американских потребителей в том, что если на столе нет банки маринованных огурцов или хотя бы какой-нибудь консервированной приправы, то это не стол.

Полковник кусала костяшки пальцев, пока принтер с визгом печатал слова на бумаге. Затем, не говоря ни слова, она схватила копию и рванулась прочь из комнаты.

Несколькими минутами позже Сэнфорд имел удовольствие увидеть на экране настольного телевизора самого Ама Саттарутхату, громко зачитывающего воззвание по-ириадескски. Он внимательно прислушивался к незнакомым словам, которые хотя бы отчасти были плодом его ума. Когда старый монах кончил читать, он уставился в камеру добрым взглядом и смотрел так несколько минут, пока играла музыка - несомненно, национальный гимн Ириадески. Экран погас.

Сэнфорд запоздало подумал - к чему там катится революция? В звукоизолированной телестудии не было слышно ничего из того, что творилось снаружи.

Однако прямо за дверью был холл, а в конце его окно.

А еще там была пара ириадескских солдат с винтовками наготове - он обнаружил это, как только открыл дверь. Хотя они едва посмотрели на него, снова повернувшись к лифту, возможно, готовясь отразить нападение любых скандальных и коррумпированных некомпетентных бюрократов, ежели таковые решатся это сделать. Сэнфорд осторожно подошел к окну и выглянул во двор.

Он думал, что танковые колонны уже ушли выполнять свое задание. Не тут-то было. Все танки и тук-туки по-прежнему были на месте, разве что они не двигались и их моторы, похоже, были выключены.

Охранники выпрямились, салютуя винтовками. Сэнфорд с недобрым предчувствием в душе повернулся как раз, чтобы увидеть появившуюся на лестнице полковника Эмили.

- Ох, вот вы где, - еле дыша, сказала она. - Я как раз пришла сказать вам, что есть некий политический вопрос, который нужно уладить. Устраивайтесь поудобнее. Изучите старые воззвания, пока будете ждать. Я скоро вернусь.

Она повернулась и снова убежала.

«Скоро» растянулось довольно надолго. Сэнфорд минут двадцать гадал, глядя на последнюю обойму коммюнике, выпущенных Новым Народным Революционным Правительством Чего-Бишь-Там, чего, собственно, от него ждут. Многие из коммюнике касались того, что выяснили из опроса его предшественники - больше денег для армии, работа для безработных выпускников колледжей, храмы, субсидии для молодых людей, когда они традиционно проводят год в монашестве. Но некоторые были очень странными, особенно то, которое гласило:

Благочестивые и скромные ириадески!

Слониха есть наша Матерь и Возлюбленная! Все поклоняются Слонихе за ее мудрость, доброту и милосердие! Слониха - символ нашей силы и славы! Да не осмелится никто порочить драгоценное Создание, поскольку как Слониха есть любящая охранительница Человека, так и Священное Движение национального Реформаторского Просветления есть любящий слуга, учитель и вечно правый поводырь благочестивых и послушных народных масс Ириадески.

Возможно, решил он, по-ириадескски это звучит лучше - но все равно не слишком вдохновляюще. Да и полковник все еще не вернулась.

Сэнфорд рискнул еще раз выглянуть в окно холла. Ничего не изменилось. Казалось, ничего и не собирается меняться. Танки словно вросли в плац намертво, как военные памятники. Солдаты кучками сидели на корточках по всему двору, курили толстые желтые сигареты и о чем-то болтали между собой.

Сэнфорда начала одолевать усталость.

Он посмотрел На свои часы, все еще показывавшие американское время. Восточное время. Он отчаялся перевести их на какое-нибудь, принятое в Ириадеске, но часы недвусмысленно сказали ему, что прошло уже и двадцать девять и сорок один час с тех пор, как он поднялся на борт своего первого самолета в аэропорту Кеннеди с головой, забитой наставлениями Старика, которые он дал ему в последний момент.

- Первое, что ты сделаешь, - приказал он, - это отправишь мне полный отчет о ситуации. Не упускай ни одной мелочи, не позволяй загружать себя работой, которая не даст тебе сделать это в первую очередь.

Что же, все явно пошло не так, как предполагалось. Кончатся ли его неприятности, когда он вернется? Мог ли он что-нибудь сделать по-другому? Старик продолжал:

- Это может быть Большой Случай, Чарли! Потому дай мне знать что есть что. Я хочу знать все, что можно о ситуации в Иране.. Идериан…

- Ириадеске, - подсказал Сэнфорд. - Есть, шеф! Но говорить Старику «да» и выполнять его приказы -

вещи разные, к тому же никто не говорил ему о марсианах, слонах или вооруженном перевороте. И что же должен был теперь написать в отчете Сэнфорд (если ему дадут написать хоть что-нибудь), чтобы объяснить Старику, сидящему в своем большом пустом кабинете, глядя сверху на оживленное движение на Пятьдесят седьмой улице, какой клубок проблем приходится распутывать Сэнфорду в этой парилке на другом краю света? Да он же не поверит! Сэнфорд выдавил кривую усмешку, представив себе, каким будет выражение лица Старика, когда он получит этот отчет… Если бы можно было написать правдивый отчет, и не разорвать раз и навсегда взаимоудобную связь агентство - клиент, которой так жаждал Старик… Если бы вообще можно было сделать хоть один отчет без возможных очень неприятных последствий для самого Сэнфорда…

Он замер, глядя вниз на плац.

Там, в свете прожекторов, среди машин и солдат изящно пробирался низенький поджарый человечек в генеральском мундире. За ним шли два солдата. Они держали карабины наизготовку и следили за каждым движением генерала.

Если человек в генеральском мундире был под арестом, а это казалось очевидным, то это ничуть не нарушало его презрительного самообладания. Но это явно нарушило самообладание Сэнфорда. И даже очень. Потому, что даже издали, даже в таком неопределенном освещении он видел почти точно, что человек, которого вели под стражей, был вторым лидером этого бунта или революции, или стихийного восстания людей против коррумпированных бюрократов, или во что он там еще вляпался. А именно - генерал Тупалакули.

Хотя в студии не было дивана, кресла оказались довольно сносные. И уж, конечно, они были куда лучше, чем кресла в самолете, в которых Сэнфорд совсем недавно провел столько времени. Когда полковник Эмили вернулась, он уже спал.

- Вставайте, вставайте, - раздраженно сказала она, и Сэнфорд проснулся. Она принесла чашки, термос с горячей водой - чуть ли не кипяток - и приготовила кофе -или то, что она называла кофе. Это помогло Сэнфорду пробудиться окончательно.

К тому времени, как Сэнфорд справился с половиной чашки обжигающе-горячего пойла, он уже был в состоянии задавать вопросы. Хотя ответы он получил не слишком вразумительные. Да, согласилась Эмили, человек под стражей был действительно генералом Тупалакули. Почему его арестовали? Почему, - передразнила она. Он разоблачил себя как враг народных масс и потому Новому Народному Правительству Реформ пришлось сместить его с доверенного поста. Но это не может помешать успеху восстания, объяснила она. Генерал Пхенобумгарат и его брат, монах Ам Саттарутхата сейчас ведут политические переговоры на высшем уровне, которые еще более усилят непобедимое Новое Народное Правительство Реформ…

Она замолчала и глотнула кофе, глядя на Сэнфорда поверх чашки. Наконец, она улыбнулась.

- Впрочем, - сказала она, - это не совсем правда. Главное - вопрос о ключевых постах.

- То есть? - спросил Сэнфорд.

- Генерал Тупалакули хотел, чтобы дядя его жены был назначен представителем Ириадески в ООН, поскольку штаб-квартира ООН находится в Нью-Йорке, а он всегда был поклонником бродвейских мюзиклов. А генерал Пхенобумгарат уже пообещал этот пост брату тещи своего второго сына.

- Вы это серьезно? - изумленно спросил Сэнфорд. Полковник пожала плечами и он, наконец, от души рассмеялся. - С волками жить… - сказал он и подумал минутку. Нахмурился. - Брат жены генерала Тупалакули, вроде бы, более близкий родственник, - заметил он.

- О конечно. Но есть и другие соображения. Дело в том, что брат тещи второго сына генерала Пхенобумгарата имеет три земельных участка в Калифорнии и часть застроек в Коннектикуте. Он хочет присматривать за ними. Всегда полезно иметь что-то вроде этого, - объяснила она. - Если восстание терпит неудачу и кому-нибудь приходится отправляться в изгнание, то хорошо бы иметь куда отправиться.

Сэнфорд открыл было рот, затем опять закрыл. Он с удивлением посмотрел на нее и перехватил ее взгляд - она смотрела на его часы.

- Эти переговоры на высшем уровне, - спросил он, -Сколько они еще будут длиться?

- По крайней мере еще пару часов, - сказала она. -Главный маршал авиации Питтикудару должен подняться на вертолете со своей базы в дельте реки Чумли, но он не желает лететь, пока не удостоверится в том, что генералы Четвертой и Седьмой парашютно-десантной бригад поддерживают восстание. И еще они дожидаются, пока Его Величество встанет на чью-либо сторону.

- А он встанет?

- Его Величество? О, - задумчиво сказала она, - может, и нет. У него на каждой из сторон полно родственников. Но никто не может быть уверен, поскольку он находится с государственным визитом в Америке и еще ничего не сказал. Если он встанет на нашу сторону или примет нейтралитет, то все пойдет как было задумано, если не считать генерала Тупалакули, хотя впоследствии он сможет снова вступить в дело. Но если король будет против, тогда все будет иначе. Возможно, в конечном счете придется включить кого-нибудь из королевской семьи, поскольку, видите ли, отец генерала Тупалакули был первым премьер-министром отца его величества и весьма близок ко двору. С другой стороны, Его Величество иногда бывает вспыльчив.

- И потому он может примкнуть к той или иной стороне? - предположил Сэнфорд, пытаясь держатся бодро.

- Нет-нет! Не примкнуть. Его Величество не вмешивается в политику. Он… ох, я не знаю, как вам объяснить… король считается высшим авторитетом в вопросах традиции, религии и… хорошего вкуса, вы понимаете?

- Не понимаю, - безнадежно сказал Сэнфорд. -Может, объясните все с самого начала?

К счастью, полковник Эмили не поймала его на слове. История Ириадески насчитывала семнадцать столетий, и все они были полны заговорами, интригами и государственными переворотами. Она начала только со Второй мировой войны, когда король был необычайно популярным - можно сказать, сказочно популярным - и относительно благополучным монархом, который, однако, сделал одну маленькую ошибку. Когда японцы одолели французов и англичан, пару столетий деливших между собой Ириадеску, он счел, что японцы останутся здесь навсегда. Капитуляция 1945 года стала для него сокрушительным ударом. Он думал, что возвратившиеся европейцы не оставят его на престоле, и не ошибся. Они так и сделали. Итак, король-коллаборационист отрекся от престола и довольно счастливо провел остаток своих дней на Антибах. Корону получил его племянник. Когда разразилась война, юноша учился в Оксфорде. Всю войну он провел там же, в форме Королевских ВВС, по счастью, на земле. Он показал себя верным подданным британской короны.

К несчастью для династии, это ей не помогло. Грянула независимость. Молодого короля не сместили. У него просто потребовали, чтобы он передал бразды правления Совету Министров. С тех пор все так и оставалось. Члены Совета менялись в зависимости от борьбы фракций за власть. Или, по крайней мере, за барыши.

В Ириадеске не знали многих путаных понятий демократии. Здесь довольно часто проводились выборы, но кандидаты всегда были из небольшого списка элиты. Никто из тех, кто состоял хотя бы в отдаленном родстве с королевской семьей, никогда не служил в Ириадеске ни начальником полиции, ни дипломатом, ни военным и, тем более, не заседал в Совете Министров. И все равно оставались огромные возможности для приложения таланта на любом вообразимом государственном посту, поскольку в течение семнадцати столетий королевская семья разрослась до нескольких тысяч, и все они были гражданами Ириадески. Всего же ириадесков было где-то за двенадцать миллионов, и это по-прежнему оставалось фактом. И большая часть этих миллионов ни с какой стороны к королевской семье отношения не имела. Это были люди, рубившие сахарный тростник, надрезавшие кору каучуковых деревьев, служившие клерками в банках, осуществлявших оффшорную торговлю, работавшие на новых фабриках и обслуживавшие туристские отели, короче, делавшие в Ириадеске все, что приносило деньги. Некоторые из них делали для этого очень много. Особенно члены китайской общины, среди которых было много владельцев частных предприятий оптовой торговли, брокерских контор и компаний по морским перевозкам. Никто из этих людей, даже богатых, никогда не мог бы занять какого-нибудь ответственного поста в правительстве Ириадески, но это не умаляло их важности. Какое бы правительство ни стояло у власти в Ириадеске, китайцам всегда отводилась очень важная роль - они платили налоги.

Сэнфорд качал головой, не зная - смеяться ему или возмущаться.

- Значит, спустя сорок лет кто-то захотел перераспределить барыши? - сказал он.

Эмили в замешательстве посмотрела на него.

- Сорок лет? Что вы имеете в виду? Последняя попытка государственного переворота была, дайте-ка подумать, двадцать два месяца назад, а вовсе не сорок лет. Тогда для захвата власти объединились два командира авиакрыльев Королевских Военно-воздушных сил Ириадески и адмирал флота Ириадески. Они потерпели поражение, поскольку им не удалось привлечь наземные войска для захвата дворца. За последние сорок лет такие попытки имели место, по-моему, минуточку… да, около тридцати трех раз.

- Господи, - сказал Сэнфорд, - это прямо-таки ежегодное событие, вроде Парада Роз.

- Мне кажется, - жестко сказала Эмили, - что наша национальная борьба гораздо важнее этого. В любом случае я держу пари, что на вашем параде куда больше народу получает ранения.

- В самом деле? Бескровные перевороты? И сколько же из них удались?

- Ах, да вы что, не видите что ли? Вы здесь как раз для этого. Обычно ни один не удается. Потому Ам Саттарутхата убедил генерала Пхенобумгарата, что мы сможем установить стабильный режим, если у нас будет хорошее управление общественной информацией. Потому они вас и наняли.

Она быстро встала, выплеснула то, что он не допил и снова положила ему в чашку растворимого кофе, налив из термоса все еще очень горячей воды.

- Может, вернемся к работе? - спросила она. - Как бы ни шли переговоры, может понадобиться еще много коммюнике, так давайте напишем их.

- О пятидесятипятипроцентном повышении ассигнований на армию?

- О да, - согласилась она. - Об этом и о многом другом. О выравнивании бюджетного баланса. О сокращении торгового дефицита. О снижении срока заключения без предварительного обвинения до шести месяцев, а также об ограничении прав полиции на произвольный арест. И во что бы то ни стало о рабочих местах для выпускников высших учебных заведений. Вы не представляете себе, сколько наших соотечественников отправляются учиться в Европу и Америку, и не находят себе применения, возвращаясь домой. Я сама…

Она замолкла, на лице ее было написано замешательство.

- Ну, так и что? - подбодрил ее Сэнфорд. - Вы сами из таких или вы американка-полукровка по имени Эмили?

Казалось, она была удивлена.

- Мои родители дали мне имя Аррагингама-улутхиата, мистер Сэнфорд. Да, я из тах. Когда я изучала английский в Беннингтоне, мы ставили пьесу Торнтона Уайлдера. Она называлась «Наш город». Я играла роль Эмили, молодой жены, которая умирает, и ее хоронят на кладбище. Большинству моих университетских друзей было трудно выговаривать Аррагингама-улутхиата, и они обычно называли меня Эмили. За годы, проведенные в Вермонте, я стала большой поклонницей всего американского, мистер Сэнфорд, и с тех пор я ношу это имя.

- И когда вы вернулись в Ириадеску, вы не смогли найти работы? - настаивал Сэнфорд.

- Нет. Для специалиста по английской литературе, по поэтам «Озерной школы» работы не было. Никакой -сначала. - Она с удовольствием окинула взглядом армейскую телестудию. - Затем появилась возможность поступить на службу в армию и получить такого типа работу. Кстати, нам неплохо бы снова приступить к ней и довести ее до конца.

- О, да, - согласно кивнул Сэнфорд, хотя в душе не слишком этого жаждал. Сидеть и разговаривать с хорошенькой молодой женщиной, которая чем больше он ее узнавал, тем мягче становилась, было гораздо приятнее.

- И все-таки объясните мне одну вещь.

- Пожалуйста, мистер Сэнфорд.

- Может, будете называть меня Чарли? - Она улыбнулась и кивнула. - Насчет этого слоновьего сообщения. Коммюнике номер семь.

Она взяла у него бумагу. Он с удовольствием смотрел на ее склоненную голову, пока она читала. С учетом всего происходящего, он чувствовал себя совсем неплохо. Не было похоже, чтобы революция собиралась прибегнуть к жестокостям. После короткого сна он приободрился -или, может, это было действие кофе. В присутствии Эмили его настроение все больше улучшалось, так что теперь ему казалось, что она просто затмевает звезды.

Она подняла глаза.

- Да, два переворота назад эту идею выдвинул маршал Питтикудару. А в чем дело?

- Я не понимаю, каким боком слоны причастны к революции, - извиняясь, сказал Сэнфорд.

- Это потому, что вы не ириадеск. Но вы все же поняли, что это старое воззвание? К тому, что происходит сейчас, это не имеет никакого отношения.

- Да-да, но все-таки… слоны…

- Слоны очень популярны в Ириадеске! Тот переворот проходил под знаком слона, поскольку слон - слуга человека, так же, как и новое правительство собиралось провозгласить себя слугой народа Ириадески. За ними на самом деле пошли, хотя сам маршал Питтикудара отказался от попытки переворота, когда прочие не захотели сделать его еще и адмиралом. Только вот некоторые из племен холмов, - вздохнула она, - считали слонов священными. Они не захотели, чтобы их втягивали в политику.

Сэнфорд был удивлен.

- Мне казалось, то, что люди думают, не столь важно для, хм, более-менее самозваного правительства.

- Не столько то, что они думают, сколько то, что они делают. Племена холмов составляли большую часть Восьмой и Девятой бронетанковых дивизий, и все они сразу разбежались - танки и прочее, пока все не кончилось. Вот так переворот потерпел неудачу, а адмирал Пилакхата и генерал Мунтиласа до сих пор в Швейцарии. - Она вздохнула и потянулась. Затем с грустью добавила: - Как бы то ни было, его величество был согласен с племенами холмов. А что касается религии или этикета, то если Его Величество скажет «да», то кто скажет «нет»? За ним последнее слово. Потому на сей раз мы и выбрали марсиан. Никто не считает их священными.

- Я все равно не понимаю, чего ради надо было изображать марсиан на знамени, - с сомнением в голосе сказал Сэнфорд.

- Да потому, конечно, что они очень похожи на наших чупри. Чупри или маната силен, миролюбив, добр и ласков. Он очищает наши каналы и водные пути, поедая водяные гиацинты. Он друг ириадесков, так же, как будет им другом Новое Народное Движение Реформ, если не считать, что оно уже и сейчас заслуживает внимания.

- Похоже, я не понимал, что ириадески так интересуются космосом, - извиняющимся тоном произнес Сэнфорд.

- Космосом? Вряд ли они вообще о нем думают. Но, видите ли, им интересуется Его Величество. Именно поэтому он сейчас в Америке.

- Вы же сказали, что он там с государственным визитом!

- Да, так и есть. Завтра он выступит с речью в ООН, затем посетит Атлантик-Сити, где у него вложены деньги в казино. Потом ему обещали день в Диснейлэнде, а затем он отправится на мыс Канаверал, где в качестве гостя президента будет приветствовать на Земле экспедицию Сирселлера. Мне кажется, - резко сказала Эмили, - что уж если сам король отправляется за двенадцать тысяч миль, чтобы посмотреть на прибытие марсиан, то это придает им значительности, не так ли?

- Я думаю. Я не слишком много знаю о марсианах, извинился он и заморгал, когда увидел, какой эффект произвели на нее эти слова.

- Вы …что? - в шоке вскричала она.

- Я сказал, что не слишком много знаю о марсианах,-растерянно повторил он.

- Но вы… ваша фотография была на первой странице газеты! Шеф вашего агентства сказал, что вы полностью в курсе этой кампании…

- А, так вы имеете в виду Макса и Минди Марс. Да, я занимался этим, но только одну-две недели. И я ничего не знаю о марсианах. Это же были только куклы, а не настоящие марсиане.

- Чертово дерьмо, - прошептала бывшая студентка Беннингтонского университета. Сэнфорд захлопал глазами. - Ох, Чарли, - грустно сказала она, - вы понимаете, что вы говорите?

- Но ведь я ничего не говорил такого, чтобы меня могли бы принять за специалиста по марсианам! - стал отпираться он.

- Говорили? Да не в этом дело! Ам Саттарутхата сказал генералу Пхенобумгарату, что надо вас пригласить, потому что нам нужен специалист по марсианам! Да вы понимаете, вы можете себе только представить, что значит сказать, что Ам Саттарутхата ошибся!

- Черт побери, Эмили, - примирительно сказал Сэнфорд, - я уверен, это вызовет только небольшое замешательство…

- Замешательство? Замешательство? О. нет, Чарли, тут пахнет не замешательством. Я скажу вам, что произойдет… это будет…

Полковник Эмили осеклась на половине слова. Она слушала. Сэнфорд тоже вдруг прислушался, поскольку уже давно, даже сквозь звуконепроницаемые стены телестудии пробивался некий звук, к которому стоило прислушаться. Само здание содрогалось от постоянного громоподобного рева танков.

Они выступали. К добру или худу, переворот, наконец, начался.

Они смотрели с телебашни. Перед ними в дымке влажного ириадескского утра раскинулся Пник. К западу от них протекала река Чумди, окаймленная бахромой многоэтажных туристских отелей. Когда в плотинах на каналах открылись для утреннего движения шлюзы, то ярко-зеленые островки водяных гиацинтов устремились в реку и, кружась, поплыли вверх по течению. На севере стояли высотные государственные здания, такие же новые и сверкающие стеклом, как и повсюду в мире. На востоке простирался старый город с его храмами и башнями. В лучах солнца вспыхивали золотом статуи Будды и погребальные колонны. К югу лежал аэропорт. На летном поле стояли неподвижно неуклюжие реактивные и частные самолеты. Куда ни глянь, все было пустынно. Казалось, когда наступающие колонны, выйдя из лагеря, пошли через Пник, они высосали из него всю жизнь. Сэнфорд не увидел на улицах ни единого человека.

Ни единого звука не слышалось с улиц, даже от аэропорта с его самолетами международных линий. И, чего менее всего можно было ожидать, ни звука пушек, ни рева танковых моторов, ни криков раненых, ни одного из тех звуков, которых ожидал приученный к ним двадцатью годами военных фильмов Сэнфорд.

- Они что, не будут сражаться? - спросил он полковника Эмили. Она с легким удивлением посмотрела на него.

- К атаке уже все готово, - заверила она, - Может быть, готово. Словом; маршал Питтикудару практически пообещал нам, что пустит самолеты над зданием Верховного Суда, как только Седьмая парашютно-десантная бригада займет вокруг него позиции. Значит, надо ожидать появления самолетов с той стороны.

- Не вижу, - сказал он, прищуриваясь.

- Да, и я тоже! - набросилась она на него. - Нам остается только терпеливо ждать, пока не станет ясно, что происходит. И не начинайте снова о связи по радио. Мы не держим связи, потому, что иначе все нас услышат - мы ведь на одних и тех же командных частотах.

- Я только хотел сказать…

- Замолчите! - Она стала вглядываться, перегнувшись через перила. - Забавно, - сказала она, скорее, себе самой.

Сэнфорд вцепился в горячий выложенный плиткой край и нагнулся вперед, чтобы увидеть то, на что смотрела она. Внизу что-то происходило. На плацу по-военному прямо и хладнокровно стоял в ожидании человек, в расшитом мундире и фуражке. Это был генерал Тупалакули. Его окружал взвод суровых с виду солдат с карабинами наизготовку. С противоположной стороны плаца появился другой генерал и быстрым строевым шагом направился к ним.

Это был генерал Пхенобумгарат.

Весь этот оперно-комический сценарий для Сэнфорда вмиг превратился в кошмар - было весьма похоже на то, что сейчас он первый раз в жизни станет свидетелем расстрела.

- Его нельзя расстреливать! - крикнул он Эмили. - Он военнопленный! Он же под защитой конвенции!

Она непонимающе посмотрела на него.

- Вы о чем?

- Да вы что, не видите? Это же взвод для расстрела генерала Тупалакули! Слушайте, дело зашло слишком далеко! Я хочу…

Он не успел сказать о том, чего он хочет. На четырехугольном плацу разыгрался маленький спектакль. Генерал Тупалакули отдал честь генералу Пхенобумгарату. Генерал Пхенобумгарат ответил тем же. Взвод солдат отошел от генерала Тупалакули и перестроился в каре вокруг генерала Пхенобумгарата. И они зашагали вместе с ним… прямо к дверям военной тюрьмы, которую только что покинул Тупалакули.

- О дьявол, - простонала полковник Эмили. На крыше у них за спиной открылась дверь. Появился тот же самый лейтенант, который менял знамя в комнате при двух генералах - тогда они временно были на одной и той же стороне. Он небрежно отсалютовал Эмили и подошел к флагштоку.

Знамя Нового Народного Правительства Реформ с изображением марсианина поползло вниз. А вверх взметнулось старое двадцатисемизвездное знамя коррумпированных кровопийц и тиранов.

Сэнфорд в ужасе посмотрел на Эмили.

- Значит, случилось то, о чем я подумал? - спросил он.

- А что же еще это, по-вашему? - всхлипнула она. -Мы проиграли!

Лимузин был по-прежнему вместительным, просто сегодня в нем было куда больше народу. Ам Саттарутхата и генерал Пхенобумгарат сидели сзади, Ам Бхопру на переднем сиденье, Эмили и Сэнфорд - на откидных.

Вокруг них Пник возвращался к своей обычной жизни. Снова поднялись металлические решетки и уютные магазинчики вновь стали по мелочам собирать свои капиталы, торгуя тканями на дюймы, а мясом и птицей на унции. В тук-туках опять сидели пассажиры в гражданском. Перед ними даже грохотал огромный кричаще раскрашенный туристский автобус, обдавая их удушающим выхлопом, пока он не свернул к храму Десяти Тысяч Будд.

Генерал Пхенобумгарат беседовал с Амом Саттарутхатой так, словно они обсуждали результаты теннисного матча. Сэнфорд не понимал ни слова, но Эмили переводила ему их разговор.

- Правительство обещало сдаться как только ВВС пролетят над зданием Верховного Суда, - говорила она, -но Главный маршал Авиации Питтикудару ждал, пока Седьмая парашютно-десантная бригада займет позиции, чтобы окружить здание, а их генерал не выступил потому, что услышал репортаж о том, что Его Величество сказал, что детская игрушка на знамени есть оскорбление гордых обычаев Ириадески.

- Что, король на самом деле так сказал? - спросил Сэнфорд.

- О, кто знает? Он мог сказать что-нибудь в этом роде, но достаточно просто подумать, что он так сказал, и у всех сразу возникает следующая мысль, потому что в вопросах этикета и религии…

- Знаю, - кивнул Сэнфорд. - Слово Его Величества -как вы тогда сказали? Последнее слово?

- Точно, - мрачно сказала она. - Потому генерал Пхенобумгарат освободил генерала Тупалакули и передал ему командование войсками… и вот мы здесь.

- На пути в аэропорт и в изгнание, - закончил Сэнфорд. Эмили кивнула, довольная его понятливостью. - Надеюсь, мы сумеем тайком выбраться из страны прежде, чем кто-нибудь нас заметит, - добавил он, но она с возмущением посмотрела на него.

- Тайком? Никто никуда не выбирается тайком! Чиновники аэропорта никогда ни у кого не требуют разрешения на выезд, пока не пройдет двенадцати часов со времени попытки переворота. Иначе, - объяснила она, - как бы лидеры могли бежать?

- Бежать куда?

Она пожала плечами.

- Куда хотят. Аму Саттарутхате, конечно, надо только пересидеть за рубежом несколько месяцев, пока все не уляжется - он говорит, что все равно хотел навестить своих сингапурских брокеров. Генерал Пхенобумгарат, как и Его Величество, имеет кое-какой интерес в казино в Атлантик-Сити. Вероятно, туда он и поедет.

- А вы?

- О, я тоже поеду в Атлантик-Сити. Несомненно, им нужен кто-то вроде личного менеджера… возможно, я смогу вернуться в институт и получить степень магистра. А вы? Снова вернетесь в агентство?

- Если меня еще не уволили, - проворчал Сэнфорд. -Вряд ли я покрыл себя славой, выполняя это задание.

Казалось, Эмили сочувствует ему. Сэнфорд вовсю упивался этим - сочувствие не было ни успехом, ни работой, но это было лучшее из того, что досталось ему сегодня.

Эмили задумалась.

- Чарли, - рассеянно сказала она, - а у вашего агентства есть связи с казино?

- Вы имеете в виду азартные игры? О, нет. Я в этом ничего не понимаю и не думаю, чтобы Старик понимал. Кроме того, у него есть кое-какие забавные моральные принципы…

Он замолчал - она больше не слушала его. Она сложила ладони кончиками пальцев вместе и что-то почтительно шептала Аму Саттарутхате и генералу. Они рассеянно слушали. Затем монах пожал плечами, а генерал сказал: - Йом, - так, словно то, что она ему говорила, утомляло его.

Эмили поклонилась и снова повернулась к Сэнфорду.

- Триста миллионов долларов, - улыбаясь, сказала она.

- Что?

- Это оборот наших казино. Значит, есть деньги на расширение дела, понимаете? Этого хватит, чтобы заинтересовать вашего шефа - если вы будете вести дело?

- Я думаю, что смогу очень быстро освоиться, - сразу же ответил Сэнфорд.

- Я тоже так думаю, - сказала Эмили. - Я даже подозреваю, что могла бы помочь вам в обучении.

Глава пятнадцатая. Заметки Британского межпланетного общества

Из «Спэйсфлайт», сообщение председателя. Марсианская экспедиция Сирселлера, ныне находящаяся в завершающей стадии, настолько полно освещалась «Спэйсфлайтом» и «Журналом Британского Межпланетного общества» что, как может показаться, мало что осталось сказать об этом. Конечно, мы приносим поздравления нашим коллегам с другого берега Атлантики по поводу их огромного триумфа. И, конечно, мы желаем им так же успешно разобраться в том, почему при решении некоторых технических вопросов были допущены такие нарушения.

Но в то же самое время наш неутомимый председатель хотел бы обсудить некоторые отклоняющиеся от этой темы вопросы. Он обнаружил кое-какие исторические документы, которые демонстрируют замечательное сходство, равно как и расхождения с нынешней высадкой на Марс, а также планами и предсказаниями, касающимися подобного проекта, сделанными на заре Космического Века.

Покойный доктор Вернер фон Браун был, возможно, первым, кто детально рассмотрел материально-технические аспекты и цели подобной миссии. Отвечая перед Конгрессом США в августе 1968, всего год спустя после того, как Нейл Армстронг стал первым человеком, ступившим на поверхность Луны, доктор фон Браун заявил, что высадка на Луну всего лишь первый шаг. Следующий шаг будет уже по поверхности Марса, сказал он, и описал конгрессменам, как это будет.

Это была бы экспедиция с не столь далеко идущими целями, как экспедиция Сирселлера, состояться она должна была лет через пятнадцать после 1968. По расчетам доктора фон Брауна, экспедиция могла стартовать в ноябре 1981 и вернуться на Землю в августе 1983. Его предсказания были с энтузиазмом восприняты многими членами американского Конгресса. К несчастью, их внимание (и ресурсы страны) было в то время куда более поглощено событиями, происходившими в двенадцати тысячах миль от Америки, во Вьетнаме, чем в сорока миллионах миль от Земли, и потому проект заглох.

Он вновь возобновился в 1978 году. Тогда Национальное Управление по Аэронавтике и Космосу (НАСА) пересмотрело исследования фон Брауна - на современном уровне и более детально. НАСА представляло себе флот из нескольких кораблей, точно таких, которые были у экспедиции Сирселлера. Для начального ускорения и при посадке использовались химические ракеты, а в полете корабли должны были получать энергию от солнечных батарей. (Опять же как при полете экспедиции Сирселлера.)

Исследования НАСА, проведенные в 1978 году опять же имели относительно небольшой размах. Представлялось, что общая численность экипажа будет шесть человек, на поверхность высадятся трое (все - мужчины) и в течение шестидесяти дней они будут проводить осмотр и исследования, в то время, как остальные трое, тоже мужчины, будут оставаться на орбите. (В данном случае в экспедиции Сирселлера на момент взлета было сто девять женщин и сто шестьдесят семь мужчин, из которых все высадились на поверхность планеты… хотя из-за произошедшей трагедии до сего дня дожили только девятнадцать женщин и шестнадцать мужчин.)

Физические параметры флота в исследовании 1978 года также были занижены. По плану 1978 года на орбиту требовалось вывести общую массу порядка 1 миллиона килограммов (против почти 9,5 миллионов экспедиции Сирселлера). По оценке НАСА, требовалась солнечная батарея на 2 мегаватта - сейчас на корабле для экипажа стоит батарея на 3,3 мегаватта (и 4,3 мегаватта для транспортной ракеты, которая, к несчастью, разбилась при посадке).

И план НАСА 1978 года, и настоящая экспедиция Сирселера включали такие факторы, как наличие транспортного корабля для оборудования и продовольствия, сборку и заправку топливом на низкой околоземной орбите (НОО) и использование челнока большой грузоподъемности для доставки на орбиту материалов с Земли.

По оценке НАСА общая длительность экспедиции должна была составлять от 600 до 700 дней. Экспедиция Сирселлера по завершении будет иметь за плечами 1,058 дней. Разница, конечно, возросла из-за сильно увеличившегося срока пребывания Сирселлера и его команды на Марсе.

Конечно, существуют и гораздо более сильные различия между гипотетической экспедицией и той, которая идет сейчас к завершению у нас на глазах. Трагическая катастрофа при посадке ракеты, обнаружение невообразимой халатности и даже попытки ее скрыть, все, что начинает сейчас всплывать - конечно, ничего такого не ожидалось.

Но самое большое различие все же в лучшую сторону. Это совершенно неожиданное обнаружение живых и, по крайней мере, полуразумных марсиан! Ни фон Браун, ни один из других НАСовских ученых не осмеливался говорить о вероятности такого открытия - по крайней мере, публично!

По-видимому, приземление корабля экспедиции Сирселлера состоится на мысе Канаверал в начале декабря этого года. Сейчас придется построить совершенно новую взлетно-посадочную полосу, чтобы корабль мог приземлиться. Конечно, будет традиционная НАСовская шумиха с присутствием различных сановников, собирающихся приветствовать возвращающихся землян и их марсианских пассажиров, и - последняя хорошая новость, которую сообщает вам ваш председатель - он тоже приглашен!

Честно говоря (председатель хочет, чтобы об этом знали все), он осознает, что эта честь оказана Не лично ему, а всем членам Британского Межпланетного Общества, которое в течение полувека всегда было на переднем крае кампании по освоению космоса. Тем не менее, если его здоровье позволит (всегда неопределенный вопрос, поскольку даже наш председатель признает, что он слегка староват), то он обязательно там будет!

Глава шестнадцатая. Миссионер

Точно в пять пятнадцать по коридорам старой гостиницы забегали вестники, крича у двери каждой комнаты:

- Доброе утро! Да благословит вас Господь! Восхвалим Его Преподобие!

Молодые люди в комнате Сета, открывая глаза, отзывались, отвечая в обратном порядке:

- Восхвалим Его Преподобие! Да благословит вас Господь! Доброе утро!

Еще один благословенный день забрезжил для Сета. Именно Сета. Не Сета Джонса или Сета Робинсона -больше не было даже Сета Маренгета - это имя он носил от рождения. Служа Его Преподобию вы не употребляете фамилий, поскольку все вы на самом деле родные и возлюбленные чада самого Его Преподобия. Восхвалим Его Преподобие, машинально подумал Сет, спуская ноги с края койки. Он нашел башмаки, потянулся за скромной фланелевой рясой. (Ее называли - скромность, скромной она и была - но в позднем ноябре, в святом убежище преподобного отца она еще и спасала, ежели по телу шли мурашки от холода. Преподобный не верил в то, что погоду посылает не Господь). Сет встал и начал заправлять постель, в то время как Джейкоб, чья кровать была ближе всех к холлу, уже входил в ванную, а Джимми, который спал на кровати посередине, преклонил колена для утренней молитвы. К тому времени, когда Сет аккуратно натянул покрывало поверх единственной подушки, Джейкоб уже вышел из ванной и начал заправлять свою койку, а Джимми схватил зубную щетку и расческу и в свою очередь пошел в уборную, пока Сет опускался на колени.

- О, святой преподобный отец, - молился он, - избавь меня от соблазнов, что терзают меня. Помоги мне преодолеть грехи моих прежних дней. Не дай мне свернуть с пути праведного, по коему с тобою идут братья и сестры мои. Научи меня пренебрегать плотью и возвышать дух свой, святой преподобный отец, во имя Его и твое.

Как всегда, он окончил вовремя. Как только он произнес заключительные слова благодарности и хвалы Преподобному, как раз настало его время идти в ванную. Точно через шесть минут после того, как вестники впервые прокричали в открытую дверь, все трое молодых людей, занимавших комнату 2143 Центральной Обители Преподобного стояли у своих кроватей, натягивая брюки, прежде, чем снять рясы. Они надели рубашки, галстуки, носки совершенно синхронно, словно по распорядку «Рокетс» в старом «Радио Сити Мюзик-Холле». В пять минут шестого перед лифтом в порядке стояла улыбающаяся очередь, и лифт отвозил их наверх, на утренний молебен перед завтраком.

Этим утром в Центральной Обители все было как всегда, за исключением одной маленькой детали. Это обнаружилось, когда они по порядку вежливо вошли в огромную трапезную.

Преподобного там не было.

Большое золотое кресло за Святым Столом было пусто. Куда святые дела увели Преподобного, никто из сидевших за столом Сета не знал.

Были времена, когда Центральная Обитель была вселенским местом - нет, не то слово, она была не просто вселенским местом, но и воистину местом скандальным. Прежде, чем Преподобный купил его и превратил в место святое, был он одним из оплотов греха - привокзальной гостиницей посреди города, где разные люди искали убежища на ночь. Добрая их часть, как говорится, приходила сюда не столько в поисках убежища, сколько ради того, чтобы предаться одному из этих особо ужасных пороков, на которые всегда обрушивался Преподобный. В этих комнатах молодые девушки торговали своим телом! В этих комнатах семейные мужчины и женщины возлегали с другими мужчинами и женщинами, не с теми, с которыми их связывал брак! Еще хуже, здесь бывали пары - половина слушателей краснела еще до того, как Преподобный успевал рассказать что именно они делали - пары одною пола, которые делили ложе и творили над телами друг друга такое зло, что и словами не выскажешь. В комнатах жили люди, которые пили, курили табак и кое-что похуже. Наверху, под самой крышей Центральной Обители, где теперь Преподобный устроил свою радиостудию, дабы весь мир мог услышать его воскресную утреннюю проповедь, раньше был так называемый ночной клуб - место, где выставляли себя напоказ едва одетые женщины и распутные комики разговаривали дурным языком, пока саксофоны и барабаны громко играли разжигающую чувства непотребную музыку, под которую танцующие страстно сжимали друг друга в объятиях. Даже в Содоме не было столь нечистого места, как старая гостиница!

Теперь, конечно, все изменилось. Все, что осталось, было очищено от греха ради служения Преподобному и Господу. Огромный танцевальный зал на первом этаже, прежде соперничавший с клубом под крышей в отчаянном стремлении к пороку, был ныне убран как столовая в коллежде или монастыре. На полу бывшего танцзала стояли столы на козлах. Стулья с золочеными спинками и вышитыми сиденьями, на которых когда-то сидели бражничавшие гости, заменили скамьями. Возвышение, на котором курившие марихуану музыканты играли дикую музыку, ныне стоял только Святой Стол.

Каждый день в столовой питались более четырех сотен самых стойких последователей Преподобного, и каждую ночь они спали в комнатах наверху. Комнаты, конечно, были тщательно изолированы. Этажи с восьмого по семнадцатый были отведены для женщин, с восемнадцатого до двадцать восьмого - для мужчин. Но все последователи Преподобного трапезничали в одном и том же месте. Они даже сидели за одними и теми же столами -юноши с одной стороны, девушки с другой. Восхвалим же за это Его Преподобие, думал Сет, жадно рассматривая молодых девушек, по очереди подходивших к своим местам. Каждая из них, как он знал, была блаженной служительницей Преподобного, и все они в очах его были равны. Тем не менее, была одна девушка-миссионер, напротив которой Сету было особенно приятно сидеть.

Поскольку рассаживались за столом служительницы по очереди, а положение в ней определялось в основном тем, в каком порядке вестники отправляли лифт на каждый этаж, и потому шанс каким-либо определенным людям оказаться друг напротив друга был весьма невелик. И непохоже было, чтобы продолжительная привязанность могла возникнуть за обеденным столом. Напротив Сета могла сесть любая девушка, и, по статистике, вероятность того, что она снова окажется напротив него, могла осуществиться месяца через четыре или больше. В Обители четыре месяца казались вечностью. Средний срок пребывания каждого служителя в Обители редко достигал года, поскольку всегда была срочная необходимость отправляться по требованию в какой-либо другой город. Потому Сет понимал, что статистическая вероятность того, что сегодня утром напротив него будет именно та, которую он хотел увидеть, была почти равной нулю…

Но статистика почти явно существует для того, чтобы ее законы нарушались, поскольку именно эта девушка и оказалась напротив него! Сестра Эванджелина! Она почти сразу же потупила голову и смиренно сложила руки на коленях, ожидая знака к началу трапезы. Но прежде, чем склонить голову, она украдкой бросила взгляд на Сета.

Этот взгляд был отнюдь не недружелюбным. Это придало ему отваги.

- Доброе утро, - прошептал он, получив неодобрительный взгляд от сидевшего по соседству Джейкоба.

Эванджелина, должно быть, ощутила холод этого взгляда. Но ее это явно не заботило. Невзирая на правила, не думая о том, что ее могут услышать, она прошептала в ответ:

- Доброе утро, Сет.

Сета внезапно обдало жаром. Его переполняла радость. Он улыбнулся Джейкобу, и выражение упрека исчезло с лица его товарища по комнате. Он даже улыбнулся вестнику, сидевшему во главе стола и сурово наблюдавшему за завтраком. Сет запоздало осознал, что не они одни с Эванджелиной перешептываются за столом. На самом деле весь зал был полон гула - очень тихого, приглушенного, но все равно Сет никогда раньше не замечал этого за завтраком перед молитвой. Странно, но вестники не пытались пресечь это. Не веря глазам своим Сет увидел, как один из них перестал надзирать за залом и склонился, говоря что-то на ухо сидящему за столом вестнику. Сет вытянул шею, пытаясь расслышать… и сумел уловить два слова. Одно - «Преподобный», другое -«марсиане».

Насколько Сет помнил, слово «марсиане» никогда прежде в Обители не произносилось, хотя во всем мире газеты были полны известий о них. Преподобный не был противником науки. Он просто был против наиболее тлетворных ее приложений. (Например, таких, как кондиционирование воздуха или отопление, когда зима формально еще не наступила.) Преподобный был, вероятно, даже не против прогресса - фактически, он никогда и не упоминал его.

Весь мирской мир только и говорил о марсианах! Даже более - на марсианах расцвела индустрия, столь же широкая, как производство хулахупов или леденцов. Дальше по улице, на которой стояла Обитель, универмаг Мэйси «по-марсиански» обставил свою витрину. Уличные торговцы на Сорок первой улице вовсю продавали марсианских кукол, как раз между карточными шулерами и продавцами фальшивых цифровых часов. На стене призывного пункта ВВС под надписью «Sustineo alas - и прямо на Марс!» висели увеличенные снимки «Алгонки-на-9».

Но в Обители!

Но это действительно произошло! Такого возбуждения в Святой Обители не было уже несколько месяцев. Сет ничего не мог поделать - он тоже был возбужден. Это же так необычно, что служители Господни интересуются столь мирской - нет, не совершенно мирской, но уж точно не духовной материей, как полдюжины необычных существ, обнаруженных на Марсе и сейчас летящих на Землю. Он чуть не извивался от любопытства, когда один из вестников, сидевших за Святым Столом встал и ударил в серебряный колокол, призывая к молитве.

Четыре сотни человек в трапезной покорно повторили утреннюю молитву. Голоса их сливались в едином хоре. Затем вестник знаком руки позволил им сесть, но вместо того, чтобы произнести перед трапезой благодарственную молитву, он снова ударил в колокол.

- Братья и сестры мои во служении Его Преподобию,-сказал он с улыбкой. Его тихий голос ясно слышался в притихшем зале.

- Добрую весть несу я вам нынешним утром. Его Преподобия нет с нами, поскольку он сейчас направляется во Флориду. Он приглашен лично президентом Соединенных Штатов присутствовать при встрече космических путешественников и марсианских созданий, которых они везут с собой на Землю. Хвала Его Преподобию!

И все четыре сотни голосов подхватили эхом:

- Хвала Его Преподобию!

- Да благословит Господь астронавтов!

- Да благословит Господь астронавтов!

-  И да благословит Господь марсиан!

-  И да благословит Господь марсиан! - послышалось в ответ, правда, слегка неровно, поскольку они впервые услышали, что у марсиан есть души, кои можно было бы благословить.

Трапеза в тот день была торопливой и неорганизованной, поскольку перешептывание никак не кончалось. Даже те, кто сидел во главе стола занимались этим, или делали вид, что не замечают, как их подопечные нарушают тишину за столом. Какая честь! Не для Его Преподобия, ибо он не нуждается в земной славе, а для президента, раз Его Преподобие оставил на время тяжкий груз своих забот ради того, чтобы встретить этих странных созданий с другой планеты и призвать на них благословение Господне. Лица всех, собравшихся в трапезной, сияли радостью, даже лица почти мирян - тех, которые, вероятно, слушали радио и даже читали мирские газеты и говорили, что приглашен не только Его Преподобие. Нет, осведомленно говорили они, это большой вселенский сбор католических епископов и вновь появившихся баптистских священников, раввинов и адвентистов Седьмого Дня и даже имамов двух мусульманских общин - из Нью-Йорка и с Запада. Но никто из миссионеров не считал, что это имеет хоть какое-нибудь значение. Главная ответственность будет лежать на плечах Его Преподобия.

- О, благослови Господь марсиан, - прошептал Сет через стол. Он не смотрел на Эванджелину, но ответила ему именно она.

- Да, и восхвалим Его Преподобие, ибо он благословит их!

Это был самый лучший день в жизни Сета, даже по сравнению со всеми теми чудесными, благословенными днями, начиная с того, когда он прочел на конечной остановке автобуса о приглашении на одну из трапез всеобщей любви, которые устраивал Преподобный для усталых и павших духом, и пошел туда. Он записался в служители Преподобного еще до конца того вечера. С тех пор его жизнь была сплошным счастьем, - ну, скажем, почти сплошным счастьем: Преподобный говорил, что ко всяческим трудностям и разочарованиям следует относиться как к испытанию веры, и подобные мелкие испытания время от времени могут встретиться даже на службе у Преподобного. Но, сравнивая свою жизнь в Святой Обители с тем пустым и бесплодным существованием, которое он вел прежде, Сет знал в сердце своем, что устами Преподобного воистину говорит глас Божий.

Сет был уверен в этом абсолютно и окончательно.

Он не ведал сомнений… ну, разве что иногда, когда какой-нибудь несведущий чужак хватал его за рукав и начинал толковать что-то насчет офисных зданий и акций рудников, принадлежащих Преподобному, и еще двух личных ?? но потом сомнения проходили.

В то утро в душе Сета не было никаких сомнений. Каким же чудесным обещал быть этот день!

А когда Сет получил назначение на день, все стало совсем чудесно. Когда утром вестник (распорядитель) стал отбирать миссионеров в аэропорт Ньюарк, первой он взял Эванджелину. Сет дрожал - молился - надеялся -и вот, когда он почти утратил надежду, вестник глянул в его сторону и произнес:

- И ты, брат Сет.

О да, несомненно, - этот день был настолько прекрасен, насколько это вообще возможно по сю сторону благословенных Небес Преподобного. Аэропорт Ньюарк -лучшее назначение, о каком можно мечтать!

Ну да, конечно - любое поручение замечательно, если выполнять его вместе с Эванджелиной, но все же бывают поручения более и менее приятные. Например, братьям и сестрам, назначенным на автовокзал при аэропорту?? или на железнодорожные вокзалы, приходилось добираться до места пешком. Как и тем, кто проповедовал на Пятой Авеню или у отелей - только этим в это время года приходилось еще и конкурировать со всеми этими уличными Санта-Клаусами с их дурацкими колокольчиками. На Уолл-стрит ездили в подземке. В аэропорты имени Кеннеди и Ла-Гуардиа - тоже, только тогда еще приходилось пересаживаться на автобус, и до Кеннеди добирались больше часа.

Ньюарк, конечно, лучше всего. Туда отправлялись семь миссионеров: там были очень большие залы ожидания. Зал ожидания - это место, где можно не торопясь поговорить с людьми. Свободных мест много. Можно спокойно ходить с буклетами и говорить на ходу. В старом здании было тесно, и все куда-то торопились, так что им некогда было взять цветок и ответить на вопрос, действительно они счастливы, счастливы по-настоящему. Но зато авиалинией, примыкавшей к старому зданию, пользовались молодые люди из тех, которые часто прислушиваются к посланию надежды из уст Преподобного.

Но для Сета в Ньюарке в тот день важнее всего было то, что туда миссионеров отвозили на одном из микроавтобусов, и ехали в них по двое на сиденье. И очень может быть, что он окажется на одном сиденье с Эванджелиной!

Нет, Сет был совершенно убежден, что это, должно быть, счастливейший день в его жизни.

На самом деле все вышло немножко не так, как могло бы.

Для начала, когда Сет собрался получить задание, оказалось, что все говорят о марсианах. И Тад, вестник группы, не сразу вспомнил, что у него есть поручение для Сета.

- Не знаю, чего им надо, но лучше иди прямо сейчас -да побыстрее, мы через пять минут выезжаем.

Сета хотел видеть вестник-казначей. А надо ему бьгло поговорить о наследстве, недавно полученном Сетом.

- Восхвалим Его Преподобие, - сказал он. - Адвокаты сообщили тебе об этом, брат Сет?

- Нет, брат вестник, - тотчас ответил Сет. Хотя вообще-то вопрос был дурацкий: как это ему, Сету, могли что-то сообщить, так, чтобы вестники не узнали об этом раньше него?

- Я думаю, - рассудительно заметил вестник, - что, если ты в ближайшие два-три дня не получишь письма, тебе следует им позвонить. В конце концов, какое право они имеют удерживать эти деньги, если твоя тетя Эллен хотела отдать их тебе, не так ли? Сколько там всего, чуть больше шести тысяч восьмисот долларов?

- Тетя еще собиралась оставить мне серебряный чайный прибор.

- Ах да! Этот прибор будет замечательно смотреться на Святом Столе! Преподобный, несомненно, похвалит тебя, Сет, за то, что ты так хорошо распорядился своим наследством. Не исключено, он даже пожелает сделать это лично! Возможно, он призовет тебя к Святому Столу, прямо посреди трапезы, на глазах у всех, и сам станет говорить с тобой!

- Восхвалим Его Преподобие! - воскликнул Сет. -Я позвоню адвокатам.

- Да, так будет лучше. Скажем, в тот понедельник -если тебе не сообщат раньше. Я договорюсь, чтобы меня вызвали, и я помогу тебе разобраться с ними, если они полезут не в свое дело - ты ведь знаешь, на что они способны, эти адвокаты!

Разговор не занял много времени; но к тому времени, как Сет вышел на дорогу, где ждал автобус, остальные уже столпились у двери.

Среди них был один незнакомец, высокий, краснорожий человек, похожий на футболиста, лет десять как потерявшего форму. Он явно не принадлежал к служителям Преподобного, но почему-то стоял на тротуаре и смотрел на них. Стоял он на дороге у Сета.

- Извините, сэр, - сказал Сет, прошмыгнув мимо. Краснорожий ухмыльнулся. Сет сразу же узнал эту презрительную ухмылку мирянина, насмотревшегося непотребных телепередач о Преподобном.

Он к этому привык. Среди мирян всякого насмотришься. Большинство ньюйоркцев, каждый день торопливо проходивших мимо отеля, понятия не имели о том, кто теперь его занимает, а если бы и знали, им было бы все равно. Но были и другие, любопытные. Всегда находились проныры, которые так и норовили пролезть во входную дверь или заглянуть за занавешенные окна, высматривая Бог знает что. Стоит только выйти за дверь, исполняя святое поручение Преподобного, как сразу же наверняка наткнешься на полдюжины зевак и бездельников, что пялятся на тебя, высматривая, не похож ли ты на зомби и не остекленевшие ли у тебя глаза. Если это туристы, то они просто щелкнут тебя на пленку. Местный заржет и отвернется с наглым видом нью-йоркского всезнайки - видали, мол, и похлеще.

Краснорожий с виду не походил ни на тех ни на других. Сет решил, что он относится к третьей разновидности, самой худшей. Фанатик, ненавидящий Преподобного и все его труды, тот, что плюет тебе в лицо, когда ты предлагаешь ему Цветок Мира.

Сет встал рядом с Эванджелиной, прикрывая ее от чужака - хотя, возможно, делать этого и не стоило: тот равнодушно отвернулся и пошел прочь. Сет смотрел ему вслед, но незнакомец, не оборачиваясь, скрылся в толпе.

- Сет! - нетерпеливо окликнул его вестник группы. -Мы ждем!

Так и вышло, что Сет вошел в автобус последним. И Место рядом с Эванджелиной оказалось занято. Он, разочарованный, пролез в конец салона.

Ужасно обидно, что он оказался сзади. В центре салона шла оживленная беседа.

- Преподобный будет рядом с президентом Соединенных Штатов и всякими иностранными шишками, -сообщила сестра Миранда. А брат Эверетт объявил:

- Его по телевизору покажут! Ей-Богу, нам тоже разрешат посмотреть!

Эванджелина - Сет мог поклясться, что это ее голос, хотя лица он не видел, - спросила:

- А эти существа - они на самом деле марсиане?

Не успела она договорить, как ей ответили сразу двое или трое:

- Конечно, марсиане! Сам Преподобный сказал! Преподобный бы не стал говорить такого, если бы не знал точно!

Служители были как никогда близки к ссоре, но вестник, сидевший за рулем, не дал ей разгореться. Тад управлял не только группой, работавшей в аэропорту Ньюарк, - он окончил управленческий колледж Преподобного, расположенный где-то на ферме в графстве Сассекс, а, стало быть, должен был занять высокий пост в церкви.

- Споем, братья и сестры! - воскликнул он, когда автобус влился в поток машин, двигавшихся к въезду в тоннель Линкольна, и голоса спорящих слились в дружном хоре.

Сет добросовестно старался присоединиться к любимым старым евангелическим гимнам Преподобного. Но это было не так-то просто. Он то и дело зевал. Даже здоровый человек на третьем десятке не может постоянно спать меньше шести часов в сутки. Задолго до того, как они выехали из туннеля на шоссе, ведущее к аэропорту (незачем тратить деньги Преподобного на штрафы, что пойдут в карман порочного штата Нью-Джерси), Сет уронил голову на грудь и закрыл глаза.

Он проснулся от толчка, когда автобус въехал на свободное место на подземной стоянке аэропорта. Они были у зала ожидания номер два. Эванджелины не было -все миссионеры, кроме Тада и его самого ушли.

- Ох, Сет, - сказал он, - ты ведь проспал сегодняшнюю проповедь Преподобного, так?

Полуощарашенный Сет открыл было рот, но Тад прервал его и тем избавил от соблазна солгать.

- Конечно, проспал, - сказал он, вынимая кассету из автомагнитолы. - Проповедь была о Марсе, Сет. Преподобный желает, чтобы мы распространили благую весть о том, что спастись могут все. Вообще все! Даже любая тварь, Сет, ибо бесконечно милосердие Господне. Оно простирается на Луну, на Марс, на все дальние галактики. Вот почему Преподобный лично отправился встретить этих марсиан, дабы поведать им о любви и всепрощении Господнем. Ты понял это, Сет? Ты понимаешь, что ты должен проповедовать?

- Думаю, да, брат Тад - пробормотал Сет.

- Тогда иди и говори! Возьмешь на себя кафе и один из выходов на посадку от зоны проверки билетов вплоть до контрольного пункта службы безопасности. Я пойду к пункту выдачи багажа.

- Хвала Преподобному, - машинально ответил Сет и, выскользнув из автобуса, отправился работать.

Было время, когда Сет Маренгет не служил проповедником добродетелей Преподобного.

На самом деле в свои юные годы Сета вообще очень мало волновала добродетель. Он был мирянином. Еще в начальной школе он пил пиво. В старших классах он курил марихуану. Он думал, что в колледже ему будет интереснее, поскольку специализировался по астрономии и физике, которые для него были полны романтики, но все получилось совсем не так. Вылетев с первого курса, он попытался глотать транквилизаторы, чтобы не думать о том, что скажет его отец по поводу его оценок, и амфетамин, чтобы аврально подготовиться к экзаменам, которые он так и так бы не сдал. Тогда он и понял, что ему больше нравится курить марихуану, чем ходить в колледж. Его отец постарался смириться с тем, что его сын никогда не окончит колледж. Это было нелегко, да и недостаточно - реальный мир был куда более взыскателен. В нем не было хорошей работы для юноши без высшего образования и без опыта работы в бизнесе.

Кроме того Сету казалось, что отцу и Грейс - его мачехе -не слишком нравится, что он слоняется по дому и ждет, пока что-нибудь не произойдет.

Он все же работал, но недолго. Он пытался работать в «Макдональдсе» и «7-11», но это было не особо лучше, чем вовсе не иметь работы. Затем он подался в кришнаиты.

Некоторое время это внушало надежды. Ему многое нравилось у кришнаитов, но он не мог полностью отказаться от мяса. Еще ему не нравилось брить голову. Уйдя из кришнаитов он оказался на перелутье. Он мог бы ступить на куда более опасный путь, если бы в один благословенный день не обрел благословенного Преподобного.

Чудесный, благословенный день! (Сету время от времени приходилось напоминать себе об этом.) Преподобный дал ему цель в жизни и причину жить. Более того. Преподобный дал ему кров.

Для Сета это было даже лучше, чем для прибывавших с каждым днем новообращенных - с влажно блестящими глазами, полных надежды и восхищения, поскольку Сет стал в Обители своего рода знаменитостью.

Собственно, сам Сет был тут ни при чем - прославиться ему помогло поведение его отца. Когда после первой недели пребывания в Обители Сет послушно позвонил домой - по прослушиваемому телефону - чтобы его родители не заявили о нем как о без вести пропавшем, он был уверен, что его отец будет вне себя от ярости. Но отец удивил его. После первого минутного изумления и испуга на другом конце провода замолчали. Такое молчание бывает, когда человек прикрывает трубку, чтобы обсудить вопрос с кем-нибудь еще. Затем отец Сета заговорил снова и поздравил его. Отцу и Грейс не понадобилось даже минуты, чтобы решить, что с учетом всего Сет, может быть, сделал как раз то, к чему всегда стремился.

Потому с самой первой недели пребывания в Обители Сета выделили как нечто особенное. Он был почти единственным среди молодых мужчин и женщин, чьи родители не противились его решению. Когда же родители действительно были против, то временами доходило до судебных разбирательств или нанимали этих сатанинских депрограммеров, о которых шептались в минуты перед вечерней молитвой. Из-за этого Сет рано получил признание у вестников, и они часто давали ему поручения в мир. Когда мамаши средних лет со слезами, а папаши с угрозами приходили требовать права на разговор по душам со своими отпрысками, Сет, вежливо отказывая им в свидании, мог, по крайней мере, предложить им позвонить своему собственному отцу, чтобы те успокоились.

Конечно, Сет никогда в точности не знал, что может сказать его отец, если кто-нибудь из них когда-нибудь позвонит. Но это помогало отделаться от родителей.

Что сказала бы его настоящая мать, не знал никто, тем более Сет. Он не видел ее с тех пор, как она сбежала вместе с мужем соседки. Сету тогда было три. Он считал, что именно это событие изменило его жизнь. В отношении религии точно, потому что отец вышел из католичества, когда женился на Грейс - та не желала ходить к мессе. Вопрос о католическом воспитании больше в доме Маренгетов не поднимался никогда. Однако в Святой Обители он то и дело возникал в разговорах. Среди последователей Преподобного были бывшие приверженцы чего угодно - от унитариев до баптистов и, конечно, весьма много бывших католиков. Сет знал, по меньшей мере, двоих, которые раньше даже собирались пойти в священники, пока не познакомились со столь же упорядоченным, но несколько менее суровым образом жизни Преподобного. Если не считать девушек вроде Эванджелины, которая твердо была намерена вернуться к своему старому пресвитерианскому священнику и, рыдая и всхлипывая, провести три часа в собрании, прежде чем окончательно решилась переступить порог Обители. В первую очередь именно это свело Сета и Эванжделину вместе - до некоторой степени «вместе», пока Преподобный не прикажет (если только прикажет) им как-либо сблизиться. Отец Эванджелины был из тех папаш, которых Сет вежливо и ласково посылал - это было нелегко, поскольку тот был разъярен до белого каления.

- Не хочет меня видеть? Что значит не хочет видеть! Я Тим Верди!Я тебе не сопляк какой, чтобы меня выпихивать! Я ее отец!

Но Сет был непреклонен, и под конец этот человек ушел, угрожая. Когда он рассказал об этом Эванджелине, она поблагодарила его.

Сет нежно улыбнулся, вспоминая об этом. Какая же Эванджелина стойкая! Какой чудесной женой была бы она ему… если только Преподобный в неизмеримой мудрости своей решит, что быть посему.

По аэропорту в ожидании ранних рейсов слонялось множество народу, но это не значило, что здесь было много возможностей для проповедников. Пассажиры ранних рейсов всегда торопились. Сет работал вовсю, но не слишком преуспел, поскольку нужного для работы сырого материала ему не попадалось. Туристы чартерных рейсов сбивались в стадо и разговаривали только между собой, сторонясь чужаков, так как ужасно боялись пройти не через тот выход или прослушать объявление о том, где они могут получить свои бесплатные фишки для казино и билеты в ночной клуб. Бизнесмены, спешащие на ранние встречи в другие города, ничего не желали видеть, с головой уйдя в предварительную работу над документами из своих атташе-кейсов. Девятичасовыми утренними рейсами летела, в основном, именно такая публика. К десяти тридцати Сет раздал меньше дюжины поникших Цветов Мира. В кармане его не было и десяти долларов, вырученных за цветы, и ни один человек не сказал, даже и не солгал, что ему было бы интересно побывать на братской трапезе.

Был такой момент, когда во всем зале в поле зрения не оказалось буквально никого, кроме неподвижных предметов обстановки вроде клерков в кассах предварительной продажи билетов и охранников службы безопасности. Предлагать кому-нибудь из них Цветок Мира было бесполезно. К ним уже столько раз приставали с этим, что они, не глядя, качали головой.

У Сета начали ныть ноги.

Он знал, что ему следует сделать - пойти в другой конец зала, в кафе. Там кто-то должен быть. Может, даже там будет сидеть довольно много людей, слишком усталых для того, чтобы завязывать с ними разговор. Хотелось же ему совсем другого - сесть и дать отдохнуть своим ногам.

Он понимал, что для бизнеса это такое «ай-ай-ай», что дальше некуда. Это шло вразрез с наставлениями вестников и даже в какой-то мере было противозаконно. В конце концов, именно за этим и наблюдала служба безопасности аэропорта. Разница между осуществлением права человека на свободу вероисповедания и свободу собраний, с одной стороны, и бездельем - с другой была в данном случае очень небольшой. А если сидеть, так вообще никакой разницы не будет.

Что было еще хуже - для Сета - так это то, что перед ближайшим рядом пустых кресел стояли платные телевизоры, и кто-то оставил один из них включенным.

Когда-то, в дни своей мирской жизни, до знакомства с Преподобным, Сет обычно убивал бесконечно тянущееся между пробуждением и вечерним сном время, сидя перед телевизором. Теперь телевидение практически исчезло из его жизни. Иногда он бросал короткий взгляд на экран в витрине универмага на углу, когда выходил на проповедь, но в этом случае не расслышишь звука. Неприятно. Еще реже бывали и без того весьма нечастые случаи, когда некоторых счастливчиков-служителей приглашали в общую комнату вестников посмотреть новости или даже повторение «Я люблю Люси» или «Шоу Мэри Тейлор Мур» в драгоценные дозволенные вестникам часы между ужином и вечерними молитвами. Вытянув шею, Сет увидел, что на маленьком экране показывали одну из старых мыльных опер. Может, «Все мои дети» или «Пока Земля вертится» - если не следить за персонажами, не поймешь, что именно. Кроме того, Сет уже несколько месяцев не смотрел ни того, ни другого сериала.

Он благочестиво отвернулся. Долг призывал его идти в кафе, а не убивать в безделье те драгоценные часы, что принадлежали Преподобному!

Проходя мимо длинного рядя пустых телефонных кабинок, он замедлил шаг. Не то, чтобы он подумал о наследстве тетушки Элен. Он уже и так подробно обдумал все это, когда получил известие о ее завещании - он действительно очень много об этом думал, а вестники Преподобного помогали ему разобраться в его мыслях.

«Она хочет, чтобы на свадьбу ты получил серебряный чайный сервиз? Да, Сет, это очень мило, но ведь когда мы заводим семью, мы не должны жить, как все миряне, ведь так? А деньги - о, Сет, сколько же добра можно сделать на эти деньги, распространяя по усталому миру проповедь Его Преподобия о спасении!»

- Хвала Его Преподобию, - сказал он тогда, и на этом все закончилось. Почти закончилось. Когда он вошел в кабинку, закрыл дверь и с удовольствием сел на маленькое сиденье, вопрос еще не сложился у него в голове. Он просто хотел отдохнуть минутку, пока его никто не видит.

Почти не думая, он засунул руку в карман, позаимствовал четверть доллара из тех денег, что собрал для Преподобного и набрал номер для междугородных переговоров - с оплатой за счет абонента.

Телефон в адвокатской конторе ответил сразу же, через секунду сам адвокат взял трубку. У него был приятный высокий голос, и на робкий вопрос Сета он ответил немедленно:

- А, мистер Маренгет! Я счастлив сообщить вам, что суд по делам об опекунстве подтвердил завещание. Мы ждем только официальных документов. Через несколько дней мы, видимо, сможем распределить наследство. Скажите, мистер Маренгет, у вас что, проблемы с налогами? Я думаю, мы сможем получить ваше наследство еще до конца года, если дело в этом.

- Нет, дело не в налогах.

- Понимаю. - На другом конце провода несколько мгновений была тишина. - Ну, если вам, мистер Маренгет, нужны деньги прямо сейчас, я уверен, что вполне можно было бы, в конце концов, выдать вам часть вашего наследства. Конечно, сумма не может быть выше тысячи долларов - если вас это устроит.

- Пока не надо, - сказал Сет, поблагодарил адвоката и повесил трубку. Он положил в карман четверть доллара и задумчиво поджал пальцы. Ноги уже не болели, пора было приниматься за дело Преподобного. Кафе…

В кафе на самом деле возможностей для работы было полным-полно, и он на некоторое время нашел себе занятие. Там была группа японских туристов. Хотя они и не слишком хорошо говорили по-английски, они определенно не были враждебно настроены. Когда он вышел из кафе, началась посадка на огромный толстобрюхий самолет восточного направления в Орландо, еще один летел в Пуэрто-Рико, и народу там было слишком много, чтобы хоть немного поговорить с ними. Пока он медленно прокладывал себе путь вдоль очередей, выстроившихся перед пунктом рентгеновской проверки, затем шел по залу ожидания, разговор с адвокатом выветрился у него из головы.

Судьба благоволила ему. Когда он добрался до зала ожидания, там вокруг телевизора сгрудились трое молодых людей с привязанными у них за спиной конструкциями в форме буквы «А».

Они смотрели передачу о Марсе. Великолепно!

- Возьмите цветок, - сердечно сказал Сет и продолжил на одном дыхании: - Собираетесь посмотреть, как высадятся марсиане?

- Считайте, что так, - улыбнулась одна из бывших в группе девушек - та, у которой волосы были покороче.

Сет почувствовал твердую почву под ногами.

- Я держу пари, - с вызовом сказал он, - что вы не знаете о том, что сам президент пригласил Его Преподобие встречать марсиан! Президент! Я не знаю, как вы относитесь к президенту, - он не мог понять их реакции, потому решил не вдаваться в крайности, - но что бы вы о нем ни думали, он не мог бы поступить лучше. Его Преподобие собирается передать этим бедным, заблудшим марсианским душам благую весть Господню о любви, милосердии и прощении. - Он уже воткнул цветок в украшенный бахромой жилет третьего из них - бородатого, но с виду миролюбивого мужчины. - Ведь это всем нам нужно, правда? - спросил он. Один из риторических вопросов, подразумевающих положительный ответ, который задается, чтобы настроить обрабатываемого на согласие. Ответа он не стал ждать. - Что вы собираетесь делать? Разобьете палатки за Банана-ривер и будете наблюдать за приземлением корабля? Черт, это здорово! Ладно, давайте я оставлю вам адрес. Если вам понадобится хорошая домашняя еда и уютное местечко для ночлега, то у Его Преподобия в Орландо есть Обитель. Вас там встретят с распростертыми объятиями. Никто не станет вас беспокоить. Вам ни за что не придется платить и ничего не придется делать. Это просто приятное место, где хорошо кормят и где полно доброжелательных людей. Что вы теряете?

Объявили о посадке. Но все трое взяли адрес и выслушали его. Когда они ушли, Сет увидел, что передача о Марсе все еще продолжается.

Это был соблазн, даже более сильный, чем мыльная опера! Сету было трудно устоять.

Когда-то его мысли и его любовь были отданы космическим полетам так же, как сейчас - Преподобному. Может, это была не столь же сильная привязанность, но почти такая же. В детстве он был самым ярым фанатом космоса во всем квартале. В школьной библиотеке он перечитал все о Луне, Марсе и всех чудесах вселенной. Это так и осталось увлечением - Сет не посвятил свою жизнь этому - но тем не менее интерес к космосу никогда не покидал его. Три года назад, когда Сет был еще мирянином, экспедиция Сирселлера на двух космических кораблях вышла на низкую околоземную орбиту и направилась к Красной Планете. Он был потрясен до глубины души. Всем сердцем он желал очутиться там. Он даже некоторое время подумывал еще раз поступить в колледж - пройти курс астрономии и физики или чего-нибудь, что позволит и ему, Сету Маренгету, получить шанс попасть в одну из этих чудесных экспедиций, полных приключений и открытий.

Конечно, он ничего такого не сделал. Но до сих пор он помнил, с каким благоговением и восхищением он смотрел, как стартовали два огромных корабля экспедиции Сирселлера, величественной процессией покидая орбиту один за другим, а расплывающиеся хвосты почти незаметного ионизированного газа мягко и необратимо подталкивали их по направлению к Марсу.

Гибель при посадке ракеты с экспедиционным оборудованием и запасными частями стала для него личным горем, болезненной, незаживающей раной.

А вместе с ней погибли и последние мечты Сета стать астронавтом. Для чего? Это же очевидно, что и на Земле, и на Марсе дела одинаково идут вкривь и вкось.

И все равно Сет помнил это очарование. Он нерешительно остановился перед телевизором. Передача шла прямо с мыса Канаверал. За спиной у телекомментатора, рассказывающего о подготовке к завтрашней встрече, Сет видел огромную посадочную полосу, на которую сядет уцелевший корабль.

Это все решило для Сета. Встреча! Конечно же! Разве сам Преподобный не собирался присутствовать среди всех этих великих и прославленных людей, собравшихся приветствовать космических путешественников? Никто не сможет его упрекнуть, если он минуточку послушает то, что скажет о присутствии Преподобного мирской комментатор…

Насчет этого он ошибался. Только он сел в маленькое тесное кресло, как сзади послышался укоризненный голос Тада.

- Ох, Сет, что Же ты делаешь? Сет быстро встал.

- Я думал, что смогу увидеть самого Его Преподобие…

- И ты обязательно увидишь Его Преподобие, -сказал Тад, - в надлежащем месте и в надлежащее время. Но не сейчас и не здесь.

- Простите, - извинился Сет.

Вестник принял его извинения и сказал только:

- Пора обедать.

И, когда они пошли прочь, чтобы собрать остальных и перекусить сандвичами в автобусе - у них было на то законных двадцать минут - добавил:

- Я изменил назначения на сегодня. Мне придется после ленча съездить в Обитель, чтобы привезти еще книг. Вместо меня с тобой во втором зале ожидания будет работать сестра Эванджелина.

Сет редко столь горячо присоединялся к общей молитве перед едой.

Обеденный перерыв был, конечно, весьма недолгим. Миссионеры никогда не тратили на еду больше двадцати минут. Да никто и не хотел большего. Вестники Преподобного не раз ясно давали понять, что каждый миг на этой земле есть особый и неповторимый дар Господень. И ни одно из этих мгновений не должно тратить на такие мирские вещи, как бездельное сидение за едой. Но никогда прежде эти двадцать минут не пролетали так быстро. И никогда не были полны такой нежности, поскольку сестра Эванджелина коснулась его пальцев, когда передавала ему горчицу. Сет всем телом впитывал исходящее от нее тепло - она сидела прямо рядом с ним, а впереди был еще целый многообещающий день!

Перекусывая, миссионеры отчитывались о проделанной работе. Тад тщательно подсчитывал добровольные пожертвования на глазах у всех, чтобы все могли подписать квитанции, которые потом попадут к вестнику -казначею Обители. Когда черед дошел до Сета, у Тада челюсть отвисла.

- Сет! У тебя же здесь восемьдесят три доллара! - еле дыша, произнес он. - Это же пятидесятидолларовая бумажка!

- Ну, да. Я думаю, что этим благословенным жертвователем был японец, - гордо сказал Сет, ощущая восхищение Эванджелины. - Он не слишком хорошо говорил по-английски, но я уверен, что он хотел, чтобы я взял эти деньги на благо дела Его Преподобия.

- Не вижу в твоем списке ни одной японской фамилии, - недовольно сказал Тад. - Разве тебе так часто приходится встречать таких щедрых людей, Сет? Таких людей надо запоминать и благодарить - может, сам Его Преподобие написал бы ему письмо.

- Он не понял меня, когда я спросил, как его зовут, - объяснил Сет. Он подумал было добавить, что этот человек, похоже, не слишком был уверен в достоинстве бумажки, когда вытащил ее из пачки. - А потом, он уже должен был спешить на свой самолет.

Тад поджал губы, затем все же решил расщедриться на похвалу.

- Ты хорошо поступил, Сет, - сказал он, - хотя в другой раз Его Преподобие может захотеть, чтобы ты усерднее спрашивал имена.

Он повернулся к квитанциям.

- Я никогда не собирала таких пожертвований, Сет,-прошептала Эванджелина. А девятнадцатилетний Бруно сказал с завистью:

- Ты рассказывал о проповеди Его Преподобия о марсианах, Сет? Я пытался, но надо мной только смеялись.

- Да, конечно. Я объяснял, что марсиане тоже достойны милости Господней, хотя Христос пришел сначала к нам, чтобы отдать Свою жизнь, дабы искупить грехи наши.

- Его Преподобие не говорил этого, - Тад оторвался от квитанций и остро посмотрел на него.

- Нет, но это разумно, - заспорил Бруно, быстро изменяя своей лояльности, - разве можно вообразить, что Спаситель принял бы образ одного из этих тупых животных?

И это тоже было хорошо - о, в этот прекрасный день все было прекрасно - потому что Тад теперь набросился на мальчишку.

- Животные? Да как они могут быть животными, если сам Его Преподобие сказал, что у них есть души? Он сказал, что и они могут спастись, значит, у них есть души. Значит, они не животные - что говорит Его Преподобие о различии между человеком и животным?

- У человека есть душа, - мрачно проговорил Бруно. -Ладно, если они не животные, то кто они?

- Марсиане, - сурово сказал Тад, объясняя этим все.

Пока Бруно получал взбучку, а остальные зачарованно слушали, Эванджелина встала, чтобы собрать вощеную бумагу и пластиковые стаканы из-под «Кул-Эйд». Сет вскочил, чтобы помочь ей. Хотя сейчас их руки встречались как никогда часто, вестник был слишком увлечен чтением нотаций Бруно.

Сет же считал каждое мгновение, когда их руки встречались. Он ощущал эти мгновения необыкновенно остро. Каждый нерв кончиков его пальцев отзывался покалыванием на каждое ее прикосновение. И своим полным блаженства сознанием он отмечал, что она не пытается избегать этих прикосновений.

В такой благословенный день возможно все!

Возможно даже, что тайные планы, которые Сет проворачивал у себя в голове, смогут осуществиться на деле. Сейчас четверг, думал Сет. В субботу ему предстоит еженедельная беседа с глазу на глаз со своим духовным наставником из вестников. Это вестник, Эндрю, сам однажды поставил вопрос о том, что рано или поздно Сету обязательно придется жениться - не столько ради блага самого Сета, и, уж конечно, не ради страсти или похоти, а потому, что таково желание Преподобного. Об этом говорил и Преподобный. Он учил, что женитьба есть дело благое, ни в коей мере не противное вере и преданности Высшему Царствию, если, конечно, она устроена надлежащим образом. Преподобный определил, что есть надлежащий образ. Он сам решал, кто из его последователей когда и на ком женится.

С этим, конечно, не поспоришь. Но, конечно же, нет никакого греха в том, если Сет напомнит Эндрю, что он ощутил зов, и что, по его мнению, сестра Эванджелина -скромная и преданная девушка…

Весь этот день, проведенный в зале ожидания номер два, Сет строил планы и мечтал. Когда автобус уехал к залу ожидания номер один, сестра Эванджелина предложила благословить его по-сестрински на миссионерское подвижничество. Едва Сет, вынырнув из своих чудесных грез открыл рот, чтобы ответить тем же, звук его голоса перекрыл рев мотора другой машины, и все мечты мигом развеялись.

К ним на полной скорости подкатил, взвизгнув тормозами, огромный черный лимузин. Машину занесло. Она остановилась у бордюра. Из нее выскочили трое мужчин. Один грубо отшвырнул Сета, двое других схватили девушку. Сет ни минуты не сомневался в том, что происходит. Любой миссионер сразу разобрался бы в этой ситуации - их все время предупреждали, что такое может произойти с любым из них в любой момент.

Депрограммеры. И когда двое мужчин попытались затащить визжавшую и отбрыкивавшуюся Эванджелину в машину, он прыгнул сзади на ближайшего из них и во все горло стал звать на помощь.

- Похищение! - вопил он. - Кто-нибудь! На помощь! Полиция!

Мужчины были рослыми и сильными, к тому же их было трое. Но Эванджелина отбивалась от них изо всех сил - царапалась, лягалась, стараясь не позволить затащить себя в открытую дверь лимузина, в то время как Сет катался по земле, сцепившись с громадным краснорожим мужчиной, которого он однажды видел у Обители. Конечно, двое молодых людей не смогли бы справиться с противниками. Они столкнулись с профессионалами, которые зарабатывали себе на жизнь, похищая молодых людей из сект Муни, кришнаитов или наукологов и бились над ними до тех пор, пока они не соглашались вернуться к родителям. Но, какими бы здоровенными ни были эти похитители, ломать им кости они не хотели… И - о, чудо! Из-за угла медленно выехал старый ржавый военный фургон, из которого выскочили и побежали к ним четверо новобранцев, направлявшихся к новому месту службы. Это решило дело. Мужчины, ругаясь, отшвырнули Эванджелину и Сета и вскочили в лимузин прежде, чем солдаты успели подбежать к ним.

- Что тут стряслось? - крикнул один из солдат.

- Я запомнил номер! Идем, найдем полицейского! -ответил другой.

Эванджелина и Сет, как могли, убедили новобранцев, что все уже в порядке, и что не надо звать полицию (поскольку указания Преподобного на этот счет были весьма ясны)… и что им действительно нужно, так это позвонить по телефону в Обитель и рассказать о случившемся… если, конечно, кто-нибудь из солдат одолжит им несколько монет для телефона…

…Когда, наконец, они связались с Тадом и другими миссионерами, работавшими в аэропорту, и спешно прибежавшие Сет и Эванджелина с благодарностью забрались в автобус, все они согласным хором воздали хвалу Его Преподобию и Господу, и восславили служение во имя Господне. После этого Тад и еще один старший вестник по имени Уэнделл попросили прощения и вышли на минутку. Прочие умоляли Сета и Эванджелину рассказать им все, до самой последней мелочи, о том, что депрограммеры делали, говорили и чего хотели.

Вернувшись, Тад открыл дверь и заглянул внутрь. Вид у него был весьма серьезный. Сет машинально чуть было не выпустил руку Эванджелины, затем снова воинственно вцепился в нее, но вестник думал не об этом.

- Ты хорошо поступил, Сет, - сказал он. - Его Преподобие очень доволен.

- Так Его Преподобие знает? - изумился Сет.

- Его Преподобие знает все, - сурово ответил Тад. -И он желает наградить тебя за твое мужество и самоотверженность. Кроме того, неплохо бы увезти сестру Эванджелину на время из этих мест. Уэнделл?

Уэнделл сунулся в дверь и неприветливо посмотрел на Сета, подав ему два конверта с билетами на самолет.

- Это тебе, Сет, - ласково сказал Тад. - Вы вдвоем летите во Флориду следующим рейсом.

- Во Флориду? - хлопая от удивления глазами, повторил Сет.

- Конечно, во Флориду! Сейчас это лучшее место для вас, кроме того, там нужны миссионеры, чтобы встречать марсиан. Вы будете служить Его Преподобию на мысе Канаверал!

Глава семнадцатая. «Тайм мэгэзин»: «Мы ждем с нетерпением и радостью»

Капитан Сирселлер, с вами говорит президент. Капитан Сирселлер, я хочу вам сказать, что вся Америка, весь мир молится за вас сейчас, когда вы уже почти на пороге нашей любимой Земли. Мы приветствуем вас как героического руководителя экспедиции и раскрываем дружеские объятия вашим необычным пассажирам.

Капитан Сирселлер, мы с нетерпением и радостью ждем того момента, когда сможем сказать вам: «Добро пожаловать домой».

Когда фантастические марсиане Джорджа Герберта Уэллса прибыли в Англию в 1897 году, они несли с собой тепловые лучи, словно вампиры, высасывали кровь порабощенных землян и разрушали все, созданное человеком (сорок один год спустя они вызвали вторую волну паники - уже в Америке, в результате знаменитой радиопостановки другого Уэллса, уже Орсона). Нынешние пришельцы с Красной Планеты не таковы. Наших теперешних марсианских гостей зовут Александр, Боб, Кристофер, Дорис, Эдуард и Гретель и, по словам пандитов, они принесли нам очень необходимое вливание средств в экономику, блестящее зрелище для зачарованных толп и - кто знает? - быть может, новое предназначение нации.

Начнем с того, что вдруг, откуда ни возьмись, появились деньги для развития нашей застопорившейся экономики. Последнее, самое большое ассигнование на возрождение американской космической программы составило сумму в сорок два миллиарда долларов. В этом году Санта Клаус пришел в Хьюстон, графство Ориндж и в Хантсвилл в штате Алабама раньше обычного. А шесть новых полнометражных фильмов о Марсе и марсианах, принесших общий доход в 225 миллионов долларов! Расширяющееся производство игрушек, игр и кукол только от розничной продажи в третьем квартале принесло свыше 380 миллионов, а тут еще и Рождество на носу - соперничество Милашки Дорис и Минди Марс будет самым ярким событием рождественской распродажи.

Но, как говорят ученые, это только начало. Химики-пищевики горят желанием заполучить образцы «водорослевой грязи» - бульона из плесенеподобных живых организмов, благодаря которой марсиане смогли выжить в течение нескольких эпох. Можно ли вырастить такие организмы на Земле? Почему бы и нет, говорят агрономы, и видят в этом возможность дешевого, эффективного и окончательного решения проблемы голодающих в слаборазвитых регионах нашего голодного старого мира. Предстоит еще выяснить, что можно позаимствовать из непонятной пока науки и техники марсиан. Какие могут здесь быть открытия, не может пока сказать ни один землянин. Несомненно, медлительные, флегматичные обитатели пещер мало могут способствовать быстрому развитию высокотехнологических наук, но все же есть свидетельства того, что некогда марсиане обладали знаниями, необходимыми для того, чтобы вырыть обширные катакомбы и лабиринты переходов. Марсианский «универмаг Мейси», видимо, содержит когда-то произведенные товары. Это означает, что когда-то здесь должны были существовать фабрики для их производства и соответствующие технологии. Поскольку процесс производства не мог быть позаимствован с Земли, то он почти очевидно основан на совершенно иных технологиях. И, возможно, нам удастся расшифровать какие-то записи вымершего народа и узнать, как вновь запустить наши простаивающие заводы.

Но эти подарки принесут нам рождественские праздники грядущих лет. А нынешним приближающимся Святкам придаст блеска широкая и разносторонняя подготовка к встрече нас, землян, с космическими братьями. В Пасадене, Калифорния, из 456 тысяч розовых бутонов сооружены гигантские фигуры марсианских путешественников для предстоящего Парада Роз. В Ганнибале, штат Миссури, два старинных врага - Маркезе Бокканегра и Энтони Мейкпис Мур зарыли томагавк и объединились для «научных» исследований (весьма прибыльных) того, что они называют остатками пребывания на Земле обитателей Ура - Марса. Даже Папа Римский заразился марсианским безумием - в своем еженедельном газетном столбце в 500 слов он упрекает нас в том, что «марсиане, в отличие от нас, сумели выжить в течение столетий, не боясь перенаселения и не прибегая к помощи искусственного контроля за рождаемостью, точнее, к убийству нерожденных младенцев, называемому абортом». Но все громы и молнии Его Святейшества превосходит то блистательное зрелище, которое будет разыгрываться в следующий четверг на мысе Канаверал, поскольку впервые в истории человечества Земля принимает гостей с другой планеты.

Но кто же будет, как обещал президент, приветствовать путешественников? Для начала, там будут те, кто получил приглашение с золотым обрезом на трибуны для почетных гостей на самом мысе. Таковых шестьдесят шесть тысяч, и плотники до сих пор сколачивают сиденья, с которых они будут наблюдать за приземлением. Ближе всего к посадочной полосе - в двух милях от нее -будут сидеть 104 посла, 26 глав государств, 31 Нобелевский лауреат, 460 членов Конгресса и 1 115 их жен, мужей, родителей, сестер и братьев, 11 тысяч духовных лиц от каждого религиозного направления, 3 200 университетских профессоров, 850 звезд сцены, экрана, телевидения и звуковой дорожки, 19 800 представителей прессы и других средств массовой информации, а также еще 33 914 других Очень Важных Персон будут приветствовать прибывающих исследователей, придавая новый, более широкий смысл термину «очень важный».

Здесь ничего не говорится о примерно 50 000 австралийцев, 500 000 гавайцев, 115 000 жителей Мехико, жителях крайнего юга Техаса и западного побережья Флориды, которые имеют возможность увидеть, как корабль вспыхнет при входе в атмосферу и разделится на ступени при снижении как раз перед посадкой. Также не учитывается примерно миллион (точно никто не знает) гостей, что в палатках, фургонах и спальных мешках обосновались за Банана-ривер прямо напротив мыса - наиболее ранние поселения уже начинают приобретать скваттерский статус. И конечно, в число приглашенных не входят сотни миллионов - возможно, дойдет и до миллиарда -тех, кто сможет наблюдать это зрелище на телеэкране в своей спальне, гостиной или в соседней уютной пивной.

Какие же огромные изменения произошли за этот год! Двенадцать месяцев назад, на этой самой неделе конгрессмен Фил Ингрэм пытался лишить Марс бюджетного финансирования. В ответ на стоны находившейся при последнем издыхании Комиссии по расследованию крушения транспортного корабля, так и не пришедшей ни к какому выводу, Ингрэм высказал мнение, что « катастрофа, произошедшая с экспедицией Сирселлера, означает непростительную трату денег на эту дурацкую затею. Я больше никогда не проголосую за то, чтобы хоть один доллар пошел на такие разорительные расходы». Может, и так, но на прошлой неделе он был внесен в список спонсоров, дающих 42 миллиона долларов по законопроекту «Марс есть Небо». Даже стервятники из комиссии сенатора Брекмейстера приветствовали откровения стукача Сэмпсона по поводу коррупции и сокрытия фактов лишь прохладными возгласами да адвокатскими разговорами о законодательном ограничении. Если бы сейчас и появились какие-нибудь дурные новости с Марса, никто не стал бы слушать.

Мир хочет услышать, что марсиане благополучно приземлились, как и люди, что их нашли. Старик Бродвей наряжается для торжественного проезда героев, самого грандиозного с тех пор, как в 1927 году из Парижа прибыл Линдберг, и уже сейчас команды обеспокоенного Санитарного Департамента устанавливают мусорные баки и рисуют красные, соответствующие цвету родной планеты марсиан, разграничительные линиии вдоль всего маршрута.

Герберт Джордж Уэллс не заходил так далеко в своих представлениях о покорении Красной Планеты. Судя по телефонному опросу «Тайм», проведенному в прошлый четверг, большинство людей знают Александра, Боба, Кристофера, Дорис, Эдуарда и Гретель лучше, чем собственных сенаторов. Марсиане на этой неделе завоевали не только место на обложке «Тайм». Они завоевали наши сердца.

Глава восемнадцатая. За рекой

Весь мир хотел посмотреть на прибытие марсиан. Большая часть жителей Земли это и делала. Когда «Алгонкин-9» вышел на посадочную орбиту, готовясь к приземлению на мысе Канаверал, телестанции всего мира прекратили свои обычные передачи. По всем каналам третьей от Солнца планеты показывали подготовку к встрече гостей с четвертой. Дневные покупатели на лондонской Оксфорд-стрит и парижских Елисейских полях останавливались у витрин магазинов, чтобы посмотреть передачу с мыса. В московских троллейбусах возвращавшийся по домам рабочий люд в меховых шапках следил за полетом корабля, слушая маленькие транзисторные приемники, как и загорелые жители Кейптауна. Дети в домах токийских служащих засыпали перед своими телевизорами, а в Перте детишки, которым позволили не ложиться спать в обычное время, закинув голову, смотрели в небо.

Это была, если так можно выразиться, электронная публика. Но было и много других. Тем, которые могли по-настоящему присутствовать на мысе, радио и телевидения было недостаточно. Нужно было оказаться на том или ином берегу Банана-ривер, и все, у кого были колеса, бензин и время для поездки, в эти дни направлялись туда.

Святая Обитель Преподобного тем утром опустела в шесть часов. В четверть восьмого четыре укомплектованных микроавтобуса пробирались по переполненному шоссе к берегу реки. Сорок два постоянно улыбающихся миссионера, среди которых были Сет Маренгет и Эванджелина Берди, выгрузились из автобусов Преподобного и смешались с готовящейся к встрече толпой на берегу Банана-ривер.

Сета трясло от возбуждения. Он почти забыл о депрограммерах, о беседе с адвокатом по имущественным делам, почти совсем забыл о своих надеждах, связанных с Эванд-желиной. Он глубоко вдохнул знойный воздух флоридского утра и устремил взгляд за реку, туда, где вдали стоял Космический центр имени Кеннеди.

- Ты сюда не баклуши бить приехал! - крикнул ему вестник, возглавлявший их группу. - Давай, принимайся за дело Его Преподобия!

- Хвала Его Преподобию, - по привычке сказал Сет, однако бросил еще один, последний взгляд на громадные здания и остроконечные башни взлетно-посадочного комплекса. Как же все это было чудесно!

Как жаль, что все было так далеко и казалось таким маленьким! Но он был здесь, во Флориде! Ждал прибытия марсиан! Здесь были пальмы! Здесь были яркие тропические лианы - каким-то чудом сотни тысяч ног не растоптали их.

И еще здесь была Эванджелина, которая коснулась его руки и улыбнулась ему, прежде чем отправиться на назначенный ей пост на берегу.

А там за какие-то дни вырос целый город - по подсчетам, там уже было с полмиллиона народу, а люди все прибывали и прибывали. По забитым дорогам ползли всевозможные машины - домики на колесах, жилые автоприцепы, фургончики, иногда семейные автомобили со специальной кроваткой для младенца на заднем сиденье и припасенными в багажнике одеялами для мамы и папы. В счастливой толпе были дети всех возрастов - от грудных младенцев до почти уже вышедших из подросткового возраста тинейджеров со спальными мешками и переносными стереоприемниками на плече. Почти у каждого был телевизор на батарейках, чтобы постоянно быть в курсе того, что творится за рекой, а также портативные кухонные плитки, пластиковые стаканчики и холодильные ящики с бутылками пива и содовой.

Среди них парами ходили дорожные полицейские штата Флорида, которые по возможности отлавливали карманников и утихомиривали пьяниц. Для встречи потока фанатов космоса штат Флорида организовал не только полицейский контроль. Приезжие действительно причиняли штату много хлопот, но они были здесь и желанными гостями. Большой бизнес! По расчетам, каждый из этих тысяч приезжих оставит примерно девяносто пять долларов на бензозаправках, в закусочных «7-11» и «Бургер Кингз». Штат устроил торговлю питьевой водой, привлек к работе полицейские радиофицированные фургоны и организовал по крайней мере три передвижных пункта первой помощи. На берегу реки были поставлены несколько сотен передвижных туалетов, и перед ними уже выстроились очереди неловко переминавшихся с ноги на ногу людей. Были устроены огороженные площадки для потерявшихся детей. Здесь были даже бойкие девочки-гиды из туристского бюро Флориды в белых шапочках домиком и красных, белых и синих шортах, которые ходили в толпе и отвечали на любые вопросы насчет того, где можно устроиться, как найти дорогу и на прочие всевозможные вопросы, которые пожелали бы задать девяностопятидолларовые гости.

Сет с завистью смотрел на мужчину, спокойно гревшегося на солнце на крыше «Эконолина» и смотревшего на экран переносного телевизора. Из телевизора доносился голос Питера Дженнингса, убивавшего время в трансляционном командном центре в ожидании события.

«…«Алгонкин-9» должен сделать еще три витка вокруг Земли, прежде чем ляжет на курс, необходимый для посадки на мысе Канаверал, - вещал он. - Когда корабль приземлится, первым прибывших встретит президент Соединенных Штатов. Затем астронавтов немедленно доставят в карантинное помещение, где НАСовские врачи осмотрят их, чтобы выяснить, насколько их самочувствие позволяет им принять участие в последующих торжествах. В то же время специально подготовленная команда экзобиологов взойдет на борт «Алгонкина» и приступит к деликатной работе по переноске марсиан в специально приготовленные для них передвижные жилища. Но сейчас им, как и всем нам, остается только ждать».

Но затянувшееся ожидание, казалось, никого не беспокоило. Всем хотелось, чтобы этот день никогда не кончался.

В Лос-Анджелесе, Сиэтле и Мехико ранние пташки (или наоборот, те, кто поздно ложится), позевывая, уже настраивались на передачи с мыса. В Нью-Йорке начали открываться офисы, но только самые дисциплинированные из служащих пришли сегодня без портативных телевизоров или транзисторных радиоприемников. В Атлантик-Сити, Нью-Джерси…

В Атлантик-Сити в казино «Юбилей» с доходом в 40 миллионов долларов исполнительный вице-президент спорила со своим боссом, председателем правления.

Спор велся на английском, чтобы мог понять ее муж, что стоял рядом с ней.

- Я же только прошу вас на три часа включить телевизоры, - убеждала Эмили Сэнфорд, бывший полковник Блистательной Армии Ириадески Аррагингама-улутхиата. - Это же историческое событие!

- Да ты знаешь, что за три часа мы потеряем на одних только платных телевизорах более сорока пяти тысяч долларов? Что может быть более историческим, чем сорок пять тысяч долларов США? - ответил бывший генерал (ныне просто мистер) Пхенобумгарат.

- В «Ура» показывают посадку, - ответила Эмили. -В «Алмазной подкове», наверное, тоже. Вы хотите, чтобы наши игроки отправились в «Ура» или «Триумф»?

Пхенобумгарат содрогнулся. Он посмотрел на ее мужа.

- Что скажет наш директор по общественной информации?

- Включите, - немедленно ответил Чарли Сэнфорд. -Не забывайте, сейчас еще утро. Мы пока работаем только на девятнадцать процентов наших возможностей и… - он замялся, затем упрямо закончил: - И, между прочим, это настоящие марсиане, дядюшка Пхенобумгарат. Прошу вас, мне бы хотелось, чтобы мы поступили правильно.

Бывший генерал помедлил. Затем, приняв решение, сказал только одно:

- Йом.

Подумал еще немного и добавил:

- Ладно, но только в комнатах платного телевидения. В конце концов, игроки вполне могут потянуть за рычаг пару раз, пока будут смотреть за посадкой. К тому же, как ты говоришь, моя дорогая Аррагингама-улутхиата, это историческое событие.

Как всегда, объясняли на занятиях вестники Преподобного, для установления контакта требуется: пять секунд - чтобы подойти, пять секунд на то, чтобы прикрепить Цветок Мира на груди возможного клиента и, самое большее, десять секунд для того, чтобы выяснить, хочет ли клиент побеседовать. Даже в худшие времена миссионер мог установить до трех контактов в минуту, и, согласно статистике, из сотни контактов в среднем восемь заканчивались удачно. На каждый такой контакт требовалось - опять же, в среднем, - минут семь: чтобы принять пожертвования, пригласить посетить Обитель или продать книгу. Вдобавок, хороший миссионер в хорошей толпе за час мог установить двадцать пять контактов, из которых, по крайней мере, четыре или пять были удачными.

Однако после часа работы Сету удалось раздать только четыре Цветка Мира. Пожертвований же не было вовсе. Никому это не было интересно. Поговорить хотели почти все - с ним, с кем-нибудь еще, с кем угодно - но только о марсианах.

Когда он сделал круг по отведенному участку, он снова оказался у белого «Эконолина». Подойдя к фургону с другой стороны, он увидел, что на нем кто-то нарисовал потухший марсианский вулкан, Олимпус Монс. Как красиво, с завистью подумал Сет.

Хозяин фургона вытаскивал что-то из задней дверцы. Он бросил взгляд на Сета.

- Вы мне не поможете? - по-дружески попросил он. Сету следовало бы предложить ему цветок, но он не

сделал этого. Он положил букетик в тени фургона и взял у мужчины тяжелый ящичек. Это был телескоп «Квестар». Когда мужчина забрался на крышу фургона и протянул руку за телескопом, Сет жадно спросил:

- Можно, я вам помогу его установить?

- Конечно, - ответил мужчина. - Забирайтесь. Меня зовут Бернард Сэмпсон.

Он сказал это так, словно ожидал, что его узнают. Сет немного покопался в своей памяти. Миссионеры не следили за последними мирскими новостями, но когда человек укрепил телескоп на подставке, Сет вдруг вспомнил.

- О! - изумленно сказал он, - вы же знаменитость! -Он с удивлением показал рукой на огромные трибуны для ОВП. - Почему же вы не там, среди всех этих важных людей?

- Стукачей на приемы не приглашают, - сказал Сэмпсон без всякой злобы или обиды - он просто констатировал факт. - Меня довольно охотно допрашивали по поводу подделки исследований для марсианской экспедиции, но когда все закончилось, я стал непопулярным.

Казалось, это не заботило его. Он повернул «Квестар» так, чтобы можно было смотреть за реку, затем с улыбкой поднял взгляд.

- Хотите посмотреть?

- О, да!

Сет удивился, увидев перевернутое изображение, но через минуту сориентировался. Огромные трибуны за рекой были пока почти пустыми. ОВП было незачем приезжать заранее. Им не нужно было пихать друг друга локтями, чтобы занять себе местечко - им места зарезервировали. Наиболее важные из Очень Важных Персон, как видел Сет, все еще прибывали на лимузинах и даже на вертолетах, что кругами заходили на посадку прямо за трибунами.

С экрана маленького портативного телевизора вещал Дэн Рэйзер:

«…теперь перенесемся на борт «Алгонкина-9», экипаж которого готовится к возвращению на Землю».

Оторвавшись от окуляра, Сет увидел на экране размером с ладонь изображение в необычном ракурсе плавающих в невесомости людей, которые проверяли пенопластовый гамак, в котором безропотно лежал марсианин, глядя в камеру своими печальными глазами.

- Ублюдки, - беззлобно сказал Сэмпсон. - Знаете, почему они задерживают посадку? Они ждут, пока в Калифорнии все проснутся, чтобы избиратели могли видеть, куда пошли их деньги. После этого витка будут еще два.

- А мы увидим в телескоп, как они выйдут? - волнуясь, спросил Сет.

- Боюсь, что нет. Их никуда не выпустят, пока… О, черт! - выругался он, глядя вниз, на берег. По узкой полосе дороги, которую полиция освободила для проезда автомашин, медленно ехал большой голубой фургон телекомпании Тернера. Гулявшие тут и там зрители неторопливо отходили с дороги, стараясь помахать рукой и улыбнуться в камеры на его крыше, дававшие панораму толпы.

- Что случилось, мистер Сэмпсон?

- Послушайте, не могли бы вы посидеть немного здесь наверху, пока я, хм, побуду в фургоне?

- Конечно, - ответил Сет, но Сэмпсон уже спускался. Однако недостаточно быстро. Кто-то из телевизионщиков узнал его, и фургон остановился прежде, чем Сэмпсон успел спуститься по лесенке. Приятный чернокожий мужчина спрыгнул вниз с микрофоном в руке, и камеры резко нацелились на них.

- Бернард Сэмпсон? - сказал телевизионщик. - Я из программы Всемирных Новостей. Не могли бы вы сказать несколько слов нашим телезрителям?

- Я не хотел бы… - начал было Сэмпсон, но телевизионщик уже говорил в микрофон.

- Рядом со мной доктор Бернард Сэмпсон, имя которого прошлым летом было в заголовках всех газет, поскольку он сделал заявление по поводу фальсификации данных исследований, проведенных для осуществления посадки первого корабля экспедиции капитана Сирселлера. - Он ободряюще посмотрел на Сэмпсона. - Я уверен, что сейчас вы полны гордости, доктор Сэмпсон… Сэмпсон повернулся и посмотрел прямо в камеру.

- Честно говоря, да, - ответил он. - Я до чертиков горд. Естественно, не за себя, - быстро добавил он, - а за все человечество.

- Я удивился, увидев вас на этом берегу реки, -продолжал телевизионщик. - Почему вы не на трибуне для ОВП?

- Здесь компания получше, - сказал Сэмпсон, улыбнувшись Сету. - Конечно, есть и другая причина. Не в обиду будет сказано, но мне ради разнообразия захотелось побыть вдали от телекамер. Они мне до черта надоели еще во время допроса.

Репортер кивнул.

- Мы не будем беспокоить вас дольше, чем нужно. Не могли бы вы сказать нам, какие результаты вытекают из ваших показаний?

Сэмпсон пожал плечами.

- А что вы можете сказать о вашем партнере?

- Моем бывшем партнере, - вяло сказал Сэмпсон. -Мой бывший партнер сейчас где-то в Европе, пытается скрыться от выдачи. Вместе с моей бывшей женой. Я думаю, что больше никого из них никогда не увижу.

- А вы, доктор Сэмпсон?

- Что же, мне дали место в Северо-Западном университете. Я буду возглавлять специальный институт марсианских исследований. Он начнет работу в начале года, а сейчас я провожу собеседования с кандидатами.

- Мы желаем вам всего наилучшего, - тепло сказал телевизионщик. - Теперь мы расстаемся с вами, так что отдыхайте на здоровье!

Как только фургон уехал, Сэмпсон снова забрался на крышу. Он с любопытством посмотрел на Сета.

- Что-то не так? - спросил он.

- Нет. Вовсе нет. Только… - замялся Сет. Он действительно не понимал до конца, что сейчас творится у него в голове, где теснились всевозможные за и против. И то, что он хотел спросить у Сэмпсона, совершенно расходилось с его прежними планами на оставшуюся жизнь. И все же он спросил:

- Доктор Сэмпсон! А с какими именно кандидатами вы ведете собеседования?

Даже в вестибюле афинского отеля «Интерконтиненталь» телевизор показывал царившее на мысе возбуждение, хотя зрителей было не так уж и много. Большинство гостей сидели в баре, потягивая перед ужином аперитив.

Владимир Малженицер подошел к консьержу, чтобы сообщить, что готов сопровождать пару, нанявшую его на этот вечер. Походя он бросил взгляд на телеэкран. За этот месяц он никогда еще не был в таком хорошем настроении. Счастье на самом деле повернулось к нему лицом! Эти туристы были не просто американцами, а американцами из Вашингтона, к тому же они были явно каким-то образом связаны с космической программой. Значит, еще не поздно. И пусть «Алгонкин-9» готовился к приземлению, американцам еще предстоит свершить великие дела по освоению космоса. Какая удача, что он встретил этих двух людей! Это будет воздаянием за все его прежние несчастья.

Малженицер, донельзя довольный, прошел через вестибюль прямо к телевизору. С экрана говорил чернокожий человек, показавшийся Малженицеру почти знакомым.

«Как известно моим избирателям, никогда у космической программы не было в Конгрессе более горячего сторонника, чем я…»

Малженицер осознал, что никогда прежде его не видел, но совершенно определенно встречался с его братом. На прошлой неделе он получил чек на сорок пять долларов, и это было последним, что он слышал о торговце недвижимостью, но приложенное к чеку письмо было достаточно теплым, хотя давало ясно понять, что программа застройки уже выполнена и гонораров больше не будет. Малженицер философски пожал плечами. В конце концов, ему это ничего не стоило, да к тому же оставалась надежда, что брат бизнесмена на самом деле может походатайствовать за него, равно как и та пара, для которой он нынешним вечером собирался провести одну из своих наиболее выдающихся частных экскурсий по Афинам.

К нему спешил управляющий отелем, негромко окликая его по имени. Малженицер обернулся.

- Господин Сериакис! - сказал он. - Добрый вечер. Я жду двух ваших гостей, мистера и миссис Уильям Уайт…

Управляющий был мрачен. Он покачал головой.

- Выписаны, - сказал он. - Уехали.

- Уехали? - поперхнулся Малженицер. - Но это же невозможно! Мы же договаривались…

- Они не по своей воле уехали, - печально сказал Сериакис. - Час назад их забрали в кутузку. И зовут их вовсе не мистер и миссис Уильям Уайт, Малженицер, а мистер Вэн Попплинер и мисс Бернард Сэмпсон. Представляете! Здесь, в моем отеле! Вы помните эти имена?

Малженицер в ужасе уставился на него. - Попплинер? Жулик? Тот, что фальсифицировал научные исследования?

- Он самый, - сурово сказал управляющий. - Так что сегодня вечером они с вами не пойдут. Не тратьте время, Малженицер. Идите домой.

Когда он добрался до своей комнаты, думая, что сегодня больше уже ничего не случится, его ждал сюрприз. Домохозяйка с ворчанием поднялась к нему, чтобы передать посылку из американского посольства. Из посольства! Лично для него, с печатью Соединенных Штатов на ярлыке! Неужели еще возможно?..

Малженицер, уже почти осмелившийся поверить, вскрыл жесткую коробку… набор стаканов, на которых было вырезано изображение «Алгонкина-9» на поверхности Марса и записка на почтовой бумаге Палаты Представителей США. Она была подписана Уолтером Таргудом Тэтчером, эсквайром, конгрессменом от 24 округа штата Иллинойс.

«Уважаемый мистер Малженицер!

Я весьма опечален тем, что вынужден сообщить вам о том, что мы не имеем возможности изменить решение Иммиграционной службы Соединенных Штатов в отношении вашей просьбы о выдаче визы. Но, зная о вашем интересе к нашей космической программе, я подумал, что вам будет приятно получить этот памятный подарок.

Примите мои поздравления с Рождеством и Новым годом. Желаю вам всего наилучшего.

Сердечно ваш Уолтер Таргуд Тэтчер».

Хотя и стоял декабрь, солнце на мысе Канаверал припекало все сильнее. Сет оглянулся по сторонам, но вестников не было видно, и он стянул с себя белую рубашку с длинными рукавами.

- Так вы всерьез намерены расстаться с Преподобным? - спросил Сэмпсон.

- Я сам хотел бы это знать, - с несчастным видом ответил Сет.

Сэмпсон кивнул и протянул ему пластиковую бутылочку с солнцезащитным кремом.

- Помажьтесь-ка, - посоветовал он.

Толпа внезапно взорвалась возгласами, и Сэмпсон быстро посмотрел на экран. По всем четырем каналам одновременно сообщили, что «Алгонкин» вышел на последний виток.

- Теперь недолго, - усмехнулся Сэмпсон, затем спросил: - Сет, ничего, если я спрошу вас, как вы попали на крючок к Преподобному?

Сет подумал. Затем медленно ответил:

- Я искал цель в жизни, доктор Сэмпсон.

- Ну и как? Нашли? Сет нахмурил лоб.

- Не окончательно. - Он подумал еще немного, глядя на толпы людей под палящим солнцем. - Тем не менее, почти нашел. Я сейчас скажу вам, что я нашел. Я встретил множество людей, которые, как и я, пытались понять суть вещей. Так приятно было находиться среди людей, которые стремились стать порядочными…

- На свете много порядочных людей, которые не идут на службу к таким, как ваш Преподобный.

- Я знаю. Наверное, они мне просто не попадались. -Он замотал головой и поправился: - Или когда я встречался с ними, я не считал их достойными людьми. Похоже, они казались мне слабаками.

- Но когда вас возводят в культ… - начал было Сэмпсон, но замолчал на середине фразы. Он усмехнулся Сету. - Я не критикую вас, - сказал он. - Многие из нас совершают ошибки. Вам повезло. Вы еще молоды, но уже поняли, в чем ошибались. Я имею в виду, - торопливо добавил он, - если вы сами решили, что сделали ошибку.

На миг воцарилось неловкое молчание. Затем его глаза округлились, и он сказал, глядя через плечо Сета:

- Вон та хорошенькая девушка, что машет нам рукой - она не вас ли зовет?

Конечно, это была Эванджелина. Она вся раскраснелась от возбуждения и счастья, и Сет с первого же взгляда увидел, что в ее руках тоже больше нет Цветов Мира.

На борту «Алгонкина-9» капитан Сирселлер еще раз проплыл по вонючим, загроможденным помещениям корабля, проверяя, хорошо ли упакованы измученные безропотные марсиане и хорошо ли пристегнуты ремнями безопасности еще более измученные оставшиеся в живых члены его экипажа. Люди сейчас тоже были относительно безропотны - по сравнению с последними несколькими годами. Шарон баз-Рамирес даже потянулась поцеловать его в знак прощения.

- Мы почти дома, - прошептала она. - Еще час…

- Еще час, - пробормотал сидевший рядом с ней Мануэль Эндрю Эпплгейт, - пожалуй, больше я не выдержу! Господи Иисусе! Неужели мы когда-нибудь снова станем чистыми?

Капитан моргнул. Сирселлер почти забыл о том, что все эти месяцы после взлета с поверхности Марса они жили в невероятной, всепроникающей, почти болезнетворной вони. Теперь Эпплгейт об этом напомнил. Воняли люди, марсиане, изношенные механизмы и электроприборы, но больше всего воняло разлагающейся плотью. Если бы за шесть недель до приземления не вышла из строя холодильная система…

Однако это случилось. Еще и по этому поводу будут неприятности, подумал Сирселлер. Да и не только по этому. Как только они вернутся, неприятностей будет выше крыши, и по многим причинам. Сирселлер очень внимательно слушал передачи о расследовании, проводившемся на Земле, и потому смел надеяться, что, поскольку вину за фальсификацию данных повесят явно на кого-то другого, то он после приземления, может, и не угодит под суд.

Но этого было недостаточно. Обвинений хватит с лихвой. В конце концов, это была его экспедиция. Он капитан. Капитан не должен принимать на веру чьи-либо заверения о том, что его расчеты и планы полета правильны. Капитан обязан дважды все проверить, и если все пойдет черт знает как, то подставлять свою задницу потом придется именно капитану.

Сирселлер вздохнул, больше не замечая вони.

Сидевшая рядом с ним Шарон баз-Рамирес вдруг зашевелилась.

- Что такое? - спросил он, увидев, как она расстегивает пояс. - Вы что?

- Вы разве не слышите? Кричат со стороны склада. Кристофер снова выбрался из своей тары!

Прислушавшись к крикам из помещения, где содержали марсиан, он понял, что так и есть - Кристофер выбрался из слоев пенопласта, в которые его завернули, чтобы уберечь от перегрузок при вхождении в атмосферу. От контейнеров с водой отказались, поскольку марсиане слишком много ее выплеснули в атмосферу корабля. Пенопласт был последней надеждой. Передние ноги Кристофера все еще были в пенопласте, но все остальное свободно плавало в невесомости. Он качался вверх-вниз, глядя на капитана своими кроткими спокойными глазами. Самка Гретель тоже начала яростно выбираться наружу.

- О дьявол, - простонал Сирселлер, - они же минуту назад были в порядке! Шарон, немедленно вытащите их и перепакуйте снова.

- С какой стати я? - спросила она с затравленным видом.

- Ну не я же! - резонно заметил капитан. - Возьмите себе в помощь грузовую команду. И поторопитесь - у нас осталось мало времени!

Сирселлер поспешно ретировался на свое сиденье у пульта управления на случай, если нужно будет передать на мыс что-нибудь еще. Но сейчас они вышли из зоны радиовидимости и потому сбежать на законном основании ему не удалось. Когда он вернулся на место, вонь была сильнее, чем прежде. К сожалению, при конструировании гамаков, которые должны были уберечь марсиан от перегрузок, не приняли в расчет их естественных отправлений. Пенопласт был пропитан их экскрементами, и люди, перепаковывавшие марсиан, естественно, перемазались.

- О Господи! - простонал капитан. - Да посмотрите же на себя! Как это будет выглядеть, когда мы выйдем наружу! Там же повсюду телекамеры, там президент и все такое!

- Если вы думаете, что можете справиться с этим лучше, так, может, сами попробуете? - отрезала Шарон. -А если нет, так отойдите с дороги!

Сирселлер послушался, и довольно охотно, насколько это было возможно в загроможденном помещении. Все марсиан© тихонько, печально перешептывались, шевелясь в своих путах. Кристофер и Гретель, освобожденные от своих уз на время, пока команда старалась снова привести в порядок их койки, плавали вокруг, вцепившись друг в друга. Но то, как они вылизывали и обхаживали друг друга, заставило Сирселлера присмотреться к ним повнимательнее.

Кристофер перекинул одну из своих длинных лапок через Гретель.

- Прекратить! - заорал капитан. - Эй вы, остановите этих грязных тварей! Вы что, не видите, что они пытаются заниматься любовью?

До приземления оставалось только двадцать минут, и все люди на мысе Канаверал - по обе стороны реки - и почти повсюду на Земле забыли о своих собственных делах и, перешептываясь, смотрели, чувствуя, как колотится от возбуждения сердце.

Тем не менее, Сет и Эванджелина были сейчас в своем собственном мире. Они сидели, болтая ногами, на краю крыши фургончика Бернарда Сэмпсона и шептались. Сэмпсон старался не прислушиваться к шепоту у себя за спиной.

- Знаешь, Сет, - серьезно сказала Эванджелина, - ты так храбро дрался с этими депрограммерами. Я не знаю, как и благодарить тебя.

- А, с этими ублюдками, - проворчал он. Он не хотел сквернословить, просто не смог удержаться, когда подумал, что они посмели прикоснуться к Эванджелине.

Она, похоже, не заметила.

- Дело в том, - мрачно сказала она, - что они делали это не по собственной воле. Это папа их послал. Может, мне стоило с ними поговорить…

- Но они же хотели похитить тебя! Да к тому же ты так и так знаешь, что они могли бы тебе сказать. Они просто попытались бы уговорить тебя оставить служение Преподобному.

- Сет, - очень серьезно сказала она, - я по своей воле последовала за Его Преподобием. По своей воле и уйду.

Сет выпрямился и посмотрел на нее.

-  Неужели ты…

Она не стала дожидаться, пока он договорит, продолжая рассказывать о своем.

- Сет, папа всегда обращался со мной, как с пятилетней девочкой. Мне кажется, он просто ничего не мог с собой поделать. Может, он любил меня так. Но я не могла этого вынести. Мне нужно было уйти. Вот так я пришла к Его Преподобию.

- Чтобы убежать от невыносимой домашней обстановки, да? - кивнул ей Сет. Она посмотрела на него.

- Да, но потом… Ну, раз ты прямо об этом заговорил, Сет, то подумай - как обращается с нами Его Преподобие? Может, даже хуже, чем с пятилетними. Ох, Сет! Я ведь действительно люблю всех своих дорогих братьев и сестер. Они самые милые, самые добрые люди на свете. Но они же все как дети, Сет. Может, я хочу перестать взрослеть…

Сет глубоко вздохнул и коснулся руки Эванджелины прежде, чем заговорить.

- Эванджелина… Когда ты сказала, что любишь всех своих братьев, может, ты думала о ком-то одном?

Она бросила на него долгий взгляд. Но только она открыла рот, как толпа снова зашумела. У них за спиной Бернард Сэмпсон сказал, извиняясь:

- Только что пришло еще одно сообщение с борта «Алгонкина». Они почти пересекли Тихий океан и уже видят мексиканское побережье. Через несколько минут они будут здесь.

- Спасибо, - вежливо ответила Эванджелина и снова повернулась к Сету. - Так о чем мы говорили?

В двадцати девяти сотнях миль оттуда, в деловой части Лос-Анджелеса, Сэм Харкоурт стоял в очереди в закусочной торгового центра «Арко» за сандвичами с чили и прочим. Со всех сторон доносилось бормотание телевизоров, установленных по всему подземному торговому залу. Но Сэм не слушал. Голова у него была занята более важными вещами.

На него снова снизошло вдохновение. Конечно, никто в Лос-Анджелесе не ходил обедать в деловую часть города, но Сэм сделал для себя исключение. Этот поход он предпринял с целью рассмотрения своего нового замысла - марсиане живут под землей и врываются в торговый центр вроде «Арко». Сэм абсолютно точно знал, что это очень хорошая идея, хотя Олег отказывался браться за нее. Это показывало только, какой тупица его агент. Но Сэм был уверен, что он сразу же изменит свое мнение, как только увидит набросок того, что собирался сделать Сэм, только вот наберется впечатлений в «Арко».

Тем не менее, и гению надо кушать. Когда Сэм Харкоурт получил свой чили, он стал подыскивать место, где бы сесть. Все столики в закусочной были заняты. В основном здесь сидели люди, смотревшие вверх на экраны телевизоров, передававших репортаж из Флориды. Сэм презирал их. Он знал, где найти местечко, надо было только пройти несколько шагов.

Через минуту Сэм сидел перед радиотрансляционной рубкой зала. Здесь было не слишком много конкурентов. Все те, кто хотел убить время за какой-нибудь электронной развлекаловкой, отправились к телеэкранам. Конечно, даже маленькая радиостанция УКВ передавала что-то о марсианах. Поскольку всю программу транслировали через громкоговорители, установленные за стеклянной стеной, Сэм все-таки кое-что слышал.

Сэм знал ведущего передачи. Его звали Джонни Труба. Когда-то он был джазовым музыкантом, теперь вел передачу, специализирующуюся на борьбе с фреонами, на людях, пишущих книги о коммунистических шпионах и женщинах, твердящих о соответствии права и жизни. Сегодняшние его гости, как видел Сэм через стеклянную стену, были несколько более необычными. Один из них был лысым кругленьким человечком в сиреневом одеянии, другой - в черно-белом, с тростью с золотым набалдашником.

Сэма как током ударило. Он ведь и их знал! На самом деле знал, хотя до этой минуты ничто не могло заставить его признаться в этом вслух - это были те самые люди, которые способствовали рождению идеи фильма о живущих под землей марсианах. Он хмуро уставился на них. Что они делают в Лос-Анджелесе? Почему они не копаются где-нибудь в своих пещерах? Вдруг кто из них пронюхал о замысле Сэма и, черт его знает, затеял против него какой-нибудь сумасшедший, совершенно безосновательный процесс об авторских правах? Он смотрел на них с подозрением и ненавистью… и вдруг через мгновение к нему из ниоткуда или из волшебного откуда-то, откуда берутся все великие, сногсшибательные идеи, снизошла мысль - снизошла и двинула его прямо промеж глаз. Он понял, как сделать свой замысел совершенно окупаемым.

Тридцатью секундами позже Сэм был в телефонной кабине в нескольких ярдах от столика. Он звонил своему агенту, не сводя глаз с дверей студии.

- Олег, это ты? Слушай, Олег, ты помнишь ту историю о марсианах под землей, которую ты не знал, как продать?

- Ох, Сэм, - послышался измученный голос его агента, - Сэм, Сэм… Когда ты очнешься? Марсиане уже здесь, Сэм. Практически уже здесь. И дешевых фильмов о них никто смотреть не захочет, поздно, Сэм! Когда же ты поймешь, что если кончено, то кончено?

- Еще не кончено, Олег, если учесть ту концепцию, которую я разработал. Дело даже еще и не начиналось. Давай сейчас забудем о театральной постановке, ладно? Займемся телевидением. Конечно, - продолжил он, воодушевляясь, - после телепостановки, которая в любом случае пойдет минисериалом, будет театральная постановка в Канаде и по всему миру, и кто знает, может, даже в США…

-  Сэм!

- Ладно, ладно, ты только послушай! Эти два типа, Маркезе Бокканегра и Как-его-там-Мур - мы пригласим их в качестве ведущих шоу! Понимаешь, что мы получим? Имена! Научное одобрение всему, что мы скажем! Мы запустим их в дело со всем их роковым видом и …

- Сэм! - вскричал Олег. - Прекрати! Ты когда-нибудь слушаешь, о чем я тебе говорю?

- Слушаю, - сказал, поутихнув, Сэм.

- Тогда послушай-ка это! Эти двое, Сэм, они бывшие. Все это знают. Они жулики! Джонни Карсон больше даже не пародирует их в монологах. Кому нужны двое ведущих, над которыми все смеются?

- Они прямо сейчас в студии, и над ними никто не смеется, Олег, - весело возразил Сэм. - Ты слышал, что я сказал? Они прямо сейчас выступают в радиошоу Джонни Трубы, это же престижно, ты сам можешь их послушать!

- Сэм, Сэм, - устало сказал агент. - Что ты считаешь престижным? «Сегодня» престижно. Шоу Донахью престижно. Вечерние новости Си-Би-Эс престижны. А участие в передаче какой-то пятиваттной УКВ-станции, транслирующей свои передачи из клетушки - не престижно. Отстань от меня, Сэм. Почему ты не пытаешься найти верный путь?

Мрачно повесив трубку, Сэм сразу же отмел мысль о верном пути. Во всем происходящем здесь что-то было. Это можно было увидеть. Почти ощутить запах. Он чувствовал, что это нечто вроде большой сделки с заурядными людьми всего мира, людьми, которые, как видел Сэм, не имели ни гроша на жизнь, независимо от того, прилетели ли марсиане или нет.

Он непонимающе уставился на окружавших его людей, таких воодушевленных, таких радостно возбужденных. Он задумался. Как же отразить это… как же это назвать… эти чистые эмоции! В сценарии фильма? В телесериале? Может, так он и сам сможет хотя бы немного ощутить эти эмоции?

Но дело в том, что он не знал - как.

На маленьком экранчике телевизора Сэмпсона они увидели минутную панораму огромных трибун для ОВП. Они стояли втроем - Сет и Эванджелина обнимали друг друга за талию, рядом с ними улыбался Сэмпсон.

- Это он! - вскричала Эванджелина.

Сет посмотрел - действительно, он. Он появился на экране только на какой-то миг, но это был Преподобный собственной персоной - единственный на трибуне, кто сидел, в то время как все вокруг него то и дело вскакивали, всматриваясь в небо. Он ел сандвич с сосиской и вовсе не казался святым. У негр не стоило бы покупать даже подержанный автомобиль, не то что надежду на вечное спасение. Это был просто маленький пожилой человечек, который никак не может до конца понять, чего это тут все так радуются.

- Бедный старый Преподобный, - спокойно сказала Эванджелина.

Сет нежно посмотрел на нее. Затем он наклонился и прошептал ей на ухо:

- Эванджелина, я хочу жениться на тебе.

Она подняла на него взгляд. Казалось, это ее не удивило. Она смотрела на него тепло и слегка насмешливо:

- Сет, милый, - сказала она, - а ты знаешь, что до вчерашнего дня мы с тобой и пяти минут не разговаривали друг с другом?

- А мне больше и не нужно. Я и так знаю. Доктор Сэмпсон говорит, что на время, пока я буду заканчивать учебу, он даст мне работу на полставки в своем институте… а еще я получил шесть тысяч восемьсот долларов в наследство от тети Элен. Если, конечно, не считать серебряного чайного сервиза. Правда, он не полностью серебряный, но вроде трижды посеребренный, увесистая штука…

Он замолчал, увидев, что она смеется над ним. Дружески, может, даже любя. Но прежде, чем он окончательно разобрался, толпа взревела. Все, кто был рядом с портативным телевизором или приемником, услышали одно и то же:

- Вот они!

На маленьком экране телевизора Сэмпсона они увидели «Алгонкин-9», маленькую точку в небе среди светлых легких перистых облаков где-то над Мексиканским заливом.

- Ребята, они летят! - орал с экрана голос Тома Брокоу. - Как сообщают из Космоцентра имени Кеннеди, примерно через семь минут корабль коснется новой взлетно-посадочной полосы, проложенной специально для этого случая!

Сет, Эванджелина и Сэмпсон обнимали друг друга. Сет удивился, увидев, что щеки доктора Сэмпсона мокры от слез. Тот коснулся своего лица, усмехнулся.

- Понимаете, - сказал он извиняющимся тоном, -право же, так забавно видеть всех этих людей, таких счастливых… я хочу сказать, вы же знаете, каковы люди.

У них свои заботы и маленькие секреты, свои подлости… и вдруг случается нечто вроде этого. И тогда хотя бы на миг…

- Я понимаю, - сказала Эванджелина. - В конце концов, люди не так уж и плохи, правда?

Там, за рекой, президент Соединенных Штатов отодвинул от своего лица руки визажистки.

- Хватит, хватит, - проворчал он, поднимаясь с кресла.

- Еще минуточку - я поправлю вашу прическу, -взмолилась она, но он покачал головой.

- Пора выходить, - сказал он, тоскливо оглядывая комнату.

Это было его личное убежище под огромными трибунами, со своим телетайпом и красным телефоном и еще четырьмя помощниками. Он страшно не хотел выходить отсюда, но выбора у него не было. Когда откроется дверь корабля, он должен быть там, наверху, на своем месте. Там, наверху, были люди из разведки и газетчики. Там, наверху, была огромная трибуна, где в президентской ложе уже сидели пятьдесят Самых Важных из Очень Важных Персон. Он бросил взгляд на телемонитор, на котором заходил на посадку над мысом «Алгон-кин-9».

- Теперь на нас повесят еще и марсиан - вместе с этими гаитянами, вьетнамцами, кубинцами и русскими евреями, - сказал он с кислой миной. - Этот чертов Сирселлер! Сначала он прошляпил всю экспедицию, а теперь тащит с собой этих чудищ, с которыми нам придется возиться. Мне бы этого сукиного сына под трибунал надо отдать! Какого черта он не оставил их там, где нашел?

Марсианин по имени Кристофер ощутил тошнотворные толчки корабля, входившего в атмосферу Земли. Ему было больно и страшно, но он переносил их со спокойствием, выработанным тысячами поколений, чьей главной задачей было выжить.

Он с тоской подумал о тех кратких мгновениях, когда он и самка, которую земляне называли Гретель, прикасались друг к другу. Кристоферу не приходило даже в голову, что то, что они с Гретель делали, могло показаться землянам оскорбительным. Почему? Он кротко удивлялся, почему их так долго держали отдельно друг от друга в этих гамаках. Ему это казалось совершеннейшей дикостью. Неужели земляне думают, что они смогут долго прожить в одиночестве, лишенные общения друг с другом? Неужели они думают, что марсиане общаются только с помощью звука? Ведь при этом теряется богатейший и полный оттенков язык движений и прикосновений, ухаживания и сексуального наслаждения, ощущения запаха и вкуса? Кристофера это немного удивляло, но не слишком. Марсиане были существами, не слишком склонными к удивлению.

Марсиане были существами терпеливыми. У них в данном случае выбора не было. Какими бы ни были их древние предки, те, что прокладывали туннели и пытались приспособить окружающую среду к своим нуждам, эти их последние потомки были другого склада. Нетерпение в них давным-давно выродилось. Нетерпение ни к чему хорошему не приведет. Нетерпение не поможет их водорослевой пене вырасти хоть на миг быстрее, поскольку ритм их жизни полностью зависит от медленного подъема пищи со дна их вертикальных морей к поверхности, где они могли ее подобрать и съесть. Вот что в понятиях марсиан означало «зарабатывать себе пропитание». Им не нужно было строить дома, потому что они больше не жили в домах, они ничего не производили, потому что им ничего не было нужно. И потому у них было полно времени для того, что они выше всего ценили - для долгих бесед - один на один, или втроем, вчетвером, вдвенадцатером - мыча и постанывая, все равно каким образом, щекоча и серьезно толкаясь, вопросительно покусывая и дружески полизывая. Люди могли бы это понять, если бы попытались. Некоторые люди - особенно молодые, или влюбленные, или коллеги - могли проговорить так всю ночь и считали эти минуты лучшими в своей жизни. Но затем людям приходилось снова окунаться в повседневность, возвращаясь к учебе или работе. Марсианам не к чему было возвращаться. И потому вся их жизнь состояла из лучших минут… за исключением этого бесконечного полета, когда люди держали их слишком далеко друг от друга, чтобы прикоснуться, ощутить вкус. Даже запах едва можно было уловить - совершенно невозможно поговорить об интересных вещах.

Это было воистину прискорбно.

Это было совершенно неожиданно. Тот первый человек, который вошел в их туннель, вроде бы понимал, как разговаривают культурные существа. Он принял уютные объятия марсиан, обнаруживших его. Он даже почтил их тем, что умер у них на руках. Почему же другие не похожи на него?

Сейчас они по очереди смотрели в «Квестар», и за свои законные десять секунд Сет смог увидеть слабый отблеск солнца, отражавшегося от коротких крыльев поворачивающего «Алгонкина». Он и не подумал передавать теле-скоп Сэмпсону. На экране сейчас все равно лучше видно. Сейчас не было никакого хвоста ракетного выхлопа. «Алгонкин» скользил по инерции. На последнем этапе возвращения сверкающего космического корабля скорость регулировал капитан, осторожно снижая ее с помощью клапанов и спойлеров.

Когда корабль коснулся земли, толпа в один голос издала какой-то невообразимый звук - не то крик, не то вздох, не то хрип. Это было что-то вроде звуковых помех - без формы и содержания. Это был просто одновременный удовлетворенный выдох миллионов легких.

Корабль приземлился четко и правильно. Когда он прорвал тридцать тормозных щитов, установленных на посадочной полосе, ошметки пластиковых сетей и тросов полетели во все стороны. Некоторые из них волочились за кораблем, пока он окончательно не остановился в какой-то сотне ярдов от красной отметки «X» на взлетно-посадочной полосе. Там уже стояли наготове автоцистерны. В одно мгновение команды с брандспойтами стали поливать охлаждающей пеной и горячей водой тормозные двигатели, чтобы окончательно устранить ядовитый пар.

Толпа оглушительного заорала. Волна за волной накатывались приветствия, перекрывавшие рев ракетных двигателей, и конца этому не было. Толпа продолжала шуметь, пока бригады делали свою работу. Сет вдруг осознал, что он тоже радостно кричит. Он осекся, ощутив руки Эванджелины на своих плечах и осознав, что она шепчет ему на ухо.

- Что? - проорал он, полуобернувшись к ней.

- Я говорю, - сказала она, - что мне всегда хотелось иметь в своем доме настоящий серебряный чайный сервиз.

Он поцеловал ее, едва заметив, как выехал открытый лимузин президента и как наземные команды подкатили трап к входу корабля. И затем они оба, обняв друг друга, радостно завопили вместе со всей толпой, когда медленно открылась дверь корабля и измученный капитан Сирселлер высунул наружу голову, чтобы посмотреть, какой прием его ожидает.

«Алгонкин-9» был дома.

В пригороде Чикаго дюжина выдающихся покровителей Национального Природного Заповедника имени Джорджа Джеймса Одубона также рукоплескала космическим путешественникам. Но не доктор Мариетта Мариано, вытиравшая бегущие по щекам слезы. Она просто стояла позади них, улыбаясь сквозь слезы. Она знала, что по крайней мере еще полчаса никто из них не вернется на свое место, чтобы продолжить сегодняшнюю важную церемонию - официальное открытие Мемориальной Тропы Соломона Сэйра.

На экране президент прикреплял к грязному комбинезону капитана Сирселлера медаль Свободы.

- Этот героический подвиг, это великое достижение американского мастерства и отваги, - вещал президент, -заслуживает благодарственной молитвы и признательности каждого из нас, каждого представителя человеческой расы, - казалось, он начал воодушевляться. Доктор Мариетта Мариано полагала, что президент проговорит по крайней мере еще минут десять, потом Бог знает что еще произойдет, прежде чем гости вернутся к тому, ради чего они сюда приехали. Это протянется еще довольно долго.

Но она охотно подождет. Тропа была уже закончена. Она носила имя Сола. Он не будет совсем забыт. Солу она бы понравилась, доктор Мариано знала это, как понравился бы ему весь этот чудесный день.

Доктор Мариетта Мариано ощущала мир в душе.

И каким-то чудом, по крайней мере, этот один-единственный день весь мир тоже жил мирно.

Глава девятнадцатая. День после пришествия марсиан

В каждой комнате мотеля на Какао-Бич стояло по две раскладушки сверх обычного количества кроватей. Управляющий, мистер Мандала, хотел избавиться от всех сразу.

Это было не так просто, поскольку большинство комнат были все еще заняты. Прошло двенадцать часов, и миллионный поток приезжих, хлынувший во Флориду для встречи марсиан, повернул обратно. Все шоссе были забиты, поезда, самолеты и автобусы перегружены. Для того, чтобы вывезти всех сразу, транспорта по-прежнему не хватало. Всякие томы брокоу, сенаторы, главы иностранных государств давно уже улетели в своих личных или зафрахтованных самолетах. Но не они жили в мотеле мистера Мандалы. Здесь жили звукооператоры и третьеразрядные репортеры третьеразрядных радиокомпаний, те, кто был счастлив, что удалось раздобыть хоть какую постель. И все они понимали, что им придется подождать, пока настанет их очередь ехать домой.

Самой сложной проблемой для мистера Мандалы сейчас было решить, что делать с раскладушками, которые он поставил в номерах, пока был этот дикий наплыв посетителей. Он попытался заставить своих чернокожих посыльных освободить багажную комнату и свалить там раскладушки. Они отказались.

- Нет, мистер Мандала, - сказал главный посыльный, перекрывая шум в холле, где несколько задержавшихся репортеров терпеливо ожидали своих автобусов, - вы сами знаете, если бы мы могли, мы бы это сделали. Но мы не можем, потому что у нас больше нет ни одной комнаты, считая и ту, где вы приказали сложить запасы на случай урагана.

- Мы не можем это выбросить, Эрнест. Может случиться еще один ураган, и тогда нам понадобятся брезент, фонари и прочее.

Эрнест кивнул.

- Это уж точно, мистер Мандала, но раскладушкам там, где они сейчас стоят, не место.

- Тогда куда мы их денем, Эрнест? - спросил мистер Мандала.

- Вы можете вернуть их, мистер Мандала.

- Нет. О нет. За них мне пришлось выложить наличные, только так мне удается что-нибудь достать. Они не вернут мне денег.

- Да вы уже и так сделали деньги на этих раскладушках, мистер Мандала. Выкиньте их, и все.

Мистер Мандала горько посмотрел на него.

- Вы спорите со мной, Эрнест, - недовольно сказал он. - Я же говорил вам, чтобы вы не спорили со мной. -Он побарабанил пальцами по регистрационному столу и окинул холл сердитым взглядом. Там все еще было, по меньшей мере, человек сорок, которые разговаривали, читали, играли в карты или дремали. Некоторые смотрели стоявший в холле телевизор, где шел повтор вчерашнего приземления, а также все прочие кадры об экспедиции Сирселлера, которые все уже видели сотни раз. На экране марсианка по кличке Дорис смотрела в камеру непонимающим взглядом и плакала большими вязкими слезами.

Мистер Мандала повернулся как раз вовремя, чтобы заметить, что главный посыльный тоже смотрит на экран.

- А ну-ка прекратите, Эрнест, - приказал он. - Я вам плачу не за то, чтобы вы смотрели телевизор. Выносите раскладушки и складывайте их во внутреннем бассейне.

- Постояльцам не понравится, что они теперь не смогут поплавать, мистер Мандала.

- Постояльцы не обязаны пользоваться внутренним бассейном. Повесьте на дверь объявление, что он закрыт на ремонт. Постояльцам и во внешнем бассейне будет неплохо, так ведь? Здесь же Флорида. Давайте, Эрнест. И вы тоже, Би-Джи, - приказал он другому посыльному.

Он мрачно смотрел, как они уходят в служебное помещение. Как бы он хотел так же легко отделаться от всей этой толпы подзадержавшихся постояльцев, торчавших в холле! Им же вовсе не обязательно сидеть именно здесь. Пошли бы посидели на солнышке, вместо того, чтобы толпиться в его холле… По мнению мистера Мандалы, еще лучше было бы, если бы они покупали выпивку в баре мотеля и обедали бы в здешнем кафе, но он знал, что вряд ли кто из них это сделает. Теперь, после приземления, они жили здесь за собственный счет, а значит, больше не будет больших доходов.

Судя по регистрационным бланкам, почти все они были из газет, радио- и телестанций и компаний. Едва ли кто-нибудь из них платил из собственного кармана. Почти на каждое забронированное место приходилось выписывать специальный счет для Эн-Би-Си или «Вашингтон пост» или на какую-нибудь зарубежную компанию. Мистер Мандала нахмурился, подумав обо всей этой дополнительной бухгалтерии, если, конечно, не учитывать того, что все инструкции ставили условием не включать в общий счет счета бара, поэтому все ресторанные чеки придется пересматривать один за другим.

Мистер Мандала был очень доволен тем количеством долларов, которое олицетворяли его постояльцы, но сейчас поток долларов иссяк, и теперь он хотел, чтобы они уехали.

По телевизору только что закончили передавать торжественный проезд космонавтов по Бродвею - нет, напомнил себе мистер Мандала, по бульвару Генри Стигмена. Героев космоса - по крайней мере, тех из них, что были в состоянии все это выдержать, - согнали на торжественный обед с мэром Нью-Йорка и кардиналом местной епархии. Пока телестудии ожидали начала речей, на экране показывали прямую передачу из Космического центра имени Кеннеди, где под наблюдением лучших НАСовских специалистов почти не существующей еще науки экзобиологии, проводили свою первую ночь на Земле марсиане. Когда показывать стало нечего, стали передавать старые, весьма невысокого качества, кадры о крушении при посадке грузового корабля «Алгонкин-8». Их никто не стал смотреть. Напоминание о катастрофе просто казалось уже неуместным, но когда на экране появился марсианин, похожий на печальную таксу, с удлиненными ластами тюленя вместо лап, один из игроков в покер вдруг дернулся и крикнул:

- Эй! Я придумал анекдот о марсианах!

- О черт, - простонал кто-то. - Еще один…

- Хороший анекдот, - настаивал игрок. - Слушай. Почему марсиане не плавают в Атлантическом океане?

- Твой ход, - сказал сдающий. Больше никто ничего не сказал.

- Потому, что они над ним летают! - сказал репортер, складывая свои карты и оглядываясь вокруг. Никто не засмеялся, даже мистер Мандала. Про себя он подумал, что некоторые из их анекдотов весьма забавны, но он уже начал от них уставать. Как и от репортеров в холле… как и от всего остального.

Мистер Мандала облокотился о регистрационный стол, подпер руками подбородок и стал смотреть на экран. Он спрашивал себя, почему же миллион человек приехали на мыс, чтобы посмотреть на этих тварей, а миллионы других прилипли к телеэкранам. Кому, на самом деле, интересно, что этот парень Генри Стигмен нашел на Марсе какой-то вид животных? Когда впервые была назначена дата посадки и владельцы отелей взвинтили ради этого случая цены, мистера Мандалу не удивило бы, если бы не нашлось ни одного желающего снять комнату. Но когда потоком хлынули заказы на номера, мистер Мандала понял, насколько он ошибался. Он был этим доволен, но марсиане интересовали его только в этом аспекте.

Телеэкран потемнел, и на нем появилась надпись: «Сводка новостей Эн-Би-Эс».

Игроки мгновенно забыли о покере. В холле воцарилась почти полная тишина, когда невидимый диктор передавал новости НАСА:

«Доктор Хьюго Бэйч, профессор ветеринарной медицины из Техасского центра Сборки и Обслуживания, вызванный в Национальное Управление по Аэронавтике и Космонавтике, составил предварительный отчет, который только что был представлен полковником Эриком Т. Передачу из НАСА ведет Счастливчик Уингертер».

- Прибавь звук! - завопил электрик. В холле возникла судорожная толкотня вокруг телевизора. На секунду звук пропал совсем, затем телевизор оглушительно заорал:

«Марсиане - существа позвоночные, теплокровные, и, скорее всего, млекопитающие. Внешний осмотр показывает очень низкий уровень метаболизма, хотя доктор Бэйч утверждает, что, возможно, это явилось следствием их тяжелого 137-миллиономильного путешествия в тесном помещении для образцов на борту «Алгонкина-9». Переломы, которые получил марсианин Гретель, судя по данным рентгеновского обследования, успешно заживают, и нет, повторяю, нет никаких свидетельств о наличии какой-либо болезни, передающейся контактным путем, хотя обычные карантинные предосторожности все еще…»

- Какого черта, - закричал микрофонщик из «Эн-Би-Эс ньюс», - мы брали интервью у парня из клиники Майо, и он сказал…

- Заткнись! - взревела в ответ дюжина голосов, и снова стало возможно слушать телевизор.

«…теперь перенесемся туда»: На экране было помещение, почти такое же, как зал Центра Управления Полетом в Хьюстоне или, по крайней мере, как операторская в телестудии. Техники в белых халатах и в наушниках осматривали столы, проверяли печатающие устройства, следили за экранами, на которых вспыхивали и извивались синусоиды. А за ними была огромная стеклянная стена, по другую сторону которой…

- Зоопарк! - вскричал кто-то.

- Это не зоопарк. Как раз здесь они держат марсиан, - поправил его кто-то другой. Полдюжины человек закричали в один голос:

- Да заткнитесь же!

С экрана телевизора слышался голос ветеринара: «…крови и биопсия были сделаны практически безболезненно медицинскими специалистами в стерильных костюмах с антибактериальным покрытием. Марсиане могут довольно свободно передвигаться по своему помещению с помощью строп, прикрепленных к рамам на колесах, несмотря на то, что их вес сильно возрос. Также в помещении устроен пруд, содержащий их водорослеобразную пищу. В нем поддерживается такая же температура, как и в их собственных так называемых океанах, чтобы они могли в нем плавать и для еще большего уменьшения тяготения…»

Ветеринару не нужно было рассказывать обо всем этом. На экране сквозь стеклянную стену было видно марсиан, флегматично передвигавшихся внутри с помощью опоясывавших их холщовых строп. Медик в комбинезоне с капюшоном вводил одному из них ректальный термометр, поглаживая его, чтобы успокоить. Марсианин с изумлением посмотрел на него, затем попытался перекинуть через него ногу.

На этом трансляция закончилась. Пока диктор, читавший сводку новостей, закруглялся, кто-то из игроков в покер сказал:

- Они же озабоченные, эти дьяволята! Придется им это дать!

Затем диктор нашел нужное место во вспомогательном сценарии и усталым, но боевым голосом дал резюме полудюжины предыдущих сюжетов. Игроки снова принялись за покер, пока комментатор рассказывал об интервью «Новостей» с доктором Сэмом Салливэном из Института Лингвистики при университете штата Индиана и о его выводах насчет того, что звуки, издаваемые марсианами, действительно могут оказаться формой выродившегося языка.

- Что за куча чепухи, - пробормотал мистер Мандала принтеру для кредитных карточек. - Тоже мне, язык, Господи помилуй! Всем же ясно, что они животные.

Кто-то засмеялся. Он возмущенно обернулся.

- Вы не могли бы потише? - спросил он. Репортеры едва посмотрели в его сторону.

- Да-да, - бросил через плечо один из них, - минутку. Мне одну. Как по-марсиански «высотный дом»?

- Сбрасываю, - сказала рыжеволосая девушка из «Мэгэзин».

- Двадцать семь подвальных этажей!

- Идет, - со смешком ответила девушка, - но я тоже возьму одну. Почему марсианская религия предписывает женщине закрывать глаза во время полового акта? - Она немного подождала, затем раскрыла смысл анекдота: - Не дай Бог увидеть, как наслаждается ее муж!

- Мы играем в покер или нет? - проворчал один из игроков, но он оказался в меньшинстве. Шутки так и сыпались со всех сторон.

- Кто выиграет марсианский конкурс красоты? Никто!

- Как заставить марсианку отказаться от секса? Жениться на ней!

Мистер Мандала поймал себя на том, что громко смеется над этой шуткой, и когда один из репортеров подошел попросить у него огоньку, он дал ему целый коробок спичек.

- Ну что, - сказал репортер, дымя своей трубкой, -небось, радуетесь, что уезжаем, да?

- Ну, я буду рад когда-нибудь снова всех вас увидеть,-сказал мистер Мандала, как мог изображая радушие. Но улыбка его была неподдельной, поскольку человек бросил ключи на стол, а за ним к столу направлялась женщина с чемоданом и кейсом для кратковременных поездок. Еще двое выписываются - двумя отнимающими у него время бездельниками меньше. Мистер Мандала полез за своей папкой. Мужчина повернулся к женщине.

- Куда сейчас? Домой, в Чикаго? - спросил он. Она кивнула. Он продолжил: - Шутки в сторону, тебе не кажется, что это огромное потрясение?

- Как это? - оценивающе посмотрела она на него.

- Ну, все эти люди, понимаешь? - сказал репортер. -То, что с ними всеми случилось, ну, как это описать? Они же почти прилично вели себя друг с другом! Ты знаешь, что полиция Флориды за весь день произвела только четыре ареста среди всех людей, что были на берегу реки?

- Может, полиция просто плохо работала, - ответила женщина.

- Нет, правда же, - настаивал мужчина. - Здесь творилось что-то необычное. Я ощущал нечто вроде… назовем это чувством братства. Что-то вроде этого. Ты чувствовала это?

- Я ничего не чувствовала, - решительно сказала женщина. - Ты что, мечтатель? Ты же видел подобные вспышки и раньше. Ребенок, которого вытащили из колодца, или параплегик, который летит через Атлантику, и - Господи Иисусе, на минуту все вокруг становятся такими хорошими. Затем это кончается. Это никогда не длится долго. Завтра они снова начнут рвать друг другу глотки, и… ой, мистер Выписыватель, рассчитайтесь со мной поскорее, там меня машина ждет!

По телевизору четвертый раз за этот час крутили запись приземления. Мистер Мандала безучастно смотрел на экран и зевал. Один из игроков рассказывал долгую, запутанную историю о марсианском эквиваленте бар-митцвы. Мистер Мандала с отвращением посмотрел на него. Он не особенно любил евреев, но очень хорошо знал, что управляющему отелем невыгодно проявлять какую-либо предвзятость по отношению к ним. Или по отношению к кубинцам, или к выходцам с Востока, или даже по отношению к чернокожим - по крайней мере, по отношению к тем из них, кто твердо забронировал место, и у кого была действующая кредитная карточка. Те, кто у него работает - другое дело.

Однако где-то в безразличном и, большей частью бездеятельном мозгу, мистера Мандалы засело смутное ощущение, что не надо рассказывать анекдоты, в которых марсиан ставят на одну доску пусть даже с евреями. Марсиане ведь не люди, разве не так? Так с чего же весь этот сыр-бор? Он уставился на этих тварей на экране сейчас их показывали, перечисляя выживших - не в силах представить, кому они нужны. Архивная лента показывала, как они неуклюже ползали по своему загону на борту «Алгонкина-9» на своих длинных слабых лапах, похожих на вытянутые тюленьи ласты, глядя своими длинными глупыми глазами. Они вовсе не казались Достойными внимания.

- Тупые маленькие педики, - сказал оператор репортеру «Темз Телевижн», курившему трубку. - Знаете, что я слышал? Мне говорили, что капитан Сирселлер держал их в заднем отсеке корабля потому, что они воняли.

- Возможно, они даже и не замечали своего запаха у себя дома, на Марсе, - рассудительно заметил тот. -Разреженный воздух, понимаете ли.

- Замечали? Бьюсь об заклад, он им нравится! -Оператор бросил долларовую бумажку на стол мистера Мандалы. - Не разменяете ли - я хочу выпить кока-колы из автомата.

Мистер Мандала молча отсчитал двадцатипятицентовики, хотя даже не был уверен, что это зарегистрированный постоялец. Ему не приходило в голову, что марсиане могут плохо пахнуть, но только потому, что он не слишком о них думал. Он именно так бы и подумал, если бы вообще о них думал.

Мистер Мандала выудил несколько монет для себя самого и вместе с газетчиком пошел к аппарату. На экране были кадры, отснятые экспедицией Сирселлера прямо на Марсе. На них была странная угловатая подземная пещера со стеллажами и колоннами, которую назвали марсианским «универмагом». Изображение сменилось угловатыми туннелями и пещерами, в которых жили марсиане.

- Не знаю, - сказал наконец оператор. - Как по-вашему - они разумны?

- Трудно сказать наверняка, - сказал человек с «Темз», вынув трубку изо рта. Он выглядел, как англичанин, он и был типичным англичанином, таким, каким представляет себе английского сквайра американец - широколицый, краснощекий. - Все же они строят жилища.

- Гориллы, между прочим, тоже что-то такое строят,-ответил оператор, который однажды ездил со своей группой снимать вымирающих среброспинок.

- Несомненно, несомненно, - согласился англичанин. Затем он вдруг просиял. - О, мне тут кое-что пришло в голову, - сказал он, - правда, мы это обычно рассказываем об ирландцах. Прилетает как-то на Марс корабль -скажем, следующий после «Алгонкина», все равно - и видят, что все марсиане подхватили оспу от каких-то сирселлеровых шмоток. Вся раса вымерла, кроме одной старой самки. Те, которые на Земле, тоже умерли. Осталась только она одна. Ну, «Гринпис» и все в этом роде поднимают страшный шум, требуют от ООН принять закон против геноцида и сделать что-нибудь, чтобы восстановить марсианскую расу. Понимаете? Ну, Америка выделяет в виде компенсации двести миллионов долларов, чтобы нанять мужика, который пойдет на то, чтобы спариться с этой выжившей марсианкой.

- Дерьмо, - сказал человек из «Тайм», смотревший во время рассказа на экран, где показывали марсиан.

- Да-да. Значит, пришли тогда к старику Пэдди О'Шонесси, без гроша в кармане и малость того, и говорят ему: «Давай-ка, Пэдди, залезай в эту клетку. Там тебя ждет вот эта самочка, и всего-то надо, чтобы ты сделал ей ребенка. Понимаешь?» Тут О'Шонесси говорит: «Да, а что я с этого буду иметь?» Ну, они дают ему тысячу фунтов. Он, конечно, сразу соглашается. Но, когда он открывает дверь в клетку и видит эту красотку, его оттуда сразу выносит. - Англичанин смял банку из-под колы и бросил ее в корзину, скорчив физиономию, чтобы изобразить отвращение Пэдди. - И говорит он тут: «Святые угодники! Я не думал, что тут будет такое. Я бы лучше с гризли переспал». И тут…

- У нас тут один уже воевал с гризли, - заметил один из картежников. - Помнишь? Максимилиан Морген-штерн. Что с ним стало?

- Он проиграл, - сказал кто-то еще.

- Ну, слушайте же! - недовольно сказал англичанин. -Вы хотите дослушать до конца или нет? Короче, он не хочет этого делать. «Но тысяча фунтов, Пэдди!» - говорят ему. Тут ему показывают бутылку, смотрит он и облизывается. «Ладно, - говорит, - но только при одном условии». «Какое условие?» - спрашивают его. «Вы дадите мне слово, что детей будут воспитывать в лоне церкви».

- Да, я слышал такой анекдот, - сказал оператор. Прикончил свою колу, смял банку и бросил ее в корзину. Промахнулся.

- Эрнест! - сердито закричал мистер Мандала. Такую неряшливость этих уже нежеланных гостей он не мог вынести. Эрнест появился минут через пять. Вместе с ним пришел другой посыльный, Би-Джи. Оба выглядели обиженными.

- Я сто раз говорил вам, чтобы вы убирали вестибюль!- распекал их мистер Мандала. - Посмотрите сюда! Тут повсюду банки валяются! Пепельницы переполнены!

- Мистер Мандала, мы перетаскивали раскладушки в бассейн…

- Сначала вы уберите этот беспорядок! Затем уже покончите с раскладушками. Как бы там ни было, чего вы там тянули, когда я вас позвал?

Он осекся, когда сообразил, что слишком повысил голос. Некоторые газетчики смотрели на него. Эрнест и Би-Джи принялись подбирать банки, искоса поглядывая на него - один черно-лиловый, как слива, другой по-арабски золотисто-песчаный.

Мистер Мандала угрожающе посмотрел на них. Показал на часы в вестибюле.

- Время выписки, - раздраженно и с полным сознанием своей правоты провозгласил он.- Все, кто еще не закончил с выпиской, пожалуйста, сделайте это.

Некоторое время он был сильно занят, пока эти увальни подходили подписывать свои счета. Подъехали два больших грузовика с яркими изображениями Эн-Би-Эсовских павлинов на боках, загруженных доверху камерами и осветителями, и с полдюжины постояльцев забрались в них, набившись в кабины водителей. Эрнест, кончавший уборку, крикнул от дверей:

- Автобус в аэропорт! - и они вместе с Би-Джи выскочили наружу, чтобы закинуть чемоданы в автобус. Надо же, рассеянно подумал мистер Мандала, сейчас они куда веселее работают. Ну конечно же, это для них самые лучшие минуты за день - чаевые дают.

Наконец-то лесосплав начался. Последние постояльцы уезжали вместе с заехавшими за ними друзьями в мотели получше или пытались поймать транспорт. Кое-кто просто ушел. В отеле восстанавливалась привычная спокойная обстановка.

Иногда хорошо вот так спокойно посидеть, решил мистер Мандала, встал из-за стола, прошелся по уже пустому холлу, подобрал две причудливо смятые сигаретные пачки с дивана, вынул пустую банку из пепельницы.

- Идите перекусите, - сказал он Би-Джи. Затем обратился к Эрнесту: - Хотите колы?

- Не знаю, - безразлично сказал посыльный. Мистер Мандала достал из автомата пару банок, сам открыл одну и протянул ее Эрнесту. Уж он-то знал, как вести себя с чернокожими. Жестко, справедливо и дружелюбно -жестко и справедливо всегда, а дружелюбно - время от времени, чтобы показать, что вы считаете его таким же человеком.

- Банда психов, - сказал он, имея в виду своих уехавших постояльцев, а заодно и миллион этих дураков, что убивали время на берегу Банана-ривер. - Столько шума из ничего. Вы слышали все эти бородатые анекдоты?

- Я все-таки услышал один хороший, мистер Мандала, - сказал Эрнест, искоса посмотрев на него над краем банки. - Хотите послушать? Что вы скажете семифутовому марсианину с копьем?

- О Господи, Эрнест, этот анекдот все знают. Вы скажете ему «сэр», так? Я так и думал. Я-то думал, что должны появиться какие-нибудь новые анекдоты, но слышал только старые. Только поляков, евреев, католиков и прочих заменили на марсиан. Знаете, что я думаю, Эрнест? Я думаю, что появление этих марсиан ни на грош ничего ни для кого не изменило.

Эрнест допил колу.

- Мне очень не хочется с вами спорить, мистер Мандала, - кротко сказал он, - но, по-моему, для некоторых людей все же кое-что изменится. Для меня - очень даже изменится.

Глава двадцатая. Снова вместе

По крайней мере, все они снова были вместе, впервые после самого долгого на их памяти перерыва. Постоянное сокрушающее тяготение причиняло боль, пугающе изнуряло. Тем не менее, все марсиане выбрались из своих строп. Преодолевая боль, они ползли по стерильному полу к краю своего бассейна. Они лежали там, сплетаясь в узел тел, голов и лап.

Они понимали, что не одни. Они не могли видеть сквозь стену из зеркального стекла и потому совершенно не знали о том, что происходит по другую её сторону. А там лингвисты и дешифровщики пытались с помощью своих компьютеров и частотных анализаторов понять, как марсиане общаются друг с другом. Экзомедики, экзобиологи экзо-бог-знает-кто ломали голову над каждым звуком или движением. Марсиане все же знали, что там, за стеной, находятся человеческие существа, поскольку они могли ощущать слабое тепло, исходящее от их тел, но это не имело значения. Имело значение то, что они снова вместе, что они рядом, что они прикасаются друг к другу.

- Ууф, - проворчал марсианин по имени Эдуард. - Ну и место! Такое угнетающе-широкое… - единственной слышимой частью этой фразы было «ууф». Медленное раздувание брюха, гримаса, язык, на миг высунувшийся изо рта, показывая в неопределенном направлении и легкий, мягкий извив тела - и мысль выражена.

Гретель, чьи лапы, зафиксированные шинами, жестко торчали из груды тел, лизнула его, затем себя, затем застонала, что означало:

- Мне так тебя жаль - и себя тоже!

За этим последовал шквал лизаний и щекотаний - все соглашались с ее словами. Они некоторое время поговорили об этом, тихо напевая, извиваясь и толкая друг друга, но об этом они уже все сказали, да и предмет разговора не был приятным.

Боб снова предложил Гретель помочь снять с ее лап эти жесткие негибкие штуки, но Александр сказал, что люди сразу же наденут их опять, и Гретель лизнула его в

знак благодарности, но отказалась от помощи. Воцарилось молчание, пока всегда жизнерадостная Гретель не начала вспоминать, когда она последний раз ела, и все они вступили в общий разговор, делясь своими собственными приятными воспоминаниями - о еде, о сне в объятиях друг друга, о любви, обо всех этих приятных вещах, которые они так любили обсуждать. Марсиане снова медленно начинали ощущать себя счастливыми. Несмотря на страх, на чудовищное тяготение, на яркий свет вокруг, они снова были спокойны - ведь они были вместе, они общались, а разве не в этом смысл жизни?

Они почти засыпали, когда Александр встряхнулся и вяло протянул:

- Бедные люди. Мы никогда не видели, чтобы они говорили. Интересно, сколько из них умеют беседовать по-настоящему?

Вопрос был достаточно интересным, чтобы вся группа пробудилась - ненадолго. Они вопросительно толкались и ласкали друг друга, пока Дорис не подняла голову. Она лизнула пару ближайших боков, вздохнула, согнула лапу и мягко выдохнула по очереди в лицо каждому. Они сразу же поняли ее.

- Возможно, никто. По-видимому, им просто не о чем беседовать.

Путь домой

Глава 1

Джону Уильяму Вашингтону, которого шестеро друзей и старая воспитательница обычно зовут просто Сэнди, сегодня исполнилось двадцать два биологических года и одиннадцать месяцев. Сам он себя считает молодым человеком приблизительно двадцати двух лет от роду, хотя на борту хакхлийского корабля счет времени идет не по земным годам. Во всяком случае, возраст Сэнди не соответствует времени, которое прошло с момента рождения. Большую часть пути корабль летел с околосветовой скоростью, поэтому замедление времени сбило все часы с толку. Сэнди в прекрасной физической форме, исключая мелочи вроде частичной глухоты (но этот недостаток легко устраняется с помощью слухового аппарата, которым его снабдили хакхлийцы) и чересчур коренастой фигуры. При росте в пять футов и пять дюймов он весит целых двести фунтов. То есть столько бы он весил на Земле, а в поле притяжения корабля вес его увеличивается еще на тридцать процентов. У него хватает силенок, чтобы держать в вытянутой руке груз, равный собственному весу, но Альберт Эйнштейн был прав (в данном случае, как и во многих прочих) — все относительно. Среди экипажа гигантского звездолета Сэнди чувствует себя беспомощнее щенка, и у него есть второе прозвище, к которому товарищи прибегают, если сильно рассерчают на Сэнди, — Заморыш.

Во сне Сэнди послышался чей–то тоненький голосок, словно издалека кричавший: «Отпусти его, Сэнди—Заморыш, отпусти, кому говорят!». Это был не сон. Кричала Полли, подружка Сэнди по когорте. Тон был добродушный, но несколько нетерпеливый. Сэнди слышал ее плохо по простой причине — ночью слуховой аппарат опять выпал.

— У нас с утра работа! — заорала Полли, и от выдоха ее на макушке у Сэнди зашевелились волосы.

Выдох у Полли был кисловатый, но Сэнди он не казался противным. Он поспешил отодвинуться подальше. В когорте Полли была не самой крупной, но временами любила покомандовать.

Сэнди отпустил Демми, которого обнимал одной рукой, освободил Елену, которую обнимал другой, сел, потянулся и зевнул. Потом посмотрел вокруг и вставил в ухо слуховой аппарат. Когорта храпела вповалку на циновках в углу тренировочного зала. Нередко случалось, что по пробуждении Сэнди обнаруживал на собственной спине ножищу Основы(Основа — персонаж комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь». Остальные члены когорты также носят имена персонажей этой комедии: Лизандр, Елена, Титания (Таня), Ипполита (Полли), Деметрий (Демми), Оберон (Оби). (Прим. перев.)) или в собственном рту — клешню Титании. Но сегодня утром Сэнди оказался наверху и побыстрее спрыгнул на пол, пока не началась неизбежная утренняя потасовка.

Пока все плескались и вытирались, кто–то отправился за тележкой с завтраком. Завтрак был легким, ничего общего с громадными ломтями мяса и пригоршнями клубней, которые поглощались во время основной дневной еды, — всего–навсего бульон и вафли. Называлось это «молоком с печеньем». Хакхлийцы не совсем проснулись еще и потому почти не разговаривали. Играла утренняя музыка, так как тишину они ненавидели не меньше начальника земного аэропорта. Для когорты, разумеется, передавали особую, земную программу. Подпевая себе под нос «Битлз», исполнявшим «Yesterday», Сэнди вытащил из ячейки одежду и поцеловал фотографию мамы, приклеенную к дверце изнутри. Потом — ведь день был рабочий — поспешил к тележке с завтраком. Когорта быстро расправилась с горячим солоноватым бульоном, от которого шел вкусный пар, проглотила хрустящие вафли. Завтрак прошел без особых церемоний, в рабочие дни не оставалось времени на игры в «Кухню» или «Ресторан». Когда с едой покончили все, когорта поспешила к порталу. Резкий щелчок, пронзительный свист, басовитое «гуп!» — герметическая дверь открылась, и они вошли в переходник. Сэнди сглотнул слюну. Он почувствовал боль в ушах, хотя перепад давления от 1000 земных миллибар до 1200 хакхлийских не должен был более вызывать неприятных ощущений. Когорта, разумеется, даже не заметила разницы.

Пригнувшись, Оби смело прыгнул в коридор, быстро бросил взгляд в обоих направлениях.

— Чин Текки–то до сих пор не пришел! — радостно возвестил он. — Опаздывает! А вдруг у нас выходной?

— Вдруг, дерьмо твое полетит! — отрезала Полли и приказала: — Давай обратно, быстро! — Она шлепнула Оби по основанию короткого толстого хвоста.

— Жарко же! — заныл Оби, подставляя хвост Сэнди в поисках товарищеского утешения.

Ушибленное место надлежало зализать, и Сэнди уважил товарища. Полли права — это всем ясно. Нечего Оби совать нос в коридор без разрешения, ведь больше когорте не позволяли по собственному желанию покидать жилой отсек. Но всех возмущало стремление Полли командовать, кроме того, Оби и Сэнди были закадычными друзьями.

Полли взяла на себя труд прочесть короткую лекцию.

— На борту жарко по той простой причине, что навигаторы проложили курс вблизи местного светила, — строго пояснила она. — Чтобы корабль мог совершить маневр. Повышение температуры было неизбежно, к тому же она уже начала понижаться.

— Слава навигаторам! — рефлекторно провозгласил Оби.

— Слава и слава много раз! — эхом отозвалась Елена.

На самом деле Елена подлизывалась к Оби, предчувствуя недалекое уже время, когда у Оби начнется активная сексуальная фаза. Тогда удача амфилакса будет зависеть от Оби: отказ или приятное соитие.

Но Оби не обратил на нее внимания. Воспрянув духом, он вновь отважно выглянул в коридор и воскликнул:

— Сюда идет Май Тара!

Когорта гурьбой кинулась встречать ее. Особенно радовался Сэнди. Он сиял улыбкой до ушей, — какая неожиданная радость, вместо наставника пришла Май Тара! Он прыгнул ей на спину, едва Май Тара показалась в портале. Она тут же стряхнула его и сделала вид, что ужасно сердита.

— Шлезь ш меня! Што шлучилошь, Лишандр?

Сэнди испуганно вздрогнул. Она назвала его полным именем, значит, она в самом деле недовольна.

— Што это? Неприличное поведение для чета, которому вшкоре предштоит ответштвенная работа!

Чин Текки–то шегодня прийти не может. На работу ваш отведу я.

Вше за мной!

Сгорая от любопытства, когорта последовала за Май Тарой вдоль коридора. Вся когорта земной миссии обожала Май Тару, хотя только для Сэнди она была почти как мать. Так он ее воспринимал. Полное ее имя звучало так: «Хо—Май–ик пер Тара–ток 3151». «Хо» и «ик» имели отношение к семейной линии, «май» обозначало статус зрелой взрослой особи, но не принадлежащей к разряду Вышестоящих. «Тара–ток» — личное имя, а «пер» — возраст. Конец жизни был для Май Тары недалек, и Сэнди знал об этом, но старался не думать. Номер служил для того, чтобы отличать Май Тару от остальных особей–родственников, что–то вроде серийного номера партии оплодотворенных яиц, из которых появилась она на свет. Иногда Сэнди осмеливался назвать ее по имени — Тара–ток, — но формально, будучи членом когорты, еще юных особей, он обязан был обращаться к ней не иначе как Май Тара.

До высадки на Землю времени оставалось все меньше, и поэтому даже когорта Сэнди вынуждена была участвовать в общей работе на борту. Иногда приходилось собирать урожай: вытягивать из почвы пищевые растения, очищать от грунта клубни, отделять стебли от листьев. В период цветения когорта собирала соцветия или срывала округлые светлой окраски плоды, если наступало время созревания плодов. Выкапывание клубней было грязной работой, но после сбора урожая приходилось приниматься за работу погрязнее. После сбора урожая когорта готовила почву для следующего посева — выливала ведра жижи из отстойников, смешивала жижу с почвой. Чудесные хакхлийские растения были стопроцентно съедобны. Клубни, стебли, листья, цветы — любую часть можно было приготовить сотней способов. Но из почвы растения высасывали все, поэтому предварительно следовало питательные вещества в почву вернуть. Перед этим вещества, — разумеется, успевали побывать в мусорных контейнерах и пищеварительных органах членов экипажа и закончить цикл на днищах отстойников.

Но даже такая работа получше, чем чистить загоны хухиков, четвероногих с густым мехом, послушных и очень упитанных животных, дававших экипажу мясо. Хухики ростом не уступали Лизандру и отличались ласковым нравом, хотя воняло от них в самом деле изрядно. Особенно отвратно воняли их экскременты. Бывало, даже в момент загрузки — чтобы отправиться к забойщикам — какой нибудь хухик ласково терся о ногу Лизандра. Бывало, хухик нежно гладил мясистой короткой лапой самого забойщика, всего за миг до рокового удара. Хухики не были похожи на кошек или собак, которых Сэнди видел в земных телепередачах, но лучшего эквивалента домашним животным на корабле не было. Иногда Лизандр сожалел, что у него нет собственного хухика. Желание было неисполнимое, конечно, никто не разрешил бы держать домашних животных на борту гигантского звездолета.

Разве что с определенной точки зрения, сам Лизандр Вашингтон сошел бы за такого любимца.

— Побыстрее! Побыстрее! — подгоняла Май Тара. Когорта плелась следом, пользуясь любой возможностью сунуть нос в первый попавшийся отсек или коридор, томясь от неудовлетворенного любопытства. Когда–то им разрешалось бродить везде. Проходящие мимо хакхлийцы поглядывали вслед когорте — ведь это была группа земной миссии и потому купалась в лучах общего внимания. Не будь она подготовленной к высадке на Землю группой, никто не удостоил бы их лишним взглядом. По хакхлийским понятиям они были всего–навсего «четы», то есть взрослые, но еще весьма юные особи. При обычном положении вещей ни одному из них еще полудюжины лет не доверили бы серьезной работы, но положение вещей не было обычным. У когорты земной миссии не оставалось времени взрослеть и набираться ума–разума, и не за горами было время, когда им придется действовать. Поэтому остальные хакхлийцы относились к юнцам когорты приблизительно так же, как циничный японец второй мировой мог относиться к восемнадцатилетнему молокососу–камикадзе. Серьезная, даже жизненно важная задача, к выполнению которой готовили когорту, вызывала оп ределенное уважение, но дети остаются детьми, к тому же весьма бестолковыми детьми, с ветром в голове.

В это утро им пришлось оснащать ясли защитными сетками. Когда хакхлийский звездолет достигнет орбиты вокруг планеты по имени Земля, двигатели выключат. Все предметы на борту немедленно потеряют вес. И тогда без защитных сетей в яслях не обойтись, иначе новорожденные малютки–хакхлийцы, радостно прыгающие по отсеку, вышибут свои младенческие мозги при ударе о неумолимо твердые стенки.

— Сэнди, наверх! — скомандовал Деметрий после того, как когорта совместными усилиями оценила обстановку.

— Ты — самый легкий.

— Самое трудное — опять для меня, — пожаловался Сэнди.

Работающему в верхней части стены приходилось висеть на одной руке — хотя бы на одной, — а прочими конечностями ловить тяжелые шары свернутых эластичных волокон, которые подбрасывали снизу.

— И поделом! — зловредно проквакала Елена. — Давно пора нагрузить тебя настоящей работой!

Но поскольку после Сэнди Елена была самой легкой в когорте, ее заставили карабкаться на дальнюю стену и ловить свертки, которые будет ей перебрасывать Сэнди.

Чтобы время не пропадало зря, когорта организовала учебную игру. Игра называлась просто: «Вопросы». Поскольку идея принадлежала Елене, ей предложили выбирать категорию.

— Вторые имена, — вынесла решение Елена.

— Американских президентов? — осмелился предложить Основа.

Как правило, он держался застенчиво, тише всех в когорте. Кроме того, был самым толстым и самого маленького роста. Двигался он неуклюже, и, глядя на прыжки Основы, остальные покатывались со смеху. Но если Основа что–нибудь предлагал, к нему прислушивались, потому что опыт показал — предложения у него стоящие.

— Отлично! — с задором согласился Сэнди, поправляя слуховой аппарат, чтобы чего–нибудь ненароком не, пропустить. — Давайте я начну. Как насчет Герберта Гувера?

— Кларк, — сразу же ответил Демми. — Его второе имя Кларк. Герберт Кларк Гувер, 1929–1933. Он был президентом в период биржевого краха в 1929 году.

Крах привел к Великой депрессии, очередям за хлебом, безработице, уличным торговцам яблоками, появилась малая версия гольфа…

Полли запустила в него мотком.

— Нужно только имя сказать, — отрезала она. — Давай дальше.

Поймав моток, Демми гордо хихикнул и тщеславно прослезился. Он перебросил моток Сэнди, который одновременно следил за игрой и крепил петлю мотка к стержню на стене.

— Ладно. Например, Ричард Никсон, а?

— Милхаус! — выкрикнула Полли и выпалила заранее подготовленный вопрос «на засыпку».

— Кэлвин Кулидж!

Очень довольная собой, она несколько раз высунула язычок. Она была уверена, что поставила всех в тупик, но Основа обманул ее ожидания.

— Кэлвин — оно и есть! — заявил он, торжествуя.

— Его второе имя — Кэлвин. А звали его… звали его…

— Как же его звали? — потребовала ответа Полли. — Итак, ты на вопрос не ответил.

— Не, ответил? — заорал Основа.

— Нет, ответил!

— Тупая жирная корова! — прошипел Основа, гордившийся познаниями в английском и отличным выговором согласных.

— Ответил, и точка!

— Ничего подобного! Это я сказала, что его звали Кэлвин. А ты должен назвать остальные имена, иначе ты проиграл, и я снова начинаю…

Ухх! — Она охнула, потому что Основа прыгнул на нее, как тараном врезавшись треугольной головой прямо в живот.

О защитных сетках пришлось на время забыть.

Елена спрыгнула вниз и присоединилась к потасовке, но Сэнди остался на прежнем месте, высоко на стене. Потасовки «все против всех» или «каждый на каждого» особого вреда его товарищам не причиняли. Хакхлийцы, весившие раза в два больше Сэнди, по силам были вполне друг другу равны.

Другое дело — Сэнди: у него не было хакхлийской массы тела, не было кожи слоновой толщины, силы мышц для подобных развлечений тоже не хватало. Любой юный хакхлиец мог спокойно выдернуть из суставов руку или ногу Сэнди с легкостью влюбленного юноши, гадающего на лепестках маргаритки. И когда они были совсем детьми, до этого едва не доходило.

Нельзя сказать, что Лизандр Вашингтон был слабаком. На Земле никто не назвал бы его слабым, но хакхлийцы — случай особый. Они старались об этом не забывать, и даже если кто–нибудь выходил из себя, до физической расправы не доходило. Они старались держать себя в руках. Bo–первых, они прекрасно знали, что за этим последует. Во–вторых, хакхлийцам не было чуждо чувство благодарности. Члены когорты были по–своему благодарны Сэнди. Они были у него в долгу. Если бы не Лизандр Вашингтон, который нуждался в их обществе и которому требовались товарищи детства, пусть даже не люди, поскольку других людей на корабле не было, но настолько похожие на людей, насколько для хакхлийцев возможно, то все они, скорее всего, остались бы непроклюнувшимися яйцами в обширных криогенных кладовых корабля.

Пока шла потасовка, Сэнди соскользнул вниз и осторожно присел в углу за скамьей. От сражающихся его отделяли ряды пустых гнезд; ни один из малюток, которым предстояло занять гнезда, еще не появился из инкубатора. Сэнди был счастлив покинуть насест, и, поудобней устроившись, он вытащил блокнот и стило. Потом опустил голову пониже, чтобы в нее ненароком не угодил какой- нибудь пущенный в полете предмет, и принялся сочинять стихотворение.

Сочинение стихотворений — обычное занятие для хакхлийцев. Конечно, в счет не идут болваны, которых выводят для тяжелой работы вне корабля, для обслуживания двигателей в зоне жесткой смертоносной радиации. Все шесть членов когорты Сэнди довольно часто занимались сочинительством. Это был способ обратить на себя внимание, повыделяться перед остальными. Сэнди не остался в стороне от столь увлекательного занятия, но стихотворения он писал, как и остальные члены когорты, на хакхлийском, где вместо букв использовались иероглифы–идеограммы. В хакхлийской традиции внешний вид стихотворения был не менее важен, чем его смысл. Сэнди задумал нечто до сих пор невиданное — никто еще не писал хакхлийских стихотворений по–английски.

Он набросал черновой вариант, затем принялся располагать слова соответственно художественному замыслу. Вдруг со стороны входа раздался сердитый возглас:

— О, зловредные! Увиливают от общей работы! Вы не трудитесь вовсе, вы просто играете! Прекратить! Приказываю — наведите порядок!

Сэнди узнал голос — Май Тара вернулась. Охваченная гневом, она поднялась во весь рост, нависла над провинившимися. От негодования у нее даже началась слабая отрыжка. Она перешла на английский, от возбуждения неправильно выговаривая слова и шепелявя:

— Што ш вами штряшлошь? Почему вы ведете шебя, как хухики? Вы не приготовить мешто для младенцев!

Смущенно фыркая, когорта застыла на месте преступления. В самом деле, все перевернуто вверх дном. Половина уже поставленной сетки сорвана, и теперь сеть, ни на что не годная, свисала поперек пустых гнезд.

— Прости, Май Тара, — раскаиваясь, вздохнул Демми. — Это Основа — зачинщик. Он прыгнул на…

— Меня не интерешовать Ошнова! Мне нушно, мои люди вешти хорошо, не вешти плохо! Теперь убирать вше и быштро делать работу!

* * *

Три двенадцатых рабочего дня были позади, когда когорта вернулась в свой жилой отсек и Май Тара приказала Сэнди отправляться на примерку» Он изрядно проголодался — вся когорта проголодалась, — но Май Тара — это Май Тара. Многие годы Сэнди считал ее самой умной и самой доброй в маленьком мире корабля. Он до сих пор так думал, и, подчиняясь внезапному, непонятно откуда возникшему желанию, он задал вопрос, часто не дававший ему покоя:

— Май Тара, а ты когда–нибудь станешь Вышестоящей?

Май Тара ошарашено посмотрела на него.

— Лишандр! Што за идея! Я не рошдена Вышештоящей, правильно? Ешли я не рошдена, то не могу быть!

— Не можешь?

— Нет, не могу, Видишь ли, прешде чем яйцо проклюнетшя, ш ним работают ученые. Вот пошему твоя когорта легко проишношить вше эти шуткие «эш» и так далее…

— Это мне известно. Кто же об этом не знает? — не успокаивался Сэнди.

— Ну вот, мне прошто не были приданы шерты Вышештоящего. Мудрошть, ум…

— Но ты ведь так умна и мудра! — возразил верный воспитанник Май Тары.

— Для шебя — да, — сказала Май Тара. Она была тронута.

— Ты хороший мальшик. Но у меня нет генов, положенных Вышештоящему, верно? Так и надлежит быть. Я шцашлива. Я делаю важную работу. В этом иштинное шцаштье, Лишандр, — делать работу, для которой ты преднашначен, и делать ее как мошно лутше.

— Какую именно важную работу?

— Что ты имеешь в виду, Лишандр?

— Ты сказала, что делаешь важную работу. А я думал, что ты просто заботишься обо мне, воспитываешь.

— Ну, разве это не важная работа? Ты ведь очень важен, Шэнди. Больше таких нет на корабле, как ты, и поэтому ты очень ошобый. А теперь займемшя твоим гардеробом, ладно?

Она подалась вперед и всеми четырьмя противостоящими большими пальцами ухватила рычажки управления дисплеем. На экране начали стремительно сменять друг друга изображения мужчин–землян в разнообразных одеждах.

Нелегко было окончательно выбрать для Лизандра костюм, в котором ему предстояло отправиться выполнять задание на Землю — похоже, что обычаи людей в отношении одежды то и дело менялись. Хуже того, земные телестанции имели привычку транслировать исторические фильмы, что сбивало с толку, и, что еще хуже, некоторые фильмы принадлежали к золотой классике киноискусства, и не удавалось обнаружить каких–то намеков на время, когда эти фильмы были выпущены на экран. Римские тоги исключались, в этом хакхлийцы были уверены. А также шляпы с плюмажем и шпаги. Более–менее безопасным вариантом казались деловые костюмы, но… какого покроя? Двубортные или однобортные? С широкими или узкими лацканами? А галстук? А твердые стоячие воротнички? Брюки с подворотами или без? Как быть с жилетом? А если и быть жилету, то какому — в тон пиджака или, наоборот, красного или желтого цвета, или клетчатому?

Затем возникала досадная проблема материала. Из чего изготовить костюм? На лучших телеизображениях хорошо были видны расцветки и даже текстура поверхности, но оставались тонкости, вникнуть в которые не мог ни один из ученых звездолета. Мудрейшие из них, тщательно исследовав почти столетний запас телепередач, многое выяснили, многое вывели путем умозаключений, путем сравнений и сопоставлений, но ни один не мог сказать наверняка, имеет данная разновидность одежды подкладку или нет, ткань двойной плотности или одинарной, и, наконец, каким образом отдельные части скрепляются вместе. Для Сэнди эти вопросы были куда существеннее, чем для прочих членов когорты. Его шестеро постоянных товарищей–хакхлийцев носили земную одежду, по крайней мере, некое подобие ее — шорты, соответствующим образом приспособленные к длиннющим толстенным суставчатым ногам хакхлийцев, курточки с короткими рукавами и даже шапочки. Туфли исключались — слишком длинные были у хакхлийцев ступни, но время от времени друзья Сэнди с удовольствием надевали что–то вроде сандалий". Лизандр же, с другой стороны, постоянно одевался по–человечески. Его даже принудили упражняться в так называемом «повязывании галстука», что он и делал перед зеркалом, копируя мужчин, которых видел в фильмах. Но сейчас предстояли муки выбора костюма, и к этому Сэнди был плохо подготовлен.

— Не могу я эти штуки надевать! — воскликнул он. — Как же я буду испражняться?

— Ученые полагают, что лутше вшего шнимать предварительно штаны, — успокоила его Май Тара. — Ты научишься, Лишандр, научишься.

— Но я ведь буду выглядеть как идиот!

— Ты будешь выглядеть отшень симнатищно, — пообещала Май Тара, вводя в машину последние данные. — Земные шамки оближут твой яшык, обещаю.

Сэнди для вида нахмурился, но сердце вдруг прыгнуло и завилось сильнее, а Май Тара, закончив выбор одежды, приказала:

— Теперь, приготовшя к дневному приему пищи…

…Поскольку тележка с обедом еще не прибыла, когорта

затеяла игру в баскетбол, чтобы чем–то себя занять, а так же немного сбросить напряжение, вызванное бурной работой юных желез, внутренней секреции.

Их собственная версия баскетбола не полностью соответствовала установленной. Игроков с каждой стороны было только трое плюс один судья, хотя, пока Лизандр не покончил с трудами по выбору гардероба, им пришлось обходиться вообще без судьи. И мяч отскакивал при ударе не совсем так, как на трансляциях встреч «Никс» и «Лейкерс», и места для площадки установленных размеров тоже не было и в помине. Но, старались как могли. Сэнди Вашингтон пытался почаще побуждать друзей сыграть в баскетбол, потому что баскетбол был единственной игрой, где Сэнди удавалось взять верх над хакхлийцами — они были сильнее, а он — проворнее.

Он уговорил Оби взять на себя роль судьи — задача довольно простая, потому что Оби не особенно любил баскетбол, — и ринулся в гущу схватки. Играть было не так здорово, как раньше, когда когорту земной миссии еще не изолировали от других молодых хакхлийцев, с которыми они вместе выросли, и когда команды, случалось, насчитывали по дюжине игроков на каждой стороне. Но все равно игра была отличная. Корабль успел немного остыть — они миновали земное Солнце, использовав его притяжение, чтобы затормозить звездолет. Для Сэнди это было и хорошо, и плохо. С одной стороны, хорошо — остальные члены когорты не так обильно потели, с другой — теперь они не так быстро уставали.

Сэнди же утомился быстро. Он вышел из игры задолго до прибытия тележки с дневной едой. Пока игроки перестраивались, а Оби занимал место на площадке, к Сэнди, хромая, подошла Полли. Она терла свое могучее бедро в том месте, где Оби, вступая в игру, дал ей пинка.

— Он ушиб меня, — пожаловалась Полли.

— Ты ведь тяжелее его. Врежь ему как следует, — посоветовал Сэнди.

— Что ты! — тон у Полли был потрясенный.

Она не объяснила почему, но в этом не было необходимости: всем и без того уже было видно, что Оби приближается к активной сексуальной фазе, поэтому у Полли — очевидные причины сохранять добрые отношения с Оби.

— Послушай, ты все равно не играешь, так почему бы не сходить тебе за тележкой?

— Я вчера ходил. Сегодня очередь Елены.

— Но ведь тогда прервется игра, — раздраженно возразила Полли.

— Ну и пусть, — ответил Сэнди, отворачиваясь.

Он отправился в угол смотреть телевизор, где у него был собственный монитор. Как правило, во время еды когорте разрешалось смотреть любые передачи на выбор — главное, чтобы они были на английском языке: для практики. Старый фильм, выбранный Сэнди, назывался «Алый цветок». Нельзя сказать, что фильм был из числа его любимых, и в смысле образования он тоже мало что давал Сэнди. Костюмы у героев были совсем не те, что нужно, и ни один из ученых на борту звездолета не взялся бы точно определить, кто с кем воюет в этой запутанной драме из времен Французской революции. Но Сэнди с интересом просматривал запись снова и снова, потому что это был фильм о шпионе. А ведь, в конце концов, именно эту роль предстояло исполнять Сэнди — так задумали хакхлийцы.

Глава 2

На борту громадного межзвездного корабля находится 22 000 живых хакхлийцев и только один человек по имени Сэнди Вашингтон. Поэтому иногда ему кажется, что хакхлийцев чересчур много, а он — один–одинешенек. Хотя нельзя сказать, что он одинок. Кроме того, Сэнди — самое маленькое живое существо на борту среди взрослых особей, если не брать в расчет дающих мясо хухиков. Взрослый хакхлиец достигает массы от 350 до 750 фунтов, в зависимости от возраста и жизненного назначения. Например, рабочие энергоустановок и техники наружных систем не уступают в размерах самым старым из Главных Вышестоящих, хотя по профессиональным причинам очень редко живут так же долго. Все хакхлийцы похожи друг на друга строением тела — короткие подвижные передние конечности, длинное вытянутое лицо, напоминающее морду овчарки–колли, громадные задние конечности, могучие, как у кенгуру. Тем не менее особо специализированные разновидности отличаются более сильными руками или имеют хвост покороче, или у них вообще нет хвоста. На ладони у хакхлийцев три пальца плюс два противостоящих больших, а вдобавок — коротенький толстый палец с твердым когтем, прозванный «помощником». Рука весьма напоминает человеческую, только из основания ладони торчит «помощник». Если на борту корабля хакхлийцы разных профессий отличаются друг от друга внешне, то на родных планетах хакхлийцев существует во много раз большее разнообразие подвидов — частью благодаря тому, что требования жизни здесь несравнимо разнообразнее, частью потому, что хакхлийцев слишком много. В общей сложности на планетах родной системы и в двух ближних колонизированных системах население достигает триллиона с лишком особей. Но на борту корабля об этом триллионе знают лишь косвенно — никто никогда не видел хотя бы одного хакхлийца из этого триллиона, да и ни один из жителей родных планет не видел корабля, — с тех пор как 3000 земных лет назад корабль отправился в полет.

Тележка с едой прибыла задолго до конца фильма, до счастливой душещипательной концовки (беглецы в безопасности, Лесли Говард торжествует победу, Девушка Его Мечты тает как воск в его объятиях). Сэнди старался держаться в стороне от товарищей, бросившихся к тележке с обедом. Он так и не научился есть «как следует», и друзья по когорте с сожалением заключили, что Сэнди безнадежен. Он никогда не научится правильно питаться. Доказательством тому была робость, с которой Сэнди приблизился к тележке, потому что истинный хакхлиец не просто ел, но жрал.

Когорта Сэнди набросилась на еду с наслаждением. При этом, шуму они делали более чем предостаточно. Пока Сэнди деликатно отщипывал кусочки от своего ломтика, его друзья откусывали с жадностью громадные куски, сдирая их с туши, запихивали в рот пригоршни клубней и ароматизированных вафель. Вытянутые мощные челюсти с хрустом перемалывали пищу. Мышцы глоток ритмично сокращалась, проталкивая еду вниз. Сэнди видел, как едва пережеванные комки пищи, догоняя друг дружку, поспешно опускаются в желудки. Сэнди на всякий случай не выставлял слишком открыто жалкие ломтики, которые он для себя отрезал — хотя, как правило, никто из хакхлийцев на эти крохи не посягал. Между делом хакхлийцы втягивали себя изрядные количества бульона, подаваемого к обеду — что–то вроде пахнущего рыбой консоме, в котором плавали кусочки, вафель. Шум при этом стоял такой, будто одновременно работала дюжина отсасывающих насосов у отстойника.

Ничего, напоминающего обеденную беседу, в обычаи хакхлийцев не входило, разве что реплики вроде «Эй, дайка мне чашку с бульоном! Поживее!» или «Куда! Это мой кусок!». Сэнди даже не пытался завести разговор. Он просто сидел и терпеливо пощипывал кусочек мяса, ожидая, пока сойдет на нет приступ обеденного безумия. Через несколько минут он начал стихать. Еда опустилась в предназначенное ей место — в хакхлийских желудках. Система кровоснабжения направила основной поток к органам пищеварения, дабы, удовлетворить потребности в немедленной переработке поглощенного материала. Челюсти задвигались медленнее, хакхлийцы перестали жевать ртом, взгляд стал отсутствующим, конечности обмякли, и минут пять спустя все товарищи Сэнди к когорте растянулись на полу, потеряв контакт с реальностью, словно оглушенные, — наступил послеобеденный транс.

Сэнди вздохнул и не спеша подошел к тележке с едой. Среди руин ему удалось отыскать приличных размеров кусок, мяса хухика — кто–то его надкусал, но проглотить не успел — и пару пригоршней ароматизированных бисквитов.

Собрав все, что он мог унести в руках, он побрел в личную учебную кабинку, чтобы мирно завершить обед. Пока хакхлийцы переваривали пищу, Сэнди не оставалось ничего другого как завиться любимым делом. Он решил посмотреть фильм.

Любимое занятие Лизандра Вашингтона было и самым важным, поскольку речь шла о старых телевизионных трансляциях с Земли. В его обязанности входил просмотр этих записей. То же самое делали и остальные члены когорты, потому что именно таким способом они изучали обычаи и язык людей. Кроме того, занятие это очень ему нравилось. А приятнее всего было смотреть передачу, свернувшись калачиком под боком у Тани, или Елены, или даже Полли, если та была в добром расположении духа, наслаждаться запахом чешуйчатой кожи и теплом их тел, которые градусов на десять были горячее, чем у Сэнди. Вместе просматривали они документальные ленты, программы новостей — этого требовали инструкции, — но если имелся свободный выбор, то включали что–нибудь вроде «Я люблю Люси», или «Друзья мистера Пиперса», или «Положитесь на бобра», Качество записей оставляло желать лучшего. Записаны передачи были с расстояния в десяток световых лет, в сущности, были они как раз теми электронными следами, которые засекли недремлющие сканеры корабля, и именно благодаря им хакхлийцы узнали о существовании разумной жизни на планете в системе звезды класса G2. Разумной жизни, создавшей технологическую цивилизацию.

Старые семейные комедии ситуаций — отличное развлечение, но они всегда наводили на Сэнди легкую грусть. Он задумывался о том, какой была бы его жизнь, если бы он родился и вырос на Земле и вместо хакхлийцев у него были обычные друзья — земляне. Играл бы он в «бейсбол»? (На корабле бейсбол исключался) Не было места. Игроков тоже не было. И притяжение было слишком высокое, чтобы подавать мяч на манер Дьюка Снайдера или Джо Димаджио.) И «торчал» бы он с «приятелями» в «кафе», потягивая «солодовый коктейль»? Что такое «солод» или «солодовое молоко»? (Хакхлийские эксперты не пришли к единому мнению даже насчет того, сладкий это напиток или кислый, не говоря о том, что ни один из поваров звездолета никогда не приготовил бы такого напитка.) И у него, может быть.. скорее всего… была бы «девушка»?

Вот этот вопрос более всего занимал мысли Лизандра. Встречаться с девушкой! Дотрагиваться (прикосновение должно быть «как ожог», как «электрический удар» — неужели это приятно? Но, судя по фильмам, получалось что так), целовать (поцелуи слаще вина! А что же это за штука — «вино»?) и даже…

Ну, в общем, заниматься тем, чем занимаются люди в фазе сексуальной активности. Что именно они делали — об этом у Лизандра были достаточно смутные представления. Что делают хакхлийцы, ему было известно; он неоднократно наблюдал за соитиями членов когорты. А люди? Они то же самое делают? К сожалению, выяснить не представлялось возможным. Если на Земле и были порнографические телеканалы, приемники звездолета не засекли ни одного. Земные особи женского и мужского пола целовали друг друга — это ясно.

Целовались они весьма часто. Еще они раздевали друг друга. Ложились вместе в постель. Иногда накрывались с головой простыней или одеялом и под прикрытием довольно много и активно двигались… но ни разу не откидывали покрывала, чтобы стало ясно, чем же вызваны все эти подпрыгивания и перекатывания.

Каждую ночь Лизандру снились сны. Почти все одинаковые. Земные женщины в избытке населяли эти сны, и женщины эти знали, что нужно делать… и делали. Правда, пробудившись, Сэнди никогда не мог припомнить, что же это было.

Рано или поздно, как обещали Вышестоящие, Лизандр окажется на Земле, где столько зрелых, в самом соку женских особей. Лизандр с трудом сдерживал нетерпение.

Сэнди выключил экран — он смотрел фильм под названием «Иисус Христос — суперзвезда», и фильм слишком напоминал головоломку, чтобы смотреть его одному. Из личной ячейки он вытащил фотографию мамы и внимательно посмотрел на нее. Какая она красивая! Стройная, светловолосая, с голубыми глазами, такая милая…

Сэнди немного тревожила одна вещь — хотя в фильмах мужчины часто носили с собой фотографии матерей и в особо волнующие моменты созерцали их изображения, но еще ни в одном из фильмов Сэнди не замечал, чтобы матери этих мужчин были сфотографированы обнаженными. Эту загадку не мог разрешить ни один из товарищей по когорте, и даже ученые, посвятившие целую жизнь исследованию обычаев землян, были бессильны помочь Лизандру. Сэнди в этом факте чудилось некое несоответствие. Что–то здесь было неправильно, как ему казалось.

И другая вещь сбивала с толку: когда он смотрел на изображение матери, такой открытой, такой зовущей в своей наготе, ему являлись непрошеные и возбуждающие мысли, которые — Сэнди почти был в этом уверен — в данной ситуации были невозможны.

Он не понимал, почему так получается. В чем здесь дело. Но сегодня он тоже едва ли откроет эту тайну, решил Сэнди. Покончив с едой, он отнес недоеденные остатки на тележку, напоминавшую сейчас поле после побоища, и вернулся в кабинку, чтобы продолжить работу над стихотворением.

Сэнди сам не заметил, как задремал. Он узнал об этом, лишь когда его разбудил Оби.

— Да, ты становишься истинным хакхлийцем, — одобрительно сказал Оби.

— А что это у тебя?

— Так, ничего. Просто стихотворение. — Сэнди прикрыл листок.

— Да ладно, дай–ка взглянуть. Мы же тебе наши всегда показываем.

— Я еще не закончил, — запротестовал Сэнди, вскакивая. Вскочив, он увидел, что к ним, тяжело переваливаясь, направляется раздраженная Полли.

— Лизандр, — обвиняюще заявила она, — ты не прибрал после еды. Так того и гляди у нас появятся жуки–паразиты, и придется их выводить, а значит, завести гнездо сторожевых пчел.

Такая несправедливость поразила Сэнди.

— Почему ты меня обвиняешь? Почему именно я всегда должен убирать?

— Потому что только ты не спишь после еды, только ты! Тебе это известно.

— Ну и что? А сегодня я спал. Не было у меня времени убирать.

— А стихотворение написать — было, — заметил предатель Оби. Он повернулся к Полли. — И не хочет его показывать. Говорит, оно еще не закончено, хотя мне показалось, что оно вполне уже готово.

— Посмотрим, что ты там написал, — командирским голосом объявила Полли и многозначительно свела и развела большие пальцы, словно щипала воздух.

Возмущенный Сэнди покорился и передал ей листок, а тем временем остальные члены когорты, зевая и потягиваясь, в беспорядке направлялись к ним.

О мой

почти забытый

родной земной дом!

Мечтаю о тебе изо дня

в день! И по ночам ты

мне снишься! И я не до–ждусь, когда почувст–вую под ногами

тебя, о Земля!

И у

тебя есть

хорошенькая

старая лу–на.

— Я попытался написать хакхлийское стихотворение по–английски, — нервно пояснил автор произведения.

— Гм, — сказала Полли, ничем кроме этого междометия не выдав своего мнения.

— По–моему, довольно сложная задача, — заметил Основа.

— А может, не стоит время тратить, — вставила Елена. — Все равно настоящего стихотворения не получится. Эти крошечные иероглифы — они такие гадкие на вид!

— К тому же, — добавил Оби, стукнув по блокноту кулаком, — картина у тебя получилась неверная. — Оби специализировался по астрономии. — Пропорции не соблюдены. Луна должна быть намного меньше.

— Тогда не поместились бы слова, — начал защищаться Сэнди.

— Тогда Землю следовало в размерах увеличить, вот и все. И обе планеты слишком сплющены на полюсах. Они у тебя больше на Юпитер похожи.

— Это же стихотворение, а не урок астрономии, — фыркнул Сэнди.

— Да, — согласилась немилосердная Полли, — но изображение должно быть правильным. К тому же, как может Земля быть «забытой»? Ты не можешь ее забыть. Ведь ты там не был и поэтому ничего не помнишь, и забывать тебе нечего, верно? Ведь твоих родителей подобрали в космосе.

— Это поэтическая вольность, — упрямо сказал Сэнди.

Полли укоризненно стрельнула в него гибким языком.

— Никто не давал поэтам права искажать факты, — сообщила она. — По крайней мере, хакхлийские поэты такого себе не позволяют, а если на Земле подобное принято, то какая разница, верно? Ну, хватит об этом! Голосую за просмотр фильма, пока не придет Май Тара.

Но фильмы, которые предпочитала когорта, были не по вкусу Сэнди. Фильмы эти были о войне, терроризме и прочих кровавых страшных вещах, которые земляне, как известно, проделывали друг с другом в двадцатом веке. Когда вернулась Май Тара, спор едва не перешел уже в ссору. Май Тара остановилась в дверном проеме. В это время Основа обвиняющим тоном заявил, обращаясь к Сэнди:

— Я думаю, что все твои земные правители — дураки.

— Ты просто ничего не понимаешь, — упорствовал Сэнди, мрачно нахмуря лоб. — Вероятно, они так поступали, потому что были на то причины.

— Какие причины, Сэнди? Чтобы убивать друг друга? Разрушать фермы, когда у обеих сторон недостает еды, чтобы выжить? Отравлять землю, воду, воздух? Разве это мудрые правители, специально выращенные и обученные, как наши хакхлийские Вышестоящие? Ты когда–нибудь видел на корабле что–нибудь столь же возмутительно жестокое и бессмысленное? Ты видел, чтобы пастухи хухиков нападали на рабочих наружных систем?

— Если бы пастухи напали, от них остались бы рожки да ножки, — вмешался в спор Оби. — Эти ребята–пустотники — здоровые парни!

— Не в этом суть! Суть в том, что ничего подобного на борту корабля не может произойти. Хакхлийцы не ведут себя так бессмысленно!

Сэнди упорно стоял на своем, продолжая защищать земные правительства.

— Куда проще управлять несколькими тысячами, чем несколькими миллионами.

— В самом деле? Вот как? — Основа ехидно высунул и спрятал язык.

— Ну, а на наших родных хакхлийских планетах, где живут тысячи и тысячи миллионов, — там случается война? Слышал ли ты о подобном?

— А я понятия не имею, что на родных хакхлийских планетах творится, — воинственно заявил Сэнди. — И ты тоже. Когда корабль проводил последний сеанс связи?

Пожалуй, на этот раз он зашел слишком далеко. Даже его друг Оби возмущенно дернулся, а Май Тара ахнула:

— Шэнди! Как мошно?

— Но это правда, — сказал он и прикусил язык. Его мало трогали чувства товарищей по когорте, но Май Тару он любил всем сердцем.

— Дорогой Лишандр, — сказала она строго. — Не штоит в таком легком тоне упоминать трагедию нашей иштории. Ты забыл, чему тебя учили?

Он раскаянно взглянул на нее.

— Прости меня, Май Тара.

Он прекрасно знал, что все как один хакхлийцы на борту звездолета оплакивали в душе тот давно ушедший в историю день, когда прежние Главные Вышестоящие после долгих и горьких раздумий вынесли решение: продолжать экспедицию несмотря на потерю связи с родными хакхлийскими мирами.

Оби сказал примирительно:

— Сэнди немного нервничает, ведь приближается время его высадки на Землю. Он даже стихотворение об этом сочинил.

— Правда? Покажите мне, — попросила Май Тара.

Прочитав стихотворение, она заключила Сэнди в объятия своими коротенькими, толстыми ручками и лизнула его в знак любви.

— Просто превошходное штихотворение, Лишандр. Можно один экшемпляр для меня? О, благодарю! Шохраню у шебя в гнезде до конца швоих дней. Но теперь пора братшя за работу. Начнем ш работы в парах, как обычно. Лишандр, ты будешь работать ш Полли. Поговорите о рельшовом ушкорителе.

Семеро членов когорты земной миссии имели перед собой нелегкую задачу — изучение целой планеты, ее языков, обычаев, экологии. Вдобавок к этому — все, что обязан, как правило, изучить юный хакхлиец, чтобы стать полезным членом общества. Вдобавок еще и зубодробительные уроки по специальности. Демми занимался агрономией. Основа — химией аэрозолей и пищевых продуктов. Полли изучала пилотирование летательных аппаратов и магнитную инженерию. Таня — генетическое конструирование. Оби — астрономию и межзвездную навигацию.

Елена — витрификацию, кристаллообразование и клешневидные соединения.

В определенном отношении Сэнди было легче других, ему надлежало обучаться всему понемногу на случай, если во время земной миссии когорта потеряет кого–то из членов, и тогда Сэнди мог бы его заменить. Но учиться ему приходилось больше остальных, потому что первый контакт с людьми Земли должен был осуществить именно он и он обязан был знать, что ему надлежит делать и что говорить.

Полли не вызывала у Сэнди восторга как партнер, потому что, если Сэнди медленно усваивал урок, она быстро раздражалась и становилась грубой. Как только они уединились в кабинке Полли, она скомандовала, пустив слезу в предвкушении неверного ответа:

— Объясни назначение рельсового ускорителя!

— Ладно, — покорно согласился Сэнди. — Только не щипаться, договорились?

— Возможно. Начинай.

Сэнди присел немного в стороне от нее на корточки и начал:

— В обмен на все полезное и доброе, что сделают хакхлийцы для людей Земли, мы попросим лишь несколько услуг. Например, мы попросим помощи в пополнении наших запасов, при этом земляне отдадут нам сырье, не имеющее для них особой ценности. Нам нужен кислород, углерод и водород — в особенности водород. Чтобы доставить сырье на орбиту, ты расскажешь, как построить наклонный рельсовый путь с магнитным ускорением, который будет разгонять цистерны с водой и твердым углеродом, — земляне называют его «уголь» — и забрасывать на орбиту нашего корабля.

— Зачем нам сырье?

— Топливо, — быстро ответил Сэнди. — Топливо для посадочного модуля, двигатели которого сжигают перекись водорода и алкоголь, а дополнительное количество водорода требуется как рабочая масса для основных двигателей, Рассказать, как работает рельсовый ускоритель?

— Вот именно, Заморыш, расскажи–ка мне, как работает ускоритель. С подробностями и без ошибок.

Сэнди отодвинулся еще чуть дальше, склонил голову набок, прислушиваясь к доносившейся снаружи музыке. Одна из его любимых земных песен называется «Мужчина, которого люблю». Сэнди тут же представил земную женщину, как она поет эту песню ему, Сэнди, — он ничего не мог поделать со своим воображением, но промолчал, потому что Полли, тут же велела бы музыку выключить.

— Рельсовый ускоритель нужно построить вблизи земного экватора, чтобы использовать вращение планеты как дополнительную…

— Вращение не такое уж быстрое, — с презрением вставила Полли. Хакхлийский корабельный день длился всего семнадцать с хвостиком земных часов.

— Да, но зато сила притяжения составляет семь двенадцатых нормальной, — отметил Сэнди, — что облегчает запуск. Длина ускорителя составит шесть так называемых «миль», высота верхней точки — две мили. Лучше всего построить ускоритель на «западном» склоне какой–нибудь горы. На расстоянии одной двенадцатой от одной двенадцатой мили друг от друга будут расположены магнитные обручи, которые будут включаться последовательно. Магниты будут оснащены сверхпроводящими обмотками и, скорее всего, потребуют сооружения целой электростанции, чтобы питать…

— Но только не атомной электростанции. Нам ни к чему поощрять развитие атомных технологий.

— Полли, — осторожно заметил Лизандр, — речь идет о моем народе, а не о хухиках. Они поступят, как сочтут нужным. — Он откинулся назад, стараясь уйти от угрожающего взмаха клешнеобразной ладони, но от щипка его спас оклик Май Тары.

— Конец периода! Шмена партнеров! — приказала она. — Лишандр, переходи к Оберону. Урок аштрономии.

К концу восьмой двенадцатой дня когорта изнемогла и была готова приступить к вечернему «молоку с печеньем».

Но тем не менее Май Тара не дала им расслабиться. По ее приказу когорта принялась отрабатывать ситуацию «Посещение закусочной». Демми и Таня сегодня работали за стойкой, а остальные, захватив «деньги», выстроились в очередь делать заказы.

— Чизбургер, маленькая порция жареной картошки, молочный коктейль с ванилью, — заказал Сэнди, в уме подсчитав стоимость и выкладывая два «доллара» и семь «двадцатипятицентовиков».

Демми бросил на него сердитый взгляд.

— Ты должен дать мне три «доллара» и три «четвертака», — пожаловался он, но Сэнди не уступил.

— Хочу от мелочи избавиться, — объяснил он. Он слышал эту фразу в одной телекомедии и запомнил. Деметрий раздраженно почесал большими пальцами живот, но принял деньги, посчитал и выдал двадцать два «цента» сдачи.

— Я тоже от лишней мелочи хочу избавиться, — сообщил о», пустив от радости слезу.

Но это была нечестная игра. Работающие за стойкой не должны избавляться от мелочи, в этом Сэнди был вполне уверен. Но ссориться с Демми ему не хотелось, поэтому он перенес поднос к столику, присел и осмотрел еду. «Гамбургер» — в порядке, просто–напросто перемолотое мясо хухика. «Сыр» — другое дело. Из гастрономических телепередач удалось выяснить, что «сыр» — нечто такое, что получают путем свертывания молока, с которым затем производят определенные операции. Но не удалось установить, какие именно микроорганизмы действуют на молоко, и поэтому, как всегда, Сэнди с опаской приподнял ломтик «сыра», отложил в сторонку, на край тарелки. «Булочка» была, конечно, не настоящая булочка — все попытки испечь что–то съедобное из молотых карбогидратов заканчивались провалом. Булочку изображал подогретый кусок клубня в форме хоккейной шайбы — не так уж плохо. «Жареный картофель» — ломтики из клубней, приготовленные в кипящем жире, и Сэнди к ним даже пристрастился. (Он никогда не утруждал себя возней с приправами, с «кетчупом» и «горчицей». Что бы они собой ни представляли на самом деле, хакхлийские заменители были ужасны.)

«Молочный коктейль» — вот камень преткновения. Делали его из молока хухиков, это ясно. Остальные компоненты вычислению не поддавались. На этот раз вкус у коктейля, к сожалению, очень напоминал вкус «сыра».

Сэнди с усилием проглотил коктейль, надеясь, что его не стошнит. После столь легкой закуски хакхлийцы не отключались в желудочный транс, что хорошо. Едва они покончили с едой, пришел их основной наставник Чин Текки–то. Полли храбро предъявила ему сочинение Лизандра — прежде чем наставник успел обратиться к группе. Чин Текки–то не сделал ей выговора. Похоже, он был в прекрасном настроении и даже похвалил стихотворение.

— В самом деле, неплохое стихотворение, Лизандр. То есть принимая во внимание, что написать хорошее стихотворение на плохом языке крайне трудно. Тем не менее, — продолжил он, — я не для этого прервал ваш вечерний прием пищи. Сегодня утром я не мог быть с вами, потому что разрабатывались окончательные планы вашей миссии. И скоро вам предстоит встреча с Главными Вышестоящими! — (Когорта радостно зашумела, так как еще никому из них не выпадал случай увидеть Главных Вышестоящих.) — А пока — вот ваши «часы».

— Часы? — с сомнением переспросила Полли, но наставник уже раздавал металлические кружочки на ремешках. Когорта с любопытством их разглядывала.

— Их носят на руке, чтобы узнавать время, — объяснил Наставник. — С этого момента вы будете жить по земному времени. Исследовательская секция сообщила мне, что в районе посадки сейчас так называемое «двенадцатое июля, среда», «двадцать три минуты пятого «утра». Часы поставлены соответственно. — Он сделал паузу, пока когорта изучала циферблаты, и добавил тихо: — В понедельник, двадцать четвертого июля, вы высадитесь на поверхность Земли.

Глава 3

размеры хакхлийского звездолета и не снились земным * космическим кораблям. Он едва ли уступает по размерам морским супертанкерам двадцатого века. Форма его напоминает толстый цилиндр: 1100 футов в длину и 450 футов в поперечнике. Соответственно объем его приблизительно 175 000 000 кубических футов, две трети которого занимают хранилища топлива и двигатели, разгоняющие корабль до межзвездных скоростей. Средняя плотность корабля не многим меньше плотности воды, потому что очень много пространства отведено водороду. Если бы корабль осторожно поместили на поверхность земного океана, он остался бы на плаву. На каждого обитателя корабля (22 000 хакхлийцев и Сэнди Вашингтона) приходилось в среднем по тысяче кубических футов, но сюда входило не только жилое пространство (которое все равно приходится преимущественно делить с товарищами), но и место, необходимое для отдыха и работы.. Не так уж просторно. Пару дюжин дней назад было еще хуже — когда корабль срезал угол, пройдя вблизи Солнца, чтобы затормозить и сделать маневр. Изрядную долю «свободного» пространства пришлось нагреть, иначе огромные радиаторы–охладители не справились бы с работой и остальная часть жилого пространства стала бы для обитания непригодной. Сейчас в эти «закрытые» зоны снова разрешено было входить, и хакхлийцы этому радовались. Тем не менее, по земным меркам им приходится жить в изрядной тесноте. Впрочем, хакхлийцев этот факт не тревожил, потому что никто из них не знал из собственного опыта,

что это такое — земные мерки.

* * *

Понятно, что на следующее утро когорта на работу не вышла — значительность аудиенции у самих Главных Вышестоящих была выше любой рутинной работы, которая предписывалась им дежурным расписанием. От работы их освободили, но в бочке меда оказалась ложечка дегтя — сначала Чин Текки–то целую бесконечную двенадцатую часть дня изматывал когорту вопросами, отрабатывая встречу с Вышестоящими, потому что даже и в мыслях невозможно было допустить, что кто–нибудь из' когорты сделает что–то не то или допустит какую–то оплошность.

В общей каюте все еще было жарковато, и вся когорта слегка нервничала, потому что они еще не привыкли к земному времени, на которое перешли по настоянию Чин Текки–то. И присутствие Оби тоже не помогало сосредоточиться. Даже Лизандр чувствовал запах, предвещающий скорое наступление периода сексуальной активности у Оби, и Чин Текки–то неоднократно приходилось упрекать прекрасную половину когорты за то, что они куда больше интересовались Оби, чем лекцией.

— Я требую вашего полнейшего внимания! объявил наставник. — Особенно это касается тебя, Лизандр.

Чин Текки–то выговаривал звук «з» не хуже любого члена когорты, потому что был лучшим специалистом корабля по языкам и обычаям землян, почему и стал главным наставником когорты. Но Чин Текки–то не всегда был справедлив.

— Я очень внимательно слушаю, — обиженно сказал Лизандр. — Если у кого–то на уме траханье, то только не у меня.

— Надеюсь, что это соответствует действительности, — отрезал Чин Текки–то, — Теперь смотрите!

На экране появилось изображение земной поверхности, и наставник показал на участок, где предстояло совершить высадку,

— Вы приземлитесь вот здесь. Это северный район, и поскольку ваш посадочный аппарат войдет в атмосферу над Северным полюсом, вы легко…

— Это место называется «Аляска», — вставила Таня, чтобы обратить на себя внимание.

— Мы знаем, что это Аляска, — раздраженно сказал наставник. — По своему географическому положению это холодная зона и, скорее всего, покрыта водой в твердом агрегатном состоянии, так называемым «снегом». Вам всем потребуется соответствующая одежда. После посадки ты, Лизандр, отправишься на встречу с местными жителями, взяв с собой радиопередатчик. Будешь поддерживать связь с когортой, оставшейся на корабле. Когорта будет давать тебе указания. По радио ты должен говорить только по — хакхлийски, ни в коем случае не по–английски. Ты понимаешь, почему это необходимо, Лизандр?

— Да, конечно. Мы должны быть крайне осторожны, имея дело с людьми, потому что… — Он нерешительно помолчал, затем договорил с угрюмым видом: — Потому что некоторые из них плохо себя ведут.

— Не просто некоторые, Лизандр, а очень многие. Не сомневаюсь, среди них есть и достойные личности, но в большинстве своем земляне — транжиры и грабители. Тебе известно, Лизандр, что они сотворили с родной планетой — твоей родной планетой! Во что наш корабль превратился бы, позволь мы свободно выбрасывать в воздух, воду и почву такие количества ядов!

— Подумать страшно? Просто ужас, — самодовольно объявила Полли, которую никто не спрашивал.

— Верно, Ипполита, — похвалил Чин Текки–то, — но я разговариваю с Лизандром. Ты знаешь, почему твоему народу необходима наша помощь?

— Определенно, наверняка и без каких–либо сомнений, — ответил Сэнди по–английски, но используя хак- ________________________________________________________________________________________________хлийский оборот речи, чтобы подчеркнуть собственную независимость. Но в присутствии Вышестоящего едва ли было благоразумно чересчур выставлять ее напоказ, поэтому он поспешил добавить и привычной скороговоркой процитировал: — Обитатели Земли усилили «парниковый» эффект атмосферы, насытили кислотообразующими соединениями, загрязнили низкие орбиты отходами, отравили поверхностные слои океанов синтетическими и органическими веществами, до опасного уровня повысили содержание долго живущих радионуклидов в окружающей среде, допустили эрозию почвы и исчезновение лесных массивов.

— А также — эвтрофикация! (Эвтрофикация — загрязнение речных и озерных вод биогенными пеществами, что приводит к бурному цветению воды, уменьшению содержания кислорода в ней и. т. д. (Примеч. перев.))

— жизнерадостно дополнил Демми. — Он забыл упомянуть эвтрофикацию озер.

— Ничего подобного! Я же сказал — поверхностные воды были загрязнены синтетическими и органическими веществами, ведь так, Чин Текки–то?

— Да, верно, — согласился наставник. — Но ты не упомянул кое–что похуже. Твой народ, люди земли, отличаются агрессивностью. У них есть оружие. Они ведут между собой войны и даже убивают друг друга.

— Мне знакомы записи телепередач, — резко ответил Лизандр.

— Конечно, ты их видел. Поэтому понимаешь, что налаживать контакты с людьми нужно крайне осторожно. Если окажется, что мирная встреча людей и хакхлийцев возможна, то мы откроем свое присутствие. Но первоначально нам необходимо убедиться в этом, и здесь все зависит от тебя. Мы не можем рисковать кораблем.

— Слава кораблю! — воскликнул Оби, и все дамы немедленно к нему присоединились.

— Да, слава кораблю, — повторил Чин Текки–то.

— Итак, Лизандр, какова твоя «легенда»?

— Начнем с того, — с вызовом сказал Лизандр, — что я вовсе не Лизандр, то есть на Земле меня не будут так звать.

— Верно замечено, — одобрил наставник. — Продолжай.

— Меня зовут Джон Уильям Вашингтон. Мне двадцать два года. Живу в Майами Бич, Флорида, но родители мои, Питер и Элис, погибли в автокатастрофе. Я учусь в колледже, но после гибели родителей я очень упал духом и взял отпуск, чтобы переменить обстановку. Я решил попутешествовать по Аляске, потому что этот край всегда меня интересовал. Я странствовал в одиночестве, добывал золотой песок промывкой, а теперь я собираюсь вернуться в Майами Бич, но неожиданно заблудился.

— Все правильно, — одобрительно сказал Чин Текки–то. Он помолчал, обвел глубокомысленным взглядом когорту и спросил: — Вопросы есть?

Таня вскинула руку — как положено было делать на Земле.

— Почему мы больше не перехватываем телепередачи, Чин Текки–то? Почему это перестало получаться? Нам надоели старые фильмы.

— Причина неизвестна, Таня. Мы продолжаем непрерывно получать определенные электромагнитные сигналы и потому знаем наверняка, что люди на Земле пережили трудный период. Более или менее. Но перехваченные сигналы никакой информации не несут, и мы не знаем, зачем они нужны. Еще вопросы?

— Почему нас разлучили с друзьями? — заговорил Оби. — С теми, кто вместе с нами учился? — Он имел в виду три с лишним десятка молодых хакхлийцев, в обществе которых росла и воспитывалась когорта и которых лишь несколько дюжин дней назад перевели в другую часть корабля.

— Главные Вышестоящие приняли решение разделить вас, — объяснил Чин Текки–то.

В принципе для хакхлийцев никакого другого объяснения не требовалось, но наставник милостиво пояснил:

— Ведь ваша шестерка, — то есть вы, семеро, я хочу сказать, Лизандр, — вы группа особая. Именно вам предстоит совершить первую посадку на эту планету.

— Но среди остальных было так много привлекательных девочек, — пожаловался Оби, — а нам остались только эти трое.

— Все три дамы когорты сердито зашипели, но наставник не дал им заговорить и излить негодование.

— Довольно, Оберон! Сейчас мы отправимся в зал Главных Вышестоящих, где вам предстоит аудиенция. Напоследок вот еще что — с этого момента с целью подготовки к заданию вы даже между собой обязаны разговаривать только по–английски. К аудиенции с Главными Вышестоящими это не относится, разумеется.

* * *

Поскольку Главные Вышестоящие еще не были готовы встретиться с когортой, им пришлось прождать в компрессионной камере час пятьдесят две минуты — по их новым земным часам. Поначалу когорта держалась робко и скромно, подавляемая торжественностью предстоящего мероприятия. Лизандр уныло тер уши — перепад давления все еще вызывал боль, несмотря на все принятые к ее облегчению меры. Торжественная тишина длилась недолго: слишком волнующим было нынешнее событие. Оби и Елена, как водится, затеяли потасовку, и Полли пришлось сесть на них сверху, чтобы утихомирить. Впрочем, хакхлийцы вели себя вполне естественно. Вылазка в новую, неисследованную часть корабля — всегда приключение. По крайней мере, если она не сопровождалась нудной утомительной работой. В компрессионной камере ничего интересного не было. Обычная комната. На полу — скамьи, на них можно присесть, на стене — экран, можно посмотреть корабельную программу, если скучно, хотя ничего особенно увлекательного, как правило, не показывали, лишь за редкими исключениями. Правда, раз на дюжину дней всему экипажу разрешалось посмотреть земной фильм из обширного, в несколько тысяч названий, собрания записей. Даже когорте было интересно смотреть эти фильмы, потому что диалоги дублировались англоговорящими учеными–хакхлийцами, и очень забавно было слышать, как голосом девушки–чета разговаривает прошедший огонь, воду и медные трубы сержант времен Второй мировой. В остальное время экраны напрямую подсоединялись к информационным каналам корабля, и, сколько ни переключай каналы, повсюду одно и то же: инспекционный осмотр двигателей, ферм, пилотажных секций, систем жизнеобеспечения, уборки помещений, а иногда — о, скучища! — изображение местного светила, сопровождаемое, быть может, снимком планеты, к которой приближается их звездолет. Впрочем, если бы у когорты не было собственных экранов, эти изображения вызвали бы достаточный интерес. Но юс собственные экраны были намного лучше. Когорте были доступны все факты, все записи, все фильмы, тщательно собранные, обработанные, сведенные в систему за полвека подслушивания радиопередач и подсматривания телетрансляций. Хотя почти всю жизнь когорта три двенадцатых дня проводила перед этими экранами, старые передачи были восхитительно увлекательными, потому что он» были с Земли.

Здесь, в прихожей, ничего подобного не было. Комната к тому же не отличалась, просторными размерами, и слабый запах, источаемый Оби, отвлекал девушек. К счастью, Таня наткнулась на канал с телепередачей. Шел чемпионат корабля по борьбе. Два громадных хакхлийца боролись за право выхода в полуфинал. Когорта немедленно разделились на две команды болельщиков и принялась подбадривать каждая своего любимца. Даже землянин смог бы следить за ходом поединка, окажись в комнате еще один землянин, кроме Сэнди Вашингтона, потому что борьба была заимствованным земным нововведением. ее содрали с японской сумо, и смысл сводился к тому, что два Голиафа падали друг на друга.

Зрелище было вне всяких сомнений увлекательным.

— Даже если мы от твоих землячков ничего больше не получим, те и на этом спасибо, — возбужденно сказал Лизандру Оби.

Но Полли с ним не согласилась, а Таня не согласилась с Полли, и пока на экране шел борцовский поединок, в комнате разразилась очередная драка.

* * *

К тому времени, когда Главные Вышестоящие пришли к выводу, что откладывать встречу с когортой далее смысла не имеет я были готовы пожаловать на аудиенцию, драка давным–давно утихла. Ссадина под глазом Оби еще немного кровоточила, но Демми оторвал от майки полоску ткани, — все–таки не зря когорта носила земную одежду, — наложил импровизированную повязку, и у когорты вид был достаточно приличный к тому моменту, когда все они выстроились шеренгой пред ликами шестерых громадных хакхлийцев, Главных Вышестоящих. Главные Вышестоящие пребывали в добродушном настроении и даже если что–то и заметили, то оставили это без замечаний.

— Как чувствуют себя наши земножители? — поинтересовалась Четвертая Вышестоящая по–хакхлийеки, разумеется, и Сэнди заметил, что она даже пустила милостивую приветственную слезу.

Вышестоящая, обращалась к когорте в целом, но все понимали, что преимущественно вопрос направлен к Сэнди.

— Мы едим хорошо, испражняемся хорошо, о древняя! — с уважением ответил Сэнди на том же языке. После чего добавил, пользуясь английским на случай, если хакхлийский эквивалент отсутствовал: — Мы изучаем вождение автомобиля, кредитные карточки и популярную музыку конца двадцатого столетия, а вчера мы дважды играли в баскетбол.

Он наслаждался звуками хакхлийской речи — ведь им только что запретили ею пользоваться. Его покровители говорили по–английски лучше, чем он по–хакхлийски, и этот факт уязвлял самолюбие Сэнди. У хакхлийцев, работавших с когортой, артикуляционный аппарат был особым образом усовершенствован: либо хирургическим путем еще во младенчестве, либо постарались генные инженеры еще до их рождения. Они легко воспроизводили английские звуки, в то время как у Сэнди, если он слишком долго разговаривал на хакхлийском, начинало першить в горле от всех этих прищелкиваний и глоттализации.

— Удовлетворительно, удовлетворительно, — любезно похвалила их Четвертая Главная. — Сейчас и ни минутой позже Первый Главный введет вас в курс дела.

Первый Главный всегда вводил в курс дела, тем не менее вся когорта уныло выдохнула воздух — чуть слышно, впрочем. Если Первый Главный брался за дело, то начинал с самого начала и не пропускал ни одной подробности. Обращаясь непосредственно к Сэнди, Первый Главный заговорил.

— Земной житель, Лизандр Вашингтон, — начал он, с отсутствующим видом созерцая серый потолок комнаты аудиенций, — твои родители, мужчина и женщина, оказались затерянными в космосе, на борту корабля, в то время как жители Земли вели очередную войну. В ходе этой войны имели место значительные разрушения, причиненные фотонными лучами и пучками частиц высоких энергий, а также кинетическими ударами твердых объектов или взрывами химических и ядерных зарядов. Вернуться домой твои родители не могли. Хотя мы спасли их, их тела оказались поврежденными не в малой, а в значительной степени. Сохранить им жизнь не удалось, но тем не менее ты уже был в тот момент оплодотворенной яйцеклеткой, и мы успешно сохранили твою жизнь. Мы позаботились, чтобы у тебя было все необходимое, чтобы ты рос и воспитывался среди друзей, пока ты тем временем…

— О древний! — в виде эксперимента попытался вступить в беседу Сэнди, — эти сведения уже мне известны.

Он не надеялся, что его тирада заставит Первого Главного замолчать, и тот в самом деле даже глазом не моргнул, зато Полли, на миг покинув выгодную позицию под боком у Оберона, успела пребольно ущипнуть Сэнди сзади. Четвертая Главная с задумчивым интересом наблюдала, как Полли вернулась на прежнее место, сев на корточки рядом с набухающим Оби.

— …обследовали некоторые соседние звезды, включая альфу Центавра, — глубоким басом продолжал рокотать Первый. — Эта звезда не представляла для нас интереса, и мы вернулись в твою родную планетную систему. Теперь ты вырос, получил образование. Подтверди, что сведения эти соответствуют действительности и в них нет ошибок.

— Подтверждаю, о древний, — сказал Сэнди, потирая седалище. Своими противостоящими большими пальцами Полли умела ущипнуть так, что света белого не взвидишь. Он обратил внимание на передвижения девушек, которые начали сосредоточиваться вокруг Оберона.

— Мы ведем наблюдение за твоей планетой с момента первого входа в систему. Нами замечены определенные интересные факты. Электромагнитные сигналы, которые первоначально привлекли наше внимание и чье количество и энергия росли по экспоненте во время нашего первого визита, теперь исключительно редки. В последнее время мы не получали сведений о событиях на планете ни по радио, ни по телевидению. Причиной тому может быть война, та самая, в результате которой численность земных жителей крайне уменьшилась или они были отброшены назад в технологическом смысле. С другой стороны, причина может быть какая–нибудь иная.

Первый Главный замолчал на секунду, сплетая шестипалые ладони и задумчиво расположив их на животе. Все молча ждали продолжения. Четвертая Главная с рассеянным видом покинула свое сиденье на помосте и не спеша направилась в сторону когорты, не спуская глаз с Оби.

— Еще один новый интересный факт, — объявил затем Первый. — Не обнаружено следов космических кораблей нигде в пространстве системы, то есть не обнаружено излучение двигателей. Мы сделали на этом основании вывод: жители Земли, утратили возможность космических полетов, и блокада эта до сих пор продолжается.

Вся когорта вздохнула в нос.

— Ядрышки мои! — прошептал Демми, а Основа пнул его ногой.

Но никто из Главных Вышестоящих не подал виду, что шепот был услышан. За исключением Первого Главного все заинтересованно глазели на Четвертую, которая обнюхивала хребет Оби. Набедренные мешки у нее заметно набухли.

— Тем не менее, нам удастся совершить посадку с помощью вспомогательного аппарата, — продолжал Первый Главный, — который войдет в атмосферу через полярное «окно». Основная масса орбитального мусора продолжает вращаться в плоскости экватора Земли. Значительные количества обнаружены и на других орбитах, но наши аналитики определили момент, в течение которого возможно приблизиться к планете. Топлива придется истратить крайне много, потому что использовать скорость вращения планеты не удастся и на протяжении всех фаз спуска потребуется работа двигателей. При возвращении на корабль придется пойти на аналогичные затраты. Тем не менее посадка на поверхность осуществима.

Полли отважилась вклиниться между Оби и Четвертой Главной. Четвертая распрямила наполовину задние лапы, приподнялась и нависла над Полли, свирепо глядя на нее. Полли обиженно отодвинулась бочком.

Четвертая Главная обратилась к коллегам.

— Прошу извинить меня и не обижаться, — произнесла она ради соблюдения приличий, а затем, ухватив Оби за шкирку, увела прочь.

— Да, конечно, — сказал вслед ей Первый Главный. — Итак, сказано все, что следовало бы сказать, как мне представляется. Но ты, Лизандр, ты помни, что хотя ты — человек 3емли, но ты еще и хакхлиец. Мы, — хакхлийцы, подарили тебе жизнь. Мы, хакхлийцы, желаем только лишь посодействовать жителям Земли, чтобы исправить ошибки прошлого, которые они совершили но собственному прискорбному безрассудству. Но действовать надлежит с осторожностью, и потому мы требуем от тебя — исполни задание полностью, с точностью и успешно. Лизандр, ты сделаешь то, что мы требуем?

— Сделаю, — сказал Сэнди в надежде, что аудиенция окончена.

Как бы не так. Зашевелилась и задвигалась Вторая Главная.

— Будь мудр, правдив и предан, Лизандр, — сказала она сурово.

— Твои земные сородичи — существа тщеславные, ленивые, безрассудные, беспечные и вероломные. Они ограбили и разбазарили собственную планету. Находясь на Земле, будь как мы, но вовсе не как они.

— Хорошо, — проворчал Сэнди, переступая с ноги на ногу.

Первый Главный пустил утешающую слезу.

— То, что сделали со своей планетой земляне, это их вина, Лизандр, не твоя, — сказал он великодушно. — И потому нет нужды глотать собственный плевок. Теперь вы все свободны.

На этот раз в камере ожидания, никто не пытался затеять веселую возню. Они ждали — и просто ждали. Ждали, пока Оби завершит совокупление с Четвертой Главной Вышестоящей и присоединится к когорте. Ожидание выдалось не из приятных, потому что, все три дамы медленно закипали от негодования.

Когда вернулся Оби, бодрый и явно довольный собой, они дошли до точки кипения.

— Оберон, ты хухиково дерьмо! — грянул голос Полли, а Елена и Таня вторили ей.

— Как ты мог? — жалобно захныкала Елена, а Таня сказала укоризненно:

— И с кем? Со старой Главной!

Оби не выказывал раскаяния.

— Вы все видели, что происходит, правильно?

Что же никто из вас не подсуетился?

— Как? Оттереть Главную Вышестоящую?

Оби небрежно пожал плечами…

— Не последний раз, — сказал он благосклонно. — Однако здоровенная же она какая! Я раньше никогда еще не имел дела с Главной Вышестоящей! Еле удержался — ничего больше не оставалось.

— Много яиц получилось? — с завистью спросил Основа.

— А ты как думаешь? То есть если она такая большая? Когда я ушел, она только–только начала откладывать и… слушайте, нужно же упаковать яйца и отнести на сортировку, в морозильник. Не самой же Главной этим заниматься, правильно?

В общем–то любой из когорты справился бы с работой не хуже любого другого. Но все девушки ревниво завидовали Четвертой Главной, а все парни ревновали Оби. Оби был слишком переполнен впечатлениями — так или иначе, кончилось тем, что Сэнди, вооруженный клейким жезлом, вылавливал сгустки яиц, по мере того как они появлялись из распухшего яйцеклада Четвертой Главной Вышестоящей. Никогда раньше подобную операцию ему осуществлять не приходилось. К тому же работа была по–своему занимательная. Сгустки яиц напоминали земную «икру», а солоновато–кислый запах тревожил Сэнди.

Яйца полагалось упаковать в прозрачный пластик и отнести в сортировочную, и пока Сэнди нес драгоценный груз по множеству коридоров, встречные бросались врассыпную, уступая дорогу. Сэнди немного задержался в сортировочной, наблюдая за тем, как пакеты были бережно опустошены, их содержимое переместилось в чаши с теплой водой, после чего каждое яйцо взвешивали, обнюхивали и помечали кодом Оби и Четвертой Главной Вышестоящей. Когда яйца уложили на лотки и заморозили, Сэнди удалился из сортировочной.

Сэнди сам не понимал, чем этот процесс так его заворожил. Просто ему было очень интересно. Наблюдая за обработкой яиц, он позабыл обо всем остальном и теперь, направляясь обратно в отсек когорты, почувствовал, как внизу, в самом паху, что–то приятно пульсирует и по телу разливается тепло и… О, когда же он наступит, этот день? Сэнди с нетерпением ждал часа, когда он ступит на поверхность Земли, он предвкушал этот миг. О Земля! Несчетные полчища пышных, цветущих женщин–землянок!

Глава 4

Согласно схемам звездолета семь двенадцатых его объема заняты тяговыми системами, обозначенными как «топливные резервуары», но в действительности это не совсем так. Три маршевых двигателя занимают лишь одну двенадцатую двенадцатой пространства, а топливо отнимает и того меньше места. Топливо для двигателей поделено на три сгустка, каждый величиной с голову хакхлийца. Несмотря на небольшие размеры сгустки очень тяжелые. Масса каждого достигает приблизительно четырех на десять в четырнадцатой степени граммов. Состоят они не из привычного нам барионного вещества, которое в основе своей сложено только из двух видов кварков: «нижних» и «верхних». Топливом для двигателей хакхлийского звездолета служит вещество, которое земные физики окрестили «странным» — оно в равных долях состоит как из «верхних» и «нижних» так и «странных» кварков. Эта субстанция обладает бешеной энергией. Большую часть объема «топливных баков» занимает обычный водород, назначение которого — с почти световой скоростью (до которой его разгоняют энергии странного вещества) вылетать сквозь сопла двигателей. Оставшееся место отведено изолирующим хранилищам для топлива. Сгустки странного вещества всего с баскетбольный мяч величиной, но крайне тяжелы, они весят почти столько же, сколько весь остальной корабль, вместе взятый. Поскольку вещество это «странное», его нельзя хранить просто в каком–нибудь оцинкованном железном баке. «Странное» вещество подвешивают в электромагнитных полях, а сами поля тоже приходится как–то связать с корпусом. К счастью для конструкторов, когда звездолет летит по инерции, топливный сердечник ничего не весит, потому что на борту невесомость; если же включаются двигатели, то давление на сердечник в точности равно отдаче импульса, толкающего корабль. Закон действия и противодействия, выведенный Ньютоном, остается в силе: включаются двигатели, топливный сердечник активирован, бурная энергия «странных» кварков раскаляет рабочую массу водорода и толкает корабль вперед, а баланс масс по мере ускорения полета остается постоянным. Топлива должно хватить очень надолго. Сгустки «странного» вещества служат кораблю уже 3000 лет и прослужат еще не меньше десятка тысяч. По правде говоря, запас топлива никогда не будет исчерпан. У «странного» вещества есть необыкновенная особенность: чем больше его используют, тем больше его остается и вот эта проблема уже несколько сотен лет не дает хакхлийцам покоя.

Сэнди никогда не видел маршевых двигателей. Их никто не видел, кроме особой породы хакхлийцев: инженеров–механиков по двигателям. Благодаря манипуляциям с их генами, механики выживали (хотя жили они не так уж долго) в поле остаточной радиации, окружавшем двигатели, которая любого другого — человека или хак- хлийца — убила бы в считанные часы.

Сэнди никогда и не стремился стать механиком по двигателям. Он страстно желал другого: быть пилотом гигантского звездолета, самому вести среди звезд огромный корабль. Разумеется, об этом нечего было мечтать. Сэнди не доверяли даже управлять посадочным модулем, на котором отважной когорте предстояло бросить вызов орбитальному барьеру космического мусора и совершить посадку на поверхность земли. Пилотирование модуля — это работа Полли, хотя любой другой хакхлиец в когорте в крайнем случае был готов взять управление на себя, их этому обучили. Зато симулятор, на котором тренировалась когорта, — совсем другое дело.

Сэнди удалось украдкой взять несколько уроков, потому что упражняться на симуляторе когорта должна была сразу после обеда и, соответственно, «мертвого часа». Благодаря особенностям организма, Сэнди не был подвержен привычке впадать в пищеварительный транс и потому успевал попасть в симулятор раньше остальных, И еще одна счастливая случайность: инструктор был не из числа самых сообразительных членов экипажа. Его назначили инструктором только потому, что он входил в команду которую раньше готовки к высадке в системе альфы Центавра. Высадка не состоялась — высаживаться была не на что, во если на корабле и был хакхлиец, достойный звания опытного пилота посадочного модуля, то это был именно он. Разрешения пропускать Сэнди в симулятор ему никто не давал, но с другой стороны, никто этого не запрещал. Сэнди не стоило большого труда улестить инструктора, и вот он вновь занял место в капсуле стимулятора.

Сэнди захватил с собой пару подушечек и с их помощью кое–как устроился в наклонном кресле, не рассчитанном на человеческую анатомию. За четверть двенадцатой дня (нет, поправил себя Сэнди, минут за двадцать, по его новым земным часам) он успел пройти всю программу упражнений: от запуска, когда магнитные толкатели вышвыривали капсулу из гнезда в борту звездолета, после чего следовала коррекция курса и снижение по плавной кривой к точке входа в атмосферу над полюсом Земли, от маневров, предупреждающих столкновение с кусочками космического мусора, до упругого удара при атмосферном входе и вполне пршшчвой посадки на заснеженной равнине среди высоких гор — по крайней мере, Сэнди не разбил капсулу. Благодаря симулятору, казалось, что все происходит на самом деле. Когда капсула, колыхнувшись, покидала корабль–матку, поршни дергали кабину симулятора, и толчок получался совсем настоящим, потом на экранах возникала космическая темнота, внизу — зелень планеты, а вдали — быстро уменьшавшийся силуэт звездолета. Когда Сэнди развернул капсулу, изображение на экране поплыло, а поршни постарались, чтобы изображение на экране не расходилось с ощущением поворота; атмосферный вход тоже получался как на самом деле — капсулу изрядно трясло и швыряло из стороны в сторону.

Поупражняться на симуляторе гораздо интересней, чем сыграть в земную видеоигру для молодых взрослых особей, гораздо интересней…

Но Сэнди этого было мало, симулятор его не удовлетворял, и, когда Сэнди пришлось выбираться из капсулы, чтобы уступить место настоящим космическим курсантам когорты, он был мрачен и раздражен.

— По–моему, я бы отлично справился с управлением, — пожаловался он Полли, что было поступком неблагоразумным, потому что Полли его ущипнула.

— Ты слишком маленький, и слишком нерасторопный, и слишком туп! — сообщила ему Полли. — Прочь с дороги, теперь моя очередь.

Сзади злобно посмотрел ей вслед. Оби с сочувствием коснулся поясницы Сэнди.

— Я бы тебе разрешил, если бы мог, — сказал он.

Сэнди угрюмо повел плечами; оба они сознавали, что

слово Оби больше авторитетом в когорте не пользуется: недолгая фаза сексуальной активности миновала.

— Может быть, чем–нибудь займемся? — предложил Оби, стремясь помочь другу.

— Я в списке последний, у нас в распоряжении, по крайней мере, одна двенадцатая с половиной.

— Чем займемся? — поинтересовался Сэнди.

— Можно посмотреть земной фильм, например. Есть одна серия «Звездного рейса», я бы ее еще раз с удовольствием посмотрел. У них такие забавные космические корабли.

— Не пождет, — отрезая Сэнди, потому что его лично космические фантазии создателей фильма совершенно не интересовали, и если уж тратить свободное время на фильмы, то на такие, где девушки посимпатичнее, а наряды —

пооткровеннее. И наоборот…

С задумчивым видом Сэнди посмотрел вокруг. Четверо других членов когорты, ожидавших своей очереди, затеяли игру в «Вопросы» — кто правильно назовет все пятьдесят три американских штата по порядку, слева направо, начиная с Гуама и заканчивая Пуэрто—Рико. Они, откровенно не обращали внимания на Сэнди и Оби.

Об экране внутренней связи позабыли.

— Хорошо, — сказал Сэнди, припав решение, — есть один фильм, и его я бы посмотрел. Только фильм не с Земли, фильм хакхлийский.

Оби пришлось потратить немало времени, прежде чем ой выудил в старых записях нужный Диметрию фильм, но когда на экране появилось изображение, даже прочие члены когорты бросили игру и сгрудились вокруг Сэнди и Оби. Сэнди не особенно обрадовался их появлению. К фильму, который он сейчас смотрел, у Сэнди отношение было особое, и преимущественно он предпочитал просматривать его без свидетелей, уединившись, он не испытывал желания посвящать посторонних в свои сокровенные чувства.

Запись рассказывала о том, как почти полвека назад был обнаружен потерявшийся земной корабль. Корабль находился на орбите планеты Марс. Его изображение на экране увеличивалось по мере того, как звездолет хакхлийцев приближался к нему, чтобы провести разведку.

Запускать на разведку посадочный аппарат не имело смысла, хакхлийцы ограничились посылкой автоматического зонда. Изображение корабля, передаваемое камерами зонда, постепенно выросло до размеров экрана. После того, как зонд осторожно облетел брошенный корабль, стало ясно, что формой он представляет торпеду с двигателем на химическом топливе. На одном конце торпеды имелось большое сопло, на другом — прозрачный конус. А за прозрачной стенкой конуса…

За прозрачностью конуса виднелись две фигуры в скафандрах. Они не двигались. Лицевая сторона шлемов до половины сверкала напыленным серебром, и поэтому внутри шлемов ничего не было видно.

— Кто из них твоя мама? — с сочувствием спросил Оби.

— Откуда я знаю? — огрызнулся Сэнди.

На самом деле он догадывался. Фигура справа была поменьше, и скафандр ее был на груди украшен золотой эмблемой солнечного диска с пучком лучей. Земные женщины, как было известно, более склонны украшать одежду, чем мужчины. Зонд внезапно метнул в земной корабль узкую полоску красного огня. На борту корабля вспыхнул бело–желтым светом маленький взрыв. Сэнди вздрогнул, хотя знал, что зонд не нападет на корабль, а просто, согласно рутинной процедуре, лазерным лучом в обшивке корабля выжжена небольшая лунка, чтобы наблюдающие за зондом хакхлийцы проанализировали состав ошибки, прежде чем найденный корабль подведут поближе к их большому звездолету. Огонь вспышки сразу

потускнел и погас почти так же быстро, как вспыхнул. На металлической поверхности осталась всего лишь небольшая выемка.

После этого зонд принялся осторожно облетать корабль но кругу, от носа к корме и от кормы к носу. Время от времени в меняющуюся картинку попадали звезды, часть ржаво–рыжего диска Марса далеко внизу, и даже отблески Солнца на корпусе хакхлийского звездолета, зависшего в стороне на расстоянии многих миль. Сэнди увидел, как зонд запускает магнитный захват на конце извивающегося змеей кабеля. Магнитный захват присосался к корпусу брошенного земного корабля.

После чего экран погас.

— И все? — фыркнула Таня. — Нам не покажут, что там внутри, в корабле?

— Это, на другом файле, — объяснил Оби, — Если хочешь, Сэнди, я его отыщу для тебя.

Сэнди отрицательно покачал головой.

— Не беспокойся, — сказал он.

На самом деле он вовсе не боялся побеспокоить Оби, ему не нравилось, что собравшиеся будут глазеть через его плечо, как хакхлийцы в скафандрах тщательно осматривают и разбирают корабль. С облаченными в космические костюмы телами его родителей хакхлийцы обращались как с часовыми бомбами. Зрелище не доставляло Сэнди удовольствия. Их скафандры надежно скрывали владельцев, которых со всеми предосторожностями перенесли в лаборатории генетиков, где им будут созданы все необходимые условия, пока проводятся исследования, но как только двери лаборатории закрывались, запись заканчивалась. При посторонних Сэнди не хотел смотреть эту сцену еще раз, к тому же cимулятор перестал двигаться, и дверца его капсулы открылась.

— Полли закончила упражнение, — объявил он. — Кто следующий?

Полли выбралась наружу в дурном настроении, а инструктор подлил масла в огонь.

— Когда сработали магнитные толкатели, ты действовала медленно, ну просто очень медленно, — сообщил он. — Напрасный расход энергии, в следующий раз постарайся лучше.

— Я действовала достаточно быстро, — раздраженно запротестовала Полли. — Если думаете, что я пилотировала плохо, давайте кого–нибудь другого испытаем. Оби! Ты следующий! Покажи, что такое никуда не годный пшют!

К несчастью, Оби на этот раз пилотировал из рук вон плохо. Когда он вылез из полетного симулятора, хвост у него уныло волочился.

— Очень плохо, совсем не годится, — подвел итог инструктор. — Ты разбился при посадке. Такой пилот не делает чести когорте, совсем не делает.

И пока Основа, который был следующим, устраивался в еще теплом наклонном кресле, пристегивал ремни безопасности, Оби молча вытерпел продолжительный критический разбор полета, во время которого, как ему объяснили, он позабыл развернуть экран–отражатель орбитальных осколков, вышел к земному полюсу под неверным углом и слишком резко затормозил при посадке…

Как только все это кончилось, он ворчливо сказал Сэнди:

— Пошли отсюда.

Сэнди был не против.

— А куда?

— Куда–нибудь, — раздраженно сказал Оби. — Слушай, мы ведь не в нашем отсеке, верно?

— Разумеется.

— Так почему бы нам немного не прогуляться, пока мы не вернулись обратно? Воспользуемся случаем.

— Куда прогуляться? — спросил Сэнди с готовностью.

— Туда, где мы давненько не были, — предложил Оби, имея в виду отсеки корабля, в которые им заглядывать не разрешали.

— По–моему, мы не должны отсюда уходить, — задумчиво заметил Сэнди.

Он не возражал, просто представил на рассмотрение все возможные варианты, и Оби именно так его и понял. Он ничего не ответил. Он просто первым покинул симуляторную. Сэнди последовал за ним, и на секунду они остановились в коридоре, осматриваясь.

— Неплохо взглянуть на вещи, которые изготовляют для нашей земной миссии и которые мы возьмем с собой, — предложил Сэнди.

— Погоди! — воскликнул Оби. — Успеется еще. А вдруг, в генетических ПОЯВИЛИСЬ новые смешные уродцы? Идем?

Сэнди рассчитывал на иное. В генетических лабораториях было много пара и воняло, и ходить туда Сэнди не любил по причинам, касавшимся только его одного. Он попытался отговорить Оби, но они уже пустились в путь, к тому же Оби, пытаясь понять мотивы Сэнди, зашел в тупик.

— Что же тебе не нравится, Сэнди? — озадаченно переспросил он.

— Я же сказал — у них там моя мама.

— Ну, Сэнди, — с жалостью сказал Оби и в знак несогласия повертел большими пальцами. — Ведь ты понимаешь, на самом деле ее там нет.

Сэнди в самом деле понимал, что после смерти матери хакхлийцы взяли из ее тела только образцы ткани и еще каких–то микроорганизмов. И если культуры тканей до сих пор живы, то это только культуры тканей, не больше, просто научный эксперимент.

Но, принять такой взгляд на вещи Сэнди отказывался — и все. Для него культуры эти не были культурами, они были его мамой. Она не жива, но и не мертва.

— Брось, Сэнди. Эти образцы тканей — это вовсе не твоя мать. Просто культуры клеток. Все остальное, давным–давно скормили титчхикам.

Сэнди передернуло. Мысль о том, что тело его мамы съели, была еще более невыносимой. Погребальные обычаи хакхлийцев его не волновали, это правда. С момента рождения Сэнди успел свыкнуться с тем, что судьба всякого живого существа на корабле — оказаться в конце жизненного пути в баке с напоминающими земных морских звезд, только без отростков, созданиями, имя которым титчхики; титчхики быстро объедали с костей плоть; затем титчхиков в свою очередь скармливали хухикам, дававшим мясо, потому что хитчхики были ценным источником протеина, кости же, перемолотые, шли на удобрения растениям и на кальциевые добавки хухикам. Ничто не пропадало зря. Но если речь идет о вашей собственной маме — это уже совсем другое дело. Особенно, если знаешь, что где–то в недрах генетических лабораторий хранятся колбы с культурами, взятыми прямо из материнского тела, что их сохраняют на всякий случай — вдруг понадобятся для экспериментов с комбинациями генов.

На полпути вверх по спиральному трапу, ведущему на уровень, где находились генные лаборатории, Оби остановился.

— Так ты серьезно, да?

— Серьезно.

— Ведь глупо же! Знаешь, там и моих предков полно.

— Твоих предков там нет, иначе ты бы здесь не стоял, — угрюмо заметил Сэнди.

— Я имею в виду ту же самую партию яиц из холодильников. И наверняка там найдутся мои дети, не считая даже тех, от Четвертой Главной, — с небрежной ноткой гордости заключил Оби.

— Это не одно и то же.

— Нет, одно, — сказал Оби, теряя терпение. — Ты идешь или нет?

Сэнди пожал плечами и все еще нехотя, последовал за ним. Но оказалось, что в лаборатории им попасть не было суждено. В дверях их встретил один из Вышестоящих, с суровым видом немедленно объявивший, что над новыми организмами сейчас лаборатории не работают, разве юношам не известно, что все генетики подготавливаются к наплыву образцов с Земли, к изучению неизвестных созданий, чтобы обогатить запасы генных банков? О каких новых разновидностях растений, хухиков и титчхиков — более забавных на вид или более продуктивных — может идти речь? Кроме того, отметил Вышестоящий, в лабораториях им делать нечего, не правда ли?

Оби и Сэнди поспешили отступить.

— А, ладно, — вздохнул Оби. — Ты все равно идти не хотел. Ага, придумал!

Пошли посмотрим, какие вещи для нас изготовляют!

В лабораторных отсеках было жарко, и не только из–за того, что находились они в части корабля, сильнее других нагревшейся во время маневра вблизи местного солнца. Здесь изготовляли разные вещи, и потому были устроены печи, горны и тигли.

Сэнди смотрел как околдованный. В первом отсеке два пожилых хакхлийца хлопотали у смесителя пластических масс, из которого извлекались ткани разных расцветок и текстур.

— Это для тебя, — гордо проговорил руководитель. — Вот это — на носки, это — на белье, а вот из этого получится «галстук». Но если хотите что–нибудь поинтереснее увидеть, загляните в соседнюю дверь.

В соседнем отсеке, как и было сообщено, оказалось поинтереснее и даже жарче, чем в тканевом отсеке. Частично жар шел от печи. Пожилой Вышестоящий надзирал за двумя техниками, осторожно двигавшими плавильный тигель. Они накренили тигель, и в чан с высокими стенками упали сверкающие, раскаленно–оранжевые капли. Заглянуть в чан Сэнди не мог, но услышал резкое сердитое шипение.

Потом Вышестоящий сунул руку в чан (Сэнди заморгал, но вода в чане, очевидно, оставалась холодной, несмотря на расплавленные капли) и вытащил пару кусочков желтого металла неправильной формы. Зашипев, он несколько раз перебросил кусочки с ладони на ладонь, потом вручил один Сэнди.

— Золото, — гордо сказал он, используя английские слова. — Тебе. Чтобы покупать вещи.

— Да–да, для покупки вещей, — согласно закивал Сэнди.

Сколько занятий они провели, обучаясь «ходить в магазин», «покупать» и «платить»! Крошечный желтый слиток обжигал ладонь, но Сэнди держал его с благоговением, потому что штучка эта была в земном стиле.

— По–моему, покупать вещи глупо, — включился в разговор Оби, с любопытством поигрывавший другим маленьким слитком. Он поднял голову, и слезы удивления брызнули из глаз. — Тезей! — воскликнул он. — Не ожидал встретить здесь тебя!

Очевидно, второй юный хакхлиец тоже не предполагал увидеть Оби и Сэнди в мастерской. Тезей — как и еще три или четыре дюжины молодых хакхлийцев — вырос вместе с Оби и Сэнди, они вместе учились, а потом их внезапно разлучили, после того как была отобрана полудюжина для высадки на Землю.

Очевидно было и то, что золотых дел мастеру непредвиденная встреча друзей детства не понравилась. Оставив тигель, он склонился над экраном связи, а Тезей тем временем произнес подозрительным тоном:

— Вам двоим, сюда не разрешается заходить.

— Почему же?

— Потому что таков приказ, вот почему!

— Это не причина, — Оби упрямо держался их собственной версии.

— Нам приказали не покидать отсека, и все. Потом нам, было велели пойти в… другое место… и никто не запрещал немного погулять. А ты что делаешь здесь?

— Кое–что нужно забрать, — сказал отверженный. — Если вас поймают, сглотнете собственный плевок.

— Почему? Какие здесь великие секреты?

— Секреты разглашать не полагается, — отрезал Тезей, и оба медленно сошлись нос к носу, свирепо глядя друг на друга.

Лизавдр прекрасно понимая: если двое хакхлийцев намерены выяснить отношения, то ему лучше держаться подальше. Но эти двое были его друзьями, по крайней мере, Оби определенно был другом, а Тезей товарищем, пока группу не разделили. Он открыл было рот, чтобы попробовать урезонить забияк.

Его усилия не понадобились — пронзительно закудахтал коммуникатор.

— Джон Уильям Вашингтон! Хо—Сетхик–ти–Коли–как!

Это был голос Май Тары, и судя по тому, что она назвала их полными именами, они попали в серьезный переплет. Сэнди бросил свирепый взгляд на золотых дел мастера, который их выдал, но вступать в спор времени не оставалось.

— Когда Вышештоящий вызвал меня, я не поверила швоим ушам, но он шказал правду! — продолжала Май Тара. — Вы оба находитешь в неположенном меште! Немедленно отяравляйтешь в швой отшек. Лишандр! Я ш тобой поговорю. А ты, Оберон — в шимуляторную, твое мешто там.

Когда Май Тара появилась в жилом отсеке когорты, — Лизандр опередил ее, потому что Май Тара хромала сильнее, чем всегда, — она обнаружила Лизандра в его личной учебной кабинке, грустно созерцающего фотографию матери. Со стороны Лизандра это было коварной уловкой, но не совсем. Если случались неприятности, Сэнди находил утешение, созерцая единственную вещь, оставшуюся на память от женщины, давшей ему жизнь. С другой стороны, имела место военная хитрость, потому что Сэнди давно заметил: гнев Май Тары зачастую удается пригасить, сыграв на сочувствии.

— Не штарайшя, Лишандр, — строго сказала Май Тара. — Шегодня ты шебя вел очень плохо.

— Я знаю, Май Тара, я виноват, — ответил Сэнди голосом каящегося грешника, но при этом добавил: — Май Тара, а почему не осталось других фотографий?

Май Тара укоряюще зашипела на него, но Сэнди понял, что воспитательница попалась на крючок.

— Хакхлийцы обычно не хранят шнимки умерших.

— Я не хакхлиец!

— Шовершенно верно, — согласилась она, при этом голос ее потеплел.

— Но ничего другого не ошталошь. Шнимок нашли в бумажнике твоего отца. Твоя мама на нем хорошо получилашь.

— Так ты знаешь, как она на самом деле выглядела? — с жаром поинтересовался Сэнди.

— Конечно, — сказала Май Тара и добавила тактично: — Твоя мама была крашивая. То ешть для земного жителя. И мне кажетшя, ты очень на нее похож.

Сэнди скептически нахмурился.

— Как же это? Она такая стройненькая, а я — толстяк!

— Ты не толштый, Лишандр. У тебя мощная мушкулатура.

— Но мы совсем непохожи! Взгляни!

— Конечно, вы отличаетешь друг от друга. Вы отличаетешь, потому что ты вырош на борту корабля. На Земле притяжение шоштавляет только вошемь двенадцатых нормального корабельного. И ешли бы твоя мама попала к нам еще ребенком, фигура у нее была бы более плотная.

— Да, понимаю, — рассудительно заметил Сэнди, — но…

Терпению Май Тары пришел конец.

— Шэнди! Я не такая наивная, как ты думаешь! Я прекрашно вижу, к чему ты ведешь!

— Прошу прощения? — Сэнди был сама невинность.

Май Тара грустно сморщила нос, вид у нее был усталый и огорченный.

— Ах, Лишандр, — произнесла она, печально поежившись, — как же ты мог…

— Меня зовут Лизандр, — отрезал Сэнди, нарочно, чтобы задеть Май Тару.

— Ишвини, то ешть, — поправилась она сердито, с натугой выговаривая непослушные шипящие согласные, — извини меня, милый Лизандр, но я крайне огорчена. Хочу рассказать тебе иш… историю. Можно?

— Если я скажу «нет», это ведь тебя не остановит.

Она бросила на него печальный взгляд и начала рассказ:

— Давным–давно, когда у меня еще полхвошта не вырошло, одна шторожевая пчела удрала и шпряталашь. Шпряталашь в промежутке между штен и отложила яйца, и шкоро вырошло целое гнездо, о котором никто не знал. — Май Тара снова жестоко шепелявила, но у Сэнди не поворачивался язык сделать замечание.

— Потом пчела отложила яйцо–королеву. Вылупилашь новая королева, улетела и ошновала еще одно тайное гнездо. Никто об этом не знал, хотя многие жаловалишь: откуда взялишь эти пчелы? Что они едят, ведь здешь нет жуков. А потом…

— Май Тара сделала паузу, вид у нее был зловещий, — потом пилоту понадобилошь шделать поправку курша, он ввел указания в главный управляющий компьютер и… машина не пошлушалашь его! Корабль не изменил курша!

— С ума сойти, — сказал Сэнди.

Воспитательница торжественно покачала из стороны в сторону языком.

— Ш ума шойти, в шамом деле. Разумеетшя, шработала дублирующая шиштема, и курш был изменен. Но когда вшкрыли маштер–машину, внутри обнаружили гнездо шторожевых пчел! Гнездо вызвало короткое замыкание в реле машины! Ах, Шэнди, ты вообразить не можешь, как тяжко пришлось: двенадцатку дней проверять вше трубопроводы, проходы, вшю вентиляцию! Вше трудилишь дополнительную двенадцатую дня каждый день, пока не уничтожили пошледнее гнездо диких шторожевых пчел. Тебе понятна мораль этой иштории?

— Разумеется, — поспешно ответил Сэнди. — Хотя не совсем. Не до конца. В чем она заключается?

Прежде чем ответить, Май Тара коснулась его руки кончиком языка.

— Мораль такова: шекреты и тайны приводят к большой беде. Теперь понимаешь, что я имею в виду?

— Конечно понимаю, — Лизандр не сомневался, что Май Тара этим не удовлетворится и в любом случае продолжит поучение.

— Конечно, теперь ты понимаешь, — согласилась она.

— Ты ни в коем шлучае не должен шкрытничать, хранить шекреты. Ничего не шкрывай от штояших выше — вот в чем мораль.

Сэнди обдумал услышанное.

— Но ведь от меня они хранят секреты, — возразил он. — Нам не объяснили, почему нам запрещено общаться с Тезеем и другими.

— Это шовшем другое дело, не так ли? Тебе эти вещи знать не нужно. Нет нужды. По крайней мере, шейчаш, а ешли понадобитшя, тебе шкажут. Но Вышештоящие должны — обязаны — знать ВШЁ! В конце концов, они принимают решения, а не ты, верно?

— Не я, — задумчиво сказал Лизандр. — Решений я не принимаю.

— Но подумал, что иметь такое право было бы неплохо, время от времени.

— Итак, — подвела итоговую черту Май Тара, — когда меня больше ш вами не будет, я хочу, чтобы ты не забывал моего урока.

— Я не забуду, — пообещал с облегчением Сэнди, и вдруг сердито — наполовину сердито, наполовину встревоженно — нахмурился и спросил резко: — Что значит «когда меня с вами не будет»?

Май Тара неопределенно подвигала из стороны в сторону челюстью.

— Пошледняя партия моих яиц вшя оказалась бешплодной, как шообщили из холодильной. Поэтому, я получила приказ явиться на окончательный ошмотр.

— Май Тара, — ахнул Лизандр потрясейно. — Они не посмеют!

— Конечно, пошмеют, — твердо сказала Май Тара.

— И как мне кажетшя, я проверку не выдержу. Тогда мне одна дорога, Лишаддр — в чан титчхиков.

Май Тара была права, и поэтому, когда Лизандр вместе с когортой устроился на ночлег, сонные мысли его были заняты не возвращением на Землю и даже не земными женщинами в едва прикрывающих наготу нарядах. Это были грустные мысли. Май Тару он помнил с тех пор, как вообще помнил себя самого. Сколько он жил — столько частью его жизни была она. Ему очень не нравилось, что Май Тару могут отправить к титчхикам.

Приключение оказалось не таким забавным, как показалось вначале.

Глава 5

Огромный корабль хакхлийцев оснащен тремя маршевыми двигателями. Любой из них в силах толкать корабль вперед с ускорением в 1,4 g. Такое редко случается — хакхлийцы проявляют технологическое благоразумие, и, как правило, два двигателя работают на половинной мощности, а третий проходит профилактику или, что случается редко, его ремонтируют. У двигателей на «странном» веществе есть большое преимущество — топливо невозможно израсходовать до конца. Наоборот, возникает противоположная проблема. «Странное» вещество размножается. Если в сгусток «странного» вещества попадает обычное, то «странное» преобразует обычное вещество в себя. Не следует думать, что уронив частичку «странного» вещества на поверхность Земли, вы всю планету превратите в «странную», не все так просто. «Странное» вещество отторгает обыкновенное, отталкивает его. Чтобы преодолеть силы отталкивания, частички обыкновенного вещества нужно вгонять в «странное» на очень высоких энергиях, что неизбежно случается в тяговых системах хакхлийского звездолета. Как результат — чем дольше продолжается полет, тем больше накапливается «горючего». Сгустки в сердцевине хакхлийских основных двигателей увеличились в шесть раз по сравнению с началом полета. Поскольку теперь они такие массивные, на разгон и ускорение затрачивается намного больше энергии, то есть сгустки в свою очередь все быстрее увеличиваются в размерах. Все, что требуется для их питания, — это обычное вещество, которого в космосе неисчерпаемые запасы, на каждой остановке хакхлийцы пополняют запасы, используя астероиды, и каждая новая частичка чуть–чуть увеличивает массу корабля. Еще несколько столетий назад хакхлийцы осознали, что скоро им прядется освободиться от лишней массы… но ведь масса эта не простая, а ценная. Подобно скряге, который идет ко дну, продолжая судорожно сжимать золотой слиток, хакхлийцы не в силах расстаться со своим бременем. Но роковой срок приближается.

Когда на следующее утро когорта собралась на работу, все почувствовали два быстрых возмущения ориентации, похожих на слабые подземные толчки, корабль выходил на орбиту вокруг Земли, и навигаторы вносили курсовые поправки. Значит, конец перелета близок. Все взволнованно обсуждали новость, все, кроме Сэнди.

Когда к ним вперевалку приблизился наставник Чин Текки–то, он поинтересовался, бросив взгляд на Сэнди:

— Что с ним случилось?

Когорта сразу поняла, о чем речь, потому что все уже успели обратить внимание на грустящего Сэнди.

— Это из–за Май Тары, — с готовностью объяснил Оби. — Ей предстоит медосмотр.

— Сэнди жалеет, что Май Тару ликвидируют, — добавила Елена.

А Полли злорадно заключила:

— Он любит Май Тару больше всех нас и хочет, чтобы она жила дальше.

Чин Текки–то покачал высунутым языком, осуждая Сэнди.

— Любить друг друга — это хорошо, — сказал он ему, — Тара–ток стареет. Ей давно исполнилось восемнадцать двенадцаток на двенадцать двенадцаток, (в земном исчислении срок составил бы пятьдесят лет или около того) — поэтому каждые двенадцать двенадцаток она проходит осмотр. Его все проходят, Лизандр, таково правило.

— Знаю, — буркнул Сэнди.

— Вполне возможно, что она пройдет осмотр, — заметил Чин Текки–то. — Я сам благополучно прошел пять окончательных медосмотров. Многие выдержали восемь или даже девять, например, Главные Вышестоящие.

— Главные Вышестоящие всегда проходят, — вставила Таня.

— Не всегда, а, как правило, — исправил Чин Текки–то, — ведь они Главные Вышестоящие, в конце концов.

— Май Тара не надеется пройти осмотр, — сказал Сэнди. — Я сразу заметил, что она не надеется.

Наставник склонил голову.

— Тогда тема исчерпана, не правда ли? И нет причин грустить. Раньше или позже это с каждым происходит, иначе корабль переполнился бы, и погибли бы все. Старые и слабые вынуждены уходить, освобождая место новой жизни, ведь криогенные хранилища полны.

— И если бы из хранилищ не доставали замороженные яйца, никто из нас не появился бы на свет, — тоном командира объявила Полли.

— Ты плохо соображаешь, Сэнди.

— Он хорошо соображает, Полли, — упрекнул ее наставник. — Лизандр — вполне разумное существо, пусть он и не хакхлиец. И он знает, что в морозильниках хранится много, очень много яиц Май Тары, и раньше или позже, некоторым позволят проклюнуться, и Май Тара будет снова жить в своих потомках. Ему известно, что таково решение Главных Вышестоящих, а их решения не обсуждаются. Ты согласен, Лизандр? Ты ведь не сомневаешься в мудрости принятых Главными Вышестоящими решений?

— Нет–нет! — ошарашенно запротестовал Лизандр, — не сомневаюсь, ни в коем случае, просто… — Он закусил губу. — Для некоторых можно сделать исключения.

Для тех, кто особо ценен, как Май Тара.

— Но, это решать Главным Вышестоящим, верно? — мягко сказал наставник.

Сэнди смущенно пожал плечами. Он устал спорить, потому что спор продолжался все утро, с момента пробуждения.

— Мы опоздаем на работу, — сказал он, уходя от ответа.

Чин Текки–то не возражал против того, чтобы сменить тему.

— Кстати, — сказал он, — поэтому я этим утром здесь. Чем вы сегодня занимаетесь?

— Ухаживаем за хухиками, — почтительно сказал Основа. — У хухиков появились детеныши.

— Верно, — задумчиво сказал наставник. — Что ж, пастуху придется обойтись меньшим числом помощников. У меня для вас новые указания Главных Вышестоящих.

Вся когорта с интересом слегка приподнялась на мощных задних конечностях. Наставник ласково смотрел на них.

— Как вам известно, пик сексуальной активности Оби пришелся на вчерашнюю встречу с Главными Вышестоящими, и встреча была прервана.

— Это нам хорошо известно, — язвительно сказала Полли, бросив в сторону Оби свирепый взгляд.

— Главные Вышестоящие пришли к выводу, что подобное происшествие, случись оно во время вашей земной миссии, могло бы саму миссию подвергнуть определенному риску. Допустим, в разгар каких–нибудь важных переговоров то же самое произойдет с Основой или Деметрием?

— Чин Текки–то! — изумленно воскликнула Полли. — Неужели мальчикам дадут лекарство, и сексуальная фаза у них не начнется?

— Ничего подобного. — Наставник благожелательно скрестил ноги. — Даже наоборот. Главные Вышестоящие приняли решение ускорить наступление периода активности, чтобы таким образом на предстоящие шесть или даже двенадцать двенадцаток дней избежать непредвиденных осложнений.

— Неужели? — воскликнул Основа. — То есть мы этим займемся прямо сейчас?

Когорта лучилась счастьем, но Полли вдруг громко сказала:

— А как же Оби! Ведь он только вчера…

— Разумеется, — согласился Чин Текки–то, — мы не хотим его утомлять. Кому–то из вас досталась бы слишком маленькая порция сперматозоидов, а неоплодотворенные яички вам ведь не нужны, правда? Поэтому Оберона мы на сегодня освободим.

Вид у Оби был подавленный. Девушки смотрели на него с ужасом. Потом Таня, задыхаясь, пробормотала:

— Остается только двое мужчин, а нас три…

— Мы не забыли об этом, — снисходительно пояснил наставник. — Я сам приму инъекцию и присоединюсь к вам.

Сквозь радостные крики донесся вопль Оби:

— А я?!

— Ты займешься обычной утренней работой, вместе с Лизандром. Прислушайся к моему совету, Лизандр: работа с животными — лучшее средство от уныния. Меня она отлично успокаивала, когда я был еще четом.

Если в генетических лабораториях витали малоприятные запахи, то в загонах для хухиков просто жутко воняло. Ничего успокаивающего Сэнди в этом факте не нашел. Чтобы добраться до загонов, пришлось миновать покрытые чехлами резервуары, в них извивались вечно жрущие и совокупляющиеся титчхики. Это тоже настроения не поднимало, скорее наоборот. Сэнди едва сдержал себя. (Кого пожирают титчхики сейчас? И что или КОГО ОНИ сожрут через пару дней?) Сэнди отвел глаза, заметив, как две корабельные бригады почтительно опускают в резервуар два мертвых тела — урожай на сегодня.

Сэнди содрогнулся. Его утешала одна мысль: по крайней мере, сегодня ни ему, ни Оби не придется убирать остатки костей или выгребать титчхиков. Мыть загоны хухиков тоже не придется, четыре самки только что родили детенышей, и пришло время делать детенышам пункцию.

— Вот ты, — пастушка с усмешкой посмотрела на Лизандра, — ты вытаскивай детенышей. Не бойся, матки не тронут тебя, — добавила она добродушно. — Позволь им сначала тебя обнюхать, потом погладь и не дразни. А детенышей по одному приноси мне.

Лизандр заглянул в ближний загон. Ему уже приходилось помогать пастухам, но он все еще чувствовал некоторую неуверенность.

Матка не испугалась его приближения. Она только мягко посмотрела на него добрыми глазами, бережно прижимая передними лапами своих детенышей к сосцам. Новорожденные хухики с аппетитом сосали молоко.

— Шевелись, шевелись, — раздраженно окликнула Сэнди пастушка.

— С какого начинать?

— С любого! Давай поскорее! У меня их четыре двенадцатой, а потом еще маток доить…

Лизандр вздохнул поглубже и, сунув руки под брюхо матки, наугад выбрал одного из полудюжины детенышей, слепо и нетерпеливо толкавшихся друг в друга и в живот матери. Детеныш был размером с голову Сэнди, он засопел и замяукал встревожено весь дрожа, когда его обхватили ладони Сэнди. Сэнди отнес детеныша пастушке. «Переверни его», — велела пастушка, взяв инструмент, наломинающий громадную иглу. На одном конце иглы имелась удобная рукоятка с циферблатом и кнопкой. Пастушка сверилась с циферблатом и стала с нетерпением ждать, пока Сэнди справится с извивающимся тельцем, потому что детеныша полагалось держать неподвижно. Потом пастушка ловко обхватила голову детеныша одной рукой, бережно, но, крепко сжав ее, нашла острием иглы точку в основании черепа, в том месте, где шейка переходила в затылок.

— Ты смотрел вчера вечером земной фильм? — по ходу дела пастушка решила поболтать. Сэнди отрицательно покачал головой — ему хотелось, чтобы пастушка поскорее покончила с делом. — Фильм назывался «Слишком далекий мост», в нем рассказывалось о сражениях, боях — совсем никакого мира. Ах, Лизандр, будьте очень осторожны, когда высадитесь на Землю…

Потом она удовлетворенно хмыкнула.

— Вот так.

Она нажала кнопку, прибор издал тихое, едва слышное «бип!». Детеныш пискнул, тельце его напряглось и обмякло.

— Давай следующего, — приказала пастушка.

Оби, который по очереди с Лизандром подносил к пастушке детенышей, пребывал в не менее угнетенном состоянии духа, но Лизандру от этого было не легче. Причины, разумеется, были разными. Оби просто дулся, потому что, воображение его рисовало картины происходящего сейчас в жилом отсеке, откуда он был изгнан, в то время как Сэнди думал о Май Таре–ток.

Зато детеныши были очень хорошенькие. И пункция, похоже, была безболезненной операцией. Детеныши ласково прижимались к Сэнди, сворачивались калачиком, пока он относил их к матери, а та вполне благосклонно их принимала. Сегодня Сэнди работал с разновидностью хухиков, которые были поменьше других и более светлой окраски. Генетики постоянно вносили в породу новшества, добиваясь изменений в качестве и вкусе мяса, но, хухики любой разновидности отличались веселым нравом, добродушие и жизнерадостность не покидали их до самого последнего момента, и даже тогда они успевали ласково лизнуть руку забойщика.

Детеныши очаровали даже Оби. Он совал им большой палец и хихикал, потому что детеныши пытались его сосать. Когда они закончили работу со всеми новорожденными, миновала первая двенадцатая дня, и Оби присоединился к Сэнди, чтобы перекусить вафлями и бульоном. Оби успел позабыть обо всех обидах, он гудел про себя мелодию, лившуюся из вездесущих динамиков, и пускал слезу удовольствия.

Но Лизандр никак не мог успокоиться. Он отодвинул вафли.

— Кушай, Сэнди, — заботливо сказал Оби. — Ты расстраиваешься по–прежнему

из–за Май Тары?

— Просто не голоден.

— Да, ты по–прежнему расстроен, — сделал вывод Оби. — Но, ведь наставник все тебе объяснил.

— Знаю.

Оби некоторое время молча покусывал вафлю, рассеянно слушая фоновую музыку. Музыка была хакхлийская, непохожая на земные мелодии, записанные специально для их когорты и транслировавшиеся только на их жилой отсек. Земная музыка — вальсы, польки, марши, — ее ритмичные мелодии были связаны с правильно повторяющимися движениями ног, но у хакхлийцев, при их особом телосложении, ноги для танцев или маршей не были приспособлены. Оби припомнил утреннюю обиду и взорвался:

— Ты думаешь, мне самому весело? Они все остались дома, занимаются амфилаксом, а я торчу здесь, с тобой!

— Ты занимался уже амфилаксом вчера, — напомнил Сэнди. — Прости, Оби. Наверное, мне просто не нравится делать детенышам пункцию.

— Почему же, Сэнди? Ты ведь раньше помогал пастухам.

— И тогда мне тоже не нравилось, — признался Лизандр.

— Но кто–то должен ведь их обрабатывать, — высказал разумное предположение Оби. — Для их же добра, правильно? Чтобы не выросли слишком умными.

Лизандр удивленно моргнул.

— Как тебя понимать? Что значит «слишком умными»?

— Ну, такими… чересчур сообразительными, — туманно пояснил Оби. — Вообрази, какой будет ужас, если хухики вырастут и разовьют зачатки интеллекта? И будут сознавать, что они живые и что живут только для того, чтобы их убили и съели?

— Но не такие же они умные!

— Нет, конечно, после того как мы им делаем пункцию, — самодовольно сказал Оби.

— Но… но… Убивать разумных существ — нехорошо, ведь так?

— А они не разумные. Поэтому им и делают пункцию.

— По твоим словам получается, что, если им не сделать пункцию, они станут разумными? Разве нет иного способа? Неужели склейщики генов ничего не в состоянии придумать? Составить такую комбинацию, чтобы хухики не вырастали разумными?

— Ах, Лизандр, — вздохнул Оби. — Ты воображаешь, что тебе первому пришла в голову подобная идея? Но генетики продолжают опыты. Но всякий раз у хухиков портится вкус мяса.

Сэнди и Оби приплелись в свой жилой отсек к самому обеду, и когорта весело предавалась потасовке, которую сами они подразумевали вариантом контактного футбола.

— Все удачно прошло? — с завистью поинтересовался Оберон.

— Уух! — выдохнула Таня, потому что в нее на полной скорости врезалась Полли и выбила у нее из рук тряпичный мяч. — Прошло отлично, Оби! Представь себе, я совокуплялась с Чин Текки–то, и столько яичек ты в жизни не видел!

— Спорю, что вчера имел случай видеть побольше, — фыркнул Оби, но обижаться не имело смысла, и о, пружинисто присел на мощных задних конечностях, напрягся и, как снаряд из пушки, ринулся в погоню за Полли, с мячом в руках расчищавшей себе дорогу.

— Хочешь поиграть, Сэнди?! — окликнула его разгоряченная преследованием Елена.

Сэнди покачал головой.

— Нет, благодарю.

Отказу его никто не удивился — все знали, что в контактных видах спорта Лизандру делать нечего, в особенности сейчас, когда от природы присущий хакхлийцам дух соперничества обострен голодом и предвкушением обеда.

Сэнди просто удалился в личную кабинку. Присев, он не стал включать экран. И не открыл шкафчика, чтобы взглянуть на фотоснимок матери. И даже не погрузился в мечты о скорой — уже очень скорой — высадке на Землю, сулившей знакомство с земными женщинами и почти верную возможность восхитительно с ними посовокупляться. Он просто сидел и глазел в пространство, мрачно нахмурившись, представляя, как плоть Май Тары будут рвать титчхики, пока не кончилась игра и не прибыла тележка с обедом, на которую когорта шумно и жадно набросилась, истекая слюной.

Сэнди не рискнул приблизиться к тележке, пока последний из его когорты, пошатываясь, с бессмысленным взглядом потускневших глаз, не отполз от тележки и не впал в пищеварительный транс, то есть пока не наступил «мертвый» час. Тогда Сэнди вздохнул, поднялся и осмотрел поле гастрономической битвы на предмет остатков обеда.

Собственно говоря, осталось много чего. Жареную тушу хухика растерзали, но повсюду валялось довольно много пригодных для человеческих челюстей кусков мяса.

Поднеся ко рту кусочек, Сэнди вдруг призадумался, опустил руку, внимательно посмотрел на мясо.

Жареный хухик, очень нежный, то есть это был молодой хухик, почти детеныш — только они давали такое сочное, нежное мясо.

Сэнди постоял в нерешительности, а потом сунул мясо в рот и, продолжая жевать, побрел в свою кабинку, чтобы включить какой–нибудь земной музыкальный фильм с молодыми красавицами в почти не прикрывающих тело нарядах.

Глава 6

Посадочный аппарат, на котором когорта спустится на поверхность Земли, имел 150 футов в длину и форму, очень напоминающую бумажный самолет. У него были крылья с изменяемой геометрией. При полете в атмосфере крылья можно выдвигать, увеличивая их площадь соответственно высоте и условиям полета, так же скорости — по мере того как скорость уменьшается, крылья выдвигаются все дальше, изменяя очертания. Ракетные двигатели посадочного аппарата работают на спирте и перекиси водорода, — в атмосфере Земли достаточно кислорода, поэтому запас перекиси необходим только для маневров в безвоздушном пространстве. Для хакхлийцев это имеет серьезное значение. Чтобы заправить баки модуля, им придется пойти на расход невосполнимых материалов. Алкоголь и перекись, которую сожжет аппарат, будут навсегда потеряны для замкнутой системы обмена веществ корабля, и потерю придется восполнять из внешних источников. Горючее

— самая тяжелая часть аппарата, потому что его должно хватить на посадку и взлет. Корпус аппарата относительно мало весит благодаря великолепным хакхлийским технологиям, тем не менее, общий пусковой вес модуля превышает 200 тонн. Посадка на поверхность Земли — дело плевое, потому что притяжение составляет всего 1 g. Аппарат легко справится с тяготением вдвое большим. В кабине модуля установлены наклонные сиденья, очень низкие, рассчитанные на хакхлийцев, которые в креслах сидят, словно на корточках. Сидений восемь. Одно кресло сняли, а другое переделали сообразно телосложению Лизандра: это особое, очень большое кресло, предназначенное для Вышестоящих, но Вышестоящие с когортой не летят. Дотянуться из кресла до пульта управления Сэнди не может, но это роли не играет. Когорта не доверила бы ему пилотировать посадочный аппарат, ни за что.

…Когда когорта Сэнди получила, наконец, распоряжение провести уборку в кабинете посадочного аппарата, на котором предстояло лететь, то все они немного нервничали и потому бестолково суетились по дороге. До сих пор они ни разу не бывали внутри модуля, а в иллюминаторы аппарат казался таким маленьким. Кроме того, находился он в неудобном, труднодоступном месте как для хакхлийцев, так и для человека. Если посадочным модулем не пользовались, — им практически никогда не пользовались, — аппарат покоился в гнезде, устроенном на внешнем корпусе звездолета, в такой особой нише. Это было плохо, потому что наружный корпус корабля во время недавней коррекции курса, когда корабль развернулся, обогнув земное солнце, и поэтому довольно сильно приблизился к светилу, не охлаждался. Когда когорта подошла поближе и почувствовала волну жара, все с неудовольствием заворчали.

— Как здесь можно работать? — недовольно вопросил Основа.

— Заткнись, — лаконично ответила Полли, помолчала, подбирая какое–нибудь замечание, чтобы окончательно обескуражить Основу, и добавила: — Радуйся, что наружу выходить не придется.

Они все были рады, что наружу выходить им не нужно. В крошечные смотровые окошки виднелся нависающий борт модуля. Вокруг него копошилось около десятка сверхвыносливых хакхлийцев, выведенных особо для наружных работ. Их скафандры напоминали мячи с выступом для головы и торчащими во все стороны механическими «руками». Вращение корабля вокруг продольной оси приостановили и развернули корпус так, чтобы наружные техники оказались в тени, но этим решалась лишь часть проблем. Наружная обшивка звездолета настолько пропиталась солнечным жаром, что продолжала до сих пор излучать в инфракрасном диапазоне средней интенсивности. Сверхвыносливые хакхлийцы–пустотники наверняка изнемогали от жары внутри своих скафандров. Работа была не просто изнурительной, но и опасной — даже хакхлиец с особым набором генов, благодаря которому он мог выполнять работу вне корабля, выдерживал удушающую жару только до определенного времени, — но сделать ее необходимо, пустотники монтировали жесткую проволочную сеть вокруг корпуса модуля. Сеть будет покрыта фольгой и станет экраном, — перехватчиком микрометеоритов, кишевших на замусоренных земных орбитах.

Вскоре выяснилось, что в кабине модуля еще хуже. Полли суетливо проверила манометры, чтобы убедиться в герметичности, и одним толчком распахнула люк. Наружу ударил горячий воздух, пропитанный вонью алкоголя и гниения.

— Ну, дерьмо! — простонала Елена. — И мы должны работать там, внутри?

Разумеется, они должны были работать именно там. Полли приказала Основе войти первым и включить кондиционеры. Когда Основа, задыхаясь, сообщил, что они уже начали работать, Полли пинком вогнала в проем люка Демми, а остальные последовали за ним.

Несмотря на усилия системы циркуляции воздуха, в кабине жутко воняло. Ничего удивительного, ведь модулем не пользовались со времен посещения системы альфы Центавра или даже предыдущего визита в солнечную — у альфы потому, что некуда было высаживаться, а в солнечной потому, что Главным Вышестоящим не понравилась обстановка и они предпочли немного обождать, дать землянам время успокоиться и разобраться со своими проблемами.

Аппаратом явно пользовались какие–то неряхи. На трех креслах на обивке осталась корка засохших подтеков, а в шкафчике для еды валялись гниющие кусочки чего–то, возможно бывшего в былые времена пищей.

— Разгильдяи! — выдохнул Сэнди. — Я бы сказал им пару комплиментов!

— Оставь надежду, — посоветовал Основа. — Их перемололи лет сто назад. Планетарных посадок не было уже… э-э, сколько, Полли? Шесть звездных систем?

— В свободное время запросишь справку, — приказала Полли. — Ну, взялись за работу.

— Погодите минутку, — остановил их Демми. — Что это за запах? Почему воняет алкоголем?

— Что значит «почему»? Запах выветривается, правильно?

— Я не запах имею в виду, я спрашиваю почему? Как попало горючее в кабину? Может быть, где–то появилась течь?

— А вот это, — сказала беспощадная Полли, — мы как раз обязаны проверить. Потому–то мы и здесь. Возможно, обычное просачивание, но придется открывать швы и проверять герметичность.

Проверка герметичности швов оказалась занятием крайне утомительным — полновесная одна двенадцатая дня каторжной работы, — но, к счастью, ничего страшного с ними не стряслось, а запах алкоголя был всего лишь столетней давности памятью о просочившихся в кабину газах выхлопа. Отсек с горючим был запакован плотно, как тому и надлежало быть. Завершив проверку швов, когорта приободрилась.

Они занимались изнурительной и не очень приятной работой, но выполняли ее для собственного же блага. Они летят на Землю! Даже жара немного уменьшилась и стала переносимой, когда когорта взялась за дело полегче, хотя и погрязнее — очистку кабины от мусора, оставленного давно умершими членами предыдущего экипажа. Предстояло избавиться от остатков разлагающейся еды, кусков истлевшей ткани (очевидно, это была чья–то одежда) и так далее.

— Давайте сыграем в «Вопросы», — предложила Таня, настроение у нее заметно поднялось.

Сэнди открыл было рот, чтобы назвать тему, но его опередила Полли.

— Ни в коем случае! Мы не дети. Нужно сосредоточить усилия на выполнении задания. Лучше проверим, хорошо ли знает Сэнди свою «легенду».

— Тьфу, дерьмо, — пробормотал Сэнди, но остальные согласились с Полли.

— Назови свое имя, — потребовала Таня.

Он пожал плечами, продолжая орудовать шабровкой, выскребая внутренности пустого шкафчика. Он бросил через плечо:

— Джон Уильям Вашингтон мое имя.

— Почему же тебя называют «Сэнди»? — выкрикнул Оби из–за спинки большого пилотского кресла.

— Это прозвище. Полностью — Лизандр.

В разговор вмешалась Полли.

— Предъявите документы!

Что–то новенькое. Сэнди замер с шабровкой в руке. Документов у него не было.

— Я не знаю, что мне отвечать, — признался он.

На помощь поспешил Демми.

— Скажи, что тебя «обчистили».

- — Что значит «обчистили»?

— Ну, ограбили. Как в «Робин Гуде», помнишь?

— Ага, понятно, — сказал Сэнди, уловив интонацию и включаясь в игру. — Да, меня ограбили, украли мой бумажник и чемодан…

Полли резко перебила его:

— Только не чемодан! Откуда мог появиться у тебя чемодан?

— Хорошо, рюкзак. Забрали мой рюкзак и все документы.

— Фу! — Оби открыл дверцу шкафчика и попятился. — Ужас какой!

— Ужас или не ужас, — заявила неумолимая Полли, — но чистить придется. Итак, Джон Уильям Вашингтон, расскажи, откуда ты?

— Запросто. Я из Майами Бич, Флорида. Это штат. Учусь в колледже, но на время оставил учебу и путешествую. Я… э-э, путешествую автостопом, вот.

— Как зовут твоих родителей?

— Моих родителей? — Сэнди на секунду запнулся. — Ах да. Моих родителей зовут Питер и Элис. Мужчина — Питер. Оба умерли, попали в автоаварию и… и… ну, я очень болезненно воспринял их смерть. Поэтому на бремя оставил колледж. К тому же всю жизнь мечтал побывать на Аляске.

— Эх, Заморыш! — с издевкой произнесла Полли. — На Земле постарайся играть получше. Он забыл имена родителей, представляете?

— Правда? — вспылил Сэнди. — А как твоих родителей звали?

Полли угрожающе повела головой.

— Ты отлично знаешь, где найти мои генетические данные, — язвительно сказала она. Она поджала ноги, словно собираясь прыгнуть. Сэнди подобрался.

Его спас вопль Демми.

— Жуки! В ящике полно жуков! Откуда они здесь взялись?

Полли сменила прицел, свирепо уставилась на Деметрия.

— Какая разница? — рявкнула она. — От жуков нужно избавиться. Сходи, затребуй гнездо сторожевых пчел, немедленно.

— Кто ты такая, чтобы отдавать приказы? — фыркнул Демми, приседая и готовясь к атаке.

Драка не успела разгореться. Их остановил голос Май Тары.

— Что такое? Вам предштоит ишполнять важнейшее поручение Вышештоящих, и вы шебя ведете как нововылупившиешя младенцы! Ну–ка, объяшните, что шдешь проишходит?

Когда ей объяснили, она пошевелила челюстью.

— Очень хорошо. Гнездо в шамом деле понадобитшя, чтобы убрать нашекомых. Демми, отправляйшя за гнездом. Что это такое? — Май Тара указала на кучу дурно пахнущего мусора.

— Это нужно выбросить в резервуары титчхиков, — угрюмо сказала Полли. — Разложившиеся отбросы, гниль.

— В шамом деле гниль! Хотите отравить титчхиков? Выброшить мушор в штерилизатор! Ипполита, шейчаш же!

— А почему не Сэнди?

— Потому што я приказала тебе, — объяснила Май Тара. — Лишандру предштоит другая работа. Не теряй времени. — Май Тара окинула взглядом кабину модуля. — Я вижу, вы ошвободили вше ящики. Превошходно. Можете выбрать по одному шкафчику для шебя.

— Только по одному? — воскликнул Оби. — Мы же летим на Землю!

— Только по одному, — повторила Май Тара непреклонно. — Оштальное — для необходимых припашов и пищи. Вам ведь придется взять ш шобой трехнедельные запашы.

— А почему всего на три недели? — спросила Елена, раздраженно облизываясь.

— Потому что так приказали Главные Вышештоящие, Елена. Пойдем шо мной, Лишандр. Пора примерить новый коштюм!

…Три недели? Но почему они обязаны возвращаться

ровно через три недели? Почему? Сэнди тащился вслед за Май Тарой, упрямо нахмурившись, и размышлял о том, что может быть некоторые и вернутся на борт корабля через эти самые три недели, но не обязательно вся когорта.

Май Тара оставила его в жилом отсеке когорты, а сама отправилась за приготовленной для Сэнди земной одеждой. По ее приказу Сэнди разоблачился, спрятал ежедневную одежду в шкафчик…

И вдруг его проняла нервная дрожь.

Ему предстояло покинуть корабль — факт, до сих пор почему–то не проникший в ту часть сознания, которая у Сэнди отвечала за панический страх, но теперь он наверстывал упущенное время.

Содрогаясь, Сэнди обвел взглядом помещение когорты. Скоро он покинет корабль. Ничего подобного с ним еще не случалось! Никто никогда не «покидал» корабля — члены экипажа умирали, это правда, и титчхики перемалывали и поглощали их плоть, и никаким другим путем, сколько себя помнил Сэнди, «покинуть» корабль невозможно. За стенами корабля — космос, безвоздушное пространство.

К приходу Май Тары, которая вернулась с двумя корзинами новой одежды для Сэнди, сам Сэнди сидел на полу у шкафчика, удрученно зажмурившись, с заострившимся напряженным лицом.

— Что штряшлошь ш тобой, Лишандр? — громко крикнула Май Тара. — В чем дело? Ты заболел?

— Мне придется покинуть корабль, — с тоской сказал Лизандр.

— Разумеется. К этому тебя вшю жизнь готовили.

— Но мне страшно, Май Тара–ток. Я не хочу расставаться с тобой.

Она нерешительно помолчала, потом ласково взяла Сэнди за руку — ладонь ее была крепкая и шершавая. Сэнди почувствовал, как маленькая шпора «помощника» вдавилась в плоть — но не больно, наоборот, он испытал прилив уверенности.

— У тебя начнется совершенно новая жизнь, долгая жизнь, — сказала ему Май Тара. — Ну а теперь, будь добр, примерь вот это. Хочу пошмотреть, каким шипматишным юношей будет мой Лишандр на Земле!

Сэнди неохотно подчинился. По настоянию Май Тары он разделся догола, поэтому сначала натянул что–то вроде комбинезона, сделанного из дельного отрезка белой тонкой ткани, который Май Тара называла «нижним бельем», и «носки» — длинные трубочки из черном ткани, закрытые с одного конца. Рубашка — насыщенного розового цвета с пастельным оттенком, брюки — темно–синие, жилет — красный, пиджак–коричневый и, наконец, черные туфли.

— Как крашиво! — воскликнула Май Тара.

— Мне жарко, — пожаловался Сэнди,

— Но в меште вашей вышадки очень холодный климат, Лишандр, — строго сказала воспитательница. — Поэтому вот эти вещи ты должен шейчаш тоже примерить. — И она вытащила из второй корзины новую пару штанов, из галетой ткани и с застежками на лодыжках, тяжелые галоши, которые предстояло надеть прямо на легкие лаковые туфли Сэнди, и куртку с капюшоном, которая одна весила столько же, сколько вся остальная одежда, вместе взятая. К тому времени, когда он напялил на себя эту куртку, Сэнди уже начал истекать потом.

— Ты чудешно выглядишь, — с грустью сказала Май Тара.

— Чувствую себя вареным клубнем, — проворчал он.

— Хорошо, можешь шнимать одежду. — Май Тара принялась аккуратно складывать вещи по мере того, как Сэнди освобождался от них. — Ты шлышал, включен агрегат для производштва перекиши водорода?

— Правда? — Лизандр задумался над ее словами.

Перекись водорода используется только как горючее

для двигателей посадочного модуля. Поэтому агрегат, вырабатывающий ее, включают редко, раз в сто лет приблизительно — во время длинных перелетов от звезды к звезде нет потребности в химическом топливе. Сэнди немного приободрился, даже попытался изобразить улыбку. Улыбка получилась не очень, потому что какая–то нотка в голосе Май Тары встревожила Сэнди.

— Ты рада за меня? — настойчиво спросил он. — Ты ведь гордишься, что я лечу на Землю? И ты увидишь, как мы стартуем?

— Боюсь, что нет, Лишандр, — грустно прошепелявила Май Тара. — Я больше не увижу тебя. Завтра -окончательный медошмотр, и я его, знаешь ли, не пройду.

…И в тот день, когда звездолет вышел в нужную точку околоземной орбиты и посадочный модуль ждал в полной стартовой готовности, Сэнди убедился, что Май Тара была нрава. Она не провожала Сэнди в когорту. ее там не было. ее вообще больше не было. Май Тара не прошла последнего медосмотра.

Отправление модуля не сопровождалось особыми церемониями. Провожал их один Чин Текки–то, нервно паривший в невесомости — впервые за десятилетия основные двигатели корабля молчали.

— Район посадки затянут облаками, — сообщил ов когорте, приготовившейся войти в кабину посадочного аппарата. — Это хорошо. Вы сможете приземлиться незамеченными.

— Что такое «облака»? — нервно спросил Оби, а Полли наградила его щипком.

— Облака — это хорошо, — сказала она. — Не будь тупицей, как Сэнди.

Чин Текки–то смотрел на Сэнди, который одиноко прижимал к груди пару и ботинки, с мокрым от слез лицом.

— Что случилось, Лизандр? — спросил наставник.

— Май Тары больше нет, — сказала Полли.

— Конечно, она мертва, она не выдержала проверку. Но что Лизандр находит в этом забавного?

— Ничего забавного он в этом не находит, Чин Текки–то, — объяснил Оби.

— Он — человек, а люди плачут, когда им грустно.

— Но почему ему грустно? Всего–навсего, ликвидирована старая, исчерпавшая силы хакхлийка. Ах, Лизандр, — с сожалением сказал Чин Текки–то. — Я начинаю сомневаться, правильно ли мы тебя обучали, хотя ничего уже не исправишь. Заходите в кабину, старт через одну двенадцатую дня.

Глава 7

Гигантский звездолет замер неподвижно — по крайней мере, так казалось его экипажу. На самом деле корабль вращается вокруг Земли, его орбитальная скорость входит в общую сумму скоростей, куда кроме орбитальной прибавляется скорость собственного вращения Земли вокруг Солнца и скорость движения Солнца внутри Галактики плюс медленное величественное падение самой Галактики к Великому Центру Притяжения, траектория корабля, с точки зрения некоего неподвижного наблюдателя, похожа на штопор — если бы только существовала для такого наблюдателя неподвижная точка отсчета. Но внутри корабля кажется, что он неподвижен. Двигатели остановлены. Ускорение исчезло. Исчезло постоянное ускорение в 1,4 g (оно же «сила притяжения»), к которому успел привыкнуть за свою жизнь экипаж; теперь и хакхлийцы, и предметы просто плавают в невесомости. Эффект любого движения увеличен. И даже слабый толчок магнитных захватов, отшвырнувших посадочный модуль прочь от громадины корабля, превращается в чуть заметную вибрацию. Все 22 000 хакхлийцев на борту почувствовали ее и приветствовали радостными возгласами: Земля — лучшая планета, которую им удалось отыскать за 3000 лет скитаний, и вот она почти в их руках.

* * *

Ракетные двигатели модуля работали без перерыва — необходимо было перейти с орбиты в плоскости эклиптики на планетарно–полярную и погасить скорость, в общем, изрядно перестроить направление вектора движения. Через тридцать секунд после отстыковки модуля от материнского корабля Сэнди стошнило. Он не в силах был бороться с головокружением. Раньше его никогда не укачивало — впрочем, до сих пор у него и не было условий, в которых возникла бы такая опасность.

Внутреннее ухо у хакхлийцев устроено иначе, и поэтому от «морской болезни» они не страдали. Но, в конечном итоге анатомическое преимущество им мало помогло. Слишком яростно швыряло аппарат при атмосферном входе, и даже хакхлийские желудки не выдержали.

Хуже всего, что Сэнди стал козлом отпущения. «Держи себя в руках, Заморыш!» — рявкнул Демми. «Уфф! Ох!» — стонала Елена, а Полли кричала из пилотского кресла: «Проклятье, Сэнди, ты бы пакетом воспользовался каким–нибудь, что ли!» Но времени на комментарии у Полли не осталось, потому что модуль вошел в пояс орбитального мусора. Следуя предварительно просчитанному курсу сближения, они миновали большинство крупных объектов, но никакими заранее запрограммированными маневрами не удалось полностью избежать столкновений. Когда локатор засек обломок, летящий курсом на столкновение, включались маневровые ракеты, и аппарат, кренясь, уходил в сторону, если же уклониться полностью не получалось, магнитные репеллеры смягчали удар.

Тем не менее, внутри кабины слышны были глухие стуки: «бамп!», «бумп!», «думп!» — это потерявшие скорость, крошечные, но очень надоедливые осколки били в наружную стенку модуля. Совсем крошечные осколочки испарялись, натолкнувшись на предохранительную оболочку из фольги, и превращались в микросгустки плазмы, и сгустки эти плюхались на внешний корпус, не причиняя вреда — звук при этом был слабее и выше тоном. Заблудшая сторожевая пчела промелькнула над пультом, и Полли сердито заорала: «Я не могу пилотировать эту кучу дерьма, мне в глаза лезут мошки!»

Но пчелу унесло прочь — локатор засек очередной метеорит, и модуль тряхнуло, затем аппарат вышел на траекторию снижения в сторону единственной подходящей прогалины из высвеченных на экране радиолокатора. До измученного Сэнди донеслось возбужденное шипение Полли. По идее предстояла самая легкая часть посадки. Модуль изрядно погасил скорость, автопилот с обратной связью должен был компенсировать случайные порывы ветра и неожиданные нисходящие потоки. Только у него не получалось. «Погода–то скверная! — фыркнула Полли. — Для такой занюханной планетки!» Космоплан бросало из стороны в сторону, что подкрепляло точку зрения Полли. Скорость относительно поверхности упала до 60–70 миль в час, но порывы ветра снаружи намного ее превышали. Ветер швырял космоплан как игрушку.

Полли посадила модуль, посадка сильно напоминала управляемое падение, но модуль строили с расчетом на грубое обращение. Модуль коснулся грунта, носовые ракеты выстрелили, гася скорость до нуля, экипаж бросило вперед, на ремни безопасности. Космоплан застыл неподвижно, прокатившись ярдов сто. До края прогалины, где гнулись, размахивая ветвями, деревья, оставалось приличное расстояние.

— Приземлились! — объявила Полли.

Они не очень это почувствовали — космоплан неприятно подрагивал под ударами ветра. Полли пару раз встревожено рыгнула и ткнула большим пальцем в кнопку видео. Над пультом вспыхнуло два экрана. На первый с орбиты передавали симулированное изображение места посадки, второй показывая реальную картину окружающей местности. Экран–симулятор затянуло льдисто–белой пеленой статики. На втором ничего, кроме почти горизонтальных струй дождя и отчаянно машущих ветвями хвойных деревьев, не было видно.

Шестиконечная звездочка, обозначавшая их позицию, на обоих экранах находилась в одном и том же месте, и она быстро мигала, показывая, что космоплан приземлился в запланированном месте.

— Почему снаружи буря? — с опаской воскликнул Оби. — Ты посадила вас в другом месте?

— Место то самое, — раздраженно пробормотала Полли. — Вот не пойму только, где этот, как его, «снег»?

Пару часов спустя Сэнди, облаченный в парку и эскимосские сапоги–муклуки, стоял в проеме наружного люта. Он нежно коснулся кармана, где лежал фотоснимок мамы, но Полли к нежностям сейчас не была расположена.

— Шагай, Заморыш! — приказала она и подтолкнула Сэнди.

Он шагнул. Шест лесенки удалось поймать вовремя, поэтому он довольно легко спустился на грунт. Промахнись он — и пришлось бы падать с десятифутовой высоты, и даже при слабой земной гравитации без травмы не обошлось бы. Сэнди медленно обошел корму посадочного аппарата, уловив в порыве ветра слабый запах алкоголя из ракетных сопел. Он определил направление и сквозь хлещущий дождь и грязь побрел в сторону ближайшего шоссе, по крайней мере, в ту сторону, где шоссе предполагалось.

Все было не так, как должно.

Планировщики миссии допустили где–то серьезную ошибку. Аппарат приземлился на территории так называемой «Аляски», в этом не было сомнения, экраны навигации подтверждали факт. Но что он видит вокруг? Аляску, как и всю остальную планету, хакхлийцы тщательно изучили во время первого посещения. На Аляске холодный климат, не считая короткого лета. Планирующие не сомневались в том, что когорта увидит снежные заносы, но если снег на Земле существовал (тысячи телепрограмм были тому свидетельством), то определенно не в месте высадки.

Сэнди же пришлось иметь дело с чавкающей под ногами грязью и слепящими хлещущими в лицо струями дождя, и ураганным ветром, а температура воздуха была достаточно высокая, и Сэнди невыносимо потел в своих мехах.

Наверняка такая буря случается не каждый день, решил Сэнди. Не раз и не два пришлось ему обходить вывернутые с корнем деревья — здоровенные стволы в сотню футов от корней до кроны, и ливень не успел до конца размыть комки земли между корнями. И воронки, оставшиеся от поваленных деревьев, были свежими.

Сэнди устало пришлепнул какое–то кусачее крылатое создание, пробравшееся под парку, — может быть, это и есть «москит»? — и вознегодовал на судьбу. Происходящее определенно ему не нравилось.

Хуже того, это была великая несправедливость. К таким условиям Сэнди не готовили. Понятие «погоды» ему было известно. О «погоде» читались лекции, а старые телезаписи метеопрогнозов рассказывали о передвижениях холодных фронтов, областях низкого давления и прочем, с демонстрацией погодных карт. Одно дело слушать о погоде, другое — испытать на собственной шкуре. Ничего подобного не испытывал ни Сэнди, ни 22 ООО хакхлийцев на борту корабля.

Новые ощущения не пришлись Сэнди по вкусу. И при таких «погодных условиях» он еще должен отыскать дорогу? Во время корабельных инструктажей все казалось проще простого, вот там горы, между ними — перевал и шоссе, которое он сейчас отыскивал, шло прямо через перевал. Но как определить, в какой стороне горы, если хлещет ливень и облака затянули небо почти над головой, в какой–нибудь сотне футов? И челнок уже пропал из виду. Сэнди остановился, с трудом извлек из внутреннего кармана радиопередатчик.

— Это Сэнди, — произнес он в микрофон. — Как у меня с направлением?

Голос Тани отозвался немедленно.

— Ты уклонился в сторону, — сердито сказала она.

— Возьми на три двенадцатых левее. И почему так долго? Ты сейчас должен быть возле дороги.

— Я и сам не прочь там оказаться, — отрезал Сэнди и выключил радио.

Он не сомневался, что передатчик понадобится вновь, поэтому вместо того чтобы сунуть его обратно во внутренний карман, перекинул на ремешке через плечо. Истекая потом и бормоча под нос проклятия, он двинулся дальше сквозь пронизывающий дождь, и подошвы скользили в грязи, и ветки хлестали лицо.

Возвращение на Землю представлялось ему совсем иначе.

Идти было нелегко даже при дневном свете, но с наступлением темноты стало намного хуже. Солнце село. Последние слабые отблески дня медленно угасли. Полная темнота! Еще одна отвратительная новость.

В темноте Сэнди поскользнулся на склоне небольшого оврага и скатился в гущу мокрого колючего подлеска.

На этом неприятности не кончились. Встав на ноги, он попробовал включить радио, но обнаружил, что по дну лощины протекает ручей и радио промокло и не хочет работать совсем. Как и слуховой аппарат, это Сэнди сразу почувствовал: внезапно наступила полная тишина. Сэнди пару раз хлопнул аппаратом о колено, обтянутое пропотевшими меховыми штанами, но тот все равно не заработал. Придя в ярость, Сэнди сунул слуховой аппарат в карман и посмотрел вокруг.

Судя по экрану радара, ведущее к перевалу шоссе проходило не дальше двух миль от места посадки. За пять часов блужданий Сэнди несомненно ушел дальше, чем на две мили. Сомнений не оставалось — его вновь снесло в сторону от верного курса.

Сэнди Вашингтон начал подозревать, что заблудился.

Заблудился. И что дальше? Что ему теперь делать? Вернуться к модулю он не может, потому что не имеет понятия, в каком направлении идти. Он мог бы двигаться дальше вперед — чего ему отчаянно хотелось, — но где находится «перед»? Этого он тоже не представлял.

Кроме того, с изрядным опозданием Сэнди припомнил, что Аляска известна обилием диких животных, и с некоторыми, вроде так называемых «волков» или «медведей–гризли», ему лучше не встречаться.

Сэнди озирался по сторонам и, кроме злости, теперь чувствовал еще и страх.

В этот момент он обратил внимание на более светлое, Чем окружающая тьма, пятно справа на некотором расстоянии от него. Нельзя сказать, что он увидел свет. Но тускло–красное пятно явственно выступало на фоне темноты.

Он заметил строение, только оказавшись на расстоянии вытянутой руки от него. Свет шел от малинового диска, мерцающего как угли догорающего костра над дверью дома. Сэнди пошел вдоль стены и больно ушибся о какую–то металлическую конструкцию на колесах. Может, это автомобиль? Автомобили ему знакомы, но разве автомобили таскают за собой такие металлические штуковины с рядами металлических зубьев? От боли он зажмурился, потом захромал дальше.

Дверь открылась от первого толчка.

Внутри строение освещали три тусклых красных диска, укрепленные в ряд на низком потолке. В их свете Сэнди увидел проход, с каждой стороны которого шли стойла. Сэнди почувствовал запах животных, услышал шорох, сопение, вздохи и чавканье и понял, что внутри приземистого строения он не один.

Несмотря на тусклое освещение, Сэнди узнал животных, деливших с ним помещение. Большие добрые глаза, небольшие выгнутые рога, размеренно жующие челюсти — этих животных он много раз видел в старых фильмах. Это были коровы.

Сэнди вздохнул облегченно — по крайней мере, с одной бедой покончено. Коровы людей не едят.

Усталый и промокший Сэнди стянул парку, снял муклуки. Если это коровы, значит, неподалеку живут люди. Нужно их найти, вступить в контакт и выполнить задание.

Ничего из этого Сэнди делать не стал. Ему помешала усталость. Сэнди в изнеможении опустился на кучу каких–то высушенных растений. Он подумал, что спать не следует, вдруг появится «хозяин» коров, которого нужно встретить… но утомление взяло верх, и Сэнди заснул.

…Он проснулся сразу, рывком, тут же вспомнив, где находится, и… он почувствовал, что он не один.

Сэнди поморгал и открыл глаза. Над ним стоял человек. У него были длинные, очень темные волосы, и его шорты были сделаны из обрезанных джинсовых брюк. Сэнди изобразил миролюбивую усмешку, а потом испытал что–то вроде электрического удара — перед ним стояла женщина. Земная женщина.

Сэнди, вскочив, вытянул перед собой руки ладонями вперед и вверх, давая понять, что намерения у него самые безобидные. Жест этот он подкрепил дружелюбной улыбкой, которую столько раз репетировал перед зеркалом. Он стряхнул застрявшие в волосах соломинки, и, наконец, к нему вернулся дар речи.

Губы женщины шевельнулись, и Сэнди вспомнил, что слуховой аппарат лежит в кармане парки. Он отыскал его, вставил в ухо, затаив дыхание, и… О, счастье! Аппарат заработал!

— Привет! — сказала женщина, вопросительно глядя на Сэнди.

— Здравствуйте, — вежливо ответил он. — Наверное, вас удивило мое появление и вы хотели бы узнать, кто я такой. Меня зовут Сэнди, то есть Джон Уильям Вашингтон. Я спрятался здесь переждать дождь. Надеюсь, вы не сердитесь? Я путешествовал автостопом и заблудился…

Похоже, женщина не удивилась. Лицо ее вообще никаких чувств не выдавало. ее кожа была намного темнее, чем ожидал Сэнди.

— Тогда уж переходите в дом, — предложила она, повернулась и первой вышла наружу.

Дождь кончился. Небо прояснилось, по крайней мере, в некоторых местах. Как завороженный, Сэнди созерцал белые пушистые «облака», голубое «небо» и зеленую местность вокруг. Это была долина. Посадочного модуля он нигде не заметил, зато хорошо были видны сжавшие долину горы, хотя Сэнди наверняка смотрел на них под неправильным углом зрения и поэтому совсем не узнавая.

— Пойдемте, — позвала женщина, придерживая дверь, чтобы не закрылась.

— Благодарю, — вежливо ответил Сэнди и вошел в дом.

Они оказались на «кухне». Сэнди с любопытством разглядывал комнату. Одни новые удивительные запахи чего стоили! Возле «плиты» стоял молодой землянин, покачивая сковороду, шипевшую и брызгающую над открытым огнем. (Открытый огонь?) Именно сковорода была источником одного из запахов, наполнявших кухню, одновременно будящего любопытство и отталкивающего. Что было источником прочих запахов, Сэнди не смог определить.

Юноша взглянул на Сэнди.

— Какой он здоровенный, — сказал юноша. — Он хочет яичницу с ветчиной, мам?

— Да, конечно! — с готовностью согласился Сэнди, в сознании которого название знакомого блюда тут же соединилось с дразнящими запахами — до сих пор «яичница» оставалась для него несколько абстрактным понятием. — Я заплачу. — Он порылся в кармане, нащупывая золотой слиточек и выдал хорошо заученное объяснение: — Видите ли, я занимался промывкой золота. Собирал песок и щебень, затем промывал в текущей воде. Поток воды уносит куски легких пород, а золото остается.

Женщина посмотрела на него как–то странно, но оставила реплику без комментариев. Она лишь поинтересовалась:

— Не хотите ли немного поджарки с яичницей?

— Да, пожалуй, — неуверенно ответил Сэнди.

Он не совсем ясно представлял, что такое упомянутая «поджарка», и когда земной юноша поставил перед ним тарелку, Сэнди еще в меньшей степени был уверен, что эта самая «поджарка» ему придется по вкусу. Не говоря о «яичнице», которая представляла собой круглые желтые сгустки с чем–то белым по краям, — «яичницу» Сэнди опознал легко. «Ветчина» — это мясо, Сэнди видел ее раньше в телепередачах. Оставалась «поджарка» — какая–то крахмалистая мешанина, покрытая хрустящей румяной корочкой.

Вилку Сэнди подхватил довольно ловко — недаром на упражнения были потрачены многие часы. Но когда он попытался поддеть яичницу, желток лопнул и маслянистое, густое содержимое расползлось по всей тарелке.

Сэнди замер, чувствуя, что женщина с интересом наблюдает за ним. Мальчик куда–то исчез, но Сэнди слышал приглушенный голос, очевидно, он с кем–то разговаривал в соседней комнате. Сэнди подцепил кусочек поджарки, успевший пропитаться желтком, на кончик вилки и попробовал.

Ничего подобного Сэнди Вашингтону до сих пор пробовать не доводилось. Не то чтобы вкус был ужасным, но и восхитительным Сэнди его не назвал бы. И вообще, съедобна ли эта штука? Яичница была очень соленая, а прочие вкусовые оттенки оказались для Сэнди полностью непривычными и опознанию не поддавались.

Сэнди улыбнулся хозяйке, стараясь дать понять, что он очень благодарен за угощение. Чем дальше, тем сильнее ощущал он женское начало — хотя по всем известным Сэнди меркам ее нельзя было назвать симпатичной. Она даже не была молода. Сэнди понимал, что его способность оценивать возраст людей оставляет желать лучшего, но разница в возрасте между ним и женщиной была явно не менее, чем в поколение. Юноша назвал ее «мамой», вспомнил Сэнди, и это уже зацепка, потому что молодой человек должен быть примерно тех же лет, что и сам Сэнди.

Молодой землянин вернулся на кухню.

— Они скоро будут, — сообщил он матери.

Сэнди озадаченно посмотрел на нее, но хозяйка лишь спросила:

— Может, вам кетчупа к поджарке?

— Да, будьте добры. — Сэнди положил вилку.

Хозяйка со стуком поместила перед ним бутылку и

стала ждать, что будет дальше. Сэнди неуверенно взял бутылку, которая закупоривалась металлическим колпачком. Такие колпачки были ему знакомы, поэтому, зажав бутылку в одной руке, свободной он начал как можно осторожнее поворачивать колпачок, потом слегка потянул — и снял крышку с бутылки окончательно.

На столе перед Сэнди стоял пустой стакан. Сэнди вылил в него толику густой красной массы, едва покрыв дно. Юноша фыркнул, и Сэнди сообразил, что допустил ошибку.

К счастью, его не покинуло вдохновение.

— Мне нужно в туалет, — быстро сказал он и с облегчением вздохнул, когда его провели в комнату с вмонтированным в пол санитарно–гигиеническим приспособлением.

Как только за спиной Сэнди затворилась дверь, он почуствовал себя лучше. Роль тайного агента хакхлийцев среди людей Земли оказалась намного труднее, чем он ожидал.

Например, посещение туалета. Он не успел привыкнуть к земной одежде — всю жизнь Сэнди носил совсем другую, — поэтому необходимые манипуляции потребовали времени и усилий. Кроме того, оставалась проблема пользования санитарным устройством.

Все это заняло некоторое время, но Сэнди никуда не торопился. В конце концов он сообразил, как работает слив, а затем привел в порядок одежду и взглянул на себя в небольшое овальное зеркало над умывальником.

Он аккуратно вытащил из уха слуховой аппарат и проинспектировал его. Похоже, аппарат цел. Сэнди постарался как можно тщательнее обтереть приборчик, использовав одну из матерчатых полосок, болтавшихся на трубке рядом с умывальником, и вставил аппарат в ухо. Ухо саднило, но без аппаратика Сэнди никак не обойтись.

Тишина в ванной комнате дала Сэнди благословенную передышку. Никто не задавал вопросов. Можно немного" расслабиться, успокоиться. Эх, если бы он мог задержаться в комнатке подольше, пока хозяева дома куда–либо не уйдут, затем Сэнди как–нибудь доберется до посадочного модуля, возвратится на корабль, вернется в жизнь, к которой привык… С другой стороны…

С другой стороны, ведь он же д о м а! Вся предыдущая жизнь его была подготовкой к этому, и вот — цель достигнута! Он успел пообщаться с двумя настоящими земными людьми, конечно, не обошлось без мелких недоразумений и промахов, но ведь они угощали его, разве не так? Это уже кое–что. Выглядят они, надо признать, не совсем так, как он ожидал — немного какие–то странные, но добрые. Трудно поверить, что эти люди — те самые земляне, изгадившие собственную планету, превратившие ее в свалку ядовитых отходов, в пустыню…

В этом месте ход мыслей Сэнди прервался, потому что одна определенная идея ошеломила его, и он подошел к окну ванной комнаты.

Он выглянул наружу и нахмурился. По крайней мере, из окна ванной планета совсем не казалась опустошенной. Наоборот, за домом раскинулся мирный зеленый луг, и Сэнди заметил пощипывающих травку коров, которых кто–то уже выгнал из хлева пастись.

Концы с концами явно не сходились!

Сэнди вдруг вспомнил, что он слишком задержался в ванной. Он с неохотой легонько пнул по слуховому аппарату, понадежнее закрепляя его в ухе, и повернулся к двери.

Снаружи донесся новый звук, какой–то шум механического происхождения, которого раньше Сэнди не слышал.

Он развернулся к окну, и в этот миг на окна упала тень, промелькнула, и он увидел летательный аппарат — земляне называли эти машины «вертолетами», — плавно опускающийся на землю неподалеку от дома. Из вертолета выпрыгнуло двое людей в форме.

Когда Сэнди вернулся на кухню, люди в форме уже стояли там, разговаривали вполголоса с хозяйкой и ее сыном.

— Доброе утро! — сказал один из них.

А второй сказал:

— Вы ведь с космического корабля, верно? На котором прилетели потешные лягушки? Вам придется отправиться с нами.

Глава 8

Планета Венера — очень горячая планета, и одна из причин — высокий процент двуокиси углерода в атмосфере, которая улавливает и уже не выпускает солнечный жар. Марс — крайне холодная планета, и одна из причин — скудость атмосферы, для улавливания тепла двуокиси углерода в атмосфере Марса не хватает. Земля находится на промежуточной ступени, но род человеческий трудолюбиво стремится к тому, чтобы изменить положение вещей. Каждый раз, вдохнув, люди выдыхают углекислый газ. Каждый раз, когда сжигают топливо в моторах машин и в печах, обогревающих их дома (то есть постоянно), они повышают процент углекислоты в атмосфере, ее становится больше и больше. Таким образом, климат Земли теплеет и начинают таять льды. Когда Сэнди сообщил полицейскому, что живет в Майами Бич, полицейский рассмеялся, и на то есть причина: сейчас Майами Бич под водой — все низколежащие прибрежные районы по всему земному шару затоплены. Но это не все. Атмосфера — это такой тепловой двигатель, и чем воздух теплее, тем больше появляется энергии, которая находит себе выход: грозы, движение воздушных масс, ветры, с корнем выворачивающие деревья… короче, бури и ураганы.

***

Даже слово «ураган» оказалось для Сэнди непонятным. Само слово, он слышал раньше в старых земных телепередачах о погоде, но ничего напоминающего «ураганы» на борту корабля не случалось. Но по пути к полицейскому вертолету он обратил внимание на покосившийся угол коровника и на поваленное дерево и припомнил другие вывороченные из земли деревья, которые он видел во время бури. И слово «ураган» выплыло из подсознания.

Он бы с удовольствием расспросил об ураганах двух полицейских, сопровождавших его, но они, похоже, не были расположены беседовать. Имен своих, если они у них были, полицейские Сэнди не сказали. Если не считать форму, то сопровождающие не очень друг на друга были похожи. Мужчина уступал ростом женщине, черты лица у него были плоские, он сильно напоминал хозяев коровника, а кожа — темная. Женщина — стройная, со светлой кожей, как у матери Сэнди на той фотографии, хотя далеко не такая молодая и привлекательная, как его мать. (И одежды к тому же на ней было побольше.) Вполне вежливо они сопроводили Сэнди к «вертолету» и усадили на переднем сиденье справа.

Сэнди невольно сжался, когда жещина–полицейский щелкнула замком привязного ремня, обхватив ремнем Сэнди. Отчасти потому, что земная женщина прикоснулась к нему и железы Сэнди бурно запульсировали. Отчасти потому, что его привязали к сиденью как пленника! Полицейские заверили Сэнди, что ремни чисто для его собственной безопасности во время полета, и он заставил себя успокоиться. К тому же Сэнди не сомневался, что в крайнем случае в два счета разорвет ремни.

Что он после этого будет делать — другой вопрос. Мужчина уселся рядом, но зато женщина устроилась прямо за спиной Сэнди, и у нее была металлическая штуковина, называемая «пистолет». По многочисленным ковбойским вестернам и гангстерским фильмам Сэнди здорово изучил эти «пистолеты». И он знал, что, если из пистолета выстрелить в другого, пораженный падал, корчась от боли, а зачастую дело заканчивалось его ликвидацией. Из тех же источников ему было известно, что человек в полицейской форме обладал правом стрелять в любого «подозревамого», превращая последнего в решето.

Сэнди не хотелось превратиться в решето, тем более что стрелять будет женщина — не молоденькая, но к продолжению рода еще способная, скорее всего. Он повернул голову, насколько мог, и улыбнулся ей.

Она не ответила на улыбку, лишь попросила:

— Будьте добры, не двигайтесь. — Потом наклонилась вперед, так что Сэнди ощутил ее дыхание. — Вы сказали, что живете в Майами Бич?

— Совершенно верно. — Сэнди упорно держался выученного сценария. — Я путешествовал… автостопом… и сбился с пути во время, э-э, бури.

Женщина недоверчиво хмыкнула.

— Тогда где же ваши жабры?

Сэнди нахмурился. Она явно намекает на что–то, но на что?

— Брось, Эммонс, — приказал мужчина. — Капитан разберется.

Он шевельнул пальцами, нажимая какие–то рычажки, потом что–то придавил ступней, и неспешное «флют–флют–флют» винта над их головами начало набирать скорость, и вертолет, качнувшись, оторвался от земли.

Теперь у Сэнди не осталось времени на разгадывание загадок — он изо всех сил боролся с тошнотой, опасаясь, как бы его снова не вывернуло.

Вертолет плавно покачивался — ничего похожего на атмосферный вход модуля, когда космоплан яростно швыряло и подбрасывало, — но все равно Сэнди чувствовал себя отвратительно. Женщина поспешила сунуть ему гигиенический пакет. Сэнди казалось, что желудок его пуст — исключая крошечный кусочек яичницы, проглоченный на ферме. Но к собственному изумлению ему пришлось использовать пакет.

Затем, несмотря на тошноту, он выглянул в окошко. Склоны поросли деревьями, и некоторые деревья были явно больны — голые ветви, пожелтевшие листья, а у некоторых даже ветвей не осталось, торчали одни мертвые стволы. Неважно. Он на Земле! При этой мысли душа Сэнди затрепетала в восторге. Он дома!

Вертолет качнулся, набирая высоту, чтобы перелететь через гребень. В седловине перевала Сэнди увидел дорогу — несомненно, ту самую дорогу, которую так и не отыскал прошедшей ураганной ночью. Сэнди отметил, что ураган прошел над перевалом, потому что на склонах многие деревья были повалены целыми рядами.

Расстояние, которое Сэнди преодолел за шесть мучительных часов, вертолет преодолел за пять минут, даже меньше. Сэнди только–только начал опасаться, что ему вновь понадобится пакет, как вдруг пилот объявил:

— Вот он!

В самом деле, это был он — хакхлийский посадочный корабль. Корабль мирно покоился на плавном заросшем склоне, примяв траву посадочными полозьями, и хотя солнце поднялось высоко, сигнальные огни бледно светили.

Модуль выглядел поразительно маленьким, он словно прижимался к склону. И даже жалким, потому что буря и посадка обошлись с ним немилосердно. Фольга наружного экрана, принявшая на себя удары микрометеоритов на орбите, сморщилась и во многих местах зияла дырами. Маскировочную сеть, которой хакхлийцы пытались укрыть космоплан после посадки, ветром разорвало в клочья.

У кораблика был потертый вид.

Но, Сэнди сразу же бросилось в глаза другое: кораблик больше не пребывал в одиночестве. Его окружили пять летательных машин. Земных машин. Вертолеты более–менее напоминали полицейский, в котором сейчас летел Сэнди, но некоторые были куда больше размером. И вокруг посадочного модуля группками стояли люди, земные люди. Некоторые направляли на модуль или друг на друга телекамеры, а львиная доля внимания досталась экипажу.

Все шестеро хакхлийцев покинули модуль.

Двое, — похоже, Полли и Основа, — говорили в телекамеры. Еще двое присели настороженно у трапа, ведущего к входному люку модуля. А третья парочка забавляла зрителей, веселясь от души, высоко подпрыгивая, благо слабенькое земное притяжение давало мышцам дополнительную силу. Они прыгали друг через друга — игра называлась «чехарда», хакхлийцы позаимствовали ее из детской земной телепередачи, потому что очень уж она соответствовала их лягушачьей анатомии.

Как только Сэнди вылез из кабины вертолета, к нему подскочила Таня. Полицейские испуганно шарахнулись в стороны. Их ладони опустились на оружие, но пистолетов они не вытащили, а Таня, приветливо рыдая, крикнула на хакхлийском:

— Лизандр, ты плохо исполнил задание. Будь осмотрителен в беседе с жителями Земли, пока не узнаешь новый приказi

— Какой новый приказ? — изумился Сэнди. — Ты выражаешься неясно и вовсе непонятно.

Но Таня не ответила, а только с укором шлепнула Сэнди, развернулась и игриво ускакала прочь, воскликнув уже по–английски;

— За мной, Сэнди! «Телевидение» берет у нас «интервью»! Земляне — чудесные люди!

Сэнди хмурился, ничего не понимая. Он взглянул на полицейских.

Мужчина пожал плечами.

— Наверное, вам стоит послушаться.

И Сэнди потащился вслед за Таней, глядя по сторонам.

Постепенно он воспрял духом. При свете дня мир казался прекрасным и грозным одновременно, превосходя все мечты Сэнди. Он был так огромен! Всю жизнь поле зрения Сэнди ограничивалось какой–нибудь сотней футов в любом из направлений. А здесь — горизонт, до которого не меньше дюжины миль! И горы! И реки! И облака! И Солнце — яркое–яркое, такое сверкающее, что больно глазам!

Во–вторых, еще одно небывалое зрелище: на плоском, теплом от солнца валуне присела Полли и пускала добродушную слезу перед дюжиной телекамер! Она открыто нарушала указания Главных Вышестоящих! Ведь высадка на Землю должна оставаться тайной, а Полли, по правде говоря, старалась обратить на себя внимание! Когда Сэнди подошел поближе, люди с телекамерами отвернулись от Полли, нацелив линзы объективов прямо на него. Оби и Елена вприпрыжку поспешили к Сэнди.

— Добро пожаловать на Землю! — крикнул Оби по–английски.

Елена же добавила грустно, на хакхлийском языке:

— Заморыш, Заморыш! Ты провалил задание!

Сэнди удивленно заморгал.

— О чем ты?

— Говори по–хакхлийски! — приказала Полли, спрыгнув с валуна и вперевалку направляясь к ним. — По глупости твоей и неумелости пришлось изменить план, целиком и полностью!

— Моей глупости?

— Да, и неумелости, — с укором повторил Оби. — Ты не справился с заданием как следует — Земляне сразу догадались, что ты лжешь.

— Ну, хорошо, — согласился Сэнди и добавил резонно: — Но я никому не рассказал о главном корабле, правильно?

— Не пререкайся! — рявкнула Полли. — Сейчас же и без промедлений мы должны уделить внимание этим, людям! Я разговаривала с кораблем. Главные Вышестоящие крайне тобой недовольны, Лизандр. Тем не менее, мы поставлены перед свершившимся фактом, и нам отданы новые приказы. Мы откроем землянам цель высадки.

— Откроем? — У Сэнди голова шла кругом.

— Лизандр, веди себя как хакхлиец, но не как хухик! Главное, слушай меня. Улыбнись. Пусть они поприветствуют твое возвращение домой. И внимательно следи за мной, — я поведу разговор!

После этих слов Полли повернулась к телекамерам и, вежливо пустив слезу, сказала:

— Прошу нас извинить. Мы просто беспокоились о здоровье нашего дорогого друга Лизандра. Нельзя ли продолжить «интервью»?

Ни Сэнди, ни хакхлийцам еще не приходилось давать «интервью». Но неоднократно видели, как это делается, в старых земных телешоу, и Полли вела себя как заправский завсегдатай передач. Крепко ухватив Сэнди за брючный ремень, она подтянула его к себе, к своему боку, и заговорила прямо в телекамеру. И не будь Сэнди поглощен всем, что вокруг происходило,. — а он глаз не мог отвести от вертолетов, людей, травы, лесных цветов и даже обыкновенных земных валунов — он отдал бы должное хладнокровию Полли. Самым уверенным и веским тоном Полот начала:

— Итак, мы — хакхлийцы, разумные существа, создавшие высокотехнологичную цивилизацию, история которой уходит в глубь веков на 16 800 ваших земных лет. Мы пришли, чтобы поделиться с вами знаниями. И чтобы вернуть домой землянина, Джона Уильяма Вашингтона (между собой мы его зовем просто Сэнди). Пятьдесят шесть лет назад, когда на Земле бушевала война, мы спасли затерянный в космосе земной корабль с двумя астронавтами на борту. Сэнди — их сын. Мы вырастили и воспитали его как своего сородича. История, которую он рассказал пастухам, — не более чем маленькая безобидная уловка. Мы хотели смягчить потрясение, неизбежное после того, как вы узнаете его истинное происхождение. К тому же мы подготавливали контакт с вами с определенной осторожностью, вполне объяснимой: мы предполагали сначала изучить ситуацию, а потом решить, как лучше всего дать знать о нашем присутствии. Мы стремились сгладить потрясение, неизбежное при встрече с разумными существами, значительно вас превосходящими. — Полли сделала паузу, доброжелательно помаргивая в объективы. — А теперь, с вашего позволения, мы вынуждены вернуться на корабль. Наступило время дневного приема пищи. Мы приносим извинения, но ваш день длиннее нашего, и ждать дольше мы не в состоянии. Милый Лизандр, ты идешь?

Как только земляне поняли, что, если хакхлийцы хотят пообедать, это означает, что они не просто проголодались немножко, но хотят Есть с большой буквы, они гостеприимно предложили угощение из собственных запасов. От угощения хакхлийцы, разумеется, наотрез отказались. Они слишком хотели есть, чтобы продолжать дискуссию, и вся когорта, таким образом, вскарабкалась по трап–шесту в модуль, затворив за собой люк.

Как только они очутились внутри модуля, Сэнди взорвался.

— В чем дело? Почему планы изменены и не такие, как раньше? — воскликнул он по–хакхлийски.

— Потому что ты напортачил! — фыркнул Оби.

— Земным языком не пользоваться! — громогласно приказала Полли. — Говорить только по–хакхлийски! Мы ничего не знаем о подслушивающих устройствах землян.

Но Оберон прав и не ошибается. Заморыш—Лизандр, ты потерпел поражение, ты вовсе не преуспел. Жители Земли разгадали твою уловку сразу же. Ты вел себя глупо, совсем не мудро, Лизандр, как же так?

А Таня, поспешно загружавшая едой тележку в дальнем конце кабины, добавила:

— По твоей милости, Лизандр, недальновидности и неблагоразумию весь наш план оказался под угрозой.

И Елена добавила:

— Главные Вышестоящие очень недовольны, совсем не рады.

И даже Оберон открыл было рот, намереваясь поучаствовать в разоблачении шпиона–неумехи, и Сэнди пришлось бы выдержать еще один залп упреков, но Таня уже выкатывала тележку с обедом из нагревателя. Хакхлийцы оставили Сэнди в покое, обнаружив объект внимания подостойнее.

В ограниченном пространстве кабины не хватало места, и поэтому одновременно вшестером наброситься на еду они не могли. Как и всегда, Сэнди держался в стороне, ожидая, пока утихнет битва за насыщение. Даже Оби, самого маленького, отшвырнули прочь. Он сделал попытку протиснуться рядом с Полли, но Полли его ущипнула, Оберон отскочил и налетел на Сэнди.

— Прости, — извинился Оберон в ответ на свирепый взгляд Сэнди. — Наверное, я погорячился, и ты не виноват. Мы еще не освоились на Земле. Как они на нас глазели!

— Теперь представь, как я себя чувствовал последние двадцать лет, — фыркнул Сэнди. Он был доволен переменой ролей, — преимущественно доволен, потому что, как оказалось, теперь он перестал чувствовать себя общим центром внимания, единственным и неповторимым, и перемена эта уколола его самолюбие.

Полли, набив рот, сердито посмотрела на них.

— Я велела разговаривать только по–хакхлийски! — невнятно произнесла она, продолжая жевать, — Само собой разумеется, что земляне нас разглядывают. Это естественная реакция. Из истории Земли известны эпизоды встреч примитивных дикарей с народами, в техническом и умственном отношении их превосходящих. Не сомневаюсь, что они видят в нас так называемых «богов».

И преисполнившись божественного величия, она отпихнула прочь Основу, чтобы оторвать еще ломоть мяса.

Таким образом, для Оби открылся просвет, чем он немедленно воспользовался, оставив Сэнди в одиночестве. Сэнди ничего не имел против того, чтобы обождать в сторонке. Можно сказать, что куча мала вокруг обеденной тележки заставила его слегка поморщиться. В кухне на ферме все совсем не так… там все было

по–другому. На еду земляне не бросались как безумные, никто ее не рвал зубами, не отталкивал соседа. Почему хакхлийцы не могут держать себя за едой… э-э… с достоинством?

Была еще одна мысль, посерьезнее, тревожившая Сэвди, То и дело он задавал себе вопрос: как и почему их тщательно разработанный план первого контакта с треском провалился — и очень быстро? Как такое возможно? Каким образом земляне почти сразу же засекли посадочный модуль?

Ведь план подготовили сами Главные Вышестоящие. Согласно их решению, посадка оставалась тайной, дока Лизандр, будучи человеком, совершает вылазку, оценивает обстановку. По результатам ее делается вывод: безопасно ли вступать в контакт с землянами или не стоит? Получается, что Главные Вышестоящие разработали непригодный план. Возможно ли? Главные Вышестоящие не ошибаются!

Но факт остается фактом — с самого начала замысел оказался несостоятельным; значит, Главные Вышестоящие что–то упустили, не учли все факторы.

Невероятно! Быть не может!

Движения хакхлийцев стали вялыми, глаза остекленели, в них появилось отсутствующее выражение. Покачиваясь, один за другим хакхлийцы разбрелись по креслам, а Сэнди хмуро подошел к тележке, оценил обстановку, выбрал кусочки получше из того, что осталось, и спустился по трап–шесту, чтобы перекусить снаружи, на замечательном земном солнышке.

За те несколько минут, пока Сэнди находился в модуле, успел совершать посадку еще один вертолет, очень большой, больше всех остальных. Он был белый, внушительного вида, и на борту — загадочные буквы «ИНТЕРБЕЗ». Винты вертолета еще вращались, а из дверцы выпрыгнуло наружу около дюжины землян.

Они подошли к Сэнди, который забрался на теплый от солнца плоский валун, чтобы пообедать. Люди с телекамерами и даже полицейские, еще слоняющиеся вокруг модуля, посматривали на новых гостей с уважением.

— Добрый день, господин Вашингтон, — сказал один из прилетевших. — Меня зовут Гамильтон Бойл.

Сэнди встал, стараясь не опрокинуть поднос с едой. Как полагалось по земным обычаям, он протянул руку и произнес хорошо выученную формулу вежливости:

— Рад познакомиться, господин Бойл.

— Рад поз… — Бойл охнул от боли. Он высвободил руку и потер.

— Однако у вас и хватка, — сказал он удивленно.

— Простите, — тут же извинился Сэнди, мысленно наградив себя щипком. — Я забыл, что физически я намного сильнее. Потому что притяжение на борту корабля составляет 1,4 земного. Может быть… — Он замялся, стараясь сообразить, что ему делать дальше, как в подобных ситуациях ведут себя воспитанные земляне. Наверное, предложить пищу — вполне дружественный жест? — Может быть, попробуете немного?

Он протянул пригоршню вафель.

Бойл принял одну и внимательно осмотрел.

— Наверное, немного позже, — сказал он с сомнением. — А из чего это приготовлено?

Одна из прилетевших женщин поморщилась. Сэнди не понимал, в чем дело.

— Вот это — мясо хухика, — объяснил он, взяв ломоть в левую руку. — Это такое животное, его мясо идет в пищу. Вафли делаются из перемолотых клубней, а наполняют их такими… не знаю нужного слова… это животное обитает в воде и почти целиком состоит из мяса, не считая оболочки… нет костей, внутренние органы выходят прямо…

— Что–то вроде креветки? — предположил один из людей.

— Я не знаю, что такое «креветка», — с сожалением признался Сэнди. — Просто вафли обычно делают из перемолотых сушеных клубней с белковым наполнителем. Они вкусные, не сомневайтесь. Вы совсем не хотите попробовать?

Похоже, землянин испытывал соблазн, но одновременно не забывал об осторожности. Он понюхал с подозрением вафли.

— На твоем месте я бы семь раз отмерила, — заметила женщина.

— Запах рыбный, в самом деле, — согласился тот, который назвался Бойлом. — А рыба — штука скользкая. Но вы ведь их едите, господин Вашингтон, не так ли?

— С тех пор, как родился.

Женщина–землянка рассмеялась.

— Вид у вас цветущий, — заметила она, оценивающе окинув Сэнди взглядом. — Скажем, даже внушительный.

Сэнди был польщен. Он почти не сомневался, что услышал комплимент. Он намного сильнее, чем земляне, — другие земляне, поправил себя Сэнди, и в глазах женщин — в этом Сэнди тоже почти не сомневался — с точки зрения продолжения рода обязательно обладает преимуществом. Скоро ли подвернется случай проверить это на практике? По крайней мере, сейчас не время. Сэнди знал, что люди не практикуют публичный амфилакс — как правило. Но ждать уже недолго, недолго!

— Что? — переспросил он, очнувшись от заманчивых грез.

— Я спрашивала о витаминах. Как вы получаете витамины? Источник? — повторила одна из женщин.

— Витамины?

— Да, особые химические соединения и минералы, необходимые организму, чтобы нормально функционировать.

— К сожалению, в этой области я не силен, — вздохнул Сэнди. — Вам лучше у Основы спросить. Питанием занимаются пищевые эксперты. Они знают, чего и сколько нам необходимо, и соответственно подбирают состав еды. Обед содержит все питательные вещества, чтобы прожить день. А «молоко с печеньем» — это просто (как это у вас называется?) просто «закуска», чтобы «заморить червячка». — После чего Сэнди пришлось объяснять, что такое «молоко с печеньем». — Обычно мы закусываем молоком с печеньем шесть раз в день, — сказал он. — Но земной день длиннее, поэтому закусывать придется почаще, я полагаю. А вот как быть с обедом… захотят ли они несколько раз устроить «мертвый час»…

Естественно, после этого ему пришлось объяснять, что такое «мертвый час». Человек по имени Бойл вздохнул. Он поднял вафлю, которую продолжал держать в руке, завернул в носовой платок, сунул в карман костюма.

— Не возражаете, если я заберу ее с собой, господин Вашингтон? Наши химики–пищевики с большим интересом изучили бы… И если можно, что–нибудь из остатков обеда. Это не сложно?

— Конечно. То есть если будут остатки, — с готовностью согласился Сэнди. — Они выйдут наружу через… — Он справился с часами и в уме быстро перевел хакхлийские единицы времени в земные — через сорок семь с половиной минут по земному времени.

Он замолчал, потому что услышал рокот двигателей в небе. Невысокая темноволосая женщина подняла голову, потом сообщила Бойлу:

— Маргарет прилетела.

— Прекрасно, — сказал Бойл, не спуская глаз с Сэнди. Бойл был высоким и худощавым. Сэнди не умел правильно определять возраст землян по внешности, но не сомневался, что в группе прилетевших Бойл — старше всех. Человек он был серьезный, в этом Сэнди тоже не сомневался, хотя и часто улыбался.

— Господин Вашингтон, — сказал он, — нам необходимо поговорить с вами и вашими спутниками, как только, э-э, станет возможно. Сюда приближается В-тол

(В-тол — аппарат с вертикальным взлетом и посадкой (V-tol (vtol) — Vertical Take —Off and Landing). (Прим. перев.), и мы надеемся, вы нам позволите доставить всех вас в более цивилизованное место.

Два вопроса, возникшие у Сэнди одновременно, — это было слишком много. Поэтому он решил дилемму между «Что такое В-тол?» и «И я не знаю, что вы подразумеваете под «более цивилизованным местом», господин Бойл. Мы и здесь вполне уютно себя чувствуем» в пользу последнего. Ему пришлось почти кричать, потому что появился воздушный корабль. Стремительно промелькнув в небе, он

вдруг остановился в воздухе, сопла двигателей и закрылки, развернулись в нужное положение, и корабль плавно опустился. Двигатели взвыли. Это был не вертолет, у этого аппарата имелись крылья, почти хак у космоплана, на котором прилетел Сэнди и хакхяийцы.

Рев реактивных двигателей, от которого лопались барабанные перепонки, внезапно прекратился.

— Я имел в виду город, — веским тоном объяснил Бойл. — Здесь вам делать совсем нечего — здесь только фермеры живут. Сельская местность. Мы бы хотели устроить вам цивилизованный прием.

— Придется спросить Поляи, — решил Сэнди, но Бойла он слушал вполуха.

Дверца воздушного корабля — на его борту тоже было выведено «ИНТЕРБЕЗ>> — открылась, и наружу спустилась высокая женщина. Решительным шагом землянка направилась к ним и, подойдя, смерила Сэнди взглядом с ног до головы.

— Ого–го! — сказала она с восхищением. — Какой большущий!

— И вы тоже, — прошептал Сэнди, завороженно глядя на гостью.

Торс у нее был не такой плотный и мускулистый, как у Сэнди, зато была она на добрую голову с половиной выше и не уступала ростом ни одному из присутствовавших мужчин, и сердце Сэнди было покорено. Вот так и встретились Сэнди и Маргарет Дарп.

Глава 9

Парниковый эффект в атмосфере Земли дал о себе знать

еще во второй половине двадцатого века, но лишь с началом двадцать первого разогрев атмосферы пошел полным ходом. То есть средняя мировая температура выросла на семь градусов по сравнению с нормой, к которой привыкли за последние десять — пятнадцать тысяч лет. Чтобы испортить воздух планеты, люди проявили немалую изобретательность. С помощью хлорофлюокарбонов люди истощили озоновый слой, отравили воздух кислотными аэрозолями и даже радионуклеидами, но самые интересные результаты дал парниковый эффект. На экваторе мало что изменилось. Другое дело — полюса. Начали таять ледниковые шапки Антарктики и Гренландии — и реки талой и воды, не уступающие Нилу, устремились в океаны. Странным образом температура в умеренных поясах северного полушария не слишком повысилась. В Северной Америке стало на самую незначительную долю теплее, а в Европе — даже прохладнее, чем раньше. Европа серьезно пострадала из–за перемен в океанических течениях. Раньше теплая вода верхних слоев океана как по конвейеру поступала из тропических зон к берегам Европы, нынче же конвейер остановился — его остановил могучий приток пресной воды, у которой плотность меньше, чем у соленой морской. Тихий океан на другом конце ленты этого конвейера, опоясывавшего земной шар, теперь больше не охлаждается. Для Тихого океана сей факт особого значения не имеет, зато для Европы — огромное. К примеру, климат Мадрида и Монте—Карло теперь больше похож на тот, что когда–то связывали с Чикаго.

* * *

Первым по завершении «мертвого часа» из модуля показался Оби. Сначала он, зевая и почесываясь, выглянул наружу, помахал Сэнди. Затем развернулся, выставив на всеобщее обозрение толстый коротенький хвост, обхватил центральный шест твердыми большими пальцами и шпорами — «помощниками» и съехал на землю, хлопнувшись задом. Он обернулся к собравшимся и рассмеялся.

— Сэнди! — воскликнул он в восторге, — слабая гравитация — это здорово! Кажется, на целую милю прыгнешь.

— Не стоит, прошу тебя, — сказал Сэнди, смущенно улыбнувшись новым земным друзьям.

Он представил им Оберона и Таню — она как раз спустилась вниз — и в свою очередь, назвал их имена, хотя и спотыкаясь местами: Мириам Цукерман, Дашия Али, Гамильтон Бойл. Имя Маргарет Дарп он вспомнил без усилия. Сэнди украдкой наблюдал за ней, стараясь вычислить по выражению лица, о чем она думает. Лицо мало что ему сказало. Маргарет улыбнулась, кивнула и в нескольких словах вежливо приветствовала хакхлийских гостей. Но Сэнди все не мог избавиться от некоторого смущения. Земляне вели себя так осторожно, так явно старались не обидеть, не оскорбить. Разумеется, встреча двух культур — всегда потрясение, в данном случае — для землян. Глядя на друзей глазами землянина, Сэнди не мог не согласиться: зрелище существ, похожих на помесь лягушки и кенгуру, четырех футов ростом и прилетевших в космическом корабле из другой звездной системы, — зрелище не из повседневно–привычных. К тому же Оберон то и дело взлетал в воздух, как пружина, совершая громадные прыжки.

— Ваш друг — отличный прыгун, — сказала Маргарет Дарп, показывая на Оберона.

— Понимаете, очень уж соблазнительные условия, — объяснил Сэнди. Он героически боролся с искушением продемонстрировать собственные возможности, почти удвоенные низкой земной гравитацией.

— Все равно, — добавила Таня, отодвигаясь, — он мог бы поскромнее себя вести. Нечего спектакли устраивать. — Она взмахом руки подозвала Оберона и, когда последний одним прыжком покрыл разделявшее их расстояние, приземлившись рядом, строго произнесла: — Оберон, ты ведешь себя неприлично. Земная женщина огорчена.

Вид у Оберона был убитый, но Маргарет поспешила исправить положение:

— Нет–нет, Оберон! Я вовсе не огорчена! Ты потрясающе прыгаешь! Вот только… гм, я подумала, что… не надеть ли вам какой–нибудь головной убор? Здесь, на севере, озоновый слой все еще крайне тонок.

Оберон удивленно взглянул на нее.

— Озоновый слой? Головной убор?

Гамильтон Бойл тут же объяснил:

— Видите ли, господин Оберон, лейтенант Дарп беспокоится насчет ультрафиолетового излучения. Из–за ослабления защитного озонового слоя нам приходится прятаться от солнца, иначе можно получить ожог или что–нибудь похуже, например, рак кожи. Вы подвержены солнечным ожогам? Вы не знаете?

Оби вопросительно взглянул на Сэнди, а Сэнди покачал головой:

— Нет, не знает. Никто из нас не знает. Мы раньше никогда на солнце не бывали.

— Тогда вам всем необходимы шляпы, — решительно сказала Маргарет Дарп. — И какая–нибудь одежда с длинными рукавами, чтобы закрыть ла… гм, руки.

— Лучше всего, — улыбнулся Бойл, — если бы вы приняли наше приглашение и отправились с нами в город. В самолете места хватит на всех.

— В город? — пронзительно взвизгнул Оберон.

— Придется спросить разрешения у Полли, — сказала Таня. Она принялась карабкаться обратно в космоплан.

Бойл крикнул ей вслед:

— Прошу вас, передайте, что это официальное приглашение правительства Юкона! Юконское Содружество будет счастливо приветствовать вас на Земле! — Для Оберона и Сэнди он добавил: — Вы не пожалеете, обещаю. Доусон — настоящий город, и вы устроитесь со всеми удобствами — об этом мы позаботимся.

Маргарет ободряюще кивнула, Сэнди сказал:

— Я с удовольствием.

Но Оберон произнес грустно:

— Полли не разрешит.

Но когда Полли спустилась вниз — с большим достоинством, чем Оберон, разумеется, — она истекала слезами доброй воли и поводила плечами в знак полного одобрения.

— Мы принимаем ваше приглашение посетить Доусон, — сказала она. — С большим удовольствием. Наш советник Чин Текки–то просит поблагодарить за любезное приглашение. К сожалению, все вместе мы не сможем полететь.

— Но в самолете места много, — сказала Маргарет Дарп.

— Дело не в том, сколько в вашем самолете мест. Часть из нас должна остаться в любом случае. Это мера предосторожности: вдруг кто–нибудь из землян в наше отсутствие войдет в посадочный модуль и получит травму? К тому же модуль необходимо починить, исправить повреждения, полученные во время посадки. Например, заменить экран–отражатель. Взгляните сами — он сильно пострадал, когда модуль проходил пояс микрометеоритов.

— Но вы не намерены немедленно возвращаться на корабль? — спросил Бойл, нахмурившись.

— Наши намерения ни при чем, — объяснила Полли. — Они в счет не идут. Мы получаем указания Главных Вышестоящих и обязаны их исполнять. Взлетать мы в самом деле не будем в ближайшее время. Часть группы отправится с вами. Придется взять с собой запас пищи, без еды нам долго не обойтись.

— В Доусоне еды в избытке, — сказала Маргарет. Полли покачала головой.

— Земной еды, вы хотите сказать. В общем, с вами летят Лизандр, я и мы возьмем… — Она посмотрела вокруг, вздохнула и добавила в завершение:

— Оберона. От него все равно мало пользы. Остальные останутся в модуле.

Перелет в Доусон на борту самолета с вертикальным взлетом, который пилотировала Маргарет Дарп, оказался почти таким же тяжелым, как посадка на Землю: даже Оби укачало. Самолет совершил посадку в поселении, называемом Доусон, и Сэнди первый раз в жизни увидел построенный и населенный земными людьми город.

— Какой большой! — воскликнул он, не сводя глаз с высоченных зданий. Некоторые из них в высоту достигали сотни футов, не меньше!

— Не такой уж и большой, — заверила его Маргарет. — Это всего лишь Доусон, столица Юконского Содружества. Во всем содружестве населения едва ли тысяч двадцать пять наберется, и большей частью они в Доусоне не живут. Разбросаны по фермам.

Сэнди вновь пожалел, что за один раз больше одного вопроса не задашь.

— Юконское Содружество? — переспросил он.

— Так называется территория, где мы находимся, — объяснила она. — На Земле нет больше больших государств, видишь ли — только содружества. Их около десяти тысяч, по всему миру. Точно я не знаю, но самое большое из них, кажется, Йорк в Северной Америке — там, на восточном побережье. Но даже в нем живет всего четверть миллиона. Вы приземлились в Инуите. А это территория Юкона. На юге — Атабаска, вот у них фермы очень большие. А вот там, на западе…

Сэнди перебил ее, прервав урок географии.

— Можно выйти в город?

А Оби добавил с надеждой:

— И чего–нибудь перекусить? Может быть, даже настоящий молочный коктейль попробовать?

— Разумеется, — улыбнулась Маргарет. — Машина ждет.

Автомобиль оказался просторным микроавтобусом на четырех колесах с большущими вместительными креслами — в каждом свободно устроилось бы по два хакхлийца. Фургон споро побежал в сторону города. Трое гостей припали к окнам, рассматривая все, что попадалось на пути, Оби восторженно тараторил, Полли хранила высокомерное молчание, а Сэнди, широко раскрыв глаза, можно даже сказать, вытаращив, упивался чудесами настоящего земного города. Он не в силах был удержаться от изумленных восклицаний, и каждый раз Маргарет молча улыбалась. Оба хакхлийца взволнованно пускали слюну.

Этот город не был похож на города, которые они видели в телепередачах — мир людей успел измениться. Конечно, здесь было много автомашин. В старых фильмах хакхлийцы видели земные машины, мчащиеся по «автострадам», и хорошо представляли, как автомашины выглядят. Но здешние машины внешне выглядели иначе. Трехколесные и четырехколесные, открытые и закрытые, маленькие и большие. В Доусоне было несколько высотных зданий. Например, «гостиница», куда привезла их Маргарет, имела двадцать пять этажей, но большей частью подземных. «Зимой ведь нет солнца, — объяснила она, — смотреть все равно не на что. К тому же под землей хорошо прятаться от ветра».

— Ветер вроде бы не очень сильный, — вставил Оби с видом знатока, подразумевая, что, когда они шли на посадку во время урагана прошлым днем, они испытали ветер покрепче.

— Сегодня — да, — согласилась Маргарет. — Правда здесь, на удалении от побережья, сильные ураганы — редкость. Когда вы приземлились, над Инуитским Содружеством бушевал ураган. Но, случаются у них так называемые чинуки…

Если дует чинук, наружу лучше не высовываться — снимает даже волосы с головы, лучше бритвы. Конечно, не с вашей головы, Оберон. Так, выходим, пора вас устроить.

«Устроить» означало «зарегистрироваться» в «гостинице». Вокруг тут же собрались люди, жаждавшие поглазеть на гостей из космоса, а от телекамер удалось укрыться только за дверьми полученных номеров.

Их отдельных номеров.

Факт сам по себе поразительный. Разве возможно спать в одиночку? Неслыханное дело! Оберон и Полли тут же решили, что спать будут вместе в углу номера, на полу, потому что испытать «кровать» пока не были готовы, но Сэнди решил, что в «чужой монастырь со своим уставом не ходят» и на Земле он будет вести себя как землянин.

— Но тогда у меня одна Полли останется! — взвыл Оби. — Я замерзну!

— Оставь землянку в покое, пусть поступает по–своему, — проворчала Полли.

— Погоди только, пока я свяжусь с кораблем, Лизандр. Не уходи. Нужно убедиться, что все в порядке.

Конечно, все было в полном порядке. Таня ответила на первый же вызов и доложила, что все идет как следует, правда, несколько землян проявили интерес к внутреннему устройству космоплана и просили разрешения заглянуть в него.

— Ни в коем случае! — отрезала Полли. — Только по личному разрешению Чин Текки–то! Кстати, ты связалась с кораблем?

— Конечно, — сказала Таня. — Сейчас Главные Вышестоящие решают, допустить ли землян в посадочный модуль. Кроме того, они сами желают появиться перед землянами в «телепередаче». Чин Текки–то объяснит, как нам организовать ретрансляцию через модуль. Полли сглотнула.

«А Главные Вышестоящие — они довольны?» «Недовольства они не выразили», — доложила Таня.

Значит, пока все идет неплохо. Полли дала отбой, облегченно заплакала.

Потом в дверь постучала Маргарет.

— Сэнди, — сказала она, — если хотите пройтись по магазинам, то сейчас подходящее время.

— Еще бы! — с жаром воскликнул Сэнди. — Давно мечтал увидеть земной супермаркет.

Маргарет покачала головой.

— Может быть, в другой раз. А сегодня мы могли бы сходить в магазин одежды. Вашим друзьям понадобятся шляпы, а вам я бы посоветовала сменить костюм на другой, более удобный.

Сэнди постепенно входил в мир людей, и ему все ужасно нравилось. Мир людей — замечательный мир! Кое–что пугало Сэнди, кое–что — отталкивало, но в целом, самым подходящим словом было «замечательный»! Чудеса за чудесами. Во–первых, мир землян оказался таким огромным!

Столько пространства, и в этом пространстве — столько всего разного, оно заполняется множеством восхитительно интересных вещей. Фермы, и озера, и здания, и люди. А запахи! Они и волновали, и одновременно тревожили, или даже раздражали. Все запахи — абсолютно непривычные, ничего подобного на борту корабля Сэнди не испытывал. Нужно было время, чтобы к ним привыкнуть. Вспомнить хотя бы забавную кучу навоза позади коровника на ферме, а запахи Доусона… их было куда больше, и все разные. Некоторые — отвратительные, гадкие, как вонь от голубоватых автомобильных выхлопов. Были и любопытные запахи, например, человеческого пота, и сладкие, как аромат цветов и травы. Были запахи особые, например, так пахли женщины. Маргарет со смехом объяснила Сэнди их происхождение. Духи. Мыло. Лак для волос. Слабый, но волнующий запах тела — вместе эти ароматы составляли букет под названием «Земная Женщина», и от него мышцы внизу живота Сэнди неожиданно начинали сами собой сокращаться.

Земные Женщины завладели его мыслями, особенно — первокласснейшая их представительница, повсюду сопровождавшая Сэнди.

Забавно, что ему всякий раз, разговаривая с Маргарет, приходилось поднимать голову, глядя на Маргарет снизу вверх (впрочем Сэнди, воспитанный в хакхлийских традициях, ничего неприятного в этом не находил). Ростом Маргарет была самое меньшее шесть футов. И для Земной Женщины, как узнал Сэнди, отличалась большой физической силой, хотя ему самому казалась слабой и гибкой, как тростинка. Рыжие волосы Маргарет, заплетенные в две косы, опускались до талии; глаза — зеленые, нос — резко очерченный, почти хищный; поразительно, что за свои двадцать с чем–то лет Сэнди ни разу в голову не пришло, что идеалом Земной Женщины станет для него дама с рыжими косами, зелеными глазами и почти орлиным носом.

Кроме того, Сэнди окружало множество других, по–своему не менее волнующих вещей, и это помогало немного отвлечься. Например, поход в магазин. У входа в заведение, где люди делали покупки, Сэнди увидел вывеску «МАГАЗИН БЕРНИ». Вывеска поменьше гласила: «ОДЕЖДА ДЛЯ ОТДЫХА, СПОРТА».

Вывески захватили внимание Сэнди, потому что мигали, вспыхивали, переливались яркими цветами, двигались, и к тому же земные буквы складывались в загадочные, завораживающие, очень земные слова и предложения, например, вот такое, совершенно таинственное сообщение: «По четвергам — Двойной Купонный Кредит!».

Несмотря на блеск рекламы, никто на нее внимания не обращал, кроме только что вошедшей в магазин троицы. Все остальные — все покупатели, продавцы — глазели на Оби и Полли.

Оби снова начал строить из себя клоуна. Отыскав громадную туфлю, которая была частью рекламной композиции в витрине и наверняка не предназначалась для людей, — он приложил ее к своей огромной ступне, примеряя. Смех заставил Сэнди смущенно опустить глаза, но бросив украдкой взгляд на Маргарет Дарп, он заметил, что она смеется от души, и значит, Оби никого не оскорбил, и ничего такого не нарушил.

Сам процесс посещения настоящего магазина очаровал Сэнди. Совсем не то, что «игра в покупки» на корабле. Настоящие «деньги» здесь обменивались «продавцом» на «одежду».

— В принципе деньги вам сейчас не нужны, — объяснила Маргарет.

— Почему не нужны?

— Вы гости. Служба «Интербез» оплатит ваши счета — за гостиницу, транспортные расходы и так далее. Но если вы сами желаете расплачиваться за покупки…

— Очень желаю, — заверил ее Сэнди. — Где мне раздобыть «денег»?

Проблема решалась проще простого. Маргарет взяла у него пару золотых слитков и вернулась с пачкой — довольно толстой, толщиной с большой палец, — бумажных прямо угольников с напечатанными на них узором и буквами.

— Этого должно хватить пока, — предположила Маргарет. — Как ты считаешь?

— Мой золотой запас еще не иссяк, — заверил ее Сэнди как заправский кавалер.

Он уже начал рассматривать кое–что из одежды, щупая ткань. Материал, из которого хакхлийцы скроили для него костюм, как сразу же понял Сэнди, и в подметки не годился настоящему земному. Это была Вещь—То—Что—Надо! Брюки сделаны из мягкой ткани, но каким–то образом держащей складку,

а изнутри иногда — подкладка, более тонкая и мягкая. Более того (ВОТ значит, как это у них делается!) в передней части брюки снабжены «молнией», и при необходимости можно их расстегнуть. Галстуки — вовсе не полоски ткани. Они сшиты в виде трубочек, а внутри — что–то плоское, чтобы придать им жесткость и форму. Туфли — вовсе не отштампованные из одного вида пластика оболочки; верхняя часть изготовлена из одного материала, а подошвы — из другого, попрочнее, а из еще более прочного, но упругого — каблуки. У пиджаков имелись внутренние карманы. Брючные ремни — никакие не украшения, не декоративная деталь: они продеваются в особые петельки на поясе брюк и поддерживают брюки на талии. Шляпы и шапки — не только для того, чтобы голова не замерзала, с их помощью защищают голову от солнца. Все было совсем другое, совершенно другое — носки, рубашки, белье!

Но вот беда: ни одна из этих замечательных одежек не пришлась Сэнди впору.

Например, взяв свитер самого большого размера, он кое–как втискивал в него массивный свой торс, но зато подол доходил чуть ли не до лодыжек, превращая свитер в ночную сорочку, рукава свисали; а брючины, если он примерял брюки, приходилось подкатывать на целый фут. Маргарет успокоила его, объяснив, что препятствия эти легко устранимы. Требовалось лишь уплатить пару дополнительных сотен, так называемых «долларов», потому что магазин, кроме продавцов, держал еще полдюжины служащих, чья обязанность — подгонять фабрично сшитую одежду под индивидуальные запросы.

— Выбирай все, что тебе нравится, — сказала она, — а мы договоримся, чтобы их подогнали. — Она с тревогой бросила взгляд в переднюю часть магазина, где Полли и Оби громогласно объясняли собравшимся зевакам, как по–хакхлийски будет «нога», «голова» и так далее, в том числе и названия анатомических органов, которые, как правило, вслух не упоминаются в обществе.

— Посмотрю–ка я, что там происходит, — сказала она. — Я тебя на минутку покину.

Сэнди, предоставленный сам себе, принялся бродить по магазину, продолжая удивляться.

Сколько всякой одежды! Для самых разных частей тела, из множества различных тканей, любых цветов и оттенков — и неисчислимым разнообразием пуговиц, пуговичек, застежек, кружев, манжет, карманов, оборок, складок!

Некоторые вещи показались Сэнди откровенной глупостью. (Например, для чего предназначен кружевной поясок — что–то вроде трусиков, но без промежности? Возможно, эта деталь — чтобы приспособить вещицу к особенностям мужского телосложения, но почему тогда вещь продается в секции «Дамское белье»?)

Он заметил, что на него, открыв рот, уставилась молоденькая девушка. Она только что покинула нишу с табличкой «Примерочная», где примеряла купальник–бикини; Сэнди сообразил, что в этой секции ему, как мужчине, не место. Он поспешил прочь и наткнулся на отдел верхней мужской одежды — ну и громадный же магазин! — где длинные ряды вешалок и стеллажей были заполнены одними только «куртками», «ветровками», «спортивными пиджаками», «брюками свободного покроя» и «костюмами для торжественных случаев».

Сэнди побрел дальше и очутился в обувном отделе. Он залюбовался лаковым, почти зеркальным блеском некоторых моделей — можно даже увидеть собственное, вытянутое отражение, если поднести отполированную штуковину к лицу! А расцветки? Лаванда, бледно–зеленая, усыпанная темно–зелеными ромбиками; туфли цвета персика и цвета неба; алые, золотисто–желтые, оранжевые… Почему Маргарет посоветовала ему купить уныло–коричневые и черные? К тому же выбранные по ее совету туфли были почти плоскими, а здесь — стеллажи великолепнейшей обуви на каблуках, всех цветов, и каблуки прибавят ему росту, прибавят добрых пять дюймов!

Он понимающе улыбнулся. Он не сердился на Маргарет. Конечно же, она выше его ростом и хочет, чтобы так и оставалось. Не важно. Он нашел себе обувь по вкусу. Взяв в каждую руку по паре, он решительным шагом направился к столику продавца и поинтересовался у изумленной женщины:

— У вас найдутся такие же моего размера?

…Маргарет объяснила Сэнди допущенную им оплошность. По ее словам, для женщин и мужчин существовала отдельно мужская и отдельно женская обувь, и, как правило, мужчины не носили высоких каблуков, но в остальном процедура покупки прошла вполне легко и быстро — не только потому, что покупка одежды считалась делом заурядным, но и благодаря доброжелательному отношению продавцов и портных из переделочной: они себя не помнили от удовольствия оказать услугу незнакомцу, прилетевшему на инопланетном космическом корабле. Остальные покупатели поджидали, пока чуть ли не весь персонал продавцов суетился вокруг Сэнди, выполняя его просьбы и пожелания. Они вовсе не возражали подождать — едва заметив Сэнди, тут же обступали его, а кое–кто даже заглядывал в просвет неплотно задернутой занавески примерочной. Враждебности в их отношении Сэнди совершенно не замечал. Любопытство — да. Очень много любопытства, и, более того, эти люди были гостеприимны. Он был гостем, а они — радушными хозяевами. Добро пожаловать, говорили ему их взгляды и улыбки.

Он вернулся домой.

Правда, вокруг него оказалось столько земных женщин (но ни одна не могла поспорить ростом и фигурой с великолепной Маргарет Дарп!), что у Сэнди возникла небольшая проблема: он то и дело испытывал определенного свойства возбуждение.

Одна из молодых продавщиц, измерявшая длину брюк для Сэнди, покраснела, и с улыбкой отвернулась, и Сэнди сообразил, что даже сквозь ткань заметна выпуклость, вызванная его подъемом сил. И что же теперь человеку делать?

Среди хакхлийцев подобное происшествие — событие радостное. Любая хакхлийка, что окажется поблизости, счастлива посодействовать. Но Сэнди находился среди землян.

Сэнди усердно просматривал земные фильмы, выискивая намеки и полезные детали, пытаясь отыскать ключ к разгадке проблемы: как надлежит вести себя с земной женщиной, если желаешь вступить с ней в определенного рода отношения? Но ничего определенного из фильмов он не узнал. То есть определенный протокол соблюдался. Более того, брачный ритуал часто составлял основу сюжета большинства лент, особенно таких, где парень и девушка пели друг дружке песни о любви, а потом кружились танце под музыку невидимого оркестра. Сэнди запросто сыграл бы Фреда Астора, который с первого случайного взгляда понял: Джинджер Роджерс — девушка его мечты единственная и неповторимая, а она его сначала надменно отвергла, но Фред, напев ей на ушко нежные слова любви, — увлек Джинджер за собой в вальсе (или танго) и, наконец, растопил ледяное сердце, и, пританцовывая, отбивая чечетку, они исчезали с экрана — очевидно, чтобы забраться в постель. К сожалению, невидимый оркестр для Сэнди не играл. И танцевать он не умел.

В других фильмах парень спасал девушку из рук «врагов» во время «войны», или от «гангстеров» или «террористов» — в результате герой должен был очутиться в постели со спасенной. Но откуда взяться войне? Были фильмы с сюжетом попроще, действие там развивалось почти напрямую. Парень и девушка, еще не познакомившись, приходили в «бар для одиноких» (это еще что такое?), девушка садилась, за столик или за стойку, заказывала напиток, а парень к ней подходил. Потом они обменивались кодированными репликами. Раскусить код — дело простое, а вот воспроизвести… Разговор всегда шел на двух смысловых уровнях одновременно, и Сэнди сомневался, что речевые навыки соответствуют требованиям игры. И все же этот способ был попроще, как только каждая из сторон подтверждала согласие, обычно следовало: «Ко мне или к тебе?»

Комната у Сэнди была, собственный отдельный номер в гостинице, — и это вселяло некоторые надежды, — но как найти «бар для одиноких», чтобы сделать предложение? И где найти свободное время? Ведь как только портные закончили подгонять одежду, которую ему предстояло надеть прямо сейчас (остальное, должны были закончить на следующий день), Маргарет тут же утащила Сэнди.

— А как быть с Полли и Оби? — удивился Сэнди, оглядываясь. Оберон и Полли беседовали с землянами.

— У них собственные сопровождающие, — объяснила Маргарет. — Но жителей Земли особенно интересует твоя личность. Мы организовали телеинтервью — для тебя одного. Идти всего квартал.

Маргарет увлекла Сэнди за собой в другое здание. Здание было для Доусона необычным — оно на целых десять этажей поднималось над поверхностью, и комната, куда Маргарет привела Сэнди, находилась на верхнем этаже.

— Это телестудия. — сообщила ему Маргарет. Потом осмотрела его сверху до низу.

— Ты чудесно выглядишь, — добавила» она.

— Правда?! — с благодарностью воскликнул Сэнди.

Он бросил взгляд на собственное отражение в зеркале, любуясь новым костюмом: светло–коричневые шорты, рубашка с коротким рукавом, расстегнутая на груди и открывавшая внушительные мышцы Сэнди, сандалии и белые носки до колен с красной полоской по верхнему краю.

— Вроде бы, — согласился он самодовольно. — Куда нам теперь?

— Прямо в эту дверь.

Маргарет ввела его в просторную комнату, где человек десять (с вездесущими телекамерами, а может, это были и не телекамеры) тут же направили объективы на Сэнди.

К ним приблизился человек в голубом свитере–водолазке и протянул руку.

— Меня зовут Уилфред Моргенштерн, — представился он, лишь чуть поморщившись при пожатии, потому что Сэнди постарался, не переусердствовать.

— Я буду вести интервью. Наверное, начнем с самого начала, и вы расскажете о себе.

Сэнди озадаченно повертел головой, но Маргарет ободряюще улыбнулась ему.

— Ну хорошо, — начал Сэнди. — Давным–давно, когда на Земле еще шла «война», солнечную, систему посетил исследовательский корабль хакхлийцев…

Интервью оказалось продолжительным, и по завершении Маргарет спросила заботливо:

— Может быть, ты хочешь перекусить до возвращения в гостиницу? День у тебя выдался длинный и утомительный.

Сэнди согласился с преогромным удовольствием: действительно, день выдался долгий, и не только потому, что столько всего произошло, а он и на самом деле был долгим — двадцать четыре часа, время заметно длиннее привычного хакхлийского. Но он показал на окно:

— Еще светло.

— Летом здесь почти не темнеет, — объяснила Маргарет. — И люди ложатся спать, пока еще светло.

Он не слушал ее, он любовался видом из окна, и у него захватило дух. Солнце почти опустилось за горизонт. Небо на западе пылало красками, легкие, как взбитый крем, облачка горели всеми оттенками розового, лилового, оранжевого, а кое–где оставались снежно–белыми.

— Как красиво! — воскликнул Сэнди.

— Просто облака. Наверное, пригнало после вчерашней бури над Инуитским Содружеством, — пожала плечами Маргарет. — Ты никогда раньше не видел облаков? — добавила она с любопытством.

— На корабле у нас не бывает облаков. Даже слова такого нет в хакхлийском языке. Если хакхлийцы имеют в виду «облака», они называют их «ита–хеккх–на–хнотта–ха», то есть что–то вроде «частички вещества в жидкой фазе, взвешенные в газообразной среде».

— Интересно, — сказала Маргарет. — Ты научишь меня хакхлийскому, немного?

— С удовольствием, — сказал Сэнди и вдруг, к собственному удивлению, зевнул во весь рот. Все–таки он утомился и хотел спать. Он отважился спросить: — Мы завтра увидимся?

— Конечно. Я твоя сопровождающая, Сэнди. И мы частенько будем видеться.

Он благодарно улыбнулся.

— Тогда позволь мне вернуться в гостиницу; я выпью молока с печеньем вместе с Оби и Полли.

Кроме того, было у Сэнди еще одно дело — в голове у него уже складывалось стихотворение.

Глава 10

Хлорофлюорокарбоны, попадая в атмосферу, не только улавливают тепло. Они еще выедают озон. Об этом все знали начиная с середины двадцатого века, но никто, само собой разумеется, не потрудился и пальцем шевельнуть. Люди продолжали производить эти соединения и выбрасывать в атмосферу. Ведь это было так выгодно. Соответствующее уравнение выгоды, управляющее поведением человека, гласило: 1 доллар (немедленно) > 1 человеческая жизнь (когда–нибудь, потом). За три четверти века ультрафиолетовый поток нанес невосполнимый урон. На Аляске, где небо чаще всего пасмурное, деревья в основном выжили (те, что не погибли от кислотных дождей). А в безоблачной Скандинавии — нет. Жгучий солнечный свет в сочетании с убийственными термальными вихрями уничтожил большую часть плодородных земель. Хотя того, что осталось, вполне хватает, чтобы накормить земное население, по той простой причине, что население намного сократилось. Сократить земное население до приемлемого размера помогли наводнения в результате таяния льдов, разрушение озонового слоя, кислотные дожди, пылевые бури… да еще одна причина. Этот последний фактор уже не действует — он исчерпал сам себя, — в свое время он более чем доказал свою эффективность как ограничитель уровня населения. Имя ему было СПИД.

* * *

Когда Маргарет Дарп на следующее утро постучала в дверь номера Сэнди, он уже проснулся. Он бодрствовал уже несколько часов. Время он потратил на обследование комнаты со всеми ее новинками, испытал разнообразные устройства в ванной комнате, полюбовался видом из окна. Но самое главное: он приготовил для Маргарет сюрприз.

Он бы с радостью предъявил сюрприз как только Маргарет вошла, но ничего не получилось — Маргарет ему не дала ни минуты передышки. Она влетела в комнату, извинилась за опоздание и потащила Сэнди в телестудию для прямого разговора с большим кораблем. Сэнди решил, что сюрприз подождет. Он мог себе позволить оттянуть удовольствие, потому что вокруг и так было столько увлекательного и удивительного. Второй день на Земле оказался восхитительнее первого. И Сэнди чувствовал себя увереннее, потому что успел освоить первые уроки поведения, он вышел победителем из схватки с земными туалетами, лифтами и даже «посещением магазинов», к тому же в любой момент он мог извлечь из кармана сюрприз, приготовленный для женщины его мечты.

Когда они спустились вниз, Сэнди обнаружил там товарищей по когорте, но настроение у них было менее радужное. Они ожидали в вестибюле вместе со своими сопровождающими, Гамильтоном Бойлом и женщиной по имени Мириам Цукерман.

— Я есть хочу, — заныл Оби, как только увидел Сэнди. — Полли говорит, что еще не время обедать, но я уже несколько часов на ногах!

— Рано еще! — строго сказала Полли.

Она тоже страдала из–за слишком длинных земных дней — казалось, им нет конца.

Реплика не показалось Оберону утешительной.

— Нужно было давным–давно перейти на дурацкое земное время! — пожаловался он.

— Ничего, ты привыкнешь, — заверил друга Сэнди, хотя самому ему до привычки было еще далековато.

Впрочем, зачем ему привычка такая? Сэнди казалось, что он вообще легко обойдется без сна и отдыха.

Гамильтон Бойл взглянул на часы и сообщил, что пора «позавтракать» перед началом передачи, и Сэнди с радостью согласился.

У дверей гостиницы Бойл остановился.

— Все надели шляпы? — спросил он. — Отлично. И еще. Ультрафиолет вряд ли пойдет на пользу вашим глазам, поэтому Мириам кое–что приготовила.

Женщина по имени Мириам Цукерман, как оказалось, приготовила для гостей очки с блестящими как зеркало стеклами, — она их называла «солнечные» — пару большого размера для Сэнди и две пары, еще большего, с эластичной лентой для закрепления на голове — для хакхлийцев. Маргарет помогла Сэнди пристроить очки и вдруг замерла, глядя на его ухо.

— Что это у тебя?

Сэнди смутился.

— По–моему, этот приборчик у вас называется «слуховым аппаратом». Я ведь немного глуховат — из–за перепада давления между стандартным земным и стандартным хакхлийским. В нашем отсеке давление поддерживалось на уровне земного. Перепад давления повредил мне уши, когда я был еще маленьким, и хакхлийцы сделали для меня вот такую штуковину.

— Интересно, — заметил Бойл. — Если не возражаете, мы вашим ухом займемся. У нас есть отличные специалисты по органам слуха.

— У нас, у хакхлийцев, замечательные врачи, — холодным тоном заметила Полли.

— Несомненно. Но у наших, наверное, больше опыта в лечении людей, как вы думаете? Ну, хорошо, отправляемся в ресторан.

— Лучше бы молока с печеньем, попить прямо в номере, — грустно сказал Оби.

— Еще рано, — упрекнула его Полли. — Если — ты так голоден, отведай земной еды, заодно выясним, переварит ее твой желудок или нет.

— А вы разве не попробуете? — вежливо поинтересовался Бойл.

— Биологи уверяют, что обмен веществ у нас практически одного и того же типа.

Полли внимательно посмотрела на него.

— Откуда у ваших биологов подобные сведения?

Выражение у Бойла было отчасти виноватое.

— Гм, видите ли, мы сделали анализ той порции, которую Лизандр нам любезно предоставил.

— В самом деле? — Полли пристально посмотрела на Сэнди. — Не важно. Мы об этом в другой раз поговорим, а сегодня я не готова ставить опыты на себе. Без астронома мы обойдемся, но я — командую экспедицией. Мною жертвовать нельзя.

Ощущения со всех сторон атаковали Сэнди — непривычные, дразнящие, загадочные — земные. Он наслаждался запахами Земли: духи, пот, корица, запах ног, запах свежесваренного кофе, хвои, сточных вод, роз, гардений, перца, горячего хлеба, жарящегося мяса, вареной капусты, собачьих экскрементов, на которые кто–то успел наступить, свежескошенной травы, выстиранного белья, горячего машинного масла, мокрого асфальта.

Земные краски заставляли его трепетать от восторга: зелень гор с белыми снежными вершинами, с коричневыми, ржаво–красными или грязно–серыми полосками. Оттенки человеческой кожи: розовой, оливковой, шоколадной, иссиня–черной и такой бледной, что казалась почти белой.

Сэнди в голову не приходило, что хакхлийцы практически слепы к цветам — пока он не увидел земные автомобили и грузовики: от белых до кобальтово–синих, огненно–красных и солнечно–желтых, одежду любых оттенков и узоров, рекламу, сверкавшую (даже при свете дня) всеми цветами радуги.

Но больше всего взволновали Сэнди люди — они приостанавливались, чтобы поглазеть на инопланетных гостей, они выглядывали из окон, они дружелюбно кричали: «Привет!» на ходу. А одна определенная личность, разумеется, заставляла сердце Сэнди учащенно колотиться. Пересекая проезжую часть улицы, Маргарет вежливо взяла Сэнди за руку. От прикосновения ее ладони Сэнди затрепетал. И он не отпустил ее руку, когда они очутились в безопасности на противоположной стороне. Маргарет взглянула на него с любопытством и без улыбки, но руки не отняла, и Сэнди держал ее ладонь в своей всю дорогу до вращающихся дверей ресторана, перед которыми Маргарет ласково высвободилась, пропуская Сэнди вперед.

Их ждали. Официантка немедленно провела их к столику, сервированному на шестерых: четыре стула и два пустых места для Оби и Полли. Посетители, завтракавшие за соседними столиками, с любопытством поглядывали на хакхлийцев, удобно устроившихся на корточках прямо на полу — головы их оказались примерно на том же уровне, что и головы людей.

Разнообразие выбора блюд ставило в тупик. Для «завтрака» имелось целое отдельное меню, а для ленча — другое; Бойл объяснил, что выбирать они вольны из любого. До сих пор ни Сэнди, ни хакхлийцы не сталкивались с необходимостью выбора блюд. Сэнди почувствовал, что идет ко дну. Названия блюд казались знакомыми — более или менее. Хотя, что представляют собой

«яйца по–бене–диктински» или «авокадо–коктейль»? Без труда опознал он гамбургеры, жареный картофель, взбитые сливки, мороженое и бутерброды с сыром. Но когда принесли заказанное тремя сопровождающими и Сэнди предложили отведать от каждого блюда, вкус оказался совершенно не таким, как у корабельной еды, которую когорта использовала на тренировках. Определенно ничего похожего на корабельную провизию. Ипполита к земной еде не притронулась; она принесла с собой пригоршню бисквитов из корабельного рациона и упорно жевала.

Сэнди решил блеснуть отвагой или же упрямством. В конце концов, если он человек, то почему человеческая пища ему не подходит? Маргарет пришла на помощь. Сэнди позволил ей сделать заказ. И с благодарностью обнаружил, что в силах справиться с отварным картофелем без подливы, после чего перешел к тостам. Но все остальное он только попробовал, ко всем блюдам едва притронулся, да и то пришлось себя заставлять.

Оберон позабыл о благоразумии. Перед ним расположилась дюжина тарелок с разными блюдами: омлет, авокадо, фаршированное мясо краба, гамбургер, горячая сосиска с соусом «Чили» по–техасски, Сэнди совсем запутался в названиях. Оби удалось съесть часть гамбургера, но прочее уж слишком непривычно выглядело. Он выпросил у Полли немного бисквитов и принялся их жевать с угрюмым видом. Зато приободрился, когда официантка принесла «десерт». Назывался он «мороженое». Отведав на пробу ложечку, Оби изумленно выпучил глаза, но потом заявил, что вкус фантастический.

— Оно холодное! — с приятным удивлением воскликнул он.

— Неслыханное дело — замороженная пища, но вкусно!

— Если не отравишься, — буркнула Полли.

Чтобы Чин Текки–то смог с ними связаться, потребовалась целая цепочка хакхлийской и земной техники. Аппаратура связи на борту модуля приняла передачу с корабля, оставшегося на территории Инуитского Содружества. Земная телекамера подхватывала картинку прямо с экрана видеосвязи, чтобы транслировать на весь мир. Когда Основа объяснил устройство ретрансляционной цепочки, Полли воскликнула по–хакхлийски:

— Нельзя так делать, совсем не годится! Тебе не разрешали пускать людей в кабину модуля!

— Ты не права и ошибаешься, — отбрил ее Основа. — Разрешение дал сам Чин Текки–то.

— Но нельзя было пускать… — возмущенно начала Полли, потом справилась с собой. Она обернулась к людям в студии и, уронив дружелюбную слезу, сказала: — Я хотела убедиться, готовы ли наши товарищи к передаче. Все в порядке, они подготовились. К вам обратится наш руководитель, Вышестоящий Чин Текки–то.

— Это для нас большая честь, — вежливо ответил Бойл. — Хотя мы несколько удивлены: — зачем понадобилось хакхлийцам передавать сигнал через приемник модуля?

Вы могли бы вести передачу напрямую, непосредственно на земные станции.

— Таково решение Вышестоящих я уверена, — пояснила Полли.

— Следовательно, на то имеются веские причины. Как всегда.

На экране было видно как Основа повернулся, к чему–то прислушиваясь, затем опять посмотрел прямо на экран.

— Сигнал готовности в двенадцатую двенадцатой, — пояснил он. — Чин Текки–то готов говорить!

Экраны, в студии переключились на изображение получаемое приемником модуля.

Картинка не отличалась качеством. Несмотря на все усилия людей и хакхлийцев, добиться полного совмещения телевизионных систем не получилось, и по экрану ползли чередой радужные муаровые зигзаги, что весьма раздражало. Но Сэнди без труда узнал старого наставника когорты, который, весь сияя, глядел на них.

— Приветствую! — сказал Чин Текки–то на безукоризненном английском, роняя счастливые слезы. — Мне оказана большая честь, стать первым из Вышестоящих хакхлийцев, которым выпала возможность обратиться к нашим братьям и сестрам, к людям Земли. Наши друзья, экипаж первой группы высадки уже, несомненно, вам рассказали — мы пришли с миром и дружбой. Как и на Земле, у хакхлийцев есть традиция: гость приносит хозяину дары. (Сэнди нахмурился, потому что до сих пор о такой традиции не слышал, но Полли угрожающе шевельнула пальцами, изображая щипок, и Сэнди промолчал).

— И поэтому наш первый дар — ваш собрат–землянин, Джон Уильям Вашингтон, более известный своим хакхлийским друзьям как Лизандр. Мы возвращаем его в родной мир, на родную планету, и пусть станет его возвращение доказательством наших добрых намерений.

Чин Текки–то лучезарно улыбнулся и передвинулся поближе к камере, удобнее–устраиваясь на корточках.

— В добром ли ты здравии, Лйзандр? — поинтересовался он.

— Рад ли вновь оказаться среди сородичей? Хорошо–ли тебе с ними?

Сэнди чувствовал, что еще немного — и взгляд Полли пробуравит в нем дыру..

Он ответил немедленно и с почтением.

— Здесь чудесно, Чин Текки–то. Я счастлив вернуться.

Он подождал, пока придет ответ, что заняло несколько секунд. Вышестоящий доброжелательно глядел с экрана. Конечно же, подумал Сэнди, расстояние до корабля порядочное, и на дорогу туда и обратно даже мчащимся со скоростью света радиосигналам уходит значительное время. Чин Текки–то повел головой из стороны в сторону.

— Очень хорошо, Лизандр. Теперь позвольте мне сказать о другом. Хакхлийцы готовы преподнести людям Земли и другие подарки. Я расскажу лишь о нескольких. Нам известно о проблемах землян. И мы располагаем определенными технологиями борьбы с загрязнением среды (радиоактивными и прочими отходами) и будем рады поделиться с вами знаниями. Кроме того, с помощью генного монтажа, мы могли бы вывести особые виды растений, чтобы заменить исчезнувшие леса и улучшить углекислотный баланс атмосферы.

Преисполненный благими намерениями, Чин Текки–то обронил слезу и сделал паузу, давая людям время обдумать услышанное. После чего продолжил:

— Людям Земли нужна энергия. Основные двигатели нашего корабля вырабатывают энергию в гигантских объемах. Мы готовы превратить ее в электричество и в виде пучка передать на поверхность Земли в любое удобное место. Безвозмездно. Вам придется лишь установить приемники. Кроме того, существует устройство, называемое «электромагнитный ускоритель». Если не ошибаюсь, вы называете подобные установки «катапультами». С его помощью вы снова сможете запускать в космос спутники. Они пройдут пояс орбитальных осколков с такой быстротой, что лишь от двух до пяти двенадцатых запущенных спутников погибнет. Уровень потерь приемлемо низкий, потому что капсулам не нужны ни двигатели, ни топливо, что сделает их такими дешевыми, что даже более высокие потери себя оправдают.

Он сделал еще одну паузу, сияя от счастья.

— Наконец, — сказал он, — мы располагаем научными познаниями, которые до сих пор, быть может, вашим ученым неизвестны. Наш корабль долго путешествовал в космосе, и нами изучены многочисленные звездные системы. Все эти научные сведения мы с радостью вам предоставим. Для начала позвольте продемонстрировать несколько записей из наших астрономических архивов.

Чин Текки–то исчез с экрана, а вместо него появились кадры довольно низкого качества из–за неполной совместимости телевизионной аппаратуры землян и хакхлийцев, но тем не менее, кадры записей, снятых там, где еще ни один земной астроном не успел побывать.

По ходу дела Чин Текки–то комментировал изображение.

— Вы видите звезду, которая у вас называется альфа Центавра. Она снята с дистанции не более чем в одну тысячу радиусов. А сейчас перед вами планетоиды в системе эпсилона Эридана. Как видите, они многочисленны, но небольших размеров и почти без атмосферы. Подробности вы сможете узнать у нашего коллеги Оберона. А сейчас вы видите изображения Солнца и его планет, включая Землю, снятые по мере того как корабль приближался к вашей планете.

Астрономические снимки исчезли, с экрана вновь лучился Чин Текки–то.

— Это лишь начало, наши дорогие земные друзья. Мой любезный ученик, Оберон — дипломированный астроном. — (Оберон со счастливым видом посмотрел на собравшихся в студии, покачав головой в том смысле, что сказанное — чистая правда.) — В банках памяти посадочного модуля хранится целая библиотека астрономических данных, а на борту основного корабля в его распоряжении хранилище сведений в десять тысяч раз большего объема. Он предоставит вашим ученым столько данных, сколько они пожелают. Наши специалисты из других областей знаний и технологий будут рады помочь вашим.

— Он помолчал немного, благожелательно глядя в камеру. — Но теперь позвольте вас покинуть. Но мы еще побеседуем и не раз, ведь перед нами открывается новая эпоха, эпоха дружбы и обмена знаниями.

Изображение исчезло с экрана. Маргарет со вздохом выпрямила ноги.

— А знаете, — сказала она буднично, — во все это до сих пор верится с трудом.

— Верьте, — самодовольно произнес Сэнди. — Хакхлийцы на самом деле многое могут вам дать — я хочу сказать, нам, — поспешно добавил он.

Гамильтон Бойл насмешливо посмотрел на него.

— Не сомневаюсь. Вот только что они потребуют взамен?

После передачи хакхлийцы поспешили вернуться в гостиничные номера, чтобы отобедать.

— А ты? — спросила Маргарет у Сэнди. — Ты голоден? Может быть, чего–нибудь выпьем сначала?

Сэнди колебался — не потому, что сам не знал, чего хочет (ему хотелось остаться наедине с Маргарет и поскорее), но потому, что не знал, как лучше всего все устроить.

— Молочный коктейль? — предположил он.

— Я имела в виду другой напиток, — усмехнулась Маргарет и повела Сэнди в кафе на крыше.

Обнаружив, что «другой напиток» включает в себя алкоголь, Сэнди озадаченно взглянул на нее.

— Разве алкоголь не яд?

— В общем–то, да, — согласилась Маргарет. — Но особого рода. Помогает снять напряжение, понимаешь? И для аппетита тоже неплохо чего–нибудь выпить перед едой. Знаешь, мы для тебя закажем шпритцер — всего–навсего белое вино с содовой, и вина совсем немного, идет?

Она произнесла волшебное слово «вино».

— Да, с удовольствием, — радостно согласился Сэнди.

Бокал вина или два — как раз то, что нужно, чтобы

создать подходящую обстановку для его сюрприза, потому что Сэнди помнил — в человеческих отношениях вино неразрывно связано с любовными историями. Но когда принесли бокал и Сэнди отпил глоток, он с разочарованием взглянул на Маргарет.

— Оно испорчено!

— Не испорчено, а особым образом ферментировано. Так делают вино.

— А разве это не одно и то же?

Впрочем, спорить Сэнди не собирался. Наоборот, он исполнился решимости делать все, что делают земные мужчины, добиваясь взаимности женщины. Второй глоток оказался на вкус не лучше первого, но потом Сэнди почувствовал, как внутри разливается своеобразное тепло. Он решил, что со временем привыкнет к вину.

Он полез в карман за сюрпризом, заготовил улыбку, но Маргарет уже поднималась из–за столика.

— Давай перейдем на балкон, — предложила она.

— Оттуда красивый вид.

Вид и вправду был красивый. С балкона перед Сэнди открылась панорама Доусона и окрестностей. Кажется, обстановка благоприятная и вот сейчас он достанет сюрприз. Маргарет присела, а Сэнди остался стоять.

— Маргарет, — начал он, — я хочу тебе.. ох!

Он хлопнул себя ладонью по шее. Потом поднял ладонь, посмотрел и, обнаружил капельку крови.

— Что это?

Маргарет осмотрела его ладонь.

— Комар, наверное, — с сочувствием сказала она. — Случайно залетел так высоко. Тебе не повезло. Но комаров в последние годы расплодилось тьма–тьмущая. Раньше их уничтожали птицы, птицы пострадали в смутное время не меньше, чем люди. Ты что–то хотел сказать?

Потирая шею, Сэнди присел.

— Я хотел тебе показать одну вещь, — хмуро сказал он. Все получилось далеко не так изящно, как Сэнди рассчитывал, но шея немилосердно чесалась.

Маргарет взглянула на листок бумаги, который вручил ей Сэнди. На нем было стихотворение, написанное им за утро.

О, милая!

Очень

Сладчайшая Маргарет!

Я жажду твоей любви.

Хочу любить тебя всю

Твои конечности — да

Твои полные груди —да

Твои губы и глаза —да

И другие части тела

И все остальное — да

Любить да!

Любить! да!

Любит! да!

Любить да!

Любить да!

Да! Тебя!

— Бог ты мой! — сказала Маргарет, поднимая глаза.

— Тебе нравится? — с надеждой спросил Сэнди.

Она ответила не сразу. Она внимательно перечитала

стихотворение, потом искоса взглянула на Сэнди и отвела взгляд.

— Это мое изображение?

— Гм, нет, — смущенно сказал он. — Это не изображение. Хакхлийское стихотворение — не картинка. Внешний вид стихотворения должен наводитьна мысль о тебе.

— Я получилась похожей на мужчину.

— Нет, что ты! Ты совершенно не похожа на мужчину, милая Маргарет! Если я чем–то задел тебя…

Она со смехом прижала к его губам палец.

— Сэнди, ты не обидел меня. Честно говоря, очень милое стихотворение. Никто еще не писал мне стихотворений. Но, видишь ли…

Потупив глаза, Сэнди смиренно ждал.

— Да?

Она закусила губу.

— Дело в том… наверное, нужно было раньше тебе сказать… Дело в том, что я замужем.

Сэнди смотрел на нее с ужасом.

— Ах, Маргарет! — прошептал он.

Кажется, Маргарет это не понравилось.

— Сэнди, ты совершенно напрасно волнуешься.

— Не напрасно! Я ведь понятия не имел о твоем замужестве! Простишь ли ты меня?

— Проклятье, Сэнди! Разумеется, я тебя прощаю! Закон не запрещает ухаживать за женщиной, даже если она замужем. К тому же ты не знал. Честно говоря, даже приятно. Я даже благодарна тебе.

— Спасибо, Маргарет, — с облегчением сказал Сэнди. — Клянусь, больше это не повторится. В конце концов, вокруг много других же… я хочу сказать, привлекательных женщин, и я могу «приударить» за кем–нибудь.

Нельзя сказать, что реплика очень понравилась Маргарет. Наоборот, она нахмурилась.

— Погоди, Сэнди, послушай меня, хорошо? — потребовала она. — Ты милый парень. Ты мне нравишься. Поэтому нет причин рубить сплеча, понимаешь?

— Нет, не понимаю, — сказал Сэнди, потому что на самом деле ничего не понимал.

— Я хочу сказать — нам некуда спешить. Времени достаточно.

Сэнди озадаченно смотрел на Маргарет.

— Но ты ведь замужем. Ты сама сказала.

— Да, — сказала Маргарет и, ничего более не прибавив, задумчиво потянула вино из своего бокала. Лизандр смотрел на нее, не в силах найти выход из смыслового тупика.

— Я замужем, — повторила Маргарет, — но только замужество мое не клеется. Я Дейва не видела уже месяца три или четыре.

— Дейва? Это твой муж?

Маргарет помолчала, обдумывая ответ.

— В общем–то да. Но брак наш практически в прошлом. Понимаешь, — она поставила бокал, — мы с Дейвом поженились в колледже, семь лет назад. Он играл в футбол, а мог бы и баскетболистом стать, потому что росту у него семь футов два дюйма. Если ты обратил внимание, я довольно высокая для женщины, и вокруг не так много мужчин подходящего типа. Высокие и мускулистые парни — все эти семифутовые великаны, — как ни странно, обожают цыпочек пятифутового росточка.

— Почему так? — заинтересовался Сэнди.

— Почему? Таковы мужчины! Вот почему. Но, честно, говоря, я не знаю почему, — призналась Маргарет. — Просто так всегда получается. Когда Дейв сделал мне предложение, я решила, что другой случай выпадет не скоро. И я к Дейву хорошо относилась. Мы прекрасно ладили, пока я участвовала в программе подготовки астронавтов. Дейв полагал, что до настоящих стартов дело не дойдет. Но потом я перешла в «Интербез». Наверное, он почувствовал какую–то угрозу, испугался. Ему не по вкусу пришлась супруга–коп.

— Коп? Ты хочешь сказать, как Коджек?

Она озадаченно посмотрела на него.

— Какой Коджек? Я имела в виду, работника полиции. «Интербез» — это полиция, объединенная служба безопасности для всех содружеств. Полное название — «Служба интертерриториальной безопасности». В общем, мы с Дейвом тянули лямку еще два года, но последний год не очень удачным оказался. Дейв спрашивал, не хочу ли я развестись.

— Развестись! — радостно воскликнул Сэнди. — Да, я знаю. Бывают разведенные женщины!

Она бросила на него сердитый взгляд.

— Что ты можешь знать о разведенных женщинах? Впрочем, неважно. Не отвечай. Итак, мне твое стихотворение понравилось. И ты мне тоже нравишься, наверное. Но дай мне время собраться с мыслями, договорились?

— Договорились, — с готовностью кивнул Сэнди.

Все правильно, девушка никогда не соглашается сразу,

по крайней мере в фильмах, которые ему больше всего нравились, в тех, где много танцуют и отбивают чечетку, девушка никогда не говорила «да» сразу. Но…

Сэнди знал, что необходимо предпринять следующий шаг.

Вино сделало его раскованнее. Он подался к Маргарет, наклонился к ней… Маргарет встревожилась, потом догадалась, что он имеет в виду.

— Сэнди, — тихо сказала она, — на нас смотрят.

Но когда он обнял ее одной рукой, она не сопротивлялась.

Особого впечатления поцелуй на Сэнди не произвел, не считая обескураживающего открытия. Он не предполагал, что рот Маргарет будет открыт! Но, тем не менее, сделан еще один шаг к цели, и голова у Сэнди немного кружилась. Маргарет со смехом высвободилась Сэнди сопел.

— Ух, Сэнди! — сказала Маргарет и потерла шею. — Ты собственной силы не знаешь, наверное, да?

— Ох! — Сэнди пришел в отчаяние. — Прости, я не хотел…

— Прекрати! Мне понравилось, только в следующий раз не сжимай так сильно. Ты слышал выражение «силен как бык»? Но ты не бык, ты настоящий динозавр!

Но Сэнди не услышал последней фразы.

— В следующий раз? — повторил он, и глаза его были полны надежды.

Она вздохнула и погладила его по руке.

— Я так сказала? Ладно, но помни, что следующий раз — это действительно следующий раз. Давай немного притормозим. Я никуда не уезжаю. Я все время буду рядом, в конце концов — это моя работа.

Сэнди со вздохом выпрямился.

— Хорошо, — сказал он и отпил еще глоток. В желудке определенно разливалось приятное тепло, распространяясь на чресла Сэнди. Он заметил, что Маргарет наблюдает за ним уголком глаза и улыбнулся.

— Что? — удивленно спросил он.

Не допустил ли он оплошности. Может быть, он не заметил явного намека?

Маргарет, после некоторого колебания, спросила:

— А что ты чувствовал? Какой он?

— Что — какой? — озадаченно спросил Сэнди.

— Космос. Расскажи, каково это — летать в космосе. Я всю жизнь мечтала там побывать.

Сэнди резко выпрямился и пристально посмотрел на Маргарет. Нет, она не шутит, она более чем серьезна. Она не играет с ним, и не стремится поддержать дружескую беседу; она смотрела на него, словно Сэнди знал важную тайну, секрет, от которого зависела ее жизнь. Она ждала, что он скажет.

Но Сэнди понятия не имел, что ему говорить.

— Ну, — он неопределенно помахал рукой. — Знаешь ли…

— Нет, не знаю, — резко сказала она. — Но хочу знать.

— Извини, — удивленно сказал Сэнди, — но видишь ли, могу рассказать тебе очень немногое. Просто нечего рассказывать. Внутри большого корабля нет ощущения, что летишь в пространстве. Вокруг тебя корабль — и все. Ты просто в корабле, который кажется неподвижным. Двигатели создают постоянное ускорение, и ничего особенного не происходит, разве только во время курсовых коррекций, например, как в тот раз, когда мы огибали Солнце…

— Вы облетели вокруг Солнца? — прошептала Маргарет, широко раскрыв глаза, полные восторга.

И Сзнди ничего не оставалось, как рассказать ей все до последней детали — о том, что они видели на экранах и что происходило, когда корабль вышел на околоземную орбиту и маршевые двигатели наконец замолчали, и самое главное, описать полет в посадочном модуле.

— Ты управлял космопланом, да? — спросила Маргарет. Глаза ее сияли.

— Гм, нет, — признался Сэнди. — Пилотировать мне не позволили. Пилот у нас Полли. Но я умею, в общем- то. — И ему пришлось рассказать о полетном тренажере–симуляторе и как он на нем упражнялся.

Пока Сэнди рассказывал, Маргарет вполголоса подозвала официанта и заказала еще два напитка, но на этот раз не вино, а газированный безалкогольный напиток, от которого Сэнди начал чикать.

— Будь здоров, — сказала Маргарет и добавила мечтательно:

— Знаешь, я тоже проходила подготовку на таком тренажере.

Сэнди удивленно моргнул.

— Но ты ведь не бывала на корабле?

— Нет, на вашем корабле я не бывала. Как бы я туда попала? Но мы имеем собственные тренажеры–симуляторы. До сих пор не вывелись энтузиасты–добровольцы, готовые лететь в космос.

— Невозможно! Засоренное пространство…

— Верно, — Маргарет закусила губу. — Сквозь кольцо орбитального мусора не пробиться. Автоматические спутники — может быть, но не капсулы с экипажем. Время от времени мы запускаем спутники. Из пяти запущенных одному удается продержаться около года без повреждений. Без полного разрушения, по крайней мере. Не так уж плохо для автоматической станции. Погибшую мы всегда можем заменить новой. Другое дело — люди, они намного уязвимее. Когда я подала заявление о приеме в космический центр подготовки, Дейв устроил мне скандал. Назвал меня камикадзе. Даже хуже, он мне крикнул: «Ах ты, сука! Играешь в камикадзе?»

— Ками… А! Ты говоришь о пилотах–самоубийцах из Японии времен второй мировой войны?

— Да, Дейв имел в виду, что добровольцы–астронавты ничем от самоубийц не отличаются, лететь в космос — все равно, что покончить с собой. И он оказался почти что прав. Первые два корабля погибли вместе с Экипажами. Четыре человека, по двое в каждом корабле. Я вместе с ними проходила подготовку. После этого программу прикрыли, и остальным уже не светило побывать наверху.

— Но ты бы хотела? Ты все еще мечтаешь об этом?

Маргарет бросила на Сэнди злой взгляд, глаза ее сверкнули.

— Проклятье, ты до сих пор не понял? Я же сказала — да, мы все еще мечтаем. Не я одна. Тысячи мальчишек по всей Земле отдали бы правую руку, чтобы побывать там, где побывал ты — сотни, и еще больше взрослых, которые под горячую руку пошли бы на все, даже на убийство, чтобы занять твое место.

— Вот как? — встревожился Сэнди. — У них ничего не вышло бы. Хакхлийцы сразу поняли бы, что это не я. — Их не проведешь…

Он не договорил, потому что Маргарет засмеялась.

— Извини, Сэнди. Не в буквальном смысле, конечно. То есть не стоит волноваться, что кто–то в самом деле задумает покушение. Не бойся.

— Я и не думал, что кому–то придет в голову, — заверил ее Сэнди почти искренне.

— Но не воображай, что люди и думать забыли о космосе! Кстати, на следующей неделе в Нью—Йорке собирается астрономическая конвенция. Вас троих, очевидно, пригласят приехать, чтобы продемонстрировав снимки, сделать доклады, но самое главное, как я понимаю, чтобы хотя бы посидеть в одном зале с кем–то, кто был наверху.

Сэнди задумчиво отпил из своего стакана. Пузырьки газа ударили в нос, но он сдержался и не чихнул. Сэнди решил, что напиток скорее приятный, чем наоборот.

— Маргарет, — начал он, — но как люди заварили эту кашу? Как они могли?

— Кашу?

— Кашу, в которую угодил мир. Орбитальный мусор. Разогрев атмосферы, из–за которого поднялся уровень океана, и уничтожение озоновой прослойки, и кислотные дожди. Как человеческие существа все это допустили? О чем вы думали?

— Человеческие существа? А кто же ты? — резко спросила Маргарет. — Фарш из куриной печенки?

Недоумевая, Сэнди открыл было рот, чтобы задать очередной вопрос, но Маргарет тряхнула головой.

— Не обращай внимания. Я тебя понимаю. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Полагаю, ответить можно одно: люди прошлого не знали, что поступают плохо. Или с теми, кто знал — с ними не считались, не прислушивались к ним, а те, кого слушали — им было наплевать.

— Они не понимали, что война- это плохо?

— Ну, видишь ли, — с сомнением произнесла Маргарет. — Наверное, они знали, просто оказались в ситуации, когда война взяла и началась. Было такое место, называлось «Ближний Восток»…

— К чему ближний?

— Просто такое название, Сэнди — Ближний Восток. Там вспыхнула небольшая, местная война, и дошло до применения так называемых «тактических ядерных зарядов». А потом в конфликт были втянуты другие страны, и уже большие государства пустили в ход большие ядерные ракеты. Дали залп друг в друга. Противоракетные установки на орбите справились с большей частью ракет, но каша в самом деле заварилась — не расхлебаешь, знаешь ли.

— Если бы я знал! — с сожалением сказал Сэнди. — Как раз в то время, до нас перестали доходить ваши передачи.

— Правда? Ну, тогда я восполню пробел. Давно все это случилось, но ход событий мне в общем виде известен. Процентов пять баллистических ракет прорвалось. Ракета, запущенная с подводной лодки, стерла с лица земли Вашингтон — в то время там находилось правительство, — и целая пачка приземлилась в Нью—Мексико, Аризоне и так далее. Но, в общем–то, это была небольшая атомная война. В общей сложности цели достигло ракет пятнадцать. Хотя хватило и этого. А потом…

Она замолчала, глядя в стакан.

— Наступило смутное время. Много людей заболело лучевой болезнью, и в города не поступало продовольствие, и Ближний Восток, где все началось, оказался отрезан… а оттуда поступало топливо… потом еще СПИД. Очень нехорошая штука, Сэнди. Кое–где люди вымирали поголовно. До изобретения вакцины людей просто высылали в Африку умирать, потому что там люди все равно были обречены. Не только из–за СПИДа, Африка вымирала от малярии, тифа или от голода. — Лицо у Маргарет было печальным. — Население сократилось в десять раз, Сэнди. Африка — безлюдный континент. Во всем мире выжило едва ли полмиллиарда. А до войны в одной только стране вроде Индии или Китая жило больше.

— Ты хочешь сказать, что умерло пять миллиардов человек? — ахнул Сэнди.

— Сэнди, — попыталась успокоить его Маргарет, — они бы все равно уже умерли бы. И… — Она помолчала, потом не выдержала. — И они получили то, что заслужили, черт подери! И одного им никогда не прощу — они закрыли нам дорогу в космос, навсегда!

Глава 11

Человечество попало в ловушку из–за собственной активности: теперь люди отрезаны от космоса, ограничены пространством своей планеты по той причине, что раньше настойчиво стремились в космос. Подобное не раз случалось в истории человечества — оно потерпело поражение в результате своей же победы. Как только на низкие околоземные орбиты вышли первые спутники, они начали засорять пространство своими частичками. К 80–м годам службы наблюдения насчитали до семи тысяч посторонних орбитальных объектов размером с баскетбольный мяч и больше, от гаечного ключа, выпущенного астронавтом, совершавшим вылазку за пределы капсулы, до покинутых топливных баков величиной с товарный вагон. В те годы целый день уходил на вычисления, чтобы запускаемый «Шаттл» не повстречался с каким–нибудь солидным кусочком космического мусора и полет не закончился трагически. Но крупные объекты можно, по крайней мере, обнаружить. Невидимые крошки — вот это настоящие убийцы. По крайней мере, полдюжины спутников в те годы получили повреждения или были уничтожены. На скоростях низких орбит любой кусочек металла, даже частичка краски способны пробить спутник или даже разрушить его. Но с этого лишь началось. Появилась программа «звездных войн». Некоторые полагали, что СОИ не сработает. К сожалению, они ошиблись. Программа сработала. А после войны, все эти тысячи лазеров с ядерной накачкой, «умные камни», и погибшие спутники, и осколки взорванных ракет — они заполонили низкие орбиты, превратили околоземное пространство в непроходимое минное поле. Космическая программа забуксовала и заглохла как раз в тот момент, когда полеты стали сравнительно легкими.

В некоторых местах минное поле было гуще, в других — тоньше, наиболее безопасными оказались, зоны, над полюсами, но даже сквозь самые безопасные, незасоренные зоны проходили лишь бронированные спутники, да и то, не все. Кроме того, стоимость запуска возросла за счет увеличившейся массы спутников, и запускать приходилось, не используя выгодную помощь земного вращения. Да и выведенные на орбиту спутники–жили недолго — пока осколки металла, пластика, частички краски не выводили из строя, батареи, испещряли оспинами зеркала и пережигали приборы. Пилотируемых полетов больше не было вообще. Во всяком случае, удачных. С тех пор прошло полвека, и пока низкие орбиты не очистятся, а это займет несколько столетий, нечего и мечтать о полетах.

Главные Вышестоящие обратили внимание на жадный интерес людей к космосу, ко всему, что связано с космическими полетами. Добрая новость для Главных Вышестоящих, и они дали разрешение на поездку в Содружество Йорк.

Полли узнала о разрешении, от Тани, дежурившей по связи на борту посадочного модуля, и приветствовала новость, раздраженно дернув плечом, — большую часть новостей Полли всегда так встречала.

— Но Главные Вышестоящие не указали, кто из нас поедет, а кто — останется,

— пожаловалась она.

— В виду чего решать придется тебе, — самодовольно отрезала Таня.

— Ты получила приказ Главных Вышестоящих, а вопросы задавать поздно. Корабль ушел за горизонт и нашему передатчику недоступен.

Полли выключила связь, мрачно взглянула на Оби и Сэнди.

— Тогда сделаем так, — заявила она, — Ты, Оберон, астроном, ты — специалист, и поэтому должен ехать.

— Ядрышки мои! — заворчал Оби.

— Что — я — один поеду? Без компании?

— Конечно, нет. Одного, тебя оставлять — неразумно. Ты поведешь себя безответственно, совсем неподобающим взрослому хакхлийцу образом. С тобой поеду я сама.

— Мне нужен товарищ, друг, — Оби. перешел на английский, я хочу, чтобы со мной ехал Сэнди.

Полли свирепо глянула на него, угрожающе щелкнула большими пальцами. Оби вздрогнул, но отступать не собирался. Поразмыслив, Полли пожала плечами и торжественно объявила:

— Мое решение таково: мы совершим путешествие в Йорк втроем. Лизандр, поставь в известность свою земную женщину.

— С удовольствием! — воскликнул он, и помчался вперед разыскивать Маргарет Дарп.

Похоже, что решение Полли обрадовало Маргарет. Честно говоря, они все были рады. Сэнди был просто счастлив, потому что сумел обрадовать Маргарет. Полли была довольна собой — она исполняла волю Главных Вышестоящих. А Оби… Оби превзошел сам себя. На краю тротуара он продемонстрировал свежий набор трюков.

— Нью—Йорк! Нью—Йорк! — вопил он, подскакивая вровень с навесом над входом в гостиницу. — Сэнди, вообрази! Великий Белый Путь — ну и повеселимся же мы! Передадим привет Бродвею, и Херальд–скверу наш поклон! А что… — Запыхавшись, он приземлился рядом с Маргарет. — А что такое «Херальд–сквер»?

— Полагаю, так называлась старая улица в Нью- Йорк—Сити. Сейчас она под водой. — Повернувшись к Сэнди, она сказала: — Я рада, что мы едем. Гудзон–сити — прекрасный город. У меня там есть квартира. Представляешь, мы устроим экскурсию, я тебе все покажу.

— Спасибо, — быстро сказал Сэнди. — В самом деле, очень здорово, но… Он помолчал, сглотнул и выдавил из себя вопрос: — Мы обязательно полетим на твоем скоростном самолете?

Она ласково шлепнула его по плечу.

— Вовсе нет. Самолеты с вертикальным взлетом на дальних расстояниях не используются, слишком много топлива сжигают, хоть оно всего лишь водород. Нет, полетим дирижаблем. Лететь чуть больше суток, но обещаю — путешествие будет приятным. Почти круиз.

— Круиз! Как в «Лодке любви»?

Она нахмурилась.

— О «Лодке любви» не слышала, и не стоит начинать все сначала, договорились? Потому что день у нас хлопотливый. Если вы все отправляетесь в Нью—Йорк, то в Доусоне найдется сотня людей, которые очень хотели бы поговорить с вами, пока вы еще здесь.

Оби скорчил гримасу. Сэнди старался в присутствии Маргарет вести себя достойно и поэтому никаких гримас не корчил, но пожаловался:

— Мы только и делаем, что отвечаем на вопросы. Будет у нас свободное время?

— Сегодня вечером, — твердо сказала Маргарет. — После интервью. Устроим на крыше вечеринку, проводим вас в добрый путь. Договорились? Теперь за дело.

День в самом деле выдался очень хлопотный. Во время утреннего опроса им пришлось выдержать настоящую осаду полудюжины вежливых, но очень настойчивых людей. А какие вопросы они задавали, подумать только! Почему хакхлийцы хранят оплодотворенные яйца в холодильниках вместо того, чтобы дать им проклюнуться? Какие именно земные фильмы транслировались по общей сети корабля? Как будет по–хакхлийски «магнитный отражатель»? Что произойдет, если, например, небольших размеров астероид врежется в двигательный отсек звездолета? Услышав этот вопрос, даже Полли задрожала от ужаса.

— Произойдет катастрофа! — воскликнула она, выставив хвост, чтобы кто–нибудь его лизнул и помог ей успокоиться. (Но ни один землянин жеста не понял, а Оби и Сэнди находились слишком далеко и ничем не могли помочь бедняжке.) — Корабль погибнет.

На этой грустной ноте закончился утренний опрос. Полли мрачно жаловалась на полное отсутствие аппетита — после подобных вопросиков она не сможет проглотить ни кусочка! Тем не менее, и она и Оби пообедали. Сэнди повезло меньше: Маргарет куда–то исчезла, убежала по срочному делу, и на обед Сэнди достался всего–навсего бутерброд.

Во второй половине дня Сэнди отвечал на вопросы отдельно и в три волны. Людей, задававших вопросы, Сэнди преимущественно видел впервые, и хотя все они непременно представлялись и, вздрогнув, принимали приветственное рукопожатие, но казались Сэнди на одно лицо. Люди в первой «обойме» интересовались его личной' историей, начиная с обнаружения хакхлийцами космического корабля родителей. Целый час ушел на подробнейший рассказ о детстве Сэнди, о том, как его обучали, о его отношениях с товарищами по когорте, а также с Чин—Текки–то и Май Тарой. Оказывается, с тех пор, как посадочный модуль оставил позади борт звездолета, Сэнди едва ли не в первый раз, вспомнил о любимой воспитательнице, которую ему не суждено больше увидеть, и он чуть не заплакал от грусти и сознания вины. Допрашивающие второй «обоймы» интересовались более конкретными вещами. Итак, обучение включало разнообразные игры и соревнования, сказали они. Какого рода игры? Не носили ли некоторые из этих игр, гм, военного характера? (Нет–нет, заверил их Сэнди, вот только борцы одно время боролись насмерть, но, сейчас правила изменены. И никто непользовался «оружием»? (Исключено! Зачем хакхлийцам оружие? Против кого? Против других же хакхлийцев?) Даже «полиция»? (Конечно же, нет! У хакхлийцев нет «полиции» — она не нужна! Главные Вышестоящие не позволят совершиться «преступлению», и ни один хакхлиец не посмеет перечить Главным Вышестоящим.)

После этих двух смен опрашивающих, третья волна показалась совсем легкой — почти что непринужденная беседа. Еще один плюс: среди задававших вопросы была Маргарет. Она села перед ним и сказала просто:

— Мы хотели бы знать, все, что касается хакхлийцев. Все, что тебе известно, Сэнди. Пожалуйста, начни с самого начала, определи начало сам и расскажи все, что нам следовало бы знать.

Задача довольно простая. Чем дальше, тем легче было ему разговаривать с Маргарет. И он начал рассказывать ей все, что приходило в голову: о хакхлийцах, о титчхиках и о том, как магнитные отражатели бросали модуль перед входом в атмосферу, о том, что его мать (по крайней мере какая–то часть ее) не умерла, а живет в генетических хранилищах звездолета, и Маргарет внимательно слушала, на не перебивала его, только иногда подбадривала вопросами вроде: «А что было потом?» — но по лицу, волевому, с крупными чертами, сосредоточенному, и без слов было ясно, рассказ Сэнди ее увлек.

Вдруг в дверь постучали, и Сэнди, досадуя на помеху, прервал рассказ. В комнату заглянул Гамильтон Бойл и сообщил, что Оби и Полли закончили интервью, они подкрепляются «молоком с печеньем», не желает ли Сэнди присоединиться?

— Наверное, нет, Хэм, — ответила вместо Сэнди Маргарет. — Мы поднимемся наверх и выпьем чего–нибудь, подождем, пока они к нам присоединятся. Сэнди, ты не против?

Разумеется, он был не против. Наоборот, идея Маргарет как нельзя лучше отвечала планам Сэнди.

— Что ты предпочитаешь? — спросила Маргарет, когда они отыскали свободный столик, теплый от послеполуденного солнца. — Я возьму чашечку кофе. Есть желание попробовать?

— Конечно, — ответил Сэнди, внутренне подобравшись, потому что предстояло очередное гастрономическое испытание, но, с другой стороны, выпал отличный шанс загладить неудачное впечатление, оставшееся после первого еще слишком невежественного стихотворения, и Сэнди был этому крайне рад.

Официантка принесла чашечки и серебристый кофейник. Сэнди потянулся было к карману, но вдруг в дверях возникли Полли и Обирон. Сэнди встретил товарищей хмурым взглядом.

— Не думал, что вы так скоро управитесь, — сказал он, как будто они в чем–то были виноваты.

— Если бы земляне вели себя как следует, нас бы здесь не было, — проворчала Полли, выходя на залитую солнцем середину дворика кафе. По всем признакам, больше всего ей сейчас хотелось кого–нибудь как следует ущипнуть.

— Что случилось?

Полли набросилась на Маргарет с упреками.

— Я связалась с нашими товарищами в посадочном модуле! Известно ли вам, что кое–кто из землян решил разобрать наш посадочный модуль на «сувениры»?

— О чем вы? Какие сувениры? — Неожиданное нападение привело Маргарет в замешательство.

— Они воруют кусочки защитного экрана. Таня мне все рассказала: во время послеобеденного отдыха кто–то срезал довольно большие куски фольги.

— Крайне сожалею, — сказала Маргарет с сокрушенным видом. — Вы уже сообщили об инциденте Гамильтону Бойлу?

— Я еще не видела Гамильтона Бойла и поэтому ничего рассказать ему не могла. Это преступление! Мы понесли ущерб — разворовываются части нашего корабля! Я требую, чтобы правонарушению был положен конец!

— Сэнди, я ей объяснял, что не стоит обращать внимания на подобные пустяки, — вступил в разговор Оби. — Всего–навсего куски старого экрана. Ведь все равно придется его менять. — Он ловко отпрыгнул, когда Полли развернулась в его сторону, но добавил упрямо: — Да, так оно и есть!

Маргарет Дарп сказала строго:

— Нет, Оби, она права. Брать чужое без разрешения — никуда не годится, и я позабочусь, чтобы в будущем этот неприятный эпизод не повторился. Примите наши извинения, Полли.

Полли возмущенно дернула плечом и подпрыгнула на месте.

— Это еще не все! Ваш знакомый Бойл окончательно меня извел. Целый день он пытал меня вопросами: как работает посадочный модуль, какого типа топливо используется, можем ли мы взлететь без дозаправки. Я устала. Не могу же я только и делать, что отвечать на вопросы — столько вопросов сразу! То же самое сделали с Обероном..

— Титанию, Основу, Елену и Деметрия — их тоже всех подвергли допросу. Ведь мы пришли с миром и дружбой! Почему же вы устраиваете перекрестный допрос, как Перри Мейсон?

— Кто такой Перри Мейсон? — спросила Маргарет. — Мне очень жаль. Но прошу вас, поймите — нам просто очень интересно знать все, что связано с космическими полетами, ведь вы, гм, намного нас обогнали в этой области.

Сэнди решил вступить в разговор.

— Не волнуйся, Маргарет, мы понимаем. И если будут еще вопросы — задавай, не стесняйся.

Маргарет задумчиво закусила губу, потом с немного виноватой улыбкой спросила:

— А ты в самом деле не устал?

— Нет, конечно!

— Тогда… — Маргарет подумала и снова улыбнулась. — Честно говоря, меня давно разбирает любопытство… может быть, вопрос глупый, но… Ваши имена.

Она запнулась. Ожидая вопроса, Сэнди сказал ободряюще:

— Наши имена? И что же?

— Строго между нами… Почему у вас такие забавные имена? Они не похожи на хакхлийские, ведь верно? Откуда они взялись?

— А, вот ты о чем, — покраснел Сэнди. — Ну, понимаешь, наши имена, как бы тебе объяснить… это просто шутка.

К столику подпрыгнул Оби, который уже успокоился, потому что Полли тоже поумерила гнев и перестала грозить ему щипком.

— Да, такая вот шутка, — жизнерадостно объявил он. — Имена взяты из пьесы. Земной пьесы. Мы ее разыграли много лет назад. Весь корабль смотрел это представление! И всем очень понравилось! Конечно, текста они не поняли — мы в первый раз ставили пьесу на английском. Сэнди? Давай покажем Маргарет? Полли?

— Что вы мне покажете? — с некоторой опаской поинтересовалась Маргарет.

— Не получится. Нам не хватает Тезея, — возразил Сэнди.

Оби протестующе изогнулся.

— Не нужен нам Тезей. Я помню его реплики! Полли наверняка не забыла свою часть, а ты мог бы сыграть Эгея. Ну же, давайте!

Оби со смехом вспрыгнул на парапет и принялся декламировать:

Прекрасная, наш брачный час все ближе:

Четыре дня счастливых — новый месяц

Нам приведут. Но ах, как медлит старый!

Стоит он на пути к моим желаньям,

Как мачеха иль старая вдова,

Что юноши доходы заедает.

— Теперь твоя очередь, Полли! Ну, пожалуйста!

Полли, хоть и с заметной неохотой, все же подыграла

Оберону.

— Ладно, — вздохнула она.

Четыре дня в ночах потонут быстро;

Четыре ночи в снах так быстро канут…

И полумесяц — лук, из серебра,

Натянутый на небе, — озарит

Ночь нашей свадьбы!

У. Шекспир, «Сон в летнюю ночь», акт I, сцена I. Перевод

Т. Щепкиной—Куперник.. (Прим. перев.)

Едва Сэнди открыл рот, припоминая реплику Эгея, как Маргарет вдруг воскликнула:

— Но это же Шекспир!

— Правильно–правильно! — радостно завопил Оби, взлетая в воздух и приземляясь рядом с ней. — Называется пьеса «Сон в летнюю ночь». Если бы ты видела, как здорово мы играли! Ну что, продолжим?

Но как Сэнди ни старался, удалось восстановить только начало реплики Эгея:

Я в огорченье, с жалобой к тебе

На Гермию — да, на родную дочь!

— Сэнди, напрягись, — умолял Оби.

Сэнди безнадежно покачал головой.

— Остальных можно по радио вызвать, — с надеждой предложил он, но Маргарет покачала головой.

— Не нужно, — сказала она с улыбкой, представление очень ей понравилось.

— Суть и так ясна. В самом деле, замечательная постановка. И таким способом вы изучали английский?

— Это, один из них. Самый лучший, но Чин Текки–то рассердился на Май Тару. Утверждал, что мы заучиваем ненужный диалект.

— А на самом деле ничего подобного, — заметил Сэнди, по–прежнему храня верность Май Таре. — Мы все знали, в чем разница.

— Но имена мы решили оставить, — сказал Оби. — К счастью для вас, Маргарет Дарп, иначе пришлось бы вам учить наши хакхлийские имена. Полли, может быть, еще сыграем кусочек?

Полли отрицательно повела плечом.

— Я ухожу. Передам Тане о вашем обещании прекратить вандализм, — сухо сказала она.

— Она поставит в известность Чин Текки–то. Ты идешь со мной, Оби?

— Нет–нет! Я хочу остаться и поболтать с Маргарет о Нью—Йорке! О Таймс–сквер, Гарлеме, Уолл–стрит… — Заливаясь слезами, он принялся прыгать по дворику

и что–то напевать себе под нос.

Маргарет проводила его взглядом.

— А что он имел в виду, когда упомянул ваши хакхлийские имена? — спросила она Сэнди.

Сэнди сел вполоборота, чтобы видеть Оби, резвившегося среди шезлонгов на почти пустой площадке солярия.

— Видишь ли, хакхлийские имена описательны, по ним многое можно узнать.

И Сэнди объяснил, каким образом в именах хакхлийцев отражается их происхождение и общественное положение, и что номер, стоящий после имени, обозначает серию кладки оплодотворенных яиц в холодильниках, после чего пришлось объяснить, что такое эти самые холодильники и зачем хакхлийцы замораживают яйца, едва они снесены: чтобы не перегрузить корабль, чтобы численность экипажа не превысила количество, которое корабль способен нести.

— Полли считает, что вам, людям, тоже стоило бы подобным образом поступать,

— крикнул Оби через разделявшие их три СТОЛИКА, — и тогда вы не попали бы в беду.

— Поблагодарите ее за добрый совет, — сказала Маргарет.

Сэнди пристально взглянул на нее. Слова и тон, которым они были сказаны, не совпадали.

— Ты иронизируешь, да?

Маргарет хотела ответить, но вдруг чихнула. Сэнди встревожился.

— Тебе плохо?

— Скажи просто: «Будь здорова!» — и все. Я в порядке. Ты что–то спросил?

— Я хотел…

— Погоди, я вспомнила, — перебила его Маргарет. — Ты прав, Сэнди. Это ирония. Твоя подружка Полли гладит против шерсти.

Сэнди взглянул на Маргарет с изумлением.

— Против шерсти? Но у тебя…

— Умоляю тебя, Сэнди! Она меня раздражает, вот что я хотела сказать. Извини.

— За что? Меня она тоже раздражает и всех остальных. Полли любит строить из себя начальника, поэтому ее в когорте никто не любит.

— Правда? — Кажется, Маргарет немного успокойлась. — Ну, хорошо, — сказала она. — Спасибо, что объяснил. А то бы я подумала, что все хакхлийцы такие нахрапистые.

— Нахрапистые?

— Ну, то есть неприятные, недружелюбные. Кстати, вот Оби мне по душе,

— добавила она, глядя в дальний конец террасы, где Оби упражнялся в прыжках в высоту.

— Иногда он ведет себя как мальчишка, но очень мил.

— Оби — мой лучший друг, — сказал Сэнди. Он не совсем понял, что в данном контексте означает «милый», — хотел было спросить, но потом передумал.

— Он и я, мы вместе выросли и всегда были друзьями, понимаешь…

— И он зевнул.

— Ты не высыпаешься?

— Нет, просто я сплю меньше, чем вы, но чаще, — немного обиженно сказал Сэнди.

— На корабле мы спали всего по две двенадцатых, а просто лежать в кровати не могу. Но прошлой ночью, — добавил он, — я не спал, потому что работал.

— Вот как?

— Я написал еще одно стихотворение, — сказал Сэнди и передал листок бумаги Маргарет.

Написано

сие

для

моей

дражайшей Марджи

которую я боготворю

грешной моей душой

с надеждой что мы

много много раз

грехам сим

предадимся, совмест–но, то есть вместе с

моей сладчайшей Маргарет

счастливо и очень часто.

Любовь! Дада!

Любовь! Дада!

Любовь! Дада!

Любовь! Дада!

Да! Ты!

Маргарет посмотрела на Сэнди, но Сэнди так и не смог однозначно истолковать ее взгляд. Некоторое время Маргарет молчала, потом заметила:

— На этот раз у тебя определенно получилась женщина, что уже хорошо. — Она вернула ему стихотворение.

Сэнди рассчитывал на большее.

— Тебе не нравится?

Она взглянула на него с шутливым отчаянием.

— Конечно же, понравилось! В своем роде. Ты решил перейти к сути дела, не так ли? И любой женщине понравится, если для нее сочинят стихотворение, правильно?

— Не знаю. Я надеюсь, что понравится.

— Обязательно. И я не исключение. Но, видишь ли… — Она нерешительно помолчала. — Видишь ли, Сэнди, я боюсь запутаться. Понимаешь? У меня работа, обязанности, и мне не хотелось бы вмешивать сюда личные отношения… Ты понимаешь меня?

— Больше целоваться не будем? — с сомнением произнес Сэнди.

Она засмеялась и пригнула голову, потому что рядом неожиданно приземлился Оби. Он заглянул через ее плечо и спросил:

— Значит, он все–таки показал тебе стихотворение?

— Да, показал.

— По–моему, отличное стихотворение, — как верный друг, похвалил он произведение Сэнди.

— Жаль, что на английском. Если хотите, Сэнди напишет еще лучше, но по–хакхлийски.

— Не оставишь ли ты нас в покое? — резко спросил Сэнди.

Оби обиженно взглянул на него и упрыгал прочь. Сэнди сказал с виноватым видом:

— Он очень обрадовался, что мы летим в Нью—Йорк. Никак не может успокоиться.

— Нью—Йорка, собственно, больше нет. Мы не совсем в Нью—Йорк отправляемся…

— Ну, просто Йорк, хорошо. Или как там еще вы его называете? Все равно. Мы столько старых фильмов смотрели… и Оби еще очень молод.

Забавно, что, услышав собственные слова, Сэнди вдруг осознал, что уже некоторое время действительно считает себя изрядно возмужавшим. Замечание Маргарет угодило прямо в яблочко. Хакхлийцы из когорты Сэнди — игривые, непоседливые, шумные, временами обидчивые и агрессивные — действительно больше напоминали ему детей. Другое дело — он сам, Джон Уильям Вашингтон, он умеет вести себя как взрослый, и, более того, он переживает чувство, недоступное пониманию хакхлийцев — он «влюблен».

Но Оби услышал его замечание.

— Я не ребенок! — крикнул он. — Смотрите, как далеко я могу прыгнуть! Разве ребенок умеет так прыгать?

И, глядя на Сэнди, он ракетой взлетел на верхушку лифтового отделения, присел на корточках и ухмыльнулся.

— Все–таки он еще не совсем взрослый, — извиняющимся тоном сказал Сэнди.

Маргарет молча кивнула, потом посмотрела куда–то поверх плеча Сэнди.

— Вон он! Там! — воскликнула она. — Видишь? Левее, над тем облаком? Это наш дирижабль! Он останется в городе на ночь, а утром мы отправимся в полет, в Йорк!

Вытянув шею, Сэнди с восхищением смотрел на воздушный корабль. Позади послышался клич Оби:

— А вот и я!

И он, глядя на дирижабль, прыгнул, но не на парапет, в которой целил.

Он допустил ошибку. Он неверно оценил траекторию полета, совсем чуть–чуть. Он задел поручень ограждения, но задержаться не сумел. Маргарет вскрикнула, Сэнди тоже закричал и вскочил со стула, прыгнул к парапету, чтобы подхватить хакхлийца, но не успел. Оби, царапнув парапет, в панике попытался удержаться, но его подбросило, и он исчез за ограждением. Сэнди и Маргарет слышали его вопль; Оби в ужасе вопил, пока падал, до самого конца.

Глава 12

Падающий с двенадцатого этажа человек ударится о землю со скоростью чуть больше семидесяти миль в час. Этого вполне хватит, чтобы убить его. Если с той же высоты падает хакхлиец, то он ударяется о землю приблизительно с такой же скоростью. Конечно, хакхлийцы привыкли к силе тяжести на сорок процентов большей, чем земная, это правда. Хакхлиец выдержит перегрузку, способную убить или покалечить землянина, но предел существует даже для хакхлийцев. Падение Оби более или менее равносильно падению с восьмого или седьмого этажа. Но даже такая высота убьет и хакхлийца, и человека. Удар при столкновении слишком силен.

— Ведь он был моим другом! — рыдал Сэнди. Перед глазами его все еще стояло жуткое зрелище: Оберон, распластавшийся на тротуаре, невидящие глаза его широко раскрыты, а тело лопнуло от удара. А вокруг сгрудились человеческие существа, глазеют на вывалившиеся наружу внутренности с любопытством и отвращением одновременно. Они не имели права смотреть на Оби так. Кто им позволил?

— Конечно–конечно, он был твоим другом, — утешала его Маргарет.

— Сэнди, я понимаю, сейчас не самый подходящий момент, и тебе трудно, но… у хакхлийцев есть какие–то похоронные обряды? Может быть, нужно что- нибудь подготовить?

— Похоронные обряды?

— Нужно что–то делать с телом Оби. Его подобрала «Скорая помощь», но что нам теперь предпринять?

Сэнди смотрел на Маргарет и не знал, что сказать. Едва ли стоило сейчас напоминать ей, в чем состояла суть «похорон» у хакхлийцев. Тем более, организовать хакхлийские похороны все равно никакой возможности не было.

— Не важно, — сказал он. — Справьтесь у Полли.

— Но Полли ушла в номер, — заметила Маргарет, — она разговаривает по радио, кажется, с основным кораблем. Мы ее спрашивали, но она заявила, что ей все равно.

— Ну да, ей все равно, — пробормотал Сэнди. — Им всем наплевать. А что вы делаете с умершими?

— По–разному. Как семья решит. Иногда хороним, а чаще всего — кремируем.

— Хоронить? На кладбище?

Подобная мысль заставила Сэнди содрогнуться: он представил мертвого Оби, засыпанного землей, в могиле, где труп его обречен гнить и разлагаться. Он поежился.

— Поступайте по своему усмотрению, как считаете лучше. Кремация подойдет, вполне… Маргарет, какой ужас!

Наконец из своего номера ворча вернулась Полли. Судьбой останков Оби она почти не интересовалась.

— Какой ужас! — Полли буквально повторила слова Сэнди, но смысл вложила совершенно другой. — Хо—Чет–икти–Коли–как был нашим единственным… Что?

Ну, хорошо, пусть Оберон. Оберон у нас был единственным специалистом по астрономии. Чин Текки–то сообщает, что Главные Вышестоящие не желают посылать замену.

— Значит, в Нью—Йорк на конференцию вы не полетите? — с тревогой спросила Маргарет.

Полли фыркнула и повертела торсом, что означало крайнее раздражение.

— Вовсе нет! По приказу Главных Вышестоящих место Оберона займу я, я ведь тоже достаточно осведомлена в области астрономии. Поэтому откладывать полет нет смысла, я так считаю. Кроме того, — добавила она тоном, который для Полли вполне мог сойти за добродушный, — мне очень хочется прокатиться в «дирижабле». Это интересно. Как ты считаешь, Сэнди?

Но Сэнди, объятый горем, ничего ей не ответил.

Глава 13

Если бы путешественник двадцатого века взглянул на карту мира, он изрядно удивился бы. Очертания побережий стали совсем другими. Поднявшаяся вода отвоевала у Чикаго и Сан—Франциско сушу, некогда украденную людьми у озера и залива. Катарская впадина в Ливии превратилась в солоноватое озеро, заполненное наполовину дождевой водой, наполовину — перелившимися через край водами Средиземного моря. От Бермуд осталось одно воспоминание. Голландские польдеры вновь теперь принадлежат Северному морю, а ленивая в нижнем течении Миссисипи затопила Новый Орлеан, основное же русло с тех пор давно прорвало дамбы, возведенные инженерно–строительными частями армии, и пробилось сквозь Атчафалайю. Гавайи лишились приманки для туристов — Вайкики, хотя островов осталось довольно много, ведь происхождение–то у них вулканическое. Мелкие песчаные острова вдоль восточного шельфа Северной Америки целиком ушли под воду, и теперь это не острова, а мели. Хищные акулы выискивают добычу в игорных залах Атлантик–сити, а на площадках для гольфа морских островов Джорджии разрастаются коралловые сады. Нью—Йоркский залив в три раза увеличился в размерах, он, как оспинами, испещрен островками, а статуя Свободы продолжает стоять, но по лодыжки в воде. Когда начали таять льды у Северного полюса, ничего страшного не случилось — льды все равно были плавучими, и общий уровень Мирового океана остался прежним. Ледники — другое дело. Но и они, считай, оказались пустяком, сущим пустяком. А вот что началось, когда Антарктида потеряла шельф Росса… Таким образом, окраины континентов подмокли, а в центральных областях режущие, иссушающие ветры поднимают пылевые бури, сдувая плодородный слой почвы.

* * *

Войдя в салон дирижабля, Полли взобралась на кушетку, жалобно застонавшую под ее тяжестью. Сквозь иллюминаторы в наклонной стене Полли смотрела вниз на землю и сопровождала замечаниями все, что попадалось на глаза.

— Твои сородичи–земляне, — бесстрастно сообщила она Сэнди, — не могут с толком распорядиться ресурсами. Смотри, сколько там, внизу, места, его почти никто не использует.

Сэнди ничего не ответил. Сейчас недостатки землян менее всего занимали его мысли. Он думал о погибшем друге. Хотя дирижабль почти наполовину пересек территорию, когда–то называвшуюся Манитобой, Сэнди до сих пор внутренне не свыкся с потерей Оберона.

Да… итак, он на борту «дирижабля», который несет его к новым переживаниям и приключениям в мире людей.

Само по себе воздушное путешествие представляло немалый интерес. Оно нисколько не напоминало все те способы передвижения, которые Сэнди успел испробовать.

Дирижабль, наполненный гелием, нес на борту три сотни пассажиров, вместе с каютами, музыкальным салоном, столовой и ванными комнатами. На борту дирижабля не нужно сидеть в кресле, не нужно пристегивать ремни безопасности, если хочешь — свободно ходи по салону. С другой стороны, от межзвездного корабля дирижабль отличался: чувствовалось движение, пол вибрировал от работы моторов; порывы ветра, налетая, покачивали воздушный корабль, и самое главное, в стенах салона были встроены иллюминаторы, и можно было смотреть вниз, на местность, над которой они пролетали.

После того как дирижабль без особых потрясений набрал нужную высоту, а Сэнди привык к новым ощущениям, настроение у него улучшилось. В дверь постучала Маргарет Дарп и пригласила Сэнди посетить бар. Сэнди с радостью принял приглашение, во–первых, возможность избавиться от общества Полли, во–вторых, в бар предстояло идти в компании с Маргарет, чему он радовался еще больше.

Они присели близко друг к другу на мягкий диванчик, глядя в иллюминатор.

— Путешествие, — сказала Маргарет, — займет полтора дня, и ночь опустится раньше обычного, потому что дирижабль летит навстречу солнцу.

Внизу медленно проплывали вечерние равнины. Маргарет взяла Сэнди за руку.

— Мне очень жалко твоего друга, Оберона, — сказала она.

— Грустно, что так получилось. ,

Он сжал ее ладонь, очень осторожно, потому что почувствовал, как напряглись ее пальцы.

— Я знаю, ты мне сочувствуешь. Оби был моим лучшим другом, понимаешь?

— Да. — Она помолчала, внимательно глядя на Сэнди, а потом спросила:

— Хочешь поговорить о нем?

— А можно?

И, к собственному удивлению, Сэнди обнаружил, что, именно этого ему сейчас хотелось бы, даже очень. Даже больше, чем поработать над новым стихотворением, которое он уже некоторое время обдумывал, даже больше, чем все то, чем он мечтал в один прекрасный день заняться с Маргарет. Она внимательно, с сочувствием слушала Сэнди, пока он рассказывал о детстве, которое они провели в межзвездном корабле хакхлийцев, и о переделках, в которые они вдвоем попадали, и о том, как Оберон всегда защищал Сэнди в пылу спортивных сражений и как они делились «молоком с печеньем», иногда просто уходили от остальных и замаривали червячка в компании друг друга, и даже о забавном эпизоде, когда период активности начался у Оберона как раз на собеседовании с Главными Вышестоящими, и как Оберона распирало от гордости — ведь ему посчастливилось оплодотворить яички самой Четвертой Главной.

— Мне его не хватает, — признался Сэнди, сжав ее ладонь.

На этот раз Маргарет не вздрогнула; она ответила на пожатие пожатием. Потом она сказала:

— Знаешь, меня удивляет одна вещь. Мне показалось, что остальные хакхлийцы как–то равнодушно отнеслись к гибели товарища. Как будто им совсем его не жалко. Это правда?

— Как тебе сказать… Понимаешь, смерть для хакхлийцев — событие довольно обычное, — объяснил Сэнди. — Например, у нашей когорты была старая воспитательница, — возможно, вы бы назвали ее «няней». ее звали Май Тара. Мне она была все равно как мать.

И он рассказал Маргарет о смерти Май Тары, о том, как она безропотно отправилась к титчхикам после того, как медицинское обследование показало, что ее организм изношен и что она становится бесполезной. Маргарет вздрогнула. Сэнди поспешил добавить:

— Так всегда бывает. Май Тара не сомневалась, что поступает правильно, понимаешь? Она освобождала место для новой жизни, чтобы еще одно яйцо извлекли из хранилища и дали ему проклюнуться. Если наступает время умирать, никто никогда не возражает. Ни разу ничего подобного я не слышал. И никто не оплакивает умерших.

— Но ты ведь грустишь по Оби, — заметила Маргарет.

— Я не хакхлиец, — с гордостью ответил он.

Дверь в салон отворилась, и появилась Полли. Она

направилась прямо к ним.

— Сэнди, — пожаловалась она. — Пора спать. Почему бы тебе не пойти со мной? Я… забыла слово… мне одиноко!

— Но я не желаю спать с тобой, — резонно заметил Сэнди. — Я хочу остаться с Маргарет.

Полли обиженно облизнулась.

— А она не пойдет с нами спать?

— Нет, разумеется, — сказал Сэнди, заливаясь румянцем.

— Полли, ты сейчас на Земле и должна привыкать к земным порядкам и обычаям. Земляне спят вместе только во время амфилакса, а в остальное время предпочитают спать отдельно.

— Но мне так плохо! — заныла Полли. — Как жалко, что Оберон разбился!

Этим Полли решила исход спора. Сэнди понимал, конечно, что скучает она вовсе не по Оби, что ей не хватает тепла и ощущения спящего рядом товарища, тела, которое можно обнять. Тем не менее, Полли сказала именно ту фразу, с помощью которой только и могла бы растопить сердце Сэнди.

— Наверное, нужно составить ей компанию ненадолго, — сказал он Маргарет.

— Я вернусь. Наверное.

Оказалось, что он тоже устал. Длинные, двадцатичетырехчасовые земные сутки брали свое. В темноте и тишине каюты, обхватив Полли руками (Полли тоже заключила Сэнди в объятия), он почувствовал, как тяжелеют веки и как покидает его напряжение.

Однако ему очень хотелось вернуться к Маргарет. Поэтому, когда Полли тихо, прерывисто засопела, — знак того, что она погрузилась в сон, — он попытался как можно осторожнее высвободиться из объятий, но удача ему не сопутствовала. Полли замычала, подтянула его поближе к себе, прижала и…

Он проснулся. Казалось, он только на секунду смежил веки, но на самом деле, как он понимал, миновало несколько часов.

Он приподнял руку Полли и откатился в сторону — как раз вовремя, иначе Полли его расплющила бы. Стараясь двигаться как только можно тише, Сэнди поднялся и огляделся. В иллюминаторах каюты было еще темно. Он понятия не имел, который час. Сэнди подумал было, не лечь ли ему обратно, ведь так уютно было лежать, впитывая тепло могучего торса Полли, с другой стороны, не исключено, что Маргарет до сих пор в салоне, ждет его возвращения.

Глупейшая мысль, конечно, и наверняка он ошибается.

В узких коридорах дирижабля — ни души. Светильники пригашены. В салоне — пусто.

Сэнди присел в кресло у окна и принялся в него смотреть. Ночное небо заполонили яркие звезды. Плавный полет дирижабля больше не вызывал неприятных ощущений, даже наоборот, нежное покачивание убаюкивало. Наверное, он становится «морским волком», подумал Сэнди, и вдруг подался вперед, к окну. На миг ему показалось, что он увидел еще одно звездное скопление, но внизу — скопление красных, зеленых и белых огоньков.

Но это были не звезды. Это мог быть лишь другой дирижабль, безмолвно скользивший в тысяче футов под ними, и направления их воздушных маршрутов пересеклись.

— Сэр?

Сэнди с виноватым видом обернулся. Женщина с сонными глазами, член экипажа, стояла в дверях салона.

— Может быть, чашечку кофе? — предложила она.

— Да, пожалуйста, — сразу же согласился Сэнди. — И побольше сливок и сахара, если можно.

— Сию минуту, сэр, — сказала она, потом, помолчав, спросила: — Могу включить для вас телевизор. Или, если хотите, можно послушать музыку — наушники в подлокотниках.

— Наверное, не сейчас, — вежливо отказался Сэнди.

Сейчас ему не хотелось смотреть земные телепрограммы. И даже если бы рядом сидела Маргарет, Сэнди, наверное, не смог бы с ней побеседовать. Потому что многое предстояло обдумать.

Первое — и самое трудное — Оби. Сэнди почувствовал, как защипало в носу при мысли об Оби: признак того, что вот–вот навернутся слезы. Он не пытался сдержаться. Он понимал, что во всей вселенной никто, кроме него, никогда не заплачет по погибшему члену земной когорты. На этой планете — наверняка никто.

И на хакхлийском межзвездном корабле — тоже, хотя несколько членов экипажа, не исключено, полюбопытствуют насчет родословной Хо—Чет–икти–Коли–как 5329, чтобы сверить его генетическую линию со своей и узнать, не родственники ли они, а если да — то насколько близкие.

Но, Оби больше нет.

И Оби не первая потеря. Один за другим, самые дорогие Сэнди люди и нелюди покидали его, погибли — мама, еще до рождения Сэнди, Май Тара, добровольно скормившая себя титчхикам, теперь — Оберон, погибший по глупости и собственной безголовости. Но за оплошность пришлось не только ему расплачиваться! Сэнди тоже вынужден платить! Он почувствовал, что уже не просто печалится по погибшему другу, он определенно на него злится.

Когда принесли кофе, первую чашечку горячего, густого напитка Сэнди опрокинул так быстро, что горло обожгло как огнем. Потом он налил еще одну. Сладкий кофе приглушил сосущий голод, который Сэнди до сих пор не замечал. Кроме того, по непонятной Сэнди причине, кофе поднял настроение — не так чтобы очень, но плакать больше не хотелось. Сэнди решил, что дело частью в «кофеине», содержавшемся в «кофе», а «кофеин» считается «стимулятором». Частью дело было в том, что Сэнди испытывал внутреннюю гордость — вот как легко и быстро приспосабливается он к земной пище и напиткам. Если Маргарет снова предложит «чего–нибудь выпить», решил Сэнди, у него хватит духу на что–нибудь посерьезнее разведенного вина. Он припомнил, что Гамильтон Бойл пил нечто под названием «скотч со льдом», и если Бойлу нравилось, то и Сэнди это тоже должно нравиться.

Потом он припомнил слова женщины из экипажа, которая принесла кофе. Есть и другие земные радости, еще не испытанные СЭНДИ. Он отыскал гнездо с наушниками, более–менее удобно пристроил их так, чтобы они не слишком прижимали слуховой аппарат и, немного поэкспериментировав, отыскал музыкальную программу, подходящую под его настроение. Он откинулся на спинку кресла и стал слушать. Мысли постепенно куда–то улетучивались. Стоило чуть повернуть голову, и можно смотреть на яркие звезды вверху и на редкие огни городков, проплывающие внизу, а «Патетическая» симфония Чайковского убаюкивала его.

Он проснулся, услышав тихий звук собственного голоса.

Сэнди рывком сел прямо, снял наушники, которые во сне съехали на шею. Возле телеэкрана он увидел Гамильтона Бойла, а на экране — себя самого, он объяснял невидимому собеседнику суть игры в вопросы, одну из самых популярных в когорте за последние лет двадцать.

— Прошу прощения, — сказал Бойл. — Я вас разбудил?

Глупый вопрос. Факты говорили сами за себя, но Сэнди вежливо ответил:

— Ничего–ничего.

— Я хотел посмотреть выпуск новостей, — объяснил Бойл.

— Лейтенант появится с минуты на минуту. Вы не против позавтракать?

— О да! — с энтузиазмом сказал Сэнди. В иллюминатор ярко светило солнце. Под дирижаблем проплывали облачка, похожие на кружево, и лучи солнца приятно грели. Сэнди встал и потянулся.

— Пожалуй, я бы тоже посмотрел новости.

Бойл улыбнулся. Он отлично выглядит, подумал Сэнди. Трудно поверить, что ему шестьдесят два, но именно так сказала Маргарет. Волосы густые, светлые, коротко подстриженные, и лицо без морщин. Хотя, критически отметил Сэнди, черты немного резковаты, и он постоянно улыбается, хотя зачастую вроде бы нет причин для улыбки. Но он, явно старается быть дружелюбным, расположить к себе.

— Главная новость сегодня — это ваш визит, — сказал Бойл. — Кроме того, стоит обратить внимание еще на одно сообщение: довольно большой старый спутник вот–вот сойдет с орбиты, и не исключено, что упадет в неудачном месте, возможны разрушения. Но определенно станет известно не раньше, чем через пару дней.

— Спутники часто падают? — с интересом спросил Сэнди.

— Достаточно часто, — лаконично ответил Бойл, выключая телевизор. Кажется, он не был настроен развивать эту тему, и Сэнди решил ее сменить.

— Я не знал, что в комнате вчера нас снимали. Я имею в виду, когда я рассказывал о корабле.

Бойл внимательно взглянул на него.

— Но вы на нас не в обиде, не так ли? Вы всем очень интересны.

— Особенно вам, копам, — отметил Сэнди.

Бойл, похоже, не сразу нашелся и, помолчав немного, сказал:

— Да, я полицейский, в известной степени. Моя обязанность — охранять интересы общества.

— Как Коджек?

Глаза у Бойла стали круглыми. Потом он усмехнулся.

— Я постоянно забываю, что вы только и делали, что смотрели старые телесериалы. Да, как Коджек. Как любой хороший коп. Мне необходима информация, и получать ее лучше всего от кого–то изнутри.

— Изнутри чего?

Бойл пожал плечами.

— Я о полиции мало что знаю, — продолжал Сэнди. — Чтобы добыть сведения, вы все еще применяете — как же это называется? — да, «третью степень»?

— Никогда не приходилось, — резко сказал Бойл. — Мне лично не приходилось,

— добавил он. — Хотя, не скрою, бывают случаи, когда к ней прибегают. Это естественно, не так ли? Разве у хакхлийцев нет чего–нибудь подобного?

— Ничего, никогда, — уверенно ответил Сэнди. — Чтобы намеренно причинить боль, по той или иной причине — нет, о таком я даже не слышал.

— И никогда не угрожают?

— Причинить боль? Никогда! Или вы имеете в виду угрозу смерти? Тоже ничего не выйдет, — объяснил Сэнди. — Хакхлийцы смерти не боятся так, как ее боятся люди. У них к смерти иное отношение.

— Да, вы рассказывали об этом лейтенанту Дарп, — согласился Бойл.

— Следовательно… но предположим, что один из хакхлийцев сошел с ума, начал вести себя агрессивно, враждебно. Разве не найдется у хакхлийца какого–нибудь эффективного способа допросить его — вынудить его выдать сведения, которые он хотел бы скрыть от остальных?

— Не думаю. Во всяком случае, не угрозами и не пытками. Это исключено.

Бойл, судя по всему, потерял к теме разговора интерес.

— Что–то завтрак задерживается, — сказал он, потом улыбнулся. — Значит, о записывающих камерах вы не подозревали?

Сэнди пожал плечами.

— Скажу вам больше — пока мы не высадились, мы даже не были уверены, что у вас до сих пор есть телевидение. Когда хакхлийцы впервые посетили солнечную систему, им удалось записать множество теле и радиопередач. Эфир бурлил. На этот же раз мы почти никаких сигналов не поймали, и мы предположили, что по какой–то причине вы перестали пользоваться радиосвязью.

Лицо у Бойла было задумчивое, немного грустное.

— В общем–то, в определенном смысле так и было. При таком количестве орбитального мусора пользы от спутников связи мало. Поэтому сейчас основные виды связи — микроволны и оптические кабели. Даже на местных станциях установлены направленные антенны, поэтому лишней энергии на передачу в пустое небо они не тратят.

— То есть передачи прекратились вовсе не потому, что у вас появились секреты? — предположил Сэнди.

Бойл искренне удивился.

— Ничего подобного! Почему вы вдруг так подумали? Мы ведь и понятия не имели о первом посещении хакхлийцев, верно?

— Он покачал головой.

— Виной всему — жуткая орбитальная свалка, которую мы сами же и устроили. Вдобавок некоторые старые спутники продолжают излучать. От последствий «Звездной войны» мы еще долго не избавимся… но должен признаться, фейерверк был изумительный, пока шли боевые действия.

Сэнди немедленно навострил уши.

— Вы видели, как шла война?

— Конечно, я видел. Мне было двенадцать. То есть, сам я собственными глазами мало что видел — из Кливленда в Огайо, — кроме того, был день, яркое солнце. «Звездная война» разразилась в два часа пополудни, по времени Кливленда, и к закату все было кончено. Но по телевидению непрерывно шла трансляция, и поверь мне — зрелище незабываемое. — Он посмотрел на Сэнди и добавил: — Разве родители тебе не рассказывали о войне?

— Каким образом? — грустно сказал Сэнди. — Они умерли еще до моего рождения. Я их никогда не видел, вот только мамина фотография осталась.

— Можно мне взглянуть?

Бойл некоторое время внимательно всматривался в бумажный прямоугольничек, извлеченный из кармана Сэнди. Потом сказал, выговаривая каждое слово с заметной осторожностью:

— Твоя мама — очень красивая женщина. Ты не против, если я сделаю копию?

— Зачем? — удивился Сэнди.

— Ну, люди захотят увидеть, какая она была, потому что это ведь твоя мама, — сказал он, опуская карточку в карман. — А тебе показали их корабль?

— Корабль родителей? Гм, только изображения.

Бойл быстро кивнул, как будто его только что посетила

идея.

— А не попробовать ли нам вот что, Сэнди. Допустим, мы покажем тебе изображения всех кораблей того времени. Как ты думаешь, ты сможешь узнать корабль твоих родителей?

— Я постараюсь.

— Да, постарайся — это самое главное, — сказал Бойл решительно. — А вот и лейтенант Дарп с нашим завтраком!

Вслед за Маргарет в салон вошел человек из экипажа, толкавший столик на колесиках. Пока Маргарет здоровалась с ними, он извлек из отсека нагревателя судки, закрытые серебристыми выпуклыми крышками, и накрыл столик на троих.

В первую очередь Сэнди заинтересовали запахи предложенной им еды, но тем не менее, он не мог не заметить перемену, которая случилась с Маргарет, перемену в ее внешности. Маргарет выглядела потрясающе красивой. Волосы, заплетенные в длинные медно–рыжие косы, глянцево блестели в солнечном свете, а одета сегодня утром она была совершенно иначе, чем обычно: юбка такого же цвета, что и волосы, едва прикрывавшая колени, белый кожаный жакет с бахромой, ярко–голубые носки до половины икр, по краю — клетчатые, в красную, синюю и белую клеточку. Нахмурившись, Сэнди обратил внимание, что Бойл тоже облачился с утра в новый костюм, Сэнди забеспокоился — правильно ли он поступает, каждый день надевая одну и ту же одежду.

Но пора «завтракать», а «завтрак» требовал от Сэнди особого сосредоточения. «Блины» — отличная штука, особенно сдобренные густым «кленовым сиропом». И какое–то блюдо из мелко нарезанных фруктов тоже ему понравилось. Поначалу Сэнди с опаской его попробовал, но вкус «апельсина», «грейпфрута» и «дыни» был так восхитителен, и разные оттенки его так неожиданно и приятно контрастировали, что сопротивляться искушению не было возможности. А потом появилась Полли, и начался очередной «допрос», тянувшийся до самого перерыва, когда Полли удалилась в каюту пообедать и «подремать» после еды. Только во время перерыва Сэнди удалось отвести в сторонку Гамильтона Бойла и задать мучивший его вопрос: есть ли необходимость так часто менять одежду?

Когда Сэнди поспешно удалился в каюту и залез в крошечную душевую, у него все еще от смущения пылали щеки и уши. Он включил горячую воду.

Никто из хакхлийцев никогда не делал ему замечаний по поводу его запаха. Никто не указывал, что от него дурно пахнет. Запахи Сэнди хакхлийцев не касались, и сами они не стремились замаскировать каким–то образом естественные запахи собственных тел. Но Сэнди мысленно ругал себя за невнимательность — он мог бы давным–давно заметить, что все приятные запахи берут начало в бутылочках парфюмерии.

Он вышел из душа, вытер себя и поэкспериментировал с флаконом мужской туалетной воды, одолженным у Бойла. Запах в самом деле приятный. Он налил одеколона в пригоршню и растер по телу.

Вопль, вырвавшийся у изумленного Сэнди, пробудил Полли, чей «мертвый час» подходил к концу. Когда Сэнди с негодованием объяснил, в чем дело, что «эта штука жжет», она нисколько ему не посочувствовала:

— Наверное, ты неправильно ее наносишь, не в тех местах, — предположила она. — Впрочем, духи — глупая выдумка землян, а поскольку ты землянин, привыкай. Одевайся, нам пора на допрос.

— Это не допрос, — поправил ее Сэнди. — Они нас не допрашивают, просто задают вопросы, потому что им интересно побольше о нас узнать.

— Нет, не только о нас, — мрачно сказала Полли. — О чем спрашивали тебя?

Сэнди неопределенно пожал плечами, натягивая новую пару брюк и обеспокоенно разглядывая свое отражение в зеркале.

— Разное. Ничего конкретного.

— А вот меня конкретно спрашивали о некоторых очень серьезных вещах,

— сказала Полли сердито. — Их интересовала история экспедиции. Вступали ли хакхлийцы в контакт с другими разумными существами, кроме землян, и что из этого получилось. Они задавали вопросы об устройстве двигателей, о веществе, которое они зовут «странным» — понятия не имею, откуда они узнали, что наши двигатели работают на этом «странном» веществе. И особенно их интересовали хакхлийцы — почему мы позволяем умертвить себя, когда наступает срок, сколько яиц хранится в криогенных кладовых, и как долго, и зачем… Они хотят знать все.

— А почему мы должны что–то от них скрывать? — предположил благородно Сэнди, орудуя расческой: он пытался скопировать прическу Гамильтона Бойла.

— Для того мы здесь и находимся. Для обмена информацией.

— Для обмена — правильно, — согласилась она. — Но что предоставили нам земляне взамен? Какую информацию мы от них получили?

— Не сомневаюсь, они расскажут нам все, что мы попросим, — настаивал на своем Сэнди.

Она сердито посмотрела на него.

— Все–таки ты, — человек, — объявила она. — И постарайся в следующий раз, когда будешь со мной спать, вести себя по–человечески.

Озадаченный ее тоном, он обернулся и с удивлением уставился на Полли.

— Ипполита, я чем–то тебя обидел?

— Ты отвратительно вел себя ночью, — заявила она раздраженно.

— Стыдись и глотай собственную слюну! Что за сны тебе снились прошлой ночью? Ты дважды будил меня, и мне пришлось тебя отталкивать, потому что ты пытался совершить со мной амфилакс. Это глупо, Лизандр, это отвратительно! Побереги силы для своей землянки, Маргарет Дарп.

— Если бы я мог! Если бы было, для чего беречь! — с тоской сказал Сэнди.

Послеобеденная сессия вопросов и ответов оказалась менее насыщенной, чем обычно, но хотя вопросов задавали меньше, Сэнди устал. Его охватила какая–то вялость. Разговор с Полли испортил настроение. Идея допроса ему пришлась не по вкусу. Он даже начал тщательно подсчитывать вопросы, которые ему задавали, и о чем спрашивали.

Это было нетрудно. Спрашивали обо всем буквально. Как будет по–хакхлийски «солнце», «самолет», «посадочный модуль» и почему Чин Текки–то — просто Вышестоящий, а не Главный Вышестоящий. Гамильтон Бойл настойчиво интересовался (как и Маргарет до этого) фильмами, которые транслировались для всей команды звездолета. Маргарет вновь допытывалась, каким образом магнитные отражатели модуля снижали скорость мелких частиц орбитального мусора. Сэнди пребывал в дурном настроении, хотя Маргарет и сделала ему комплимент по поводу смены костюма (и когда он поинтересовался, заверила, что пахнет теперь от Сэнди изумительно). Он даже обрадовался перерыву — Бойл объявил, что они на время отложат вопросы, чтобы посмотреть телепередачу: с экрана как раз начал говорить Основа, передача велась с места посадки модуля.

Сам посадочный модуль выглядел иначе, чем запомнил его Лизандр, когда он, Полли и Оби улетали в Доусон. Команда хакхлийцев, оставшаяся на хозяйстве, времени зря не теряла: почти всю старую фольгу, пробитую микрометеоритами, демонтировали и даже начали накладывать слой новой и блестящей фольги, которая понадобится при возвращении на корабль. А вокруг модуля успел вырасти целый городок: три обтекаемых объемистых конструкции на колесах (Маргарет объяснила, что штуки эти называются «трейлерами») выстроились дугой, обхватывая маленький космоплан. Полдюжины укрытий из ткани («палатки») служили жилищем для работавших на посадочной площадке и в трейлерах людей, неподалеку расположилось несколько вертолетов, винты у некоторых вращались. Над Инуитским Содружеством моросил дождик, и хакхлийцы сидели в кабине космоплана. Сэнди заметил Деметрия, выглядывавшего в проем люка, а затем на экране возникла другая сцена. Основа, присев на корточки внутри палатки, объяснял, что такое «рельсовая катапульта», зачем и как она устроена и что нужно сделать, чтобы ее соорудить, Сэнди и Полли оставалось лишь смотреть и снабжать объяснения Основы недостающими деталями. Этим они и занимались все время после обеда.

К концу долгого дня Сэнди опять изрядно утомился, но, обнаружил, что кофе хорошо отгоняет сон.

— Наверное, не стоит слишком на кофе налегать, — заботливо заметила Маргарет. — Твой организм не привык к кофеину. Ты ведь раньше никогда кофе не пил?

— Ничего, все будет в порядке, — заверил Сэнди. Он готов был пойти на любой риск, чтобы провести вечер наедине с ней. И тут же зевнул во весь рот.

Маргарет смотрела на него с тревогой.

— Ты опять не высыпаешься?

— Я не могу спать так же долго, как вы, — объяснил Сэнди, которому не совсем понравился вопрос.

— Может быть, нам лучше на сегодня поставить точку…

— Нет–нет! Я хочу побыть с тобой, Маргарет!

Она улыбнулась ему, как умели улыбаться земные женщины. Что означала такая улыбка, это для Сэнди оставалось полнейшей тайной.

— Неужели ты припас для меня еще одно стихотворение?

Он отрицательно покачал головой, хотя вопрос заставил его задуматься. Правильно ли он поступает, сочиняя для Маргарет стихотворения? Может быть, впечатление они производят как раз обратное?

— Просто мне с тобой так хорошо, так уютно. Гамильтон Бойл — тоже приятный человек, но… не знаю, у меня… мне показалось, что он не очень нам доверяет. И мне — в частности.

— Ведь он — полицейский, — сказала Маргарет и тут же, пока Сэнди не успел вставить реплику, добавила: — Я — тоже. Но Гамильтон всю жизнь проработал полицейским. Недоверие у него в крови, как инстинкт.

— Он бы применил ко мне «третью степень»?

— Третью степень? Пытки? Что ты, нет! Или… — добавила она с неохотой, — или только в случае, если бы не было другого выхода. А почему ты такие вопросы задаешь?

Сэнди пожал плечами.

— Вы от нас что–то скрываете?

Сэнди обдумал ее вопрос.

— Нет, не Думаю. У нас нет секретов. То есть я, когда меня спрашивают, рассказываю все, что знаю.

Маргарет чихнула, потом внимательно посмотрела на него.

— А если мы еще недостаточно знаем, чтобы задать нужный вопрос? И потому, до сих пор, нам неизвестны какие–нибудь важные вещи?

— Полагаю, что нет. — Потом он пристально посмотрел на Маргарет. — Ты думаешь иначе?

— Честно говоря, одна вещь меня насторожила, — медленно произнесла Маргарет.

— Какая именно? Ты только спроси, и я расскажу все, что знаю.

Она посмотрела на Сэнди, помолчала и вдруг задала неожиданный вопрос:

— Сколько тебе лет?

Вопрос застал его врасплох, но Сэнди ответил без промедления.

— В земных годах — двадцать два.

— Да, ты уже говорил. И, по твоим словам, тебя спасли хакхлийцы еще не рожденного, нашли на борту земной ракеты?

— Верно, — сказал он, не понимая, к чему ведет Маргарет.

— Сразу после войны, то есть пятьдесят лет назад.

— Да. — Сэнди улыбнулся, довольный собой. Как приятно объяснить что–нибудь столь простое — с другими вопросами ему приходилось попотеть. — Дело в том, — начал он тоном лектора, — что корабль летел с околосветовой скоростью, понимаешь? Возникает эффект замедления времени, что предсказывал ваш Альберт… Альберт Эйнштейн в своей теории относительности. Поэтому для меня время шло медленнее.

— Понятно, — кивнула Маргарет. — На самом деле, по земному времени, прошло полвека с твоего рождения. На путь к альфе Центавра — двадцать пять лет, обратная дорога — еще двадцать пять, верно? Но на борту корабля из–за релятивистского эффекта прошло всего по десять лет, так?

— Именно, — с сияющим видом подтвердил Сэнди, довольный, что Маргарет быстро уловила суть.

Она спросила очень серьезным голосом:

— А как там было — возле альфы?

Он поморгал.

— Прости, что ты сказала?

Маргарет повторила вопрос:

— Как это было — посещение альфы Центавра? Я хочу сказать, прошло всего десять лет для тебя лично, правильно? Поэтому, когда корабль вошел в систему альфы, тебе было лет десять — субъективного времени.

— Не понимаю, о чем ты спрашиваешь, — нахмурился Сэнди.

— Сэнди, — грустно сказала Маргарет, — когда мне было десять лет, я была еще совсем дитя, но не младенец. Я уже многое понимала. И такое яркое событие осталось бы в памяти. Что–нибудь да запомнилось бы, хотя бы даже поведение взрослых — как они волновались, радовались и так далее. А ты что–нибудь помнишь?

Сэнди наморщил лоб.

— Я видел снимки альфы Центавра…

— Да, — согласилась она. — И мы тоже их видели. Хакхлийцы показали нам запись из архивов. Но меня, меня не было там, возле альфы. А ты там был?

— Разумеется! Где же еще я мог быть? — резонно предположил Сэнди, но глубокомысленные складки на лбу у него еще не разгладились.

Она вздохнула.

— Сомневаюсь, что ты там был, — сказала она. — По–моему, хакхлийцы тебе солгали.

Он уставился на Маргарет как громом пораженный. Кроме того, он немного обиделся.

— Зачем им лгать? — резко спросил он. В конце концов, она говорила о его старых друзьях.

— Вот это я и хотела бы выяснить, — с очень серьезным видом объяснила Маргарет.

— Если они солгали, то у них были на то причины. Какие причины? Например, представь, что они взяли в плен твоих родителей…

— Они их с п а с л и, — отрезал Сэнди.

— Они взяли их на борт корабля, хорошо. Допустим, твой отец был еще жив. Допустим, твоя мать даже не была беременна. Допустим, ты родился позже, уже на пути обратно от альфы Центавра, и что–то с твоими родителями стряслось, и хакхлийцы тебя вырастили…

— С родителями в самом деле кое–что стряслось. И меня действительно вырастили хакхлийцы.

— Но ты совершенно не помнишь посещения системы альфы Центавра! Значит, все произошло не так, как тебе рассказывали, Сэнди, — сделала вывод Маргарет.

Сэнди вопросы Маргарет определенно раздражали.

— К чему ты ведешь? — резко спросил он.

— К тому, что хакхлийцы тебя обманывали, Сэнди.

— Но ведь глупо же! Зачем им меня обманывать? Какая им от этого выгода?

А Маргарет вздохнула и сказала:

— Если бы я знала.

Глава 14

Вокруг хорошего морского порта вырастает хороший город, как правило. Но хороший морской порт страдает одним неизбежным изъяном: так или иначе, располагается он почти на уровне моря. Когда уровень Мирового океана пополз вверх, словно вздувшееся тесто, Нью—Йорк—Сити изрядно промок. Из пяти районов менее всего досталось Бронксу, холмы вокруг Инвуда и Ривердейла все еще гордо высятся над волнами. Бруклин, Куинз и Стейтен Айленд — все они ушли под воду, превратились в мелководье, исключая несколько местных холмов, свидетелей далекой эпохи оледенения. Остров Манхэттен занял промежуточное положение: там, где на острове есть возвышенности, даже небольшие, вроде Мюррей–хилла, где

по–прежнему суша. Но район Уолл–стрит — теперь это новая Венеция. Между небоскребами синеет вода. Громадины мостов из воды поднимаются и в воду уходят. По другую сторону реки Гудзон, — это раньше она была рекой, а теперь — всего–навсего полупресноводное продолжение залива Лоуэр–бей, — над морем продолжает возвышаться Палисейдс, там–то и вырос Гудзон–сити. Благодаря двум своим качествам Гудзон–сити превратился в крупнейший центр, в метрополь.

Во–первых, в затопленных районах, в центре старого Нью—Йорка, еще осталось довольно сокровищ, и Гудзон–сити стал центром по их обнаружению и спасению. Во–вторых, бывшие ньюйоркцы просто не в состоянии вообразить мир, где не было бы Нью—Йорка, пусть даже находится он теперь в Нью—Джерси.

Дирижабль совершил посадку в Гудзон–сити, пока Сэнди спал. Поэтому он пропустил возможность бросить взгляд с высоты птичьего полета на город, когда–то считавшийся (или считавший себя) центром человеческой цивилизации. Даже когда они ехали через город в гостиницу, глаза у Сэнди то и дело слипались. Но, несмотря на сонное свое состояние, Сэнди не мог не заметить, что Гудзон–сити — город на порядок или два более шумный, деловой и обширный, чем Доусон. Впрочем, голова Сэнди была занята (кроме того, что ему хотелось спать) совсем другими мыслями, и любопытству места не осталось.

Гостиничные номера на этот раз были другими. Вместо двух отдельных номеров им выделили «номер люкс» из двух спален и обширной общей комнаты–гостиной посередине. Как только они остались одни, Сэнди направился в спальню Полли, выложил ей все, что узнал в последней беседе с Маргарет.

Полли прореагировала воинственно, что легко можно было предсказать.

— Лгать? Тебе? — воскликнула она. — Что за идея? Разумеется, Главные Вышестоящие никогда тебе не лгали. Может быть, мозг твой плохо функционирует? У тебя психическое расстройство, вызванное надеждой на амфилакс с землянкой?

Сэнди сжал пальцы в кулак и врезал кулаком по ближайшей стене. Стена содрогнулась, и Полли встревоженно хихикнула.

— Довольно! — рявкнул он. — При чем здесь я и землянка? Отвечай на мой вопрос! Маргарет права. Я действительно не припоминаю, чтобы корабль посещал другую звездную систему! А как насчет тебя?

Полли нерешительно помолчала.

— Что–то припоминаю, но смутно, — призналась она. — И что ты хочешь этим доказать? Земляне понятия не имеют о замедлении времени, так? Вернувшись на корабль, попроси разъяснений у Главных Вышестоящих, вот и все.

Он свирепо посмотрел на нее.

— Кто сказал, что я собираюсь возвращаться на корабль?

— Ладно–ладно, — уступила Полли, — я не знаю, может, ты и не возвратишься. Я не знаю еще, решен ли вопрос о твоем возвращении.

— Так вот, я определенно не собираюсь возвращаться, — сказал Сэнди. — К тому же где ты видела, чтобы Главным Вышестоящим задавали вопросы? — проворчал он, переходя на английский.

— Хорошо, тогда спроси по радио у Чин Текки–то. Сегодня утром я буду его вызывать, и когда закончу разговор (не раньше), сможешь с ним сам поговорить. И разговаривай со мной по–хакхлийски, не разговаривай на земном языке, — закончила Полли.

Сэнди удивленно заморгал.

— С какой целью? — поинтересовался он, но подчинился.

Полли кипела праведным гневом.

— Лизандр, твой разум спит и вовсе не бодрствует. Земляне постоянно за нами наблюдают. Осмотри свою спальню. Взгляни сюда. — Полли указала на люстру в центре потолка. — Видишь маленькую линзу? Это телекамера. Во всех комнатах камеры. Я их давно замечаю, и не в первый раз.

Сэнди рассматривал крошечный, едва заметный стеклянный кружок.

— Не смотри в нее! — приказала Полли. — Не выдавай наше открытие. Пусть думают, что мы не подозреваем об их секретах!

Он посмотрел на нее.

— Во всех комнатах?

— Определенно во всех, а не только в этой одной, — с гневом сказала Полли. — Тебе самому следовало заметить. Земляне ведут наблюдение за нами, даже когда мы спим. Теперь уходи и не возвращайся в течение одной двенадцатой дня…

— Полли сверилась с часами и поправила себя: — В течение примерно восьмидесяти пяти земных минут. Я должна поговорить с Чин Текки–то сама, и никто не должен меня слышать.

— Почему сама? Почему я обязан уходить? — потребовал ответа Сэнди.

— Потому, что я тебе приказываю, и этой причины довольно, — твердо сказала Полли. — Теперь ступай. Не заставляй землянку ждать.

Сэнди спустился в вестибюль и сразу же увидел Маргарет Дарп, очень симпатичную и очень привлекательную.

Одного вида ее было достаточно, чтобы Сэндино настроение мгновенно поднялось, но, когда он сообщил, что Полли осталась в номере, ведет разговор по радио, на лицо Маргарет набежала тень беспокойства.

— Ведь Бойл намечал отвезти вас на встречу с учеными, специалистами по космосу. Нужно решить организационные вопросы до начала конференции, — сказала она.

Сэнди пожал плечами.

— Ну, хорошо, — решила Маргарет, — с этим подождем. Все равно сейчас они только о Перте и думают. Хочешь, я покажу тебе город?

— Мне столько всего показывали, что сил просто не хватает, — сердито сказал Сэнди.

Маргарет посмотрела на него, слегка приподняв брови.

— Похоже, ты встал не с той ноги, — предположила она.

— Фигура речи мне понятна, — сказал Сэнди. — Ты хочешь сказать, что у меня настроение неважное. Наверное, да. И причина, возможно, так называемый «культурный шок». По крайней мере, для него есть все необходимые основания.

Она взяла его за руку.

— Конечно, Сэнди. Хорошо, чем бы ты хотел заняться? С тобой хотели встретиться люди, немного поговорить, познакомиться, но встречу можно немного отложить. — Она задумалась на секунду.

— Хочешь прогуляться?

— Куда?

— Куда угодно. Куда захочешь. Просто по городу. Твоя шляпа и солнечные очки у меня в машине.

Сэнди капризно поджал губы.

— И мне не будут задавать вопросов те самые люди, о которых ты говорила? — выдвинул он условие, а Маргарет засмеялась.

— Сэнди, солнышко, нас будет двое — только ты и только я. Не буду обещать, что обойдусь без вопросов, до вот отвечать на них или нет, это уж тебе решать.

— Правда? — изумился Сэнди. — Ладно, давай попробуем. — И только после этого вспомнил, что совсем забыл одну вещь.

— Маргарет, а что такое Перт?

…Перт, как напомнила ему Маргарет, пока они не спеша прогуливались по улицам Гудзон–сити, представлял собой город в Австралии, судьба его занимала в данный момент мысли людей по той причине, что чудовищный 150–тонный кусок космического мусора вот–вот должен сойти с орбиты. К сожалению, орбита проходила непосредственно над городом Пертом, Австралия, так как момент столкновения нельзя было предсказать с полнейшей точностью, австралийцы нервничали. И все остальные — тоже.

— Пожалуй, я тоже «нервничаю», — сказал Сэнди, когда они остановились в маленьком парке с видом на разлившуюся реку и вышедший из берегов залив.

Маргарет попыталась успокоить его.

— Это само пройдет. Хорошо, что мы вышли прогуляться. Смотри, сколько здесь пространства, сколько воды, обычно это успокаивает нервы.

— Правда? — Поразмыслив, Сэнди пришел к выводу, что Маргарет права. Он, в самом деле немного расслабился, сбросил напряжение. Он показал на линию горизонта над кромкой воды.

— Это Нью—Йорк?

— Его останки, — сказала она. — Видишь, часть города затоплена. Когда уровень моря начал подниматься, попробовали возводить вокруг города дамбы, но средство оказалось временным. Во время штормов волны просто перекатывались через верхушки дамб. Если хочешь, можно туда съездить.

— Прямо сейчас? — удивленно спросил Сэнди.

— Когда захочешь, — пообещала она.

Он вспомнил о переговорах Полли с Чин Текки–то.

— Нет, не сейчас, — сказал он, глядя на часы.

К счастью, они покинули гостиницу всего полчаса назад. Сэнди облокотился о парапет и стал смотреть вниз. Вверх и вниз по течению беззвучно плыли кораблики, далеко внизу желтела песчаная полоска. У воды сидели и лежали люди почти без одежды, некоторые даже плескались в воде.

— А что они там делают внизу, эти люди?

Маргарет посмотрела через поручень ограждения вниз.

— Просто купаются, — сказала она. — Хочешь поплавать?

— Я? — Он с сомнением посмотрел на нее, потом снова вниз, на отдыхающих. — Наверное, я не смогу, — признался он. — Никогда не плавал.

— Плавать — проще простого, — заверила Маргарет. — Купального костюма у тебя нет, но я тебе что–нибудь без труда подберу.

— Нет, лучше как–нибудь потом, — сказал Сэнди, чтобы оттянуть время. Он поглядел на пляж внизу, на обширную панораму старого города по другую сторону реки.

— Может, после обеда, — решил он. — Давай пойдем обратно. У меня в гостинице есть одно дело.

— Хорошо, — согласилась Маргарет.

Но едва они успели повернуться, как девушка в солнечных очках, летней шляпе с полями и шортах подошла к ним, протягивая блокнот и ручку.

— Простите, — сказала она, — ведь вы — тот самый человек из космоса, правда? Можно взять у вас автограф?

Когда Сэнди вернулся в номер, разговаривать с Чин—Текки–то было безнадежно поздно. Радио в комнате Полли безмолвствовало, стол усеяли остатки обеда. Сама Полли мирно посапывала, погрузившись в послеобеденный транс.

— Вот дерьмо! — громко сказал Сэнди. Потом задумчиво пригляделся к недоеденным Полли остаткам обеда. Запах был такой знакомый и соблазнительный — уже несколько дней Сэнди питался почти исключительно экзотической земной пищей. Он выбрал несколько кусочков, сложил на серебристый поднос, на котором до этого стояла ваза с цветами, и вместе с подносом удалился в свою комнату.

Покончив с едой, Сэнди посидел немного, глядя в окно. Потом, вздохнув, начал набрасывать черновик нового стихотворения.

На этот раз, решил он, стихотворение будет обычное, _ земное. Без рифм, конечно; Сэнди слишком еще был в себе не уверен, чтобы рискнуть на рифмованное стихотворение, но в остальном вполне человеческое, то есть он не станет придавать ему форму, напоминающую что–нибудь или кого–нибудь. И когда в комнату, отчаянно зевая, притопала Полли, чтобы упрекнуть его за опоздание на сеанс связи, Сэнди сидел и радостно улыбался.

Полли было не до улыбок.

— Ты опоздал, совсем не вовремя пришел, — обвиняющим тоном произнесла она по–хакхлийски.

Сэнди, не испытывавший раскаяния, ответил упреком на упрек:

— А ты узнала у него, почему так получилось, что мы не помним посещения альфы Центавра?

— Почему я должна спрашивать? Ты мог бы сам прийти и спросить.

— Но ты задала вопрос или нет?

— Конечно, я спросила, — ответила Полли, торжествуя. — И он ответил мне! Он сказал: «Обсуждать подобные вещи мы будем только после того, как Главные Вышестоящие дадут соответствующее указание, только после этого и не раньше».

Люди, которые хотели познакомиться с Сэнди и «поговорить с ним», собрались в бальном зале гостиницы. Сэнди спустился туда, вызванный звонком Маргарет.

— Ох, сколько же их… — недовольно протянул он, потому что в зале собралась едва ли не сотня человек. В ожидании Сэнди они беседовали между собой или просто сидели.

— У нас это называется «пресс–конференция», — сказала Маргарет. — Они просто хотели бы поговорить с тобой, побольше о тебе узнать, и все. В конце концов, ты же знаменитость.

— Я — знаменитость? — Сэнди был польщен.

— Конечно. Разве ты не заметил? Зачем еще люди просили бы у тебя автограф?

Поэтому Сэнди безропотно позволил ввести себя в зал. Он остановился у лекторской кафедры, поставленной на возвышение. Ярко вспыхнул свет. Телекамеры замигали маленькими рубиновыми глазками. Маргарет сказала несколько слов для вступления, а потом репортеры начали задавать вопросы. Как понравился Сэнди Гудзон–сити? Хорошо ли он провел время на «пляже»? Что расскажет Ипполита земным астрономам? Собираются ли хакхлийцы посылать второй посадочный модуль? И когда? И сколько точно будет в нем хакхлийцев?

На большинство вопросов Сэнди приходилось отвечать: «Я не знаю», но он старался как мог, потому что позади него тихонько сидела Маргарет, и Сэнди ни на секунду не забывал, что она здесь. Правда, некоторые вопросы заставили его попотеть. Например:

— Где бы вы хотели жить?

Сэнди обернулся к Маргарет, надеясь на подсказку, но Маргарет промолчала.

— Я имею в виду, — настаивал репортер, — вы останетесь в Гудзон–сити? И планируете ли вы остаться на Земле вообще или вернетесь на корабль вместе с хакхлийцами?

Нелегкий вопрос. Сэнди до сих пор как–то совсем не учитывал такой возможности, а ведь рано или поздно хакхлийцы отправятся дальше, к другой звездной системе. Он задумался, от напряжения наморщив лоб. А потом ему задали вопрос, оказавшийся камнем преткновения, потому что его Сэнди меньше всего ожидал.

— Если вы останетесь на Земле, чем вы будете заниматься?

Сэнди поморгал, щурясь от яркого света.

— Чем я буду заниматься? — неуверенно переспросил он.

— Да. Кем вы думаете работать? — настаивала женщина, задавшая вопрос.

Сэнди напряженно размышлял. Подобные вопросы и в голову ему не приходили. В самом деле, а что он умеет делать? Обладает ли он какими–то знаниями и навыками, подходящими под земное понятие «профессии»?

— Я умею пилотировать хакхлийские посадочные модули, — наобум ответил он.

В зале приглушенно засмеялись.

— Но мы не пользуемся хакхлийскими аппаратами, у нас их нет, — резонно заметила репортерша.

Наконец, на выручку пришла Маргарет.

— Господин Вашингтон обладает набором профессиональных умений и навыков в нескольких различных областях, — сообщила она репортерам, — но пока что он не принял окончательного решения. Кстати, я подозреваю, что мы уже несколько злоупотребляем его любезностью, и что наша пресс–конференция немного затянулась… ведь я обещала повести его на пляж!

…Сидя в маленьком автомобиле Маргарет, Сэнди попытался объяснить ей, почему последний вопрос поставил его в тупик.

— Понимаешь, я не привык принимать решения, Маргарет. Хакхлийцы не выбирают себе профессии, не выбирают работу — за них решают Главные Вышестоящие.

Она ободряюще похлопала его по плечу.

— У нас все по–другому, — сказала она.

Потом повернула руль, автомобиль въехал на стоянку. Припарковав машину, Маргарет не открыла дверцы, но повернулась к Сэнди и посмотрела на него.

— Ты ведь хочешь остаться с нами, правда?

— Гм, да, конечно.

— А как же хакхлийцы? — продолжала спрашивать Маргарет.

— Они полетят дальше? Их экспедиция не окончена?

Сэнди почесал щеку.

— Думаю, что они отправятся дальше.

— Ты уверен?

Сэнди покачал головой.

— Насколько я помню, речи об этом не шло никогда. С другой стороны, что же еще им делать?

— В этом–то и дело, — с серьезным видом кивнула Маргарет. — Ладно, мы идем купаться. — Она привстала, потянулась к сумке на заднем сиденье. — В магазинчике гостиницы я подобрала для тебя купальный костюм. Надеюсь, придется впору.

— Спасибо, — рассеянно сказал Сэнди и начал расстегивать рубашку.

— Нет–нет, в машине не раздеваются, — быстро сказала Маргарет. — Для этого есть специальные кабинки. Я тебя подожду возле.

Еще одна загадка, которую необходимо раскусить, но на этот раз — довольно простая. Сэнди сделал то же самое, что делали остальные мужчины. Он чувствовал на себе их любопытные взгляды, но не обращал на них внимания. Мысли его были заняты вопросами, которые в последнее время то и дело задавала Маргарет.

Вопросов было в изобилии, а вот ответов на них отчаянно не хватало.

В течение двадцати лет жизнь казалась простой и ясной, он вернется на Землю, и возвращение его будет подарком хакхлийцев, знаком их доброй воли. Все. Точка. Что будет потом — Сэнди об этом не задумывался. Подобные «потом» даже в голову ему не приходили. Ни в отношении хакхлийской экспедиции, ни в отношении собственной судьбы.

Когда Сэнди покинул ряд кабинок с надписью «Мужчины», он был соответствующим образом облачен в плавки, которые при могучем своем обхвате он натянул с трудом, но все–таки с задачей справился. А потом все неразрешимые проблемы и вопросы испарились, потому что возле секции с надписью «Женщины» его поджидала Маргарет.

Сэнди почувствовал, что в горле у него пересохло, и сглотнул. Даже в обычном платье Маргарет волновала его чувства. Теперь в пляжном бикини она сразила его наповал. На плечи Маргарет набросила свободную тоненькую накидку, почти прозрачную, но она скрывала не больше, чем скрывал купальник.

— Какая ты… красивая, — прошептал Сэнди.

Маргарет громко рассмеялась.

— Знаешь, Сэнди Вашингтон, ты — заправский льстец. — Потом нахмурилась.

— Забыла захватить накидку от солнца для тебя, поэтому под открытым небом лучше не оставайся долго. Пошли! Окунемся!

И они так и сделали, и Сэнди, впервые очутившийся в воде, забыл обо всем остальном.

Сэнди замечал, что люди смотрят на него, но все они приветливо улыбались, некоторые даже щелкали фотокамерами. Он счастливо усмехнулся в ответ. Как здорово! Целиком погрузиться в жидкость, почти поддерживавшую его вес на плаву! Похоже на полет! Правда, когда зашли в воду по грудь (Сэнди держал Маргарет за руку) и он попробовал поджать ноги, оторвать их ото дна, как тут же погрузился с головой.

Нащупав дно, Сэнди вынырнул, фыркая и глотая воздух ртом. Он смеялся.

— Извини, — сказал он, — но я, кажется, не создан быть пловцом. Средняя плотность моего тела выше средней плотности воды.

Маргарет поджала губы.

— Что ж, ты действительно довольно плотненький. Ну, это не проблема, если хочешь, раздобудем для тебя надувной жилет. И я буду рядом, идет?

. — Может быть, в другой раз, — с опаской сказал Сэнди. — Может, сегодня мы просто, как это, «поплещемся»?

— Как пожелаешь.

Сэнди поводил в воде руками, поднимая волну.

— Знаешь, а вода не холодная.

Маргарет засмеялась.

— Это сейчас она не холодная. Побывал бы ты здесь зимой. В прошлую зиму весь залив замерз!

Лизандр удивленно повертел головой.

— То есть покрылся льдом? Водой в твердом агрегатном состоянии? Но почему?

— Потому что была зима, разумеется, — сказала Маргарет, а потом ей пришлось объяснять, что такое «зима». — Старожилы говорят, что раньше таких суровых морозов не случалось, — с определенной гордостью сообщила она.

— Но ты ведь говорила, что климат стал теплее, а не холоднее, — напомнил Лизандр. — Почему же при потеплении воздух стал более холодным?

— Температура воздуха прошлой зимой была обычной для воздушных масс, — объяснила Маргарет. — Просто раньше они сюда не доходили. — Она бросила взгляд на пылавшее в небе солнце. — Пожалуй, с нас довольно загара. Давай посидим в тени, обсохнем.

Вслед за ней Сэнди побрел к парусиновым навесам, защищавшим отдыхающих от ультрафиолетовой радиации.

— Сейчас вернусь, — сказала Маргарет и исчезла в направлении буфетного киоска. Вернувшись, она протянула Сэнди бумажный стаканчик с шипучим напитком. — Нравится? — поинтересовалась она, глядя, как Сэнди для пробы отпил глоточек. — Называется «рут бир»* .

* Root bear — американский газированный напиток из корневищ с мускусным маслом. (Прим. перев.)

— М-м, еще бы! — одобрительно кивнул Сэнди.

Как и все остальные земные напитки и блюда, вкус у

него был совсем не такой, как Сэнди ожидал, но ему нравилось покалывание пузырьков в носу.

— Послушай, Маргарет, — сказал он. — Насчет зимы… Я вспомнил кое–что. Когда я был маленьким, Май Тара рассказывала, что однажды хакхлийцы посетили планету, где всегда была зима.

Маргарет резко повернулась к нему, забыв обо всем остальном.

— В самом деле? — сосредоточенно произнесла она, ожидая продолжения. Но продолжать было в общем–то нечего.

— Я помню немного, — объяснил Сэнди. — Почему–то планета вечной зимы оказалась для хакхлийцев большим огорчением. А о неудачах хакхлийцы рассказывать не любят — наверное, слишком много у них случалось неудач и огорчений. Но планету вечной зимы они действительно встречали. По словам Май Тары, было это давно — несколько веков назад. — Он помолчал, тряхнул головой. — Больше ничего не помню. Если тебе интересно, спрошу у Чин Текки–то в следующий раз. Он наверняка знает. Спросить?

— Да, конечно! — сказала Маргарет. — Мне очень интересно.

В кабинке раздевалки, куда Сэнди уединился, чтобы переодеться, он обнаружил в кармане листок, о котором совершенно позабыл. Обрадовавшись находке, он в прекрасном расположении духа забрался в автомобильчик Маргарет и вытащил листок из кармана.

— Это для тебя, — сообщил он, заранее улыбаясь.

Она взглянула на листок.

— Боже, — сказала она, — еще одно стихотворение?

— На этот раз — человеческое, — гордо пояснил Сэнди. Листок он ей не отдал, а развернул и начал читать вслух:

Хрупкое, изысканное создание

Восхитительно бесхвостое,

Лишенное мощных прыгучих ног,

Но с ножками стройными, гладкими, предлинными

и сладкими.

В мечтах, о, возлюбленная, я взбираюсь по твоим ножкам,

Туда, в таинственное место, где сливаемся мы: ты и я,

Ибо ты — моя половинка,

И я стремлюсь стать целым.

Она наградила его долгим взглядом, потом отобрала листок. Сначала она внимательно перечитала стихотворение, потом сказала:

— Как я понимаю, ты решил действовать напрямую, перейти прямо к сути.

— Я пытаюсь вести себя как положено, — извинился он.

— Ну, хорошо, — вздохнула Маргарет. — Возможно, ты ведешь себя как положено, но уж слишком быстро ты действуешь, слишком спешишь. Если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Нет, не понимаю, — с грустью признался Сэнди.

Маргарет рассмеялась.

— Ну, как мне тебя научить? Эх, Сэнди! — Она вдруг замолчала и спросила, совершенно неожиданно переменив тему:

— Ты хотел бы посмотреть Нью—Йорк—Сити?

Сэнди удивленно махнул рукой в сторону другого берега, где горизонт зигзагами исчертили верхушки высотных домов.

— Разве я его не вижу?

— Я имела в виду поближе посмотреть. И даже, быть может, понырять с аквалангом, если подыщем для тебя акваплан, чтобы ты не утонул. Представляешь, прогуляемся по подводным улицам!

Сэнди обдумывал предложение Маргарет. Он не видел связи с началом разговора. Что такое «акваланг» он представлял смутно, в основном по старым французским фильмам Жака Кусто. Подводные приключения, когда он наблюдал за ними на экране в жилом отсеке когорты, показались Сэнди весьма пугающими. Но если с ним будет Маргарет и если она наденет, — а она определенно его наденет, — потрясающий купальник–бикини…

Он улыбнулся.

— С огромным удовольствием, — сказал он.

Она посмотрела на него с выражением, пониманию Сэнди абсолютно недоступным.

— Надеюсь, — сказала она. Очевидно, тема была исчерпана.

Глава 15

Через пятьдесят лет после «Звездной войны» на низких земных орбитах насчитывалось около 90 000 объектов. Некоторые из них слишком маленькие, и, войдя в атмосферу, они сгорают, не успев достигнуть поверхности. Поэтому вреда никакого причинить не могут. Размеры их — от осколков с гаечный ключ до обломков с надувной пляжный мяч. Когда они сходят с орбиты, то наверняка сгорают в результате трения об атмосферу. Если они и достигнут поверхности, то лишь как частичка метеоритной пыли, — этот пылевой космический дождь постоянно падает на Землю вот уже полмиллиарда лет. 72 000 зарегистрированных орбитальных объектов входят в вышеописанное число… но остается еще 18 000. Вот о них–то люди, живущие внизу, забывать никак не должны. Некоторые из них величиной с холодильник, некоторые — с железнодорожный локомотив, а есть и побольше. И если какой–то из металлических уродцев теряет орбиту, он наверняка долетит до земли — по крайней мере, его осколки долетят,

— и это при скорости в несколько миль в секунду. Сила взрыва при столкновении способна сровнять с землей целые кварталы. Но это далеко не самое худшее. К несчастью, у некоторых погибших спутников сохранились внутренние источники питания, источники эти преимущественно ядерные, и поэтому при их падении люди могут погибнуть не только от кинетической энергии столкновения.

* * *

Сэнди направлялся в спальню Полли, чтобы узнать, проснулась ли она, как вдруг зазвонил телефон.

— Сэнди? — услышал он голос Маргарет.

— Я в вестибюле. Встреча отложена на час из–за падающего спутника. Да, предполагается, что он войдет в атмосферу на этом витке. Если хочешь, пойдем со мной в центр посмотрим, или я зайду за тобой позже, как тебе удобнее.

— Я спущусь через пару минут, — пообещал Сэнди. Потом он постучал в дверь спальни Ипполиты.

Полли уже успела проснуться. Присев на корточки, она устроилась за письменным столом, что–то записывала. Услышав новость, она задрожала от возмущения.

— Подумаешь: погибнет всего–навсего один город, а, сколько шуму эти земляне поднимают! У них ведь тысячи городов! Как хочешь, а я останусь в номере.

— Ладно, — сказал Сэнди. — Послушай, Полли, как все–таки быть с альфой Центавра? Ты помнишь ее или нет?

Полли скорчила гримасу — Сэнди ей надоел.

— Ты ведь уже спрашивал. Зачем же ты опять задаешь этот вопрос?

— Потому что я альфы Центавра не помню. А ты?

Она посмотрела на него, подняв голову от стола.

А потом, как и предполагал Сэнди, снова опустила, сделала несколько пометок, высокомерно дернула плечом.

— Лизандр, неподходящее ты выбрал время для глупых вопросов. Не время заниматься древней историей хакхлийцев. Я слишком занята, у меня нет времени на подобные глупости — мне необходимо подготовить текст для выступления. Землян ждет несколько сюрпризов — я дам им способ решить кое–какие проблемы.

— О каких сюрпризах ты говоришь?

— Узнаешь, когда я зачитаю речь, — сказала Полли, уронив самодовольную слезу.

Затем вновь занялась своими записями. Листки с записями располагались вверх ногами относительно Сэнди, стоявшего перед столом, и, кроме того, Полли прикрыла их сверху своей похожей на клешню ладонью, поэтому Сэнди никак не мог разобрать, что же она успела нацарапать. Как будто она стремилась скрыть важные секреты?! Было бы что скрывать! Все–таки, временами Полли невыносима!

— Ты не Вышестоящая, — заявил он, — поэтому нечего разговаривать со мной, как с ребенком. О каких проблемах ты будешь говорить?

— О проблемах орбитального барьера, о старых спутниках, которые постоянно сходят с орбиты, и справиться с которыми земляне не в состоянии, — холодно ответила Полли.

— И о других важных вещах. Чин Текки–то лично меня проинструктировал, целиком и полностью.

— Только тебя?

— Да, только меня. Это касается хакхлийцев и не касается землян.

Подобного поворота событий Сэнди не ожидал.

— Полли! Разве я не хакхлиец? Разве мы не из одной когорты?

— Нет, ты не хакхлиец, Лизандр, — терпеливо объяснила Полли.

— Ты — Лизандр Джон Уильям Вашингтон, и если ты не землянин, то кто же ты тогда? Просто пустое место. Теперь оставь меня, Лизандр. У меня много работы.

— И она хлопнула мясистым хвостом по ковровому покрытию, дабы придать словам дополнительный вес. Сэнди был уже возле двери, когда Полли добавила:

— Кстати, ты был почти прав, ты ошибся, но не очень.

Она смотрела на него со злорадным удовольствием, а Сэнди понятия не имел, о чем она говорит.

— Как тебя понимать? — спросил он.

— Ты прав, я не Вышестоящая. Но к словам твоим, чтобы они стали верными, я бы добавила: «пока еще».

По пути в научный центр Сэнди хранил молчание. Он устал от разговоров, потому что то и дело ему задавали вопросы, на которые он ответов не находил, а те, кому ответы были известны (или могли быть известны), почему- то не торопились отвечать (или не хотели). Все они словно сговорились и стараются вывести его из себя! Подумать только, Полли разговаривала с ним, как с младенцем! Это Полли–то! Она определенно заболела манией величия — воображает, что станет в будущем Вышестоящей! Если кто–то и вел себя по–детски, так это она!

Маргарет припарковала машину, Сэнди выбрался наружу и остановился, глядя на здание, в которое они должны были войти. Здание возвышалось на самом гребне холмов, которые назывались Палисейдс. Высокие стены отблескивали зеркальным стеклом окон — казалось, они почти целиком стеклянные, — а над входом имелась вывеска, сообщавшая, что перед Сэнди «Научный центр Ламон — Догерти».

— Кто они были, эти люди? Ламон и Догерти?

— Не знаю. Просто такое название. Раньше здесь находился геологический центр, пока не начали переселять старый Нью—Йорк.

Маргарет посмотрела вокруг, пытаясь определить, куда им теперь идти. В обширном вестибюле с выложенным полированной мраморной крошкой полом они были почти одни. Несколько человек поспешно направлялись к лестничному пролету.

— Наверное, они спешат в зал посмотреть падение спутника. Сюда…

Пока они преодолевали ступеньки, до них донесся взрыв аплодисментов и смех. Маргарет схватила Сэнди за руку и потащила за собой. Над сценой возвышался большущий экран. Изображение транслировалось с палубы корабля, судя по тому, как покачивалась картинка, и время от времени мелькали мачты и антенны. Но корабля в кадре не было видно. Экран целиком занимало небо, полное огненных, бьющих вниз стрел, как будто от метеоритного дождя.

Маргарет ухватила за рукав незнакомца, стоявшего рядом.

— Что случилось? — взволнованно спросила она.

— Все, он упал. Прошел мимо.

— Незнакомец радостно улыбнулся.

— Покинул орбиту над Мадагаскаром и распался на фрагменты двадцать минут назад. На экране все, что от него осталось. И до австралийского побережья расстояние приличное — Перт не пострадает.

— Слава Богу! — вздохнула Маргарет с облегчением. Потом взглянула на Сэнди как–то удивленно, словно она совсем позабыла о нем.

— Ну вот, — сказала она. — Конец фильма. Выпьем кофе?

— Если хочешь, — согласился Сэнди. — Маргарет, у тебя в Перте живут друзья? — с любопытством добавил он.

— Друзья? Нет вроде бы. Я в Австралии не бывала.

— Но ты волновалась, — заметил Сэнди.

— Бог ты мой, Сэнди! — изумилась Маргарет.

— Какой ты забавный. Разумеется, я тревожилась. Ведь в Австралии тоже люди живут, верно? И кто знает, где упадет следующий подарочек? Не исключено, что прямо на макушку.

Сэнди припомнил обещание Полли, ее намеки на какой–то загадочный сюрприз для землян. Стоит ли рассказывать об этом Маргарет? Но ведь он понятия не имеет, что у Полли на уме. Поэтому он сказал рассудительно:

— Статистическая вероятность попадания метеорита в отдельного человека крайне мала.

— Вероятность! Сэнди, откуда тебе знать! Представь, что ты всю жизнь живешь под угрозой бомбежки. Хочешь не хочешь, а начинаешь нервничать. Пошли выпьем по чашке кофе.

— В коридоре Маргарет немного успокоилась и сказала мягко:

— Прости, Сэнди, я на тебя набросилась. Я погорячилась, сорвалась.

— Сорвалась? Куда сорвалась? А что такое «бомбежка»?

Маргарет засмеялась.

— Я все время забываю, что ты у нас новенький. — По дороге в кафе и пока они ждали своей очереди, она ему все объяснила, потом предложила:

— Слушай, у нас еще есть время. Хочешь вот туда заглянуть?

Она показала в дальний конец коридора. Но Сэнди ничего там не увидел, кроме двери с табличкой «Мониторы орбитального наблюдения».

— Что там находится? — спросил он.

— Именно то, что сказано на табличке. Они ведут наблюдение за всеми объектами на околоземных орбитах, в том числе и кораблем хакхлийцев. Подсчитывают количество объектов, регистрируют и так далее. Хочешь посмотреть?

В мониторной работали люди, но Маргарет что–то сказала вполголоса женщине за пультом, и та кивнула, показала на свободное рабочее место. Маргарет склонилась над клавишами, нахмурилась, потом начала выстукивать серии цифр и букв.

— Похоже, офицер «Интербеза» может получить все, что ему нужно, — заметил Сэнди, стоявший за ее спиной.

— Если со мной такой важный гость, как ты, — ответила Маргарет, изучая изображение на экране монитора.

— И в частности, если офицер прошел подготовку в космическом центре, как я. Вот, взгляни.

На экране появилась картинка — маленький, ярко светящийся цилиндрик, похожий на банку консервированного супа.

— Мы видим его в инфракрасном диапазоне, — объяснила Маргарет.

— За упавшим спутником следили вот такие же телескопы. Если заметишь мелькающую полоску, не обращай внимания — это просто очередной обломок, их на низких орбитах пруд пруди. Сейчас я дам увеличение.

Сэнди смотрел на экран не отрываясь. Поразительно, ведь это же хакхлийский звездолет! Казалось, корпус его светился. Видны были все детали конструкции. Сэнди никогда еще не видел звездолет вот так, со стороны. Корабль медленно вращался вдоль продольной оси, равномерно распределяя нагрев от солнечных лучей. Сэнди заметил даже маленькую выемку в корпусе — нишу, где гнездился посадочный модуль. Корабль хакхлийцев был виден как на ладони.

— Я даже не знал, что вы наблюдаете за кораблем, что его видно, — пробормотал он.

— Естественно, мы вас видим, — сердито сказала Маргарет. — Мы ведь не дикари с каменными топорами. Мы за вами уже два месяца наблюдаем.

— Два месяца?

Маргарет нетерпеливо взмахнула рукой.

— В космос мы не летаем, это невозможно, зато продолжаем наблюдать. Во время рутинного прочесывания дежурные засекли ваше гамма–излучение. Источник излучения перемещался с высокой скоростью. Полагаю, источником были ваши основные двигатели.

Маргарет нажала несколько клавиш, и картинка приблизилась еще больше.

— Корабль находился вне плоскости эклиптики, более чем в миллиарде миль от Земли. Сперва нам не удалось получить приличные снимки в оптическом диапазоне. А после, когда вы обогнули Солнце, мы вели вас радарным лучом.

— Радарным?

— Да, направленным потоком радиоволн. Волны отражаются от препятствий, мы улавливаем отражения.

— Понятно. — Сэнди обрадовался — по крайней мере, кое–что начинает проясняться.

— Чин Текки–то упоминал о радиопередачах с Земли, но хакхлийцы не понимали их характера. Сигналы не несли информации.

— Верно, на пути к кораблю они информации не несли, — согласилась Маргарет, — зато отраженные волны приносили нам ваше изображение. Потом мы поймали вас в оптике, по крайней мере, в инфракрасных лучах. Ваш корабль набрал столько солнечного жара в перигелии, что сияет как электрическая лампочка. Сэнди, ты видишь вот эти маленькие шишечки на боку корабля? Зачем они?

Сэнди прищурился, вглядываясь в экран.

— Вот эти? Пять в ряд? Это остальные посадочные модули. Всего корабль несет полдюжины модулей — видишь, одного не хватает. Это был наш. — Потом он бросил на Маргарет сердитый взгляд. — И вы все это время следили за нами?

— Разумеется! Ты хочешь сказать, вы бы поступили иначе? — спокойно ответила Маргарет. — Мы следили, и весьма внимательно. Можно сказать, глаз не спускали. И прослушивали эфир на всех частотах, не пошлете ли вы нам сигнал, не назоветесь ли. Но вы не потрудились представиться.

— Дело в том, — начал объяснять Сэнди, чувствуя неловкость, — что Главные Вышестоящие не знали, с кем предстоит иметь дело. Мы не знали, что вы за люди.

— Мы тоже, не очень были в вас уверены, — пожала плечами Маргарет.

— Как только модуль покинул корабль, мы рассчитали его орбиту и следили за посадкой. Напрасно ты бродил в темноте под дождем. Наши люди добрались до места посадки, как только утихла буря.

— А почему вы об этом не рассказали?

— Ну, я ведь рассказываю тебе.

— И она добавила тихо:

— По правде говоря, до сих пор я не имела права. Только сегодня получила разрешение.

— Понятно, — с горечью сказал Сэнди. — Тебе позволили открыть мне правду. Всю ли? Наверное, не всю. — (Маргарет нахмурилась, но ничего не ответила.) — Итак, теперь ты не просто мой надзиратель, теперь тебе разрешено подбрасывать мне крошки правдивых сведений, чтобы посмотреть, как я буду себя вести и что из этого получится. Верно?

— Я не надзиратель, Сэнди! Ты не в тюрьме.

— Как же называются твои обязанности?

— «Сопровождение» — вот как они называются, — официальным тоном отрезала Маргарет.

— Но ты ведь полицейский. То есть, женщина–полицейский.

— «Интербез» не полиция. Не совсем полиция. Черт, — вспыхнула она, — чего же ты хочешь? Мы обязаны подумать о мерах предосторожности. Мы обязаны оценить ситуацию, выяснить, с чем и с кем имеем дело, поэтому мы..

— Она запнулась, посмотрела на потолок и добавила с упрямым видом:

— Поэтому мы за тобой присматриваем. Сейчас они нас тоже видят. — Она решила сменить тему.

— Хочешь еще кофе?

— Это приказ? И как мне надлежит поступить, дабы не вызвать естественных подозрений моего дорогого «сопровождающего»? — сердито спросил Сэнди.

— Поступай как тебе угодно. — Она посмотрела на него с выражением, которое Сэнди не смог расшифровать.

— Но ты ведь получила приказ? — настаивал Сэнди.

Маргарет смотрела в пространство перед собой. Потом, вздохнув, бросила взгляд на часы.

— Через несколько минут начнется выступление Полли.

— И мы обязательно должны быть в зале? Чтобы ты добросовестно выполнила указания, правда?

Она не ответила. Сэнди повернулся, собираясь уйти, но она остановила его, тронув за плечо. Бросив взгляд на работавших в мониторной, она сказала почти шепотом:

— Сэнди, ведь ты хотел побывать в старом Нью- Йорке? Если хочешь, поедем туда после обеда.

Голос у Маргарет был какой–то странный, но Сэнди твердо стоял на своем.

— Конечно, — фыркнул он, — как прикажете! Разве у меня есть выбор, если уж на то пошло!

Полли опаздывала. Почти все места в зале были заняты. Наконец в зал вошла Полли, прошлепала по проходу, — «плак–лак–плак», — делая длиннющие хакхлийские шаги–прыжки. Рядом, с несущейся галопом Полли хмуро вышагивал Гамильтон Бойл, стараясь не отстать. Но когда они достигли первого ряда, им пришлось расстаться. Бойл галантным жестом указал на ступеньки, но Полли не собиралась воспользоваться лестницей. Презрительно взглянув на поднимавшегося по ступенькам Бойла, она одним длинным прыжком покрыла расстояние, отделявшее ее от сцены. Когда Бойл завершил восхождение, Полли уже присела на корточки за лекторской кафедрой и просматривала свои заметки.

В зале послышался тихий смех.

Типичный для Полли поступок, решил Сэнди — нет, типичный для хакхлийцев вообще. Полли подняла голову, поглядела вокруг, удовлетворенно прослезилась. Со своего места в переднем ряду в окружении земных людей Сэнди невольно взглянул на Полли глазами обычного землянина. Да, землянам она, несомненно, казалась комичной.

Пока Гамильтон Бойл представлял ее собравшимся, Полли гордо приосанилась. Затем, заметив, что Бойл нажал кнопку и сверху опускается проекционный экран, раздраженно дернулась, и когда он закончил короткую вступительную речь словами: «Наша уважаемая гостья продемонстрирует часть астрономических снимков из тех, которые экипаж хакхлийского корабля сделал во время их долгих странствий», спросила:

— Это обязательно?

Бойл несколько растерялся.

— Я предполагал, что вы сюда пришли именно для этого. Ведь вас приглашали, чтобы познакомиться с открытиями хакхлийцев.

Ипполита нервно щелкнула большими пальцами.

— Прекрасно. Тогда начнем с картинок и поскорее разделаемся с ними. А где пульт управления?

Нетерпеливо подрагивая, она подождала, пока Бойл объяснит ей устройство пульта, а потом выхватила пульт у него из рук.

— Итак, начинаем. Выключайте свет, — приказала она, вытягивая шею, чтобы видеть экран. Свет еще не погас полностью, а Полли уже затараторила:

— Перед вами снимки нескольких ближайших звезд.

— Кадры замелькали на экране с полусекундным интервалом.

— Первая серия — гамма Цефея и две ее планеты. Не очень интересно. Планеты типа «коричневый карлик», кажется, так вы их называете. Совершенно бесполезные. Мы покинули гамму Цефея, взяв курс на звезду, которую вы называете альфа Центавра, но по пути поймали ваши радиосигналы и посетили солнечную систему. Это было пятьдесят земных лет назад. Так, теперь альфа Центавра. В ее системе отсутствуют сформировавшиеся планеты, только большое

количество комет и астероидов. Вот они перед вами. Перейдем к вашей системе… Что случилось, Бойл? Почему вы меня перебили?

Офицер безопасности остановил Полли, прикоснувшись ладонью к ее плечу.

— Если можно, чуть–чуть помедленнее, — вежливо попросил он.

— Зачем? В ваших файлах все это уже есть, а я хочу поскорее перейти к главному. Итак, вот ваше Солнце и некоторые планеты…

Сэнди заморгал. Кадры сменяли друг друга стремительно, он не успевал толком их рассмотреть. Сэнди слышал, как сидевшие за его спиной люди недовольно переговариваются шепотом. Полли на реакцию слушателей внимания не обращала.

— Земля, Венера, Меркурий, Юпитер, Сатурн, Нептун, Марс. Снимки сделаны из позиции над плоскостью эклиптики, и поэтому вы можете видеть северные полярные области этих планет для серии, снятой при нашем входе в систему, и южные — для серии, снятой при выходе, когда корабль направился к альфе Центавра. С моей точки зрения, это интересная особенность. Конечно, материал, которым мы располагаем, намного обширнее, и вы сможете познакомиться с ним позднее. Думаю, показанного достаточно. Свет! — потребовала она не допускающим возражений тоном.

Вспыхнули потолочные светильники, и Полли с довольным видом обвела взглядом аудиторию. Слушатели недоуменно переговаривались.

— Теперь мы перейдем к самой главной части моего выступления.

— Она уставилась на мужчину, сидевшего рядом с Сэнди.

Мужчина поднял руку.

— Вы что–то хотели? — спросила она.

— Я хотел узнать, будете ли вы отвечать на вопросы, — поинтересовался астроном.

— Наверное, буду, но только позже. Сначала я должна закончить выступление. Пожалуйста, полное внимание. Мой начальник, Чин Текки–то, уполномочил сообщить следующее: вам следует без промедления начать работы по созданию магнитно–импульсных ускорителей, так называемых «рельсовых катапульт». Мы подобрали два подходящих района. Один — на острове Бора—Бора, второй — гора Килиманджаро в Африке. Наши специалисты завершают составление подробных планов, которые в ближайшее время будут переданы вам по телевидению. Кроме того, мы готовы высадить две бригады специалистов — по одной для каждой точки — для руководства постройкой и эксплуатацией катапульт. Катапульты будут в основном использоваться для вывода на орбиту сырья — нам необходимо восполнить его потери, — но как особое одолжение, по решению Чин Текки–то, в первую очередь мы выстрелим на заранее рассчитанную орбиту несколько спутников с собственными двигателями. С помощью этих зондов можно протаранить наиболее опасные осколки мусора, в ближайшее время грозящие сойти с орбиты. Таким образом, вы сможете заставить их упасть в безопасном месте и в безопасное время, и они не будут более представлять угрозы вашему населению или вашим постройкам. Итак, — с видом победителя завершила свою речь Полли, — мы решили одну из самых сложных проблем землян. Если хотите, задавайте вопросы, — добавила она, взглянув на часы, — но у меня мало времени, скоро обед.

К удивлению Сэнди, вопросов никто задавать не стал. Аудитория молчала. Полли, тоже удивилась, и даже начала возмущенно подергивать плечами и хвостом. Потом, потеряв терпение, ткнула пальцем в какого–то человека в среднем ряду.

— Спрашивайте, — приказала она.

— Я не совсем понял, почему вы не сфотографировали Уран и Плутон, — сказал он громко.

Полли фыркнула — ей не понравился вопрос.

— Почему вы задаете вопросы о вещах, которые значения не имеют? Мы пропустили Уран и Плутон, вот и все.

— Но если вы пропустили их, — настаивал астроном, — вы могли бы пропустить какие–то планеты и в других системах, не так ли?

— «Пропустили» — не означает «не заметили», — холодным тоном поправила его Полли. — Бесполезные планеты нас не интересуют. А эти планеты — заранее никому не нужны, слишком далеки от солнца. Материалов у нас очень много. Корабль посетил шестьдесят пять звездных систем, и мы располагаем данными, собранными другими экспедициями.

Поднялся еще один астроном.

— Вы продолжаете их получать?

— Сообщения с других кораблей? — Полли с неохотой, после нерешительной паузы, вынуждена была признать: — Нет, в настоящий момент не получаем.

— А как насчет вашей родной системы?

— Изображений хакхлийских планет я вам показать не могу. У нас их нет. Наши предки не нуждались в них, они прекрасно знали, как их планеты выглядят.

— Но вы хотя бы можете определить свою звездную систему по нашим каталогам? Вы упомянули, что до нее всего восемьсот пятьдесят световых лет. Если яркость вашего светила не ниже Солнца, то она должна наблюдаться как звезда четырнадцатой или пятнадцатой величины, и все они занесены в атласы.

Полли нерешительно молчала.

— Определить нашу звезду можно, — сказала она, наконец.

— А вы — вы лично могли бы ее определить?

Полли выдавила с неохотой:

— Не обязательно… в настоящий момент.

— То есть вы потерялись? Заблудились?

— Мы не заблудились! Просто до сих пор не удалось восстановить контакт с нашей системой, слишком велики расстояния. Даже вам должно быть известно: чтобы послать сообщение на дистанцию в 850 световых лет и получить ответ, потребуется 1700 лет. Когда мы закончим нашу миссию, мы свяжемся с нашим домом.

— В чем именно состоит ваша миссия?

Полли не сдержала раздражения:

— Наша миссия — исследовать и изучать! Неужели у вас нет вопросов получше?

— А у вас нет снимков получше тех, что мы видели? — поинтересовался один из астрономов. — Только фотографии в видимом диапазоне? А где же снимки в инфракрасных лучах, ультрафиолете, в рентгеновских и гамма–лучах?

— Мы таких снимков не делаем, как правило, — резко ответила Полли. Похоже, она начинала злиться.

— Кто- нибудь хочет задать вопрос о магнитной катапульте?

После паузы к микрофону нагнулся Гамильтон Бойл.

— У меня есть вопрос. Он касается чертежей, которые вы обещали нам передать. Вы когда–нибудь строили катапульту по таким чертежам?

— Я? Нет, никогда. Это же очевидно.

— А кто–нибудь на вашем корабле?

— Нет, в последнее время — нет, — призналась Полли.

— Откуда вы знаете, что катапульта будет работать?

Она гневно взглянула на Бойла.

— Но ведь это хакхлийские чертежи! — объяснила она. — Они одобрены Главными Вышестоящими! Катапульта обязательно будет работать! У кого–нибудь есть вразумительные вопросы или нет?

Когда выяснилось, что вопросы исчерпаны, Полли ураганом помчалась обедать, отклонив предложение Гамильтона Бойла проводить ее. Собравшиеся начали покидать аудиторию, и Бойл догнал Маргарет и Сэнди.

— Какие у вас планы насчет обеда? — дружелюбно спросил он.

Маргарет ответила за обоих:

— Мы отправляемся исследовать Нью—Йорк. Захватим пару бутербродов и перекусим по дороге.

Бойл кивнул, хитро посмотрел на Сэнди.

— Кажется, Ипполите встреча не очень понравилась. Боюсь, она несколько расстроилась, — предположил он.

Сэнди решил не объяснять, что Полли вечно чем–то недовольна, что таково ее нормальное состояние.

— Наверное, она удивилась, что никто не обсуждал магнитную катапульту. Что никого предложение хакхлийцев особенно не заинтересовало.

— Вот как? — Бойл вздернул брови. — Вы считаете, это предложение? Больше похоже на боевой приказ.

— Наверное, в изложении Полли. У нее такая манера говорить.

Бойл кивнул.

— А вы думаете, идея хорошая?

Сэнди посмотрел на него удивленно.

— Конечно, очень хорошая. Главные Вышестоящие плохую идею не одобрили бы. Вы сможете забрасывать на орбиту тысячи капсул, и очень дешево. А возможность столкнуть с орбиты самые вредные осколки, заставить их упасть в безлюдных местах?

— Да, — вздохнул Бойл

. — Звучит заманчиво: создать этакий орбитальный бульдозер, обезопасить города. Но меня тревожит обратная сторона медали.

— Не понимаю, — сказал Сэнди.

Бойл пожал плечами.

— Если вы, допустим, можете столкнуть с орбиты осколок или старый спутник и заставить упасть в безлюдном месте, — сказал он, — то вам не кажется, что с такой же легкостью можно и в город угодить, если понадобится?

Глава 16

Двадцатый век оставил двадцать первому долгоживущее наследие: радионуклеиды, загрязнение атмосферы, ядовитые химикаты и пластики. Из них пластики — самые выносливые. Десять миллиардов гамбургеров давным–давно съедены, переварены и позабыты, но десять миллиардов бессмертных упаковок из стирофоума никуда не исчезли. Пластики в большинстве своем, легче воды и поэтому не тонут. Если сейнер теряет нейлоновый невод, сеть не опускается на дно морское, а дрейфует по волнам, убивая рыбу, пока не распадется, то есть до конца времен. Флаконы из–под шампуня и бутылочки от кока–колы можно обнаружить на любом пляже по всему миру. Скалистые горы пойдут прахом, Гибралтарский исполин рухнет, но пластиковая упаковка на шесть баночек не умрет никогда. Пластики сродни бриллиантам, они — вечны. Для кого–то из подданных животного царства это добрая новость. К примеру, медузы только выиграли при сложившейся ситуации. Животные, поедающие медуз, по ошибке проглатывают заблудившийся пакет от сандвичей и погибают, а медузы множатся в числе, и процветают. Но несладко приходится тюленям, морским птицам, черепахам, рыбам и… людям.

* * *

По пути через широкую реку Гудзон Маргарет почему- то сидела тихо, словно ушла в себя. Но Сэнди не замечал перемены в ее настроении. Мысли его были заняты. Он уже не опасался, что его опять укачает, хотя поначалу волны были приличной высоты, потому что текущая на юг река столкнулась с устремившимся на север приливом. Сэнди размышлял над словами Гамильтона Бойла.

— Хочешь еще бутерброд? — спросила Маргарет, запустив руку в коробку.

Сэнди заметил, что до сих пор держит недоеденный сандвич.

— Спасибо, Маргарет, чуть позднее. А как ты думаешь, хакхлийцы в самом деле способны…

— Бомбардировать наши города? Не знаю, Сэнди. А ты?

— Не может быть! Полностью противоречит их принципам!

Маргарет кивнула, но сказала лишь:

— Доедай сэндвич.

Как только они пересекли основную струю течения, путешествие стало приятным — настоящая речная прогулка, как тому и надлежало быть!

Инерционный мотор маленькой лодки бодро мурлыкал. Они медленно приближались к пристани на 34–й улице западной стороны, как объяснила ему Маргарет.

«Берега» в обычном смысле слова не было. Старый ушел под воду. Справа и слева поднимались стены зданий, они защищали от ветра и сильного течения, и поэтому гладь воды была почти зеркальной. Иногда, перегнувшись через поручень, Сэнди видел сквозь прозрачную толщу воды дно: улицы, брошенные автомобили вдоль тротуаров, грузовики и громадные штуковины, которые, по словам Маргарет, назывались «автобусами».

Они высадились между двумя высотными зданиями и втащили свою лодку повыше, ориентируясь по отметке, обозначавшей высший уровень прилива. Тротуар усеяли разноцветные пластмассовые упаковки, принесенные волнами. Маргарет объяснила, что это — «мусор», «отбросы», оставшиеся от прошлых дней. Сэнди брезгливо поджал губы, глядя на воду.

— И вы купаетесь в «отбросах»?

— Не бойся, биологические компоненты давно распались сами собой, — заверила его Маргарет. — В воде нет болезнетворных организмов или веществ. По крайней мере, здесь. Вот южнее — там серьезные проблемы. Когда затопило атомные станции, вымыло наружу столько разной дряни… Но, это далеко отсюда. Итак, не желаешь ли подняться на крышу?

Сэнди задрал голову, прищурился, глядя на здание, на которое показывала Маргарет. Дернув плечом, он скинул забавную оранжевую штуковину, которую Маргарет заставила надеть — «спасательный жилет».

— А что это?

— «Эмпайр стейт билдинг». С самой верхушки — отличный обзор.

— Ну, как?

Сэнди шагнул назад, попятился, чтобы ласковая речная волна, вдруг набежавшая, не замочила туфли.

— Конечно, — сказал он с кислым видом. — Мы ведь должны повеселиться, правильно?

Но Сэнди не пожалел почти. Если бы не бремя огорчения, он бы чувствовал себя на седьмом небе от счастья, потому что сейчас он видел и чувствовал как раз все то, о чем мечтал всю свою юную жизнь. Он проник в самое сердце Большого Яблока! (Прозвище Нью—Йорка. (Прим. перев.)) Конечно, не совсем тем способом, каким мечтал, но вот он, Нью—Йорк, справа и слева, впереди и сзади, повсюду! Над головой раскинулось голубое небо, и проплывали громады белоснежных облаков; а вокруг — окна и фасады зданий, тех самых, что сделали Манхэттен первым городом небоскребов.

Маргарет и Сэнди не боялись почувствовать себя одинокими. Всего в квартале от них, там, где текла река, сновали разноцветные лодки и катера — и с инерционными моторчиками, как у их лодки, и пыхтящие струйками пара из двигателей, сжигающих водород. На границе между рекой и улицей была причалена громадная баржа, носом на одной стороне, кормой — на другой, и краны трудолюбиво ее нагружали, витки похожих на спагетти кабелей, ящики с люстрами и оргтехникой.

— Добытчики, — коротко сказала Маргарет. — В зданиях до сих пор полным–полно полезных вещей, и они пропадут зря, если вода поднимется, что, вероятно, и случится… Сколько же меди они тратили в старину! Поэтому

мы собираем, что попадется полезного, пока есть возможность.

— Опасное занятие, — предположил Сэнди, глядя, как двое мужчин в дальнем здании, свесившись из окна до отказа, руководят спуском связки каких–то стержней, кажется, металлических.

— Не без того, — согласилась Маргарет. — Фундаменты у некоторых зданий подгнили, их разъела вода. Время от времени они рушатся сами по себе. Но не волнуйся, «Эмпайр стейт билдинг» возводили на века!

Запрокинув голову, Сэнди рассматривал знаменитый небоскреб и беспокоился преимущественно не о том, простоит ли здание предполагаемые века, а о том, что ему с Маргарет придется карабкаться на самый верх. Впрочем, в выносливости собственных мышц Сэнди не сомневался: мышцы, налитые силой двадцати с хвостиком лет, прожитых в полуторном поле тяготения звездолета, в один присест справятся с жалкой тысячью футов или около того. Но вот как справится с такой высотой Маргарет? Вестибюль здания украшали высохшие потеки. Маргарет грустно кивнула в ответ на вопросительный взгляд Сэнди.

— В ветреную погоду нагоняет штормовую волну, и вода даже сюда добирается, — объяснила она. — С каждым годом их все больше, видимо, потепление продолжается. Идем!

Как выяснилось, им не было нужды пешком взбираться на самый верх. Покинув вестибюль, они миновали четыре лестничных пролета. Нижние этажи были заняты складами, а один целиком отведен под местную электростанцию — там жужжали динамо–машины на водородном топливе, снабжавшие электричеством все остальные этажи до самого верха. Электричества в городе почти не было, потому что подземные магистрали затопило. Но благодаря генераторам, Сэнди и Маргарет доехали в удобной кабине лифта до смотровой площадки на восемьдесят каком–то этаже.

Кроме них здесь никого не было, и панорама открывалась такая, что, не будь лифта, подъем на собственных двоих того стоил бы. Картина заворожила Сэнди. Внизу, до самого далекого–далекого горизонта раскинулся мир людей! На севере и западе — Гудзон–сити, отделяемый шириной реки и простором залива от старого города, на юге и востоке — почти ничем не нарушаемая безбрежная ширь океана, только кое–где чернели точечки островов, это были поднимавшиеся над затопленным Бруклином и Куинзом верхушки холмов, много–много тысячелетий тому назад оставленных наползающим ледником, возвышались башни небоскребов (из тех, что еще не успели рухнуть) особенно выделялась парочка высотных близнецов, стоявшая там, где когда–то остров заканчивался. А дальше — Сэнди видел ее как на ладони — почти посередине обширного залива по–прежнему возносила к небу факел знаменитейшая героическая скульптура — статуя Свободы.

— Как здорово здесь! — воскликнул Сэнди, сияя улыбкой.

Маргарет не ответила. Она внимательно рассматривала потолок, в частности светильник, на потолке укрепленный, и когда она взглянула на Сэнди, взгляд у нее был отсутствующий.

— Маргарет! — позвал Сэнди, немного громче.

Маргарет тряхнула головой, посмотрела вокруг. На

старой смотровой площадке они по–прежнему были одни, хотя на этаж или два ниже упорно колотила молотками бригада добытчиков. Маргарет вновь посмотрела на светильник в потолке, потом словно бы приняла решение — только Сэнди не мог сказать, какое именно. Она повернулась к нему и улыбнулась тепло и искренне, чего Сэнди не ожидал.

— Ты прав, — сказала она — Хорошо побыть одним, верно?

Сэнди ничего не понимал, и от напряжения на лбу собрались морщинки. Он хмуро смотрел на Маргарет. Кажется, женщина подает ему некий знак, сексуальный сигнал! Сэнди чертыхнулся про себя, проклиная человеческое либидо и его обескураживающие ритуалы. Как надлежит ему поступать? Схватить Маргарет в объятия, и пусть все свершится прямо здесь, на залитой солнцем смотровой площадке небоскреба, где их в любую секунду могут застать — вдруг вот сейчас створки лифта раздвинутся и кто–нибудь выйдет на площадку?

Сэнди почти принял решение. Маргарет шагнула ему навстречу улыбаясь. Она даже наклонила голову в его сторону, и теперь губы ее замерли в дюйме или двух от губ Сэнди.

Рассердившись, Сэнди потянулся к ней. К огромному его изумлению, Маргарет, позволив обнять себя, вдруг отвернула лицо в сторону. Она ткнулась носом в ухо Сэнди, а когда он попробовал повернуться к ней лицом, она ему не дала, крепко прижалась, обняв его за шею.

Сэнди понял, что Маргарет что–то шепчет ему.

Он чувствовал, как щекочет ухо ее дыхание, но не слышал ни звука, потому что слуховой аппарат был вставлен в другое ухо. Он отстранился немного и сказал:

— Слуховой аппарат с другой стороны.

Маргарет, лишь на секунду нахмурившись, вновь заставила себя улыбнуться. Приблизив губы к уху Сэнди на этот раз с правильной стороны, она зашептала:

— Сэнди… Молчи, не говори ни слова. Это очень важно. Сейчас я задам тебе вопрос вслух. Просто ответь «да» и не спорь. Понимаешь? Не спорь.

Пораженный, Сэнди отодвинулся, и еще больше его удивила улыбка, с которой смотрела на него Маргарет — улыбка была откровенно обещающей.

— Ах, Сэнди, — шепнула она, ласково погладив его шею, — все–таки место не подходящее, правда? Знаешь, солнышко, дальше к центру есть одно укромное местечко… Правда, придется нырять, но ты справишься. Как тебе моя идея? Ты не против того, чтобы уединиться со мной — только ты и я?

И она ему подмигнула.

Сэнди глубоко вздохнул и выдохнул. Он не понимал, что происходит, но, что бы ни произошло, скучно ему не будет.

— Еще бы, — сказал он. — Солнышко.

Глава 17

На центральном острове Нью—Йорка, Манхэттене, холмов не много. Но раньше все было иначе. Колонисты из Англии (а до них — выходцы из Голландии), а также индейцы, задолго до европейских пришельцев побывавшие здесь, — они упоминают о холмах, долинах, возвышенностях, быстрых реках и озерах, довольно больших, в них даже можно было плавать на лодках. От всего этого до наших дней дожили лишь воспоминания. Когда ньюйоркцы взялись покрывать свой остров асфальтом и бетоном, они сровняли почти все холмы, срезали им макушки, потому что, крутые склоны им были не нужны, на крутой подъем лошадь не поднимет повозку, набитую кирпичом, с развитием техники лошадей сменили тягачи–тракторы, но даже восемнадцатиколесному гусеничному богатырю, тянущему груз стальных балок, тяжеловато ползти вверх по крутому склону. Поэтому люди сровняли холмы, засыпали овраги, загнали речки в подземные трубы. О том, что может случиться с плоским островом в эпоху Всеобщего потепления, они понятия не имели. Когда парниковый эффект дал о себе знать, их потомки попробовали огородить остров дамбами, они пытались бороться с поднимающейся водой. Но во время шторма ураганный ветер нагонял волну, и она перехлестывала через плотины… а ураганы в эпоху Потепления отличались свирепостью.

— Зря мы не захватили твой купальный костюм, — вздохнула Маргарет при виде Сэнди в ярко–зеленом нижнем белье, окинув его рассеянным взглядом.

Она по–прежнему держалась немного отстраненно, можно сказать, подавленно (совершенно непонятная для Сэнди вещь), и это притом, обиженно подумал он, что Маргарет откровенно намекала — разве что не пообещала прямо — сегодня они попробуют ЭТО.

— Ладно, сойдет, — решила Маргарет. — Никого здесь нет, никто смотреть на тебя не будет. Вот, надевай.

Она протянула ему надувную резиновую штуковину, Сэнди с трудом продел в отверстие голову, а концы шнурков, по указанию Маргарет, в петельки и завязал вокруг талии. Они стояли на крыше невысокого здания, до поверхности воды было всего несколько футов. Маргарет начала стягивать брюки, и внимание Сэнди помимо его собственной воли было поглощено наблюдением за этим весьма увлекательным процессом. Под одеждой у Маргарет оказался купальник–бикини, и выглядела она вполне готовой на все.

Сэнди до готовности к чему–либо было как до Луны пешком. Ему пришлось иметь дело с совершенно незнакомым оснащением, и он лишь растерянно почесывал затылок. Кроме резиновой надувной штуки, надевавшейся через голову, нужно было пристегнуть на спину баллон с воздухом, надеть дыхательную маску — а как через нее дышать? — и подцепить на пояс грузила для создания, по словам Маргарет, «нейтральной плавучести». Сэнди сердито посмотрел на нее.

— Нельзя ли немного воздуха спустить?

— Я не хочу, чтобы ты утонул. — Маргарет отрицательно покачала головой. — Нет. Ну, пошли к воде. На солнце, особенно здесь — на юге, лучше не задерживаться.

Она присела на край крыши и соскользнула вниз, в воду. На плаву она держалась без труда.

— Давай! — нетерпеливо позвала она Сэнди.

Сэнди глубоко вздохнул и последовал ее примеру. Но

он действовал заметно медленнее, чем Маргарет. Он крепко сжал поручень ограждения, потом сполз в воду постепенно, дюйм за дюймом. Как только ноги очутились в воде, Сэнди ахнул от неожиданности: вода была холодная! Хотя не такая уж холодная, решил он немного спустя; вполне даже приятная вода, она лишь в первую секунду показалась ледяной. Но все–таки ноги уже в воде, а вода быстрее отбирает тепло, чем воздух или какой–нибудь другой газ.

Если Маргарет может выдержать полное погружение, то и он справится. С мрачной решимостью Сэнди целиком окунулся в непривычную среду. Пальцы не сразу разжались, не сразу выпустили край стены. Сэнди пришлось заставить их подчиниться усилием воли.

Он был на плаву.

Странное, непривычное ощущение. Нет, даже целая дюжина диковинных, никогда еще не испытанных ощущений. Он повел руками, и его тело тронулось с места в противоположную сторону — да ведь здесь тот же принцип действия и противодействия, что и в двигателях корабля! Кожа Сэнди привыкла к окружавшей его жидкости, и ему больше не было зябко. Вполне приятная вода! Он для опыта опустил под воду голову, немного попало в рот, вода была солоноватая, но не противная.

Маргарет держалась в ярде от него, готовая прийти на помощь, если нужно. Сэнди крикнул:

— Неплохо, по–моему!

— Отрегулируем твой балласт, — сказала она.

Она быстро управилась с регулировкой. Так как она верно оценила общий вес, пришлось добавить только два маленьких грузила, чтобы нейтрализовать выталкивающую силу поплавка и чтобы вес тела Сэнди вместе с поплавком, баллоном, балластом и прочим равнялся весу вытесненной воды, вернее, был чуть меньше.

Затем Сэнди вынужден был научиться выдыхать через нос и втягивать воздух через резиновую трубку, вставленную в рот. Сэнди фыркал и давился, но после полудюжины попыток раскусил секрет процедуры.

Потом он посмотрел вниз, под воду. Или, вода была не такая прозрачная, как в средней части города, или глубина побольше.

— Что там внизу? — спросил он.

— Увидишь. Ничего опасного. Нам здесь ничто не грозит, не считая случайной акулы.

— Акулы? — ахнул Сэнди.

— Они нас не тронут, — пообещала Маргарет. — Следи за рыбешкой. Если рыбки плавают, значит, акул поблизости нет.

Сэнди был бы рад поверить. Он постарался убедить себя, что верит Маргарет, но все–таки окунулся с головой, чтобы посмотреть: не притаилась ли в сумрачной глубине зубастая серая угроза?

Маргарет остановила его.

— Пока не ныряй. — Она подумала немного, потом сказала:

— Что ж, пожалуй, ты готов. А в твой слуховой аппарат вода не проникнет?

Сэнди поджал губы.

— Не знаю. Наверное, проникнет.

— Тогда давай его мне, — приказала Маргарет.

— Без его помощи ты совсем не будешь меня слышать?

— Нет, — помрачнел Сэнди.

— Когда я подам знак, плюнь в маску, вот так… — Она показала. — И ныряй вслед за мной.

Пуговку слухового аппарата Маргарет аккуратно спрятала в кармашек на ремне акваланга, застегнула клапан и что–то сказала с улыбкой. Сэнди видел, как шевелятся ее губы, но не слышал ни звука.

— Что? — рявкнул он.

Маргарет нахмурилась, пожала плечами и показала на маску.

Когда он, как ему было показано, плюнул на лицевое стекло и надел маску, Маргарет тяжело вздохнула, но ничего не стала говорить, только махнула ему рукой и плюхнулась в воду спиной вперед.

Они начали спускаться в сумрачные глубины подводного каньона Уолл–стрит.

Уцепившись за пятку Маргарет, Сэнди позволил тащить себя как на буксире, разглядывая подводные чудеса. Он так увлекся, что позабыл о правильном дыхании, закашлялся и едва не задохнулся. Зато сколько вокруг было интереснейших вещей!

На проезжей части улицы видны были автомобили, приливные течения расшвыряли их в беспорядке. В сумеречном свете — солнечные лучи не проникали в глубину улицы, — Сэнди различал то пожарный гидрант, то погнувшуюся велосипедную раму, то кричаще размалеванную тележку, на боку которой большими буквами было выведено: «Претцели! Свежий сок! Тофу!»

Маргарет постучала пальцем по плечу Сэнди, показывая на вход в какое–то здание. Раньше, в здание попадали через внушительных размеров вращающуюся дверь, но сейчас у нее не хватало части створок. Маргарет проплыла дверной проем, буксируя Сэнди за собой.

Они плыли сквозь помещение, принадлежавшее, судя по всему, одному из учреждений, которые люди называли «банками». Внутри плыть оказалось легче и одновременно труднее. Легче потому, что можно было цепляться за многочисленные поручни и конторки, и Сэнди с облегчением бросил натужные попытки плыть самостоятельно. С другой стороны, в просторный зал солнечные лучи совсем не попадали, сюда проникал лишь рассеянный бледный свет с улицы, и поэтому плыть было труднее.

Слабое освещение, похоже, не мешало Маргарет. Она прикоснулась к маленькому устройству, прикрепленному у нее на лбу с помощью обхватывающего голову ремешка, и вспыхнул световой луч. Маргарет поплыла вперед, взмахом руки поманив Сэнди за собой, прямо в двери хранилища. Глаза Сэнди свыклись с тусклым освещением, и он начал различать внутри камеры хранилища многочисленные ящички, дверцы у них были сломаны, внутри — пусто.

В дальнем конце хранилища паутинной спиралью вилась лестница. Ухватившись за тонкий поручень, Маргарет стала подтягиваться вдоль нее. Сэнди следовал за ней, а на верхней площадке…

Маргарет больше не плыла, она поднималась по ступенькам. Вода доходила почти до потолка хранилища, а лестница вела в темную комнатку, куда не проникала вода.

Подняв голову над поверхностью воды, Сэнди заметил, что Маргарет рывком сдвинула маску, открыв лицо. Сэнди последовал ее примеру и обнаружил, что находится в комнате, где стояло несколько стульев и кушеток; обивка покрылась кое–где пятнами плесени, воздух был спертый и сырой, но нельзя сказать, что пахло так уж отвратительно.

Маргарет расхаживала по комнате, трогала вещи, луч фонарика выхватывал фрагменты стен, потолка, люстру на потолке… вспыхнул светильник, укрепленный на высокой длинной трубке. Маргарет и Сэнди находились в комнате, внутри воздушного пузыря, пойманного ниже уровня воды, затопившей здание. Маргарет что–то сказала через плечо, не поворачиваясь, света в комнате хватало, Сэнди видел, что она обращается к нему, но ни слова не слышал.

— Я… тебя… не… слышу, — произнес он раздельно.

Маргарет расстегнула кармашек на поясном ремне, извлекла слуховой аппарат, насухо вытерла об уголок скатерти — в комнате был еще и стол, покрытый скатертью, — и вручила Сэнди. Как только он втиснул пуговку аппарата на место, она спросила:

— Тебе здесь нравится?

Сэнди посмотрел вокруг.

— Где мы?

— В старину люди хранили здесь ценности. Вот эти штучки называются депозитными отделениями.

— Взмахом руки она показала на дверцы, рядами покрывавшие стены комнаты; почти все дверцы — открытые. — Здесь они хранили деньги, драгоценности, завещания, свидетельства о разводе, вообще все, что угодно, если это представляло Для них ценность. Они приходили сюда, потом в одной из тех маленьких комнат «стригли купоны».

— Что значит «стригли купоны»?

Она рассмеялась.

— Ну, это долгая история. Люди — состоятельные люди — все владели «акциями» и «бонами».

Если у них имелись приличные деньги, то с их помощью они получали еще больше, время от времени им нужно было лишь срезать купон, то есть кусочек сертификата, и отправить по почте, и тогда они получали деньги.

Не прерывая рассказа, Маргарет сдернула с подставки два полотенца, одно бросила Сэнди, вторым принялась сушить волосы. Полотенце было сыроватое, но, чтобы обтереть мокрое тело, его хватило. Сэнди зябко вздрогнул. Заметив это, Маргарет сказала:

— Погоди минутку. — Она нажала выключатель, и в центре круглого рефлектора на полу разгорелось красно–оранжевое кольцо.

— Здесь всегда влажно, — объяснила она, — но мне здесь нравится. Нагреватель нас обсушит. Приходится время от времени подзаряжать аккумулятор, но на пару часов его хватит.

— А зачем тебе «аккумулятор»?

— Потому что другого источника электроэнергии здесь нет. Мы полностью отрезаны.

Сэнди опустился на кушетку с кожаной обивкой, предварительно проверив, выдержит ли она его вес. Кушетка заскрипела, но делали ее на совесть, очевидно, испытание она прошла успешно. Сэнди с любопытством посмотрел вокруг.

— А для чего ты эту комнату используешь?

— Как тебе объяснить… — Она помолчала. — Преимущественно я сюда забираюсь, чтобы побыть одной.

— Она посмотрела на Сэнди, и добавила:

— Кроме того, это единственное, пожалуй, место в мире, где меня наверняка никто не видит и не слышит. Будь добр, подай мне свой баллон.

Сэнди отстегнул резервуар с воздухом, передал его Маргарет, а она тем временем приоткрыла вентиль своего баллона. С тихим шипением воздух начал сочиться наружу.

— Без кислородных добавок нам не обойтись, — сказала Маргарет.

— А в остальном мы здесь как дома и далеко от всех. Как ты считаешь?

Сэнди не ответил. Он сожалел о своей малой искушенности в понимании оттенков тона и выражения лица людей. Маргарет, ему показалось, вела себя чуть–чуть иначе, чем раньше — движения стали быстрее, разговор — менее непринужденным.

— А я не знал, что ты часто бываешь в этом городе, — сказал он, не спуская с Маргарет глаз.

— Штаб–квартира «Интербеза» в Гудзон–сити, — поправила она.

— Здесь я только отдыхаю иногда. Мне нравится, когда есть собственный уединенный уголок.

Она опять сказала «уединенный». И она возбуждена — похоже, не меньше, чем он сам в ее присутствии, подумал Сэнди.

Возможно ли, чтобы земные женщины не так уж отличались от хакхлийских? Неужели она отвечает на растущее желание Сэнди?

Оставался только один верный способ проверить, так ли это на самом деле. Способ рискованный, но желание узнать пересилило страх быть вновь отвергнутым. Он сел рядом с ней и заключил в объятия.

Маргарет застыла.

— Погоди, Сэнди, погоди минутку. Ты думаешь, я привела тебя сюда с романтическими намерениями?

Он поцеловал ее ухо.

— Нет, не думаю, — сказал он, стараясь как можно точно выразить свои чувства.

— Скорее, надеюсь.

Она выскользнула из его объятий.

— Прекрати! Ты ведешь себя по–ребячески, как хакхлийцы!

Слова ее задели Сэнди за живое.

— Хакхлийцы не дети, — запротестовал он.

— Хорошо, как это еще назвать? Летний лагерь для мальчиков или…

— Она помолчала, подбирая слова. — Тебе известно, что такое армия? Когда–то у нас были армии.

— Об армиях я слышал, разумеется, — сказал Сэнди, пытаясь снова сесть поближе к Маргарет.

— Конечно, ты знаешь о них больше, чем я. Мой дедушка служил в армии. На мой взгляд, армейские порядки очень похожи на ваши хакхлийские. Утром они вставали по сигналу, строем ходили на завтрак, и так целый день. Все делалось по приказу. На раз–два, как говорил дедуля. Как будто солдаты… я не знаю, как будто они были дети. С ними обращались, как с непослушными детьми, и поэтому они себя вели по–ребячески. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — признался Сэнди, снова обнимая ее. — У хакхлийцев нет армии.

— Но жизнь у них армейская, разве не так?

— Если ты так думаешь… — И он поцеловал ее в губы.

Маргарет почти сразу же убрала губы — почти.

— Послушай, в самом деле… — начала она, и тут он опять ее поцеловал.

Она ответила на поцелуй и вдруг схватила его в объятия. Для земной женщины она оказалась неожиданно сильной, Сэнди был поражен ее энергией.

— Черт подери, — прошептала она, щекоча губами его шею.

— Почему бы и нет?

На амфилакс это совсем не было похоже: они довольно много двигались, и характер движений был разнообразнее, как и обещали виденные Сэнди в телефильмах неуклюжие маневры под одеялом.

И на мастурбацию происходившее тоже мало было похоже. Мастурбация оказалась бледным подобием. Настолько бледным, что в миг кульминации Сэнди истошно завопил, как хухик на бойне, и Маргарет тоже не хранила молчание, и когда все кончилось, они оба, истратив все силы, повалились на старую, пахнущую сыростью кушетку, но, Сэнди чувствовал себя как на ложе из лепестков роз.

Наслаждаясь покоем, Сэнди, повернув голову, смотрел на женщину, с которой только что занимался любовью — и очень удачно. Он всматривался в ее лицо. Раньше ему не приходилось видеть земную женщину сразу же после совокупления, и поэтому ничего по лицу Маргарет он прочесть не мог. Испарина лишь чуть–чуть покрывало его, не то что у Сэнди, но на щеке Сэнди заметил пятно, которого раньше не было вроде бы.

Перебрав в уме скудный набор подходящих реплик, ему известных, Сэнди спросил озабоченно:

— Тебе было хорошо?

Ответ Маргарет его удивил. Она пристально взглянула на него, словно заподозрив, что Сэнди шутит. Потом решила, что не шутит, и громко расхохоталась.

— Малыш, — сказала она ласково,

— когда я мычу как корова, это в переводе означает: «Спасибо, сэр, вы — первый класс!» Только в следующий раз не сжимай меня так сильно, — добавила она, разглядывая собственное плечо — не остались ли синяки?

В порыве страсти Сэнди и думать забыл о своей медвежьей силе. Осмотрев плечи Маргарет, он убедился, что синяки имеют место.

Он причинил Маргарет боль! Дубина!

— Прости, — пробормотал он.

— Чтобы больше я этого не слышала, ладно? — Она встала, чуть поморщившись, подхватила полотенце и завернулась в него. — Передай мне вот тот баллон,

— попросила она.

Сэнди заметил, что баллон перестал шипеть. Маргарет посмотрела на манометр, с досадой потрясла воздушный резервуар. Потом, порывшись вокруг, отыскала второй баллон, из которого газ еще сочился.

Перекрыв вентиль, она усмехнулась.

— Мы о них позабыли, и хорошо, — сказала она с видом философа. — Кислорода, должно быть, слопали изрядно. Ничего, я и без воздуха вынырну, задержу дыхание.

— Задержишь дыхание?

— Я уже подобное проделывала, — успокоила его Маргарет. Потом присела рядом с Сэнди и сказала, внимательно глядя на него:

— Но я привела тебя сюда с другой целью. Хотя и не жалею, мне было хорошо. Но я хотела с тобой поговорить.

Сэнди, ничего не понимая, смотрел на нее. В неверном свете красное пятнышко на щеке Маргарет вроде бы стало ярче и больше.

— Мы только и делали до сих пор, что разговаривали, разве не так?

Маргарет покачала головой.

— Разговаривали, да. Но, при этом каждое наше слово записывалось «Интербезом», где бы мы ни были, что бы ни делали. Я хотела поговорить с тобой наедине, в месте, где нас никто не подслушает, потому что есть вещи, о которых я с тобой говорить не имею права.

Встревожившись, Сэнди хотел что–то сказать, но Маргарет прижала палец к его губам.

— Мне сделали выговор за то, что я рассказала тебе в мониторной, — сообщила она. — Но я далеко не все тебе открыла.

Маргарет раскраснелась, но, несмотря на волнение, решительно продолжила:

— После того как первые наблюдатели сообщили о гамма–излучении ваших двигателей, все бросились проверять старые снимки и мы обнаружили на них тот же источник, вплоть до расстояния в… не помню точно, около 300 астрономических единиц. Стало ясно — это корабль. Начали анализировать спектр излучения, и вскоре мы знали, что топливом служит «странное» вещество — так его называют. Мы узнали его массу, размеры, и были готовы встретить посадочный модуль. Если бы не ураган, наши вертолеты достигли бы места посадки через двадцать минут, а не через десять часов.

Сладкая умиротворенность, наполнившая Сэнди после акта любви, постепенно улетучивалась.

— Но мы ничего об этом не знали, вы умалчивали.

— Да, мы хотели понаблюдать за вами. С момента, когда ты наткнулся на молочную ферму, за тобой следили ежеминутно, записывали каждое слово и движение.

— А я думал, я тебе нравлюсь! — горестно воскликнул Сэнди.

— Провались ты в преисподнюю, Сэнди! Ты совсем слепой? Не видишь, что в самом деле нравишься мне? Разве стала бы я заниматься любовью по обязанности? Я не Мата Хари!

— Мата…

— Ох, потом, — нетерпеливо перебила она. — Поговорим о самом важном. Ты что–нибудь передавал Полли о нашем разговоре?

— Насчет того, помню ли я альфу Центавра? — Вид у Сэнди был озадаченный и обиженный одновременно. — Да, я ее спрашивал. Она предложила мне спросить у Чин Текки–то, но я с ним так и не поговорил.

— Ага, — Маргарет была довольна. — А почему ты не поговорил?

Приятная расслабленность почти окончательно испарилась, и Сэнди сказал воинственно:

— А почему бы и нет? Я обязан давать отчет? Взял и не поговорил, и все.

Она кивнула, кажется, ответ Сэнди ее удовлетворил.

— Я надеялась, что ты ничего ему не расскажешь.

— Почему же ты не предупредила меня? — резонно заметил Сэнди.

— Хотела посмотреть, что ты будешь делать.

Потому что… — Она помолчала, потом села к Сэнди лицом и медленно проговорила: — Потому что я хочу еще кое–что тебе рассказать.

Сэнди смотрел на нее с беспокойством. До сих пор ему представлялось, что после любви женщина чувствует себя умиротворенной и счастливой, но Маргарет, наоборот, была явно не в своей тарелке.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Превосходно! Почему я должна плохо себя чувствовать? Разве что…

— Она улыбнулась ему. — Разве что ты сильнее, чем я привыкла. Понимаешь, о чем я?

Сэнди решил, что ему сделали комплимент, и приосанился. Но удовольствие продолжалось недолго.

— Вам не имело смысла шпионить, — оскорбленно заявил он. — Стоило только задать вопрос.

— Мы спрашивали, Сэнди. И продолжаем спрашивать. Я даже сейчас только и делаю, что вопросы задаю. Что, если хакхлийцы не хотят на некоторые вопросы отвечать?

Сэнди неопределенно пожал плечами.

— Поэтому мы предприняли обычные меры предосторожности, — продолжала Маргарет почти извиняющимся тоном. — Во всех комнатах спрятаны микрофоны. Все, что вы говорили, записано на ленту. Мы прослушивали переговоры между модулем и кораблем…

Сэнди удивленно посмотрел на нее.

— Не подозревал, что вы можете.

— Честно говоря, с большим трудом. Хакхлийцы ведут передачи направленным лучом, жестко направленным. Их можно перехватить в радиусе не более мили от модуля, но мы уже установили собственные наземные станции. А для подстраховки над модулем кружит высотный самолет, чтобы перехватывать ответы.

— Но они ведь на хакхлийском!

— Правильно, на хакхлийском, — нахмурясь, согласилась Маргарет. — Крепкий орешек. Кое–какие слова мы ухватили с твоей помощью, и целая толпа лингвистов трудится в поте лица, анализирует и сопоставляет. — Она посмотрела ему в глаза.

— Ты понимаешь, мы вынуждены! Разве хакхлийцы иначе поступили бы?

Сэнди подумал о том, что сотни хакхлийцев именно этим и занимались — полстолетия они только и делали, что сосредоточенно размышляли над мельчайшими деталями земных передач, стремясь проникнуть в скрытый смысл жизни и деятельности людей, во всех ее оттенках.

— Гм, наверное, — с неохотой согласился он. — Не важно. Ничего плохого вы не отыщете.

— Ты уверен? — грустно сказала Маргарет.

Сэнди резко вскинул голову, задетый ее тоном.

— На что ты намекаешь?

— Давай начнем с твоей матери, — подавленно произнесла она.

— Ты ее не помнишь, совсем?

— Я ведь рассказывал. Меня еще не было, когда она умерла.

— Но у тебя осталась фотография. Так вот, Хэм выступил по телевидению, показал снимок и попросил всех, кто ее узнает, сообщить. И очень многие люди узнали изображение. Только на фотографии — вовсе не астронавтка. Это снимок киноактрисы прошлого века, ее звали Мэрилин Монро.

— Не может быть! — крикнул Сэнди.

— Это правда, Сэнди. И еще не все. По твоим словам, отец и мать были американскими астронавтами, они были брошены в космос, потому что началась война.

— Да, так и было.

Она вздохнула.

— Нет, Сэнди, все было не так. Наша служба проверила архивы, очень тщательно. Даже во время войны регистрировались все космические полеты. И мы знаем совершенно определенно, что в этот период американских экипажей в космосе не было.

— Но они должны были там быть, — резонно заметил Сэнди. — Хакхлийцы ведь спасли моих родителей.

Маргарет покачала головой.

— В полете находился только один экипаж, — сказала она. — Только один. Экспедиция к Марсу. Вниз был запущен зонд, и астронавты, оставшиеся в орбитальном отсеке, ждали его возвращения с образцами. Но они не были американцами. Это был русский экипаж.

Сэнди раскрыл рот от удивления.

— Русский? Ну, нет, произошла ошибка. Хакхлийцы сказали, что родители — американцы. Главные Вышестоящие в таких вещах не допускают ошибок. Ведь пока корабль вернулся, хакхлийцы пятьдесят лет записывали ваши передачи. Они не могли перепутать.

— Верно, — согласилась Маргарет.

— Не могли мои родители быть русскими!

— В этом ты прав, — печально произнесла Маргарет.

— Других русских кораблей на орбите вокруг Марса не было, и людей в нем было только двое. Я тоже не понимаю, как могли они стать твоими родителями, потому что «Интербез» перепроверил архивные данные и оба космонавта были мужчинами.

Глава 18

НА Земле нет «стран» в старом смысле слова. Государства прошлого раздроблены на крошечные «содружества», слишком крошечные, чтобы удостоиться звания «страны». Содружества эти, всеми силами пытаются свести на нет государственную власть. Особенно, международную. Они знают, что совсем без нее не обойтись. Им необходима некая международная силовая структура, чтобы бороться с преступниками — ворами, убийцами, всеми, кто так или иначе нарушает мир и спокойствие ближних своих — которые легко перепархивают из содружества в содружество. (Что делают и все остальные, потому что больше не существует ни «паспортов», ни «виз».) Преступников стало заметно меньше, чем в прошлом, даже принимая во внимание сокращение населения. Но они существуют, и кто–то обязан иметь с ними дело. Для этого создана служба Интерсодружественной безопасности. Правда, она не предназначалась для слежки за пришельцами из космоса… но кому же еще за ними следить?

* * *

— «Интербез» ошибся! — крикнул Сэнди. — Архивы ошибаются! Не может быть!

Маргарет не отвечала, у нее был очень усталый вид. Она только покачала головой.

— Но если это не ошибка… кто же я? — рявкнул Сэнди.

Маргарет поняла вопрос буквально и ответила на него.

— Ты — человек, — с уверенностью сказала она.

— Кстати, человек этот мне очень небезразличен, ты заметил? — Она кашлянула.

— Что–то я неважно себя чувствую, — задумчиво сказала она.

Но Сэнди не обратил внимания на ее жалобу.

— Не верю! Не верю я твоему рассказу о моей маме, — сурово сказал он.

Маргарет пожала плечами. Она попыталась взять себя в руки.

— Я устала, — извиняющимся тоном сказала она.

— Последние дни выдались нелегкие — пока ты бодрствовал, я обязана была тебя сопровождать, а когда отправлялся на боковую, я бежала на брифинг докладывать и получать инструкции. Чтобы быть в курсе событий, чтобы, знать, какие вопросы задавать.

— Она устало покачала головой.

— Может быть, в этом все дело. До сих пор не верится, что мы с тобой… С подозреваемыми я обычно любовью не занимаюсь.

— С подозреваемыми?

— Ну, с людьми, за которыми мне поручено присматривать, — рассудительно сказала Маргарет.

— Честно говоря, я не ожидала, что до любви дойдет. Хэм будет метать громы и молнии.

— Это его не касается! — гаркнул Сэнди.

— Сэнди, солнышко, службы безопасности касается в с е. — Она покачала головой, вид у нее был совсем разбитый.

Сэнди задохнулся от жалости.

— Ах, Маргарет!

Он потянулся к ней, ничего не замечая, некоторое время они сжимали друг друга в объятиях. Сэнди вздрагивал, его трясло… пока прикосновение теплого женского тела не навело на мысли определенного рода, и хотя он по–прежнему прижимал к себе Маргарет, но уже не в поисках утешения.

Она мягко отодвинула его, улыбнулась — улыбка вышла тусклая.

— Не сейчас, солнышко. Ты меня совсем обессилил, знаешь?

Она вдруг отвернулась, чтобы чихнуть.

— Знаешь, Сэнди, — произнесла она тоном человека, сделавшего не самое приятное открытие, — я, в самом деле неважно себя чувствую почему–то. Совсем расклеилась.

Сэнди с беспокойством заметил, что губы у нее припухли. Он озадаченно потер щеку. Такого оборота событий он не предполагал. После соития хакхлийцы пребывали в эйфории, без исключений. Неужели земные женщины так сильно отличаются от хакхлийских? И если они настолько отличаются, если это норма,

то, что же заставляет их вообще заниматься любовью?

Маргарет надела купальник, завернулась в сырое полотенце и села рядом с электрическим обогревателем, как можно ближе к теплу. Ее знобило. Она попыталась улыбнуться Сэнди.

— Пожалуй, нам пора выбираться отсюда. Но поговорить без посторонних ушей мы могли только здесь. И еще…

Сердце Сэнди замерло в груди.

— Еще что? — пробормотал он. Неужели Маргарет еще не все рассказала?

— Солнышко, тебя это не касается, — сказала она, стараясь его приободрить.

— Но, о некоторых вещах хакхлийцы ничего не сказали, а мы не знаем, что с ними делать… как относиться к ним. Например, букашки.

— Впервые слышу, — чистосердечно признался Сэнди. — Какие букашки?

Маргарет начала объяснять:

— Возле посадочного модуля наши люди поймали неизвестных насекомых, три экземпляра — в общем–то, как говорят специалисты, это не насекомые, но похожи. Большие такие букашки. Энтомологи утверждают, что на Земле нет подобных, ни к одному виду их отнести нельзя. Заметили, что одна из них выползла из открытого люка модуля.

— На что они похожи?

Маргарет помахала в воздухе ладонью.

— Вот такие. — Она показала большой палец. — И летают.

— Ага! — Просветленный Сэнди вздохнул с облегчением. — Могу поспорить, я знаю, что это за букашки. Это сторожевые пчелы. Они безвредны. Для людей то есть. Поедают только других насекомых. Несколько пчел случайно попали в кабину. Вы не волнуйтесь, это самцы, они стерильны. Королевы–матки с нами не было.

Маргарет не ответила. Сэнди с растущей тревогой смотрел на нее, потому что она дышала тяжело, закрыв глаза. Вдруг, не открывая глаз, она тихо засмеялась.

— Стерильные самцы? Ничего не напоминает?

— О чем ты? — нахмурился Сэнди.

Но она не слышала его. Она что–то бормотала. Наверное, ей казалось, что она обращается к нему, потому что губы ее шевелились, но, даже нагнувшись к самым губам, так что слуховой аппарат почти их касался, Сэнди не разобрал ни слова.

Сэнди представлял, что значит «бредить». Обычно бредили люди на больничных койках, а полицейский умолял их назвать имя убийцы, но Сэнди впервые видел, как бредят не в кино, а наяву.

Маргарет необходима помощь врача, чем скорее, тем лучше. Но где найти помощь?

Телефона в комнате не было. Двери, ведущей наружу, на поверхность, — тоже.

И даже если бы у них было два баллона с воздухом, Маргарет не сможет вывести их обоих подводным проходом обратно, к дневному свету и безопасности. Даже если бы у них было два баллона.

Которых не было.

Он тронул Маргарет за плечо — она была горячая и дышала неровно. Хуже того, веки ее наполовину приподнялись, но виднелись только белки, и вид у нее был… выглядела она… как «мертвая» — единственное подходящее слово, известное Сэнди. Если бы она не дышала тяжело и прерывисто, он вполне поверил бы, что Маргарет мертва.

Он должен вытащить ее отсюда!

Маргарет срочно необходима помощь врача — сомнений не оставалось.

Но что он может сделать, если остался всего один баллон с воздухом? Не говоря о том, что плавать он не умеет.

Выхода не было, но, с другой стороны, он обязан найти его, поэтому Сэнди, решительно сведя брови, приладил маску на лицо бесчувственной, тихо стонущей женщины, кое–как приладил полупустой баллон. Зажмурившись, он мысленно нарисовал путь, которым они с Маргарет проникли в комнату. Сначала вниз по винтовой лестнице. Потом через помещение банка наружу и, наконец, на поверхность.

Сэнди прикинул время, которое им потребовалось, чтобы проплыть в комнату от пяти до десяти минут.

И его тащила за собой Маргарет, и она знала, что делать и куда плыть.

Ему, скажем, понадобится пятнадцать.

Так, хорошо… Он может задержать дыхание минуты на три — две с половиной. Пусть — две с половиной, на всякий случай. Получается, что на обратном пути необходимо полдюжины раз выдыхать воздух и снова наполнять легкие.

Получится ли?

Проверить можно лишь одним способом — попробовать на деле. Задержав дыхание, он поддел маску, закрывавшую лицо потерявшей сознание Маргарет, и снял ее. Одной ладонью он без труда прикрыл ее рот и нос, тем временем он постарался выдохнуть весь воздух, какой только был в легких. Другой рукой он поднес к лицу маску, вновь наполнил легкие и вернул маску на место — снова укрепил на лице Маргарет.

Потом в смятении присел на корточки, обдумывая положение. Уверен ли он, что вода не попадет в легкие Маргарет? Нет, уверенности он не чувствовал, и это еще не самое худшее. Хуже всего, что операция с маской требовала слишком много времени. Если он будет вдыхать только один раз каждые две минуты, долго он не выдержит. И еще одно соображение беспокоило Сэнди: ему не хватало рук. Одной необходимо закрывать нос и рот Маргарет, второй — держать маску, и еще нужна третья, чтобы цепляться за поручни или какую–нибудь закрепленную мебель, и четвертая — чтобы тащить Маргарет.

План, задуманный Сэнди, казался неисполнимым. Ничего не выйдет. Им нужны два баллона…

Вдруг Сэнди радостно заорал, так громко, что Маргарет, не приходя в себя, вздрогнула и застонала. У них есть два баллона! Только один баллон пуст — вот и вся проблема.

К тому времени, когда Сэндли нашел способ сцедить часть воздуха из полупустого баллона в совсем пустой, стоны Маргарет затихли Она была похожа на спящую. Только не хотела просыпаться, даже когда Сэнди потряс ее за плечо.

Сэнди закрепил баллон на спине Маргарет, надвинул собственную маску и начал долгий спуск под воду, хватая рукой поручень и подтягиваясь. Наконец они преодолели винтовую лестницу, и впереди Сэнди увидел мерцающий солнечный свет, падавший на улицу снаружи.

Три минуты спустя он вынырнул на поверхность, отчаянными криками призывая на помощь людей, которые удивленно смотрели на него с проходящего мимо катера.

Глава 19

Из–за того, что организм человека непрестанно подвергается нападению извне, — мы живем в окружении микроорганизмов, которые только и ждут случая причинить нам вред, — он обладает сложной и весьма действенной защитной системой. Организм вырабатывает антитела. Железы выбрасывают в кровь профилактические соединния. Организм мобилизуется, чтобы дать отпор врагу. Система работает отлично, и поэтому на Земле уже четыре миллиарда лет жизнь не вымирает. Но временами, мобилизация защитных сил сама по себе вызывает жар, воспаление слизистых оболочек, появляются прыщики, водяные пузыри или фурункулы, иногда наступает обморок, иногда — даже смерть. Симптомы эти называются «аллергической реакцией», бывает так, что реакция губительнее

для организма, чем нападение, которое ее вызвало.

* * *

Один из врачей, прилетевших в вертолете «Скорой помощи», удосужился все это объяснить Сэнди, Сэнди более–менее понял. Яснее всего он понял, что состояние Маргарет серьезное. Времени врачи не теряли. Через десять минут, когда вертолет заходил на посадку над крышей с эмблемой красного креста, Маргарет была закутана в одеяла, одна прозрачная трубочка уходила в нос, вторая, с иглой на конце, была введена в ее вену, а лица почти не было видно из–за кислородной маски.

Она больше не бормотала в бреду, она была без сознания. Врачи кратко, в нескольких словах объяснив ситуацию, больше не разговаривали, по крайне мере, не с Лизандром Вашингтоном. На него не обращали внимания совершенно. Носилки, на которых лежала Маргарет, стремительно вкатили в лифт, и только после этого один из врачей мимоходом направил Лизандра в другой, посоветовав отыскать приемный покой и обождать там. В приемном покое врачи тоже на него внимания не обращали, другое дело — люди, окружавшие его. Некоторые были на костылях, некоторые — с детьми на руках, другие дремали, а кое–кто нервно прохаживался из конца в конец, ожидая, что скажут врачи, какой вынесут приговор родственникам и друзьям, которые сейчас находились там, внутри.

Стулья, хрупкие на вид, сделанные из алюминиевых трубочек, и с сиденьями из парусины, доверия Сэнди не вызвали. Он не решился подвергнуть их испытанию собственным весом. Он склонен был присоединиться к нервно прогуливающимся, потому что все происходящее казалось ему до жути загадочным, и он не мог избавиться от неприятного чувства: ему казалось, что во всем виноват он, хотя и понятия не имел, в чем его вина.

И врачи тоже не спешили с объяснениями.

Девчушка в кроссовках и шортах внимательно разглядывала Сэнди, позабыв о комедии, которую показывали по телевизору,

— в приемном покое имелся телевизор. В ручонках она сжимала стаканчик с жареной кукурузой, купленной в автомате, но кукурузу не ела, потому что сунула в рот большой палец.

Она вытащила палец изо рта, чтобы спросить у Сэнди:

— Мистер, вы человек из космоса?

Сэнди сердито посмотрел на девочку. Разговаривать ему совершенно не хотелось.

— Нет, — солгал он. А почему он должен всегда говорить правду, когда его то и дело обманывают? — Нет, я нормальный человек, у моей жены должен родиться ребенок.

— А почему вы здесь ждете? — хитро сказала девочка. — Детей получают с другой стороны больницы. А мой брат засунул в нос шарик, он глупый. Хотите кукурузы?

Сэнди отрицательно покачал головой и направился к фонтанчику попить воды. Он всмотрелся в глубину запретного больничного коридора, где вдоль стен выстроились тележки с медицинской аппаратурой… стопками лежало белье, то и дело спешили куда–то озабоченные люди в бледно–зеленых халатах. Не обращая внимания на разговорчивую девчушку, Сэнди вернулся к столику дежурной.

— Я хотел бы узнать о состоянии Маргарет Дарп. Что- нибудь известно?

Дежурная с любопытством посмотрела на него.

— Врач с вами побеседует, как только освободится. Вдоль по коридору есть еще одна комната с телевизором, может быть, вы хотите другую программу посмотреть?

— А стулья там приличные? — буркнул Сэнди.

Дежурная оценила его телосложение.

— Там кушетки. По–моему, довольно прочные, — предположила она.

— Да, наверное, я туда пойду, — проворчал Сэнди.

Но сначала он решил заглянуть в туалет. Его одолевали невеселые мысли. В этом мире его подстерегают неожиданности на каждом шагу! Ему надоело! Он устал! В конце концов, его иначе воспитывали, на большом хакхлийском корабле он, по крайней мере, знал всегда, что надлежит делать, а если возникали сомнения, то Главные Вышестоящие давали соответствующие указания.

Возвращаться в приемный покой, снова стать мишенью для любопытных взглядов Сэнди не желал. Он отыскал комнату с телевизором и диванчик, который, похоже, был вполне прочный и должен был выдержать вес Сэнди. Но едва Сэнди взглянул на экран, как от удивления раскрыл рот — ведь это же Основа, его старый товарищ по когорте! Основа стоял на сцене и читал лекцию, как Полли, обращаясь к невидимым слушателям. Конечно, на другую тему. Основа рассказывал о биологическом контроле за радиоактивными и химическими токсинами. Он демонстрировал сделанные под микроскопом снимки крошечных организмов, которые, по его словам, накопят все вредные вещества в тканях собственных маленьких тел,

просто–напросто поедая эти вредные вещества, после чего малюток удаляли и уничтожали вместе с вредными веществами. В результате: чистая вода и чистая почва.

Когда Сэнди, поначалу взволнованный тем, что увидел старого товарища, немного успокоился, предмет лекции показался ему скучным. Все это он уже давным–давно слышал во время тренировок и практических занятий с когортой. Его поразило другое — даже земляне к выступлению Основы были равнодушны, по крайней мере, в комнате кроме Сэнди не было никого. Наконец он махнул рукой и отправился обратно в приемный покой, где все по–прежнему смотрели комедию.

Но девчушка с картонным стаканчиком жареной кукурузы поджидала его.

— Я знаю, вы — человек из космоса, — с видом победительницы объявила она, махнула ручонкой в сторону двери.

— Вас ищет вот та противная жаба!

…Разумеется, навстречу ему, подпрыгивая на ходу, с гордым видом вышагивала Полли. Ее сопровождал дежурный в форме. Вид у Полли был как всегда сердитый.

И наверное, даже немного неприятнее обычного, потому что близилось время «молока с печеньем» перед сном, а в больнице Полли наверняка питаться не пожелает.

— Как ты мог сотворить подобную глупость, Лизандр? — набросилась она грубо на Сэнди, она говорила на хакхлийском, чтобы окружающие люди ничего не могли понять.

— Ты опять попал в неприятности, и мне пришлось мчаться в это больничное заведение.

— У меня все в порядке, — сказал Лизандр, горячо надеясь, что так и есть на самом деле. — Со мной ничего не случилось. Маргарет, она… заболела.

С несчастным видом проговорил он.

— Заболела? От чего? Мне сказали, что ты вынудил женщину опуститься под воду, где невозможно жить людям, потому что они дышат воздухом. Ты поступил неправильно, совершенно неверно! Зачем ты так сделал?

— Я вовсе не заставлял Маргарет! И даже идея не моя!

— А чья? — Ее? — Если да, то зачем?

— Чтобы мы могли поговорить в таком месте, где нас не смогут подслушать. Маргарет мне кое–что рассказала. Теперь я знаю — вы лгали мне, вы обманывали меня всю жизнь!

Полли совсем не обиделась, услышав слова Сэнди. Наоборот, вид у нее был заинтересованный.

— А что она тебе рассказала? — с любопытством спросила хакхлийка.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что рассказ о моей маме — неправда целиком и полностью. Она не была американкой! В полете находился только один земной корабль — русский!

Полли ехидно чихнула.

— И тебя волнует такая мелочь, совершенно незначительная? Что бы изменилось? Русские, американцы, китайцы — все они земные люди, правильно?

— Изменилось бы… — Сэнди прикусил язык.

Его только что осенила идея: не стоит выдавать себя, пусть хакхлийцы не догадываются, что он знает и как много он знает. Сэнди получит тактическое преимущество. Он решил не упоминать о том, что оба русских космонавта были мужского пола, и вместо этого сказал в завершение:

— Вы не сказали мне правду, вы обманули меня — вот в чем разница.

Она презрительно посмотрела на Сэнди.

— Я?

— Да, вы все. Все хакхлийцы! Моя когорта, и все остальные, до Главных Вышестоящих — все меня обманывали!

— Милый Лизандр! — язвительно сказала Полли. — Слышишь ли ты собственные слова? Как может лгать Главный Вышестоящий? Нелепая идея! Логическая несообразность! Все, что говорят Главные Вышестоящие, — истинно. Если они скажут, что данный хухик — вовсе не хухик, а хакхлиец степени «то», значит, так и есть. Иначе Главные Вышестоящие этого не станут говорить. — Она широко зевнула и объявила:

— Бесполезный разговор. Поговорим о твоих действиях, они никуда не годятся. Почему ты не слушаешь лекцию Основы на тему обеззараживания почвы?

— Ты тоже не слушаешь. Лекция еще не закончилась.

— Но мне известно все, что он скажет, а тебе — нет.

Лизандр равнодушно пожал плечами.

— Я немного послушал — по–моему, совсем не интересно.

— Тебе ли судить? — укоризненно зашипела Полли.

— С другой стороны, у землян она тоже не вызывает интереса, — добавила она почти грустно.

— Не понимаю землян. Знаешь, почти никто не удосужился поговорить со мной с проекте катапульты. Словно они не оценили еще великого подарка, преподнесенного хакхлийцами.

— Возможно, с их точки зрения это совсем не подарок, — попытался прийти на помощь ей Лизандр.

— Ты ведь обещала, что руководить строительством будут хакхлийцы.

— Естественно, среди руководителей обязаны быть хакхлийцы! Иначе, кто знает, что натворят земляне? Они агрессивны, слабо цивилизованы! Лизандр, вспомни, чему тебя учили! Любую технологию земляне умеют превращать в оружие!

— Но, как превратить в оружие катапульту? — рассудительно заметил он.

— Очень легко, совсем несложно! Запустят с большой скоростью тяжелую капсулу и протаранят наш корабль!

Представь себе только, что произойдет! И корабль не сможет уклониться от удара, потому что главные двигатели полностью остановлены.

— Она сердито заухала. — Или еще хуже! Они выстрелят ядерной бомбой! Ведь сбрасывали они друг на друга ядерные бомбы?

— Очень давно. Уже много лет земляне не воюют.

— Много лет! — передразнила Полли. — Всего–навсего! Кстати, не соскучились ли они по войне, если так долго не воевали?

— Она бросила взгляд через плечо Сэнди и скорчила гримасу. — Поговорим об этом потом, если захочешь. Приближается мой сторож. С ним разговаривать не желаю.

Ипполита рассерженно заковыляла прочь. К удивлению Лизандра, Гамильтона Бойла больше интересовал он, а не Полли. Бойл на ходу кивнул подопечной и подошел прямо к Лизандру.

— С Маргарет все будет хорошо, — сообщил он, ободряюще похлопав Лизандра по плечу.

— Сначала врачи опасались чего–нибудь посерьезнее, и, собственно, положение было критическое, вы спасли ей жизнь, вовремя вытащив на поверхность. Но в сущности, это только аллергия. Ей ввели гистаминные блокираторы, и она уже пришла в себя. Я только что с ней говорил.

— Я хочу ее видеть, — решительно сказал Сэнди, развернувшись в направлении приемного покоя.

Бойл придержал его за руку.

— Не сейчас, — сказал он. — Она, гм, неважно выглядит. Она бы, э-э, не хотела с вами в таком виде разговаривать. Хочет подождать, пока не будет выглядеть получше.

Сэнди уставился на Бойла, потом издал возглас, одновременно похожий на «О, черт!» и «Ух, здорово!» — он был в восторге, потому что Маргарет хотела быть привлекательной для него, он был крайне огорчен тем, что не мог к ней пройти.

— Что такое «аллергия»? — спросил он, и после объяснений Бойла поинтересовался:

— Что же аллергию вызвало?

Бойл аккуратно набивал табаком трубку.

— Причин может быть много, — сказал он после паузы. — Споры плесени, например. Комнатка пропиталась влагой, в ней очень сыро, плесени там, должно быть, полно. Вы сами как?

— Я? Что я?

— Чувствуете какие–нибудь симптомы аллергии? Зуд, боль в горле, головокружение, насморк — в подобном роде? Знаете, пока вы в клинике, почему бы врачам вас не осмотреть?

— Не вижу причин для осмотра, — сказал Лизандр.

— Но Маргарет будет беспокоиться, — веско заметил Бойл.

— У вас возьмут образец ткани для анализа — минутное дело. Совсем не больно.

Дело оказалось совсем не минутным, пришлось сбросить штаны, потом лечь лицом вниз на кушетку, а тем временем, молодая женщина–врач в бледно–зеленом форменном одеянии, без перерыва жующая резинку, тыкала пальцем в самые мясистые части его бедер, и насчет того, что больно не будет, Бойл тоже ошибся. Тыканье пальцем раздражало Сэнди, — впрочем, «тревожило» будет более подходящим словом, потому что врач все–таки была женщиной, а он лежал перед ней, выставив напоказ изрядную долю своей анатомии, и, кроме Маргарет, ни одна женщина еще не прикасалась к Сэнди в таких интимных местах. Но, отыскав подходящее местечко, врач ткнула в ягодицу Сэнди чем–то твердым, послышался щелчок, и Сэнди обожгла резкая боль, словно его ужалила гремучая змея.

Сэнди невольно вскрикнул и перекатился на бок. Было больно и обидно. Он увидел, что в руке у врача устройство с половину большого пальца величиной, похожее на пружинную иглу.

— Пожалуйста, лежите смирно, — приказала она с недовольным видом. — Я всего лишь возьму образец тканей… Все, вы свободны.

С досадой поглаживая ягодицу, Сэнди побрел обратно в приемный покой, где увидел Гамильтона Бойла, попыхивавшего трубкой прямо под табличкой «НЕ КУРИТЬ!». На улыбку Бойла Сэнди не ответил.

— Все в порядке? Совсем не больно было? — благодушно поинтересовался Бойл.

— Не сказал бы, что совсем, — проворчал Лизандр, потирая ягодицу. — Теперь я могу увидеть Маргарет?

Бойл с сожалением покачал головой.

— Боюсь, что нет. Она спит. Врачи не хотели бы ее беспокоить.

Лизандр встревожился.

— Они ведь сказали, что она быстро поправится, разве не так?

— Так и будет, мой мальчик! Просто врачи хотели бы оставить Маргарет в больнице на некоторое время, пока не получат результаты анализов. Маргарет пережила серьезный кризис. Завтра утром ей будет гораздо лучше, я полагаю, ты сможешь ее навестить. Может быть, даже отвезешь домой.

— Домой? — Сэнди почувствовал вдруг прилив воодушевления.

— С удовольствием! — Он задумчиво погладил щеку и тут его озарило.

— Цветы! На Земле принято посылать больным цветы, верно? Где можно раздобыть букет цветов?

Но Бойл с понимающей улыбкой покачал головой.

— Уже поздно, Сэнди. Все цветочные магазины закрыты. Если хочешь, захвати букет завтра утром, а сейчас лучше всего отправиться домой. Я тебя подвезу. Моя машина на стоянке.

Бойл оказался первоклассным водителем, он вел машину быстро и ловко. Затормозив у входа в гостиницу, он, не открывая дверцы, повернулся к Сэнди и спросил:

— Кстати, у меня есть один любопытный вопрос… Ты видел выступление вашего товарища, Основы, по телевидению?

— Только кусочек. Скучная лекция, по–моему.

Бойл кивнул.

— Большей частью — старый хлам, извини за выражение. Мы давно сами разработали технологии очистки воды и почвы. Другого выхода не было, по правде говоря. Но вот один момент меня заинтересовал. По словам Основы, хакхлийцы хотели бы сами начать полевые испытания.

— Почему бы и нет?

Бойл поджал губы.

— В общем–то, особого значения не имеет, ты прав. Но почему они хотят совместить испытания с постройкой катапульты? В Африке?

Лизандр пожал плечами.

— Ну и что? Большого вреда не будет, верно?

— Но и пользы не принесет тоже, вот в чем дело. Что касается загрязнения окружающей среды кислотными дождями, накоплениями в почве тяжелых металлов и так далее, то Африка — самый благополучный континент.

И хакхлийцы очень им интересуются.

— Как ты думаешь: почему?

Лизандр покачал головой.

— Вам лучше спросить Чин Текки–то. Впрочем, Сэнди прекрасно представлял, каков был бы ответ, и знал наверняка, что ответа этого Гамильтон Бойл от Чин Текки–то не получит.

Глава 20

Не исключено, что болезнь под названием СПИД появилась в Африке — не совсем ясно, каков был ее истинный источник. Но известно наверняка, что кончилось все именно в Африке, и вместе с болезнью исчезло и африканское население. К началу «Звездной войны» каждый день в мире умирало от СПИДа десять тысяч мужчин и женщин. Год спустя — в десять раз больше. Вакцина появилась вовремя, чтобы спасти жалкие миллионы уцелевшего населения. Но в Африке просто не хватало ресурсов, чтобы бороться с болезнью. В Африке не хватало всего. Америка лихорадочно строила дамбы и польдеры, пытаясь спасти береговые районы от затопления, Европа всеми силами боролась с ураганами, неожиданными заморозками и выжигающим посевы ультрафиолетом — чтобы помочь «развивающимся» странам третьего мира, не оставалось ни сил, ни времени. Они были брошены на произвол судьбы, и ресурсов, чтобы выжить самостоятельно, у них не хватило. Сейчас в Африке процветают слоны, носороги, гориллы и мухи цеце, они получили обратно свои былые владения. Им больше не нужно бороться за выживание с фермерами и браконьерами, потому что все люди вымерли. Но не

СПИД убил африканцев. Их погубило забвение.

* * *

В первый раз после высадки на Землю Лизандр проспал всю ночь напролет. Когда он проснулся, ярко светило солнце, и, если бы его не разбудила Полли, он наверняка продолжал бы спать дальше. Полли без лишних церемоний тряхнула его за плечо и крикнула прямо в ухо:

— Вставай, Лизандр! Чин Текки–то желает поговорить с тобой сразу же и без промедления! Поднимайся скорее!

Лизандр лениво открыл глаза, посмотрел на Полли.

— Я приду, — сказал он. — У меня есть пара вопросов к нему.

Передай, я буду через минуту.

— Передать? Вопросы? Лизандр, отвечать на вопросы будешь ты, а не Вышестоящий! Он недоволен тобой.

Лизандр потянулся и зевнул.

— Взаимно, — сказал он по–английски.

— Теперь ступай.

— Вот за это, — зловеще пообещала Полли, — проглотишь собственную слюну!

— Кипя от злости, Полли поспешила к радиопередатчику в собственной спальне.

Лизандр не стал торопиться. Он аккуратно оделся, потом зашел в ванную комнату облегчиться, потом умылся и, наконец, вошел в спальню Полли. К этому времени он успел обдумать план действий. Полли присела на корточках, нависая над передатчиком. Она злобно взглянула на Лизандра и зашипела пораженно, когда он приказал:

— Оставь нас. Я хочу поговорить с Чин Текки–то без свидетелей.

— Глупо и непристойно, Лизандр! — воскликнула она. — Почему я обязана уходить?

— Потому что, если не уйдешь, — хладнокровно объяснил Лизандр,

— я не стану разговаривать с Чин Текки–то.

Он терпеливо выждал, пока Полли покинет комнату — от изумления она нервно облизывалась. Потом повернулся к передатчику.

— Чин Текки, — начал он по–английски, опустив почетную степень «то», которая полагалась его собеседнику как Вышестоящему.

— Почему я не знал, что готовится высадка в Африке?

Ответ пришел с секундным запозданием. Тон у Чин Текки–то был ледяной.

— О таких вещах, Лизандр, ты должен говорить только по–хакхлийски! — приказал он.

— Почему ты задаешь подобные вопросы таким непочтительным тоном?

— Потому что от меня скрывают информацию, держат меня в неведении, — сказал Лизандр.

— О планах хакхлийцев я узнаю от землян, а не от самих хаклийцев.

На этот раз пауза была продолжительнее, чем требовало прохождение радиосигнала.

— Раньше ты со мной иначе разговаривал, Лизандр, — медленно произнес Чин Текки–то.

— Что изменило тебя?

— Наверное, я повзрослел.

— Наверное, ты все больше становишься землянином, — задумчиво сказал Чин Текки–то.

— Ты причинил вред одной из женщин, Лизандр, совершая амфилакс. Зачем ты это сделал?

Лизандр вспыхнул.

— Я не причинил неисправимого вреда. И разве земной мужчина не имеет права на амфилакс с земной женщиной? Разве я не мужчина?

— Очевидно, да, — вздохнул Чин Текки–то.

— В самом деле. Ты больше не настоящий хакхлиец, потому что настоящий хакхлиец в таком тоне не посмел бы разговаривать с Вышестоящим.

— Возможно, — отрывисто бросил Лизандр. — У хакхлийца не было бы причины. Меня же о высадке в Африке в известность не поставили.

— Но зачем? — резонно поинтересовался Чин Текки–то.

— И почему не можем мы высадиться в Африке? Африка для землян бесполезна, никакой ценности не представляет.

— Но она принадлежит им!

Он услышал, как Чин Текки–то осуждающе зашипел.

— Африканский континент не используется, — упрямо настаивал Чин Текки–то.

— Мы много от землян не просим, лишь малую долю. Мы попросили предоставить нам остров для строительства катапульты, полезной и для хакхлийцев, и для землян, но земляне заявили, что жители острова против.

Может быть, теперь они скажут, что и безлюдную Африку нам не дадут? Потому что слоны возражают?

Лизандр хмуро выслушал Чин Текки–то.

— Не понимаю. Зачем хакхлийцам Африка?

— Это решать Главным Вышестоящим, — строго сказал Чин Текки–то, — а не юным особам, далеко еще не созревшим.

— Наступило недолгое молчание, потом голос в радиопередатчике произнес угрюмо:

— Я надеялся на более плодотворную беседу с тобой, Лизандр. Понимаю теперь, что напрасно. Больше разговоров с тобой не будет. Сейчас я побеседую с Ипполитой без посторонних. А ты, Лизандр, как следует подумай над собственными поступками — и помни, что жизнь тебе дали хакхлийцы, а не земляне!

Когда Лизандр приехал в больницу, Маргарет в палате не оказалось. Медсестра провела его в солярий. Маргарет разговаривала по телефону. Она была одета и, кажется, готова покинуть больницу, но, когда закончила разговор, приглашающе похлопала по диванчику рядом с собой. Она вопросительно посмотрела на Сэнди.

— Что–то стряслось?

Сэнди рассмеялся.

— О каком из нескольких «что–то» тебе рассказать?

— На твой выбор, — предложила она и внимательно выслушала рассказ Сэнди о неприятном обмене мнениями с Чин Текки–то.

Сэнди отметил про себя, что Маргарет выглядит не так, как обычно: она хорошо себя чувствует, она дружелюбно настроена, она не замыкается в собственных мыслях, но в то же время настроена серьезнее, чем раньше. Когда он закончил рассказывать, Маргарет заметила:

— Кажется, насчет Африки у них есть планы, и в планах они идут намного дальше, чем рассказывали нам. Он что–нибудь упоминал об установке, которую хакхлийцы начали собирать, там, наверху?

Лизандр удивился.

— Об установке? Нет. Разве они что–то монтируют?

— Такое создается впечатление. — Помолчав, она спросила:

— Лизандр, ты знаешь, что мы записывали все радиопереговоры хакхлийцев между кораблем и посадочным модулем. Ты согласился бы перевести их на английский?

Наморщив глубокомысленно лоб, Лизандр обдумал предложение. Оно ему не понравилось.

— Ведь разговор ведется на хакхлийском именно для того, чтобы люди не узнали, о чем идет речь, — заметил он.

— Естественно. Но если хакхлийцы ничего опасного для людей не задумали, что им скрывать?

Еще один крепкий орешек. Пока Сэнди думал, Маргарет добавила тихо:

— Ты ведь сделаешь мне одолжение, хорошо? — И тут же, видя измученное выражение Сэнди, спохватилась:

— Что с тобой?

Сэнди сказал хрипло:

— Я запутался. Мы влюблены друг в друга или нет?

Маргарет ответила без тени улыбки:

— По–моему, нужно подождать и посмотреть, что у нас получится. И тогда мы узнаем.

— Да, правильно, но… все смешалось! Кто мы? Друзья? Влюбленные? Мы поженимся? Или тебе приказано увлечь меня, чтобы за мной шпионить?

Маргарет вспыхнула.

— Да, таково было мое задание вначале, — возмущенно сказала она.

— Ну и что? Разве тебе не приказывали шпионить за нами?

Он нахмурился.

— В общем… да, пожалуй.

— Значит, мы квиты, правильно? Сэнди, милый, — сказала она, положив ладонь на его руку.

— Это ведь две разные вещи. Ты и я — это одно, и пусть случится так, как должно случиться. Другое — работа. И работа не ждет. Времени мало, пора принимать решение: на чьей ты стороне? На стороне землян или на стороне хакхлийцев. Решай.

Он сердито взглянул на нее.

— Я обязан выбирать? Почему?

— Потому что есть две стороны, — твердо сказала Маргарет, — и больше ничего. Третьего не дано. Ты будешь переводить?

Сэнди начал думать и думал довольно долго. Потом принял решение.

— Если хакхлийцы ничего плохого не скрывают, то не будет и вреда, если я переведу записи, правильно? А если они что–то задумали… Ладно.

— Он поднялся с кушетки. — Я сделаю перевод. Поедем домой.

Маргарет тоже поднялась.

— Вот и умница! — захлопала она в ладоши.

— Только сейчас, мы домой не поедем.

— Но я думал, что приехал за тобой.

— Милый Сэнди, — сказала она ласково и в то же время строго, — ты отвезешь меня домой потом. Может быть, ты еще не раз будешь меня отвозить. Но сейчас времени нет. Мы должны выполнить важную работу. Мы едем в другое место.

«Другое место» оказалось зданием с глухими стенами из серого гранита, на котором были высечены слова:

«ИНТЕРБЕЗ.

СОДРУЖЕСТВО ЙОРК.

ОТДЕЛ ПРЕСТУПЛЕНИЙ».

Надпись Лизандра не удивила, но и уверенности не придала. Они задержались на въезде в гараж, где Маргарет предъявила через опущенное окно какой–то жетон. Охранник пропустил их машину в подземный гараж.

Возле лифта их ждал Гамильтон Бойл.

— Сюда, — велел он, указывая на что–то вроде арки с плоским верхом.

Маргарет молча, только движением руки предложила Сэнди идти первому. Оказавшись на другой стороне, Сэнди заметил сбоку от арки женщину в форме, сидевшую перед экраном. Он догадался, что его проверяли, нет ли у него с собой оружия.

— Что все это значит? — резко спросил он.

— Увидишь. Нам на третий этаж, — сказал Бойл.

По крайней мере, Маргарет взяла его за руку, когда

они вошли в лифт. Бойл заметил, но ничего не сказал. Дверь лифта открылась, и Сэнди увидел высокую, уже немолодую женщину в форме и с пистолетом на поясе. Она стояла перед панелью пульта. Кивнув Бойлу, женщина нажала кнопку. Решетка, закрывавшая дверной проем справа, бесшумно отъехала в сторону, и Бойл кивком головы пригласил Сэнди пройти вперед.

Вооруженный охранник! Дверь, как в тюрьме! Все это Сэнди видел только по телевизору, но понимал, что из этого следует.

Он отпустил руку Маргарет и повернулся лицом к Бойлу.

— Я арестован? — воинственно спросил он.

Бойл посмотрел на него неприязненно.

— Почему? Я надеюсь, мы на одной стороне.

— Тогда зачем все это?

— Хочу вам кое–что показать, — хмуро сказал Бойл, жестом понуждая их войти в комнату.

В центре ее стоял большой стол для заседаний — он заполнял почти все пространство, — а вокруг с десяток стульев. На одной из стен висел большой телеэкран.

— Присаживайтесь, — велел Бойл и подошел к пульту.

Свет в комнате начал меркнуть, Маргарет попыталась

ободряюще улыбнуться Сэнди, но получилось плохо. Потом вспыхнул экран.

Перед ними вновь возник хакхлийский межзвездный корабль. Он излучал яркий свет, как и раньше. Только сам корабль изменился.

Лизандр озадаченно смотрел на экран. На корпусе корабля появилась некая конструкция. Она еще не была закончена, но уже начала приобретать очертания. Виднелись занятые работой хакхлийцы–пустотники. С помощью маленьких ракетных буксиров они перемещали вогнутые листы металла, устанавливали в промежутки еще не заполненных секций… непонятно что.

— Вот она, — сказал Бойл. — Монтаж начался вчера. Ты можешь сказать, что это такое?

Лизандр покачал головой.

— И никогда не видел раньше? — настаивал Бойл.

— Нет. Каким образом? То есть я хочу сказать: эта конструкция кажется достаточно хрупкой. Во время полета ее собирать нельзя. Понадобится целая система креплений и расчалок, иначе она просто оторвется.

— Может быть, до сих пор не было нужды, — предположил Бойл.

Скрипнул стул, на котором сидела Маргарет.

— Не исключено, что мы напрасно встревожились, — сказала она. — Помнишь, хакхлийцы упоминали о передаче энергии по микроволновому лучу? Возможно, они собирают антенну.

Бойл повернулся и пристально посмотрел на нее — в полумраке комнаты смутно выделялся его силуэт.

— И ты в это веришь?

Маргарет пожала плечами, взглянула на Лизандра.

— Честно говоря, я так не думаю, — сказал он. — Передача энергии не моя специальность, но элементарным сведениям меня обучили. По–моему, используется другой тип антенны.

— Что же это тогда? — резко сказал Бойл. — Громадная чаша, я ничего подобного не видел. Она больше, чем старая тарелка в Аресибо. — Он сделал паузу, потом громко и грубо спросил:

— Это оружие?

— Оружие? — изумился Лизандр, которого вопрос застал врасплох. — Ни в коем случае! У хакхлийцев вообще нет оружия. И землянам в вину они постоянно ставили… это их ужасало… они то и дело упоминали, что земляне используют друг против друга оружие. У меня в голове не укладывается, что хакхлийцы сами вдруг применят какое нибудь. — Он энергично замотал головой. — Нет, не может быть. А что, если права Маргарет — это микроволновая антенна новой конструкции?

— Лизандр, — она протянула руку, вновь взяла его ладонь в свою. — Микроволновый луч — тоже оружие, понимаешь? Представь, что произойдет, если луч такой мощности ударит в Гудзон–сити, или в Денвер, или в Бразилию?

— Зачем гадать? — предложил Бойл. — У нас есть накопители, на которых записаны все переговоры между хакхлийцами. Если бы ты только перевел их…

Лизандр посмотрел на него, потом на Маргарет, потом — опять на экран.

— А знаете, — сказал он с энтузиазмом, — что вот эти рабочие для наружного обслуживания — специально выведенные хакхлийцы? Они сильнее и больше других и поэтому могут выполнять тяжелую работу в открытом пространстве. Но живут они недолго. Когда я был маленьким, мне хотелось стать рабочим–пустотником.

Маргарет и Бойл словно не слышали его слов. Они сидели и молча смотрели на него.

— Ты обещал, — напомнила Маргарет.

Лизандр вздохнул.

— Включайте, — сказал он. — Хорошо, я переведу.

Перевод оказался непростым делом. И потребовал изрядного времени. Оказалось, что все время, пока корабль находился над горизонтом Инуитского Содружества, тот или другой хакхлиец, из находившихся на Земле, вел с ним разговор. Даже если вычесть разговоры, уже слышанные Лизандром, и те, что велись на английском, накопилось на двенадцать часов записей — и все их необходимо было прослушать. Часть записей были звуковые, часть — в сопровождении изображения.

Ничего полезного извлечь из них не удалось.

После первых тридцати минут работы Лизандр отвернулся от экрана и попросил:

— Остановите на минутку. Вы слышали, что я только что перевел?

— Конечно, — сказал Бойл. — Погоди.

Он нажал несколько клавиш, в громкоговорителе заверещало, потом раздался голос Лизандра:

— Чин Текки–то говорит, что они продолжат работы по третьему варианту. Основа говорит, что они закончили оснащение модуля новым экраном и готовы взлететь по первому приказу. Чин Текки–то говорит, что им необходима дозаправка, чтобы перелететь к участку дважды двенадцать. Основа говорит, что они справятся у землян насчет горючего…

— Да, они просили помочь с горючим, — вставил Бойл.

— Мы обещали помочь при условии, что получим образцы спирта и перекиси водорода. Что такое «третий вариант»?

— Вот именно, — с унылым видом сказал Сэнди. — Никогда не слышал ни о каком третьем варианте. И никогда не слышал об участке дважды двенадцать.

Поразмыслив, Бойл поднялся со стула.

— Мне нужно уладить несколько дел, а вы продолжайте. Вдруг наткнетесь на

что–нибудь полезное.

И Лизандр снова начал переводить — и переводил, переводил, целый долгий день. Рядом постоянно находился кто–нибудь — то ли Маргарет, то ли Бойл. Они приносили ему бутерброды, и Сэнди подкреплял силы, продолжая с набитым ртом переводить в микрофон записывающего устройства. Дикция роли не играла. К тому же ничего интересного для них Сэнди в записях не нашел.

Поздним полуднем он вспомнил, что не предупредил Полли. Не позвонить ли ей, чтобы она не тревожилась за его безопасность?

— Не стоит, — сказала Маргарет. — Хэм с ней разговаривал уже. Она знает, что ты со мной.

— Да, но она захочет узнать, чем мы так долго занимаемся, — возразил он.

— Сэнди, — сказала она с улыбкой и на этот раз улыбка получилась искренняя, — она знает, чем мы занимаемся, — как ей кажется. Давай продолжим перевод.

Настроение у Сэнди на некоторое время поднялось. К сожалению, больше ничего веселого не происходило. Когда кончилась последняя кассета, он откинулся на спинку стула, потер усталые глаза.

— Я не могу понять, что задумали хакхлийцы, — уныло сказал он. — И не хочется думать, что они задумали злое. Хотя, как оказалось, происходит много всякого, и я об этом понятия не имел. Они от меня скрывали.

Маргарет с сочувствием тронула его плечо.

— Ничего, Лизандр, — сказала она.

— Я думаю иначе, — возразил он.

— Ну, хорошо, — сказал Бойл с видом философа,

— по крайней мере, теперь мы знаем больше, чем знали. — Он перехватил вопросительный взгляд Маргарет и с улыбкой кивнул.

— Кстати, Лизандр, хочу тебе сообщить: наши лингвисты успели кое–что узнать о языке хакхлийцев. Они проверили твой перевод и пришли к выводу, что он заслуживает доверия. Надеюсь, ты рад?

— Вы думали, я вас обманываю? — возмущенно воскликнул Лизандр.

Лицо Бойла внезапно стало серьезным.

— Мы должны были убедиться. Мы не в игрушки играем, Лизандр. Речь идет о выживании человечества, возможно. И для безопасности людей мы делаем все, что обязаны делать. — Похоже, он хотел что–то еще добавить, но передумал. — Ну, для одного дня довольно, — сказал он добродушно, и на лице его вновь заиграла привычная улыбка.

— Я ушел.

— И мы тоже, — сказала Маргарет, поднимаясь. — Сэнди, ты, в самом деле, хотел бы отвезти меня домой? Тогда сейчас самое время.

Квартира Маргарет на тридцать пятом этаже старого высотного дома выходила окнами на озеро Джерси.

— Когда–то здесь были болота, — объяснила Маргарет, — потом болота засыпали. Началось строительство — смотри, еще виден старый футбольный стадион. Но уровень моря начал подниматься, и местность опять оказалась под водой.

Лизандр кивал, глядя вокруг. Квартира поразила его воображение, несмотря ни на что — он никак не мог привыкнуть к мысли, что один человек может владеть таким количеством свободного места. «Кухня», «ванная», «гостиная», «спальня». На пороге последней он задержался, осматривая комнату с особым любопытством. Но и остальные комнаты вызывали немалый интерес. Ведь впервые Лизандр оказался в настоящем доме настоящего землянина, то есть землянки — фермеры в счет не шли.

— Здание довольно старенькое, — сказала Маргарет, словно оправдываясь.

— Поэтому и высотное — таких больше не строят. Но я дома редко бываю. Да присядь же!

Он подчинился. Но сначала посмотрел вокруг, оценил прочность стульев и кресел и пришел к выводу, что доверять им не стоит. Маргарет догадалась, в чем причина затруднения и засмеялась. Она хлопнула по дивану рядом с собой.

— Эта мебель должна тебя выдержать. — Он присел рядом и она посмотрела на него выжидающе. Сэнди показалось (он не был уверен, конечно, но впечатление было такое), что Маргарет ждет поцелуя.

Он сделал то, что от него ждали. Наверное, поцелуй получился не очень, потому что немного спустя Маргарет отстранилась и спросила:

— Тебя что–то тревожит?

Лизандр откинулся на мягкую спинку дивана. Мысленно перебрав все тревожившие его проблемы, он остановил выбор на одной.

— Я голоден, — сообщил он.

— Повар из меня неважный, но можно заказать пиццу.

— Она внимательно смотрела на него. — Ты говоришь правду? Это все, что тебя волнует?

— Не только. Плюс миллион прочих проблем, например, предательство. Я предал хакхлийцев, которые меня вырастили, и самое главное — спасли мне жизнь.

— Но ты ничего не выдал, — заметила Маргарет.

— То есть не смог вам помочь. Еще хуже. Я — бесполезный предатель!

Маргарет помолчала, размышляя над его словами, потом заявила:

— Лизандр, если ты и бесполезный, то не для меня. — И добавила:

— Знаешь, я тебе не рассказала… не знала, как ты воспримешь.

— Проклятье! — застонал он. — Ты решила, что мы останемся просто друзьями? Не больше?

Она засмеялась, глядя на него.

— Нет, наоборот. Но… знаешь, почему меня продержали в больнице до утра? Они ждали результатов анализов. Но не моих.

— А чьих же?

— Твоих, солнышко. Помнишь, у тебя взяли образцы тканей? Так вот, с их помощью врачи выяснили причину аллергии. Сэнди, милый, у меня была аллергия на тебя.

Он смотрел на нее как громом пораженный. От ужаса глаза его стали большими. Потом начал отодвигаться, но она его остановила.

— Ты не внимательно слушаешь, — упрекнула она Лизандра. — Я ведь сказала «была», в прошедшем времени. Но с такими проблемами врачи умеют справляться. Они ввели мне гистаминные подавители и так далее. Теперь ты меня даже чихнуть не заставишь.

Потом она замолчала, с безмятежным видом глядя на Лизандра. Лизандр нахмурился: как это понимать? Она подает ему знак? Маргарет не спешила прийти на помощь, просто сидела спокойно. Лизандру понадобилось довольно много времени, чтобы сообразить, что же ждет от него Маргарет; потом он потянулся к ней, обнял и поцеловал, и все стало совершенно ясно.

Она откинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Наверное, пицца обождет, — рассудительно сказала она. — Вот только выдержит ли кровать. Но все равно, нужно же проверить, действуют гистаминные подавители или нет?

Подавители сработали отлично. И кровать не подвела. И служба доставки пиццы тоже, хотя Лизандру смесь сыра, помидоров и растительного масла не очень пришлась по вкусу. Зато компания за столом — более чем.

В шелковом халате, наброшенном прямо на обнаженное тело, Маргарет казалась ему прекраснее, чем в любом из костюмов, в которых он ее видел. Когда она встала, чтобы принести тарелки и стаканы с молоком и маленькие стеклянные баночки с оливками и орехами, Лизандр почувствовал, как улетучиваются, растворяются где–то вдали все проблемы и вопросы, не дававшие ему в последнее время спокойно жить. Он не спускал с Маргарет глаз. Довольна ли она? Честно говоря, он не мог припомнить, «мычала» ли она как «корова» на этот раз или нет. Но в общем–то она во всех отношениях казалась удовлетворенной и счастливой, с немного рассеянным видом хлопоча на кухне.

Маргарет покончила с едой намного быстрее, чем Лизандр. Сидя напротив, она маленькими глотками пила кофе и рассматривала Лизандра.

— У тебя хороший аппетит, — заметила она.

— А потом — «мертвый час»?

Он решил, что она «шутит», но ответил серьезно:

— Нет, «мертвый час» бывает только у хакхлийцев. Пищеварительный транс.

— Понятно. И когда они в трансе, они совсем отключаются? Без задних ног?

Лизандр не понимал, продолжает ли Маргарет с ним шутить, но все–таки ответил:

— Да, они крепко спят. Как ты говоришь, «без задних ног». Если хакхлиец вошел в послеобеденный транс, его ничем не разбудишь.

— Ага, так я и думала, — задумчиво протянула Маргарет.

— Но у меня не бывает транса, потому что я человек, — заключил Лизандр и стал ждать, когда ему объяснят в чем соль шутки.

Оказалось, что Маргарет шутить не собиралась. Она с сомнением посмотрела на Лизандра, а потом сказала:

— Значит, ты человек все–таки?

Лизандр широко улыбнулся.

— Мы только что доказали это, разве нет?

Но Маргарет не улыбнулась в ответ.

— Нет, не доказали. Я другое имею в виду. Если случится беда, чью сторону ты примешь? Сторону людей? Против хакхлийцев?

— Ведь я уже принял вашу сторону!

— Ты перевел для нас записи, — согласилась она. — Это обнадеживающий знак. Но едва ли — доказательство.

Вкус у пиццы, которая с самого начала ему не понравилась, стал и вовсе отвратительным. Лизандр проглотил резиновый кусок, так и не прожевав как следует, а недоеденный ломтик положил на тарелку.

— А знаешь, — сказал он как бы, между прочим,

— я себя снова чувствую как на допросе.

Маргарет села прямо и пристально на него посмотрела. Даже сидя за столом, она была на голову выше Лизандра.

— У меня есть несколько вопросов, кстати. Не желаешь ли удовлетворить мое любопытство?

— С огромным удовольствием, — проворчал Сэнди, давая понять, что овладел искусством иронии.

Он зря старался.

— Хорошо, — спокойно сказала Маргарет. — В криогенных хранилищах хакхлийцы накопили огромное количество яиц. Они хотели бы их разморозить раньше или позже. Правильно?

— Конечно. Но пока нет возможности.

— Почему?

— Вопрос довольно глупый, Маргарет, — невесело вздохнул он. — Яиц накопилось миллионы. Некоторые были заморожены столетия тому назад и даже больше, чем столетия. Причина простая — на корабле нет места.

— Зато в Африке места много, — зловеще сказала Маргарет.

— Снова Африка! Вы буквально помешались на Африке! — воскликнул Сэнди, не выдержав.

— Неужели вы воображаете, что хакхлийцы вот так просто ее присвоят? Хакхлийцы не варвары!

Маргарет отвернулась, а когда вновь посмотрела ему в лицо, Лизандр, пораженный, увидел в ее глазах слезы.

— А мы, Лизандр, по–твоему — варвары?

Ничего не понимая, он покачал головой.

— Ты говоришь загадками, — произнес он с упреком.

— Как тебя понимать?

— Хотела бы я сама знать ответы к этим загадкам.

— Послушай, ты рассказывал, что некоторые фильмы хакхлийцы показывали всему экипажу примерно раз в неделю или около того…

— Раз в двенадцать дней, правильно, — уточнил он.

Маргарет нетерпеливо взмахнула рукой.

— И ты упоминал названия некоторых из них: «Доктор Стрейиджлав», «Слишком далекий мост», «Битва за Британию». Названия показались нам любопытными, поэтому мы отыскали копии фильмов. Ты помнишь еще какие- нибудь из фильмов?

Лизандр нахмурился.

— Их столько показывали! Сотни, наверное. Так, помню, один фильм назывался «Сражение за высоту», и в нем все время гремели танки и расстреливали пленных. И еще «На западном фронте без перемен» и «Молодые львы» — да, были и другие фильмы, не американские, на других языках. Один фильм назывался «Ганс из гитлер–югенда», в нем убивали русских и американцев, потому что они — военные преступники…

— Лизандр, — мягко сказала она, — получается, что все фильмы до единого были о войне, так? Хакхлийцы показывали своим какие–нибудь другие фильмы, такие, где земляне не выглядели маньяками, помешанными на кровопролитии?

— Ну, у себя в когорте мы самые разные передачи смотрели. И с танцами, и бытовые комедии…

Она нетерпеливо перебила его:

— Нет, я не о вашей когорте говорю. Я имею в виду — всей команде. Создается впечатление, что команду корабля психологически обрабатывали. Старались убедить в том, что люди Земли — безумные убийцы. Вот почему я спрашиваю тебя, Лизандр: какими видят нас хакхлийцы? Что мы за существа, по их мнению? Если они считают нас убийцами, то разве не благоразумнее ли будет, с их точки зрения, первыми нанести удар?

Он с ужасом смотрел на Маргарет, а потом, когда немного пришел в себя, медленно произнес:

— Не верю. Не могу поверить, что Главные Вышестоящие решатся… дадут приказ напасть на вас.

— Не можешь? Или просто не хочешь? — Маргарет едва сдерживала гнев, потом вдруг вскочила, перегнулась через стол и обняла Лизандра. Она крепко поцеловала его, и он ощутил влагу слез на ее щеках.

Отодвинувшись немного, Лизандр взмолился:

— Маргарет, в какую игру мы играем? «Я-шпион» или «мы–любим–друг–друга» ?

— Иногда, — безрадостно сказала она, — игры переплетаются, и невозможно сказать, где начинается одна и кончается другая.

Они молча смотрели друг на друга, потом Лизандр заметил:

— Игра «мы–любим–друг–друга» мне больше нравится.

— Отлично, — без колебаний согласилась Маргарет.

— Давай поговорим о любви.

— (Лизандр озадаченно нахмурился, потому что тон ее совсем не совпадал с предложенной темой.)

— По этому поводу у меня тоже есть несколько вопросов, — продолжала она.

— О том, как это происходит у хакхлийцев, как они занимаются любовью. Ты говорил, что женщины у них всегда готовы, и как только у парня появляется желание, они, не тратя времени даром, приступают к делу.

— Да, это так, — согласился Сэнди, одновременно смущенный и сердитый. Конечно, поговорить о любви после того, как они ею занимались — весьма приятно, но к чему такой холодный медицинский тон?

Казалось, Маргарет интересуют только клинические детали.

— А у хакхлийских парней такая же сарделька, как у тебя?

Лизандр залился краской: правильно ли он понял Маргарет?

— Сарделька?

— О, черт подери! Ну, пенис — он у них похож на твой?.

— Гм, то есть половой орган? Ну, я детально не изучал, знаешь ли…

Впрочем, когда у хакхлийца наступал сезон активности, все окружающие без особого труда могли видеть все подробности его аппарата. Он сообщил об этом Маргарет, и она пожелала узнать все возможные физиологические детали.

И касательно вывернувшегося на всеобщее обозрение мужского органа.

И о мясистой воронке у женщин. И о самом акте амфилакса. И что хакхлийцы делают в этот момент. И как долго он продолжается, и каким образом все хакхлийки на корабле в любой момент готовы удовлетворить мужчин — потому что откладывать оплодотворенные яички для них самое большое счастье, которое только они могут вообразить себе.

Маргарет то и дело неодобрительно морщилась, но продолжала упорно задавать вопросы.

— А как узнают они о том, что у мужчин наступает период активности? Запах? Феромоны? Или просто видят эрекцию?

Ей пришлось объяснить Сэнди, что означают все эти термины, и он с сомнением покачал головой.

— Ни то и ни другое, мне кажется. Просто хакхлийки всегда готовы. То есть никакого труда для них не представляет, понимаешь? Им не нужны ласки и такое прочее, просто берут и совершают амфилакс, яички оплодотворяются, и через полчаса она их откладывает — и делу конец.

— Почему амфилакс нравится мужчинам — это мне понятно, — сказала Маргарет. — Но, что же получают их женщины?

— Я ведь говорил! Они откладывают яички!

Маргарет сказала как–то печально:

— Значит, яички для них даже важнее, чем тра… то есть, амфилакс?

— Ну, да, по–моему. Отложить яйца — это самое главное, все прочее в счет не идет, для девочек, по крайней мере. — Он хихикнул.

— Самое страшное оскорбление — сказать девочке, что спустишь ее яички в туалет или что- нибудь в этом роде. Они придут в ярость, будут готовы разорвать обидчика на месте в куски. Впрочем, чтобы такую гадость сказать, нужно самому как следует рассердиться сначала, иначе язык не повернется. Представь себе, кто–нибудь скажет Полли, что… Нет, я на его месте не хотел бы быть.

Обдумав услышанное, Маргарет вроде бы немного успокоилась.

— Да, — сказала она, помолчав, — все это крайне интересно.

Лизандр ждал очередного поворота беседы, но энергия как будто покинула Маргарет. Она улыбнулась.

— Хочешь еще кофе?

Он покачал головой. Маргарет и себе не стала наливать новую чашку. Она о чем–то размышляла.

— Знаешь, — сказала она, — в некотором смысле земным женщинам больше повезло. Для них половой акт — штука более приятная.

— В самом деле? — с сомнением сказал Сэнди. Он имел представление о том, сколько труда занимает у землян рождение и воспитание ребенка — совсем другое дело у хакхлийцев, с их системой инкубаторов и профессиональных наставников.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, ты ведь сам сказал, что главное для хакхлиек — отложить оплодотворенные яички.

Значит, им приходится ждать, пока созреет очередная порция.

— Да, но они очень быстро созревают. Так что, все зависит от мужчины в итоге. Потому что, в организме хакхлийки каждый день созревает несколько яиц, и уже через неделю после амфилакса она опять готова все повторить.

— В то время как земные женщины, — вздохнула Маргарет, — могут заниматься любовью снова и снова. Если мужчина в состоянии продолжать.

От взгляда Маргарет у Сэнди побежали по коже горячие мурашки. Неожиданные резкие повороты темы заставили его насторожиться. С другой стороны, кто не рискует, тот не выигрывает…

— Если тебе любопытно, — начал он, — то перед тобой сидит мужчина, который, представь себе, вполне в состоянии…

И он, в самом деле оказался в состоянии продолжать. Более того, он с гордостью повторил подвиг, но сперва Маргарет заставила его обождать, — ему показалось, прошла вечность, — пока она сама удалилась в ванную комнату. Лизандру ее долгое отсутствие показалось довольно странным. Он слышал шум бегущей воды и даже, если ему не послышалось, голос Маргарет, очень тихий и неразборчивый. Кто знает, что обычно делают земные женщины перед амфилаксом, после или между? Сэнди решил спросить у нее, но, когда Маргарет наконец вошла в спальню, она была такая красивая, такая желанная, что у Сэнди перехватило дыхание и он позабыл все вопросы.

Затем он сделал неожиданное открытие.

Оказывается, среди прочего множества вещей, которых Лизандр Вашингтон не знал о сексуальной стороне человеческой жизни, был обычай спать совместно после совершения акта любви. Мужчина и женщина, покончив с любовью, не размыкали объятий и спали в одной постели до утра.

Открытие помог совершить случай — Сэнди неожиданно задремал. Когда он открыл глаза, то увидел, что Маргарет лежит рядом. Он хотел подняться, но она пробормотала: «Не уходи» — и прижалась к нему.

Это повлекло более или менее неизбежное последствие — они снова занялись любовью, полусонные, но все равно счастливые, и когда он опять проснулся, был уже день и Маргарет хлопотала на кухне.

Она улыбнулась ему, подставила щеку для поцелуя, как будто утро это было обычным из миллиона таких же.

— Для тебя пакет, — сказала она, показав на толстый коричневый конверт с именем Лизандра на лицевой стороне.

— Доставили сегодня утром, — объяснила Маргарет. — В нем — записи и тексты переводов, которые ты вчера сделал. Хэм хочет, чтобы ты еще раз прослушал и перепроверил перевод — нет ли ошибок. Я покажу тебе, как включать плеер.

Без особой радости Сэнди взял пакет. Пакет оказался довольно увесистым. Сэнди надеялся, что сегодняшний день окажется поинтереснее.

— Может быть, я сначала загляну в гостиницу, — предложил он. — Полли волнуется, наверное.

— Нет, — строго сказала Маргарет. — Полли волноваться не будет.

— Она бросила взгляд на часы. — Ого! Мне нужно позвонить!

На кухонном столе стоял телефон, но им Маргарет не воспользовалась.

Лизандр услышал, как в ванной, куда удалилась Маргарет, зашумела бегущая вода. Вот еще один неприятный сюрприз. Значит, в ванной комнате у нее есть другой телефон. Вчера ночью она не пела, она разговаривала по телефону. И делала это в ванной, чтобы Сэнди ее не услышал.

Когда Маргарет вышла в кухню, он приготовился услышать очередную плохую новость.

И предчувствия его не обманули.

— У меня срочные дела, — сказала она с непроницаемым лицом. — Мне нужно уехать на некоторое время, но ты, пожалуйста, оставайся здесь. Пойдем, я покажу тебе как включать плеер.

Сэнди еще не успел поверить, что все это происходит на самом деле, как остался в квартире один.

Она не обманула. Ей действительно пришлось уехать на «некоторое время» — достаточно долгое, чтобы Лизандр прослушал все записи и внес мелкие, совершенно несущественные поправки в текст перевода. Он успел проголодаться трижды, но в холодильнике, обнаружил лишь какие–то малосъедобные крохи.

Но он не покидал квартиры. Маргарет велела ждать, и он терпеливо ждал. Сэнди решил, что ему все это начинает надоедать. Он устал делать только то, что ему велят другие. Очень устал.

К тому времени, когда в замочной скважине щелкнул ключ, обида и гнев перегорели, перешли в подавленность. Но, судя по лицу Маргарет, она сама пребывала в изрядной депрессии. Она тихо вошла в комнату, в руке она держала свою летнюю шляпу и очки от солнца. Она не положила их, а продолжала стоять, задумчиво глядя на Сэнди. Потом сказала печально:

— Ах, Лизандр! Если бы ты только знал больше и если бы того, что ты знаешь, нам было достаточно…

— Что–то случилось?

— Начинается игра в шпионов, Лизандр, — вздохнула она.

— Собирайся, мы едем в штаб–квартиру. Гамильтон Бойл должен показать тебе кое–что.

Глава 21

Во всей вселенной, для любого организма рано или поздно наступает сложный период — конец детства. Особь становится взрослой. Насекомые замыкаются в кокон, а потом прорывают его, чтобы расправить обретенные крылья и навсегда позабыть о том, как они были гусеницами и куколками. Ракообразные сбрасывают старый панцирь — болезненный этап, в этот момент их часто пожирают хищники, потому что они беззащитны до тех пор, пока не сформируется новый хитиновый панцирь, змеи меняют кожу, птицы покидают безопасные гнезда, юные хищники — берлоги. Это время потерь и обретений. Иногда — гибели. Людям тоже нелегко приходится, хотя перемены в основном психологические. Но для человеческого ребенка обряд перехода во взрослую жизнь не менее болезнен и не менее чреват опасностями, чем для какого- нибудь краба. Становиться взрослым — это трудно, но особенно тяжело приходится тем, кто — как Лизандр Вашингтон — до сих пор считали себя уже вполне взрослыми.

* * *

Лизандр не удивился, когда они подъехали к серому зданию «Интербеза».

— Ты хочешь показать мне новые изображения установки, которую монтируют хакхлийцы? — резко спросил он.

— Нет, другое, — ответила Маргарет, взмахнув своим жетоном. Охранник кивком пропустил их в гараж. — Хотя они продолжают ее монтировать. Очень быстро.

— И вы думаете, это оружие?

— Нет, больше мы так не думаем. Погоди, Лизандр, скоро ты все узнаешь. А вот и Бойл.

Странно, но сегодня Гамильтон Бойл был необыкновенно серьезен. Чемпион улыбок больше не улыбался. В чертах лица появилась незнакомая Сэнди гранитная решимость. Пока они проходили ритуал проверки отмыкания замков, входили и выходили из лифта, Бойл хранил молчание. Лизандр заметил, что на этот раз кабина пошла не вверх, а вниз, и на указателе довольно долго мелькали, сменяя друг друга, номера этажей. Значит, они опустились на изрядную глубину. Маргарет и Бойл смотрели на убегавшие цифры как биржевые маклеры на указатель котировки в день всеобщего финансового краха.

— Приехали, — сказал Бойл наконец, приглашая войти в небольших размеров комнату.

На камеру не похоже, отметил Лизандр: слишком большая для камеры.

— Садитесь, — скомандовал Бойл, показывая на стул, выглядевший попрочнее других.

Рядом стоял стул поменьше, но Маргарет не обратила на него внимания, она встала рядом с пультом. Над пультом имелся экран, а за спиной Маргарет — так называемые «венецианские жалюзи». Пластинки жалюзи были расположены под таким углом, что сквозь них не проникало ни одного лучика света. Да и откуда здесь свет, подумал Лизандр, ведь в здании нет окон.

Сэнди насторожился. Обстановка показалась ему враждебной. Время от времени откуда–то доносился едва слышный звук, похожий на всхлипы. Сэнди поежился — ему стало не по себе. Но вдруг это только ему кажется?

— Итак, что же это за секреты, которые вы так тщательно скрываете от хакхлийцев? — громко спросил он.

Бойл посмотрел на него с удивлением. Наверное, не ожидал такого вопроса.

— Ты перепутал, все как раз наоборот. Это у хакхлийцев есть секреты, которые они тщательно от нас скрывают. Например, план нападения на Землю.

Несмотря на все, что он слышал от Маргарет, сама идея до сих пор казалась Лизандру абсурдной.

— Не может быть, — сказал он с железной уверенностью. — Не существует таких планов.

— Сэнди, — спокойно сказала Маргарет. — Они существуют все–таки. Хакхлийцы хотят остаться на Земле. Они планируют захватить Африканский континент. Они задумали создать на орбите громадные обиталища, но это лишь для отвода глаз, чтобы выиграть время. На самом деле, их цель — остаться жить здесь, на Земле.

Для начала — заселить Африку. Но только для начала.

— Обиталища? На орбите?

— Да, громадные металлические оболочки, — мрачно сказал Бойл. — Наподобие космических кораблей, но невероятных размеров. Миллионы яиц ждут своей очереди, их нужно разморозить. А для этого необходимо жизненное пространство.

— Не верю ни единому слову! — крикнул Сэнди, подавшись вперед. Стул предостерегающе заскрипел, но Сэнди не обратил внимания на аварийный сигнал.

— Но пусть это правда. Ну и что? Что в этом плохого? Они не причинят вреда никому — ведь они останутся на орбите, верно?

— Но, Сэнди, милый, — мягко сказала Маргарет, — на орбите хакхлийцы как раз и не думают оставаться. Как только яйца проклюнутся и маленькие хакхлийцы подрастут, они начнут вторжение. Об этом нам рассказала Полли.

Лизандр, совершенно потеряв дар речи, смотрел на нее огромными глазами. Абсурд! Абсурднейший абсурд — хуже, чем все, что он до сих пор слышал. Нужно попытаться объяснить им…

— Полли? Исключено! Она бы в жизни вам ничего не сказала, если ей приказано не говорить… то есть я имею в виду, если бы она знала какие–то секреты.

— У нее не оставалось выбора, — грустно объяснила Маргарет.

Он сердито посмотрел на нее.

— О чем ты? Заставить ее вы не могли. Угрозы, пытки — все это бесполезно, не сработает. Я ведь вам говорил уже!

Маргарет вздохнула.

— Но ты же сам рассказал, к а к ее испугать, — сказала она мягко. Потом потянула за шнур жалюзи.

Жалюзи закрывали окно, очевидно, со стеклом односторонней проходимости света. А за стеклом… — там была Полли.

Лизандр смотрел и не верил собственным глазам. Полли! Живая. Но в таком состоянии он ее не видел ни разу в жизни: грязная, рыдающая, она сидела на корточках у экрана связи. Маргарет включила звук, и теперь всхлипы, которые едва доносились до Сэнди, громко раздались прямо в комнате. Это был голос Полли! Она умоляла. И по–хакхлийски, и по–английски.

— Пожалуйста! Не надо! Мои яички! Не губите их!

Лизандр задрожал, охваченный ужасом. Подлокотник треснул, когда он резко вскочил на ноги. Он споткнулся, потом выпрямился, сохранив равновесие, и гневно бросил в лицо Маргарет и Бойлу:

— Подонки! Да как вы могли?! — рявкнул он.

Ему не хватало слов: итак, Маргарет тоже предала его, итак, на Земле не оставалось ни одного человека, которому Сэнди мог доверять!

Бойл на миг дрогнул, ошеломленный вспышкой ярости, но твердо стоял на своем:

— Выбора не было, — отрывисто сказал он.

Он ничего не отрицал, не старался оправдаться. Сэнди, побледнев, выслушал их рассказ. Угрожать хакхлийке гибелью оплодотворенных яиц — запредельная жестокость! Но как удалось им яички оплодотворить, ведь у них не было для этой операции второго участника — хакхлийца в состоянии активности?

Маргарет, тоже побледневшая, с непроницаемым лицом, дала ответ на загадку.

— Хакхлиец у нас был, Сэнди. Твой друг, Оби.

Нет, неужели он сходит с ума?! Или еще хуже!

— Оби мертв!

Она кивнула.

— Но у нас осталось его тело. Мы не сказали тебе правды. Мы его не кремировали. Труп Оби был отправлен в лабораторию для исследований. Хорошо, скажем прямо — для препарирования! Что нам еще оставалось? Мы старались узнать все, что могли узнать! — Она умоляюще смотрела на Лизандра, но у него уже не осталось и капли сочувствия. — Мы сохранили образцы тканей, заморозили их. Включая сперму. Когда Полли погрузилась в послеобеденный транс, мы э-э, взяли ее в плен. Потом привезли сюда и осеменили.

— Покажите ему запись, — приказал Бойл.

Воображаемые ужасы, оказались не хуже действительных. Наоборот. Все, что Сэнди увидел на вспыхнувшем экране, превзошло самые страшные его предположения. Сначала показали, как Полли приходит в себя уже после искусственного осеменения. Еще сонная, ничего не понимающая, она уже начала откладывать первые порции яичек. Самое печальное яйцеоткладывание, которое только видел Сэнди.

Потом она услышала голос Бойла, говорившего в микрофон:

«Ипполита, слушайте меня внимательно! Вы — в плену. Вы не сможете покинуть эту комнату. Вас будут кормить, но выходить из комнаты и общаться с другими хакхлийцами вам не позволено».

Сэнди оторвался от экрана и посмотрел на печальное зрелище за односторонним стеклом.

— Полли! — воскликнул он. — Я здесь! Я не позволю им!

Полли на экране храбро говорила:

«…мой народ немедленно узнает!»

«Твоим сородичам, — сказал бесплотный голос Бойла, — объяснят, что ты отправилась на подводную прогулку и утонула, а тело не смогли отыскать».

«Они не поверят!».

«Они знают, что ты склонна к глупым, рискованным поступкам, Ипполита. И не будут сомневаться. Они припомнят случай с Обероном».

Лизандр видел на экране, как Полли затряслась от страха и гнева. Потом она закричала в отчаянии:

«Мои яички!»

Ледяной голос Бойла продолжал:

«Рядом с морозильной камерой — резервуар с питательной жидкостью. Вы можете обработать яички и поместить в морозильник. Полагаем, они сохранятся там не хуже, чем в кладовых вашего корабля. Ваши яички не погибнут, если вы расскажете нам все, что мы у вас спросим!»

— Выключите! — не выдержал Сэнди. — Маргарет, ты дерьмо! — Он бросил на нее взгляд, полный холодного бешенства.

Она молча посмотрела на него в ответ, но ответил вместо нее Бойл:

— Мой мальчик, Маргарет — всего лишь человек, — сказал он устало. — А ты? Разве тебя не тревожит судьба человечества? Ты не готов его защищать?

— От кого? Хакхлийцы не причинят вам вреда!

Бойл покачал головой.

— Лизандр, ты уже и так свалял дурака, поэтому сначала послушай, что нам рассказала Полли, а потом делай выводы. Маргарет, перемотай немного вперед.

Изображение замерцало, пошло полосами, стремительно понеслось вперед,

а потом Сэнди стал слушать. И чем дальше, тем с большим ужасом.

Полли не просто подтвердила все предположения Маргарет. Да, Главные Вышестоящие намерены присвоить Африку, да, замороженные яички будут помещены в инкубаторы, и новорожденные хакхлийцы заселят континент. Если этот план осуществить не удастся, они настоят на постройке огромных космических станций из астероидного материала. Но, призналась Полли, это лишь тактический ход. Когда яйца проклюнутся, как, смогут земляне остановить хакхлийцев? Хакхлийцы сами возьмут то, что им нужно.

Все это само по себе было ужасно, но когда Лизандр услышал, как измученным голосом Полли рассказывает о подготовке посадочных модулей, которые вот–вот выйдут на низкие орбиты, Лизандр потрясенно уставился на Бойла.

— Но… зачем?

— Бомбардировка, — без лишних слов объяснил Бойл. Он выключил вопроизведение, ожидая вопросов Лизандра.

— Бомбардировка? Как в Хиросиме? Но у хакхлийцев нет ничего похожего на бомбы… Я уверен, почти уверен! — поправился он.

Бойл грустно покачал головой.

— Им не нужны бомбы, Лизандр. Помнишь наш разговор в научном центре? На низких орбитах крутится 18 000 крупных объектов, и хакхлийцы легко рассчитают траекторию так, чтобы поразить любой город.

— Как это случилось с Альбукерком, — добавила Маргарет, — и как едва не произошло с Пертом.

— А если этого будет мало, если мы будем упорствовать, — сказал Бойл, — то в резерве у хакхлийцев весь пояс астероидов.

Он помолчал, вздохнул и посмотрел Сэнди в глаза.

— Если хочешь, можем продолжить. Там еще много всякого.

— Нет, не стоит, — с горечью сказал Лизандр. — Для одного дня плохих новостей достаточно.

— Ну, не все новости плохие, — робко сказала Маргарет, — например, теперь мы знаем, что хакхлийцы строят. Это не оружие, это антенна связи. По словам Полли, уже несколько столетий они не получали вестей из дому, и поэтому с помощью достаточно большой антенны надеются узнать, поступают ли еще сигналы.

— Понимаешь, они заблудились, — жестко сказал Бойл. — Они почти в отчаянье. Итак, Лизандр, все карты выложены на стол. Пора принять решение. На чьей ты стороне?

— У меня есть выбор? — вспыхнул Лизандр.

— Довольно бедный. Ты можешь погибнуть от несчастного случая с такой же легкостью, как Ипполита. Но если хочешь нам помогать…

— Помогать? Но как?

— У нас есть план, — сказал Бойл после некоторой паузы.

— Мы его осуществим и без твоей помощи, но если ты согласишься участвовать, не скрою — будет намного легче. Межзвездный корабль сейчас весьма уязвим. Но времени у нас мало. Посадочные модули хакхлийцев вот- вот выйдут на орбиту, приготовятся сталкивать на наши головы мертвые спутники. Возможно, они уже прицеливаются — в Сиэтл, или в Гудзон–сити.

Лизандр посмотрел на него, потом на Маргарет Дарп. На лице ее он ничего не прочел. Она ждала его ответа с совершенно непроницаемым выражением.

— Хорошо, расскажите мне, в чем заключается ваш план, — произнес наконец Лизандр.

Птенец покинул гнездо. Лизандр сделал первый шаг в коварный мир взрослых.

Глава 22

Три тысячи лет — долгий срок. Три тысячи лет назад история человечества едва начиналась. Цивилизация представляла собой несколько маленьких очагов, разбросанных полумесяцем в плодородной зоне, и еще не были придуманы ни Древняя Греция, ни Древний Китай. Трехтысячелетняя история хакхлийцев тоже теряется в тумане прошлого. Хакхлийцы помнят, что до начала ее их предки жили на одной из планет хакхлийского союза — всего планет было четыре в трех разных звездных системах. Предки эти располагали невообразимыми ресурсами. Столь великими, что смогли отправить дюжину кораблей, таких же громадных, как их собственный звездолет, на поиски в просторах Галактики новых подходящих планет. Это был Золотой век хакхлийской цивилизации. Известно им так же, что три тысячи лет, канувшие в Лету с тех пор, как их звездолет начал галактическое плавание, золотыми совсем не были. Три тысячи лет долгих перелетов от системы к системе и бесплодных поисков. Если уж говорить откровенно, три тысячи лет корабельной истории — это три тысячи лет безнадежных поражений.

* * *

Обратно, к месту высадки они отправились не комфортабельным дирижаблем, потому что спешили изо всех сил. Они полетели сверхзвуковым самолетом, который пересек Северо—Американский континент на высоте в двенадцать миль за какой–то час и сорок минут. Приятным такое путешествие не назовешь. Ускорение при взлете и наборе высоты вдавило Сэнди в спинку кресла, и он, как все остальные пассажиры, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, пока самолет не перешел в горизонтальный полет.

Время тянулось безрадостно. Сэнди даже не с кем было приятно побеседовать. Маргарет погрузилась в собственные мысли. Потому Лизандр, сидевший у крошечного иллюминатора, преимущественно рассматривал виды, проплывавшие далеко внизу.

Гамильтон Бойл облачился в форму «Интербеза»: кожаные ботинки с высокой шнуровкой, кобура с пистолетом, форменная фуражка и так далее. Как будто в форме чувствовал себя увереннее. Когда самолет выровнялся, он повернулся к Лизандру и спросил резко:

— Ты знаешь, что делать?

Лизандр отвернулся от иллюминатора.

— Как же мне не знать? Вы только и делали, что твердили мне. Моя задача — выманить хакхлийцев наружу из модуля. Вы их оприходуете. Потом я передаю космоплан в ваши руки.

— В руки человечества, Сэнди, — поправил его Бойл.

— Но вот одного вы мне не сказали, — продолжал Сэнди. — Не сказали, что вы с модулем собираетесь делать.

— Как что! Мы его изучим, понимаешь! Нужно выяснить, какая нам противостоит технология!

Сэнди кивнул, словно ждал подобного ответа. Словно он не поверил словам Бойла, а только отметил, что и не предполагал услышать правду. Он поджал губы и с невинным видом взглянул на Бойла.

— А знаете, — заметил он, — будь я человеком подозрительным, я бы подумал, что вы собираетесь протаранить корабль хакхлийцев.

Лицо Бойла сказало Сэнди все, что ему нужно было знать.

— Черт побери! — сказала Маргарет устало. — Хэм, пора начать доверять друг другу. Довольно военных тайн — бесполезно ведь. Да, Сэнди, ты угадал. Почти. «Интербез» в свое время припас полдюжины ядерных боеголовок на всякий случай. Как только ты передашь нам космоплан, Хэм установит на его борту одну из боеголовок и поднимет модуль на орбиту. Но мы не собираемся таранить корабль! Разве что в случае крайней необходимости.

— Не собираетесь? А как же тогда? — вежливо спросил он.

— Мы только пригрозим, вот и все! Им придется сдаться, с выключенными двигателями их корабль как мишень в тире.

— Понятно, — сказал Лизандр, опустив прочие комментарии.

Бойл выждал секунд десять, и поскольку Сэнди хранил молчание, спросил раздраженно:

— Так что же? Ты считаешь, план не сработает?

Лизандр как следует обдумал вопрос.

— Впервые слышу о сдающихся хакхлийцах, — сказал он, — но с другой стороны, все когда–нибудь случается в первый раз. Ведь выбора особого у них не будет, так? Кстати, — его вдруг осенило, — можете не утруждать себя напрасно — бомба ни к чему. Достаточно просто ударить в корабль модулем, в секцию основных двигателей. Вообразите, что произойдет, когда «странное» вещество расплещется. Конечно, пилот модуля тоже погибнет.

— Думаешь, это препятствие? Найдется множество людей, готовых пожертвовать собой из патриотических соображений.

— Об этом я слышал, — согласился Лизандр, — но…

— Но что? — гаркнул Бойл.

Сэнди спокойно пожал плечами.

— Не совсем представляю, что вы думаете делать дальше, каков ваш следующий шаг? Как вы поступите с пленными хакхлийцами, если они сдадутся?

— Ты сам сказал — возьмем их в плен!

— Это понятно. А потом?

— Это решать властям! — отрезал Бойл. — На этот счет не беспокойся, Лизандр! Расстреливать мы их не собираемся. Существуют правила обращения с военнопленными.

— Да, вы отправите их в концентрационный лагерь, — кивнул Лизандр.

— И как долго они там пробудут?

— Сколько нужно, столько и пробудут, — процедил Бойл сквозь зубы.

Сэнди с минутку размышлял над ответом Бойла, а потом заметил:

— Вы забыли еще одну возможность. Можно приказать хакхлийцам улетать, — пусть отправляются к другой звезде. Но вы, очевидно, эту возможность уже рассматривали и отклонили, правильно?

— Правильно, — неохотно ответил Бойл, но Маргарет, оставив без внимания его сердитый взгляд, объяснила:

— Они не улетят, Сэнди, они просто не могут. Двигательные системы износились. Полли нам об этом рассказала, появился какой–то дефект в структуре несущих конструкций, вызванный остаточной радиацией. По словам Полли, дефект серьезный. Двигатели могут продержаться еще несколько столетий, а могут выйти из строя через десять лет, неизвестно, когда это произойдет.

— Итак, они застряли, — добавил Бойл.

— Понятно, — сказал Лизандр. — Бедняги. Ну, хорошо. Кажется, мы обо всем поговорили?

— Да. Главное — мы должны быть уверены, что ты ясно представляешь свою задачу…

— Я очень хорошо ее представляю, Бойл. Вы думаете, в самом модуле будут только двое из экипажа?

— Обычно их там двое. Они несут дежурство по очереди. Двое покидают модуль, разговаривают с нашими людьми, а двое стерегут корабль. — Бойл нерешительно помолчал.

— По крайней мере, я надеюсь, что так будет. И еще одна проблемка…

— Вы что–то забыли мне рассказать? — вежливо поинтересовался Лизандр.

— Нет, я сейчас как раз собираюсь рассказать, — резко ответил Бойл.

— Уже в течение десяти часов у них нет связи с кораблем. Помехи.

— Какие помехи?

— Мы запустили высотный дирижабль, он глушит сигналы, создает искусственные помехи, — объяснил Бойл. — Модуль не может поговорить с кораблем, корабль не может вызвать модуль. И не нужно так смотреть на меня, Лизандр! Это необходимость! Мы не хотим, чтобы они подняли панику, потеряв связь с тобой и Полли. Если они встревожились, тогда не исключено, что все четверо будут сидеть в кабине модуля. Но скорее всего они подумают, что это просто магнитная буря или что–нибудь в том же роде.

— Скорее всего, — сказал Лизандр. — К тому же вчетвером в кабине сидеть не очень приятно, поэтому они постараются по возможности выходить на свежий воздух. — Потом он добавил:

— Мне кажется, я справлюсь с заданием. Но мне было бы намного легче, если бы я пошел к модулю один.

— Нет. С тобой пойдет Маргарет. Так и не иначе.

Сэнди пожал плечами.

— И вы возьмете хакхлийцев в плен?

— Конечно.

— Хорошо, — сказал Сэнди. — И последнее. Мне потребуется вот такая штука. — Он показал на пистолет, торчавший из кобуры на поясе Бойла.

Бойл удивленно приподнял брови.

— Зачем? Ведь угрожать хакхлийцам бесполезно, ты сам утверждал.

Сэнди вежливо улыбнулся.

— Зато хакхлийца можно убить. А теперь буду весьма благодарен за листок бумаги и ручку. И прошу вас, не отвлекайте меня некоторое время. Я хочу сочинить стихотворение.

Во время посадки гиперзвукового самолета они почти ничего не могли бы увидеть в крошечные окошки, включая и маленький городок, который успел вырасти вокруг модуля. Хороший обзор был только у пилота.

Выглядывая поверх плеча пилота, Лизандр увидел, как мелькнуло серое небо, облако, горный склон, снова облако, а в следующий миг самолет уже подпрыгивал вдоль посадочной полосы, и моторы натужно ревели на реверсе, тормозя его. Ускорение швырнуло Сэнди на привязные ремни.

Потом самолет застыл неподвижно.

Лизандр поспешно расстегнул ремни и потянулся к дверце, но Бойл положил ладонь на его плечо.

— Ты, кажется, просил вот эту штуку, — сказал он, вытащив из кобуры пистолет и протягивая его Сэнди.

Лизандр с любопытством повертел тяжелый кусочек металла. Такой маленький и такого зловещего вида!

— Из него в самом деле можно убить?

— Хакхлийца? Сэнди, он уложит даже слона. В обойме кумулятивные заряды.

— Покажите, как им пользоваться.

Бойл, поворчав, отвел Сэнди в сторонку за самолет, туда, где открывалась пустая взлетно–посадочная полоса. Сэнди лишь мельком бросил взгляд в сторону посадочного модуля. Модуль был готов к взлету, его окружал противометеоритный экран из яркой разноцветной фольги. Сейчас модуль очень был похож на гигантского богомола, поднявшегося на задних лапах и упакованного, как рождественский подарок.

Бойл быстро объяснил Сэнди, что такое спуск, прицел и предохранитель. Сэнди, предупрежденный Бойлом, напряг руку, выпуская первый заряд. Тем не менее, отдача оказалась сильнее, чем он думал. Зато сам выстрел был почти неслышным, ничего похожего на грохот, которого Сэнди ожидал. Пистолет издал тихое «твак». Когда заряд ударил в цель (или туда, куда неопытная рука Сэнди его направила), звук был более впечатляющим, кроме того, в посадочной полосе образовалась воронка в фут глубиной.

Лизандр покачал головой.

— Не годится, — сказал он Бойлу. — Я взорву модуль, если промахнусь.

Бойл сказал:

— Можно сменить обойму на обычную, с цельными пулями вместо разрывных.

Но не уверен, что они уложат хакхлийца.

— Хакхлийцы об этом не знают, — сказал Лизандр. — Заряжайте.

Даже самый послушный хакхлиец, преданно исполняющий приказы Вышестоящих, не выдержит в замкнутом пространстве кабины слишком долго — конечно, если его там не запрут. Кабина чересчур тесная, слишком голая, очень неуютная и, конечно же, в ней скучно сидеть. Люди доставили к модулю что–то вроде домика. Он уступал по размерам общей комнате, к которой привыкли хакхлийцы на корабле, но, с другой стороны, угрюмо подумал Сэнди, когорта тоже поредела. Он заметил Основу, выглядывавшего в отверстие люка, как раз над шестом с торчащими короткими стержнями, который использовался вместо лесенки. Сэнди помахал ему. Он подошел к двери спального домика и заглянул в него.

Таня и Елена сидели на корточках у телевизора. К счастью, они смотрели один из обычных земных каналов, по которому уже несколько часов передавали прошедшие цензуру новости: все, что могло насторожить хакхлийцев, аккуратно исключалось. Таня с удивлением повернула голову и увидела Сэнди.

— Откуда ты взялся?

— Я вам что–то покажу, — сказал он по–хакхлийски, приложив к губам палец в знак того, чтобы они не шумели.

— Что ты нам покажешь? И что это за шум мы недавно слышали? — проворчала Елена.

— Это земляне. Они что–то затеяли. Ну, не теряйте времени. — Он выглянул за дверь. — За мной, и старайтесь не привлекать внимания. Ты тоже, Таня. Не включай коммуникатор, не нужно. Идите за мной.

Он не стал ждать ответа. Он вышел из спального домика и с подчеркнуто беззаботным видом промаршировал к хвосту космоплана.

В лучах жаркого летнего солнца космоплан отбрасывал длинную тень, и рядом со своей тенью Сэнди увидел тени хакхлийцев. Итак, они следовали за ним.

Маргарет стояла возле хвостовых сопел и смотрела куда–то вверх, как они договорились. Таня резко остановилась рядом с Сэнди.

— Зачем ты привел сюда землянку? — громко спросила она, с подозрением высовывая язык.

— Посмотри и увидишь, — весело сказал Сэнди. — Он показал на какое–то бесформенное пятно на фольге экрана.

— Во–он там!

— Где там? — заворчала Елена.

Таня раздраженно крякнула, вытянулась, насколько позволяли длинные мускулистые ноги, и сказала сварливо:

— Ничего я не…

Больше она ничего сказать не успела. Она упала вперед лицом вниз быстрее, чем до Сэнди донесся щелчок газового ружья. Елена успела развернуться волчком, заметила одного из снайперов Бойла, но слишком поздно, чтобы себе помочь. Стреляли быстродействующими усыпляющими дротиками. Секунду спустя и Елена, и Таня потеряли сознание.

Пока они карабкались по шест–трапу, из люка, как чертик из коробочки, возникла голова Основы. Он с любопытством и без всякого подозрения наблюдал за Сэнди. Потом он заметил Маргарет, которая карабкалась вслед за ним. Он окликнул Сэнди по–хакхлийски:

— Зачем ты ведешь на борт свою землянку?

— Таня мне тот же вопрос задала, — ответил Сэнди, уже достигнув уровня дверного проема. — Будь добр, Дай пройти. — Он оттолкнул Основу в сторону. Когда Маргарет беспрепятственно забралась в кабину, предложил: — Сам послушай!

Люди Бойла, спрятавшись под днищем космоплана, включили заранее подготовленную запись. Как раз в этот момент за спиной Основы появился Деметрий. Снаружи донесся всхлипывающий голос, снова и снова умолявший по–хакхлийски: «Помогите, прошу! На помощь!»

— Это же Полли! — выпалил Деметрий, прыгая в проем люка. — За мной, Основа! Нужно выяснить, что происходит!

Маргарет, наклонившись, посмотрела вниз.

— Все, готово, — сообщила она. — Их усыпили. Обоих. Что ж, Сэнди, кажется, свою задачу мы выполнили….

— Отойди от люка, — приказал он.

— Что? — Она удивленно заморгала.

Потом, когда Сэнди потянул за регулятор, и створка люка скользнула на место, Маргарет отпрыгнула в сторону.

— Сэнди, черт подери, что ты делаешь?

— Я? Я лично пристегиваю ремни безопасности, — спокойно сообщил он. — Можешь занять свободное кресло.

— Зачем?

— Потому что при взлете получишь травму — если не пристегнешься к креслу, — резонно заметил он.

Он включил подогрев. Сейчас из дюз потянутся первые слабые струйки выхлопа. Он поерзал в неудобном пилотском кресле. Надеюсь, подумал он, ускорение при взлете не очень жестокое. Кресло идеально подходило для Полли и спокойно вмещало двоих или даже троих, таких как Сэнди.

Ничего не поделаешь.

Он тронул зажигание, передвинул рычаг подачи горючего на самую малость. Хрипло взревело, вырываясь из сопел, пламя, но корабль даже не дрогнул. Что Сэнди и было нужно. Он хотел лишь предупредить Бойла и его команду, дать им понять, что вот–вот включатся основные двигатели. Он надеялся, что у них хватит благоразумия убраться с дороги и что они не забудут утащить потерявших сознание хакхлийцев.

— Сэнди! Выключи! — крикнула Маргарет.

— Я велел тебе пристегнуться! — заметил он.

— Прекрати! Думаешь, я тебе позволю? Не надейся!

Он положил тяжелый плоский пистолет поперек колена.

Ствол смотрел приблизительно в ту сторону, где сидела Маргарет. Палец Сэнди лежал на спуске, предохранитель снят.

— Ничего не выйдет, — заметил он.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза.

— И ты выстрелишь в меня, да? — ахнула она.

— Только чтобы ранить. В твою стройную, красивую ножку. Если ты меня вынудишь. Только чтобы остановить тебя. Но учти, Маргарет, стрелок я плохой,

могу и промазать.

Глава 23

Хотя на низких орбитах вращается около 90 000 зарегистрированных объектов, космос выглядит как космос — пустое пространство. Ведь места, даже на низких орбитах, очень много. Мусорный барьер представляет собой оболочки в двенадцать миль толщиной, полностью окружающую Землю. И вероятность того, что некий объект, скажем, использованный противоракетный лазер с ядерной накачкой окажется на расстоянии мили от другого объекта, скажем, взлетающего хакхлийского космоплана, в любое данное время, очень и очень низкая. С другой стороны, орбитальные скорости высоки, очень высоки. Использованная лазерная установка пролетит эту несчастную милю в четверть секунды. А совсем мелкие объекты, которые даже не зарегистрированы, двигаются со столь же высокой скоростью… и число их намного выше… и сотни

тысяч таких крошек не менее смертоносны…

* * *

Полетный симулятор — совсем не то, что настоящий космоплан. К тому же Лизандр был пилотом более чем неумелым. От катастрофы их спасло лишь то обстоятельство, что особо сложных манипуляций не предстояло выполнять. Взлет намного проще посадки. Можно сказать, что взлет — простейшая вещь в мире. Направление — просто, вверх, и все.

Ускорение прижало Лизандра к громадной спинке наклонного сиденья, предназначенного для Полли, и он едва мог дотянуться до пульта. Он прекрасно знал, что нужно делать. Вот только, сделать то, что нужно, было крайне трудно. Как только они оторвались от грунта, ему пришлось расстегнуть замки ремней и подтянуться в сторону пульта, используя наклонные подлокотники кресла. Каждая мышца его тела буквально стонала, такого напряжения он еще никогда не испытывал. Сэнди включил магнитные отражатели и, пыхтя, рухнул обратно в кресло.

— Что ты делаешь, Сэнди, — с трудом проговорила из–за его спины Маргарет.

— Управляю посадочным модулем, как видишь, — гордо сказал он. — Погоди, пока не покидай кресла.

— Если бы я могла!

— Конечно, пока ты не можешь, — согласился он, — но когда мы наберем орбитальную скорость, я снижу тягу. Оставайся на своей месте.

— Или ты меня пристрелишь.

— Что ты, Маргарет! Ведь уже поздно, остановить меня ты не сможешь, верно? Мы уже стартовали. Но если попытаешься, может случиться авария, и мы оба погибнем.

Маргарет молчала. Она дышала с трудом, пыхтя. Потом прокричала сквозь глухой гул двигателей:

— А ты в самом деле выстрелил бы?

Он не ответил, и только улыбнулся ей через плечо. Маргарет попробовала другой подход.

— А если мне понадобится в туалет?

— На хакхлийских модулях нет туалетов, — сообщил он. — Позади и справа от тебя есть шкафчик, в нем ты найдешь пакеты и кусочки губчатой ткани. Можешь ими воспользоваться, если приспичит. Но пока что… Ух! — воскликнул он, потому что космоплан неожиданно швырнуло вбок. Он потер ушибленное плечо. — Мы только что разошлись с изрядным осколком, должно быть! Значит, входим в мусорный пояс. Ну, держись!

Чтобы с помощью ловких уверток пробраться сквозь пояс орбитального мусора, им понадобился час, даже больше. Двигатели работали постоянно, поэтому ни Сэнди, ни Маргарет не могли покинуть кресел. Так как они использовали северное полярное окно, плотность осколков была заметно ниже, чем над другими областями Земли. Тем не менее, полет был опасным и не из самых приятных. Модуль то и дело подбрасывало. Маргарет кусала губы, когда об обшивку плющился какой–нибудь микрометеорит — вернее, он превращался в конус плазмы, разбившись о фольгу экрана, а до обшивки долетало лишь плазменное облачко. Иногда звон раздавался довольно пугающий… но голубая лампочка аварийного сигнала ни разу не вспыхнула, а значит, герметичность корпуса нарушена не была.

Маневры маленького кораблика безжалостно бросали их из стороны в сторону. Когда самый опасный, самый засоренный участок остался позади, даже Лизандр поглаживал синяки и кровоподтеки, а Маргарет шипела от боли. Лизандр рассчитал коррекцию курса, чтобы сменить их полярную орбиту на экваториальную, на которой находился основной корабль, и включил маневровые двигатели.

— Я снижаю основную тягу, — сообщил он. На пилотском экране показалось хорошо знакомое лицо. — Если хочешь, можешь облегчиться.

— Вот спасибо, — фыркнула Маргарет. — А кто это на нас смотрит?

— Это Чин Текки–то. Но он не смотрит на нас. То есть не может нас видеть, потому что я не включал передатчика. Он сердится, по–моему, как ты думаешь?

— Приятный сюрприз, — проворчала Маргарет. — Что теперь делать?

Лизандр откинулся назад, растирая ушиб.

— Я ему отвечу скоро.

— А потом, черт подери?

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Потом… потом я сделаю то, что я хочу сделать. Непривычная вещь, правда? Для меня непривычная. Сначала я делал то, что мне велели хакхлийцы, почти всю мою жизнь я им подчинялся. Потом я делал то, что вы от меня требовали. Наконец, мне подвернулся случай проявить самостоятельность. Возможно, я напортачу. Но мы попытаемся.

— Лизандр, черт тебя подери… — начала она, но потом замолчала и добавила другим тоном:

— Лизандр, прошу тебя… что ты задумал?

— Ну, сначала я лягу на курс к звездолету, — начал он рассудительным тоном. — Маневр непростой, много раз придется менять скорость и направление. Нужно быть начеку. Топлива у нас маловато. — Он отрицательно покачал головой. — Нет, сначала нужно корабль отыскать!

— Маргарет что–то хотела сказать, но Сэнди вежливо перебил ее:

— Милая Маргарет, заткнись, прошу тебя! Мне нужно сосредоточиться.

Работа в самом деле требовала всего внимания Сэнди. Потребовались немалые усилия, пока на трехчасовой экваториальной орбите Лизандр все–таки заметил основной корабль. Покрутил регуляторы увеличения изображения, — пока корабль хакхлийцев не занял весь экран, потом включил курсовой калькулятор.

Затем вздохнул и чуть развернул корабль с помощью маневровых сопел. После этого нежно нажал на рычаг основной тяги.

— Могло быть и хуже, — заметил он. — Если все будет в порядке, через шесть часов прибудем на место. Смотри, Маргарет! Они довольно быстро собирают свою тарелку!

— Я восхищена, — фыркнула Маргарет.

— Нужно будет спросить у Чин Текки–то, когда они планируют начать поиск сигналов, — жизнерадостно заметил Лизандр.

— Ну так давай, не теряй времени, — предложила Маргарет. — Смотри, он явно жаждет с тобой побеседовать!

Лизандр нехотя включил передатчик.

— Привет, Чин Текки–то, — с приятной улыбкой сказал он, включая звуковое сопровождение. — Как вы поживаете?

Чин Текки–то загремел яростно, по–хакхлийски:

— Джон Уильям Вашингтон, почему ты ведешь себя неправильно и совсем неверно? Сейчас двенадцатая дня, отведенная для отдыха! Ты мешаешь мне спать! Главные Вышестоящие приказывают тебе изменить поведение сейчас и немедленно!

— Говорите по–английски, — приказал Лизандр. — Я хочу, чтобы Маргарет все слышала.

Чин Текки–то яростно щелкнул большими пальцами.

— Лизандр, ты поступаешь неблагоразумно! Нас услышит не только Маргарет Дарп, но и другие земные люди!

— Я сказал: по–английски!

— Ну хорошо, — Чин Текки–то с сердитым видом уступил. — Хорошо. Теперь расскажи, что ты задумал? Где твоя благодарность к хакхлийцам, которые спасли тебе жизнь? Мы ведь спасли тебя!

Лизандр уверенно покачал головой.

— Подозреваю, что ничего вам не должен. Вы спасли меня не ради меня самого. Вы собственные интересы преследовали и к тому же лгали мне.

— Лизандр! Ты ставишь под серьезную угрозу все планы Главных Вышестоящих! Подумай о 72 миллионах непроклюнувшихся яиц!

— О 72 миллионах хакхлийцев, оккупирующих Африку! — резко сказал Лизандр. — Вот о чем я думаю, Чин Текки!

Он намеренно опустил вежливое «то». Наставника передернуло, но вслух он сказал:

— О чем ты говоришь?

— О том, что вы готовите вторжение на Землю!

— Нет, нет! — воскликнул Чин Текки–то. — Мы не готовим «вторжения»! Ты используешь неправильное слово.

— Хорошо. Как тогда назвать происходящее в Африке?

Чин Текки–то встревоженно покрутил головой, словно опасался, что обнаружит подсматривающего за ним землянина. Он облизнул губы.

— В Африке много места. Мы вреда не причиним. Земляне не используют этот континент.

— Но это же з е м н о й континент! Это их планета, это их территория! Может быть, сначала нужно спросить разрешения у хозяев?

— Лизандр, твои слова неосмотрительны. Думай, что говоришь. Какой смысл спрашивать, можно ли нам там обосноваться, если мы еще не проверили, сможем ли мы там жить? Нет, Лизандр! Не тебе оспаривать решения Главных Вышестоящих! Объясни лучше, зачем ты напал на товарищей по когорте и украл посадочный модуль!

— Вот как? — с интересом переспросил Лизандр. — А откуда ты узнал об этом, Чин Текки?

— Откуда? — с горечью переспросил наставник. — Они же нам и рассказали. Как только пришли в себя после подлого нападения, они потребовали вызвать основной корабль. Передача идет даже сейчас. Кстати, кое–кто из землян хотел бы, чтобы ты вернулся!

Лизандр удивленно моргнул. Он не ожидал, что они так быстро среагируют.

— Почему бы им не связаться со мной непосредственно?

— Потому что для передач с Земли у тебя нет приемника, глупый Лизандр! — взревел Чин Текки–то. — Ты не веришь мне? Ладно, сейчас ты все увидишь собственными глазами.

Секунду спустя экран прочертила горизонтальная линия, разделив изображение на две половинки. Верхнюю занял пышущий гневом Чин Текки–то, а в нижней возникли Бойл, еще какие–то люди, а с ними Деметрий и Таня. Вид их ничего хорошего не обещал. Похоже, стрижка у Бойла стала еще короче, а на одной щеке красовался противоожоговый пластырь. У Деметрия тоже была повязка. Он закричал обвиняюще:

— Ты едва не погубил нас, Лизандр! Если бы этот земной человек не вытащил меня из–под сопел модуля, я бы умер намного раньше положенного времени!

— Я очень сожалею, что вы оба получили ожоги, — вежливо сказал Лизандр. — Но вы оба уцелели, и я рад.

— Он рад! — зарычал Бойл. — Немедленно возвращайся!

— Простите, — сказал Лизандр с сожалением, — но у меня не хватит горючего. И желания.

— Тогда приведи модуль на корабль, Лизандр, мирно и спокойно, — предложил Чин Текки–то. — Мы примем тебя и не причиним вреда!

— Черта с два! — крикнул Бойл. — Они хотят взять Маргарет в заложницы.

— Хакхлийцы не берут «заложников», — взревел Чин Текки–то. — Это вы взяли в плен наших сородичей! Мы — хакхлийцы, мы не воинственные безумцы, обожающие кровопролитие, как земляне!

— Мы не безумцы! И не обожаем кровопролитие, — начал Бойл, но в разговор решил вступить Лизандр.

— Бойл, — сказал он, — а вы рассказали Чин Текки–то о том, что вы, милые мирные люди, сделали с Полли?

Бойл запнулся. Он подумал, посмотрел на стоявших рядом хакхлийцев, потом пробормотал:

— С ней все в порядке.

— Нет, — поправил его Лизандр. — Не все. Вы просто представить не в состоянии, Бойл, что вы натворили.

С верхней половинки экрана загрохотал Чин Текки–то:

— Если вы, земные созданья, осмелились причинить вред хакхлийке…

— Заткнитесь, пожалуйста, — сказал Лизандр добродушно,

— Ипполита поправится, хотя сейчас она в тяжелом состоянии. Кстати, вы все тоже заткнитесь. Сейчас я расскажу, что вы все будете делать. Во–первых… О, черт!

Хор рассерженных голосов превратился в сущую какофонию. Лизандр выключил звук.

— Вот так, — сказал он, наслаждаясь приятной тишиной. — Вы меня слышите, а я вас — нет. Поэтому не тратьте зря силы. Итак, я обдумал ситуацию. Вы, хакхлийцы, не получите ни кусочка земной территории, потому что люди этого не хотят. Вы, земляне, не сможете изгнать хакхлийцев из солнечной системы, потому что они не могут ее покинуть, даже если бы очень хотели. Не могут этого себе позволить. Итак, решение проблемы становится очевидным. Вы должны прийти к компромиссу.

Он откинулся на спинку кресла, кивнул с серьезным видом, разглядывая лица на экране. По крайней мере, они все его слушали, хотя, судя по выражению лиц людей и по жестам хакхлийцев, щелкавших большими пальцами, они все еще далеко не успокоились.

— Но как найти решение, выгодное для всех? — осторожно спросила из–за его спины Маргарет.

— Я вижу только один способ, — сказал Лизандр. — Отдайте хакхлийцам другую планету. Марс. — Он повернулся и с довольным видом посмотрел на Маргарет. — Видишь как просто?

Маргарет встала и пересела к нему. Сэнди подвинулся, давая ей место. Он безмятежно взирал на нее.

— Ты серьезно?

Он кивнул. Но на Марсе невозможно жить!

— Хакхлийцы смогут, — сказал он больше для микрофона, чем для Маргарет. — Вся проблема в энергии. Энергию с большого корабля хакхлийцы смогут передавать вниз, на поверхность. Они выведут корабль на постоянную орбиту вокруг Марса и начнут колонизацию.

— Но… если они не согласятся?

— Должны мы начать доверять друг другу раньше или позже? — с серьезным видом спросил Сэнди. — Кроме того, мы будем обмениваться наблюдателями. Пусть пара сотен землян отправится к Марсу на борту основного корабля. Они станут вроде «послов». А несколько сотен хакхлийцев с той же целью останутся на Земле. Поэтому, если одна из сторон начнет хитрить, «послы» сразу об этом предупредят своих. Нет, — он покрутил головой. — Честное слово, я все продумал. Должно получиться. Конечно, понадобится время. Лет пятьдесят или больше. Через пятьдесят лет Марс станет обитаемой планетой, а Земля — снова чистой. И с каждым годом жить будет становиться все лучше и лучше, а не наоборот.

Он наклонился к Маргарет, быстро поцеловал и снова повернулся к экранам.

— Итак, — вздохнул он, включая звук, — посмотрим, что скажут нам наши друзья.

Первым пришел в себя Чин Текки–то.

— Джон Уильям Вашингтон, — воскликнул он сердито.

— Кто ты такой, чтобы давать приказы Главным Вышестоящим? Они никогда не уступят грубой силе! Ты требуешь, чтобы мы проглотили собственную слюну!

— Такие решения принимаются людьми повыше, Лизандр, — фыркнул Гамильтон Бойл. — Забудь. Хакхлийцы доказали уже, что им нельзя доверять!

— Это земляне солгали! — возмутился Чин Текки–то.

— Прекратите, — устало попросил Лизандр. — А для чего существуют дипломаты, послы, консулы? К тому же обе стороны, нет сомнений, лгали и обманывали друг друга. — Он кивнул с рассудительным видом. — Вы оба — большие специалисты в этой области. Вы столько раз мне лгали, что я больше не верю ни единому вашему слову.

Бойл сказал с жаром:

— Нет, Лизандр, по сути, мы не обманывали тебя…

Лизандр громко расхохотался:

— По сути? Еще одна ложь, Бойл, земляне врут легко и ловко, поэтому и я сам быстро научился лгать!

— Но ты не… — И тут Бойл запнулся.

Маргарет зажала себе рот раскрытой ладонью.

Лизандр посмотрел на нее, потом на экран.

— Ага, еще не вся правда увидела свет дня! — мрачно сказал он. — В чем дело, Чин Текки–то?

— Спроси свою землянку, а не меня, — нервно пощелкивая большими пальцами, проворчал хакхлиец.

— Я тебя спрашиваю! И отвечай по–английски!

— Я не хочу, чтобы земляне нас слушали, — взмолился Чин Текки–то.

— Тебе лучше будет, если ты мне сейчас поверишь.

— Говори по–английски! Итак, никаких моих родителей вы на борту заблудившегося корабля не находили. И я не был рожден американской женщиной. Оба космонавта были русскими и оба — мужчинами!

— Да, Лизандр, это правда, — мягко сказал Чин Текки–то.

— И оба — совершенно мертвы. Они умерли за некоторое время до того, как мы обнаружили корабль. В кабине не было воздуха. В общем, жизнеспособных тканей нам удалось спасти крайне мало.

Лизандр вздрогнул, но собрал решимость в кулак. Чего–то подобного он ждал давно, еще с момента подводной прогулки.

— Ты хочешь сказать, — процедил он сквозь зубы, — что я — хакхлиец. Вы изменили генную структуру. Так?

Но Чин Текки–то отрицательно замотал головой.

— Нет, Лизандр, ты не хакхлиец.

Маргарет, о которой он почти забыл, прошептала:

— Нет, Лизандр. Ты даже не хакхлиец.

Тон Маргарет поразил Лизандра. Он резко обернулся, вглядываясь в ее лицо.

— Вот как? И ты знала? — хрипло выдавил он.

Она кивнула. Грустно. Нежно.

— Мы все знали. С того момента, когда взяли на анализ образцы твоих тканей в больнице. А до этого — образцы кала и мочи в туалете твоего гостиничного номера… и твоя сперма…

— Никто у меня сперму не брал!

Она выдавила из себя улыбку.

— Нет, Лизандр. Брал. Я б р а л а. — (Он, покраснел до ушей, хотя момент был неподходящий.) Она продолжала: — Они начали анализировать структуру твоей ДНК и сразу поняли, что часть ее — не от человека. Мы проверили клетки тела Оби, но с ними твоя формула тоже не совпадала, хотя хакхлийская спираль наследственности ближе к твоей. Мы даже исследовали сторожевых пчел — ничего близкого. Никто и не предполагал, конечно. Но вот когда сравнили с другими образцами…

— Какими еще другими? Не могло быть никаких других образцов! — хрипло возразил Сэнди.

Она отрицательно покачала головой.

— Другие образцы — это остатки еды, то, что оставалось недоеденным после Полли и других хакхлийцев. Я имею в виду… мясо. — Она замолчала, опустив голову.

Он смотрел на нее, не веря собственным ушам. Потом повернулся к экрану.

— Чин Текки–то! Умоляю тебя!

И старый наставник сказал с угрюмым видом:

— Это правда, Лизандр. Нам пришлось использовать другие источники ДНК. Конечно, склеить гены было непросто, мы старались сохранить как можно больше земных характеристик, а потом еще понадобилась эрзац–мама, которая выносила бы и родила тебя. Мы использовали гены хухиков, Лизандр. И на свет ты появился из чрева самки хухика.

Глава 24

Если сравнить планету Марс с жилым домом, то прежде

чем въехать в такой дом, покупателям придется провести подготовительные работы. Но если жильцы как следует потрудятся, то получат первоклассное жилье. На Марсе не хватает воздуха, воды и тепла. Зато там в избытке твердой поверхности. Там нет океанов, и они не занимают драгоценное пространство суши. Для хакхлийцев — это преимущество первостепенной важности. С помощью энергии, переданной по микроволновому лучу на поверхность, они смогут кипятить воду из кристаллической скалы, превратить оксиды в воздух, сплавить руды в сталь, чтобы строить обиталища, а камни — в стекло, чтобы обеспечить доступ солнечного света. У хакхлийцев энергия в избытке. А Марс предоставит им жизненное пространство для 73 миллионов пока еще замороженных яиц.

* * *

Лизандр смотрел на экран прямо перед собой, но ничего не видел. Он был как слепой. В кабине модуля было тихо.

Зато никто не заботился о тишине там, откуда стартовал модуль. Люди и хакхлийцы шумели, орали, возмущались и так далее. Они размахивали руками, поджимали губы, выкатывали глаза — в общем, они обменивались мнениями, то есть спорили. Но Лизандр выключил звук.

Маргарет на экран даже не смотрела. Она смотрела на Лизандра. Сначала она хотела обнять его, утешить, потому что если кому–то сейчас требовалось утешение, так это ему. Лицо у него было как каменное. Она дотронулась до его щеки, и почувствовала, как запульсировал мускул.

Лизандр отдернул голову прочь. Он что–то говорил, но так тихо, что она даже не заметила этого, пока он не повернулся к ней лицом.

— Что ты говоришь?

— Так кто же я? — свинцовым голосом сказал он. — Я человек или нет?

Она глубоко вздохнула.

— Милый Сэнди, ты — Джон Уильям Вашингтон, и больше ничего не нужно. Биологи уверяют, что ты абсолютно ничем от обычного человека не отличаешься. Ты умеешь думать, ходить, заниматься любовью…

— И у тебя от нее начнется аллергия!

— Никогда, — покачала она головой. — Нужно лишь принимать подавители — и все. Мы ведь проверили с тобой, они работают. И… — она запнулась. — Они говорят, что не исключено… что у нас может быть ребенок!

Он с издевкой взглянул на нее.

— Невозможно.

— Нет, возможно, — упорно стояла на своем Маргарет. — Конечно, не так просто, но возможно.

— Не верю, — яростно сказал он. — Почему все обманывают меня? Даже Май Тара лгала мне всю жизнь! — Он провел рукой по лицу, почувствовал на ладони что–то мокрое и горячее. Он посмотрел на ладонь и вдруг услышал собственный смех.

— По крайней мере, слезы у меня человеческие, — дрожащим голосом сказал он.

— Для меня ты — человек.

Он безутешно покачал головой.

Маргарет задумалась, потом сказала:

— Сэнди, а ты помнишь, ты собирался сочинить стихотворение, когда мы летели к месту посадки?

Сначала он не мог понять, о чем она говорит, потом принялся рыться в кармане.

— Вот оно. Если хочешь, взгляни.

— Конечно, очень хочу. Но я хотела сказать…

Но он не слушал. Он вытащил из кармана клочок бумаги и протянул ей. Листок почти разорвался надвое, и когда она его развернула, то с изумлением увидела…

— Это что? Гроб?

— Это стихотворение, — мрачно сказал он. — Знаешь, что такое стихотворение? Это чувства, перенесенные на бумагу. В тот момент я себя чувствовал вот так.

— Понимаю, но Сэнди, милый…

— Не хочешь — не читай, — уныло сказал он. — Какой от него прок — никакого наверное.

Маргарет сдалась. Она расправила бумажку и внимательно прочитала стихотворение.

Я женщиной

рожден или явился

из космических глубин?

Я был рожден или не рожден?

Может быть, лучше вообще не знать?

Потому что все, что я узнал

и о тех, кто вылупливается,

и о тех, кто рождается,

не вызывает у меня за–висти: они творят

злое, они злы

И я говорю:

чума на ваши

оба дома, и я

надеюсь, вы

все проиг–раете.

Она посмотрела на него сверху вниз, наполовину рассердившись, наполовину с любопытством.

— Лизандр, это жутко! Как ты мог такое написать?

— Стоит лишь внимательнее посмотреть вокруг — и ты тоже напишешь что–нибудь подобное. Это жуткий мир. Ты не замечала? Посмотри!

На экране Гамильтон Бойл размахивал рукой, как бейсбольный болельщик, старавшийся привлечь внимание продавца жареных земляных орешков. Маргарет сказала озадаченно:

— А что это он делает? Может, он хочет с тобой поговорить?

Лизандр покачал головой.

— Зачем мне с ним разговаривать? Нет смысла для меня. Пусть между собой договариваются. Все равно ничего не выйдет.

Корабль качнулся, и наступила невесомость.

— Мы вышли на орбиту, — сообщил Лизандр, бросив взгляд на пульт. — Но ты лучше сядь снова в кресло. Через полчаса вновь включатся двигатели. Но модуль развернется на сто восемьдесят градусов, чтобы затормозить.

Маргарет вздохнула.

Лизандр резко вскинул голову.

— Что с тобой?

— Я боялась, что ты протаранишь звездолет хакхлийцев.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Зачем же? Ведь мы бы погибли.

— Милый Сэнди, — со всей возможной искренностью сказала она.

— Ты представить не можешь, как я рада это слышать. Но зачем же ты угнал космоплан?

— Чтобы земляне им не воспользовались, разумеется, — удивленно сказал он. — Я собирался вернуться на корабль и вступить в переговоры с Главными Вышестоящими.

— Вместе со мной?

— Я не рассчитывал, что ты окажешься на борту, Маргарет, — заметил он. — Так получилось.

— А теперь? — у Маргарет появились нехорошие предчувствия.

— Что же остается? Может быть, вдвоем мы немного здравого смысла вколотим в их мозги? И для тебя — для тебя — это будет приключение. Ты станешь первой землянкой — н а с т о я щ и м землянином — ступившим на борт хакхлийского корабля?

— Здорово?

Маргарет обдумала предложение Сэнди.

— Я немного… боюсь, — сказала она. — Но, наверное, придется — с тобой вместе, Сэнди. — Она продолжала: — Знаешь, я завела речь о твоем стихотворении, потому что… потому что хотела показать свое. Да, я написала стихотворение.

— Я и не подозревал, что ты пишешь стихи.

Она засмеялась.

— До сих пор не писала. Ты прочти сначала и скажи: можно ли мое произведение считать стихотворением?

Он с удивлением посмотрел на протянутый листок бумаги, потом взглянул на Маргарет.

— Бог мой! — прошептал он.

— Читай же!

Он подчинился.

Милый Сэнди

торс как у буйвола

И большое и горячее, доброе

сердце. Ты говоришь, что

любишь меня. Кажется, я

тоже тебя люблю. Если

ты сделаешь мне

предложение,

я скажу:

«Да!»

— Ты уверена? — выдохнул Сэнди.

— Дурачок, — ласково прошептала она. — Не задавай вопросов. Поцелуй меня.

И только когда он послушался ее, а потом еще и еще, полдюжины раз, Маргарет вспомнила об экранах связи. Люди на экранах, похоже, пришли к некоему соглашению. Они больше не спорили. Гамильтон Бойл поднял оба больших пальца круто вверх. Чин Текки–то благодушно рыдал, а Деметрий и Основа, хихикая, изображали дипломатов, пожимающих руки.

— Сэнди, — дрожащим голосом сказала она. — Что я вижу? Не мираж ли это? Не галлюцинация? Неужели они дают нам понять, что они договорились?

Он не выпустил ее из объятий, только вытянул шею, чтобы было видно экран.

Он недоуменно нахмурился.

— Не верю, — сказал он, но уверенности в его голосе не было.

— Как же еще понимать эту сцену? Они явно что–то нам пытаются сказать!

— Не верю, что в один день мне повезет дважды, — сказал Сэнди искренне.

— Не верю, что они в самом деле решили сотрудничать.

— Глупенький, — сказала она с любовью. — А если договорились? Давай лучше узнаем, а?

Он покачал головой.

— Не верю, ни за что не поверю, — упрямо твердил он, но потом потянулся к пульту, повернул регулятор звука…

Сэнди ошибался. Они, в самом деле, договорились.

Глава 25

В настоящий момент, Джон Уильям Вашингтон, которого часто зовут Лизандр, и его жена, Маргарет Филлис Дарп, к которой часто обращаются «лейтенант», находятся среди пятидесяти четырех других представителей землян на борту большого хакхлийского корабля на орбите вокруг планеты Марс. На поверхности планеты уже возводится первое поселение. Уже отправлены в инкубаторы первые 12x12x12 замороженных яиц, они уже начали проклевываться. Пятеро из них — дети Оберона, это было сделано как особое одолжение, чтобы подчеркнуть заслуги земной миссии. Маргарет и Сэнди дважды возвращались на Землю. Первый раз — чтобы Маргарет оформила развод и они могли пожениться. Второй — чтобы продать квартиру и остальную собственность Маргарет, потому что на Землю они еще долго не вернутся, а так же для визита к врачам (Маргарет и Сэнди заняты неким биофизическим проектом, и врачи утверждают, что результаты стоят труда).

Две катапульты на поверхности Земли уже вступили в строй, и полным ходом идет очистка околоземного пространства. Пока что людям еще трудно пересекать мусорный пояс; капсулы с экипажем пока запускают лишь через полярные окна, зато все остальное катапульты забрасывают прямо сквозь барьер. Уже не за горами время, когда человек вновь выйдет в космос, а годы, когда он был вынужденно от космоса отрезан, останутся лишь в памяти как неприятное воспоминание.

Маргарет и Лизандр очень заняты. Они полны надежд. У них отличная работа. Их ценят. Они ждут ребенка. И еще: они счастливы.

Остановка на Медленном Году

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Корабль назывался «Нордвик» (хотя никто на борту уже не помнил, почему), и был настоящей громадиной. Даже если не считать опор на кормовых выносных консолях или же отражателей для сборного конуса Буссарда на носу, длина его превышала тысячу метров; один жилой отсек «Нордвика» можно было бы поместить на каком-нибудь футбольном поле на Земле, да и то, он выпирал бы со всех его сторон. Правда, такого еще не случалось. Уже добрых несколько веков «Нордвик» не приближался к родной планете, и было мало шансов, чтобы он когда-нибудь еще туда попал. Подобное не могло случиться еще и потому, что сам «Нордвик», равно как и любой другой корабль его класса, вообще не мог сесть на поверхность какой-либо планеты. Все эти древние звездолеты были построены в космосе и проводили там всю свою жизнь — чаще в межзвездном чем в околопланетном пространстве — и, раньше или позже, там же и умирали.

Уж лучше бы это случилось пораньше, думала Мерси МакДональд, хлопнув дверью своей каюты прямо перед лицом заместителя Ганса Хореджера. И единственное, чего бы ей хотелось, это сдохнуть вместе с кораблем. Она прожила на борту «Нордвика» двадцать семь лет по корабельному времени совершенно не беспокоясь о том, сколько времени прошло снаружи — двадцать семь лет и восемь планетарных систем; теперь же было самое время найти какое-нибудь удобное местечко да и осесть там. При этом она надеялась, что рядом окажется и подходящий мужчина. Только не всякий. И ни в коем случае не жирный и приставучий — самое главное, не приставучий, и, безусловно, не помощник капитана Ганс Хореджер.

Первое, что сделала МакДональд, это убедилась в том, что дверь, за которой оставался Хореджер, хорошенько заперта. Вторым делом было скинуть полотенце, в которое она завернулась, выходя из душа, чтобы прикрыть свое худощавое тело. Сукин сын даже не дал ей сполоснуться, а сразу же полез лапать. А она к тому же замочила одежду в мойке; но нельзя же было истратить все выделенное мыло только на стирку, и не хотелось дойти до того, чтобы все было липким от грязи до следующего похода в душ.

Правда, ходить грязной не было чем-то непривычным. Опыта в этом было предостаточно. Те, кто считал подобное положение вещей чем-то ужасным, долго на звездолетах не задерживались, а в аптечках на всякий случай всегда было полно успокаивающего.

Мерси проглотила одну таблетку транквилизатора, вздохнула и принялась за дело. Совершенно голая она села за свой стол и начала прорабатывать товарный манифест звездолета, готовясь к следующей высадке. Собрать мысли было нелегко, хотя Хореджер уже не беспокоил. Она слышала, как он скребется у двери. Ей был слышен даже его голос; он, правда, был слишком тихим, чтобы обращать на него внимание, но не это было главное. Ей было известно, что он мог сказать; кое-какие слова до нее доходили: «сука», «попрошайка» и даже слово, которое он использовал как окончательный аргумент — «любовь» — все эти слова она слыхала уже раньше.

Это заставило ее рассмеяться. Мерси уже знала, что он там делает. В ее воображении уже рисовалась его фигура, склонившаяся возле ее двери, губы у самой замочной скважины, руки прикрывают рот, чтобы кто-нибудь из экипажа «Нордвика», не дай Бог, не услыхал. Ха, как будто кто-то из них мечтает видеть его нескончаемые заигрывания. А в особенности — его жена Морин.

Мерси МакДональд поднялась и быстро переоделась в свежий комбинезон, не потому что кто-то мог ее увидеть, а из-за того, что она собралась поговорить с Хореджером, но вовсе не обязательно делать это голой. Уже застегнув свою синюю униформу, она погляделась в зеркале. Фигура все еще ничего, шея без морщин, глаза ясные — неплохо для сорока пяти с лишком лет, подумала она. С другой стороны, комбинезон уже следовало бы ушить, да и подлатать не мешало, тем более, перед высадкой на планету.

Какое-то время она прислушивалась у двери, потом громко произнесла:

— Оставь меня в покое, Ганс. Это уже все! А если у тебя встал, поищи Морин.

Ответа не было.

— Ты что, ублюдок, не слышишь? — сказала Мерси в сторону двери, распалившись из-за того, что поняла — помощник капитана уже смылся. А ведь никакого особого повода для злости у нее и не было. Она уже ясно дала понять ему, что секс украдкой, когда не видит его жена, ее не удовлетворяет; тем более, когда узнала, что он завел шашни с ее лучшей подругой… но почему же он смылся так быстро?

Одной из самых неприятных особенностей жизни на борту «Нордвика» было то, что из пятидесяти шести человек, проживавших здесь, взрослые мужчины были в явном меньшинстве. Их было всего двадцать два на тридцать одну взрослую женщину, достаточно уже взрослую. На борту еще находилось три ребенка (через неделю-другую будет четыре, напомнила сама себе Мерси, как только родит Бэтси арап Ди), но и среди детей были одни только девочки, так что в один прекрасный день баланс еще более ухудшится. Так оно и произойдет, если до того никто не сойдет с корабля, или же на следующей стоянке к ним не прийдут новые люди; только все это произойдет в будущем. Пока же, даже самая взрослая девочка, восьми лет, была неинтересна даже для Ганса Хореджера.

А для девяти женщин, не имеющих постоянного мужчины, подобные мысли и притворство стали уже чем-то привычным. Вот почему Мерси МакДональд и не нравилось быть одной из них.

Она не всегда входила в их число. Добрых несколько лет у нее был муж; и она сама, и Вальтер были из тех немногих, кто считал себя прикипевшими к «Нордвику». За исключением старого, уже ни к чему не пригодного капитана здесь не было никого, кто бы, как Мерси МакДональд пришел на звездолет, когда тот вращался на орбите вокруг Земли. Включая трех уже имеющихся детей, одиннадцать обитателей «Нордвика» родились в космосе; все остальные попали на него во время пребывания возле какой-нибудь из планет, встретившихся им на долгом и путанном маршруте.

Помимо всего, была еще одна несправедливость. Все на корабле зависело от ранга и старшинства. Не считалось даже то, что Мерси была самой способной и умелой во всем экипаже, не говоря уж о том, что она была самым лояльным членом команды, поскольку она и не подумала уйти с корабля даже на Гадесе, их последней планете назначения, когда двадцать три человека решили окончательно смыться, даже не получив расчета. Среди них был и ее муж…

Только сейчас ни ее мозги, ни лояльность не оплатились. Мерси МакДональд все так же оставалась седьмой или восьмой с конца в корабельной иерархии. В качестве «эконома» (даже неизвестно, что обозначал этот древний ранг) она возглавляла торговое отделение, но когда звездолет находился в пути между планетами, эта должность ничего не значила.

На какое-то мгновение она вспомнила про Гадес. Вообще-то, у нее было искушение остаться там с другими. С каждым годом «Нордвик» становился все беднее, и все меньше оставалось надежд, так что никакого особого будущего ни у кого на борту и не было.

Но все равно, Гадес не был подходящим местом. Хорошей почвы там было немного. Большую же часть планеты покрывали каменистые возвышенности и пустыни, так что все лучшие места давно уже были забиты первыми поселенцами. На них-то и работали все остальные — за мизерную плату, хотя могли и вообще ничего не получать. Все более-менее обещающие планеты остались далеко в прошлом, сказала сама себе Мерси. Чем дольше «Нордвик» был в пути, тем, похоже, все более и более паршивые места он посещал. Вполне возможно, что новый порт назначения, куда они направляются теперь, может оклзаться даже хуже Гадеса.

Подобные мысли приходили к Мерси уже не в первый раз. Она думала об этом даже тогда, когда они, ремонтируясь, несколько недель провисели на орбите возле Гадеса, когда она и муж находились на расстоянии вытянутой руки… Но она могла постоять за себя здесь, а Вальтер — нет.

После Гадеса на корабле начался чуть ли не бунт. Почти половина членов экипажа потребовала от старого капитана Хокинса в будущем отказаться от торговли с планетами. Они хотели вообще навсегда поселиться на одном из уже колонизированных миров, а то и найти что-нибудь новенькое по старинным сообщениям роботов-исследователей и самим основать колонию. Именно тогда Ганс Хореджер и был назначен помощником или заместителем капитана, и стал им, по своим функциям, но не в действительности. Он был одним из тех, кто больше всего будоражил экипаж.

При всем при том, это не было разумной идеей. Сейчас уже никто не заселял новые миры. Да, роботы-разведчики доложили об открытии еще дюжины новых планет, вполне возможно, что от дальних звезд прийдут и новые сообщения. Но уже все знали, как сложно было основать колонию там, где до тебя не было ни единого землянина. Горячка колонизации угасла уже несколько веков назад (во всяком случае, по земному летоисчислению).

Впрочем, не было сомнений, что пионерский дух когда-нибудь еще воскреснет — но позднее — возможно, даже в ближайшие столетия, когда все новые миры потребуют для себя людей предприимчивых и с авантюрной жилкой. Но не сейчас. И, естественно, немолодой и усталый экипаж «Нордвика» для этой цели не годился совершенно.

Мерси МакДональд заставила себя встряхнуться и взялась за работу. А вдруг планета Долгий Год будет лучше.

Но может и нет, потому что бродячие звездолеты вроде «Нордвика» лучших миров не посещали. Вообще-то говоря, подобные корабли и права на существование не имели. Они давно уже были ископаемыми. Их компания могла себе позволить покупать подобные развалины лишь потому, что весь этот класс звездолетов давным-давно уже был вытеснен новыми кораблями, которые уже могли совершать посадку на поверхности; во всяком случае, если планета была достаточно крупной и развитой, чтобы оправдать применение посадочной системы. «Нордвик» же был исчезающей породой, не способной ни к чему, разве что брести потихоньку между самыми бедными и недавно колонизированными мирами в надежде устроить там свой маленький бизнес и отремонтироваться, чтобы улететь чуточку подальше.

Только, гадала Мерси МакДональд, терпеливо сверяя фактуры, будут ли эти бедные миры достаточно бедными, чтобы пожелать купить те товары, которые корабль предлагал на продажу. Некоторым машинам и устройствам давно уже исполнилось лет десять-пятнадцать — это по корабельному времени, да и продажные технологии тоже были далеко не современными. Все товары были такими же обветшалыми, как и сам звездолет. На складах хранилось 2300 штук «самоделок» — совершенно дешевых товаров, изготовленных самими членами экипажа для продажи и для того, чтобы как-то убить время в полете. Сюда же включались стихи, произведения искусства и вязаные вещи. Здесь же было почти одиннадцать тысяч видов цветов, фруктовых и декоративных деревьев, овощных культур и трав; самые обещающие из них уже дали на гидропонических грядках новые семена. Была библиотека из почти 50 000 старых земных книг, записанных в цифровой форме — предполагалось, что на новых планетах кому-то захочется читать книги; на Гадесе эту часть груза проигнорировали совершенно, и для Мерси это послужило поводом подумать, что планету назвали очень удачно. (А ведь это были хорошие книги! Мерси сама прочитала из них шесть или семь тысяч, и это помогало ей сделать долгие межзвездные перелеты хоть чуточку терпимее). На продажу здесь были копии машин и механизмов (если древние земные машины вообще представляли какую-то ценность), но больше всего было информации — громадные залежи, касающиеся любой области человеческих знаний от медицины и антропологии до комбинаторной математики (кстати, знаниями тоже никто не интересовался).

Если подсчитать стоимость всех товаров на «Нордвике» в деньгах (чем Мерси, собственно, и занималась, рассчитывая, что и за сколько продать), то ее довольно легко можно было установить на уровне в 30 — 40 миллионов долларов, даже если не считать упаковок с вещами, которые не купит никто и никогда.

Но ценность этих товаров могла проявиться только на рынке, а кто знает, за что захотят платить эти типы с Долгого Года?

Мерси даже обрадовалась, что гудение корабельного колокола перебило ее занятия; гораздо менее приятно стало, когда в уголке ее рабочего экрана появилось заросшее, вялое лицо Ганса Хореджера.

— Ч-черт! — произнесла Мерси в сердцах; но, во всяком случае, это был не личный вызов, а одно из бесчисленных обращений капитана к экипажу.

Правда, для Мерси хрен был редьки не слаще. Она уступила неизбежному, записав расчеты в память, и позволила лицу Хореджера расползтись на весь экран. После их небольшой стычки возле душа капитан уже преобразился. Он надел свое общественное лицо, спокойное, увереное в себе, совершенно не похожее на то, с которым он лапал ее за грудь своими потными рукамим еще двадцать минут назад.

— Экипаж, — говорил Хореджер, сверкая сквозь бороду и усы своими желтыми зубами. — Я только хочу сказать вам про последний сеанс связи с нашим следующим портом вызова на планете Долгий Год. Пока еще мы находимся довольно далеко, но прием уже лучше, а новости так и вообще распрекрасные. Они сообщают, что к ним уже давно не прилетали корабли. Как долго, я не знаю, потому что они пользуются собственным календарем. Но уже давненько. И они страшно взбудоражены тем, что к ним летим мы. Для нас опять же плюс. Население планеты — полмиллиона, или что-то около того. Звучит смешно, продолжил он в своей болтливой манере, которая, как считал сам Хореджер, располагала к доверительности, но которая никого не обманывала, — потому что у них было целых двенадцать или пятнадцать поколений, чтобы повысить число жителей, ну да ладно, могло быть и хуже.

Естественно, подумала Мерси, могло быть и хуже. Могло вообще ничего не быть. Долгий Год мог стать не первой уже планетой, вымершей между прилетами космических торговцев, оставляя для будущих странников пустое место.

— Тем не менее, это целых полмиллиона

Он взмахнул рукой, и под его лицом появились данные: звезда типа F8, гравитация на поверхности сходна с земной; атмосфера немного плотнее, правда, парциальное давление кислорода несколько ниже.

— И вы только поглядите на то, что они говорят про свою звезду! привлек он всеобщее внимание. — Она яркая. Так что кое-кто из слишком обеспокоенных может облегченно вздохнуть — у нас не будет неприятностей с дозаправкой топливом.

— Это меня считают слишком обеспокоенной, — сказала Мерси МакДональд в экран, потому что уже несколько месяцев талдычила Хореджеру, что если они в ближайшее время не подзаправятся, их следующая остановка может оказаться последней.

Она могла сказать и больше, потому что разговоры в пику Хореджеру, вещающему с экрана, были одной из устоявшехся ее привычек — это помогало сдерживаться потом, когда он мог ее слышать, — но ее остановил скребущийся звук, когда кто-то остановился возле двери в каюту.

В какой-то ужасно противный момент Мерси испугалась, что это может быть сам Хореджер. Конечно же, это было невозможным — ведь сейчас он жизнерадостно вещал с экрана. Когда Мерси открыла дверь, ей было приятно увидеть, что это была всего лишь Бэтси арап Ди, женщина, которую она более всего могла назвать своей лучшей подругой на «Нордвике».

— Привет, — сказала она, приглашая Бэтси войти.

После этого Мерси пригляделась к лицу подруги.

— Что случилось? — резко спросила она, и вдруг чего-то испугалась.

Бэтси поддерживала свой выпирающий живот.

— Что-то с ребенком, — всхлипнула она. — Я уже испачкалась, и мне больно. Ты не поможешь мне добраться до лазарета?

За то время, пока Мерси МакДональд доставила свою подругу в служащую лазаретом каюту, Сэм Бейджхот, более всего вошедший в роль медсестры для экипажа, уже успел подготовить акушерское кресло, а Денни де Брайд, которого хоть и с большой натяжкой, но можно было считать врачом, лихорадочно прогонял на дисплее данные по гинекологии и акушерству.

Де Брайд не был настоящим врачом, но он был лучшим из оставшихся на «Нордвике» после массового дезертирства на Гадесе, так что ему нужно было много времени, чтобы прочесть все сведения о родах.

— Надеюсь, я знаю, что делаю, — нервно теребя фонендоскоп улыбнулся он Мерси МакДональд, когда та, в качестве вспомогательной медсестры, закрепляла ноги Бэтси в зажимах.

— Я тоже на это надеюсь, — буркнула Мерси, но так, чтобы этого никто не слыхал. Потом она стала тихонько нашептывать на ухо Бэтси какие-то ободряющие слова. Слышала их подруга или нет, она сказать не могла. Глаза Бэтси были закрыты, на лбу выступил холодный пот, а сама девушка только стонала.

Де Брайд что-то говорил своей помощнице, но Мерси его не слышала. Над их головами с экрана разливался соловьем Хореджер.

— Что? Что? — переспросила Мерси.

— Я говорю, что она вообще с трудом раскрывается для родов, повторил де Брайд.

— А я не могу уловить сердцебиения плода, — сказал Сэм, держа металлический диск на животе Бэтси и следя за показаниями прибора.

— Черт подери, — взволновался де Брайд. — Что ты хочешь этим сказать, Сэм? Я что, должен делать кесарево сечение? Но я никогда их даже не видел!

— Ну так сейчас увидишь, — подбодрила его «медсестра». — Мерси, вы поможете? Будете подавать инструменты, а я введу наркоз. Хорошо?

— Это «поможете?» лишь отчасти было вопросом вежливости. Если бы только было возможно, Мерси МакДональд сбежала бы отсюда задолго до того, как был сделан первый разрез, но раз было надо, она осталась.

До сих пор ей не приходилось наблюдать, как режут человеческую плоть. Крови было меньше, чем она ожидала, но все равно — более, чем достаточно; она хлестала быстрее, чем можно было представить; ей казалось, что прошла уйма времени, пока де Брайд, ругаясь себе под нос, неуверенно развернул мышечные ткани и открыл маленького багрового гномика, скорчившегося внутри живота у Бэтси. Мерси одновременно было и страшно, и интересно, к тому же к этим чувствам примешивалось еще кое-что. Нечто необыкновенное. Именно сейчас маленькая, глупенькая Бэтси арап Ди дала жизнь новому существу. Чудесно! Удивительно! Необычно…

На какой-то миг она даже забыла про запекшуюся кровь, перестала слышать де Брайда, бормочущего ругательства, и разглагольствования Хореджера с экрана. Она и сама могла бы сделать это, сказала она про себя. Мерси могла бы сделать это несколько лет тому назад, когда еще у нее был Вальтер, который стал бы отцом; впрочем, она и сейчас могла еще сделать это, если только не будет долго тянуть…

— Вот, — внезапно перебил ее мысли де Брайд. — Подержите, пока я не перережу пуповину.

Мерси обнаружила, что держит это багрово-красное маленькое созданьице в своих неопытных руках. Моргая, она глядела на него, застыв и почти не дыша, пока де Брайд не сказал, стыдливо отворачивая лицо:

— Я не смог его спасти, вы же сами видели. Наверное, он повернулся в матке, понимаете? И пуповина задушила его.

Только сейчас Мерси поняла, что ребенок, которого она держала на руках, мертв.

Она не шевельнулась, пока «медсестра» не сказал ей, что она уже может положить тельце. Мерси сделала, как он велел, и начала вытирать запачканные кровью руки о свой синий комбинезон (ну, теперь он пропал, подумала она с сожалением). Она даже не поглядела на Бэтси арап Ди, которой уже зашили живот. Она смотрела на лицо Ганса Хореджера на экране, прислушиваясь к его словам, как будто ей было очень важно услышать то, что он мог сказать.

— Мы пока еще находимся на расстоянии двух световых недель от планеты, — говорил тот. — Скажем, где-то три тысячи астрономических единиц. Мы будем там месяцев через восемь. Друзья мои, я потрохами чую, что эта остановка будет выгодна для всех нас. Они все будут от нас без ума!

За спиной у Мерси МакДональд Сэм Бейджхот хмуро произнес:

— Уж лучше пусть они просто будут.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Можно было сказать, что население планеты «Долгий Год» и вправду сходило с ума по поводу прибытия космического корабля. Во всяком случае, кое-кто, причем, еще за много недель до того, как «Нордвик» вышел на орбиту вокруг планеты. Основная часть из них — это молодежь, бурно радующаяся событию, но даже среди них были некоторые, слишком занятые своими делами, чтобы интересоваться будущим посещением звездолета.

Среди таких был, к примеру, Бланди. Его голова была забита массой вещей, и там не было места не только прибытию «Нордвика», но даже собственной жене, ожидавшей его в летнем городе. Сейчас же он пытался удержать в голове семнадцать сотен вещей одновременно — именно столько овец было в длинной череде овец, которую Бланди гнал в город для стрижки и забоя. Так что в этом Ганс Хореджер был прав: обитатели Долгого Года проводили массу времени, возделывая поля и разводя животных, но вот в чем была ошибка Хореджера — они на этом не останавливались. Людям с «Нордвика» при слове «пастух» сразу же представлялся безбородый паренек или трясущийся от старости дед с посохом, но никак не водитель вездехода на водородном топливе и с компьютерным управлением, ведущий свое стадо с помощью радиоволн, посылаемых на приемники, имплантированные в тело каждой овцы. У колонистов с Долгого Года имелись свои высокие технологии, только они не желали выставлять их напоказ.

Бланди и сам был похож на свою планету, потому что не показывал всем свою силу. Он был невысок и широкоплеч, его тело состояло из одних только мышц, без капли лишнего жира. Но мышцы эти не выпирали. Если бы вы подняли его, то удивились, насколько он массивен — естественно, если бы он еще разрешил вам подобную вольность; но шансов на это было мало. Даже если бы вы только попытались нагнуть его, то оказалось бы, что вы грохнулись перед ним на землю, удивленно таращась на тех, кто пока еще не почувствовал землетрясения.

По пути домой Бланди размышлял о политике. Для этого у него было масса времени, потому что все его нынешние занятия практически не требовали внимания. На этой дороге, вдали от города, трудно было отметить какое-либо движение: лишь несколько тягачей, едущих к рыбацким деревням и обратно так что компьютер вездехода почти не занимался управлением. Бланди мог размышлять о множестве вещей одновременно, потому что мыслей, и вправду, было много — и не последняя из них была связана с телепостановками. Но по-настоящему его воображение было занято политическими планами.

Из-за того, что он со своими стадами был в отлучке целых четыре семидесятидневных месяца, что являлось его обязательной отработкой в качестве общественного налога, теперь ему не терпелось вернуться в шкуру политического деятеля. Сейчас же он пытался найти ведущую линию своей политической кампании. Если удастся определить подходящий объект для завтрашней вечерней речи — вся аудитория пойдет за ним. Его помощница, Петойн, когда они разговаривали по радио в последний раз, уверяла его в этом.

Но оставался сложный вопрос — чему будет посвящено это его выступление. Тема должна быть очень важной. На меньшее его последователи просто не согласились бы.

Поскольку мысли Бланди были весьма далеки от происходящего вокруг, он чуть было не пропустил стоящего на дороге постового. Тот глядел хмуро, подняв вверх руку.

Бланди притормозил. Задумавшись, он и не заметил, что превысил скорость. В этом месте в основную трассу вливались боковые дороги; возле перекрестка стоял трейлер, нагруженный строительными материалами. Бланди высунулся из кабины, и дорожный инспектор узнал его. Он смущенно отсалютовал и махнул рукой, давая знак проезжать первым. Пастух благодарно кивнул постовому и улыбнулся, извиняясь, водителю трейлера, которому теперь придется долго ждать, пока отара не пройдет перекресток. Бланди не счел разрешение постового только жестом вежливости — остановить более полутора тысяч овец дело чрезвычайно трудное.

Как только овцы продолжили свой путь в направлении города, Бланди, повинуясь внезапному импульсу, открыл дверь кабины, чтобы размяться. Компьютер, следуя заложенной программе, мог обойтись и без него, а на ходу Бланди думалось лучше.

Он легко спрыгнул на утоптанную обочину, потянулся и глубоко вздохнул, позволяя вездеходу и трактору самим продолжать утомительный путь со скоростью два километра в час. Дорога в этом месте была уже вымощена; четыре месяца назад, когда он направлялся с гораздо меньшим числом овец на восточные пастбища, этого еще не было сделано. А теперь здесь уже начинали в обоих направлениях ездить высокоскоростные машины — правда, на этом участке еще не на полном газу. Не потому, что не удалось бы пробиться через плотный строй овец, а потому что существовала опасность сбить отставшее животное. Бланди с удовлетворением заметил, что таких было мало. Отара послушно шествовала за радиоколокольчиком в трейлере, а собаки тщательно патрулировали строй животных, оттесняя их от мощеной дороги на покрытый травой луг.

И вот тут-то Бланди прижал два пальца к губам — вот что он сделал, когда в голову ему пришла идея.

— Будто овцы, — произнес он вполголоса, цедя слова сквозь сжатые губы. — Будто овцы, мы блуждаем в различных направлениях, не зная цели и не ища ее. Мы бредем без всякого понимания, бредем, пока не умрем…

Нет, не так. Это были очень подходящие слова для ударного момента речи, но только о смерти нельзя было говорить. Слишком много было вокруг смертей, чтобы лишний раз напоминать об этом. Бланди хмуро глядел на овец, пытаясь сформулировать пришедшую на ум идею по-новому: «…блуждаем без цели и направления. Как можем мы найти достойную нас цель? Что может вести нас с той же уверенностью, с какой радиосигнал ведет стадо к…»

Опять не так! Это была не позитивная идея. Совершенно неподходящий образ. Чаще всего радиосигнал вел овец на бойню. Опять он вернулся к теме смерти, а это было плохо.

И все-таки, у него оставалось чувство, будто здесь кое-что есть, и это кое-что еще можно будет использовать в качестве быстрой пояснительной метафоры, которые так нравятся всякого рода политическим собраниям: радиомаяк, что ведет овец к месту их назначения, мог бы привести избирателей к нему. И здесь же было нечто большее, еще ожидающее своего выражения. В его сознании бился образ заблудших овечек, какая-то фраза, уже слышанная ранее или прочитанная в какой-то старинной книге.

Может, Мурра знает?

— А, черт с ним! — сказал он сам себе, имея в виду, что можно будет расспросить Мурру. С ее разносторонним чтением мало что могло укрыться от ее внимания. Она поможет, и тогда, может быть, мысль сформулируется яснее.

Бланди огляделся по сторонам, радуясь виденному, радуясь тому, что возвращается домой после обязательной отработки. Глядя вниз на долину, он думал, что река, и так широкая, теперь стала еще шире с тех пор, как он в последний раз проходил этим путем. Река, носящая имя «Временами», до сих пор еще не вошла в свои летние берега, все еще неся сотни кубометров плодородного ила. Но сейчас ее поток уже не напоминал бешенство первого разлива после таяния льдов, которое он сам наблюдал четыре месяца назад. По леднику на Западной Стене было видно, что тепло держится долго; он уменьшился самое малое на полкилометра. Тут же Бланди заметил то местечко на берегу, где в конце прошлогоднего лета он в палатке проводил время с женщиной, что была для него в то время самой свежей и яркой любовью.

Только все это было так давно.

Теперь Мурра уже не была любовью свежей и яркой, а движущиеся льды совершенно затерли всяческие следы их стоянки.

Громкий лай заставил Бланди обернуться. Он присмотрелся к овцам и охранявшим их собакам. Длинная череда овец в нескольких местах прерывалась. Животные устали во время долгого пути и, несмотря даже на подгонявших их и кусающих за ноги собак, урывали момент, чтобы остановиться и пощипать траву. Бланди нажал кнопку на отвороте своей куртки.

— А ну-ка, подгоните их, а то овцы сбиваются в кучи, — приказал он Катиро; непосредственный помощник Бланди спал сейчас в трейлере (правда, парень тоже был бестолковый; ну почему это Петойн уехала так рано, чтобы заниматься своими непонятными делами и оставила его с этими идиотами?!). Через мгновение Бланди услыхал нестройное блеяние, когда радиосигнал, посланный в надетые на овец воротники, подстегнул их слабым электрическим разрядом. Животные недоуменно подняли морды, но Бланди повторил распоряжение. Едущему на тракторе оператору и самому следовало бы предусмотреть это. Вот если бы на трейлере ехала Петойн, такого бы не случилось. Она все время следила за отарой, без лишних напоминаний. Но сейчас у нее были какие-то личные дела, о которых Бланди даже не хотел спрашивать. Он отпустил девушку из самой любви к своей основной помощнице.

Но теперь, похоже, эта любовь к Петойн начинала становиться и ответственностью.

Бланди повернулся и пошел за трейлером, пытаясь вспомнить мелькнувшую было идею — кажется, это было связано с овцами… Но прежде, чем это ему удалось, он услыхал, как кто-то зовет его по имени.

— Эй, Бланди!

Трактор, тянущий за собой платформу, груженную протеиновыми добавками для окотных овец, оставшихся на пастбищах, притормозил рядом; водитель махнул рукой.

— Там тебя ожидает целый приветственный комитет, — крикнул он и показал большим пальцем за себя, вниз по склону холма, по направлению к летнему городу. Когда Бланди отошел в сорону, чтобы его собственный трактор, отъехавший уже на полкилометра, не заслонял вид, он убедился, что это была сущая правда.

И его наполовину сформировавшаяся идея, которая так могла бы пригодиться в будущем, безвозвратно улетела…

Бланди встречало человек пятьдесят — он уже спустился с холма и направил тракторы прямо к загонам — люди самого различного вида; женщины и мужчины, старики, которым уже исполнилось четыре — пять лет, и дети, ну ладно, наполовину дети, как, например, его почти уже взрослая помощница Петойн, которая сейчас бешено махала руками, желая привлечь его внимание.

Он спокойно поднял руку, приветствуя всех собравшихся. Он не улыбался им, но и не пытался утихомирить, когда все добровольные помощники с гомоном обступили его со всех сторон. Подбежала Петойн и с отчаянием зашептала на ухо:

— Бланди, ну пожалуйста, ну сделай мне одолжение. Ты же мой лучший друг, и я могу попросить одного тебя. Ты помнишь моего пса, уже старого? Так вот, мне совершенно не по душе была идея убить его только потому, что он уже далеко не щенок. Так вот, наверное я сделала глупость…

Тот тряхнул головой.

— Боже, Петойн. Еще одну глупость? Расскажешь попозже, — сказал он, не желая слушать девушку.

Бланди повернулся к ожидавшей его группе людей, собирая мысли. Рядом, на обочине, лежал громадный валун, принесенный сюда рекой во время весеннего паводка. Бланди залез на него, чтобы лучше видеть встречавших. Это его политические сторонники или поклонники телепостановок? Он решил, что и те, и другие. Тогда он решил действовать как политик, желая, чтобы те, кто любил его за деятельность в жанре телетеатра, превратились и в последователей его политических идей.

Что ж, поехали…

— Граждане, — произнес он, по ходу импровизируя, — вы знаете, где я был. Я отрабатывал свое налоговое время и спросил себя: почему это должно длиться так долго? Что делают губернаторы со всей этой массой труда? Разве зимний город стал больше или комфортабельней, после всей этой обязательной отработки, на которую мы тратим свои силы? Много лет мы говорим о том, чтобы основать еще один город у Глубокой Бухты. Мы хотя бы начали это строительство? Да и вообще, имеется ли у нас хотя бы план?

Он отрицательно покачал головой, чтобы указать на ответ, после чего в толпе собравшихся раздался одобрительный гул — они пока еще не вполне понимали, к чему Бланди ведет, но уже были готовы следовать за его мыслями, чтобы добраться до решения.

— Так почему же все-таки так много отработки? — настаивал тот. Почему обыкновенный гражданин обязан проводить двадцатую часть своей жизни, отрабатывая для государства, если ничего к лучшему не меняется? Я уже не говорю про налоги, все мы периодически платим деньги; согласен, никто не сомневается в их необходимости. Но когда от вас требуют еще и налоговое время, чтобы вы отдавали долгие часы государству — и всегда в самое лучшее время года, когда мы можем прекрасно проводить время — зачем? Ведь это же рабство!

Громкий одобрительный гул.

Ритм собственной речи уже увлек Бланди, поэтому он выпустил на лицо долго сдерживаемую улыбку.

— Только мы не можем сейчас обсуждать этот вопрос столь долго, сколько он этого заслуживает, — сказал он. Завтра вечером, — тут он глянул на Петойн, а та кивнула в ответ, — завтра вечером я буду выступать на ассамблее и надеюсь увидать всех вас там. А сейчас… ребята, я четыре месяца не был дома. Так что вы уж простите…

Он мягко спрыгнул с камня, направляясь к людям, пожимая руки, целуя некоторых молоденьких женщин, в то время как Петойн с хмурой миной тащилась за ним следом. Как же, все это отнимало у нее время. Когда Бланди уже справился с последними встречающими, девушка потянула его за блузу.

— Бланди, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

Он не остановился, так как не хотел, чтобы кто-нибудь из почитателей увязался за ними, а только глянул на Петойн сверху вниз. Она была маленького роста, настоящая девчонка, ей еще не исполнилось полного года. Для своего возраста она была низкорослой, даже ниже Бланди, хотя сам он тоже не был гигантом.

— Ну? — спросил он.

Та замялась.

— Ты помнишь моего пса? — спросила она, как будто только что не говорила этого. Его хотели усыпить, ну, ты понимаешь, из-за старости. Но, Бланди, это был замечательный пес. Я выросла вместе с ним. Не думаю, чтобы я смогла его хотя бы ударить…

— О, Господи, — вздохнул тот, уже зная, что будет дальше.

Так оно и случилось.

— Меня прищучили, — просто сказала она.

— Ты и вправду сделала огромную глупость, — покачал он головой.

— Знаю, — согласилась девушка. — Но теперь мне нужен свидетель для вынесения приговора по моему делу. Прямо сейчас. Я надеюсь попасть к экзекутору через полчаса… Ой, Бланди, я так тебя ждала…

— Тебе уже известен приговор? — спросил он, и ему вдруг ствало страшно за Петойн.

Она кивнула.

— Меня приговорили к таблетке с ядом, — сказала она. — И сегодня я обязана ее принять.

Уже в третий раз Бланди хмуро вел свою приятельницу в экзекуторскую. Сегодня ему бы хотелось избежать этого. Не из-за самой по себе мерзостной процедуры с ядовитой пилюлей, но потому, что Петойн из-за своей глупости отнимала его время, когда у него была куча важных дел.

— Ведь я только-только вернулся, — объяснял он ей на ходу. — И вместо того, чтобы тратить время на эту чепуху, я мог бы встретиться с Муррой. Неужели ты никак не могла обойтись без подобного рода неприятностей?

Петойн не отвечала, во всяком случае, сразу. Она только вытянулась, чтобы поглядеть ему прямо в лицо, и поежилась на прилетевшем с ледника ветерке. Девушка была удручена, подбородок дрожал, а в глазах стояли слезы. Она не говорила, что это закон требует, чтобы у нее был свидетель исполнения приговора, потому что об этом знал каждый. К тому же они давно уже решили, что стали близкими друзьями, но она и об этом не вспоминала. Вместо этого она заявила:

— Мурра еще успеет тебе надоесть.

И добавила:

— Ну кому могло помешать, если бы Барни пожил чуточку дольше.

Потом она несколько раз всхлипнула:

— Бланди, ну как ты не понимаешь? Если я умру из-за этого дела, я не увижу корабля. А я ведь никогда не видела корабль. А этот приземлится, когда я могу умереть.

Он не стал ей отвечать. Они шли молча. Бланди кивал тем, кто узнавал его, а девушка крепко задумалась. Потом какая-то мысль приободрила ее.

— Одно хорошо, — сказала она. — Люди увидят тебя по телевизору.

Бланди послал ей хмурый взгляд, желая показать, что это не та популярность, о которой он мечтал; скорее даже, чтобы она поняла, что ему плевать. Что бы теперь она не сказала, у него уже был готовый ответ.

— Ладно, хватит ныть. Ты сама сморозила эту глупость, — сказал он осуждающе.

Петойн понимала, чего это может ей стоить; точно так же она знала об этом и во всех предыдущих случаях, когда нарушала закон — дважды, когда ее хватали на горячем, и раз десять, когда никто ни о чем не узнал.

И все же Бланди понимал, что теперь чувствует девушка. Петойн не боялась смерти — впрочем нет, конечно же она боялась. Да и кто бы не боялся? Самое паршивое во всем этом было то, что боялась смерти девчонка, которой вот-вот только исполнится год, которая не хотела пропустить этого единственного в жизни события, волнующего и неизвестного одновременно прибытия какого-то бродячего космического корабля. Но даже это «единственное в жизни» было преувеличением. Все так, часто такое не происходило; космические корабли, бывало, не прилетали даже в течение обычной человеческой жизни. На планете Долгий Год трудно было найти такого человека, кто помнил бы последний прилет, разве что горстка пяти-шестилетних дряхлых стариков.

В экзекуторскую летнего города вела мощеная дорожка, проложенная через сад. Здесь росли тысячи роз и полосоцветов, уже поднявшихся почти на двухметровую высоту, хотя весна продолжалась всего лишь пять месяцев. Цветы не могли полностью скрыть это здание от людей, идущих по улицам, но, по крайней мере, делали его достаточно отдаленным. Большинство людей и не глядели в его сторону, правда, когда Бланди с Петойн свернули на дорожку, у ограды остановился какой-то мальчишка месяцев тринадцати; прислонив свой велосипедик к ограде, он вовсю глазел на них.

Когда они вошли, привратник уважительно кивнул Бланди. В комнате ожидания играла особенная музыка, что-то типа шепчущихся скрипок. У Бланди подобная музыка всегда ассоциировалась с похоронами и его нынешней женой Муррой. (Странно, ведь поначалу музыкальные вкусы Мурры ему даже нравились.) Комната ожидания благоухала, как и окружавший экзекуторскую сад. Посреди холла стояла громадная кадка с ростками тростника; из настенных вазонов свисали длинные зеленые ветви, пахнущие медом и мятой.

Бланди с Петойн не были здесь единственными. В очереди перед ними были четыре группы ожидающих, спокойно сидевших на удобных скамьях и притворявшихся, что разговаривают друг с другом. Придется ждать, разочарованно подумал Бланди. Ожидание становилось совершенно невыносимым, потому что девушка, по мере того, как подходила ее очередь, все сильнее начинала нервничать. Она вцепилась в руку Бланди, хотя и знала, что ей грозит только детское наказание, поскольку до полного года у нее не хватало нескольких дней.

Они уселись, вежливо кивнув тем, кто пришел сюда раньше. Чиновника-экзекутора на месте не было, но он появился довольно скоро и теперь с нетерпением оглядывался по сторонам. Петойн все так же цеплялась за Бланди, дыхание ее было прерывистым и неглубоким; она пыталась хоть что-нибудь прочесть на лице чиновника. Правда, читать было особенно нечего, поскольку тот был тертым калачом, лет пяти, а то и больше; он видел всякое и ничему не удивлялся.

Заметив Бланди, он удивленно заморгал и быстро глянул на монитор у себя на столе. После этого он назвал имя и прочел приговор:

— Моссрикер Воллер Дюплессет, за подделку отметок отработки налогового времени — одна из пятнадцати.

Мужчина, не старше Петойн, поднялся с места, свесив голову. Женщине, что сидела рядом, было около трех лет — его мать, предположил Бланди. Она единственная здесь плакала, когда чиновник выводил их из холла. Экзекутор остановился в дверном проеме, послал Бланди дружеский кивок, а потом закрыл за собой дверь.

На какой-то миг стало тихо, потом кто-то возобновил разговор. Внезапно пожилой мужчина, сидевший, похоже, со своей дочерью, поднялся со своего места и стал расхаживать туда-сюда. Потом он остановился возле кадки и начал щупать нежные мягкие побеги. Затем он пригляделся к ним повнимательней и нахмурился. Взял чашку с водой и тщательно полил растения.

— Им следовало бы лучше заботиться о своих цветах, — сердито заявил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. Затем его взгляд остановился на Бланди. — Вы прибыли сегодня утром? — вежливо спросил он. — Я так и подумал. Вы пригнали великолепных овец.

Бланди кивнул, соглашаясь с ним; для ранневесенних отар овцы и вправду прекрасно откормились.

Другая женщина — среднего возраста, сидящая здесь с молоденькой девушкой, которая могла быть ее дочкой (это какое же преступление та совершила, что ее привели сюда?), сказала:

— А они уже начали проветривать челноки от нафталина.

И тут почти все заговорили о том, что их родители или родители их родителей рассказывали про то, как оно все было, когда прилетал последний космический корабль. Про причины. приведшие их в это здание, не упомянул никто.

Петойн не включалась в разговор, но было сразу заметно, что ее нервное напряжение спадает.

— Они все уже взрослые, — сказала она Бланди, глядя на ожидавших в холле. — Думаю, что им и вправду есть о чем беспокоиться.

— Очень скоро ты тоже станешь взрослой, — напомнил ей Бланди.

— Но еще не сегодня, — ответила Петойн, впервые улыбнувшись. — Вот чего я хочу, так это кушать. А ты? — И сразу же, не ожидая ответа, продолжила: — Могу поспорить, что тебя уже тошнит от баранины. Слушай, Бланди. Сказать тебе, что я приготовила вчера вечером? Так вот, я отварила скоггера, с кучей топленого масла, как тебе нравится. В холодильнике еще много осталось. Если захочешь заскочить вечером — я имею в виду, — добавила она, глядя на дверь, за которой скрылся чиновник, — если здесь, гм-м, если здесь все пройдет нормально. — Бланди отрицательно покачал головой. Понятно, тебя ожидает Мурра.

Она могла бы сказать и больше, значительно больше, чем мог ожидать каждый из них, но тут возвратился экзекутор, чтобы забрать с собой нового осужденного вместе с его сопровождающим. На сей раз приговор звучал: одна из сорока, и, самое удивительное, касался женщины среднего возраста.

— Похоже, что эту старую вешалку решили оставить в живых, прошептала Петойн, чуть ли не хихикая.

Тут в холл вошли две новые пары, но Бланди не смог присмотреться к ним, потому что в их сторону направился пожилой мужчина.

— Догадываюсь, что следующая очередь — моя, — извиняющимся тоном произнес он. — Я вас сразу не узнал. Ведь вы Аракаго Бланди Спенотекс, не так ли? Я так сразу и подумал. Так вот, я только хотел сказать, что мне очень понравился ваш зимний сериал, и, ну-у, у меня может и не представиться возможности сказать вам об этом позднее.

— Да, конечно, — с профессиональной вежливостью ответил Бланди. Очень приятно было услышать это от вас.

Старик не уходил, а только кивал головой, будто поклонник, которому удалось привлечь к себе внимание, но теперь он не знает, что сказать еще.

— Моей жене тоже очень нравилось, честное слово. Он был единственным, что держало нас вместе эти последние несколько месяцев, — признался он.

— Ну естественно, мы тоже рассчитывали на это, — вежливо сказал Бланди. — Кстати, а Петойн вы не узнали? В «Зимней жене» она играла Лив. Младшую дочку, вспомнили?

— Правда? — Похоже, старик заинтересовался, оглядев девушку с ног до головы. — Никогда бы не узнал, — удивленно заявил он. — Но наверняка не я один. Она подросла, и все такое. Мне очень жаль видеть вас тут, Петойн, ведь вы еще так молоды, разве не так? Так что, думаю, это не будет… Ой, произнес он уже совсем другим голосом, когда дверь открылась. — По-моему, это уже за мной. Надеюсь, что встречусь с вами снова.

Когда дверь за стариком, его свидетелем и экзекутором закрылась, Петойн сказала:

— Надеется встретиться! Как же, как же! Держу пари, что этого не случится. Ты слышал про него? Его приговорили к одной из пяти! За убийство. Знаешь, что я думаю, Бланди? Тебе не кажется, что он кокнул свою жену? Кого еще может убить такой старый хрыч? Скорее всего, наш сериал так и не удержал его.

Потом были и другие ожидающие.

На настенном экране дергалась какая-то поп-группа и действовала Бланди на нервы. Он поднялся с места.

— Надеюсь, никого не побеспокоит, если я переключу на новости? спросил он. Никто не возражал, хотя все до того пялились на экран.

Нефтяные скважины на Портовом Острове были успешно введены в эксплуатацию. Трубопроводы, ведущие к нефтеперерабатывающему комплексу, окончательно проверены и продуты — но Бланди уже и так знал об этом, потому что видел дымы на горизонте. Перепись населения, проведенная в начале теплой весны после первой волны рождений послезимних детей, у которых были все шансы появиться на свет, показала, что сейчас на планете проживало 534907 человек, самое большое население за девять долгих лет. Температура воды в реке Временами была чуть выше 3,5 градусов Цельсия; на сегодня была 80 % вероятность того, что пойдет дождь…

Затем женщина вернулась. Одна.

Она держалась весьма стойко, когда звонила в крематорий. Потребовалась всего минута, чтобы похоронные службы занялись останками ее отца.

А потом, они даже не подготовились как следует, наступила их очередь.

Внутри холла Бланди ожидал видеть телекамеры и обнаружил их, тщательно замаскированные по углам; запись чтения приговоров была обязанностью общинной телестанции. Кое-кто побаивался смотреть, когда их родным и близким угрожала смертельная опасность, но Бланди лишь скрестил руки на груди и ожидал с мрачной миной.

Чиновник поглядел на Петойн, потом проверил в своем списке.

— Ларисса Петойн Марколли, первый год, привлечена за наглый отказ усыпить пережившее свой полезный возраст животное, — прочитал он. Приговор: одна из тысячи. Давай, и побыстрее, — прибавил он, — потому что я хочу попасть домой хотя бы к вечеру.

Бланди поднялся вместе с девушкой. Он крепко взял ее за руку, хотя та и не сопротивлялась. Они ничего не сказали остававшимся в холле, хотя Бланди чувствовал негодование взрослых, вызванное неслыханной мягкостью приговора: одна таблетка с ядом на тысячу безвредных.

Это была детская комната для наказаний с веселенькими картинками на стенах. Само помещение было не больше чулана, здесь не было никаких стульев, только металлическая лавка вдоль одной из стен и низкий стол с встроенной раковиной.

— Залезай на стол, Петойн, — приказал экзекутор. — Ты уже бывала здесь.

Девушка забралась на столик, удрученно глядя на Бланди, чувствуя себя неуютно на холодной металлической поверхности. По краям стола была устроена сточная труба, чтобы отводить невольную рвоту и другие выделения тела, которые наказуемые частенько не могли сдержать. В комнате стоял легкий запашок кала, говорящий о том, что кто-то не выдержал. Экзекутор повернулся к стене и взял с полки банку с драже, при этом он искоса глянул через плечо.

— Я был удивлен, Бланди, увидав вас здесь. Я понимаю, что вы, конечно же, только свидетель. Мне было бы крайне неприятно, если бы все обстояло наоборот, потому что мне, честное слово, нравится ваша работа.

— Спасибо. — Бланди ответил чисто автоматически. Ему были неприятны эти слова. По его мнению «Зимняя жена» не стоила никакого внимания. По-настоящему же он гордился своей политической, социальной и философской деятельностью, а его, оказывается, ценили всего лишь за телепостановки. Потом он помотал головой.

— Простите? — обратился он к чиновнику.

— Я сказал, продолжайте ваше дело, Бланди, — повторил тот и подсунул ему под нос банку с тысячью маленьких горошинок-драже, чтобы тот проверил ее. Крышка была тщательно запечатана. Когда Бланди сказал, что все в порядке, чиновник, раздраженно, заявил:

— Так откройте же ее скорее!

Бланди открыл крышку и передал банку Петойн, которая неуверенно сунула туда свой маленький кулачок, вытащила пилюльку, сунула ее в рот и глотнула.

Внезапно она вздрогнула и тут же послала Бланди широкую, счастливую улыбку.

— Открой рот, — скомандовал экзекутор и обследовал ее ротовую полость кончиком пальца. После этого он кивнул. — Приговор приведен в исполнение. Постарайся не оказываться здесь снова, хорошо? В следующий раз ты уже будешь взрослой.

И он открыл заднюю дверь, чтобы выпустить их на теплое весеннее солнце.

— Ты знаешь, мне эта штучка на вкус даже понравилась, — хвасталась Петойн, чуть ли не скача на одной ножке вокруг Бланди. — Чем ты собираешься заняться теперь? Может, выпьем где-нибудь? Или пошли на бойню, поглядим, как там идут дела? Или, может, поедим, а? Нет, — сказала она, следя за выражением на его лице, — побежишь, чтобы встретиться с Муррой, так? Почему ты не расстанешься с ней? Ведь она та еще стерва…

Бланди остановился и с негодованием посмотрел на девчонку.

— Оставь Мурру в покое, — потребовал он. — И послушай-ка, Петойн. Больше я с тобой туда не пойду. Очень скоро тебе исполнится год, и тебе уже не предложат детскую банку с драже. Так что веди себя поосторожнее, если хочешь остаться в живых, когда прибудет этот корабль.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда Мерси МакДональд отправилась проведать Бетси арап Ди, она нашла свою подругу в Нижнем Общем зале звездолета, занимающейся изготовлением очередной самоделки: на сей раз это была вышивка, но внимание ее было приковано к изображению планеты Долгий Год, проецируемому на настенный экран.

— Теперь мы получаем уже хорошую картинку, — откоментировала это Мерси, лихорадочно думая, как начать разговор. От планеты их отделяло несколько световых дней; еще четыре-пять недель полета, и они будут на орбите, а потом начнется сумасшествие с переброской товаров и собственно торговлей.

Мерси потянулась, чтобы достать до экрана и обвела кончиком пальца очертания единственного на планете континента. Он был в чем-то похож на грушу, самая широкая часть которой располагалась прямо по экватору.

— Как ты считаешь, куда приземлятся посадочные партии? — спросила она. Бетси только неопределенно пожала плечами, поэтому Мерси ответила сама: — Скорее всего, прямо возле их города, вот здесь. — И она указала пальцем на то место, откуда поступали радиосигналы. — Должно быть, мы прилетаем в самое лучшее время года. Они называют его весной.

Бетси наконец нашла в себе несколько слов, но лучше бы она их не произносила:

— Для малыша это было бы очень здорово, — тихо сказала она, склонившись над вышивкой.

Мерси прикусила губу и решила подойти с другой стороны.

— А как насчет того, чтобы ты мне немножко помогла? — вкрадчиво начала она. — Надо бы проверить кое-какие специальные программы по складу, чтобы мы могли узнать, что у нас есть на продажу.

— Зачем? — глянула на нее Бетси. — Ведь мы уже делали это, Мерси.

— Понимаешь, мне хотелось бы сделать это еще раз, чтобы быть уверенной на все сто. Нехорошо получится, если внезапно выяснится, что мы просмотрели что-нибудь, когда уже улетим, так?

Бетси вздохнула и отложила свое рукоделие. Потом она подняла глаза на подругу.

— Я знаю, зачем ты это делаешь. Ты пытаешься занять меня чем-нибудь, чтобы я не унывала, ведь правда? Только не стоит беспокоиться. Я могу занять себя и сама, ты же видишь.

— Я вижу, что ты все еще в депрессии, — рассудительно заметила Мерси.

Бетси согласно кивнула.

— Естественно. Я все еще нахожусь на этом проклятом корабле. Но я обещаю тебе, что когда-нибудь еще оживу.

Мерси МакДональд вскинула брови.

— Ты что, и вправду считаешь, что те несколько недель, что мы будем на планете, как-то помогут?

— Кто говорит о нескольких неделях? Я остаюсь там.

Мерси с удивлением глянула на подругу. То, что Бетси арап Ди собиралась «спрыгнуть» на планете Долгий Год было как раз неудивительно подобные мысли посещали чуть ли не каждого, всякий раз, когда они готовились к высадке на очередную планету. Необычным было то, что она высказала это вслух, пусть даже и своей лучшей подруге.

— Хореджеру не понравилось бы то, что ты сейчас сказала, предупредила Мерси. Капитан уже целых пять своих радиопроповедей посвятил тому, что никто не имеет права оставить звездолет, упоминая и то, какие наказания ожидают того, кто хотя бы попытается это сделать.

Бетси засмеялась, причем смех ее был совершенно безрадостным.

— А ты считаешь, что меня хоть как-то волнует понравится ли это Гансу? — спросила она. — Неужели это ты, Мерси?

Когда у Мерси МакДональд появлялись проблемы, требующие обсуждения, в первую очередь доверенным ее собеседником становилась Бетси арап Ди. Но, поскольку сейчас у Бетси и своих проблем было невпроворот, нужно было обратиться к кому-нибудь другому. И этот некто должен быть другом. Настоящим.

Список возможных кандидатов был не слишком велик. Небольшая вселенная «Нордвика» была слишком мала, чтобы в ней оставались незнакомые, но большинство населявших эту вселенную не были друзьями. Понятное дело, друзьями самой Мерси МакДональд. Конечно же, верной подругой была Бетси, но сейчас она потеряла ребенка. Еще одним верным другом был капитан «Нордвика» — естественно, не нахальный и грубый Ганс Хореджер, а настоящий капитан, Арнольд Хокинс. Еще были три старых штурмана-астрографа: Мойра Гноретти, Иегуда бен Аарон и Дикки Детвейлер. Все они стали членами экипажа очень давно, как капитан и сама Мерси МакДональд; все они голосовали против Ганса Хореджера. Но, как и капитан, все они были слишком старыми по возрасту, чтобы быть близкими друзьями.

А потом уже шли те — их было гораздо больше — кого, в той или иной степени, Мерси обычно считала своими приятелями, но они проголосовали за Хореджера и теперь уже друзьями не были. В их число входили почти все инженеры и биологи, оба медика и еще один тип, который занимался разведением растений и животных на борту. После них стояли только те, кто никогда не был приятелем Мерси МакДональд. Конечно же, этот список и не мог быть длинным. Долгое время в нем был только один человек, и, естественно, это был заместитель капитана Ганс Хореджер. Мерси никогда не думала о нем как о приятеле (хотя ей и было стыдно признаться, что в какое-то время она видела в нем возможного любовника). Бывали такие моменты, когда ей хотелось, чтобы он вообще убрался куда-нибудь с корабля или даже сдох — все из-за грубых и беспардонных сексуальных домоганий, из-за того, что он подсидел старого капитана Хокинса, а в большей мере, из-за того, что он сделал с Бетси арап Ди.

Капитан Хокинс…

Да, решила Мерси, это единственный, с кем можно поговорить. Оставалась проблема его найти. Понятно, что на мостике его не было; теперь это уже была территория Хореджера. Когда Мерси пришла в небольшую каюту, которую Хокинс делил со своей постаревшей женой, та была дома, но самого старого капитана не было. Марджори Хокинс, хотя она и не очень-то любила Мерси (впрочем, так она относилась ко всем незамужним женщинам на борту корабля, хотя и понимала, что возраст капитана мог бы избавить ее от ревности), ворчливо сообщила, что мужа можно найти в его мастерской.

Но его не было и там. Постучав безрезультатно нескольько раз, Мерси толкнула дверь. Мастерская была не заперта, и МакДональд заметила, что капитан оставил ее не так уж давно. Хокинс трудился над мозаичным панно, требовавшим огромного терпения, времени и порезанных пальцев. Фрагменты мозаики были разложены по всей комнате, кусочки стекла сотни различных оттенков покрывали каждый свободный клочок пространства. К тому же, настенный экран оставался включенным, подтверждая, что совсем еще недавно капитан был здесь.

Уверенная, что Хокинс ушел не далее ближайшего туалета, Мерси уселась в мастерской, чтобы подождать его возвращения. Она заметила, что экран капитана показывал то же самое, что и у Бетси арап Ди — планету, к которой они летели. Но картинка была другая; скорее всего, это было изображение, передаваемое носовыми камерами «Нордвика». На экране теснились тысячи звезд, но не было сомнений, какая из них была солнцем планеты Долгий Год. Сам корабль находился от нее еще довольно-таки далеко, гораздо дальше, чем расстояние от Плутона до Солнца. И все равно, звезда Долгого Года была самой яркой в этой части неба. Мерси присмотрелась повнимательней: а вдруг удастся заметить саму планету, но безуспешно. Она была еще очень маленькой и, возможно, пряталась в сиянии своей звезды.

Мерси знала достаточно много о том, что собой представляла сама планета. Как и всякий другой на «Нордвике» она провела несколько часов за ее описаниями, отчасти из любопытства, а частично потому, что выискивала резоны — сделать планету своим домом на всю оставшуюся жизнь или нет.

Ей уже было известно, что самым плохим на планете было именно то, за что ей и дали имя. Период обращения Долгого Года вокруг звезды и вправду был очень большим — приблизительно девятнадцать стандартных лет.

К счастью для всех форм жизни, орбита планеты представляла собой почти идеальную окружность. Но только «почти». Та небольшая разница между эллиптической и круговой орбитами была уже критической, А это означало, что на планете были зимние и летние периоды, И когда вы говорили «зима», прикусив губу, думала Мерси, это вовсе не означало три-четыре холодных месяца. В данном случае можно было говорить уже об отвратительном климате. Область афелия[6] планета проходила медленно-медленно, будто игрушка йо-йо, застывшая в верхней точке своего подъема; в ней планета находилась почти пять стандартных лет. Пять земных лет ужасных морозов, когда нужно было прятаться под землю, подальше от поверхности, где царили снег, стужа и бесплодие. Мерси МакДональд, не испытывавшая настоящей зимы с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, вспомнила информацию, говорящую о том, что обычно зимой на планете температура по ночам снижалась до -70 градусов Цельсия, а днем не превышала -10; одно это уже бросало ее в дрожь.

Конечно же, «Нордвику» очень повезло. Сейчас на планете была не зима. Звездолет прибыл в поздний весенний период. Так что у Мерси была целая куча времени решить, оставаться здесь или нет, еще до того, как наступят холода.

Обнаружив Мерси у себя в мастерской, капитан Хокинс улыбнулся, извиняясь.

— Рад тебя видеть здесь, Мерси, — радостно сказал он. — Извини за то, что тебе пришлось меня ждать, но со старостью приходит и не такое. — Хокинс скорчил мину, которая должна была показать, как это паршиво — быть стариком, а потом сменил тему. — Как это тебе нравится? — спросил он, указывая рукой на почти что законченное панно. Это было изображение их звездолета, выполненное из тысяч тщательно обрезанных и закрепленных на пластиковой панели кусочков стекла. Под картинкой вились ярко-красные буквы:

Ad astra per aspera.

— Эту штуку можно продать, — сказала Мерси, давая свою профессиональную оценку. — А что здесь написано?

Капитан мечтательно провел пальцем по буквам.

— Это по латыни, — сказал он с гордостью. — И означает: «К звездам через преграды».

Мерси улыбнулась, а капитан проницательно глянул на нее, догадываясь, что могут значить для нее эти слова. Потом он вздохнул:

— Правда, я не думаю, чтобы на планете Долгий Год хоть кто-нибудь помнил латынь. Но мы сможем перевести — хотя, ты не находишь, что так интересней?

— Ну конечно, — ответила Мерси, радуясь возможности сказать старику не только приятное, но и правду. Она любила капитана. Да, он был уже старым и немощным, и она не могла простить ему того, что он отдал бразды правления в лапы Ганса Хореджера, но все равно — он был чудесный человек. Вот если бы он был еще хоть чуточку моложе…

Но молодым Хокинс уже не был. Ему уже было сорок с лишним, когда он принял командование звездолетом, еще там, на орбите вокруг Земли. Сейчас же, когда ему было далеко за восемьдесят, единственными его активными занятиями оставались самоделки да еще дремота.

Капитан Хокинс уже принялся за свою мозаику, перебирая кусочки пурпурного стекла, чтобы выбрать самый подходящий для фона. Мерси откашлялась:

— Капитан?

Хокинс взглянул на нее с понимающей улыбкой.

— Ведь ты пришла сюда не для того, чтобы посидеть со стариком, ведь правда? Похоже, что-то случилось?

— С Бетси арап Ди, — уточнила Мерси. — Не знаю, имеете ли вы понятие о ее неприятностях?

— Да, конечно, — ответил капитан Хокинс, подобрав нужную стекляшку и сажая ее на цемент. — Она несчастна. Ей совсем не хотелось этого ребенка, потому что его отцом был Ганс; а он, конечно же, сделал вид, что ни при чем; к тому же, малыш родился мертвым. Теперь она всех ненавидит.

— Только не меня, — запротестовала Мерси, потом поправилась: — Ну, не совсем так. Догадываюсь, она ненавидит сам корабль. И она говорит о том, что собирается «спрыгнуть» на планете Долгий Год.

— Так, — кивнул капитан, закрепляя на панно очередную звезду.

— И я тоже, — закончила Мерси.

Хокинс ласково поглядел на нее.

— Ну конечно же, и ты, Мерси. Ты просишь моего благословения? Я даю его тебе. И Бетси тоже. Здесь у вас нет будущего.

Он подвинулся поближе к своей гостье и накрыл ее руку своей, слабой, покрытой старческими пятнами.

— Я бы и сам поступил так же, — признался он, — если бы был хоть чуточку моложе. Если бы согласилась Морин. А так я даже не знаю, спущусь ли я вообще.

Мерси удивилась. Никогда такого не случалось, чтобы капитан не спускался на новую планету.

— Но вы же обязаны!

— Глупости, Мерси. Я вам не нужен. Вы и сами прекрасно справитесь с торговлей, а я собираюсь оставаться на орбите.

— А, вы хотите проследить за заправкой топливом? — спросила Мерси, пытаясь понять, чего хочет Хокинс. — Но ведь этим может заняться и Хореджер…

— Нас должна беспокоить не только заправка. Ремонт. Гляди сюда, Мерси. — И Хокинс вызвал на экран схему «Нордвика». Весь звездолет, в основном, был изображен белыми линиями, но некоторые места светились желтым светом или даже пульсировали красным. — Возьми нашу систему воздухоснабжения. Частично она уже отказывает; если удастся, мы попытаемся ее отремонтировать или купить на планете; правда, если у них имеется что-то такое, что мы сможем использовать. Система регенерации воды тоже дышит на ладан, и — ну да ладно — Морин говорила, что у нас почти закончились запасы ткани для пошива одежды и постельного белья; надо будет глянуть, что они смогут нам предложить. Нам много чего надо. Так что тебе, Мерси, предстоит провернуть приличную работенку для нас.

— А если я не смогу?

Капитан Хокинс на миг задумался, просматривая инженерные отчеты на экране.

— Сможешь. — Затем он выключил экран. — Ты должна. Иначе мы не сможем улететь с планеты. — Хокинс поглядел на выражение ее лица и по-доброму улыбнулся. — Похоже, что там, внизу, тебе будет не так уж плохо. Там, на своей планете, они едят жуков, ты не знала этого? Конечно, они выращивают и едят овец, но единственная местная форма жизни, которая годится в пищу это членистоногие. Хотя там имеются и свои формы рыб или что-то похожее на рыб. Но у них нет ни коров, ни свиней. Так что можно будет предложить им имеющийся у нас замороженный генетический материал… А этот их паршивый климат… В общем, мне кажется, что это довольно-таки отсталый мир, но ты сможешь устроить в нем свою жизнь.

Мерси глядела на него, и только в этот миг до нее дошло. Да, мысленно она уже проигрывала идею «спрыгнуть» с корабля… Но у нее имелся выбор. Теперь же… А вдруг она не сможет? А вдруг Долгий Год будет для нее последней остановкой? Устраивать жизнь на планете, где один год равняется почти двадцати нормальным? Ужасно холодные зимы и жаркое лето; единственное время, когда можно чем-то заниматься — в промежутках между таянием того, что замерзло, а теперь ждет своей очереди сгореть, и наоборот, от летнего пота до превращения его в ледышки. Что это может быть за жизнь?

Но, в таком случае (вопрос без спросу влез к ней в мысли), какую жизнь ведет она теперь?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Направляясь к дому Мурры, Бланди зналь лишь одно: она ждала его там. Она всегда ожидала его.

Он огляделся, и все-таки нашел направление, хотя не знал толком, где может быть его жена, не говоря уже о самом доме.

Понятно, что ее не могло быть в доме, который они делили со всем населением планеты во время прошедшей Долгой Зимы. Теперь это место вообще не было домом; ужасная, давящая со всех сторон трехкомнатная каморка, не хуже всех других зимних квартир, но и не лучше. Все это находилось в зимнем городе, глубоко закопавшемся в пещерах под горой. Сейчас никому не хотелось возвращаться туда и жить в течение долгих месяцев. Это потом жаркое лето снова загонит их всех в зимний город; потом, когда родившиеся сейчас дети подрастут настолько, чтобы понять, что их не было под землей.

Случилось так, что в доме, в котором он ее оставил (вот только можно ли назвать домом что-то, напоминающее, скорее, палатку), Мурры не оказалось. Правда, когда Бланди уезжал на пастбища с отарами, строительная горячка еще не достигла своего пика. Большинство построек, стоявших в этом месте год назад, раздавленных зимними льдами и снесенными весенними наводнениями, уже было восстановлено. Так что настоящий свой дом он нашел только сейчас. Мурра перевезла вещи, когда он еще был с овцами. Домик был небольшой, но новенький; и, несомненно, Мурра ждала его там, потому что всегда так поступала.

Она ожидала, что он ее поцелует. Бланди сделал ей такое одолжение, удивляясь про себя, почему этот поцелуй так похож на политический договор, но особого времени на размышления она ему не дала. Жена прижалась к нему всем телом, и они поцеловались, причем Мурра была свято уверена, что это ему нравится.

В некотором смысле, так оно и было. Во всяком случае, Бланди казалось, что само его тело подтверждает эту уверенность. Всегда, когда Бланди вспоминал о своей жене, его тело находило ее чертовски привлекательной. Его Мурра была статной женщиной, высокой, сантиметров на десять выше самого Бланди. Ширококостая и довольно-таки полная, но ее можно было назвать красавицей. В лице Мурры можно было найти что-то от ее восточных предков, короткие черные волосы и голубые глаза; в ее движениях было заметно отработанное изящество.

И самое главное в ней было то, что она была женой Бланди. Она сама показывала это каждым своим поступком. Мурра всегда поддерживала мужа во всяком его выборе и давала это понять любому. У нее был мягкий, отработанный и тщательно артикулированный голос. Сейчас, для своего мужа она выбрала свое самое лучшее воплощение, то самое, которое делало ее идеальной исполнительницей в его телесериалах.

Для Бланди она была идеалом во всем. Он давно уже сжился с этим фактом, хотя и не всегда это его радовало.

Завершив поцелуй, Мурра не отпустила мужа, а стала нашептывать ему на ухо самые свежие новости, чтобы сразу же ввести его в курс дела:

— Уже началась расконсервация шаттлов. Смертность среди десятимесячных детей слегка повысилась и составляет 11,3 % — но это пока еще в пределах нормы. Надеюсь, что новый дом тебе нравится; вещи я закончила перевозить только на прошлой неделе. И еще, Фецгут-Мокоррис натворил дел, он нашел себе какую-то двухлетнюю, а Мива ничего не смогла сделать.

В ее голосе была слышна гордость. Бланди быстро вычислил это, поскольку знал, что послужило ее источником. Киловар Мива Фецгут и Мурра были среди тех немногих, кто могли бы назвать себя успешными зимними женами — редкий вид женщин, кому посчастливилось сберечь свои семьи в течение долгих, стесненных месяцев, когда все сидят друг у друга на головах в малюсеньких кельях, куда загнала их безжалостная зима. Только гордость Мурры была гордостью вдвойне, поскольку из этих двух женщин лишь она осталась еще и весенней женой.

— Мне было за нее так стыдно, — добавила Мурра, как бы оправдывая себя, — ведь говорят, что если сумеешь продержаться в качестве зимней жены, то сможешь стать женой на все годы; только я догадываюсь, что это относится не к каждому, а только к таким счастливчикам как мы, — закончила она, опять-таки с гордостью.

— Так, — сказал Бланди, наконец-то отстранившись от жены.

Она с нежностью поглядела на мужа.

— Ну, тебе нравится то, что я сделала с твоим новым домиком?

— Да, конечно. И что, они все в рабочем состоянии? — спросил Бланди, а Мурра удивленно поглядела на него, пока не поняла, что он спрашивает про шаттлы.

— Думаю, что да. Их держали в закрытой сверху долине с тех пор, когда прилетал последний корабль. Конечно же, каждый год их покрывал лед, но корпуса выдержали. — Мурра усмехнулась с деланым восторгом. — Не беспокойся, когда прилетит корабль, они будут в полном порядке. К тому же, будет теплая весна, самая лучшая пора для их прибытия, ты не считаешь? Ты ничего не собираешься написать про это?

Бланди уже привык к сверхъестественной способности своей жены читать в его мыслях — ведь он и словом не обмолвился о своих планах — поэтому и сейчас не подал виду.

— Да, я думал об этом.

— Мне кажется, ты сможешь. Конечно же, тебе лучше знать, дорогой, но не будет ли это чем-то неприятным?

— Трагическим, — поправил он. — В этом есть истинная драма, и я пытался описать ее по возможности легко, чтобы не очень беспокоить людей в течение зимы.

— Понимаю. Так значит, ты сразу же хочешь лететь на корабль, не так ли? Не надо отрицать, милый, ведь кто знает тебя лучше, чем я? И, конечно же, ты можешь лететь.

Бланди и не собирался отрицать. Он уже решил подать соответствующее заявление и, зная свое положение в общине, прекрасно понимал, что представитель губернатора его подпишет. Он только не собирался говорить Мурре, кого собирался взять с собой в первый же визит на звездолет, и был безмерно удивлен, когда жена, без всякого перехода, продолжила:

— А как там Петойн?

Бланди поначалу даже не понял ее.

— С ней все в порядке. Все обошлось.

— Естественно, что с ней все обошлось, — сладко пропела Мурра; ее даже не заинтересовал тот факт, что Петойн еще раз удалось уйти живой из экзекуторской, — или ты хотел добавить что-то еще? Только я не это имела в виду. Мне хотелось бы знать, как она в постели?

Бланди недоуменно уставился на жену.

— Господи, Мурра, ведь ей еще и года не исполнилось!

— Знаю, — согласилась она. В ее голосе слышались нотки легкого веселья, но и некоторого интереса. — Разве не смешно, что мужчинам всегда нравятся молоденькие девчонки! Это, наверное, потому, что они такие тощие да неопытные. И, Бланди, не надо так смущаться. Ведь мы же всегда делимся друг с другом подобными вещами. — Она снова улыбнулась. — В постели, добавила она. — Ой, ты даже не посмотрел еще свой новый дом! Не поглядел на постель, которую я приготовила!

И он уже знал, что теперь делать; его удивило другое: когда же все это превратилось для него в досадную рутину?

Было такое время, когда тело Бланди заставляло его голову позабыть о том, что его Мурра настоящая стерва. В те времена он вообще, с полнейшим удовольствием, забывал думать о чем-либо, потому что Мурра в постели была совсем не той женщиной, которой привыкла себя показывать, когда просто сидела, душилась, раздевалась и складывала одежду в их маленькой квартирке. В постели она вела себя совершенной дикаркой. Она кричала и кусалась, извивалась и царапалась; в искусстве любви она была именно такой, о какой может мечтать мужчина. Только все это делалось по тщательно выверенному расчету. Для Бланди это открытие стало самым большим разочарованием, когда он понемногу узнал ту женщину, на которой женился. Все ее штучки были великолепно отрепетированы. Мурре нравилось заниматься любовью по учебнику, но навыки ее росли быстро и становились основательными. «Леди в гостиной и шлюха в постели», так она говорила про себя во время их постельных бесед, которые значили для нее так много; и она считала себя абсолютно правой.

Уже после того, когда они достаточно измучили друг друга в постели в этот день их встречи после долгой разлуки, Мурре вдруг захотелось все испортить своими разговорами.

— Я написала для тебя поэму, любовь моя, — безмятежно, с обычной сладостью в голосе сказала она. — Не хочешь послушать?

— Конечно, хочу, — вынужден был ответить он, но почти не слушал, после того, как она достала блокнот из ночного столика, совершенно голая уселась в ногах кровати по-турецки и начала читать. Поэма, по обыкновению, была длинной. Там были древние пастухи и их любимые девушки, которых надолго оставляли; в стихах было множество изящных оборотов и необъяснимых рифм, но Бланди их не слушал. Он изучал свою жену, глядя на нее так, словно видел ее впервые с ее широкоскулым лицом, сужающимся к подбородку, с большими водянисто-голубыми глазами и коротко подстриженными волосами, которые мы так часто видим на портретах средневековых сквайров. По ходу чтения она часто улыбалась — таинственной и легкой усмешкой. Бланди показалось, что ее улыбки вовсе не связаны с тем, что она сама считала веселым, но были проявлением внутренней веры в то, что все, что случится позже, будет для нее приятным.

Закончив чтение, Мурра не спросила, понравилась ли ему поэма, она только уселась поудобнее на кровати, послав мужу улыбку. Но он, конечно же, сказал:

— Очень милая поэма, Мурра. Твои стихи всегда милы.

Мурра грациозно кивнула.

— Спасибо, Бланди. А как у тебя? Ты что-нибудь написал в отъезде?

Это был прямой вопрос, и он знал, что Мурра требует прямого ответа, столько настойчивости было в ее голосе. Он отрицательно мотнул головой.

— Что, даже политического манифеста?

Он снова мотнул головой, теперь уже с обидой. Но Мурра не отставала. Она засмеялась своим серебристым, всепрощающим смехом любящей жены, который он слыхал так часто.

— Бланди, Бланди! Ну что мне с тобой делать? Ты и не напишешь ничего, кроме кукольных представлений, потому что тебе нужно побыть одному, чтобы создать что-нибудь по-настоящему серьезное. А теперь ты вообще ничего не напишешь, потому что у тебя имеется дом со всеми удобствами… Я не могу понять, что тебе здесь мешает? Но может тебе, пока ты был там, мешал кто-то? Это малышка Петойн отвлекала тебя?

— Спокойной ночи, — ответил он и повернулся на другой бок, притворяясь, что спит.

Но Мурра еще не сдалась. Она вытянулась рядом с ним и легонечко потерлась о его спину, как ему нравилось, или, во всяком случае, он говорил, что ему так нравится. Она размышляла. Часть ее мыслей были заняты тем фактом, что Бланди и вправду не сказал ничего особенного про ее поэму, но в основном она думала про Петойн.

Мурра не могла назвать свои чувства относительно этой девчонки ревностью. Она никогда не ревновала и была далека от этого. Скорее всего, это можно было бы назвать удивлением. И удивляло ее то, что эта девица до сих пор Бланди не надоела. Ведь, помимо всего, он достаточно насмотрелся на Петойн во время съемок «Зимней жены», опять же, в течение двадцати долгих месяцев от Заморозка до Нового Года, двести серий, транслируемых еженедельно. Когда съемки начинались, Петойн даже не достигла половой зрелости, так было нужно по сценарию.

Естественно, тогда между Бланди и Петойн и не могло быть никаких сексуальных отношений. Это произошло позднее. Бланди не признался ей, когда это случилось, но Мурра вычислила, что, скорее всего, это могло быть где-то в промежутке между Новым Годом и месяцем Таяния, когда с приходом холодной весны мир вновь начинал выглядеть привлекательно.

— Бланди? — сказала она мягко, сладким голосом, но и настойчиво. Тот не отвечал, но Мурра знала, что ее муж не спит. — Бланди, я никак не могу понять, зачем она поехала с тобой. Такая молодая девушка, как она должна была отрабатывать свое налоговое время в городе. К тому же, что она думает о своей учебе?

— Она занималась в лагере, — не поворачиваясь, ответил Бланди.

— Это так, но ведь у нее могут быть неприятности, разве не так? Я имею в виду это дело с собакой. Ведь это же был не ее пес. Это была пастушеская собака, слишком старая, чтобы быть пригодной к чему-либо еще. Так почему она не дала сделать эту простенькую штуку, дать ее усыпить, как ей и предлагали?

Бланди помолчал какое-то время, потом ответил:

— Мне кажется, если Петойн что-нибудь или кого-нибудь любит, ей ненавистна сама мысль о том, что это нечто может ее покинуть.

— Понятно, — ответила Мурра. — Да, я поняла.

Уже через мгновение она услыхала мерное дыхание мужа, даже легкий храп, поскольку он и вправду заснул; но она сама еще какое-то время не спала, размышляя обо всем этом.

Несмотря на то, что Мурра тщательно заботилась о сохранении своего общественного имиджа совершенно беззаботной личности, она вовсе не была беспомощной и слабой. Вовсе нет! Там, где это было нужно, она действовала очень быстро, прилагая значительные усилия. Просто она действовала наиболее экономным образом, направляя силу в самые уязвимые места противника.

В данном случае она была уверена, что самым слабым звеном является юная Петойн. И на следующий же день Мурра устроила свои дела так, чтобы побывать в овечьих загонах, зная, что девушка будет отрабатывать там свое налоговое время.

Овечьи загоны были не тем местом, куда бы Мурра стремилась нанести визит. По своим звукам, запаху и виду они полностью соответствовали своему назначению — быть местом для забоя животных, и когда Мурра добралась туда, стрижка и забой были в самом разгаре.

Все прибывшие вчера овцы в основном были мясной породы, чуть меньше по размеру, но более подвижные, чем молочные; правда, их жизнь, естественно, была намного короче. Овцы беспрерывно кружили по загону, ожидая, когда их обстригут, а потом забьют. Мурра слыщала перепуганное блеяние, когда за овец брались стригали и, одну за другой, грубо хватали и валили на землю. Овечья шерсть валялась на земле громадными кучами, иногда она была окрашена кровью, когда громадные ножницы рвали кожу. Голенькие и вопящие овечки бежали затем к ближайшему выходу, где их сортировали молоденьких ярок отделяли, чтобы они снова дали потомство, а старых овец и баранов отправляли на забой.

Здесь уже истошное блеяние замолкало навечно. То, что оставалось от каждого животного, перебиралось мужчинами и женщинами в окровавленных комбинезонах; они потрошили тушки, мыли, разрубывали на части, отделяли мясо и отправляли его в морозильные камеры, чтобы устраивать запасы на зиму. Все это происходило чрезвычайно быстро: самое большее, минут сорок пять — от первого щелчка ножниц стригаля до морозильной камеры. Мурра подумала, что именно скорость делала весь этот процесс каким-то милосердным, но это ни в коей мере не уменьшило ее отвращения.

Она повсюду высматривала Петойн и обнаружила девушку в загородке стригалей, где уже был десяток других ребят, грузящих кипы шерсти на платформу трейлера.

Услыхав свое имя, потная и сердитая Петойн подняла голову.

— О, — только и сказала она. — Это вы.

— Похоже, что ты очень занята, — сказала Мурра, улыбаясь.

— А, вы тоже заметили, — согласно кивнула Петойн. — И мне так кажется. И, похоже, сегодня придется попахать еще.

Мурра с удовлетворением убедилась, что девушка пытается вести разговор с ней по собственным правилам. Но она никогда не сомневалась, что всегда будет выше этой нахалки, теперь же уверилась в этом совершенно.

— Очень хорошо с твоей стороны, что ты ведешь себя так благоразумно, — сказала Мурра. — Единственное, чего я не понимаю, почему ты не можешь так же благоразумно вести себя и в других случаях.

— Это каких же? — с вызовом спросила Петойн.

— Я имею в виду твою дерзость. Ведь ты можешь влипнуть в какую-нибудь серьезную неприятность. Скоро тебе исполнится год, ведь так?

— В следующем месяце. Одиннадцатый день месяца Зелени.

— Но ведь после этого тебе уже не предложат детскую банку, верно?

— Да, все так говорят, — согласилась Петойн. — Вы пришли сюда, чтобы сказать мне только об этом?

— Ну, не совсем. Мне бы хотелось поговорить с тобой об ответственности. О нашей ответственности перед миром, в котором мы живем. Я уверена, что ты понимаешь, насколько важны для всего нашего мира пьесы Бланди. На самом деле, это мои и его работы. Люди на нас надеются. Мы помогаем им жить в этих сложных условиях.

Говоря это, Мурра одновременно пыталась расшифровать выражение вежливости на лице девушки. Потом она продолжила:

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ты считаешь, что мое участие в создании этих пьес не так уж и важно, не так ли? Ты считаешь, что самый главный — это Бланди, что, помимо всего, будущей зимой мне исполнится почти четыре года, и я уже буду старовата, чтобы играть в его пьесах, так? — Она кивнула, это было дружеское, все понимающее согласие. — Если ты так считаешь, то ты права. Но ведь самое главное при этом, что думает сам Бланди. Разве ты не согласна?

Петойн пожала плечами. Мурра одарила ее своим серебристым смехом.

— О, не думай о том, что я тебе тут наговорила, дитя мое, добродушно сказала она. — У меня есть ужасная привычка читать в мыслях других людей. Так что поверь, я знаю, о чем ты только что подумала.

Петойн подошла к ней и встала лицом к лицу.

— Единственное, о чем я думала только что, это о том, как бы поскорее закончить работу, потом успеть домой, чтобы помыться, а потом пойти послушать Бланди на стадионе. Вы не собираетесь туда?

— Милая, да как же я могу идти на стадион? — с удивлением в голосе спросила Мурра. — Мне надо работать! Но я все услышу от самого Бланди, когда он вернется домой. Потому что он всегда возвращается домой, ты же знаешь.

То, что Мурра собиралась на отработку своего налогового времени, было правдой. Никто не уклонялся от своих обязанностей, потому что в общине всегда было, что делать. Но правдой было и то, что Мурра — будучи женой Бланди — всегда имела кое-какие привилегии в выборе работы, как и сам Бланди. И своими привилегиями она пользовалась несколько свободнее, чем делал это Бланди. Естественно, она не занималась политикой, как ее муж, но кое-какие послабления для себя требовать могла.

В течение всего долгого года бывали периоды, когда некоторыми привилегиями просто необходимо было воспользоваться, если нужно было отказаться от физически тяжелой и неприятной работы, какой, например, занималась Петойн. А такой работы после зимы было множество. Взять, к примеру, строительство. Все, что снес километровой толщины ледник, нужно было отстраивать. И это был изнурительный, тяжелый труд, в который Мурра ну никак не желала ввязываться. Поля на фермах нужно было распахать и засеять — это тоже требовало массу работы; рыбацкие суда необходимо было отремонтировать или, чаще всего, строить новые — еще большая работа; следовало перемостить дороги, перетянуть линии электропередач, опять же, прочистить и перепроверить канализацию. На подобного рода работах люди трудились как проклятые, так что Мурре это ну никак не подходило.

В течение самых жестоких, ранних месяцев долгой весны она безоговорочно отрабатывала свое обязательное время в больнице. Во всяком случае, здесь не нужно было выходить на поверхность, причем работа не требовала особенного умственного напряжения и в большинстве своем была даже очень легкой. По мнению Мурры, самым тяжким для нее было, когда она занималась больничным бельем, чего терпеть не могла, и через несколько недель, ссылаясь на аллергию, переходила в другое отделение. Например, к новорожденным, где работы было поменьше, но раздражал детский рев и грязные пеленки. Поэтому она перешла в более крупное отделение, где содержались умирающие дети. Эти, во всяком случае, тихо лежали в коматозном состоянии или были одурманены наркотиками, что было то же самое, но даже сам вид сотен умирающих детей был для Мурры невыносим.

Потом она нашла такую работу, которая полностью соответствовала ее желаниям. В секции коммунального хозяйства появилась вакансия. Это была работа как раз для Мурры — проверка нарядов для занимающихся физическим трудом, поддержание максимальной эффективности машин, работающих от солнечной энергии. Так что теперь она не занималась тяжелым трудом. Настоящая работа была грязной: ведь нельзя было оставаться чистеньким, если приходилось откапывать лопнувшую трубу в подземных котельных, обогревавших весь город зимой. К тому же эта работа была и очень опасной — в подземельях под давлением хранились запасы водородного топлива, что путем электролиза вырабатывалось с помощью солнечной энергии из тающей воды ледника. Особенных аварий еще не случалось, но один раз пару рабочих погибли, и к тому же, все это требовало физических усилий — не то что нынешняя работа Мурры в конторе с кондиционером, с чашечкой чая на столе, вдали от грязи и опасностей ремонтов и прокладки новых трубопроводов.

На ее рабочем столе имелся даже небольшой видеоэкран, так что когда Бланди выступал с речами, она, естественно, бросала всякую работу, чтобы его послушать. И никто не возражал. Каждый, с кем она работала, уже знал, какую важную роль играла Мурра в жизни Бланди. И сегодня, как и во всех подобных случаях, ее коллеги по работе тоже оторвались от своих дел и столпились за ее стулом, чтобы поглядеть на экран. Конечно же, они старались ни в чем не помешать ее собранности. Если они и говорили что-нибудь, то это было что-то вроде: «Сегодня он в великолепной форме» или там «Бланди и вправду следовало бы стать нашим консулом». Мурра даже не слышала подобных замечаний. Они были вполне понятны, так что реагировала она на них совершенно автоматически, кивком или улыбкой.

Основная мысль сегодняшнего выступления Бланди, насколько она поняла, был призыв к консулу получше разрабатывать планы на будущее.

Как плохо, что он заранее не обсудил с ней эту речь, подумала она с сожалением; ударного выступления не получилось. Да, все это звучало вполне серьезно, когда Бланди настаивал на том, чтобы закапывать трубы поглубже, чтобы те не замерзли во время следующих холодов, что нужно искать более безопасные места для зимней стоянки рыбацких кораблей. «Думать наперед! кричал он, — чтобы нам не приходилось дергаться каждую весну. Мы можем делать все вещи лучше, чтобы не вкладывать так много тяжкого труда, как делалось все это раньше!»

К сожалению, аудитория разделяла ее отношение к сути выступления. Нет, оратору улыбались, ему даже устроили настоящую овацию — камеры показывали, что на стадионе присутствовало несколько тысяч человек; телезрителей было раз в двадцать-тридцать больше; но те же камеры показывали, что после выступления остались не все. Даже во время речи многие вставали со своих мест и уходили. Не очень многие, то в одном месте, то в другом, вели они себя спокойно и вежливо… но для Бланди они были утеряны.

И уж если камеры заметили это, Бланди мог увидеть это тоже.

Мурра вздохнула и примирилась с действительностью. Наверное, у Бланди будет плохое настроение, когда он прийдет домой. Так что, первым делом нужно будет его успокаивать. Скорее всего, следует не критиковать, а оказать ему поддержку и понимание. Единственное, на что нужно будет обратить его внимание — это на нехорошую привычку каждые несколько минут шмыгать носом, и еще, следует сказать, чтобы он почаще глядел прямо в камеру.

Все эти мелочи были легко поправимы. Именно они-то и делали ее такой незаменимой для Бланди.

Хуже всего было то, что когда выступление закончилось, никто из ее коллег не подошел к Мурре с поздравлениями. Похоже, что все они были разочарованы.

Бланди и сам был разочарован. Это было заметно уже по тому, что его не было дома, когда Мурра пришла с работы. Появившись лишь час спустя, он только досадливо мотнул головой, когда она предложила ему пообедать. Мурра улыбнулась в знак того, что совершенно не обиделась.

— Наверное, ты перебил аппетит, купив что-то на улице, — предположила она, своей мягкой улыбкой давая понять, что она на него не злится, хотя на самом деле, так оно и было.

Он лишь пожал плечами.

— Видишь ли, потом я еще обсуждал речь с многими людьми, это затянулось, а я был голоден… Мурра, как ты считаешь, может мне вообще нет смысла браться за подобные вещи?

— Нет, что ты, дорогой! Только вспомни, как тебе хлопали!

— Но ведь ни по одному вопросу, который бы я упоминал, не было принято решения! — объяснял Бланди, усевшись на стул. — Всем хотелось говорить только про звездолет — что я думаю о том, сможем ли мы послать людей с ними, сколько мы можем им рассказать, что мы выигрываем от их прилета и такое прочее.

Мурра села рядом с мужем и сказала, оправдываясь:

— Боюсь, что я ничего не слышала из этого обсуждения. Сразу же после твоей речи трансляцию прервали.

Бланди помолчал, потом его рука коснулась ее волос.

— Ну ладно, а что ты скажешь вот о чем. Может мне следовало поднять эти вопросы уже после того, как корабль улетит? Кое-кто из моих друзей думает именно так.

Мурра была совершенно уверена, кто из его «друзей» сделал такое предложение.

— Я думаю, — сказала она просто, — что это решать только тебе. Ты еще не хочешь лечь?

Тот отрицательно покачал головой. Мурра поднялась, поцеловала мужа, пожелала спокойной ночи, не забыв отметить, что на его одежде чувствовался легкий запах ее собственных духов.

Это было странно. Мурра никак не могла понять этого. Фактом оставалось то, что хотя она и не собиралась злиться на Петойн за ее планы занять ее законное место в постели Бланди, ей было неприятно открыть, что девушка решила пользоваться ее любимыми духами.

Наступили самые лучшие весенние дни. Мурра из кожи вон лезла, чтобы и Бланди тоже было хорошо. Дни шли за днями, и Мурру стало беспокоить то, что муж проводит с ней очень мало времени. Он был вечно занят. Да, она понимала, почему было нужно, чтобы время от времени Бланди оставлял ее, поэтому она не возражала — во всяком случае, протестовала не слишком сильно — когда он снова решил уехать на пастбища с отарами окотных овец. (Вот только нелепо было, что Аракахо Блади Спенотекс опять будет пастухом!) Но это произойдет потом. А у нее оставалось сейчас. Она изо всех сил пыталась понять, что его заставляет так долго сторониться ее (занимаясь такими странными и непрестижными занятиями, как искусственное осеменение овец или устройством газонов возле новых домов — ведь этим мог бы заниматься любой другой!).

Естественно, ей было бы тяжело поддерживать Бланди в его занятиях. Мурра не была уверена, что смогла бы там долго выдержать. Уверенность же в том, что он всегда возвратится к ней была так же хороша, как и его физическое присутствие, зато приносила гораздо меньше неприятностей. Нет, Мурра желала другого, ей хотелось иметь исключительную привилегию делать то, что нравилось бы ему по-настоящему.

Когда же до нее дошло, что более всего он нуждается в самом безыскусном отдыхе, когда ничто не мешает и не занимает голову, ее задача значительно упростилась.

Она могла бы устроить званый обед.

Да, званый обед ему понравится, как нравились всегда. Как только Мурра подумала об этом, она удивилась, как эта мысль не пришла ей в голову раньше, и сразу же приступила к планированию этой операции.

Самым главным здесь было, кого пригласить в гости. Не больше шести человек: Бланди не должен устать от большой компании. И, по тем же самым причинам, никого серьезного. Этот прием должен послужить тому, чтобы Бланди отдыхал, а не работал. В качестве первой пары приглашенных Мурра выбрала Дилайлу и Конди, потому что те играли новобрачных в «Зимней жене». Хотя в то время они вовсе и не были женаты, но так долго снимались вместе, что в конце концов решили сочетаться узами брака. Гораздо более важным было то, что они долго работали с Бланди. Еще ему нравились Веннит и Джинга, причем, в пользу последней говорило и то, что Джинга — Маклин Джинга Спенотекс была дальней родственницей Бланди. К тому же они оба приветствовали его политические идеи, хотя Мурра и сомневалась, чтобы они толком понимали их содержание. И, наконец, она решила пригласить свою сестру с мужем, правда, если те решатся оставить детей дома. Мурре не хотелось, чтобы внимание Бланди отвлекалось еще и на детей.

Закончив составлять список приглашенных, она еще раз с удовлетворением просмотрела его. Все избранные ею гости были молодыми, привлекательными и, по возможности, недалекими. И, конечно же, в этом списке не было Петойн.

В день званого обеда, она отослала Бланди, совершенно не интересуясь, чем он собирается заняться, и с увлечением приступила к процессу покупок. Следовало выбрать самый крепкий и хрустящий салат, самый сладкий ямс и самое свежее масло для соусов. Она критично осматривала прилавки, ожидая вдохновения. Мурра уже решила, что не станет готовить скоггерсов в качестве основного блюда, потому что она подавала их Бланди совсем недавно. И, конечно же, на столе не должно быть ничего, связанного с овцами, потому что бараниной он был сыт по горло. В конце концов она остановилась на особой, метровой длины «рыбе» — здесь, на планете, ее называли лососем, хотя с земным лососем она не имела ничего общего. Мурра решила проварить ее на пару до золотисто-желтого цвета, охладить и подать обложенную зеленью, а отдельно — масляный соус. Это решение ей понравилось.

Увы, результат не оправдал ее ожиданий. Еда была превосходной, гости веселыми, так что Бланди даже терпеливо вынес весь этот прием. Он с аппетитом ел и поддерживал вежливую беседу. Но ему было скучно.

Узнав, чем же занимается Бланди все последнее время, Мурра была раздосадована.

Он вовсе не занимался, как она надеялась, писательством в тайне от всех остальных. Он не встречался со своими политическими сторонниками, он не виделся даже с Петойн — во всяком случае, не так уж часто. Ее муж учился летать. Каждый день он поднимался на плато, которое обитатели планеты называли «космопортом», где приводились в порядок ржавые космические челноки, и проводил много часов на имитаторе с демонстрирующейся на экране учебной программой.

Когда Мурра начала подсмеиваться над ним, Бланди не сердился, а терпеливо объяснял: «Как же я еще смогу научиться управлять космическим кораблем? Ведь уже не осталось никого, кто смог бы научить меня».

— Но, дорогой, зачем тебе так рисковать?

Он тщательно обдумывал слова, пока не нашел подходящий ответ:

— Потому что мне так хочется.

Месяц Грома уже сменился месяцем Зелени, а Мурра снова и снова пыталась привлечь внимание мужа или, по крайней мере, как-то его развлечь. Она не ворчала на него, потому что это было не в ее стиле. Ее особенностью было умение прощать, любить и никогда не раздражать — и вправду совершенная зимняя жена: холодной и теплой весной, летом и в течение многих долгих лет. Она предлагала ему самые различные удовольствия — но, к несчастью, он их не желал.

Тем не менее, Мурра не остановилась в своем стремлении хоть как-то развлечь Бланди. С ее стороны истинной жертвой стало, когда она уговорила Бланди на то, чтобы во время выходных сплавиться на плоту по реке Временами, уровень воды в которой уже заметно упал по сравнению с началом весны. Ни для Бланди, ни для Мурры это путешествие не было желанным. Мурра изо всех сил пыталась хоть как-то сдержать или хотя бы замаскировать свое отвращение ко всему, находящемуся вне стен дома, но и сам Бланди не испытывал ни капельки радости. Он тоже скрывал свое плохое настроение. Да, он озабоченно помогал ей сбивать плот, громко, как и она сама, кричал, когда они попали на стрежень, немного улыбался, видя чудные весенние цветы, ковром покрывавшие стены каньона — но ему все так же было скучно и тошно.

Тогда Мурра решила, что следует как-то объединить удовольствия и умственную стимуляцию. Приятные люди, с которыми можно поговорить (а не те придурки, которых она пригласила на званый обед) — это обязательно! И она придумала — пикник на леднике, возможно, неподалеку от того места, где из своего ледового плена были извлечены космические шаттлы.

И снова она со всей тщательностью начала составлять список участников. Первый же ее выбор пал на Вориана, пожилого, но еще весьма бойкого мужчину, любителя поиграть с Бланди в шахматы; к тому же, она была уверена, что Вориан с ними долго не удержится. Затем Морни, которая до сих пор еще казалась весьма приятной особой, хотя ей было почти три года; Бланди любил находиться в обществе приятных женщин. Весьма важно было то, что она уже давно была замужем за Мегритом, их семейным врачом, который, в свою очередь, был находкой для пикника, потому что очень любил готовить на природе. И, наконец, остались Винкор и Верла. Винкор — потому что Бланди любил его, а Верла — потому что была сестрой Мурры.

На сей раз было решено взять на пикник и их детей. На званый обед детей звать не годилось, но какой же без них будет пикник? Это были довольно хорошие дети, если уж брать каких-нибудь, то эти были лучшим вариантом: они родились зимой, достаточно взрослые, чтобы в случае чего их можно было и приструнить. (Опять же, сестра Верла, насмешница и душа компаний, была простушкой.)

Конечно же, когда она сообщила Бланди про пикник, он принял ее предложение, но ей показалось, что сделал это холодно и без интереса. Но он всегда так поступал. Самое главное — он согласился.

Когда Бланди пришел извиниться перед Петойн, та работала в загоне для искусственного осеменения.

— Ты уж извини, Петойн, — сказал он, следя за тем, как работает девушка, — ты же знаешь, что я хотел провести твой день рождения с тобой, но никак не могу отвязаться от этого дурацкого пикника. Но, может, я уговорю их взять тебя с нами?

Петойн закончила заниматься блеющей дурным голосом овцой, лежащей на спине и размахивающей всеми своими четырьмя ногами в воздухе, и поглядела на Бланди.

— Много чести, — бесстрастно сказала девушка. — Даже если Мурра и согласится, это значит, что я испорчу ей весь день. Правда, об этом я как раз меньше всего беспокоюсь. Но ведь и она сама в долгу не останется. Нет, — сказала она. — Мой первый день рождения я устрою так, как хочется мне. Ладно, все в порядке. Ведь у меня есть и другие приятели.

Она наполнила шприц смесью спермы и дистиллированной воды и подошла к другой лежащей на земле овце. Бланди нахмурил брови.

— Почему ты вызвалась заниматься осеменением? Ведь ты могла бы выбрать более подходящую для девушки работу.

— Но ведь я же должна платить налоги?

— Да, естественно.

У всех у них — у Петойн, Мурры, самого Бланди, всех, связанных с «Зимней женой», была одна и та же проблема. Телесериал имел большой финансовый успех, поэтому им и приходилось платить большие налоги.

— Но это тоже не дело, Петойн. Лично я вновь собираюсь на пастбище с овцами. Ты бы снова могла отправиться со мной.

— Нет, — ответила девушка. — Я предпочитаю заняться этим, потому что хочу остаться в городе, когда прилетит корабль. Ты же знаешь. Лишь бы поглядеть, что у них есть на продажу; а самое главное, хотелось бы поглядеть на этих чужаков.

— Не думаю, что это так весело, — заметил Бланди.

— Ну и ладно, а мне интересно. Ведь такого каждый день не увидишь. Она закончила с очередной овцой и перешла к следующей, на сегодня, вроде бы, последней. — Ты не знаешь, на что похожи эти люди из звездолета?

— Такие же как ты и я, не более того. Это всего лишь торговцы со старого корабля, пытающиеся заработать себе на жизнь, перелетая с планеты на планету. — Бланди ненадолго задумался, потом добавил: — Скорее всего, они покажутся нам довольно-таки странными. Ты знаешь, ведь все они старики. Я не имею в виду физически — ты же понимаешь, релятивистское сокращение времени — они путешествуют со скоростью, близкой к скорости света, вот время для них и замедляется. Могу поспорить, что кое-кто из них родился, когда первые колонисты только высаживались здесь.

Петойн машинально кивнула. Такого с ней еще ни разу не было, но понадобилось повторить эти слова про себя дважды, чтобы она смогла поверить, будто какое-то человеческое существо могло жить так долго, более двадцати пяти долгих лет ее планеты. «Бедные люди», — вздохнула она, заканчивая заниматься последней овцой. Девушка хлопнула блеющее животное по голове, закрыла банку со спермой, чтобы потом поставить ее в холодильник, и присела, ожидая, пока не освободят загон.

— Мне кажется, что им хотелось бы заниматься этим совершенно по-иному, — сказала она, наблюдая, как овцы пытаются избавиться от веревок. — Я имею в виду, с баранами.

— Но тогда бы мы не могли контролировать рождаемость ягнят. Благодаря искусственному осеменению, мы получаем лучшее потомство, — ни к селу, ни к городу ответил Бланди.

Петойн понимающе кивнула, потом захихикала.

— А ты смог бы сделать подобное с Муррой, — сказала она, усмехаясь. Тогда у тебя мог бы быть ребенок, а тебе не нужно было бы ее касатьтся.

Бланди почувствовал себя неуютно, он прочистил горло. Он терпеть не мог, когда Петойн говорила подобным образом о Мурре, равно как не мог терпеть, когда и Мурра говорила про Петойн.

— Почему ты считаешь, будто я хочу ребенка? — только это он и смог спросить.

— Ну, все этим занимаются, разве не правда? — резонно заметила Петойн. — Я занимаюсь. И в один прекрасный день мне повезет. Возможно, даже очень скоро, — добавила она, потому что самое лучшее время для этого, когда тебе год.

Это было еще одним напоминанием про ее день рождения, подумал Бланди, про праздник, который он не может отметить вместе с ней. Вся штука состояла в том, что это был очень важный праздник. За всю жизнь у тебя не могло быть больше четырех-пяти подобных, и каждый означал переход к новой стадии жизни. Первый долгий год посвящался взрослению. Второй день рождения отмечался, когда ты уже заканчивал учиться и начинал свою карьеру и семейную жизнь. В свои третий и четвертый годы вы достигали всего, на что были способны, потому что четвертый день рождения отмечал время к отступлению — конечно же, если вы доживали до него. А потом уже оставался лишь спуск — спуск до самой смерти.

— Я собираюсь идти мыться, — сказала Петойн. — А ты, догадываюсь, вернешься к Мурре.

— Ну, видишь ли, я обещал…

— Да, конечно, — успокоила его девушка. — До скорого, Бланди. Желаю повеселиться на пикнике.

И она подставила губы для поцелуя, как будто между ними ничего не произошло, как будто ничего не менялось.

Бланди понял жест и поцеловал ее.

— Поздравляю с завтрашним днем рождения, — сказал Бланди, уже поворачиваясь, чтобы уйти. Он даже отошел метров на десять, когда услыхал, как Петойн зовет его.

Он опять повернулся к девушке.

— Бланди, — сказала она. — Я хотела тебе сказать… Ну… если ты захочешь завести ребенка… Я бы хотела родить его для тебя.

Бланди до последней минуты сопротивлялся поездке на пикник, внезапно решив провести с Петойн ее день рождения, означавший для нее вступление в мир взрослых. Мурра резонно возражала, что уже не успеет предупредить всех остальных, так что он позволил потащить себя в горы буквально в последний миг.

Но когда они приехали на чудное по красоте место во взятом напрокат автомобиле, он, похоже, уже проникся духом праздника. Более того, Мурре показалось, что Бланди даже расслабился. И даже почувствовал себя счастливым. Он уселся на одеяле под самым высоким деревом, которое им только удалось найти — не выше двух метров, ведь холодная весна только-только закончилась — и глядел по сторонам. Далеко под ними река Временами наконец-то вернулась в свои берега. Прибрежные равнины были уже распаханы и засеяны, кое-где уже потянулись вверх первые ростки — похоже, что урожай будет хорошим, потому что каждый год эти земли удобрялись илом во время весенних разливов, как это было в Древнем Египте, до того как была построена Асуанская Плотина (Правда, ни Мурра, ни Бланди понятия не имели про такую страну — Египет, не говоря уже об Асуане).

Когда ему надоело сидеть со взрослыми, с такой тщательностью подобранными Муррой, Бланди поднялся с ребятишками на ледник. Мурра снисходительно глядела, как он скользит по льду, пытаясь поймать маленьких птичек, которых здесь, на планете, привыкли называть попугаями.

— Как он прекрасно справляется с детьми, — с гордостью сказала она сестре Верле, не подумав о последствиях подобного заявления, потому что сестре не оставалось ничего иного, как ответить:

— Мне всегда казалось, что Бланди прекрасно справлялся бы со своим ребенком.

— Ну конечно, — улыбаясь, сказала Мурра, но ее глаза внезапно сделались холодными как лед. — Только ведь мы не можем иметь все, что нам хочется, не правда ли? Ты же прекрасно понимаешь, какую жизнь мы ведем с Бланди. Так разве можно представить нас с детьми? Естественно, мы их любим, но пойми, для нас это совершенно невозможно.

Верла кивнула, она понимала гораздо больше того, о чем Мурра не сказала. Она понимала — хотя бы на своем опыте — почему женщины на планете так опасались заводить детей. Их очень трудно было выхаживать зимой, когда все теснились в подземелье, не лучше обстояло дело и жарким летом, когда большая часть населения опять зарывалась под землю. Но даже если подгадать с рождением ребенка к самому лучшему периоду — сразу же после Нового Года, когда люди собирались вновь вернуться на солнечный свет, как случилось с ее самым младшим — все равно, оставалась огромная вероятность познать горе из-за высокой детской смертности на планете. Сама Верла знала более десятка случаев, когда ее приятели перенесли все сложности по выкармливанию ребенка, трясясь над ним в течение десяти долгих месяцев и зная, что в трех случаях из десяти дети, еще до того как научатся ходить, могут заразиться и умереть, причем, без всякой надежды на излечение. Ее пока подобное несчастье обходило… уже довольно долгое время.

А вот другим не везло. Двое из ее друзей за последние пять месяцев потеряли своих детей, а одна семья — даже двоих.

Только ничего из этого Верла своей сестре не сказала. Она повернулась, чтобы поглядеть вниз, в расщелину ледника, откуда насосы откачивали воду для комплекса по производству водородного топлива. Оно послужит космическим челнокам, что блестели на плато к западу отсюда будто выпрыгнувшие на берег киты. Вместо этого она сказала, обращаясь ко всем присутствующим:

— Похоже, когда корабль прилетит, все уже будет готово.

— Когда прилетит корабль, когда прилетит корабль, — раздраженно пробурчал Мегрит, сидя у костра и пристраивая над углями решетку, чтобы жарить мясо. — Все, с кем не встретишься, только и талдычат о прилете.

Старый Вориан согласился с ним, но и возразил:

— Но ведь это так необычно, Мегрит, — сказал он. — Нельзя порицать людей за это. Хорошо еще, что корабль прилетает весной. У нас будет куча времени для разгрузки, пока не начнется летнее пекло.

Мегрит кивнул, соглашаясь с ним.

— В последний раз, говорят, получилось очень плохо. Ты же знаешь, последний корабль прилетал восемь лет назад, правильно? Ага, так вот, он прилетал зимой, так что пришлось готовить шаттлы в самое паскудное время.

— Это было еще до меня, — прокудахтал Вориан. В свои четыре с лишним года ему было приятно поговорить о том, что было до него. Он вытянул шею. Бланди там еще не собирается спускаться? Я взял с собой шахматы.

— Ой, Вориан, оставь ты его в покое, — добродушно сказала Верла. — Ты что, не видишь, как он веселится? Он побегает с детьми, а потом мы сможем цивилизованно поесть и поговорить.

Ее муж поглядел на нее и прочистил горло.

— Кстати, — сказал он, — мне хотелось бы поговорить кое о чем с Бланди, да и с тобой, Мурра.

— Да? — не поняла та.

— Ну, мне интересно… — как бы извиняясь продолжил тот. — Я хотел сказать, ведь «Зимняя жена» имела такой грандиозный успех…

— Ее вроде бы даже собираются продолжить, так? — спросила Верла.

— Да, об этом поговаривают, — кивнула Мурра, глядя на своего зятя. Она знала, что Винкор всегда немного завидовал успехам Бланди, ну и, конечно же, ее собственным успехам; этот человек и сам хотел стать режиссером. Очень осторожно она спросила: — Так что, Винкор?

— Ну, у меня есть одна идея. И она может оказаться тоже успешной. Вы, кстати, тоже можете подключиться. Так вот, уже через несколько месяцев наступит лето…

— Лично я, — подключилась его жена, — считаю, что лето пережить так же трудно, как и зиму, хотя оно и короче.

— А что бы вы сказали о постановке на лето? Мне кажется, что самым естественным названием было бы «Летняя жена». Наш новый сериал можно было бы назвать именно так.

Мурра плотно стиснула губы. Явно, что они планировали это уже долгое время. Она не винила свою сестру в излишней амбициозности — она вообще никого не винила, но только если это не становилось поперек ее собственным амбициям; к тому же появилась возможность поработать в семейном кругу.

— «Летняя жена»? — задумчиво произнесла она. — А что, это идея!

— Как ты считаешь, а Бланди это понравится? — с напряжением в голосе спросил Винкор.

— Господи, Винкор, — засмеялась Мурра. — Тебе самому следует спросить у Бланди. Я никогда не вмешиваюсь в его дела. Если выходишь замуж за гения, то следует научиться позволять ему поступать так, как он этого желает. — И она беспомощно развела руками. Потом она сказала: — Кстати, я, наверное, и сама полезу на лед; похоже, что там у них очень весело.

При подъеме ей пришлось увернуться от полудюжины птиц-«попугаев», убегавших от Бланди и мальчишек. Ярко окрашенные — алые, изумрудно-зеленые, покрытые цветными пятнышками — они были совершенно неопасными, разве что для жуков, которыми они питались, но Мурре они не нравились, поскольку она никак не могла их подчинить себе. Даже сам по себе подъем к леднику уже не нравился Мурре. Она скользила и спотыкалась, потом зеленую траву сменила мягкая почва, которая перешла в грязь, и только потом можно было выйти на крепкий лед. Мурра была очень довольна, что надела старые ботинки.

А еще она радовалась, что оделась потеплей, потому что наверху было холодно. Не так как зимой, солнце пригревало, но вот ветер… К тому же она могла слышать шум текущей подо льдом воды, а время от времени раздавались звуки, будто рядом ломалась толстая ветка — это трещал лед. Так что было ли здесь по-настоящему безопасно?

Она остановилась и поглядела на Бланди и двух мальчишек: четырнадцатимесячного крепыша Петтернеля и недавно научившегося ходить Порли. Они пока что еще не заметили ее. Их внимание было приковано к гладенькому месту на льду: дети разбегались и скользили, размахивая руками для баланса, кричали от восторга и смеялись, когда малыш Порли падал.

Все великолепно, думала Мурра, с удовлетворением видя, что ее муж радостно хохочет. Это она прекрасно придумала с пикником. Мурра огляделась по сторонам. С ледовой крыши взгляд на мир был просто великолепен. Она ясно могла видеть реку и десяток ручьев, пополнявших ее талой водой; в некоторых ручьях вода была хрустально-чистой как и сам лед, в других — молочно-белой от растертых в пыль камней, катившихся в потоках. Этот вид был намного интересней и приятней, чем на фотографиях или даже чем на картине, что висела в ее гостиной; он немного теплее, решила Мурра, подумав на мгновение, смогла бы она снова начать писать картины. В самом начале второго года своей жизни, перед тем как обратиться к поэзии, Мурра считала, что у нее талант художника. Но это требовало так много кропотливой работы, а заметный прогресс приходил так медленно. К тому же в это время она повстречала Бланди и открыла для себя новый путь к карьере. Естественно, в качестве его музы: во всем, что он написал, всегда имелась и ее частица. Но, главным образом, в качестве его жены.

Только ведь жена могла быть и матерью.

Уже не в первый раз Верла заронила в сознание Мурры неприятные мысли. И все же, подобные виды на будущее были не для нее: долгие месяцы беременности с отвисшим животом, когда напрочь исчезает всякое изящество движений. А потом боль при родах. И боль в будущем, если ребенок умрет…

Мурра поежилась. Самое плохое заключалось в том, что время на ее биологических часах уже помчалось вскачь. Для того, чтобы иметь детей, был хорош второй год, если вы заранее подумали об этом. К несчастью, второй год Мурры уже давно был в прошлом.

Вот только хотела ли она иметь детей? Крикливых, переворачивающих все вверх дном? Разве не лучше были дети ее ума? Например, ее стихотворения, поэмы; разве не были они такими же ценными как обычные дети?

Но и в этом смысле время для Мурры тоже начало спешить. Если кто собирался стать поэтом — настоящим поэтом, чьи произведения с радостью принимаются различными людьми, а не только мужем самого поэта — уже пора было стать им, разве не так?

Мурра повернулась и удивилась. Бланди уже был рядом с нею, держа детей за руки. Улыбаясь во весь рот, он спросил:

— Уже пора кушать? Надеюсь, Верла взяла для детей сухие носки.

— Естественно, — заметила Мурра, ожидая, когда ее муж отпустит мальчишек и подаст ей руку, чтобы помочь спуститься по скользкому льду назад, туда, где Магрит уже положил мясо на гриль, а старый Вориан задумчиво глядел на пейзаж — возможно, следующую весну он уже и не увидит. Сосредоточившись на спуске, Мурра совершенно позабыла о малышах сзади, пока не услыхала, как кричит сестра, окликая младшего по имени.

Они с Бланди повернулись. Маленький Порли растянулся на льду, а его брат отчаянно тянул его.

— Он только поскользнулся, — хныкал Петтернель, — он не хотел падать.

Все взрослые устремились по склону, Верла впереди, Мегрит сразу же за ней — мгновенно превратившись из повара в доктора. Пока Мурра добралась до них, все уже скучились возле детей. Мегрит положил голову малыша себе на колени, отворачивая пальцем веко, чтобы осмотреть его глаз. Верла плакала, а Бланди корил сам себя.

Тут Порли открыл и второй глаз и, пытаясь встать, завопил как резаный.

Мегрит засмеялся.

— С ним все в порядке, Верла. Он всего лишь упал; подумаешь, земля ушла из под ног. Правда, теперь у него вся одежда мокрая… Ой, вы что, не слышите запах? Если я немедленно не спущусь, мясо превратится в уголь!

С мясом все обошлось, а еще был салат, и Вориан открыл бутылку вина, превознося его достоинства. Так что пикник, несмотря ни на что, удался на славу, хотя Верлу до сих пор трясло.

Когда все уже поели, Мурра подсела к мужу. Снизив голос, она сказала:

— Бланди, ты знаешь, у Винкора появилась идея, которую он желает с тобой обговорить. «Летняя жена». Новый сериал на жаркое время. Что ты об этом думаешь?

Бланди стиснул губы, потом пожал плечами. Но и не сказал «нет».

— Ясное дело, — продолжила Мурра, — что у нас и не может быть прежнего состава; правда, если ты считаешь, что есть смысл этим заняться. Но может я в чем-то помогу, например, поработаю с ролью жены…

Она ожидала, что он ответит.

— Но без тебя я ничем подобным заниматься не собираюсь, ты же понимаешь.

И только когда Бланди ничего не ответил, до Мурры дошло, что весь этот день пошел насмарку.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мерси МакДональд терпеть не могла, если что-то делалось плохо, но уж если хорошо, то она могла довериться даже выборному капитану Гансу Хореджеру. Понятное дело, как человек он был и оставался подонком, и тут уже ничто не могло изменить ее мнения. Тем не менее, она признавала в нем первоклассного космопилота. Он наилучшим образом провел «Нордвик» на орбиту вокруг планеты Долгий Год. На корабле даже пушинка не дрогнула. Легкий толчок, потом еще один — еще легче — и они уже были на месте.

Эта часть их долгого путешествия тянулась дольше всего. Мерси МакДональд провела ее в постели, пытаясь поспать. Только это ей не удалось. Слишком уж много было мыслей и воспоминаний; потом внезапно пришли какие-то мрачные предчувствия, они-то и не давали ей заснуть. Все эти новые мысли касались решения, которое ей предстояло принять (уходить с корабля или оставаться?), размышлений о той пустыне, в которую превратилась ее жизнь (скука, перемежаемая вспышками гнева на — самый частый пример — Ганса Хореджера), и более всего, ее беспокоило то, какие люди будут на планете Долгий Год. Будут ли они настроены к ней дружелюбно? Признают ли своей? Будут ли они, по крайней мере, вежливы с ней?

Кроме того, кое-что о них она уже знала, и это тоже не давало успокоиться. Взять, к примеру, их уголовный кодекс. Что это за люди, опасающиеся нарушать закон только лишь под страхом немедленной смерти? Что это могут быть за люди, если они добровольно отрезали себя от всяческих связей — да, требующих огромных затрат энергии и труда, но все-таки возможных — со всей остальной частью галактики?

И что это за люди, способные жить в том, что сами называют своей окружающей средой? (Кстати, а сможет ли она сама жить там как одна из них?)

Самый последний, самый легкий толчок — и они прибыли.

Это был критический миг, миг размышления, миг перехода. Только времени на размышления уже не было. А был пандемониум, все свалилось на них одновременно. Как только «Нордвик» очутился в относительном покое, на нем все уже не весило ни грамма, и члены экипажа тут же разбрелись по кораблю, охотясь за летающими пишущими ручками, тарелками, книгами, ключами выискивая и пряча тысячи маленьких вещиц, которые каждый и желал бы ухватить, да не мог. Естественно, что все знали, что такое нулевая гравитация, но за многие годы полета о ней как-то позабыли. Мерси МакДональд, к примеру, забыла закрыть крышкой банку с конфетами, которые сосала для профилактики расстройства желудка при невесомости. Содержимое банки вылетело за Мерси из двери ее каюты и тянулось за ней почти через весь коридор. Ярко окрашенные маленькие сахарные шарики, если их не поймать, могли наделать невесть что с насосами или осветительным оборудованием.

Так что в самый ответственный момент планету, куда они прилетели, Мерси смогла увидать лишь краем глаза.

Правда, и смотреть особо было не на что. Планета Долгий Год выглядела как и всякая другая обитаемая планета во Вселенной — довольно-таки естественно. Голубое небо, белые облака, пятна суши, ярко-синие моря — все здесь было похоже на все остальные виденные ими ранее планеты, где человеческие существа могли прожить достаточно долгое время. И когда Мерси наконец-то выловила последнюю мятную конфетку, сунула ее в банку и крепко закрыла крышку, пора было спускаться в склады, а планета все еще не выглядела чем-то особенным, даже на самом большом экране.

За исключением одного. Но толком поглядеть на экран просто было некогда — слишком много вещей предстояло сделать. Все пятьдесят шесть членов экипажа «Нордвика» собрались в самом большом помещении корабля, подымаясь в воздух, хватаясь за руки, ноги, тела. Тем не менее, Мерси смогла заметить то, чего никогда не было раньше. В изображении на экране было нечто новое. Из-за темного края планеты к ним приближалась ярчайшая, алмазно-белая световая точка.

С планеты навстречу им только что взлетел шаттл.

— Я же говорил, что они здесь с ума посходят, — с радостью в голосе заявил Ганс Хореджер. — Видите? Они даже не могут обождать, когда мы спустимся к ним в своем «челноке». Они хотят установить контакт с нами прямо сейчас. — И тут же, в знак преданности своему кораблю, добавил: Могу поспорить, их шаттл — это какая-то развалина. В подобную глушь корабли залетают раз в пятьдесят лет. Не хотелось бы полагаться на их технику. — Он высмотрел в забитом людьми помещении инженера и спросил его: — Дэйв, наши шаттлы готовы?

Естественно, что все они были готовы, и Хореджер прекрасно знал об этом, потому что целый месяц сам подгонял несчастных инженеров, чтобы те проверили каждую цепь ради уверенности, что никакая деталь челноков не сгнила или сломалась с тех пор, как они в последний раз ими пользовались.

Жена Хореджера, прицепившись к плечу мужа, чтобы получше приглядеться к приближающемуся космическому аппарату, не скрывая насмешки сказала:

— Фи, он такой старинный!

Хореджер нахмурился:

— Он крупнее, чем я ожидал. И до сих пор на ходу.

Его жена с неодобрением глянула на него.

— Было бы из-за чего беспокоиться, — брюзжала она. — И что с того, что он большой? Самое главное, что он старый. Это уже развалина. Даю голову на отсечение, уже много времени сюда никто не прилетал.

Старый капитан Хокинс откашлялся и заметил со своего места на стене:

— Мы этого не знаем. Единственное, что нам известно, уже долгое время отсюда никто

Но его никто не слушал.

Его не слушали еще и потому, что и не могли слышать. Их выборный капитан оттолкнул от себя жену и стал орать всем собравшимся:

— Все обязаны проявлять максимум осторожности! — кричал он. — А теперь успокойтесь и по местам! Каждый помнит свои обязанности? Без моего разрешения никто не имеет права спускаться на планету! Пока я не прикажу, никто не имеет права идти на их шаттл. А когда прийдет время улетать, пускай никто не пробует остаться, если я не разрешу — только на подобное и не надейтесь. Все понятно?

Он поочередно окидывал всех взглядом, вытягивая шею и вертя головой, чтобы глянуть прямо в глаза. Удовлетворившись этим, он закончил:

— А если кто забудет то, что я здесь говорил, обещаю, что тот об этом пожалеет.

Мерси МакДональд отметила про себя, что капитан не сказал, как пожалеет.

«Нордвик» был раз в сто крупнее шаттла, но все почувствовали, как дрогнул звездолет, когда космический кораблик с планеты Долгий Год пристыковался к нему. А потом были долгие секунды шорохов и скрежетов, пока передние портальные разъемы шаттла подключались к соответствующим разъемам «Нордвика», пока они медленно натягивались, чтобы корабли выровняли свое положение.

После этого люк открылся.

Весь экипаж «Нордвика» как один человек сделал шаг вперед, когда, держась за руки, прилетевшие с планеты ступили на борт звездолета. Несмотря на окружавшую ее плотно сбитую толпу Мерси МакДональд прекрасно видела, что у пришельцев нет оружия. Их было всего трое. Одна из них — стройная молодая девушка, держала в руках папку для бумаг, второй — высокий мужчина, был с пустыми руками, а третий — невысокий, приятный на вид тип, держал в руке один цветок. Он огляделся по сторонам, в то время, как все звездолетчики ожидали каких-то слов приветствия или представления, но мужчина с цветком тянул время. Потом его взгляд остановился на Мерси МакДональд. Мужчина улыбнулся и протянул цветок ей.

— Меня зовут Бланди, — сказал он. — Добро пожаловать на Долгий Год.

Прибывшая с ним юная особа послала ему быстрый сердитый взгляд, а затем обратилась к Мерси:

— Вы, случаем, не губернатор? — спросила она.

Девушка говорила с непривычным акцентом, но Мерси прекрасно ее понимала.

— У нас нет губернатора. Догадываюсь, что вы имеете в виду капитана. Вон он, прицепился к стенке, — указала она. Понятное дело, на настоящего капитана.

— Но ведь его начальник я, поэтому я единственный, с кем вы должны вести переговоры, — тут же выступил вперед Хореджер. И с запозданием прибавил: — Добро пожаловать на борт межзвездного корабля «Нордвик».

Девушка раскрыла свою папку и достала оттуда тонкую стопку бумаг. Мужчина по имени Бланди все еще не мог отвести взгляд от Мерси МакДональд. Она тоже глядела на него. Он здесь самый маленький, подумала Мерси (хотя, когда все летают в воздухе, говорить о росте трудно). Странно, но в его теле ничто не казалось мелким, особенно мышцы рук. Глаза его никак не могли оторваться от Мерси.

А он интересный, подумала Мерси, и ей было приятно, что он проявил интерес к ней, ей даже нравилось то чувство, которое появилось у нее в момент появления этого человека. Когда же он перевел взгляд на Ганса Хореджера, ей стало неприятно.

— Мы хотим от вас следующее… — начал было мужчина по имени Бланди.

— Сначала визы, — одернула его девушка. — У меня имеется предписание.

— Правильно, Петойн, — извиняясь, согласился мужчина. — Но визы им понадобятся лишь тогда, когда они спустятся вниз, разве не так?

— Скорее всего, они и сами желают того же. Поэтому им следует заполнить бланки. — Она прокашлялась и обратилась ко всем присутствующим: От имени и по поручению генерал-губернатора я приветствую всех вас и приглашаю на планету Долгий Год…

— Петойн, ведь я уже говорил это, — сказал Бланди.

— Я говорю это официально. Прошу заполнить эти формуляры и подписать их. А потом мы сможем заняться теми вещами, которые нас всех интересуют. Каждый берет по одному бланку… пожалуйста… Ручки у всех есть? Если надо, у меня есть еще несколько.

Пока все бросились искать что-нибудь пишущее, Мерси наконец-то отвела взгляд от коротышки, чтобы глянуть на бланк. Ей стало понятно, что люди с этой заштатной планеты редко когда пользовались подобными вещами, потому что бланки документа были всего лишь фотоотпечатками, озаглавленными: «Планета Долгий Год; Департамент по торговле и иммиграции», а дальше шла всякая галиматья, которую писали в последнюю минуту перед прибытием «Нордвика»: множество мелкого шрифта. Оказывается, подписав этот бланк, она отказывалась от того, чтобы планетное правительство несло ответственность за все болезни, которыми она могла заразиться на поверхности, а также за все, что могло привести к ее смерти: повреждения древних планетных шаттлов или же их собственных, корабельных; ошибки навигации, стихийные бедствия или нападения диких животных… странно, ведь на планете не было никаких опасных животных; Мерси МакДональд прекрасно знала об этом. По-видимому, они скопировали эту штуку с какого-то древнего свода законов. И это ее позабавило. Мерси глянула на девушку, которую звали Петойн.

— А я и не знала, что у вас на планете имеются юристы, — сказала она.

Но та лишь нетерпеливо спросила:

— Вы подписали? Прекрасно… Следующий?

Потом заговорил мужчина по имени Бланди:

— Кто у вас занимается вопросами торговли?

Мерси подняла руку.

— Это я. Мерси МакДональд. Эконом.

Мужчина опять поглядел на нее.

— Это просто замечательно, — одобрительно произнес он. — Тогда давайте, Мерси, поищем такое местечко, куда мы смогли бы пойти с вами, чтобы поговорить о деле.

Дело всегда оставалось делом. Этот тип, Бланди, не собирался терять времени напрасно. Он по-компанейски подсел поближе к Мерси и ее рабочему монитору, весьма свободно положил ей свою руку на плечо и, морща лоб, следил за появляющимися на экране данными.

— Сейчас мы не станем брать с собой никаких семян, спермы или яйцеклеток, — сказал он. — Не первым рейсом. Мы выскочили, совершенно не подготовившись, — оправдывался он. — Даже холодильника не взяли. Так что пока никаких растений, во всяком случае, пока наш Говен, это второй прибывший сюда мужчина, все не обследует и не проверит. Это наш медицинский офицер, — объяснил Бланди. — Он останется здесь, на борту, пока все не протестирует — чтобы вы не принесли с собой на планету какой-нибудь гадости.

— Он что, будет все проверять? Даже нас?

Похоже, что Бланди это удивило.

— А разве он вас еще не проверил? Да Господи, просто он возьмет у вас капельку крови. Вы полетите с нами первым же рейсом.

— Я?

Бланди улыбнулся.

— Ну конечно же вы — и я рад сообщить вам об этом. Сейчас мы возьмем с собой только двоих из вас — чтобы забрать сразу же как можно больше полезного груза, вы же понимаете — и один из этой пары будет этот ваш выборный капитан. А второй человек — вы.

Мерси ничего не оставалось, как улыбнуться и пока не забивать себе голову этими проблемами. Вместо них она предпочла вернуться к делу. Самоделки? Обязательно. Некоторые люди обожают подобного рода вещи, хотя один Господь знает, почему, признался Бланди. Книги? Естественно! Музыка, записи спектаклей и танцевальных выступлений? Почему бы и нет.

— Но самое главное, — говорил он Мерси, — это массивы информации. Наука, история, медицина — особенно медицина; мы купим копии любой информации, относящейся к медицине и биохимии. Диагностика, терапия, фармация, оперативные вмешательства — только назовите, и мы сразу же покупаем. Не могли бы вы подготовить это в первую же очередь? Думаю, что все это у вас в электронной форме, так что места займет немного. Чудесно! Ага, артефакты с Гадеса, я вижу их в списке. Это что такое?…

Он заставлял Мерси крутиться, будто та была белка в колесе. Но не только из-за работы. И она сама видела это. Мерси не могла не заметить, какие взгляды Бланди бросает на нее, даже тогда, когда говорит только лишь о торговых сделках. И это действовало на нее возбуждающе.

Черт подери, это доставляло ей удовольствие. Возбуждение действовало на нее самым чудесным образом. Она чувствовала это своими железами, результатом стал чуть ли не сексуальный зуд — нет, не так, честно поправила она саму себя, не «чуть ли», а самые натуральные сексуальные позывы, превратившиеся в сексуальное влечение, именно так. И ведь интерес Бланди к ней не заключался только лишь в желании быстренько перепихнуться, как всегда это было у грязного Ганса Хореджера… Мерси знала об этом, потому что видала, как этот чужой мужчина глядел на Бетси арап Ди, а она следила очень внимательно. Да, пусть он и посылал Бетси весьма откровенные взгляды, его глаза всегда возвращались к ней.

Бетси тоже не оставалась в долгу. Но не похоже было, чтобы у нее были какие-то взгляды на Бланди, потому что, к примеру, второй мужчина, прилетевший с планеты, Говен, заинтересовал ее сильнее. Все четверо довольно-таки быстро справились с перекачкой данных из инфобанков, за которые отвечала Бетси, а когда копирование было уже наполовину закончено, Мерси совершила удивительное для себя открытие.

Это открытие заключалось в том, что Бетси совершенно не хандрила. Более того, впервые с того времени, как умер ее ребенок, Бетси выглядела не подавленной, а по-настоящему счастливой. По-другому этого и не назовешь. Ее лицо сияло, глаза блестели; она улыбалась; она даже громко смеялась!

А потом Мерси сделала еще более удивительное открытие: она тоже была счастлива! Она рвалась на борт «челнока», желая узнать, что еще может предложить эта запретная, но такая заманчивая новая планета.

Правда, случилось и такое, что в помещение информбанка ввалился Ганс Хореджер, источая официальный авторитет и силу приказа. Но на настроение Мерси это не повлияло ни в малейшей степени. Она дала выборному капитану повыпендриваться несколько минут, а потом сказала: «Пошли отсюда, Ганс» и потянула за рукав, желая увести его как можно подальше от Бетси и мужчин с планеты. Мерси с изумлением поняла, что это впервые она предложила Хореджеру сделать что-либо вместе:

— Пошли, поможешь мне подобрать первую партию самоделок для шаттла.

Они занимались этим около получаса. Потом, когда вещи уже были отобраны, она оставила Хореджера, выкрикивающего гораздо больше приказаний, чем это было необходимо, наедине с грузчиками. После этого она вернулась, чтобы отдать себя в руки «медицинского офицера».

В помещении инфобанка его не было, его не было и в каюте Бетси арап Ди, которая уже возвратилась к себе и мечтательно перебирала свои самые лучшие платья. Всех троих, прилетевших с Долгого Года, Мерси обнаружила прицепившимися к стенке и спокойно разговариващими друг с другом. В какой-то момент ей показалось, что, возможно, они не желают, чтобы им мешали, но как только Бланди заметил Мерси, он тут же спустился к ней.

— Думаю, что теперь-то вы уже сможете взять у меня кровь на анализ, сказала Мерси Говену и протянула руку. При этих словах Петойн фыркнула, но Говен тут же полез в свою сумку и вынул оттуда небольшой шприц. Больно не было. Вся процедура заняла какую-то секунду — только лишь, чтобы запустить алую капельку в ампулу, но достаточно долго, чтобы Петойн манерно повернулась и ушла.

— Говен поместит вашу кровь в питательную среду, — объяснял Бланди. А когда будем садиться, нам уже станет известно, помещать вас в карантин или нет. Но вы выглядите совершенно здоровой.

Мерси улыбнулась в ответ, но заметила:

— Вы точно уверены, что мне следует лететь первым же рейсом? Похоже, что эта девушка не очень-то желает меня видеть.

— О! — только и сказал Бланди, своим тоном отвергая всякие возможные возражения с ее стороны. — Петойн. Не стоит беспокоиться о том, что она думает. Собирайте вещи, и, пожалуйста, поторопитесь, если не хотите опоздать.

Мерси не хотела. Она собрала несколько сумок, хотя вначале думала взять только одну, но потом махнула рукой и нагрузила вторую и третью, пока не упаковала все, что она действительно собрала за свою жизнь.

Вещи заняли в шаттле гораздо больше места, чем она рассчитывала, но Бланди, глядя на это, лишь усмехнулся. Ганс Хореджер тоже видел это и негодовал, потому что собирался взять вниз свою жену, но это уже были чисто его проблемы.

А потом все они расселись по местам, задраили люки, и шаттл направился к планете.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Даже Мурра не осталась дома в тот день, когда со звездолета прилетел первый шаттл. Она одела свое самое лучшее платье и надушилась своими особыми (хотя уже и не уникальными) духами. Перед тем как выйти, она несколько минут провела перед зеркалом. Потом она сняла свои комнатные туфли из паучьего шелка, в которых ее ноги чувствовали себя так уютно, и поменяла их на полуботинки, из овечьей кожи. Конечно же, обувь была великолепно изукрашена, но и в то же время, была такой грубой. Правда, тут уже никакого выбора у нее не было. Хотя была весна, и дождя давно не было, возле посадочной площадки могли быть грязь и камни.

Так оно все там и было. Мурре еще повезло, что она прошла по склону почти не запачкавшись. Хотя народу было полно, ее это не сконфузило, поскольку жене Бланди каждый готов был уступить место. Посадочная площадка находилась в дальнем конце выровненной бульдозерами поляны, и здесь уже скопилось, самое малое, тысяч пять народу. Вооруженные стражи порядка загнали всех за веревочную ограду, подальше от посадочной полосы, но даже маршалы, как называли здесь полицейских, почти все время были заняты тем, что пялились в небо, надеясь заметить отблеск шаттла в облаках. Один Господь знал, сколько еще людей высыпало на склоны ближайших холмов, вооружившись биноклями или только своими собственными глазами. Все были перевозбуждены ожиданием. Повсюду бегали и орали дети. В толпе шныряли разносчики, продавая прохладительные напитки и сэндвичи.

Вдруг с неба раздался грохот. Пять тысяч голов откинулось назад, раздались крики: «Я вижу! Вон он! Снижается!»

И тут, прищурившись, Мурра и сама увидала — сначала снежно-белый плюмаж инверсии, а потом и сам летательный аппарат. Он был высоко над головой, направляясь к востоку, затем резко развернулся и полетел назад.

Когда, наконец, он приблизился к земле, Мурра подумала, что еще никогда не видела ничего, движущегося с подобной скоростью — да и действительно, где еще могла она видеть подобное! Шаттл несся со скоростью добрых ста пятидесяти километров в час, даже полностью открыв свои закрылки. Тем не менее, на полосу он сел как следует, взметнув облако дыма и пыли, когда колеса коснулись бетона. «Челнок» катился долго, очень долго — выкатившись далеко за пределы полосы, он превратился для встречающих в игрушечный самолетик.

Потом уже маршалам пришлось применить всю свою силу, пытаясь сохранить порядок. Толпа рванула навстречу шаттлу. Ожидавший в самом конце посадочной полосы трактор подцепил нос космического аппарата и потянул «челнок» к ангарам.

Мурра злилась на всю эту идиотскую суету. Она прекрасно знала, что понадобится около получаса, чтобы шаттл доставили на место, пока он достаточно остынет и можно будет открыть люки. Она ждала там, где подвижный трап уже был готов подъехать к «челноку», купила у разносчика мороженое — а тот даже забыл получить с нее свои деньги; глядела на посадочную полосу и представляла, будто вся эта процессия движется к ней. Когда все остальные только догадались, что нужно идти именно к этому месту, Мурра уже стояла в первом ряду, спокойно доедая свое мороженое.

И даже теперь, даже здесь почти каждый узнавал Мурру. Пока космический аппарат остывал, люди занимались тем, что улыбались и кивали ей. Она же воспринимала эти знаки внимания как всегда с изяществом. Нельзя сказать, чтобы это доставляло ей особое удовольствие, просто было бы странно, если бы она никак не реагировала. Когда, наконец, механик потащил трап к люку, и тот открылся, Мурре было уже не до улыбок. Она увидала Бланди, Петойн и пару незнакомцев: напыщенного невысокого мужчину и темноволосую женщину средних лет. И как только Мурра увидала эту женщину, она сразу же все поняла. Как только вновь-прибывшие спустились по трапу, Мурра уже стояла у самых ступенек и вклинилась между незнакомкой и Бланди, чтобы поцеловать его.

— Дорогой, я так рада, что ты уже вернулся, — сказала она, отметив спокойствие женщины с космического корабля. — Надеюсь, ты не забыл пригласить наших друзей к нам на завтрашний обед. И ее тоже, — заметила она мимоходом, глядя сквозь Петойн.

В тот день Мурра почти не виделась со своим мужем, во всяком случае, встретилась с ним не так скоро. Конечно же, он все время мелькал на телеэкране, в новостях: то он был с космолетчиками на приеме у губернатора, то показывал им летний город; он стоял рядом с ними, а их все приветствовали, приветствовали, приветствовали. Нет, ей было приятно видеть его, как было приятно и всем жителям планеты Долгий Год.

Гораздо меньше было приятного в том, что на экране она видела не только Бланди: всегда рядом с ним была эта дурочка Петойн или же эта, довольно неприятная на вид женщина с космолета, которая могла стать для ее мужа, и в этом Мурра была уверена на все сто процентов, следующей Петойн… на какое-то время.

Когда же Бланди явился в тот день домой, он так устал, что не мог о чем-либо разговаривать, во всяком случае, он сам так заявил. Мурра его понимала. К тому же он лег спать вместе с ней. Утром он тоже ничего не стал рассказывать, потому что, едва проснувшись, тут же умчался, бормоча под нос извинения, что, мол, нет времени, а дел полно. Но в остальном все было в полном порядке, потому что на вечер Муррой был запланирован прием.

Она решила, что из всех званых приемов, которые она устраивала для Бланди за годы их супружества, этот станет самым грандиозным. Все должно быть в самом лучшем виде, поэтому, как только Бланди выскочил из дома, Мурра тут же вызвала по телефону уборщика, а затем проинформировала повара, что тот понадобится, самое позжее, к полудню, чтобы начать готовить блюда для званого обеда. После этого, совершенно удовлетворенная тем, как много зависит от нее самой, Мурра отправилась делать покупки.

Она решила, что станет закупать только продукты. Но, хотя рядом с домом было множество магазинов, она отправилась на центральный рынок. Туда же направились и все остальные не занятые на работе жители, потому что на заре приземлился второй «челнок», принадлежащий прилетевшему звездолету, и пришельцы уже устанавливали на рынке свои экранные установки.

Понятное дело, настоящих товаров здесь еще не было, они пока находились на складах возле посадочной площадки. Поэтому космические торговцы пока что установили около дюжины видеомониторов, чтобы представить на них каталоги своих образцов. На одном мониторе демонстрировались ряды каких-то станков, на другом — оборудование для дома, на третьем — различные виды растений, от трепещущих на легком ветерке цветочных лепестков до гигантских «красных» деревьев; на четвертом мониторе были различные животные. Из-за толчеи возле экранов трудно было что-либо увидать, но незнакомый мужчина с нездоровым цветом лица — человек со звездолета, стоявший возле одной из стоек с экранами, вышел вперед, чтобы приветствовать Мурру.

— Миссис… ага, Бланди… правильно? — спросил он, и только сейчас Мурра узнала того чужака, которого сама же приглашала на сегодняшний прием.

— Вообще-то меня зовут Мурра. Боюсь, что не запомнила ваше имя…

— Ганс Хореджер, — тут же представился мужчина, протягивая ей руку. Я главный инженер и заместитель капитана — но и на самом деле капитан, довольно резким голосом стал объяснять он, — потому что старый Хокинс давно уже не капитанствует.

— Это огромная честь для меня, — очень серьезным тоном сказала Мурра. — И пожалуйста, обязательно приходите к нам вечером. Прихватите с собой и вашу очаровательную коллегу…

— Догадываюсь, что вы имеете в виду Мерси МакДональд, — ответил Хореджер. Мурра обратила внимание, что капитан осматривает ее с ног до головы, ничего не упуская. Его взгляд не был хамски назойливым, что Мурре очень понравилось, в нем было неподдельное восхищение, что понравилось ей еще больше.

— Я не ослышался? Вы назвали ее очаровательной… Ну, в некотором роде, так оно и есть, но по сравнению с вами…

Мурра подарила ему самую свою милую улыбку.

— Я что-то не вижу ее здесь, — сказала Мурра оглядываясь по сторонам.

Мужчина тоже осмотрелся.

— Похоже, что она пока еще не вернулась. Она отправилась с вашим мужем на склад, чтобы отобрать какие-то образцы.

Мурра кивнула.

— Да, — согласилась она. — Я так и думала, что они будут там.

Так, Бланди и она сама, мужчина и женщина с космического корабля, Петойн… Для ровного счета нужно было бы позвать еще одного, мужчину. Поскольку этот мужчина в большей или меньшей степени должен был исполнять роль сопровождающего Петойн, он мог быть и не слишком интересным и привлекательным. Мурра на мгновение задумалась, потом улыбнулась и подняла телефонную трубку. Ей ответили сразу же.

— Вориан? Я знаю, что тебе очень хотелось встретиться с прилетевшими космонавтами. Так что если вечером у тебя найдется время…

Естественно, время у него было. Покончив с этой проблемой, Мурра проследила, чтобы уборщик и повар занялись делом. Обычно она никогда не нанимала слуг, но сегодня вечером они были просто необходимы, потому что она никак не могла терять время на уборку и кухню. В то время, как слуги занялись тем, за что им и платили деньги, сама Мурра взялась за то, что могла сделать только она: составила букеты и красиво расставила их по всей комнате. Теперь музыка — для фона она отобрала пленки с ненавязчивыми струнными и флейтой. После этого Мурра запрограммировала большой настенный экран для показа, по ее мнению, самых подходящих сюжетов. В основном, это была целая серия коротких отрывков из «Зимней жены» и других фильмов, которые они снимали вместе с Бланди. Конечно же, здесь были самые эффектные моменты, с Муррой в главной роли. Она трудилась в поте чела, как и нанятые ею слуги, потому что здесь все необходимо было подготовить в совершенстве.

Так оно все и получилось. Мурра была уверена в этом еще до того, как прибыли первые гости. Правда, когда пришла Мерси МакДональд, у жены Бланди появились кое-какие сомнения. Перед визитом женщина с космолета отдохнула и выкупалась, так что совершенно не выглядела на свои годы. Н-да, подумала Мурра оценивающе, а ведь баба выглядит не старше меня самой. Она приветствовала гостью, чуть ли не обнимая ее, и коснулась своим носом ее уха в подобии поцелуя.

— Как это восхитительно, дорогая, что вы нашли время посетить нас, произнесла она самым своим мягким, интимным голосом, как будто они были давным-давно потерявшими друг друга из виду сестрами, трагически разлученными судьбой, но, тем не менее, связанными самой жизнью. — О, что это? Наверное, не стоило бы…

Женщина с космического корабля протянула Мурре что-то мягкое, завернутое в еще более мягкую ткань. Жучиный шелк? Нет, Мурра поняла, что этот шелк настоящий! Со старой Земли! Какая жалость, что вся ткань была покрыта какими-то ужасными цветочками, но все-таки! Когда-нибудь, подумала Мурра, но не слишком скоро, когда подарившей ее женщины уже не будет рядом — эта упаковка сможет стать прелестным шарфиком или накидкой на кресле, что еще более необычно.

Когда же она развернула сверток и увидала, что находится внутри, она воскликнула:

— Господи, какая красота! — пытаясь не расхохотаться, но все-таки уверенная, что Бланди обязательно увидит и оценит, каких усилий стоит ей оставаться вежливой и не смеяться. Находящийся внутри подарок был — вы только представьте! — куском грубой ткани с вышитой шерстяными нитками ядовито-зеленого, синего и пурпурного цвета надписью: «Привет из Космоса».

— Это такая вышивка, — объясняла Мерси МакДональд. — Земляне делают их, чтобы вешать в гостиных. Не знаю, как вам это понравится — мы называем их самоделками. На других планетах людям нравится иметь такие вещи в память о нашем посещении.

— Как это замечательно! — пропела Мурра, зная, что Бланди прекрасно понимает, что она находит подарок просто чудовищным; и только лишь потому, что сама считала вышивку ужасной, тут же настояла, чтобы Бланди повесил ее на стене гостиной, над диваном.

— Могу ли я помочь? — вежливо предложил мужчина с корабля.

— Ну что вы, капитан Хореджер, — с благодарностью отказалась Мурра, особенно делая упор на звание. — Ведь вы же гость!

— Называйте меня просто Гансом, пожалуйста, — ответил тот, восхищенно глядя на Мурру, совершенно не беспокоясь тем, что Мерси, тоже вроде бы гостья, уже помогала Бланди вешать подарок на стенку.

— Тогда, Ганс, — сказала Мурра, показывая, что ей нравится и имя, и человек, который его носит, — садитесь, пожалуйста, и чувствуйте себя как дома. Не позволите налить вам немного вина? Это летнее вино прошлого года. Виноград тогда самый лучший, а все остальное из-за жары растет уже не так хорошо.

Она улыбнулась капитану, наливая ему бокал, но, тем не менее, краем глаза заметила, как Мерси МакДональд подала вышивку Бланди, и что их руки встретились.

Хотя на званом обеде присутствовало всего шесть человек, но все-таки он проходил не так интимно, как Мурра планировала. Пусть за стол село всего лишь три пары, но им прислуживал Роша, уборщик, а повар Граннис лично подавал некоторые блюда, волнуясь, что находится так близко рядом с космическими путешественниками; к тому же эти оба еще имели наглость участвовать и в разговоре.

Мурра была уверена, что беседа пойдет легко, заранее приготовившись направить ее в нужное русло, если где-то произойдет заминка (ведь званые обеды Мурры предназначались не для еды, а для общения). Но особого руководства с ее стороны и не понадобилось. Разговаривали много и охотно. Космическим торговцам хотелось побольше узнать о планете Долгий Год, а хозяева были рады рассказать им об этом. Хотя бы о временах года:

— Да, наш год и вправду долгий, — рассказывал Бланди своей соседке, Мерси МакДональд, — поэтому мы делим его на шесть основных периодов: холодная весна, теплая весна, лето, жаркая осень, холодная осень и, конечно же, зима.

Петойн скорчила недовольную гримасу.

— Зима хуже всего, — произнесла она, посылая Мерси самый что ни на есть зимний взгляд.

— А я так не думаю, — не согласился с ней Роша. — Он нагнулся из-за стула Мурры и поставил на стол супницу. — Да, не спорю, зимой тяжко, сообщил он всем сидящим за столом. — Я так рассуждаю, что когда наступает зима, нужно просто одеваться потеплее, и уже можно маленько пройтись, куда только захочешь. А вот летом идти некуда. Просто никуда не дойдешь. Как вам суп?

— Прекрасный, — ответил Бланди, поскольку это был единственный толковый вопрос, заданный слугой.

— Хорошо, я так и передам Граннису. — И Роша торжественно удалился.

Когда слуга вышел, Мурра улыбнулась.

— Кстати, — сообщила она гостям с корабля. — Летом мы с Бланди чаще всего выезжаем куда-нибудь в приполярные области. — Затем, увидав недовольную мину на лице мужа, она поспешно добавила: — Но не в этом году.

Бланди продолжил свой рассказ с того места, где его прервали:

— Итак, всего мы имеем сотню месяцев, каждый приблизительно по семьдесят дней. Сейчас у нас месяц Зелени, и его сменит месяц Цветов. Все вокруг станет просто чудесно. Вам понравится.

— Я родился в месяце Цветов, — вступил в разговор Вориан. — Нельзя сказать, что это такое уж хорошее время. Я уже достаточно подрос, чтобы проявлять какую-то подвижность, и тут наступило лето. Моя мать рассказывала, что ей было очень трудно удержать меня в помещении от Жареного месяца до Потного.

— А я родилась в шестьдесят седьмой день месяца Дрожи, это первый месяц зимы, — добавила Мурра. — Бланди родился в сорок четвертый день месяца Рождества, а вот Петойн только-только отпраздновала свой первый день рождения. Одиннадцатый день месяца Зелени, точно, дорогая?

Петойн, уставившись в свою тарелку, не ответила. Бланди продолжил:

— Так что мне уже два года и семнадцать месяцев, — сообщил он всей компании. — Это соответствует приблизительно тридцати пяти вашим годам, Мерси. А вот Мурре уже…

Но Мурра не дала ему договорить, обратившись к выборному капитану:

— Так все-таки, вам понравился суп?

— Это настоящий деликатес, — галантно ответил Хореджер. — Из чего он?

Петойн захихикала:

— Вам лучше не знать. А что вы едите у себя на корабле?

— Такого великолепия, как здесь, у нас нет, — сообщил Хореджер, посылая Мурре благодарную улыбку. Та улыбнулась в ответ, прекрасно понимая, что в его глазах было не восхищение поданными блюдами, а ею самой. У нее не было ни малейших сомнений, что Ганс Хореджер рано или поздно сделает все возможное, чтобы оказаться с ней наедине, а потом и переспать с ней. Она еще не обдумывала это обстоятельство, планируя заняться им в будущем. Естественно, она понимала, что ей бы не хотелось, чтобы их отношения зашли слишком далеко — пока еще нет; ведь это могло бы обойтись для нее слишком дорого. Но, во всяком случае, можно было бы посчитать эту измену как знак обиды на Бланди, чьи постоянные связи с другими женщинами она уже не собиралась терпеть. Но одно даже сознание того, что можно переспать с Хореджером, уже было приятно. К тому же, любовная связь с ним не грозила затянуться на долгое время.

Когда на стол были поданы скоггерсы, и оба гостя с космического корабля с огромным аппетитом взялись за них, в разговор вступила Петойн:

— А вы знаете, что едите жуков? — сказала она, не обращая внимания на неодобрительные взгляды Мурры. — Суп был сварен из их куколок, а теперь вы едите их мясо.

Хореджер еле удержал на месте вилку, которую уже подносил было ко рту.

— Жуков?

Бланди пустился в объяснения, говоря, что местная фауна практически не включает в себя позвоночных, если не считать «птиц-попугаев», и здесь совершенно нет млекопитающих. Самые крупные живые существа — это членистоногие, в основном — скоггерсы, земляные жуки, жизненный цикл которых протекает в последовательности: яйцо — куколка — крылатая особь.

— Сейчас вы их не увидите, они появляются только ночью, зато имеются везде, — рассказывал он гостям. — Когда же начинается время засухи, жуки закапываются в почву и окутывают себя шелковистыми коконами. Жаркой осенью, когда начинаются дожди, они выползают наружу. В это время они превращаются в довольно крупных крылатых насекомых, величиной с мой кулак. Они летают, питаются, совокупляются, откладывают яйца и умирают. Яйца проклевываются, и в течение зимы куколки растут под землей. Чтобы зимой раскопать их, мы используем собак; весной их можно ловить и в земле, если, конечно, повезет.

— Это свежая жучатина, — сообщила Мурра, гордясь теми деликатесами, которые были выставлены перед гостями — не каждая хозяйка могла бы достать их, пока не начался сезон. — Охотники доставили это мясо еще сегодня утром.

— Да, это очень вкусно, — желая сохранить лицо, сказал Хореджер.

— Да Господи, Ганс! — воскликнула Мерси. — А почему бы им быть невкусными? Ведь на Земле мы едим лобстеров. Да и на корабле мы их ели, когда они у нас имелись.

Теперь разговор перешел на жизнь космического корабля. Эта часть беседы весьма интересовала слуг, они даже блюда стали подавать медленнее. Мурра только вздохнула, но подгонять их не стала: во всяком случае, больше времени будет посвящено разговорам. Мерси МакДональд рассказала о изготовляемых на звездолете самоделках — «Да, мы делаем их на продажу, но в основном, чтобы хоть чем-то занять руки, иначе можно просто тронуться». В свою очередь, Ганс Хореджер сдержанно рассказывал о сложностях, связанных с управлением космическим кораблем в его длинном, в несколько световых лет, путешествии между обитаемыми мирами. Мерси, в основном, упирала на то, как трудно и скучно было им переносить полет, говорила про то, что как бы ни предупредительны и внимательны были друг к другу члены экипажа, очень часто случается, что один человек не может терпеть другого. Мурру заинтересовало, что МакДональд высказывает это скорее своему выборному капитану, чем всем собравшимся. Только Хореджер никак не отреагировал на эту шпильку в свой адрес. Он, довольно-таки живо и весело, стал объяснять, что им необходимо как можно скорее пополнить запасы водородного топлива, а затем послать топливный модуль к звезде, чтобы превратить водород в антивещество. Мурра тут же отреагировала:

— Вам нечего так спешить. Мы с удовольствием примем вас как гостей.

— Великолепно, — расцвел Хореджер. — Это и вправду будет замечательно.

— У нас вообще нет никаких поводов жаловаться, — вступила в разговор Мерси. — Вы уже согласились торговать с нами, так что хоть мне дали возможность поработать. А я не собираюсь сильно торговаться! Вы платите нам очень хорошо, мы же можем предложить вам почти все, о чем вы просите: запчасти, металл, оборудование…

— Кое-кто из нас надеется и на большее, — пробормотал Хореджер прямо на ухо Мурре.

— В свою очередь, мы готовы и вашим людям представить очень многое, объявил Бланди, не обращая внимания на то, что происходит на другом конце стола. — Ведь хороший бизнес — это честные цены с обеих сторон, и тогда все уложится… Нам звонят, Мурра.

Действительно, звонил телефон. Мурра, улыбнувшись, извинилась перед гостями.

— Прошу прощения, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Это займет не больше минуты…

На самом же деле, это заняло еще меньше времени. Мурра еще даже не успела выйти из-за обеденного стола, когда из кухни вышел повар Граннис, его круглое лицо было опечалено.

— Плохие новости, Мурра, — сообщил он. — Звонила твоя сестра. Она сказала, что твой племянник Порли в больнице.

Когда Мурра вышла из комнаты, всем сделалось как-то неловко, правда, гости могли высказать свои соболезнования. Но вот Хореджер сказал о том, чего еще никто не говорил. Он огляделся по сторонам, потом обратился к Бланди:

— Это как-то связано с детской смертностью?

Вориан недовольно поглядел на него.

— Что общего это имеет с детской смертностью?

Похоже, что Хореджера это удивило.

— Разве я сказал что-то не то? Я имею в виду, что меня удивило, почему это вы так рьяно набросились на нашу медицинскую информацию; вот мне и показалось, что это все как-то связано. Ну, я хочу сказать, со всеми этими смертями среди детей…

— Кто вам сказал, что дети умирают? — спросил Вориан у капитана, но ему ответил Бланди:

— Какая разница, кто ему сказал? — резонно заметил он. — Все правильно, Хореджер. У нас здесь очень высокая детская смертность; это самое ужасное в нашей жизни. Каждый раз, когда прилетает корабль, мы надеемся, что отыщем в новой информации хоть что-нибудь, что помогло бы нам решить эту проблему, но до сих пор ничего пока не нашли.

— Я так и думал, — источая самодовольство, заметил Хореджер. Поверьте мне, Бланди, мы хотим помочь вам всем, чем только можем…

— Господи, Ганс! — перебила его Мерси, — Почему бы тебе не заткнуться!

Хореджер с разъяренным лицом повернулся к ней.

— Вы забываетесь, МакДональд. — Его голос звучал сдавленно, как будто он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не взорваться. — Просто я гуманно предлагал нашу помощь людям, которые в ней нуждаются.

— Да? И какого же рода эта помощь? Ведь на «Нордвике» даже настоящего врача нет! — Мерси поглядела на Бланди. — Мне кажется, было бы лучше, если бы мы занялись нашими насущными делами.

Вориан только вздохнул.

— Мы так и предполагали, — заметил он тихо. — А теперь, я думаю, что уже достаточно поздно, так что такие как я старики уже должны попрощаться.

Когда Мурра вернулась в комнату, все уже были готовы к выходу и начали благодарить за прием.

— Нет, правда, — извиняясь и пожимая руку Мурры, сказал Хореджер, нам уже пора. Тем более, Мерси стоит поспешить.

Та удивленно поглядела на него.

— Мне?

Хореджер кивнул с деланной вежливостью.

— Чтобы не проспать на шаттл, возвращающийся на «Нордвик». Он стартует рано утром, и вам следует быть на нем.

— Почему?

— А это ваша работа, — осклабился тот, перед тем как сказать гадость. — Вы должны еще раз проверить весь груз. Нет, конечно же, когда закончите, можете прилететь снова.

Мерси ненадолго задумалась, потом пожала плечами.

— Хорошо, я сделаю это. Спокойной ночи, Мурра.

Затем стали прощаться и все остальные. Мурре показалось, что прием закончился так неудачно лишь потому, что позвонила Верна и сообщила о заболевшем Порли. Хотя, с другой стороны, одной из главных целей этого приема было дать Бланди возможность сравнить свою жену и найденную им новую женщину. И Мурра была довольна результатом.

Бланди предложил Хореджеру и Мерси провести их до дома, выделенного для экипажа «Нордвика». Вориан тоже решил пойти с ними. Но когда еще и Петойн вызвалась их сопровождать, Мурра дружеским жестом придержала ее.

— Будь добра, останься ненадолго, — довольно настойчиво попросила она. — Я уже отослала слуг домой, так что не поможешь ли ты мне немного прибраться?

Как Мурра и предполагала, Петойн не могла отказать. Но когда, надув губы, девушка начала собирать посуду, чтобы вынести ее в кухню, Мурра остановила ее.

— Завтра придут уборщики и займутся всем, — пропела она сладким голоском. — Успокойся, Петойн. Лучше помоги мне прикончить эту последнюю бутылку вина — ведь ты уже достаточно взрослая. Так что, пожалуйста, присядь на минутку.

Петойн и не хотелось этого, но она была еще очень молода. Так что она подчинилась женщине, старшей ее по возрасту, и у которой она одалживала мужа. Не говоря ни слова, она глядела, как Мурра взяла чистые бокалы и налила вина, беспечно болтая при этом о гостях, о супе, об «этой идиотской» самоделке.

— Мне очень жаль того, что случилось с вашим племянником, — сказала Петойн.

Мурра удивленно глянула на нее, потом поежилась.

— Да, жаль, но что поделаешь!

Она отпила вина, глядя на Петойн через край бокала.

— А ты знаешь, ты очень храбрая девушка?!

Петойн застыла.

— Я? Храбрая?

— А как это еще можно назвать? Но я могу понять, как тебе тяжело, дорогая, — сказала Мурра самым дружелюбным тоном. — Ты попала в самую неудачную ситуацию. Бланди великолепный мужчина, но он никак не может справиться с собой, когда его тянет к привлекательной женщине.

Даже не прикоснувшись к стоящему перед нею бокалу с вином, Петойн ответила:

— Если вы имеете в виду Мерси МакДональд, то тут нечего быть храброй. Мне приятно знать, что Бланди и эта женщина не любовники. Иначе он сказал бы мне об этом.

— Ну, я тоже пока так не считаю, — согласилась с ней Мурра. — Но это пока! Дорогая, они обязательно станут любовниками. Можещь не волноваться.

Петойн только и оставалось, что глядеть на Мурру. Потом она встала и сказала гордо, как это часто случается у молодых людей:

— Я и не собираюсь. А теперь, Мурра, мне хотелось бы уйти.

— Да, конечно, — согласилась та, и даже поцеловала бы девушку в щеку при выходе, если бы Петойн ей позволила. Мурра глядела на уходящую Петойн и была весьма довольна собою. Им всем давно пора знать: все эти мелкие грешки, что были у Бланди — да, правильно — иногда с ними тяжело было мириться, но ведь никто и не ведал о них больше, чем она сама. И в их долгом совместном пути они не имели такого уж особенного значения; Мурра была уверена, что все эти дурацкие его связи были лишь временными, во всяком случае, они никогда не могли разрушить их брак. Раньше или позже им всегда наступит конец, а если взять эту женщину с космического корабля, то эта интрижка закончится даже быстрее обычного.

Возвращаясь в дом, она еще раз подумала и о том, что Бланди никогда уже не возвращался к предыдущей любовнице. Это было давным-давно установленным фактом. Бедная женщина со звездолета! Несчастная Петойн!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Первое, что поразило Мерси МакДональд, когда она протиснулась из шаттла в люк «Нордвика», было множество людей на борту старого звездолета, и то, что из них ей были знакомы только немногие. Единственный знакомый человек, оказавшийся радом, был совсем не тот, с кем ей хотелось бы поговорить, но она приложила все силы, чтобы хоть как-то казаться дружелюбной.

— Привет, Морин, — обратилась Мерси к жене Хореджера, что была даже мрачнее обычного.

— Ну, и как там этот Долгий Год? — проворчала та, вложив в эти несколько слов все свое раздражение тем, что ей до сих пор не удалось все увидать самой.

— Отлично. Тебе понравится, — откровенно поделилась с ней Мерси. — Ты не знаешь, где сейчас Бетси арап Ди?

— Понятия не имею. Я вообще не знаю, где кто есть, — пожаловалась Морин Хореджер. — Попробуй поискать в помещении банка данных, может она до сих пор толчется там с этим залетным врачом.

— Спасибо.

Мерси была рада подобным новостям. И когда, после всего, она нашла-таки Бетси в информационной каюте, ей было еще более приятно видеть искрящиеся весельем глаза подруги. Правда, медофицера с планеты с ней не было, как ожидала Мерси, зато был старый капитан Хокинс. Поэтому Мерси и не стала задавать те вопросы, уже клубившиеся в ее голове, и ответы на которые, как она полагала, уже были ей известны.

— Хореджер, — сообщила она вместо этого, — желает еще раз проверить все имеющееся на складах. Вы сможете мне помочь?

— Нет проблем, — с улыбкой согласилась Бетси, но старый капитан имел на Мерси свои виды. Ему, в свою очередь, нужен был кто-нибудь, кто помог бы приготовить двигательную установку к дистанционно управляемому облету здешней звезды, чтобы получить достаточно солнечной энергии для превращения водородного топлива в антивещество.

— Получается, что сама ты уже не справишься, — пожаловался он. — Но ведь и так уже большая часть экипажа спустилась на планету. Я тоже хочу.

— Ну и прекрасно, — ответила Мерси, несколько удивленная таким его заявлением. — Полетим вместе. Я тоже хочу вернуться как можно быстрее.

— Я тоже очень хочу этого, но вначале необходимо закончить все дела здесь. — Капитан поглядел на Мерси чуточку завистливо. — У меня такое впечатление, что Долгий Год тебе понравился. Как там дела?

— Господи, да просто великолепно! Они покупают абсолютно все и совершенно не обращают внимания на цену.

— Знаешь, — заметил Хокинс, — возможно нам и удастся купить все необходимое, чтобы привести в порядок нашу калошу. Я собираюсь вниз поглядеть, но только после того, как сам удостоверюсь, сможем ли мы запустить производство антивещества для топливных элементов.

— Попросите этих новеньких помочь вам, — предложила Мерси.

И правда, с планеты сюда прилетело множество народу. На «Нордвике» уже много лет не было столько людей — и три четверти из них было с Долгого Года. Они бродили по всему кораблю, заглядывали во все уголки, смеялись (или же, из вежливости, пытались не смеяться) над саноборудованием (понятное дело, что при пониженной гравитации пользоваться им было весьма затруднительно; туалеты работали гораздо лучше лишь тогда, когда звездолет находился в пути), фотографировались на капитанском мостике. Когда Мерси открыла дверь своей каюты, то она обнаружила гостью с планеты даже в собственной кровати. Незнакомка глядела на нее, удивленно мигая глазами и подтянув одеяло под самый подбородок.

— Ой, — сказала лежащая в постели женщина. — Вы наверное… вас зовут… о, черт… — сказала она, выпутываясь из одеяла, — это ваша каюта, так? Извините, я не знала, что вы вернетесь. Погодите, я только соберу тряпки, и уже через минуту меня тут не будет.

И, не успела Мерси остановить ее, она уже выплыла на средину каюты, отчаянно пытаясь ухватить что-нибудь из своего белья. Женщина была совершенно голая. Внезапно Мерси обнаружила, что смеется.

— Да не беспокойтесь вы так, — сказала она голой женщине. Оставайтесь здесь, пожалуйста. Я только заберу кое-какие свои вещи и сразу же улечу на первом же шаттле.

Женщина глядела на нее полусонными глазами.

— Вы и вправду не сердитесь?

Только тут до нее дошло, что на ней ничего нет, и она попыталась хоть как-то прикрыться. К счастью, ей удалось ухватить уголок одеяла, и она юркнула в кровать. Завернувшись в простыню и держась для уверенности за спинку, она засмеялась вместе с Мерси.

— Вы уж извините, — сказала она еще раз. — Меня зовут Илсон. Бурганджи Илсон Трили.

Она высвободила одну руку из простыни, и Мерси подплыла поближе, чтобы пожать ее.

— Мерси МакДональд, — представилась Мерси. — Почему бы вам не оставаться в постели? Чтобы собраться, мне нужно минут десять — я хочу взять не так уж и много — а потом можете снова спать.

— Прекрасно, — согласилась с ней Илсон и молча глядела, в то время, как Мерси открывала шкафы и ящики, что-то там выискивая. Вообще-то, перед этим она уже неплохо перебрала свои вещи, но, тем не менее, кое-что нашла, в том числе и несколько сумок, которые раньше ускользнули ее внимания. Мерси сбрасывала все в самую большую сумку, каждый раз закрывая молнию, чтобы вещи снова не разлетелись.

— Похоже, что вы собрались оставаться внизу надолго, — заметила Илсон.

— Угу, — буркнула Мерси, едва повернув голову и гораздо больше интересуясь содержимым ящика.

— Полагаю, наш обмен будет честным, — желая поддержать разговор, сказала Илсон. — Особенно для меня. Я имею в виду, что останусь на корабле. Ведь я специалист по контрольному оборудованию и приборам. Никогда не пред полагала, что у меня появится возможность изучить еще и системы космического корабля.

— Вам помогают? — спросила Мерси, пытаясь играть роль вежливой хозяйки.

— Ну конечно, у вас здесь замечательные люди. Правда, здесь и сложного ничего нет. Корабль довольно-таки стандартный — я имею в виду, что он уже старый. Повидимому, я и сама смогла бы на нем летать.

Эти слова заставили Мерси приглядеться к гостье повнимательней. Почему эта, на первый взгляд, совершенно не привыкшая к спартанской жизни женщина желает знать, как летают на межзвездном корабле? На планете не было ни одного ему подобного, впрочем, строить такие корабли на планете вроде бы и не собирались. Да и не могли они строить. Для этого у них не было необходимой базы: технологии производства антивещества, приборов для полета со скоростью света, сложного инструментария для перелета от звезды к звезде.

Поэтому, решила Мерси, мог быть только один повод, почему Илсон интересуется всем этим: она собирается стать членом экипажа «Нордвика».

Мерси могла много кое-чего рассказать этой женщине, но не сказала ни слова. Ей не было дела до ее идиотского решения; она просто хотела сделать все необходимое, прежде чем улететь на шаттле. Она сунула последнюю блузку в сумку, закрыла ее, одной рукой придерживаясь за дверь, и, наморщив брови, пыталась вспомнить, не забыла ли она чего-нибудь еще. Потом пожала плечами и сказала:

— По-моему все.

Потом помолчала, оглядывая комнату.

— Удивительно, что я вообще покидаю это место, — произнесла Мерси вслух.

— Так вы собираетесь остаться на планете насовсем? — удивленно спросила у нее Илсон.

— Точно. До конца своей жизни, — довольным голосом ответила Мерси. А в подарок я отдаю вам эту каюту. Может она принесет вам больше радости, чем мне.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В свою очередь, Бланди совершенно не жалел о том, что Мерси МакДональд на несколько дней вернулась на свой корабль; во всяком случае почти не жалел. (Он чувствовал, что их отношения друг к другу не завершились, и пока она будет на корабле, они никак не будут решаться) К тому же, у него были дела, правда, вовсе не создание глупых развлекательных сериалов, которые так ценились другими, но его истинное дело — политика.

Он очутился перед тем фактом, что в настоящее время его самое эффективная политическая работа — дела совершенно аполитичные. Так случилось потому, что эта вроде бы неполитическая деятельность отражала настроение жителей планеты, у которых никогда (и Бланди свято верил в это) больше одной мысли за раз в голове не удерживалось. А теперь еще мысли у всех были заняты звездолетом, Бланди же выдвигал идеи реформирования отработки налогового времени и предлагал программы начала нового строительства. И он был уверен, что жители планеты будут думать не о прилетевших космоплавателях с их товарами, а о нем и его предложениях.

Вся та работа, которой надо было заниматься, и была политикой. Губернатор и консул пригласили нескольких заинтересованных граждан, в том числе и Бланди, чтобы разобраться с проблемами торговли. Нельзя сказать, чтобы этот вопрос решался с каким-то трудом — сама торговля уже шла полным ходом. В этом не могло быть никаких сомнений — достаточно было выглянуть из окна консульского кабинета, что выходило на рынок, и увидать, что дело идет.

Так что с торговлей справились довольно быстро. Каталоги товаров, подготовленные Мерси МакДональд, у них уже имелись. Все, что оставалось сделать, это оценить общую стоимость, удвоить ее и распределить товары среди жителей планеты. Единственная сложность состояла в том, чтобы учесть и расписать товары на каждого жителя Долгого Года, поскольку губернатор, к примеру, выдвинул идею, что наиболее выдающиеся граждане могут получить кое-что и сверх списка. Консул, в свою очередь, выдвинул предложение, что нарушители закона должны получить меньше положенного. На это Бланди возразил, что все живущие на планете Долгий Год, включая детей и стариков, должны получить равную долю товаров с корабля. Все эти споры заняли целый день.

После окончания голосования, когда выяснилось, что большинство высказалось за равное распределение, губернатор воскликнул:

— О чем мы спорим? Главное, чтобы люди с корабля были счастливы!

Один из консульских служащих, заранее предполагая будущие изменения во властных структурах, согласился с ним:

— Вот именно. Давайте назовем это решение планом Бланди и уже с завтрашнего дня начнем распределение.

Все пошло именно так, как предлагал Бланди, но сам он удовлетворен результатом не был. Теперь ему хотелось, чтобы Мерси МакДональд вернулась. Не только затем, чтобы чувствовать ее физическое присутствие, хотя к этому примешивался некоторый интерес сексуального характера, но и для того, чтобы выяснить все, что она знала. Мерси представлялась ему неким источником знаний и вдохновения. Когда-то она жила на Земле, а эта планета всегда была землей обетованной для всех политиков, и Бланди желал выспросить у этой женщины все, что ей было известно по этому поводу.

Только в этот миг Мерси находилась в двух сотнях километрах у него над головой, окружая планету девятнадцать раз в сутки. Два раза после наступления темноты Бланди, задрав голову, глядел вверх и улавливал отблеск «Нордвика» в его движении по наклонной орбите. Чуть ли не каждый день на корабль и обратно летали «челноки». Для членов экипажа со стороны жителей планеты не было никаких ограничений. Более трех десятков космонавтов летали то на одном, то на другом шаттле, в том числе и на «челноке», принадлежавшем самому «Нордвику», уже потрепанном временем и многократно ремонтированном после службы в самых разных областях галактики. Обитатели планеты смеялись над ним — но, конечно же, только в своем кругу; им не хотелось заставлять своих гостей из дальнего космоса краснеть. Все три десятка космонавтов с «Нордвика» — за исключением Мерси — находились на поверхности планеты постоянно, и их развлекали (развлекаясь при этом и сами) в качестве самых дорогих гостей.

Бланди не упустил возможности отметить, что в одном доме не было никаких ограничений по приему гостей из космоса, во всяком случае, для одного из гостей. Этим домом был его собственный. Бланди казалось, что каждый раз, когда он приходит домой, Ганс Хореджер уже сидит там под дурацкой вышивкой на стенке, попивая с Муррой вино; при этом, когда муж Мурры возвращался, он всегда выглядел недовольным.

Правда, самого Бланди это никак не беспокоило — во всяком случае, он не ревновал. Он знал, он был уверен в том, что Мурра не обращает на капитана особого внимания, хотя тот так надеялся на взаимность.

Но все-таки эти визиты постоянно продолжались.

Бланди внезапно открыл, что бывает дома меньше обычного. По счастью, у него было чем заняться. Он уже почти решил — мысль об этом давно уже крутилась в его голове — чтобы вместо политических занятий взять да и написать что-нибудь про «Нордвик» и его экипаж, вот почему он много времени проводил, посещая («интервьюируя» — было бы сказано слишком сильно) членов экипажа космолета, пребывающих теперь на планете. Эти визиты шли очень легко. Звездолетчики тоже охотно шли на контакт с местными жителями, всем интересуясь, все высматривая. Похоже, что они тоже были рады, что аборигены свободно относились к их торговым предложениям, покупая практически все, что им предлагали, не заботясь о цене или качестве. Дело в том, что товар, перевозимый от звезды к звезде на «Нордвике», был никому не нужным мусором: устаревшие механизмы, которые никто и не собирался использовать, «произведения искусства», такие же уродливые в своей массе, как подарок Мерси МакДональд; растения, что никогда не вырастут на здешних почвах; сперма и яйцеклетки животных, которые обязательно здесь вымрут.

Только вот среди космонавтов не было Мерси МакДональд. Когда же, устав от их общества, Бланди решил вернуться домой, чтобы пообедать, он не мог не заметить, что Хореджер уже находится здесь, и находится долго.

Необычным было лишь то, что он был не один. С ним сидел врач, Мегрит, и был он в мрачнейшем настроении.

Хореджер тоже выглядел подавленным, даже Мурра, похоже, недавно плакала. Бланди догадался о причине.

— Порли? — только и спросил он, и Мегрит кивнул.

— Да, он умирает.

— Только не будем говорить об этом, — вмешалась Мурра, как поступала всегда, хотя смерти среди детей не вызывали у нее такой подавленности, скорее скуку.

Вот только Хореджер никак не мог успокоиться. В его голосе чувствовалась откровенная печаль:

— Чувствую, что мы подвели вас, Бланди. А я так надеялся, что мы как-нибудь да сможем вам помочь.

Мурра собралась было вставить и свое слово, но раздумала.

— Пойду погляжу, как там с обедом, — поднявшись со своего места, сказала она.

Мегрит ответил за всех вместе:

— Что ж, вы не виноваты. Я сам просмотрел ваши файлы. Там нет ничего, что могло бы помочь нам в нынешней ситуации. Конечно, там есть множество информации, взятой еще с Земли. Мы обнаружили кучу сведений о различных заразных заболеваниях — куру, болезни Курцфилдта-Якоба, синдроме Герштманна-Страушшлера, о ветеринарных заболеваниях: энцефалопатии у коров и свиней, но только все это весьма давняя информация. Повидимому, местная вариация мозговой горячки на Земле никогда не выступала.

— И, скорее всего, ни на одной из тех планет, которые мы посещали, оправдываясь, сообщил Хореджер. — Мы проверяли всяческую информацию и оттуда. Где он? — Когда Бланди непонимающе поглядел на него, Хореджер поправился: — Я имею в виду Порли. Ведь дитя уходит от нас.

— А, Порли. Конечно же, в больнице.

— Это в зимнем городе, — объяснил Мегрит. — Больничное оборудование трудно перевозить, какое бы время года не было. В летнем городе у нас только станция первой помощи, а настоящая больница у нас там, в зимнем городе, под землей.

— Мне бы хотелось посмотреть, — задумчиво сказал Хореджер. — Вообще, сама идея, когда все от холода закапываются в нору, весьма интересна. Затем, глядя на Бланди, он прибавил: — Мерси тоже было бы интересно. Кстати, завтра она прилетает.

— Это очень приятно, — входя в комнату, чтобы объявить о предстоящем обеде, сказала Мурра. — Почему бы нам вместе не поехать куда-нибудь, чтобы осмотреть планету?

— Мне эта идея нравится, — сообщил Хореджер, направляясь к столу. Уверен, что и Мерси она тоже понравится. — Он принюхался. — О, божественный запах! Что это? Или мне опять лучше не спрашивать?

Вообще-то, Бланди не собирался приглашать Мерси посетить зимний город. За него это сделала Мурра. Как только Мерси МакДональд спустилась на поверхность планеты, Мурра уже стояла на посадочной площадке и тепло приветствовала ее, сообщив, что ей и Бланди будет очень приятно проводить ее и Ганса Хореджера по подземным жилищам. Мерси удивленно глядела на Мурру, но в конце концов согласилась. На следующее утро все они уже подымались в тракторе на холмы.

Зимний город располагался в склоне Зимней Горы.

— А как еще мы могли ее назвать? — весело спросила Мурра. Согласитесь, что это очень хорошее название. Вот здесь мы и живем — друг у друга на головах, в течение десяти долгих месяцев каждого года.

Хореджер уставился на тридцатиметровую металлическую башню на вершине Зимней Горы.

— Прямо здесь, в этой громадной металлической штуковине?

Мурра только улыбнулась в ответ, а Бланди начал объяснять:

— Башня — это только вход. Сам город находится под землей, чтобы сохранять тепло.

Наморщив лоб, Хореджер глядел на башню.

— Но ведь там целая куча дверей.

Так оно и было: шесть громадных дверей, по одной двери на каждом уровне. Открыта же была только одна, в самом низу.

— Так сделано из-за снега, — сказал Бланди. — Ведь он выпадает в течение всей зимы и не тает до самого Нового Года, так что его слой иногда достигает двадцатиметровой толщины. И когда он накапливается, каждые месяц-два нам приходится открывать новые двери, и так до самого верха.

Он остановил трактор у самого основания башни, и все вышли, разглядываясь по сторонам. Придерживая свою широкополую шляпу, чтобы ее не снес сильный ветер, всегда дующий в холмах, Мурра указала в сторону юга:

— Видите пастбища? Именно там мы выпасаем овец. Бланди может рассказать вам об этом все, что только вас заинтересует.

— Да, — сказал Бланди, неодобрительно глянув на жену. — Случается, что я выбираюсь с овцами из города. Так я отрабатываю свое налоговое время. Видите ли, какую-то часть налогов мы выплачиваем тем, что участвуем в общественно-полезном труде…

Тут Хореджер, улыбнувшись, поднял руку, чтобы остановить его.

— Про отработки я уже знаю. Мурра мне объясняла.

— Хорошо. Я отрабатываю свое налоговое время подобным образом, потому что мне это нравится. У меня появляется возможность побыть одному…

— Или с хорошим другом, — добродушно съязвила Мурра.

— Да, или с другом, но чаще всего — я один. И тогда я могу поразмышлять над чем-нибудь. Кстати, — прибавил он, — я решил идти со следующей отарой, может уже через пару дней. — Бланди не мог увидать выражения на лице своей жены, поскольку та отвернулась. Он махнул рукой, указывая на возделанные поля у основания холмов: — Все это фермы. С сельским хозяйством нам повезло. Мы всегда снимаем хорошие урожаи. У нас тут нет вредителей, разве что некоторые жучки, попавшие еще с Земли, но их немного.

— Надеюсь, мы не занесли к вам каких-нибудь новых? — весело спросил Хореджер.

— Для этого у вас не было бы ни малейшего шанса, — успокаивая его, заверил Бланди, — потому что мы все проверили. А вы знаете, что у нас даже в зимнем городе есть фермы?

— Под землей? — изумленно воскликнул Хореджер.

— Да. Естественно, это теплицы, — вступила в разговор Мурра. — Они не очень большие. Воды и энергии для них у нас предостаточно, а вот с пространством туго. Тем не менее, в течение всей зимы у нас есть свежие овощи.

— Не у всех, — поправил ее Бланди.

Мурра опять поглядела на него недовольно.

— Да, мы не выращиваем достаточно овощей, чтобы кормить каждого, но в холодильниках есть много пищи, выращенной в течение лета.

— Самое важное для нас — энергия, не слушая ее, продолжал рассказывать Бланди. Он тронул Мерси за плечо и показал: — Посмотрите-ка сюда. Видите вот это поле? Выглядит как перепаханное. Но это не так. Это коллекторы солнечной энергии. Именно так мы собираем большую часть тепла и энергии. Мурра как раз занимается этим, так что может рассказать все, что вас заинтересует.

— Я работаю там лишь в качестве налоговой отработки, — тут же заметила Мурра, чтобы космические путешественники поняли: ее истинная работа — это поэзия или актерское мастерство, а самое главное ее дело быть женой Аракахо Бланди Спенотекса.

— Как это увлекательно, Мурра! — галантно заметил Хореджер. Солнечная энергия! Вы знаете, у себя на «Нордвике» мы с ее помощью получаем антивещество. Честное слово, мне интересно, как работаете с ней вы.

— Так может повести вас на энергетическое производство? Мне тоже было бы приятно показать вам его, — предложила Мурра. — Только вначале давайте ознакомимся с самим зимним городом.

Так они и поступили. По просьбе Хореджера (он считал, будто действует из каких-то сентиментальных соображений) вначале они посетили больницу. По вполне понятным причинам больничный комплекс находился на верхнем уровне. Так было задумано для удобства тех, кому была нужна неотложная помощь в течение тех семидесяти месяцев в году, когда зимний город стоял практически пустым… если не считать большого количества больничного персонала и пациентов.

Когда Бланди проводил своих гостей по больнице, у него появилось какое-то странное, новое чувство. Жители планеты практически никогда не посещали больницу, хотя каждый из них, хотя бы случайно, в течение первого года жизни бывал здесь. Он знал, что ищут здесь люди с космолета. Они, хотя и довольно быстро, смогли осмотреть основной медицинский корпус, родильное отделение и длинные, громадные палаты, где было не менее полутысячи коек; частично они были заняты взрослыми, лежащими здесь из-за болезни или после операций. А потом Бланди повел их в самую страшную палату, где лежало около двух сотен детей: новорожденных или уже научившихся ходить и говорить. Все эти дети находились в состоянии ступора, слепо глядя в никуда или беспрерывно хихикая.

Мурра шмыгала носом: даже дети постарше были больны настолько, что на них нельзя было глядеть спокойно. Хореджер лишь стонал, беспомощно сжимая кулаки, а Мерси всю трясло.

— Не знаю, зачем мне захотелось сюда идти, — еле произнесла она дрожащим от сочувствия к больным детям голосом.

Хореджер же спросил, как Бланди и ожидал:

— Мурра, ваш племянник тоже здесь?

Жена Бланди послала ему взгляд, исполненный скорбным смирением.

— Бедный маленький Порли, — вздохнула она. — Да, он тоже здесь. Если желаете, мы можем попросить одну из дежурных медсестер помочь нам разыскать его. Только, честное слово, это не имеет смысла.

— Он даже не поймет, — объяснил — или извинился — Бланди. — Через один-два дня после начала болезни никто из них уже ничего не воспринимает. В первую очередь поражается мозг. Он превращается в нечто вроде губки, и в этом-то вся беда.

— Мне так жаль… — сказала Мерси.

— Да, конечно, — согласилась Мурра, грациозно кивнув. — Что еще можно сказать?… Это место так давит, вам не кажется? Может лучше пойдем отсюда и осмотрим город? Здесь рядом есть лифты; можно спуститься, чтобы вы увидали и жилые помещения. Сами поглядите, как мы тут жили.

Лифт был рассчитан на сорок человек или груз соответствующего веса; так что все четверо как бы затерялись в нем. Когда кабина остановилась, все вышли в длинный скупо освещенный редкими фонарями коридор с металлическими стенками, монотонность которых перебивалась металлическими же дверями.

— Минуточку, — Бланди открыл распредщиток и повернул нужный выключатель.

На потолке загорелись лампы. Они были скрыты за плафонами из разноцветных стекол, чтобы сделать свет изменчивым и хоть немного приятнее для глаз. Как только коридор осветился, стало видно, что стены покрыты рисунками или искусно разукрашены. Вот только взгляд Бланди от этого не повеселел.

— Они кажутся мне слишком… э-э… стерильными, — глядя в глубину длинного прохода, попытался объяснить свое впечатление от стен Хореджер.

Услышав это, Мурра вежливо улыбнулась.

— Да, это так. Мы все так чувствуем, разве он не прав, дорогой? Но все-таки это лучше, чем быть снаружи, на холоде. Хотя, иногда мы не чувствуем себя здесь так уж плохо, особенно на Рождество или в месяце Средины Зимы.

— И так выглядит весь город, да? — спросила Мерси, пройдя несколько метров вдоль по коридору и попробовав повернуть дверную ручку. Комната была не заперта. Открыв дверь, Мерси увидала узкое помещение, в которой не было ничего, кроме встроенных столов и пустых настенных полок.

— Когда весной мы выбираемся отсюда, то забираем все свое имущество, объяснил Бланди и перешел после этого к статистике: — В зимнее время здесь проживает около пятисот тысяч человек. Это практически все население планеты, если не считать тех немногих, что живут на внешних постах. Здесь, в городе, у нас есть фабрики, склады, школы, плавательные бассейны — они расположены на следующем уровне. Там же и спортзалы с различными тренажерами, театры и все остальное, что и делает это место городом.

— Когда наступит холодная осень, мы переселимся сюда, — прибавила Мурра. — Сейчас уже выстроено пятнадцать тысяч новых комнат, так что некоторые семьи смогут иметь свои личные квартиры. Это все Бланди, это он потребовал от консула расширения города, вот только не все это понимают. Теперь они будут обсуждать новые предложения, это займет еще месяц-полтора. Ведь правда, милый? — Бланди кивнул. — Понимаете, все строительство мы ведем осенью, когда все уже просыхает и не так жарко, чтобы нельзя было работать снаружи. Вот почему мы планируем все перед тем, как кончится лето.

— Это когда большинство жителей опять возвратится в город, — печально заметил Бланди. — Летняя жара так же ужасна как и зимние морозы.

— Люди, — окидывая гостей из космоса довольным взглядом, закончила этот разговор Мурра, — вы прилетели к нам в самую лучшее время. Теперь, когда все так счастливы…

— Или счастливы настолько, насколько это удается, — подвел черту Бланди.

Мерси обнаружила, что ее трясет от холода. Заметив, что Мурра увидела это, она стала оправдываться:

— В больнице было намного теплее.

Мурра тут же сделалась озабоченной.

— Ой, действительно. Понимаете, в это время года мы не отапливаем весь город; даже в больнице не нужно особенно много тепла, а воздух снаружи пока еще довольно прохладный. — Она опять улыбнулась. — Не знаю, может вам это не интересно…

— Мне интересно, — тут же сказал Хореджер.

— Ладно… Так вот, мы закачиваем сюда, в город, тепло — помните целые поля с солнечными батареями? Фотоэлектрические ячейки преобразуют солнечный свет в электричество — вот откуда берется энергия. Ее излишки мы используем, чтобы путем электролиза воды получать водород для топливных элементов тракторов, самолетов, а теперь еще и шаттлов. Но с инфракрасным излучением — тепловой энергией солнца — фотоэлементы работают плохо. На холоде они работают гораздо лучше. Поэтому под фотоэлементами мы проложили трубы и с их помощью отводим тепло в громадное хранилище с глинистым раствором. Он накапливает тепло в течение всей весны, лета и большей части осени. А потом, в течение всей зимы мы переправляем это тепло в город.

— Честное слово, мне это очень интересно. Хотелось бы все это осмотреть, если вы будете так добры и покажете… — сказал Хореджер.

— Ну конечно же, Ганс. А вы, Мерси, не желаете посмотреть?

— Энергетические производства меня не интересуют. Лучше я осмотрю город, — ответила Мерси МакДональд. — Конечно же, если Бланди не будет против показать его мне.

Бланди не был против. Когда его жена и Хореджер ушли, он предложил:

— Можно было бы начать с квартиры, где мы жили… — А когда Мерси согласилась, он добавил: — Только я уже проголодался. А вы нет? Давайте-ка сначала перехватим по сэндвичу. Можно будет их взять с собой, а поесть в одной из квартир. Тогда вы лучше поймете, что это значит — жить здесь в течение, самое малое, десятка месяцев.

Поднявшись в лифте на больничный уровень, они направились в кафе, чтобы купить поесть. Бланди взял Мерси под руку: это получилось у него совершенно естественно, без малейшего намека на назойливость. Все шло даже лучше, чем он сам мог предположить. По дороге они болтали о каких-то пустяках. Бланди спросил у Мерси, как членам экипажа понравилась планета, а она ответила, что все буквально влюбились в нее:

— Абсолютно все, даже старый капитан Хокинс спустился вниз со своей женой и Сэмом Бейджхотом — это один из наших медиков. Кто-то предложил им посетить рыбацкую деревню на побережье. Он говорит, что всегда мечтал стать рыбаком.

Бланди с нежностью поглядел на Мерси.

— А вам интересно быть здесь?

— Ну конечно же, Бланди. Я уже почти и забыла, что это такое — жить на планете. Пространство… Ну, не в этом месте конкретно, а снаружи, на воздухе…

Он понимающе кивнул.

— Тогда вы сможете понять, как ненавижу я сидеть здесь закупоренным в течение всей зимы… Пришли. Давайте посмотрим, сможем ли мы попасть в мою старую квартиру.

Бланди подошел к двери, ничем не отличающейся от всех остальных, которые уже довелось видеть Мерси сегодня, потом извинился:

— Прошу прощения, но я совсем забыл, что мы закрыли дверь, а ключа я не взял. Но все квартиры здесь совершенно одинаковые.

Он попробовал открыть три или четыре другие двери, прежде чем нашел одну открытую, заглянул, отрицательно покачал головой, потом попробовал еще с дюжину дверей, пока не остался доволен.

Мерси осмотрела комнату, не большую, чем ее собственная каюта на «Нордвике». Единственное, здесь была потрепанная кровать.

— Тут мы хотя бы посидеть сможем, — объяснил Бланди.

— Да, конечно, — ответила она, и только тут он увидел, как Мерси морщит нос.

— Подванивает, да? Когда люди покидают город, вентиляцию, в основном, отключают. Но зимой ненамного лучше.

— Думаю, что зимой у вас тут приличная толкучка, — как бы оправдываясь, сказала Мерси. — И — как бы это сказать — не очень весело.

— Да, тоскливо. И толкучка тоже, — печально согласился Бланди, не глядя в глаза Мерси. — Ладно, здесь мы хотя бы сможем посидеть.

Они вместе уселись на краешке кровати, поскольку другого места все равно не было, и развернули свои сэндвичи. Кровать была небольшая, и время от времени они касались друга локтями, так что Бланди чувствовал, или ему только представлялось, что он чувствует тепло, исходящее от женского тела.

Он был весьма удивлен, когда услыхал от Мерси:

— А вы уверены, что вам хочется сидеть здесь?

Бланди заморгал, ничего не понимая.

— Вы вроде… ну, не знаю… Возможно, это депрессия. Или это после того, что вы увидали в больнице? Вы все время уходите от главного…

Он отрицательно покачал головой, затем, немного подумав, ответил:

— Да, немного… — А потом сказал уже откровенно: — Наверное, это место так действует на меня. Даже трудно сказать, как оно начинает походить на тюрьму уже через несколько недель. Конечно же, нам с Муррой повезло, что у нас есть наша работа. Всю зиму мы были очень заняты с «Зимней женой», так что много времени проводили в студии. Для съемки некоторых эпизодов мы даже наружу выходили, хотя особого веселья в этом тоже не было. Если вам надо выйти больше чем на несколько минут, следует одеваться по-настоящему тепло, надевать сапоги и перчатки с электроподогревом.

Мерси слушала его с огромным интересом.

— И что, это и вправду пользовалось таким интересом? Я имею в виду «Зимняя жена»? — Он пожал плечами. Какое-то время Мерси глядела на него, не говоря ни слова. Потом спросила: — Бланди, я никак не пойму. Вы, знаменитый драматург…

— Сценарист телесериалов, — поправил он ее.

— Все равно. И вы же работаете пастухом.

— Так ведь это мне нравится, — ответил он, не совсем понимая ее удивления. — После того, как вы проведете в этой толкотне столько зимних дней, одиночество — это просто замечательная штука. К тому же, за городом так красиво. Ночью видны все звезды, а днем — горы на горизонте. На это и вправду стоит поглядеть. Воздух чистый-чистый и спокойный; сейчас там уже появились цветы, и все вокруг напоено божественным ароматом…

Он прервал свою речь, совершенно обескураженный. Мерси чуть ли не смеялась:

— Больше всего это похоже на торговые переговоры, — сказала она.

— Торговые переговоры?

— Все это прозвучало так, будто вы уговариваете меня поехать с вами на пастбища.

— Ну а если это и так, — согласился он, касаясь ее руки. — Хотите?

— Я согласна, — просто сказала Мерси. — Но, в таком случае — а еще потому, что здесь-таки холодно — и уж если мы вместе собираемся ехать в эти благословенные места, то, по-моему, самое время, чтобы вы обняли меня.

Этой ночью Бланди спал в собственной постели рядом с мирно посапывающей Муррой. Если она даже и знала, что он сегодня переспал с Мерси МакДональд (а Бланди постоянно убеждал жену в том, что она всегда узнает об этом), то у нее все же достало такта смолчать об этом. Когда он вернулся, она не задавала никаких вопросов, ничего не критиковала, не пыталась затянуть его в постель. Мурра была образцовой зимней женой, рассеянно думал Бланди, погружаясь в сон. Только, к несчастью, сейчас была весна.

На следующее утро он поднялся очень рано, разбуженный грохотом прилетевшего шаттла, и сразу же направился на рынок.

Как он и ожидал, Петойн уже была там. Она лениво перебирала завалы поделок. Увидав Бланди, она положила на место вырезанную из пластмассы статуэтку, которую рассматривала перед его появлением. В ее лице было нечто, сказавшее Бланди, что Петойн, равно как и Мурра, уже знает, что он нашел себе новую любовницу.

Только в отличие от Мурры Петойн не стала притворяться. Совершенно враждебным тоном она отчеканила:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Знаю. И еще… — желая покончить со всем сразу, ответил Бланди. — Я собираюсь взять Мерси МакДональд с собой на пастбища.

Петойн мотнула головой, как будто другого от него и не ожидала.

— Ты не можешь оставить меня одну.

— Ну, я думаю…

— Я знаю, что ты думаешь. — Теперь девушка поглядела на Бланди так, что он не смог расшифровать этого взгляда: нечто среднее между весельем и злостью. Что это было? Сочувствие?… Печаль?…

— В чем дело? — настаивал Бланди.

— Мне кажется, есть кое-что, о чем ты должен знать. Старый капитан с корабля, знаешь его? Я видела, как он сегодня утром продавал на рынке свои вещи. — Бланди удивленно уставился на Петойн, а та кивнула. — Так что если ты собираешься ехать куда-то со своей этой Мерси МакДональд, — закончила девушка, — советую тебе, делай это как можно быстрее.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

До самой последней минуты Мерси МакДональд так и не решила, как ей относиться к этому коротышке с его так и бросающимся в глаза супружеством. Она вовсе не считала ошибкой свое решение переспать с женатым мужчиной. Тем более, разве нельзя было его оправдать? Явно, что брак этого исключительно замечательного человека с претенциозной, изворотливой женщиной тяготил его, в то время как сам Бланди был таким беззащитным, но и, в то же самое время, таким мужественным… Нет, в Бланди было что-то такое, в чем следовало разобраться, познакомившись с ним поближе, в этом не было никаких сомнений.

Самым удивительным для Мерси было то, что она размышляла обо всем этом, залезая в странную машину с очень высокой кабиной, чтобы отправиться с Бланди (Господи, это ж только представить!) на овечьи пастбища, и при этом у нее было такое чувство, будто она до сих пор так и не решила — ехать или нет.

Только она уже ехала. Ну а раз уж она что-то сделала, нечего было беспокоиться о том, что будет дальше. Может попозже, уверила Мерси саму себя, она еще хорошенько поразмыслит, каким это образом она впуталась в эту историю. Но не сейчас. Сейчас она была вполне довольна своими новыми впечатлениями, сидя в кабине рядом с этим интересным, новым для нее мужчиной.

Здесь самым важным словом было «новый». В прошлом, в тот или иной пе риод, у Мерси было несколько любовников, но прошло очень много времени, чтобы кого-то из них можно было назвать «новым». Возможно, когда-то кто-то «новый» и делил ее постель, но уже несколько десятков лет все эти «новые» давным-давно стали старыми знакомыми телами, отношения с которыми тоже уже сложились давным-давно.

Но вот появляется этот коротышка Бланди, в чем-то деревенщина, опять же — женатый, но такой возбуждающий и такой совершенно новый.

К своему глубочайшему изумлению, Мерси расхохоталась, а когда Бланди удивленно поглядел на нее, она только покачала головой. Господи, подумала Мерси, я такая же дурочка как и Бетси арап Ди. Или такая же везучая. У нее было такое чувство, будто она… точно помолодела. Совершено неожиданно, без всяческих заметных изменений в себе, она вновь стала видеть мир глазами подростка.

И все было таким интересным, даже эта дурацкая машина, в которой они ехали. Мерси никогда не ездила в подобной; она явно была рассчитана только на двух пассажиров, вместительная дорожная сумка Мерси еле поместилась за спинками сидений — кто знает, влезла бы она туда, если бы у Бланди сумка не была такой маленькой. Глядя на то, как Бланди ведет машину, Мерси пришла к выводу, что она и сама легко смогла бы научиться этому. В кабине было рулевое колесо; на нем перекидной рычаг, похоже, управлявший передачами; на полу было две педали, одна управляла тормозами, а вторая — скоростью. Все это было весьма просто. как только запускали двигатель и держали ногу на правой педали, высокооборотный мотор на водородном топливе тянул небольшую машинку с довольно приличной скоростью.

На дороге были и другие машины — громадные тракторные платформы отправлялись на фермы, а оттуда возвращались груженые овощами, фруктами и мешками с зерном; грузовики, везущие сельскохозяйственных рабочих, что болтали ногами, сидя по бокам кузова, и махали руками их машине; небольшие грузовые машины с механизмами и строительными материалами. Мерси показалось, что самое главное в вождении — это научиться объезжать другие машины. Бланди, похоже, умел это великолепно, с легкостью обгоняя всех. А раз Бланди умел это делать, значит и Мерси могла научиться тому же.

Затем они поднялись на перевал, и котловина, в которой лежал летний город, осталась у них за спиной. Число автомашин сразу же уменьшилось. Резко изменился и пейзаж: тут уже не было обработанных полей. Дорога карабкалась все выше и выше по склону холма, направляясь к горной гряде. Далеко внизу текла ну прямо-таки игрушечная река, обрамленная обрывистыми берегами и россыпями валунов.

— Мне казалось, что мы еще должны были вести на пастбище овец, заметила Мерси.

— Отара вышла еще вчера, на закате. А теперь они километрах в тридцати-сорока от гор, почти на месте. Там мои друзья, они отделят наших овец, а дальше мы поведем их сами.

Мерси кивнула и стала смотреть по сторонам. После того, как машина перебралась через гряду холмов, местность выровнялась, но ферм здесь уже не было. Куда ни глянешь — только луга и заросли кустарников.

Когда Мерси обратила внимание Бланди на это обстоятельство, тот рассказал:

— Это все река, Мерси. Самое первое, что замерзает зимой, это наша река Временами, и лед не дает воде течь дальше. Вся ложбина перед ледовым затором заполняется водой на глубину в пятьдесят — шестьдесят метров, а потом все это тоже замерзает. Весной вода сходит, оставляя ил, который удобряет землю. Но не с этой стороны холмов. Здесь же земля годится только для пастбищ… Вон — видишь?

Далеко впереди Мерси увидала медленно бредущую череду животных цвета окружающих камней, дюжину собак, мечущихся взад-вперед, чтобы удержать среди овец порядок. Впереди трактор-трейлер прокладывал путь, ползя не быстрее отары. Бланди нажал кнопку на рулевом колесе, и раздался резкий сигнал. Через мгновение в окне тракторной кабины появилась рука и помахала им.

— Нас увидели. Через несколько минут мы их догоним.

Так оно и случилось. Трактор оторвался на несколько метров от головы отары. Бланди и Мерси МакДональд вышли из своей машины, и Бланди сразу же закинул их сумки в тракторную кабину.

Первая часть их путешествия закончилась хорошо. Нехорошо было то, что водитель трактора-трейлера превратился в тощую девчонку-подростка по имени Петойн.

— А я думала, что мы будем одни, — только и сказала Мерси, но Бланди ее не слушал. Он уже влез в кабину и устраивался за рулем.

— Давай сюда, Мерси, — скомандовал он. А потом, выглянув из кабины, помахал девушке, что стояла, положив одну руку на дверцу автомобиля, в котором приехали Мерси и Бланди, и хмуро глядела на вновь прибывших. Спасибо, Петойн! — крикнул он. — Через месяц увидимся.

Голова отары уже поравнялась с ними, и Бланди запустил трактор на медленный ход раньше, чем Мерси успела оторвать ногу от земли, чтобы вскочить в кабину.

Хорошо еще, что он не слышал меня, подумала Мерси, усаживаясь поудобнее. Еще она подумала о том, как Петойн глядела на нее, осознав при этом, что Бланди это никак не беспокоило. Сколько же у него было любовниц?

Впрочем, это было неважно. Возможно, через несколько недель на это можно будет ответить коротко: она одна. И, похоже, следующих уже не будет.

Еще никогда в своей жизни Мерси не была так далеко от общества других людей. Просто никого другого здесь не было. В радиусе многих миль от их палатки (вы только представьте себе — жить в палатке!) не было ни единого живого существа, если не считать блеющих овец и охранявших их собак…

Ну и, конечно же, Аракахо Бланди Спенотекса.

Было уже почти темно, когда Мерси поняла, что вовсе не чувствует себя одиноко, а все потому, что рядом был Бланди. Похоже, что он занял исключительное место в ее жизни — место, способное включить в себя множество других людей. Его невозможно было изгнать оттуда, но нельзя сказать, чтобы Мерси это было неприятно.

До пастбища они ехали еще несколько часов, медленно-медленно ползя по голой земле, пока не добрались до ручья, который был им нужен. Бланди отключил радиопередатчик, управлявший движением овец; выгрузил с трейлера тяжелые ящики и занялся устройством их жилища. Он указал на солнце, висевшее в небе пока что еще высоко, но уже начинающее снижаться к горизонту.

— Хотелось бы все успеть до темноты, — сказал он, — так что придется подсуетиться.

Не прошло и часа, как он уже построил для них дом — нет, это они вместе построили его. Мерси ни в чем не желала уступать Бланди и делала то же самое, что и он. Бланди показал ей, как установить под нужным углом первый колышек для палатки, потом оставил Мерси одну заниматься ими согласно начерченного на земле плана, а сам стал разматывать тент. Палатку установили с большим трудом. Бланди всегда помогал там, где Мерси было тяжело или неудобно. Он же сгрузил с трейлера их сумки, кухонную утварь, складную мебель и надувную кровать — все это он передал ей по порядку, и они установили все на место. После того, как он выкопал яму для туалета и отвел трактор к ручью, Мерси открыла ящики и стала обдумывать, куда девать вещи.

В палатке, где не было никаких шкафов, это было очень сложной задачей. Мерси никогда еще не видела палаток, тем более, никогда в них не жила. Единственное упоминание о них встречалось только в книгах, где палатки всегда упоминались вместе с армией. Так что в течение нескольких часов Мерси оставалось лишь удивляться, куда она вообще попала.

Но потом все более или менее стало утрясаться. Когда Мерси вышла с сэндвичами, чтобы предложить Бланди перекусить, то увидала, что он уже установил палатку над выгребной ямой (Мерси удивилась и этому). Поели они очень быстро, потому что у Бланди на сегодня были и другие планы.

— Тучи собираются, — сказал он, махнув куда-то в западном направлении. — Похоже, завтра будет дождь. Так что сегодня надо сделать все, чтобы обустроиться окончательно.

Мерси согласилась с этим. Овцы сгрудились в кучу; радиосигналов, что поддерживали среди них порядок, уже не было. Некоторые животные разбрелись по всему пастбищу, пощипывая траву.

— Мы что, не будем их сгонять? — спросила Мерси.

— А зачем? Им только и нужно ходить повсюду да есть. Собаки не дадут им разбрестись слишком далеко, а в остальном они сами могут позаботиться о себе. Давай лучше протянем трубы.

И они потянули к палатке соединяющиеся шланги от трактора, стоящего на берегу ручья. Тракторный насос накачивал воду в трубы, специальное устройство нагревало ее, и можно было принимать душ.

— Будем пользоваться им днем, — предложил Бланди, — потому что по ночам все еще холодновато.

Но когда они закончили монтаж, было еще не совсем темно, так что Мерси предложила сразу же испытать душ. Ей было интересно, какое будет ощущение, если мыться вместе. Когда они, закутавшись в одеяла, вышли на все еще теплый вечерний воздух, было уже совсем темно. Мерси глянула вверх, и у нее перехватило дух.

— Я уже говорил тебе про звезды, — сказал Бланди, обняв ее одной рукой.

Хотя на западе небо было затянуто тучами, большая его часть была ясной, только звезды, которые Мерси могла видеть через иллюминаторы «Нордвика» совершенно не были похожи на те, что висели у нее над головой этой теплой весенней ночью. Ничто больше в небе не могло сравниться с ними. У планеты Долгий Год не было своего естественного спутника. Да, их звезду окружало целое семейство планет, но расстояние между ними было очень велико, так что с поверхности планеты они были видны недостаточно яркими. Все небо планеты было отдано звездам, и они заполняли его от края до края. Здесь, вдалеке от огней летнего города, небо было жемчужно-черным, и в нем бриллиантами искрились звезды. Весь край небосклона был залит лунной дымкой Млечного Пути.

Мерси положила голову на теплое плечо Бланди, окидывая взглядом звездные россыпи. Здесь было не только темно, если не считать света, пробивающегося через ткань палатки; здесь было еще и тихо. Мерси слыхала лишь негромкое сопение спящих овец. Она могла чувствовать их — не интенсивную, отталкивающую вонь, а их естественный запах. Какая-то собака поднялась со своего места, чтобы выяснить, что происходит, а потом легла, положив голову на лапы, и смотрела на людей.

Так вот на что похоже одиночество, думала Мерси. Немного жутковато, но и чудесно.

Бланди пошевелился и указал вверх.

— А вон там находится Земля, — сказал он. Мерси попыталась проследить за направлением его пальца. — Видишь, вон те две линии из звезд: три в ряд, а под ними еще четыре в ряд? Так вот, прямо между этими двумя линиями.

— Я ничего там не вижу.

— Ты и не сможешь. Мы находимся слишком далеко от Солнца.

Мерси ничего не сказала на это, но и на звезды уже не глядела. Она смотрела на лицо Бланди, такое близкое, но почти неразличимое в свете звезд. Мерси не могла видеть выражения на лице мужчины.

— Ты хотел бы отправиться туда? — спросила она.

Бланди опустил голову, чтобы поглядеть на Мерси.

— На Землю? Я не могу, — резонно ответил он.

— Бланди, но ведь туда летают корабли. Понятное дело, не «Нордвик». Я даже не знаю, куда наш корабль отправится после вас, но…

— Я никогда не покину Долгий Год, — ровно сказал он. — Так что незачем мечтать впустую. Пошли-ка лучше спать.

На следующее утро Мерси МакДональд разбудили раскаты грома и дождь, барабанивший по стенкам палатки. Бланди нигде не было видно. Для Мерси это было совершенно новым впечатлением, такого в ее жизни еще никогда не случалось: вспышки молний, слепящие ее даже через ткань палатки, и дождь превращающий почву в жидкую грязь — совершенно не похожий на дождь. Кусочки льда величиной с ноготь ее большого пальца вонзались в землю, пугая Мерси. Она уже слыхала слово «град», но ей никогда не приходилось его видеть.

Но когда через несколько минут Бланди заскочил в палатку, он пообещал, что скоро все это кончится. Так оно и получилось. К полудню вся вода сошла, а небо вновь стало голубым и теплым.

Мерси решила, что все-таки здесь жить можно.

Уход за овцами занимал очень мало времени, еда прекрасная, условия жизни, раз уж вы решили жить тут, довольно-таки комфортабельные, а секс с Бланди — Мерси попыталась найти самое подходящее слово и улыбнулась, подобрав его — «обильным». Все ее чувства, связанные с окружающим миром, благодаря этому, изменились. Могло показаться, что изменился даже ее внутренний обмен веществ.

Занятия любовью никогда не ограничивались просто удовольствием, потому что в них присутствовало и кое-что иное.

Овцы прекрасно заботились сами о себе, разве что с небольшой помощью собак — поэтому не было смысла беспокоиться, если какая-то из них забредала далеко. Бланди объяснил, что когда наступит время окота, он может включить радиопередатчик, и тогда овцы сами придут к палатке. Тогда у них вдвоем будет множество работы — помогать овцам рожать, устанавливать ягнятам радиоприемники, прокалывая им носы.

— А мы справимся? — обеспокоилась Мерси, пытаясь понять, как это можно «помочь» овце родить ягненка, и ей не слишком улыбалось то, что она себе представила.

Бланди немного помялся, потом обнял ее рукой.

— Нам и не придется делать это самим. Я уже побеспокоился о подмоге из города.

Мерси могла спросить и о многом другом, но рука Бланди крепко прижимала ее к себе, а когда он заговорил, то обхватил ее уже двумя руками, и ей стало ясно, что есть только одно место, куда они сейчас пойдут…

Но даже занимаясь любовью, Мерси не переставала размышлять. Причем, эти мысли никуда не исчезали, наоборот, они возвращались снова и снова. Подобное существование было интересным как некое переживание, да и занятия сексом были стоящими, только все это становилось — ладно, если не скучным, то каким-то пустым. Их «работа» была совершенно не утомительной для нее. Раз в день они с Бланди делали обход — он называл его «инспекцией» — но единственное, что они могли инспектировать, это поляну, где паслись овцы.

— Что мы высматриваем? — допытывалась Мерси, Бланди в ответ пожал плечами.

— Больных животных, дохлых. Если они умирают, мы их закапываем; если же овцы заболевают — лечим их антибиотиками; только для болезней еще не пришло время. Обычно, пока не начинается окот, особых проблем у нас нет.

Он взял Мерси за руку и повел ее на вершину холма. Оттуда он оглядел всю местность в бинокль, но ничего заслуживающего внимания не обнаружил.

Мерси была рада немножко посидеть на траве, прошло уже много времени, как они вышли в путь. Она глядела на чудесный пейзаж с легкой дымкой летучих насекомых — к счастью, они не доставляли им неприятностей, потому что здешние насекомые не интересовались кровью млекопитающих, так как до прибытия первых колонистов млекопитающих на планете совершенно не было, то не было и совместного существования разных форм жизни. Сейчас здесь самыми крупными организмами были только ленивые собаки да блеющие овцы.

— Вы разводите только овец? А крупный рогатый скот, свиньи, козы, лошади?…

Бланди отнял бинокль от глаз и, наморщив лоб, поглядел на Мерси.

— У нас они были. Очень давно — двадцать пять долгих лет назад, когда здесь высадились первые колонисты. Только все они издохли.

— Но ты же знаешь, у нас на корабле есть замороженные яйцеклетки и сперма.

— Да, ты говорила. Только не думаю, что здесь это сработает.

— Можно попробовать.

— Хорошо, может мы и займемся этим… Эй, — сказал он, носком ботинка указывая на корни кустарника, — погляди. Тут есть скоггерсы.

Мерси поглядела, но ничего, кроме дыры в земле не увидала. Бланди объяснил, что днем ничего больше и не увидишь.

— Они выходят только по ночам. Но свежая жучатина — это вкуснейшая штука. Как нибудь ночью мы поймаем несколько. — Он усмехнулся. — Кстати, я уже проголодался. А ты?

И снова Мерси пережила неприятный момент. Да, они ели баранину, но брали ее не из холодильника, она ходила рядом и набиралась веса на здешней травке. Мерси только закрыла глаза и тихонько вскрикнула, когда Бланди опытным глазом выбрал небольшую овечку, одной рукой задрал ей голову и перерезал горло ножом.

Но это было еще не все. Нужно было снять шкуру и обрезать мясо (остатки надо было глубоко закопать, чтобы не вырыли собаки). Когда баранина уже варилась на небольшом огоньке водородной горелки, Бланди подозвал свистом собак и скормил им часть тушки.

— Собаки ведь тоже должны кушать, — напомнил он Мерси, — так что будем забивать по одной овце в день все время, пока мы здесь.

Мерси не была уверена, что сможет съесть нечто, еще полчаса назад глядевшее на нее своими печальными глазами. Но ела. Мясо было очень вкусным. А когда они уже поели и закопали кости, она огляделась вокруг.

— Ну, что будем делать теперь? — спросила она.

— Что угодно, — ответил Бланди. — У нас впереди целый день.

Мерси поглядела на него с легким сомнением.

— А чем бы ты занимался, если бы меня не было?

— Может, написал бы чего-нибудь, — пожал он плечами.

— Так пиши, — скомандовала она и попыталась заняться чем-нибудь незамысловатым, когда Бланди и вправду засел за свою маленькую пишущую машинку.

Внезапно Мерси открыла, что бездельничать — это не такое уж легкое дело. Конечно, она привыкла, что у нее всегда было много свободного времени. Когда «Нордвик» летел между звездами, его было даже более чем достаточно. Но там у нее были, по крайней мере, книги, фильмы и музыкальные записи, опять же, люди, с которыми можно было поговорить — пусть даже это была все та же дюжина человек, с которыми ты за многие годы полета уже устал разговаривать. Здесь ничего этого не было. Телевизора у них не было; Бланди сказал, что это он сам наложил на него запрет.

— Нет смысла искать одиночества и вместе с тем тянуть за собой весь мир, разве не так? — Но потом, как бы извиняясь перед Мерси, он добавил: В кабине трактора есть видеопроигрыватель. Ты знала об этом?

— Нет.

— Там же есть и несколько видеодисков. В основном, это пособия по уходу за овцами, но имеются и другие. Кстати, тебе не мешало бы узнать про овец побольше.

Она много кое-чего узнала про овец, даже больше, чем когда-либо хотела про них знать, но душевное здоровье Мерси было спасено тем, что здесь были и другие видеодиски. Часть из них, скорее всего, оставила здесь эта разиня Петойн, бывшая помощница Бланди. Это были школьные учебники: математика, бухгалтерия, грамматика. По-видимому, за ними не следили как следует, так что часть из них выпала из коробки и завалилась под сидения или же лежала среди ненужных инструментов. Все эти школьные предметы ни в малейшей мере Мерси не привлекали, но среди дисков с уроками было несколько серий снятой Бланди видеодрамы «Зимняя жена».

Вот они заинтересовали Мерси гораздо сильнее. Вовсе не потому, что их создателем был Бланди, а потому, что фрагменты были отобраны по желанию. Не следует говорить, что все эпизоды были связаны с Петойн. Большей частью они представляли ее в главной роли, только это была более юная, тощенькая Петойн, чем та девушка, которую встречала Мерси. Поэтому-то эти диски она изучала с огромным интересом.

Вот почему она проводила вечера в кабине трактора, в то время как Бланди занимался чем хотел со своей пишущей машинкой. Он не хотел показывать Мерси ничего из написанного, и она перестала его просить об этом. Они ели, спали, выполняли повседневную работу и занимались любовью. Иногда (но не слишком часто) они купались в ледяной воде ручья. Иногда собирали дикие цветы. А иногда, ночью, когда небо было затянуто тучами, так что даже звезды не могли вести их в бархатистой темноте, они охотились на скоггерсов, обыскивая кустарники и россыпи камней. При этом они пользовались ультрафиолетовыми фонариками, в свете которых покровы куколок флюоресцировали и становились похожими на клубки неоновых нитей. Добычу готовили на завтрак. И снова занимались любовью. А иногда Мерси убегала куда-нибудь подальше, чтобы Бланди не мог ее видеть, садилась на землю, задумчиво глядела в небо и удивлялась тому, что она делает здесь, на этой планете, с этим чужим мужчиной.

Мыслей было много. Но не было никаких сомнений, что большая их часть касалась того, что же именно нашла она в Бланди — она еще не решила, стоит ли беспокоить такое слово, как «любовь», для того, чтобы обозначить их отношения. Мерси размышляла о том, что Бланди, конечно же, мужчина весьма привлекательный. Более того, это был для нее совершенно новый тип мужчины. И все же, это никак не отвечало на самый главный для нее вопрос: возможно ли для нее какое-то будущее с ним? Ее интересовало, каким бы он мог стать через несколько лет (предполагая, что эти несколько лет у них будут; предполагая, что его жена куда-нибудь испарится). Ясное дело, что такого чуда случиться не могло. Конечно же (слишком много уже было этих «конечно»), она могла передумать и улететь вместе с кораблем. Улететь без него — конечно же — или наоборот, Мерси представляла себе возможность того, что может и Бланди захочет улететь на «Нордвике». Самым прекрасным в подобных мечтаниях было то, что Мурра никогда бы не решилась на это. Так что хоть какая-то часть проблем решилась бы сама собой.

Но ведь Бланди мог и не полететь.

Мерси мало было того, что она сама неоднократно мусолила в мыслях, ей надо было услыхать ответ от самого Бланди. Когда же она, полушутя-полусерьезно, выложила ему свои предложения, он отрицательно покачал головой.

— Еще никто и никогда не покидал Долгий Год, — ответил он так, что становилось ясно: решения он не изменит.

— Почему?

Бланди взял руку Мерси и, обдумывая ответ, покрывал ее поцелуями.

— Нас нигде не примут, — сказал он наконец, а потом его поцелуи перебрались на ее плечо, и они, конечно же, занялись любовью. Мерси была совершенно уверена, что Бланди сделал это, чтобы сменить тему. Ах, ну почему было столько тем, которые следовало менять!?

Последние найденные ею видеодиски совершенно перепугали Мерси.

Они подвернулись ей, когда она почти уже оставила надежду обнаружить что-либо еще. Их забыли за спинкой сидения, и опять это были фрагменты «Зимней жены». Мерси проигрывала их раз за разом, пока не разревелась. Когда она выключила проигрыватель и, спотыкаясь, добралась до палатки и Бланди, солнце уже почти село.

Он удивленно поглядел на нее, оторвавшись от своей машинки.

— Мерси! — вскрикнул он, срываясь с места и крепко обнимая ее. — В чем дело?

— «Зимняя жена», — ответила она, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. — Та серия, где умирает маленькая девочка — точно так же умирал твой племянник, малыш Порли.

— А, — сказал он, начиная понимать. — Так ты нашла копию этой серии. У этого фрагмента, где умирает ребенок, был самый высокий рейтинг.

— Но ведь это же было чудовищно, — чуть ли не рыдала Мерси. — Как же это называли… эггэ… как-то так.

Бланди не отпускал ее, ничего не говоря, и только через некоторое время сказал:

— Сокращение… ГЭ: губчатая энцефалопатия. Это мы назвали ее так. В мозгу разрушаются связи, он как бы превращается в губку и погибает.

Мерси позволила Бланди гладить ее волосы, а он продолжал рассказывать ей об этой болезни.

Ветеринарам на Земле она была известна уже давно. Ее называли «почесухой», если заболевали овцы, и «коровьим бешенством» — если болезнью поражался крупный рогатый скот. Но на планете Долгий Год эта болезнь означала отказ работы иммунной системы человеческого организма. Мозг вырождался и разрушался — очень быстро — и человеческое существо становилось совершенно беспомощным и недвижным. Взрослые жители на планете, как правило, могли не бояться ГЭ. Но вот дети были перед ней совершенно беззащитны. Их иммунная система еще не была достаточно развитой, вот почему они все время подвергались ужасному риску… и четверо из десяти детей от этой болезни умирало. То же самое случалось и с пожилыми людьми, у которых иммунная система уже начинала давать сбои.

— Если ты пережил первые двенадцать месяцев, — объяснял Бланди, значит, до трехлетнего возраста все будет в порядке.

— Это три ваших года? — спросила Мерси, делая в уме подсчеты. — То есть, около пятидесяти стандартных лет?

— Где-то так.

— О, Бланди! — испуганно воскликнула она. — Даже не знаю, смогу ли я это перенести!

— Многие люди этого не переносят, — рассудительно ответил тот.

Мерси ничего больше не сказала, потому что ее поразила одна мысль: она касалась того, что у Мурры не было детей. Теперь она уже постаралась взять себя в руки и не плакать. Мерси выпрямилась, вытерла последние слезинки и сказала, уже о другом:

— А ведь это по-настоящему трогает. Я имею в виду сериал. Он заставил меня расплакаться.

Бланди не отвечал, впрочем, ему и нечего было сказать, поэтому Мерси продолжила свою мысль:

— Я что хочу сказать… Ведь ты мог бы продать эти видеодиски. Например, нашему капитану. Уверена, что и на других планетах у тебя были бы зрители.

Бланди и на это ничего не сказал, и вот это Мерси уже удивило. Его лицо внезапно застыло, в нем не было никакого выражения. Но Мерси все-таки ожидала, что он что-нибудь да скажет. Но, поскольку он не издавал ни звука, заговорила снова она:

— Что-то не так? Если ты этого не хочешь, не делай!

Бланди вздрогнул и поднялся с места.

— Я хочу этого, — сказал он. — Мерси, как ты считаешь, кто я такой? Я писатель. Да, я занимаюсь этим не все свое время, но когда пишу, то пишу для людей. Мне нравится, когда у меня есть зрители — много зрителей, и самая большая моя аудитория — это люди, которых я даже не знаю; возможно, это даже те, что еще и не родились…

— Хорошо, так ты передашь капитану записи?

— Обязательно, — ответил он так, что не поверить было невозможно, и отвернулся. Мерси с интересом ждала продолжения, но, похоже, Бланди уже забыл, о чем они говорили. Включив свет, он занялся самыми банальными домашними делами, а справившись с ними, подошел к холодильнику и вынул бутылку вина.

Только включенный свет заставил Мерси понять, что снаружи уже совершенно темно.

— Боже! — воскликнула она. — Мы совершенно забыли про обед.

Бланди лишь кивнул и налил вино в два стакана. Мерси спокойно приняла его — обычно за обедом они всегда пили немного вина, почему бы и сейчас не выпить стаканчик перед едой? Но, похоже, одним стаканчиком дело не ограничивалось. Как только они выпили, Бланди тут же наполнил стаканы снова.

Ладно, подумала про себя Мерси, я еще не настолько голодна. Раз уж Бланди желает немножко выпить, почему он не может себе этого позволить? Она села, ничего не говоря, думая о вещах, о которых никогда раньше не думала, но потом вино развязало ей язык.

— И все же это страшно, ведь правда? Я хочу сказать, знать о том, что может случиться с твоими детьми, если они у тебя есть…

— Действительно, страшно, — согласился с ней Бланди.

— И знать про то, что это может ожидать и тебя. Я имею в виду, даже взрослого, если прожил уже достаточно долго, — продолжала Мерси, совершенно не думая о том, что говорит. — И поэтому вы… я права?

— Что мы? — спросил Бланди, опять подливая ей вина.

— Ну, я имею в виду эти ядовитые таблетки. Вы заставляете людей глотать яд, если они сделали какие-то вещи, и не такие уж страшные, ты понимаешь? Я хочу сказать, на других планетах есть свои законы, но если люди их даже нарушают, то, чаще всего, их садят в тюрьму…

Бланди задумался над ее словами.

— Может и так.

— Но, может, смерть от яда для вас лучше, чем от ГЭ?

Бланди подумал и над этим.

— Возможно, — сказал он наконец. — Догадываюсь, что так оно и есть, но не только поэтому. Ведь на других планетах люди тоже умирают, так?

— Похоже, что здесь вы относитесь к этим вещам по-другому.

— Да, — согласился с ее словами Бланди. — Мы и вправду по-другому относимся к этим вещам. Не думаю, чтобы здесь, на нашей планете, мы посадили бы кого-нибудь в тюрьму. Возможно, что и тюрем у нас здесь нет лишь только потому, что все мы, пока длится зима — все двадцать долгих месяцев — сидим в тюрьме. Тысяча четыреста дней. И совершенно неважно, виновен ты или нет!

— Бедный мой Бланди, — сказала Мерси, целуя его в щеку.

А он ответил:

— Заканчивай свое вино и пошли-ка спать.

Когда Мерси проснулась на следующее утро, то сразу же поняла, что спать пошла в приличном подпитии. Она еще помнила, как вместе с Бланди, спотыкаясь на каждом шагу, выходила из палатки, чтобы перед сном подышать свежим воздухом. Она даже вспомнила, как Бланди показал ей яркое пятнышко света в западной части горизонта и сказал, что это «Нордвик», висящий над планетой достаточно высоко, чтобы еще отражать лучи местного солнца, перед тем как опуститься в тень Долгого Года, а она при этом заплакала. Она вспомнила об этом, но теперь, почему-то, это показалось ей смешным.

И, хотя голова на похмелье побаливала, ей и сейчас было смешно именно этого она и не могла объяснить. Мерси захихикала при мысли, что она и сейчас чувствует себя подвыпившей.

Она поднялась с кровати и начала разыскивать Бланди, чтобы рассказать ему об этом смешном факте. Тот был недалеко, у самой двери, скармливая одной из собак кусок жучиного мяса, который они так и не съели вчера на обед. Бланди поднял голову и заметил вставшую Мерси.

— Привет, — сказал он, улыбаясь, потому что и она улыбалась ему.

— А что это ты здесь делаешь? — спросила Мерси.

Похоже, что Бланди удивился.

— Даю ей почувствовать вкус скоггерса, — объяснил он, — Когда наступает зима, мы используем собак, чтобы выискивать куколок на склонах, где ветер сдувает снег. У нас есть одежда с электроподогревом, но вот собакам приходится туговато… — Он прервал рассказ, причем уже не улыбаясь. — Что произошло? — спросил он резко.

— Все это так смешно! — От смеха у Мерси даже перехватило дыхание. Выкапывать жуков с собаками…

Мерси даже раздражало то, что мужчина не смеялся вместе с нею. Его взгляд стал очень серьезным, даже перепуганным.

— Ну ты что, не можешь понять, как это смешно… — надув губы, сказала Мерси. — Ты… ты…

А потом она пошатнулась. Все было точно так, будто она снова очутилась на корабле, в невесомости, только сейчас ей было все равно.

И все же она попыталась взять себя в руки.

— Ты знаешь, — удалось ей сказать, — смешно конечно, но я никак не могу вспомнить, как тебя зовут…

Ее перепугало то, что мужчина зарыдал.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Когда выборного капитана Ганса Хореджера переправили с межзвездного космического корабля «Нордвик» в палату для тяжелобольных, Мурра пошла его проведать, хотя и не могла бы сказать, зачем это делает. Ведь не было ни малейшего шанса, что этот человек снова придет в сознание. Он находился в состоянии глубокого сна, комы, или, скорее, паралича, что всегда означало последнюю фазу губчатой энцефалопатии. Хотя глаза его время от времени и открывались, Мурра знала, что он ими уже ничего не видит: глаза еще могли двигаться, но это был конец. У Хореджера уже не было мозга, способного понимать, что видят его глаза.

Мурра не стала задерживаться в этом так тяжело действующем на нее месте. Сейчас в палате было занято двадцать из тридцати двух коек. Два десятка членов экипажа «Нордвика» уже умерло. В крематории они уже превратились в дым и золу, от них сохранилось лишь по несколько граммов клеточных культур, которые впоследствии будут изучены врачами. На самом звездолете умирало или уже умерло около десяти человек, так что никто не беспокоился о том, чтобы переправлять их на поверхность планеты. Долгое путешествие «Нордвика» подошло к своему концу.

Мурра взяла принесенные ею цветы и поставила их в вазу возле капитанской кровати. Смысла в этом не было никакого, но ей показалось, что цветы — это так приятно. Затем она кивнула смотрителю, дремлющему на стуле возле двери, а когда вышла, то всякое воспоминание о выборном капитане Гансе Хореджере было из ее памяти полностью стерто.

В регистратуре друзья оставили для нее сообщение, что на дороге был замечен спускающийся с перевала трейлер Бланди. Мурра с благодарностью, даже с какой-то радостью, приняла эту новость и решила обождать Бланди здесь. Поэтому она направилась в больничное кафе выпить чашечку кофе, съесть пирожное и поболтать с другими посетителями. Сегодня здесь было много улыбающихся людей: ведь, что ни говори, смертные случаи были только среди членов экипажа «Нордвика», а они не были родственниками или друзьями. Только что прилетевший с «Нордвика» доктор собрал консилиум на другом конце стола, за которым сидела и Мурра. Врач очень устал, это мог видеть каждый, но он был готов удовлетворить естественное любопытство каждого желающего. Да, все оставшиеся на звездолете члены экипажа либо умерли, либо уже заболели; последним доктор дал наркотики, чтобы облегчить их страдания. Нет, он не считал, что было бы лучше дать им таблетку с ядом, которую дают детям на последней стадии ГЭ. Они не чувствовали никаких болей, практически ничто их не беспокоило — так что очень скоро они просто умрут у себя на корабле. Не похоже, чтобы среди них имелись редкие счастливчики, иммунная система которых была бы способна защитить их от болезни, но некоторые, действительно, сопротивлялись довольно долго. Врач вытащил маленькую коробочку, охлаждаемую сухим льдом; таких он привез с собой несколько.

— Я забрал с собой все необходимые образцы тканей. Вот эти я взял от женщины по имени Бетси арап Ди, она умерла одной из первых. Я лично следил за течением ее заболевания. Она никогда не спускалась на поверхность, чуть ли не сентиментально добавил он.

— Вы считаете, что эти образцы тканей в чем-то помогут нам? перебила врача одна из медсестер.

Доктор пожал плечами, но ничего не ответил. Ему просто нечего было сказать. Все присутствующие прекрасно знали, что ответа и не могло быть но все равно они станут изучать имеющиеся материалы так же тщательно, как делали это всегда. А что им еще оставалось делать?

Потом разговор перешел совершенно на другую тему. Доктор сообщил, что разгрузка «Нордвика» идет строго по графику. Этим заняты все шаттлы, переправляя на планету все, что стоило бы сохранить. Для хранения трофеев рядом с посадочной площадкой уже были разбиты дополнительные складские палатки. Специалисты по инструментам и контрольному оборудованию уже почти закончили устанавливать на «Нордвике» автоматическую систему управления. Нет, в том, как ГЭ выкосила экипаж звездолета, ничего необычного не было. Все произошло точно так же, как бывало всегда. Каждый космонавт заболевал, и каждый должен был умереть.

Беседа была очень интересная, хотя и несколько печальная. Каждый чувствовал, что празднику пришел конец. Прилет «Нордвика» был таким волнующим событием. Ведь такое случалось только раз в жизни — более того, у многих жизнь вообще проходила без трепетного ожидания визита из космоса — и вот теперь этому посещению пришел конец. В самом скором времени люди покинут «Нордвик», а потом направят старинный космолет в его последний путь, ускоряя до тех пор, пока не выгорит последняя капля топлива. После этого он будет лететь в бесконечность, вечно, и никто его уже никогда не увидит.

— И все-таки, это похоже на напрасную утрату, — задумчиво сказал кто-то из посетителей.

Врач удивленно поглядел на него.

— Утрату? Но ведь мы снимем с корабля все, что сможем потом использовать.

Посетитель покраснел.

— Я вот что думаю… я имею в виду, что мы теряем целый действующий космический корабль. Вы же знаете, что мы могли бы заправить его топливом. Все оборудование у нас здесь имеется. Вся оперативная информация находится в наших банках данных. Так что мы и сами могли бы выслать экспедицию… куда угодно…

— Но куда? — нетерпеливо спросил его врач, как бы с оскорблением поглядывая по сторонам, только, естественно, никто ответа дать ему не мог.

К этому времени Мурра уже закончила вторую чашку кофе. Она глянула на часы и решила, что самое время встретиться с Бланди. Она поправила на себе платье, вежливо кивнув, попрощалась со всеми сидящими за столом и грациозным шагом направилась в приемный покой.

Только она опоздала. Бланди прибыл быстрее, чем она рассчитала. Он уже был здесь, почти неся на руках спотыкавшуюся Мерси МакДональд. Ее глаза дико глядели по сторонам, она что-то бормотала себе под нос, так тихо, что этого никто не мог услышать. Она была вся перепачкана. Ее голова беспомощно болталась на плече Бланди, пока медсестры не переложили женщину на носилки, чтобы направить в самое последнее путешествие…

Бланди не заметил Мурру, а та решила предоставить событиям идти своим чередом. Ей хотелось спросить Бланди лишь вот о чем: собирается ли он написать что-нибудь про «Нордвик» и его экипаж? И будет ли там роль для нее самой? Только она уже знала ответы на свои вопросы. Поэтому, ни о чем больше не думая, Мурра повернулась и вышла на улицу. Там она безо всяких хлопот найдет машину, на которой уедет в летний город. Мурра решила, что не стоит беспокоить Бланди, пусть уж он будет с этой женщиной до последнего.

А у нее были свои проблемы. Весь конец дня она распланировала очень тщательно. Сейчас она отправится в их уютный, прелестный домик и приготовит для мужа вкусный обед. Ведь когда он вернется домой, он будет усталым, ему нужно будет успокоить нервы. С меню имеются некоторые сложности, подумала она, спускаясь по склону холма. Надо будет приготовить такое, что можно будет быстренько разогреть. Она не знала, когда Бланди вернется, но в том, что это произойдет, у нее сомнений не было. Рано или поздно он вернется домой, а куда же еще мог он вернуться?

1

VIP, Very Important Person — Оччень важная персона (англ.) (прим. перев.)

2

Спутник Урана

3

MP, читается «ЭмПи», сокращение от Military Police (Военная полиция)

4

Милостию божией (лат.)

5

Хвалим Тебя, благословим Тебя, кланяемся Тебе, славословим Тебя. Слава в вышних Богу, на Земле мир, и в человецех благоволение. И на Марсе. (лат.)

6

Афелий — самая далекая точка орбиты от солнца. Вообще-то, на смену времен года на Земле влияет только наклон земной оси. В случае, описанном автором, эксцентриситет орбиты слишком мал, чтобы это влияло на климат — прим. перев.

Content

Фредерик Пол
Остановка на Медленном Году

Человек плюс

Глава 1. АСТРОНАВТ И ЕГО МИР

Глава 2. ЧЕГО ХОТЕЛ ПРЕЗИДЕНТ

Глава 3. ЧЕЛОВЕК СТАНОВИТСЯ МАРСИАНИНОМ

Глава 4. КАНДИДАТЫ В ПОХОРОННУЮ КОМАНДУ

Глава 5. МОНСТР СТАНОВИТСЯ СМЕРТНЫМ

Глава 6. СМЕРТНЫЙ В СМЕРТЕЛЬНОЙ ТРЕВОГЕ

Глава 7. СМЕРТНЫЙ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В МОНСТРА

Глава 8. НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ СВОИМ

Глава 9. ДЭШ У ЛОЖА БОЛЬНОГО

Глава 10. АНТРАША БЭТМЕНА

Глава 11. ДОРОТИ ЛУИЗА МИНЦ ТОРРАВЭЙ В РОЛИ ПЕНЕЛОПЫ

Глава 12. ДВЕ МОДЕЛИ И ОДНА РЕАЛЬНОСТЬ

Глава 13. НАЗАД ДОРОГИ НЕТ

Глава 14. МАРСИАНСКИЙ МИССИОНЕР

Глава 15. КАК ХОРОШАЯ НОВОСТЬ ПОПАЛА С МАРСА НА ЗЕМЛЮ

Глава 16. В ОЖИДАНИИ НЕПРИЯТНОСТЕЙ

Глава 17. ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ МАРСИАНИНА

Глава 18. ЧЕЛОВЕК ПЛЮС МЫ

Кометы Оорта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

День, когда пришли марсиане

Глава первая. Из протокола заседания конгресса

Глава вторая. Марсианское Рождество

Глава третья. Из «Нью-Йорк тайме»: «У марсиан нет разговорного языка, но они создали организованное общество» под научной редакцией-Уолтера Салливэна

Глава четвертая. Печальный сценарист Сэм

Глава пятая. «Вечерние новости Эн-Би-Си»: «Ферди умер»

Глава шестая. Вид с Марсова Холма

Глава седьмая. «Сайнтифик америкэн»: «Блуждания марсианского полюса»

Глава восьмая. Страсти по тарелке

Глава девятая. «Нью сайнтист»: «Тема Марса на встрече британской ассоциации развития науки»

Глава десятая. Белтуэйский бандит

Глава одиннадцатая. Пресс-конференция президента

Глава двенадцатая. Слишком много вербейника

Глава тринадцатая. «Опра Уинфри»

Глава четырнадцатая. Марсиане из Ириадески

Глава пятнадцатая. Заметки Британского межпланетного общества

Глава шестнадцатая. Миссионер

Глава семнадцатая. «Тайм мэгэзин»: «Мы ждем с нетерпением и радостью»

Глава восемнадцатая. За рекой

Глава девятнадцатая. День после пришествия марсиан

Глава двадцатая. Снова вместе

Путь домой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Остановка на Медленном Году

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1