Алиса Клевер

Женщина на одно утро. Волшебная гора

– Я знаю, каково тебе, но нельзя победить свои страхи, убегая от них. Сделаешь это? Ради меня…

«В постели с врагом»

This could be the end of everything. So why don’t we go, somewhere only we know?

Keane[1]

Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

Жан-Поль Сартр, «Стена»

* * *

Его не было не больше получаса, но мне показалось, что прошла целая вечность. Мысли летали, оседлав миллионы нейронов, картины и образы сменялись в моем сознании с такой скоростью, что у меня кружилась голова. Во рту пересохло, хотелось пить, но в номере гостиницы, где мы оказались случайно, чистой питьевой воды не было. В кувшине плавал уничтоженный Андре телефон – доказательство его доверия. Иногда можно показать свои чувства, уничтожив дорогую электронную игрушку. Забавная игра, ирония или, скорее, полная глупость, но мне, действительно, после этого акта вандализма стало немного легче. Если уж опускаться в пучину, то без страховки. Падать, не надеясь, что внизу, в метре от асфальта кто-то растянет парусиновый тент.

Сама не знаю, почему, но я дрожала всем телом и боялась снова выйти на открытую террасу на крыше. Мне казалось, что женщина в длинной темной одежде все еще стоит на площади, и в то же время было ощущение, что я вообще не видела ее, что она просто померещилась мне – результат причудливой игры моего воспаленного воображения. В конце концов, какое ей может быть дело до меня, кто я ей? В этой маленькой гостинице мы оказались случайно, я повторяла это себе, пытаясь найти дорогу к собственному разуму. Случайно. Весь вчерашний день был цепью случайностей, от звонка моей матери до того, как я бежала, наплевав на дождь, как мы с Андре промокли до нитки, стоя посреди этой маленькой площади – безмолвные любовники, кричащие враги, запутавшиеся души. Этот отель – просто обломок, на котором мы оказались после кораблекрушения. Кто мог следить за нами? Кто бы стал следить за мной?

Конечно, показалось. Я уговаривала себя, заваливая аргументами, и пыталась было снова выйти на крышу, чтобы развеять морок. Но стоило мне приблизиться к дверям террасы, как липкие, холодные щупальца страха останавливали меня, и я начинала бояться, что Андре не вернется, что с ним что-то случилось. Начинало казаться, что его нет слишком долго. Сколько времени нужно, чтобы купить пару бутербродов?

А ведь я даже не могу ему позвонить! Разве не глупость – утопить телефон?

Андре пришел, когда я уже почти поверила в то, что схожу с ума. Он открыл дверь белой электронной карточкой и зашел в темную комнату, где нашел меня, завернувшуюся в одеяло, лохматую, с темными кругами под глазами, перепуганную настолько, словно под нашей гостиничной кроватью завелся бугимен.

– Что-то случилось? – спросил он, глядя на меня с подозрением, его лицо выражало целую гамму сомнений. Андре включил свет, и я закрыла лицо ладонями, совсем как вампир, попавший под солнечные лучи.

– Нет. Не знаю, – я покачала головой, совсем не уверенная в том, что о моем призраке с площади стоит рассказывать. Единственное, чего я сейчас хотела по-настоящему, это убраться из гостиницы, подальше от этого места, куда-то, где я смогу почувствовать себя спокойно. Если такое место вообще существует… тут, в Париже. В России я бы поехала на дачу к Шурочке, маминой верной подруге, вытащила из-под сарая моего кота Костика, по которому я скучала, кажется, больше всех, и прижала бы к себе, наплевав на его возмущенное мяуканье. Да, возможно, за это мне пришлось бы расплачиваться исцарапанными руками, но это меня никогда не останавливало. Дача находилась невыносимо далеко, но в этом была своеобразная ирония – я устала от Парижа и мечтала о тазах со свежесобранными грибами. Меня не пугали леса, меня пугали старинные площади, выложенные камнями, по которым, быть может, когда-то ходил сам Гюго.

– Ты выглядишь так, будто провела год в подземелье! – пробормотал Андре с кривой усмешкой на губах. – Я и не думал, что ты можешь быть еще бледнее, но ты всегда найдешь способ меня удивить.

– Издеваешься? – Я задрожала всем телом, и Андре, заметив это, подсел ко мне и внимательно посмотрел в глаза.

– С тобой что-то не так. Посмотри, у тебя ледяные руки, ты буквально слилась с этим одеялом. Даша, что случилось, пока меня не было? Ну, скажи мне? Почему ты никогда ничего мне не говоришь? Тебе позвонили?

– Откуда? И как, если мой телефон валяется у тебя в квартире, а твой – плавает в местном кувшине. Андре, у меня разболелась голова, вот и все. Я… я хочу уехать отсюда.

– Уехать? – усмехнулся он, чмокнув меня в нос. – Ты сидишь посреди постели, замотанная в тридцать три одеяла, и рассказываешь мне, что опять хочешь куда-то бежать? Ты можешь хотя бы ночь провести на одном месте? Чем тебе не нравится здесь? Да, мебель, конечно, так себе…

– И бог знает, кто еще кувыркался на этой кровати до нас, – добавила я, кивая на явно видавший лучшие дни покров, который мы сбросили на пол.

– Кувыркался? – Лицо Андре вдруг засветилось. Так бывало, когда его серьезность сменялась шаловливой улыбкой. Это случалось нечасто, обычно Андре оставался возмутительно серьезным и сосредоточенным, даже непроницаемым. Под его взглядом я часто чувствовала себя маленьким белым кроликом в большой холодной лаборатории. Только Андре мог заниматься со мной любовью так, будто ставил научные опыты. Но когда он улыбался – вот так, как сейчас, без сарказма, без скрытого глумливого подтекста, по-мальчишески взъерошивая свои темные волосы, он становился моложе и сиял, как ночной светлячок.

– Мне не нравится тут, не могу объяснить, что именно.

– Да уж, объяснить это будет непросто. Знаешь, за ночь в таком месте люди душу готовы продать. Увидеть Париж и умереть.

– Боюсь, что в нашем случае, это звучит буквально, – нахмурилась я, снова вспомнив печальные обстоятельства, которые привели нас сюда, на крышу этого старинного дома. Сережа исчез, о нем так и не появилось никаких известий, и в комнате снова повисла тяжелая пауза. Призраки сидели рядом с нами на постели, и от этого становилось неуютно.

– Давай хотя бы поедим. Я ведь принес тебе крок-месье, это, если ты не знаешь, один из моих любимейших бутербродов. Очень простое блюдо: сыр, ветчина, хлеб…

– Зачем ты перечисляешь ингредиенты? – удивилась я. – Ты что, принес своего «месье» в разобранном виде?

– Нет-нет, – покачал головой Андре, метнувшись к оставленным у входа пакетам. – Совершенно готовый и даже горячий бутерброд. Просто я подумал… когда ты уже решишь сказать мне «да» и стать моей женой, тебе понадобится информация о том, что я люблю, а что – нет. Ведь ты же будешь мне готовить?

– Еще чего! – возмутилась я. – Если я и выйду замуж за богатого француза, то только для того, чтобы больше никогда ничего не делать. Разве что красить ногти и периодически менять форму губ. Иначе зачем мне брать в мужья пластического хирурга.

– Значит, ты – типичный голд-диггер? – рассмеялся Андре. – А я-то надеялся… Ладно, что ж поделать. Но губы мне твои нравятся такими, какие они есть. И все в тебе мне нравится, и никогда, ни за какие деньги и ни за какие блага я не соглашусь изменить тебя ни на миллиметр. Только если… вот, я принес еще пару меренг, хотя их я брал больше для себя. Твои губы будут сладкими, а дыхание – как веточка ванили.

– Ты собираешься меня съесть? – покачала головой я. – Тогда тебе стоило бы захватить кетчуп.

– Иногда ты такое скажешь, что мне хочется наподдать тебе по… неважно.

– Наподдать мне по «неважно»? Хотела бы я на это посмотреть, – фыркнула я, а затем скинула одеяло и перевернулась на живот, предоставив Андре любоваться упомянутой частью тела. Я потянулась и достала из пакета завернутый в плотную бумагу бутерброд. Он действительно был еще теплым и очень нежным. Я поняла вдруг, что успела чудовищно проголодаться за этот бесконечный день, который никак не хотел кончаться. Через несколько мгновений я почувствовала, как теплая мужская ладонь прикасается к моей спине. Я изогнулась, постаравшись сосредоточиться на бутерброде, но это стало куда сложнее. Андре нежно провел пальцем по позвоночнику – медленно, прикасаясь к каждому позвонку, замедляясь по мере продвижения вниз, к «кошачьему месту». Я сжала ноги и невольно напряглась, изо всех сил стараясь не повернуться, не дернуться, выдержать «пытку».

– Что же ты не ешь, моя птичка? – спросил Андре шаловливым тоном. – Тебе не холодно?

– Ужасно холодно, – кивнула я, переворачиваясь к Андре. Я не выдержала, конечно. Бутерброд остался лежать на бумажке, на тумбочке. Андре достал из пакета белую, похожую на вспененный мел меренгу, отломил кусочек и поднес к моим губам.

– Попробуй, тебе понравится, – прошелестел он, и я послушно открыла рот. Воздушная сладость моментально растворилась на языке, но еще раньше, чем это произошло, Андре накрыл меня своим телом, завладел моими губами, желая попробовать на вкус. Он провел своим языком по моему и промурлыкал что-то удовлетворенно.

– Значит, любишь сладкое? – улыбнулась я, и он поцеловал мою улыбку. – Андре, у тебя одежда до сих пор сырая. Ты не боишься простудиться?

– Намекаешь, что мне неплохо бы раздеться? Если хочешь увидеть меня голым, так и скажи, Даша. Зачем же маскировать это под заботу о моем здоровье?

– А что я не могу волноваться взаправду? Тоже мне, теоретик. Да я – само милосердие.

– Значит, ты не хочешь меня? – удивился он и привстал, облокотившись на кровать. – Скажи это, глядя на меня своими прекрасными глазами.

– Заметь, честными глазами!

– О, да, честность – залог успеха, не так ли, Даша? Значит, ты не хочешь меня? – спросил он, склонив голову набок. – Я ранен в самое сердце.

– Значит, в сердце? И где же в таком случае оно у тебя находится? – рассмеялась я, протянув руку к темным волосам Андре. Они были тоже чуть влажными, видимо, на улице снова начался дождь. Его темные, медовые глаза блестели, он не сводил с меня взгляда – мой красивый, непредсказуемый любовник, чье мужественное лицо так пленяло меня. Я всматривалась в него, пытаясь запечатлеть образ: правильные строгие черты, красивая линия губ, притягательное ощущение силы и власти. Сколько нежности в еле заметных движениях губ, сколько опасности в напряжении скул. Я уже чувствовала желание, оно появлялось всегда, если я оставалась рядом с Андре дольше, чем на минуту. Это как химическая реакция, возникающая между нашими телами, помещенными в один сосуд. Он знал это, прекрасно знал, что мое тело в любой момент готово предать меня ради манящих своей неизвестностью смутных, невысказанных обещаний.

– Мое сердце… тут, – Андре взял мою ладонь и просунул ее под влажную рубашку, приложив к своей груди. Его тело было горячим, я чувствовала стук сердца. Андре склонился ко мне, но в это самое мгновение сильный удар ветра распахнул неплотно прикрытую дверь террасы, и в комнату ворвался холод. Я дернулась всем телом, невольно испугавшись резкого звука, и повернулась на шум. Я всматривалась в темноту, боясь, безо всяких на то причин, что оттуда войдет та самая женщина с площади – может, с ножом в руках. Совершенно иррациональный страх был тем не менее совершенно реальным, осязаемым – я раскрыла рот, но не смогла закричать.

– Господи, да что с тобой? Ты словно привидение увидела! Что случилось? Там никого нет. – И Андре поднялся, направившись прямиком к двери на террасу.

– Нет! Не ходи! – вскрикнула я, но он не послушал меня, вышел наружу, а через секунду вернулся.

– Видишь, никого нет. – Он плотно закрыл дверь, вывернув ручку до конца. – Сережу своего увидела? – Губы Андре были плотно сжаты, он смотрел на меня недовольно и раздосадованно. Вдобавок ко всему, что произошло сегодня, не хватало еще, чтобы я начала терять рассудок.

– Нет, – покачала я головой. – Никого не увидела. Это просто ветер. Мне не нравится здесь, я же говорила тебе. Может быть, это из-за того, что дом слишком старый. Я никогда еще не занималась любовью в старинном замке.

– Поверь, в этом доме нет ничего от замка, моя дорогая, – вздохнул Андре. – Я понимаю, ты видела в жизни мало замков. Я покажу тебе потом… Ладно, собирайся, Даша. Я вызову такси.

– Серьезно? – спросила я, удивляясь неожиданной сговорчивости. Андре кивнул, обнял меня, как ребенка, и прижал к себе.

– Ты уже и меня заставила верить в привидения. Я хочу домой.

* * *

Возможно, дело было в погоде – она испортилась быстро, хотя до этого дня довольно долго радовала солнечными деньками. Мне иногда казалось, что я нахожусь в Париже целую вечность и что тут никогда не бывает другой погоды, кроме ослепительно яркой, переливающейся зеленым на голубом жары. Ветер усилился, он чуть не вырвал пакет из моих рук, когда я садилась в такси. Консьерж посмотрел на нас, как на сумасшедших, когда мы, не оставшись в номере даже на ночь, вдруг заявили, что съезжаем. Не исключено, что он принял нас за преступников или каких-нибудь темных личностей и побежал проверять свой люкс на предмет следов от наркотиков или чего-то вроде этого. А иначе для чего нам еще мог понадобиться дорогущий номер на такой короткий срок?

– Ты как? – спросил Андре, помогая мне сесть на заднее сиденье машины. – Не нравишься ты мне, Даша.

– Ты называешь меня по имени только когда зол, – сказала я. – Злишься на меня за то, что я попросила тебя уехать?

– Я не злюсь на тебя, – покачал головой он, снова прижимая меня к себе. Будто пытаясь защитить от чего-то. – Меня не покидает странное чувство, что ты что-то скрываешь от меня. Оно уже стало частью меня, потому что никогда невозможно знать наверняка, когда ты говоришь правду, а когда нет. Я ни в чем не могу быть уверен, и это меня злит. Это как предчувствие, которое невозможно ни объяснить, ни стряхнуть.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – кивнула я.

– Да? Тогда все обстоит даже хуже, чем я думал, – кисло улыбнулся Андре, а затем постучал по пластиковой перегородке, чтобы объяснить водителю, где именно тому следует притормозить. Я не узнавала улиц, ночью они выглядели иначе или, может быть, мы подъезжали к дому с другой стороны, но для меня момент, когда мы остановились около кованых ворот, стал полнейшей неожиданностью. Мы ехали не больше десяти минут. Значит, не так уж далеко я убежала от места наших горестных переговоров, где Марко пытался защитить интересы своего брата-извращенца. Подумать только, я кричала, чтобы он, Андре, купил себе на мои деньги новые наручники! От одного воспоминания об этом к лицу прилила кровь и мои щеки покраснели, в висках застучало.

Такую любовь принято скрывать.

– Пойдем, тебе нужно хорошенько выспаться, – Андре бросил недовольному водителю несколько купюр и подал мне руку, помогая выйти. Я чувствовала себя бесконечно уставшей, какой бывала после нескольких дней авральной работы, когда страницы текста начинают сливаться, а смысл переводимых строчек – ускользать, и мозг перегружен настолько, что сложно даже уснуть. Усталость, когда нервы напряжены до предела – так, что любая ерунда может вызвать истерику. Я не так уж часто попадала в такие ситуации. Моя жизнь, которая до встречи с Андре была вполне размеренной и упорядоченной, вдруг изменилась настолько радикально, что теперь я, ловя свое отражение в витринах, перестала узнавать себя. Я с интересом разглядывала себя в зеркале лифта, пытаясь выразить словами те изменения, что произошли со мной. Я стала другой. Иной. Помимо этого, на запястьях все еще виднелись следы от наручников, и ужасно болели мышцы на ногах, словно я целый день провела в спортзале. Но я была не в спортзале, я была с Андре. С ним всегда хотелось быть рядом.

– Ты еле стоишь на ногах, – заметил Андре. – В других обстоятельствах я бы не преминул воспользоваться этим, но не сегодня. Серьезно, Даша, я требую, чтобы ты меня слушалась, как и положено женщине. Ты должна отдохнуть. Слишком много потрясений для одного дня.

– Такой благородный! – удивилась я, чуть расстроившись. Эта моя постоянная потребность в его теле, ласках, поцелуях удивляла и пугала меня. Наш ночной портье не так уж ошибся, если искал следы наркотиков, просто не о том подумал. Мой источник эйфории стоял рядом со мной в лифте и играл моими волосами. Можно ли назвать любовью мою почти наркотическую зависимость от Андре? Мы вошли в квартиру, которую я без каких-либо к тому оснований называла теперь своим домом.

На полу в прихожей валялся мой разрядившийся телефон, повсюду были разбросаны вещи – следы произошедшей утром драмы, от которой у меня не осталось ничего, кроме поблекших воспоминаний. Мы оба были глупы и полны подозрений. Отчего они вдруг исчезли? Я не могла сказать точно, почему, но я больше не подозревала Андре ни в чем. А может, – и я вздрогнула, когда поняла это, – меня больше не интересует, куда исчез Сережа. Я осталась с Андре не потому, что он невиновен, а потому, что меня больше не волнует вопрос его вины. Андре ушел в глубь квартиры, чтобы включить свет. После этого страх, затаившийся в темных углах, рассеялся.

– Вот увидишь, завтра все будет куда лучше, чем сегодня. Как говорят, утро вечера мудренее, – крикнул мне Андре. – Хорошая русская пословица, по-моему.

– Ты думаешь? Это будет что-то вроде Матрицы, да? Перезагрузка? – спросила я, поднимая с пола телефон. В самом деле, почему бы и нет. Разве я не вела себя по-детски? Нужно было сразу рассказать Андре про женщину на площади. Он посмеялся бы надо мной и сказал, что у нас с мамой это семейное – видеть то, чего нет. Но уже поздно.

– Иди сюда, птица. Я поставил чайник, сейчас заварю нам чай, – его голос звучал так мирно, по-домашнему, а с кухни доносились разные приятные звуки – бряцанье тарелок, чашек, вилок-ложек. Хлопали дверцы полок. Домашний мир и покой.

– Ты что стоишь тут? – спросил он меня, когда обнаружил, что я по-прежнему торчу в прихожей.

– Мне даже идти лень, – призналась я. – Кажется, я так устала, что даже уснуть не смогу.

– Ну дожили, – рассмеялся Андре. – Иди-ка, поиграем в старую игру. Помнишь, как я запрещал тебе сходить с этого дивана? – И Андре указал на большой ярко-красный островок посреди его прекрасной светлой гостиной.

Да, я помню, как сидела на диване, горящая от неизвестности, с расстегнутой блузкой. Сейчас я упала на него, как подбитый самолет. Андре поставил мой телефон на зарядку, а сам ушел на кухню. Не шевелясь, я глядела на этот мир, повернутый на девяносто градусов: на ноги Андре, обнаженный торс, чашку в его руках и легкий дымок над нею. Чашка – для меня, и белая овальная таблетка – тоже.

– Что это? – заволновалась я.

Андре покачал головой и пригрозил мне пальцем.

– Снова это черное недоверие? Я врач, мне же лучше знать! Ну? Открывай-ка ротик. Это чтобы ты смогла отдохнуть. Только сегодня. Или боишься, что я тебя отравлю?

– Я уже отравлена – тобой. Если бы я была в норме, то давно находилась бы у себя дома, разве нет? – спросила я без тени улыбки. Приняв из его рук таблетку, я запила ее и сразу же обожглась горячим чаем.

– Ты чего, я бы сейчас воды принес. Господи! – Андре принялся причитать и дуть на мой язык, прямо в мой открытый рот. Я обожглась несильно, совсем чуть-чуть, но Андре целовал меня и причитал надо мной так, словно случилось нечто ужасное. Мне это нравилось – чувствовать себя такой бедной-несчастной, принимать поцелуи. Потом Андре потребовал, чтобы я немедленно разделась и отправилась в кровать, на что я сонно ответила, что раздеться я, определенно, готова, но только с его помощью. Или, еще лучше, пусть сам меня раздевает, если ему так надо.

– Ого, кажется, таблетка действует, – улыбнулся Андре, и я подумала, что полностью одобряю его методы лечения, что, наверное, делает меня уже окончательной наркоманкой. Наркоманкой-нимфоманкой. Я попыталась сказать ему об этом, но мой контроль над телом оказался утерян. Тягучее молочное облако опустилось и вобрало меня в себя, незаметно окутав. Я чувствовала, что становится все теплее, а затем стало так жарко, будто я лежала на углях. Я крутилась, пытаясь сбросить это ощущение, ускользнуть от пытки, но реальность вдруг изогнулась, как это бывает, когда смотришь на что-то сквозь пламя костра. Вдруг послышались крики, и я увидела бегущую на меня разъяренную толпу людей в лохмотьях с неразличимыми лицами. Толпа негодовала, все кричали, махали палками и факелами.

Каким-то шестым чувством я понимала, что это лишь сон.

Похоже, я была ведьмой и парила над людьми, забрасывая их камнями. Однако камни летели обратно, а меня постоянно тянуло вниз, к этой разгоряченной, полной ненависти толпе. И тут я заметила среди них лицо Сережи. Один лишь он стоял без движения, и молча смотрел на меня. Сережа был похож на восковое изваяние, и мне казалось, что стоит только поднести к нему факел, как он начнет таять, а затем и вовсе исчезнет. Именно этого я и желала.

– Вернись! – слышу я чей-то голос, но он не принадлежит человеку, это крик чайки, и вот – я лечу над морем, я птица. У меня сильные крылья, одного хорошего взмаха достаточно, чтобы подняться еще выше над серо-зеленой толщей воды. Ощущать себя в птичьем теле странно и непривычно. Я чувствую оперение, могу управлять им, расправляя перья и пропуская между ними воздушные струи, парить под облаками. Чувство восхитительное, и мне хочется лететь все выше и быстрее, я ищу своих – тех, кто звал меня по-птичьи. Я понимаю птичий язык, знаю, что пора улетать, но на моей лапке – серебристое тяжелое кольцо с маркировкой. Оно мешает мне, тянет вниз, словно кто-то поднял к небу огромный магнит. Я лечу камнем вниз, стремительно приближаясь к темно-зеленой толще воды. И прекрасно понимаю, что, если не сумею затормозить, разобьюсь насмерть.

Я кричу, как оглашенная, и вот – снова стою среди толпы. Ноги мои босы и грязны, а земля горяча, словно под ее поверхностью клокочет действующий вулкан. Движущаяся толпа – многочисленная и совершенно неуправляемая – пугает меня. Люди кричат, женщины прижимают к себе детей. Если я упаду, меня затопчут. Я здесь, чтобы найти Андре. Уверена, он где-то поблизости, среди этих людей. Я всматриваюсь в лица, заглядываю под платки, отодвигаю факелы, отскакиваю от хохочущих грязных мужчин с гнилыми зубами. Андре нигде нет, и я теряю надежду. Ноги мои тяжелы, руки свисают плетями. Я не сопротивляюсь, когда толпа подхватывает меня под мышки и несет куда-то, хватает за запястья, стягивает их тугими кожаными шнурами.

– Нет, не надо, пожалуйста! Андре! – Я умоляю людей не трогать меня, мне страшно, теперь по-настоящему, потому что я знаю, что мне не будет пощады. Я боюсь всего, что может случиться, боюсь того, что уже случилось и о чем я успела позабыть, а теперь пытаюсь вспомнить. Чьи-то руки безжалостно срывают с меня одежду. Я стою – босая, почти нагая, простоволосая, со связанными руками. Меня приматывают к столбу, и люди тычут в меня пальцами, смеются, глумятся и показывают неприличные жесты. Но тут среди них я замечаю одну – в длинной черной одежде, с замотанной головой. Не человек – ведьма, я узнаю ее по глазам и понимаю, что она, прикрытая платком, смеется надо мной. Смеется, как победитель. Она подходит ближе, я начинаю кричать и… просыпаюсь от собственного крика.

В квартире было темно и очень тепло, даже жарко – видимо, Андре включил отопление на полную мощность. А еще очень тихо, и это мне не нравилось. Перед моими глазами все еще стояли черные, полные ненависти глаза.

– Она тебе приснилась, глупая! – сказала я себе, и эта мысль немного успокоила. – Андре! – тихонько позвала я, не до конца понимая, где нахожусь – во сне или наяву. Грань между реальностью и наваждением стала почти неразличима. Наверное, это из-за таблетки. Андре не ответил, похоже, его не было рядом. Я села и огляделась по сторонам. Я одна, на диване. На мне лишь трусики и большая футболка. Кто-то накрыл меня толстым одеялом, но я почти полностью сбросила его на пол, пока спала. Сидеть было сложно, кружилась голова. Я снова позвала Андре и услышала звонок. Вскоре до меня дошло, что звонит мой телефон. Плохо слушающимися руками я потянулась к аппарату. Казалось, прошла целая вечность, пока я отцепила телефон от провода и нажала на зеленую иконку приема.

– Алло? – отозвалась я и не узнала своего голоса.

– Мадмуазель Синица? – спросил незнакомец. Голос мужской, немного грустный, но больше равнодушный.

– Да, слушаю вас, – ответила я, и отчего-то вдруг мое сердце понеслось вскачь.

– Я звоню по поводу вашей матери.

* * *

Со мной творилось что-то неладное. Я с трудом держалась на ногах, мир вокруг кружился и проскальзывал, словно я была на большом корабле, попавшем в шторм. Сосредоточиться никак не удавалось, что-то важное ускользало от меня. Я шла по комнате в темноте, шатаясь и ударяясь обо все предметы, которые попадались на пути, даже перевернула стул, потому что так и не смогла найти выключатель. После долгих, мучительных усилий вспомнила – я в квартире Андре. На то, чтобы восстановить в памяти его лицо, у меня ушли почти все силы. Конечно, ведь это он снял с меня одежду и укрыл толстым, удушающе жарким одеялом – прямо в гостиной, на диване, который сегодня ночью превратился для меня в обитаемый остров посреди скользкого и неустойчивого желтого паркета.

– Андре! – попыталась крикнуть я, но вместо этого из моего нутра вылетел какой-то жалкий хрип. Я зашлась в диком кашле, и головокружение заставило меня опуститься на пол. Хотелось надеяться, что все это лишь продолжение сна, но мне было плохо по-настоящему. Это чувство – не эмоция, не воспоминание, не ощущение, смутно переплетенное с миллионом других, неуловимых, как это бывает во сне, когда ты бежишь по полю и сразу же после этого оказываешься стоящей посреди незнакомого города. Мне было физически плохо и так жарко, что хотелось снять с себя кожу. Я не могла понять, куда делся Андре, но помнила, что мне звонили и что с этим нужно срочно что-то делать. С мамой что-то случилось. Она заболела. Я не очень-то поняла, что мне пытались сообщить. Мой французский подвел меня, когда в речь вплелись незнакомые медицинские термины. Страх лишил меня слов, а головокружение мешало отделить реальность от вымысла. Я не запомнила, чем кончился разговор. Придя в себя, обнаружила, что лежу на полу, а рядом – телефон. Я пыталась найти Андре, но запуталась в темноте его комнат. Хотела открыть окно, и через какое-то время стало настолько холодно, что зуб на зуб не попадал, но, когда я попыталась исправить это, оказалось, что все окна закрыты. Я закрыла их? Андре? Женщина с черными глазами? Все происходившее со мной в ту ночь я осознавала с трудом. Уверена, что-то мне померещилось, а что-то случилось взаправду, вот только сказать с точностью, что именно, я никак не могла.

Андре вернулся поздним утром, около одиннадцати часов. Он принес коробку, в которой дымился горячий завтрак, купленный в кафе напротив нашего дома. Андре открыл дверь и нашел меня без сознания, лежащей на полу в прихожей, прямо около двери.

– Ох ты, господи, Даша! – закричал он так громко, что я очнулась. Его возвращение, запах еды, от которого меня чуть не вывернуло наизнанку – первое событие, в реальности которого я была уверена. Ладонь Андре была приятно холодной – он приложил ее к моему лбу. – У тебя жар!

– Поиграем в «горячо-холодно», – пробормотала я, вытягиваясь навстречу его рукам, наслаждаясь их прохладой.

– Почему ты лежишь на полу? – спросил Андре, голос звучал немного глухо, как из погреба, но слышала я все четко. – Даша! Ответь мне!

– Не знаю, – пробормотала я, не будучи уверенной в том, что произнесла это вслух. Возможно, эти слова прозвучали только в моей голове. Андре подхватил меня, и я почувствовала себя безвольной тряпицей в его руках, не способной даже приоткрыть глаза. Кажется, никогда в жизни я не была так слаба.

– Я дурак, идиот! Баран! – Андре был зол. Но злость его была наполнена волнением и беспокойством за меня. Я снова лежала на чем-то мягком, замотанная в одеяло. К моим губам поднесли стакан воды. – Пей, Даша, пей. Господи, как ты умудрилась простудиться? Надо вызвать врача.

– А ты? Разве ты… не врач? – удивленно прошептала я, пытаясь разлепить сонные веки. Я хотела посмотреть на Андре, мне это было нужно, как новая точка отсчета. Он отошел от меня, и эта пустота, так измотавшая меня ночью, теперь стала совсем непереносимой. Я простонала, но знакомые руки тут же снова обняли меня.

– Открой рот, птичка ты моя глупая. Простудилась, как ребенок. Не хотела идти в школу? – Он говорил ласково, пока я держала во рту электронный градусник. Когда он пропищал, Андре вынул его и присвистнул. – Ничего себе!

– Что, все так плохо? – попыталась улыбнуться я.

– Жить будешь, но температура высокая. Почти сорок, Даша. С этим не шутят. Нужно отправить тебя в больницу.

– Я не хочу в больницу. Я… не могу, – трудно было сказать, что именно вызвало мой испуг, – перспектива остаться без Андре в какой-то неизвестной, безликой медицинской палате, или что-то другое, смутно мелькающее в моем сознании.

– Дам тебе жаропонижающее, а там посмотрим. Черт! Мне не стоило уезжать. Я же видел, в каком ты состоянии… Но я думал, ты проспишь до утра.

– Фактически я и проспала, – ввернула я со слабой ухмылкой.

– Ага, на полу, полуголая. Как ты себя чувствуешь, расскажи мне, – Андре снова положил свою тяжелую, потеплевшую ладонь мне на лоб, и я, наконец, разглядела его взволнованное, безмерно прекрасное, любимое лицо. Мое состояние оставляло желать лучшего, зато чувства обострились до предела. Нежность, страх, беспокойство, ощущение того, что весь мир катится в тартарары, – все это переполняло меня, и от этого коктейля эмоций мне хотелось плакать, уткнувшись в восхитительно сильную, пахнущую лекарствами и духами грудь Андре, хотелось уснуть. Но что-то говорило мне строгим ледяным голосом, что спать нельзя. Спать нельзя.

– Как курица-гриль, – ответила я. – Где ты был? Я искала тебя по всей квартире.

– Но не позвонила, ага.

– Это почему-то не пришло мне в голову, – пробормотала я, подтягивая колени к груди. Теперь я лежала в позе зародыша, под скомканным, обволакивающим одеялом, наслаждаясь тишиной и мягким, рассеянным светом из окна. На улице было пасмурно.

– Не пришло ей в голову! Зачем ты вообще встала с постели? Лежать на полу, с температурой под сорок – не самая лучшая идея! – возмутился Андре, помогая мне приподнять голову, чтобы я могла выпить теплую сладкую воду, в которой было размешано жаропонижающее. – Сейчас станет чуть легче. Говорил я тебе, не надо бегать под дождем! Ты посмотри на себя, да я тебе теперь встать не дам неделю. Будешь лежать, лечиться и смотреть глупые сериалы! Впрочем, я и сам не против поваляться тут с тобой.

– Нет. Нельзя…. У меня ужасно кружилась голова, – задумчиво частила я, пытаясь восстановить порядок событий. Что-то беспокоило меня, и неожиданно для самой себя я почувствовала необходимость встать и бежать куда-то.

– Эй, эй, ты что?! – возмутился Андре, удержав меня на диване силой, что, впрочем, было совсем несложно. Меня до сих пор шатало. – Осторожнее, Даша. Ты же сейчас упадешь.

– Мне… звонили, – неуверенно пробормотала я, невольно задрожав при воспоминании о прошедшей ночи. – Да, звонили. – Воспоминание одновременно придало сил и испугало. В панике я посмотрела на Андре.

– Кто звонил? Ты уверена? Может, тебе просто приснилось? – забеспокоился он.

– Не знаю, – замотала я головой. – Я так странно себя чувствую.

– Ты заболела, Даша. И у тебя сильный жар.

– Дай… – Я запнулась и закашлялась. В легких словно кот скребся когтями, пытаясь выбраться наружу.

– Что тебе дать? Воды?

– Телефон, – прохрипела я. – Мама. С ней что-то случилось. Мне нужно позвонить. Ночью по поводу мамы звонили.

– Из Прованса?

– Не уверена.

– Сейчас посмотрю, – кивнул Андре, и лицо его стало серьезным и сосредоточенным. Он выскользнул, оставив меня одну, но аккуратно подоткнул одеяло. Туман в моей голове понемногу рассеивался, и я смогла его разглядеть. Андре был в джинсах и мягком хлопковом свитере, который носят на голое тело. Рядом на полу валялись его черная матерчатая сумка и телефон. Он ходил по паркету прямо в обуви, легких беговых кроссовках – видимо, найдя меня на полу у входа, настолько увлекся «спасением рядового Райана», что забыл снять обувь. Андре прошелся по гостиной, озираясь.

– Ну что, где он? – нетерпение почти убивало, мне стоило огромных усилий, чтобы не вскочить, подключившись к поиску мобильника.

– Не вижу. Когда я уходил, твой телефон был на подзарядке, а теперь его на столике нет. Куда ты его положила? – Андре отодвинул столик, но и под ним телефона не оказалось. Я не помнила, куда положила его. Только смутно – что валялся на полу. Вязкая манная каша, а не память. Андре покачал головой, поднял с пола свой телефон и набрал мой номер. Через несколько секунд до нас обоих донесся глухой звук – рингтон моей любимой песни «Жизнь в розовом цвете» в исполнении Зази. Это была переделка песни Армстронга, но мне нравился беспокойный темп, сложное сочетание музыки и нежного французского произношения. В ее исполнении песня была почти неузнаваема.

– Кажется, он под столом на кухне, – сказала я, и Андре прошел туда. Через мгновение он вернулся с моим телефоном в руках. Он задумчиво листал вкладки на экране.

– Как он туда-то попал? – спросил Андре, и я покачала головой.

– Не помню.

– Кто-то звонил тебе, ты права, – процедил Андре осевшим голосом. Мое сердце ушло в пятки, стало страшно и холодно, меня снова била лихорадка. – Алло. Добрый день, это Андре Робен. С кем я говорю?

Андре замолчал, слушая ответ. Я села на постели, теснее замотавшись в одеяло. Жаропонижающее понемногу действовало, и мне становилось лучше – физически, конечно.

– Сегодня ночью нам звонили по поводу состояния здоровья Ольги Синицы. Да, русская. Поступила ночью? Да-да, она.

– Что говорят? – воскликнула я, не в силах больше просто сидеть и слушать этот мучительный диалог. С мамой в самом деле что-то случилось, и, судя по тому, с какой скоростью Андре отвернулся и вышел на кухню, как он вдруг заговорил тише, это было серьезно. Я вскочила и побежала за ним.

– Ты куда?! Босиком! – прикрикнул он на меня, но я вырвала у него телефон и поднесла его к уху.

– Здравствуйте. Я ее дочь. Скажите мне! – потребовала я, и на том конце невидимого звукового потока замолчали. – Говорите!

– Вы – Даша? – уточнила, наконец, женщина. Ударение на последний слог, как всегда.

– Да, да! – подтвердила я, приходя в неуправляемое волнение.

– Ваша мама у нас в госпитале, в Авиньоне, – сказала женщина, и голос ее мне не понравился. Она говорила так, словно старалась отгородиться от меня стеной безликой интонации.

– Что с ней?

– Она… у нее был приступ гипогликемии. Вы же знали, что у нее диабет.

– Да, да, – кивнула я. – Как она себя чувствует?

– А вы… далеко находитесь? Не знаете, у вашей мамы имеется страховка? – Женщина задавала пустые вопросы, уходя от ответа.

– Думаю, что есть. Мне нужно уточнить. Я могу ей позвонить? Ей можно говорить? – тараторила я, не давая вставить врачу и слова, будто чувствуя, что ничего хорошего сейчас не услышу. Андре забрал у меня аппарат и нажал на кнопку динамика.

– В каком она состоянии? – спросил он, выразительно посмотрев на меня. Я увидела, что он протягивает мне свободную руку, и ухватилась за его ладонь. Андре сжал мои пальцы, не сводя с меня взгляда.

– Она в коме. Вы не могли бы приехать? Нужно решить, что делать. Накопилось много вопросов. Мы ничего не знаем о ее медицинской истории, к тому же страховка…

– Я постараюсь приехать как можно быстрее, – ответил Андре, удерживая меня, чтобы я не упала. Головокружение вернулось.

* * *

Андре хотел лететь один, но это было исключено. Высокая температура и плохое самочувствие отошли для меня на второй план. Я готова была бежать в этот чертов Авиньон пешком, ловить на трассах попутные машины, пусть и рискуя помереть, свалившись в какую-нибудь придорожную канаву. Я выкрикивала это прямо в лицо Андре, когда он, в ярости швыряясь вещами и моим телефоном, кричал, что это безумие, и что осложнения после поездки в таком состоянии могут быть ужасными.

– Последствия? – хрипела я, запивая свое возмущение новой порцией жаропонижающего. – Плевать мне на последствия. Она в коме! Ты же слышал эту французскую бабу-робота. Думаешь, можешь удержать меня здесь после того, как я отпустила ее одну неизвестно куда, оставила ее в незнакомой стране, без переводчика.

– Ты говоришь так, будто сама виновата во всем, даже в том, о чем не имеешь ни малейшего понятия, – прошипел Андре, вырывая у меня из рук телефон. – Прекрати себя терзать. У твоей мамы тяжелое заболевание, которое длится уже много лет, и именно поэтому я отказался оперировать ее – риск был слишком велик, понимаешь?

– Ничего не понимаю, – мотала головой я, пытаясь собраться с мыслями. Ударная доза парацетамола поставила меня на ноги, и я хотела забросить себя как можно ближе к Провансу за то время, пока действует препарат. Вспомнив, в каком состоянии я была ночью, теперь боялась не успеть. Что, если меня накроет раньше и я усну в зале аэропорта, не доберусь до мамы вовремя? Эта мысль заставляла меня заледенеть, а руки – покрыться холодным потом.

– Она в больнице, и ей уже оказывают необходимое лечение. Нет никакого смысла вгонять себя в могилу, – Андре схватил меня, прервав мои хаотические и почти бессмысленные сборы, развернул к себе и заставил посмотреть в глаза. – Успокойся, мы все решим.

– Ты всерьез считаешь, что я не должна ехать? – спросила я так спокойно, как только могла, решив про себя, что его ответ станет решающим… для нас. Здесь и сейчас, стоя босиком на желтом паркете, с трудом натягивая дрожащими пальцами полосатую водолазку, – я знала, что буду делать дальше, независимо от Андре. Наши жизни в этот момент могли разойтись навсегда. Мама – самый важный человек для меня, и если я забыла об этом, пока лежала на мягких простынях и наслаждалась вседозволенностью теплых сумерек, то теперь все встало на свои места.

– Я считаю… – Андре замер, сканируя меня мечущимися медовыми глазами. Затем он озадаченно взлохматил свои темные волосы и склонил голову. – Я знаю, что ты поедешь. И не отпущу тебя одну.

– Я не настаиваю на этом, – пожала плечами я и продолжила битву с водолазкой. Руки были такими непослушными, словно я снова стала маленьким ребенком. В детском саду я одевалась и раздевалась дольше всех – это мне рассказывала Шурочка. Мама редко забирала меня из садика. Она была звездой, нашим персональным солнцем, вокруг которого мы все вращались, притянутые и согретые ее теплом, силой и талантом. Ничто не могло изменить к ней моего отношения – ни ее истерики, ни непоследовательность, ни то, что она оставляла меня ради очередных съемок на недели, а то и на месяцы. Мы привыкли к этому. Такова траектория звезды на небесном своде…

А теперь мама в больничной палате, в коме. Это звучало странно и походило на небылицу. Она всегда была несгибаемой, все решала сама. Диабет. Чужое, колючее слово. Как это могло произойти с ней?

– Быстрее всего будет поехать на поезде, – сказал Андре, и на сей раз его интонация была деловой, а сам он – собранным и решительным. Я кивнула, застегивая джинсы.

– Как скажешь, дорогой, – ответила я.

– Я заказал нам два билета, поезд отходит в три часа.

– В три? А раньше ничего нет? – вздрогнула я.

Андре сжал губы и посмотрел на меня так, словно я невероятно утомила его своими глупостями.

– Куда раньше, позволь поинтересоваться? Сейчас уже почти час дня. Если мы вызовем такси прямо сейчас – то окажемся на вокзале в районе двух. Через час поезд тронется. Или ты считаешь, что между Парижем и Авиньоном поезда ходят каждые пятнадцать минут? Это, между прочим, скоростной поезд, к тому же прямой. Если не ошибаюсь, он ходит два раза в день. На первый мы уже опоздали, как ни крути. И у меня нет возможности запустить машину времени, только чтобы угодить тебе, Даша. Не будешь же ты винить меня и за это? – Его слова, пропитанные сарказмом, были холодны, как сталь. Андре недобро усмехнулся и отвернулся к компьютеру, стоящему на кухонном столе.

– Извини, – пробормотала я. – Я неправа, прости, пожалуйста.

– Неужели?! – с деланым изумлением посмотрел на меня Андре. – Ты всерьез признаешь, что я не виноват? Тогда ты точно заболела. Потому что тебе это совершенно несвойственно. Если уж что-то и случается, то, конечно, только из-за меня. В крайнем случае, из-за тебя. Не так ли, Даша? – Он явно устал и оттого стал раздражительным, нервным. Андре почти не смотрел на меня, и я отчетливо поняла, что на сей раз я перешла всякие границы.

– Нет, не так, – тихо покачала головой я. – Спасибо тебе, что заказал билеты.

– Не за что, – бросил мне Андре, и это прозвучало как упрек, а не знак простой вежливости. Он снова уткнулся в компьютер.

– Я… я просто волнуюсь, – пробормотала я, но Андре даже не обернулся. Он посмотрел на часы, затем открыл свою почту – на экране появился знакомый логотип почтового сервера – и принялся читать письма, старательно делая вид, будто меня вообще нет. Тогда я поднялась по лестнице в спальню, чтобы забрать оттуда документы и мой видавший виды маленький дорожный рюкзачок, но, главным образом, чтобы не мешать Андре. В конце концов, зачем ему все это. Мои обиды, подозрения, проблемы. Ведь я практически обвинила его в убийстве Сережи на том основании, что увидела запись, где Сережа бьет Андре – отличная логика, ничего не скажешь! А еще потому, что моя мама видела Сережу в больнице, после чего он пропал. Андре прав, если со мной что-то происходило, я, так или иначе, находила причину связать это с ним. Но куда более важным был вопрос, почему я так делала, почему я искала эти связи, почему отбрасывала любые другие возможные объяснения, коих, если покопаться, можно было найти миллион. Сережа мог попасть под машину, уехать или просто пьянствовать где-то. Да что угодно могло произойти. И Андре был не виноват.

Я просто ему не верила.

Возможно ли влюбиться в того, кому не веришь? О, да! Я прямое тому доказательство. Его стремление захватить меня и подчинить себе – упоительная, редкая игра, в которой он так преуспел. Она обжигает, будоражит кровь. Такая любовь вызывает привыкание, хочется еще и еще. Но может ли любить человек, которому нравится смотреть, как ты вырываешься, бьешься, словно муха в паутине? Можно ли назвать это любовью? Сидя на кровати, я тихо, почти беззвучно плакала, чтобы не потревожить своего высокого сложного демона. Казалось, что после всего, что мы натворили и наговорили во время ссор, нет никакой надежды на совместное будущее. Да, нас притягивает друг к другу! И мне становится больно при одной только мысли о том, что я потеряю Андре. Где-то на подсознательном уровне я чувствую, что этого не избежать.

– Даша! Ты где? Такси приедет через пять минут! – Андре кричал снизу. Я в панике вытирала слезы, но они текли только сильнее, отчасти из-за температуры, которая – я чувствовала – снова поднималась. Дверь распахнулась, и на пороге возник мой мучительно любимый мужчина. – О, вот ты где!

– Иду, – прошептала я, отворачиваясь, но Андре заметил, что со мной что-то не так. Он подошел ближе и, взяв обеими ладонями мое лицо, бережно развернул к себе, а затем нежно поцеловал в обе щеки, умытые солеными слезами – результат попытки разобраться в себе.

– Ну, что с тобой, девочка моя, ну почему ты такая беззащитная, такая хрупкая? – тихо бормотал он, зачесывая мои волосы назад. Я смотрела на Андре – его потемневшие глаза словно искали во мне ответ на какую-то сложную загадку. – Пожалуйста, не плачь, тебе нельзя, тебе так вредно плакать! Ты болеешь, птица, тебе нужен покой.

– Мне нужен ты, – покачала головой я. – Я не понимаю, что мне делать без тебя. Это ведь ненормально, да?

– Конечно, ненормально, – кивнул Андре, обнимая меня. Наши тела всегда становились неуправляемыми, стоило им оказаться в одном пространстве достаточно близко друг к другу. Внизу, в гостиной, надрывался телефон, а мы с Андре целовались до боли, так, что ныли губы, и не могли остановиться. Его щетина царапала и обжигала меня. Похоже, Андре не брился со вчерашнего дня. Он стянул с меня водолазку, и я запустила руки в его спутанные волосы, заходясь в истоме при одной мысли о том, что Андре прикоснется к моим грудям. До поезда оставалось два с небольшим часа, а мы предавались безумию.

– Что мы делаем? – я прикасалась губами к его виску, целуя в волосы. – Почему я такая?

– Потому что ты создана для меня.

– Я ни для кого не создана. Ты оставишь меня, как только узнаешь получше, – сказала я, позволяя Андре снять с себя остальную одежду.

– Ты такая горячая. Это безумие – ехать в Авиньон.

– Нет, не начинай, прошу тебя, – я прижалась носом к его груди, вдохнула его запах и простонала. А потом вдруг укусила Андре за плечо так, что он даже вскрикнул от боли, а затем схватил меня за плечи и вдавил в кровать, нависая надо мной.

– Ах, так? – нахмурился он. – Я не люблю, когда мне делают больно.

– А я люблю, – ответила я, глядя на него снизу вверх полными слез глазами.

– Любишь делать мне больно? – спросил Андре, остановившись перед тем, как войти в меня.

– Люблю… тебя, – ответила я тихо, но он, кажется, все равно услышал. На этот раз Андре не пытался удивить меня чем-то. Он вошел в меня быстро, резко, как запрыгивающий в поезд человек, когда счет идет на секунды. Я ахнула, разведя ноги чуть шире, позволяя овладеть собой, раскрываясь к пущему удобству моего любовника. Я знала, что у меня температура, она снова вернулась и заявила свои права, и ощущения от этого обострились. Я плавилась, чувствуя каждый удар члена внутри себя, и была как пьяная. Когда я облизывала сухие губы, Андре тут же впивался в них поцелуем, нимало не заботясь о том, что колет меня своей щетиной. Щеки горели, но я с жадной яростью отвечала на каждое вторжение его языка.

– Я… тоже… – прорычал он, совмещая свои слова с ударами члена. – Я… люблю… тебя… – он просунул руки под меня и ухватился за ягодицы, сжав их и придвинув еще ближе к себе, буквально разрывая меня напополам. Я закричала и засмеялась в один и тот же момент, а затем выгнулась всем телом, потянулась грудью вверх, подставляя напряженные бутончики сосков на растерзание Андре. Его небритые щеки царапали нежную плоть, оставляя покраснения, мелкие, но такие чувствительные следы. Он сжимал твердые бутоны губами, и мое тело тут же отзывалось – между ног будто просыпался вулкан. Меня жег огонь страсти, который пьянил как сладкое молодое вино, вызывая легкое головокружение. Я чувствовала, как сливаются наши тела. Все наши заботы отошли на далекий план, оставив лишь мысли о нас двоих в этой постели.

– Тебе… хорошо? – спросил вдруг Андре и замер. Я изумленно раскрыла глаза. Мой клитор пульсировал, мое тело было изранено его поцелуями, на плече Андре все еще виднелся след от моих зубов. Хорошо? Это совсем не то слово. То, что происходило, было мне жизненно необходимо, как нужен человеку воздух. Я была против того, чтобы он остановился хоть на мгновение.

– Пожалуйста, прошу… – простонала я, и слезы снова навернулись на глаза. – Не останавливайся….

– И не собирался, – улыбнулся Андре удовлетворенно, и глаза его сверкнули. – Просто я не хочу тебе навредить… в твоем состоянии.

– Если ты навредишь мне, я буду не против, – ухмыльнулась я не вполне адекватно, а затем откинулась на подушку и запрокинула голову. В тот момент, отдавшись его рукам, раскрыв свое тело его желаниям, его неутомимому, настырному члену, я почувствовала себя настоящей, не подделкой, а чем-то реальным. Я существовала по-настоящему только когда Андре брал меня, и я чувствовала эту ни с чем не сравнимую наполненность, почти невыносимую, предельную, как нечто самое важное, единственное, что имеет смысл. Сейчас это была не изысканная сексуальная игра, не искушение, а нечто куда более простое, природное – первобытное соитие на фоне таких вещей, как жизнь, страх, стресс. Мы жаждали близости, и каждый удар члена, каждый мой стон, его улыбка, горячий поцелуй, прикосновение его пальцев к моей промежности в желании усилить наслаждение – все это делало нас ближе, утихомиривая демонов, которые терзали нас в остальные часы.

* * *

Позже мы сидели в такси, а я продолжала прокручивать в голове каждую деталь этой быстрой, ошеломительной любви и оргазма, который и сейчас прокатывался волной по моему все еще возбужденному телу. Память воспроизводила это действо в подробностях, и мне было достаточно просто лежать на коленях у уставшего, улыбающегося Андре, чтобы снова и снова переживать недавно вспыхнувший жар. Между моих ног все горело, я была истерзана членом и губами моего безжалостного, требовательного любовника. Теперь же я старательно фокусировалась на этих ощущениях, пытаясь запомнить, каково это было. Чувствовать его член внутри – вот что заставляло меня глубоко дышать даже сейчас, стоило только подумать об этом. Я вспомнила, как Андре вдруг вышел из меня резко и неожиданно, заставив меня нахмуриться и приподняться на локтях. Без предисловий и вопросов он вдруг склонился и впился губами в мои и без того пульсирующие в возбуждении малые губки. Он целовал их, играл языком с моим клитором, заставляя меня стонать и вздрагивать, когда щетина касалась нежнейших моих частей. Восхитительная смесь боли и наслаждения пронзала меня насквозь. Андре доводил меня до предельной точки, а затем отступал и снова прорывался в меня своим твердым и безжалостным членом. Я позволяла все, даже когда его стремительный натиск было почти невозможно выдержать. Андре брал меня так, словно не хотел оставлять в живых.

Потом мы хохотали, одеваясь со скоростью пойманных на месте преступления воришек. Таксист смотрел на нас с осуждением. От нас пахло сексом, мы светились, как включенные настольные лампы. Андре, задумчиво глядя вдаль, в окно, прижимал меня к себе и невольно улыбался. А я представляла его обнаженным, со стоящим, торчащим вперед колом, и полыхала от этих мыслей. Я вовсе не собиралась тушить это пламя. Если именно так горят в аду, значит, я уже побывала в нем, и мне понравилось.

– Выпей таблетку, – попросил Андре, когда такси почти подъехало к Лионскому железнодорожному вокзалу.

– Еще одну? Как вчера? А потом я ходить не смогу, – скривилась я, но Андре погрозил мне пальцем и протянул бутылку со светло-розовой жидкостью, кислой на вкус. Витамин «C», сказал он.

– Пей, а то накажу, – пригрозил он, и не без удовольствия отметил, как на моих щеках снова появился румянец.

– Мне не так уж плохо.

– После того, что я сделал с тобой, тебе и так должно быть трудно ходить, – бросил он весьма довольным тоном, а я показала ему язык. Да я и не ходила – летала. Впрочем, устроившись поудобнее в кресле скоростного поезда, я тут же уснула – болезнь давала о себе знать, а Андре периодически прикладывал ладонь к моему лбу. Засыпая, я вдруг подумала – ведь это странно, что он едет со мной. Он бросил работу, оставил все свои дела и носится со мной, как с писаной торбой.

Он сказал, что любит тебя.

Отчего-то слова, сказанные тогда в ритме и такт нашей сумасшедшей скачке, когда Андре с изменившимся от желания лицом смотрел на меня – эти слова убеждали меня больше, чем все остальные. А ведь сказано их было немало. Совсем недавно Андре предложил пожениться. В шутку. Во всяком случае, я посчитала, что эти слова не были сказаны всерьез…

«Авиньон, остановка конечная. Поезд прибудет через десять минут!», – услышала я по громкоговорителю сквозь сон. Казалось, я только успела прикрыть глаза, хотя на самом деле проспала все три часа полета по рельсам. Удивительно, что поезда могут ходить с такой немыслимой скоростью, и иногда поездка на них почти равнозначна полету на самолете. Странно, как сильно я боюсь летать, и как спокойно и мирно засыпаю в поезде, хотя и тут, и там вероятность возникновения аварийной ситуации почти одинакова. Поезд несется так быстро, что любая оплошность может стать фатальной – примеров хватает. Но высота вызывает больше страхов. Находясь на земле, мы ощущаем себя как дома. И потому в поезде чаще видишь спокойные лица пассажиров, привычно снующих в суете, загружающих свои сумки наверх, в багажные отсеки.

– Просыпайся, спящая красавица, – ласково произнес Андре, и я улыбнулась в ответ, радуясь тому, что он здесь, со мной. Вдруг непонятно отчего меня охватило волнение. Я боялась, что может произойти что-то плохое, и воображение рисовало картины одна ужаснее другой.

– Ты пойдешь к ней со мной? – спросила я, и Андре молча кивнул. Сейчас мы были не просто любовниками, а парой. Мы были вместе, и теперь уже не в страсти, а в печали.

Мимо промелькнуло аккуратное бежевое здание Авиньонского вокзала. Мы снова взяли такси, но теперь ехали молча.

День катился к закату, и красный полукруг солнца выглядывал из-за золотисто-коричневых крыш старинного города. Погода стояла замечательная. Я никогда не была в Авиньоне, но многое знала об этом месте. Когда-то меня очаровала его сложная, богатая событиями история и Папский замок, служивший домом жадному до всего мирского Жаку д’Юэз, красноречивому Папе Иоанну XXII, при котором широкий размах получили торговля индульгенциями и охота на еретиков. Он внушал ненависть многим своим современникам, в том числе и миноритам, проповедовавшим аскетизм. При Иоанне XXII католическая церковь имела огромную власть, и в погоне за аргументами в пользу богатства Папа толковал священные книги, как ему вздумается, и писал свои законы здесь, в Авиньоне, в отгороженном крепостной стеной замке. Если прислушаться, можно и сейчас услышать скрип его пера. Французская история проплывала мимо меня, а мое сердце колотилось все сильнее, на сей раз от страха.

– Мы переведем ее в Париж, – сказал Андре и накрыл ладонью мои холодные пальцы. – Только помни, что тебе нужно беречь силы.

– Силы? Они давно иссякли. Люди мечтают о поездке во Францию, а для меня она – какой-то фильм ужасов, – ответила я, качая головой. Андре ничего не сказал, только отвернулся к окну и сделал вид, что сосредоточился на красивом пейзаже.

Мы подъехали к зданию, когда солнце опускалось за его белоснежные стены. Багряные блики освещали конусообразные колонны, расширяющиеся кверху. На этих толстенных ножках располагалось лаконичное прямоугольное здание в современном стиле, с ровными рядами квадратных окон. Когда водитель такси высаживал нас, мимо проплыли, беззвучно сияя синими огнями проблесковых маячков, две скорые. Они поднырнули под здание и скрылись за колоннадой.

– Нам туда, – Андре кивнул в сторону стеклянных дверей, около которых несколько человек курили в полном молчании. Все вокруг дышало спокойствием, даже казалось сонным, и медики, и дрейфующий по фойе охранник, который помог нам найти отделение интенсивной терапии. Я совершенно потерялась среди этой строгой пустоты, за стерильными стенами которой страдали люди, и была просто счастлива, что Андре взял все переговоры на себя. В конце концов, я была больна и разбита, и все мои силы уходили только на то, чтобы держаться на ногах.

Врач, которая подошла ко входу в отделение по нашему вызову, была чрезвычайно серьезной. Сухим голосом, отточенными фразами и уродливыми очками в огромной роговой оправе докторша словно пыталась компенсировать тот факт, что она молода и хороша собой. Темные волосы были собраны в такой тугой пучок, что у меня разболелась голова от одного взгляда на нее. Ее звали Жанной, фамилии я не запомнила. Кажется, даже не услышала, так как не могла отвести взгляда от коридора, в окне которого огнем горело закатное солнце – как пожар в конце тоннеля.

– Идемте, я дам вам халаты, – сказала она после того, как я показала ей паспорт. Пока мы шли по коридорам, докторша с подозрением смотрела на меня, постоянно оглядываясь. Я отводила взгляд – не хватало еще, чтобы она поняла, что у меня жар. Все, что мне нужно было от нее – узнать о состоянии мамы и оформить бумаги на перевод. Я приняла решение, но пока не хотела говорить об этом Андре. Я не собиралась переводить маму в Париж, а хотела уехать домой, в Москву. Оставаться во Франции стало для меня равносильно дурной примете – слишком много плохого здесь случилось. Я не знала, как сказать об этом Андре, переживала за то, как он воспримет это, но, с другой стороны, представить не могла, что буду делать, если он спокойно отпустит меня, помахав вслед. В конце концов, ему-то зачем столько проблем?

– Прошу вас, – Жанна отошла в сторону, чтобы пропустить нас в палату, расположенную за широкими, открывающимися в обе стороны дверями. Такие двери нужны, чтобы провозить людей на каталке без помощи дополнительных рук.

– Ее привезли к вам со съемок? – спросила я, щурясь в сумраке комнаты, освещенной лишь экраном монитора, выводящим показатели состояния пациента. Это было похоже на кадр из фильма, где один из героев впадает в кому, и рядом с ним на экране прибора бегут какие-то кривые линии. В отличие от меня Андре понимал их значение, и потому я следила за его реакцией. Он хмурился.

– Нет, насколько я знаю, – покачала головой докторша, держась обеими руками за плоскую пластиковую подложку с бумагами моей мамы. Сама она, мама, лежала на постели, но я сначала даже не узнала ее – так она изменилась. В одночасье она постарела, перестав выглядеть на собственный реальный возраст. Передо мной была худая бледная старуха, неподвижно лежащая под плотной простыней. Было ощущение, что кровать застелили даже не заметив, что на ней лежит человек, – до жути аккуратно, без единой складочки. На какое-то время я застыла, а затем подошла и сорвала край одеяла, нарушив эту возмутительную геометрию линий.

– Даша, что ты делаешь? – удивился Андре, но я только замотала головой и склонилась над постелью.

– Мама, ты слышишь меня? Мама? Мамочка? – прошептала я, глотая слезы. Она лежала, как восковая фигура – неподвижная и безмолвная.

– Ее привезли ночью. Кажется, соседка по пансиону, где размещались актеры, заметила, что в номере вашей мамы горит свет. Она-то и вызвала «Скорую». Только вот обнаружили ее поздно. По всей вероятности, мадам Синица пролежала в таком состоянии какое-то время.

– Сколько она пролежала? – уточнил Андре, поддержав меня за талию. Я на секунду закрыла глаза, чтобы побороть головокружение.

– У вас нет воды? – попросила я, посмотрев на пузыри с жидкостью в маминой капельнице.

– К сожалению, нет, – покачала головой Жанна, пропустив вопрос Андре. – Можете купить в автомате, они стоят в холле на первом этаже. У вашей мамы раньше бывали приступы?

– Нет, никогда, – ответила я, сглатывая, чтобы хоть как-то избавиться от невозможной сухости во рту. Закашлялась и получила еще один полный подозрения взгляд.

– Может, были, но она вам не говорила?

– Почему вы спрашиваете? Лучше объясните, что именно с ней случилось! – Я положила ладонь на мамину руку, та была холоднее моей, но все же теплая. – Почему она впала в кому?

– Трудно сказать, – Жанна отвернулась и уставилась в свои бумаги. – Обычно кома – это последствие резкого значительного падения уровня глюкозы в крови, но что именно послужило причиной падения мы не знаем.

– Но ведь такого никогда раньше не было!

– Это не совсем так, – мягко вмешался Андре. – У твоей мамы в процессе подготовки к операции несколько раз наблюдались резкие скачки уровня глюкозы. К счастью, до комы дело не доходило, но даже в тот день, когда… твой бывший парень… – Андре запнулся и посмотрел на меня так, словно боялся закончить фразу.

– Мама не говорила мне.

– Насколько я знаю, она никому не рассказывала о своей болезни. Однако в тот день твоя мама потеряла сознание. Врачи, конечно, сразу же оказали ей помощь. Хорошо, что и сейчас она под наблюдением…

– Но почему нельзя заранее обезопасить себя от этого? – спросила я, чувствуя полное бессилие.

– Гликемическую кому у больных с серьезным стажем предугадать очень сложно, – вмешалась Жанна. – Организм соответственно реагирует на разные типы инсулина. Реакция также зависит от обстоятельств. Может сказаться даже стресс… Плохо, что ваша мама так долго пролежала без помощи.

– Долго? Как долго? – встрепенулась я. – Полчаса? Час?

– Мы предполагаем, что не менее восьми часов, – Жанна заявила об этом, понизив голос, – серьезно и тихо. Судя по ее лицу, она пыталась донести до меня всю тяжесть положения, в котором оказалась моя мать. Я еще не успела понять, что значат эти слова, но Андре отреагировал мгновенно. Он сжал мои пальцы и сделал шаг вперед.

– Восемь часов в коме? Но ведь должен же был кто-то… – возмутился он, но Жанна его перебила.

– Мадам Синица провела в пансионе весь день. Врачам «Скорой помощи» сообщили – вот, смотрите, – и Жанна ткнула пальцем куда-то в бумаги, – что она не вышла к обеду. Это никого не удивило, потому что у мадам Синицы была небольшая роль, и иногда она бывала свободна целый день… Как сказала хозяйка пансиона, в тот день у вашей мамы был выходной.

– А уровень инсулина? – вмешался Андре. – Вы делали анализы?

– Конечно! – воскликнула Жанна так, словно Андре ей в лицо плюнул. – Естественно, мы сделали все анализы, но что мы можем сказать после того, как прошло столько времени? Да, она колола инсулин – в больших дозах и в сложных сочетаниях. Маркировки на ампулах не наши, российские. Но это не имеет значения. Вы как врач должны понимать, что через такое длительное время уже невозможно сказать, сколько инсулина было в крови изначально, когда случился приступ, и что именно его спровоцировало.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, и недовольство промелькнуло по холеному лицу докторши.

– Я имею в виду, что в сложившихся обстоятельствах мы не могли ничего сделать. Поймите вы, гипогликемическая кома – распространенная опасность диабета.

– Особенно такого типа, какой был у твоей мамы. И все же нужно еще раз все проверить. Знаешь, как бывает. Привозят пациента без страховки, иностранку… – сказал Андре по-русски. Жанна обеспокоенно облизнула пухлые, как у Джоли, губы. Именно такие, наверное, заказывают пластическим хирургам.

– Вы не могли бы говорить по-французски? – попросила она.

– Простите нас. Я просто объясняю, что именно может стать причиной гипогликемии.

– О, да все, что угодно. Может, ваша мама забыла сделать укол! – всплеснула руками Жанна. – Может, сделала лишний, не услышала щелчок дозатора.

– Или перепутала инсулин короткого и длительного действия, – предположил Андре. – Вообще-то мадам Синица женщина умная и весьма дисциплинированная.

– Даже если ваша мама ничего не перепутала и все сделала правильно, такое вполне могло произойти. Иногда у пациентов с диабетом случаются непредсказуемые скачки сахара. Уровень глюкозы меняется довольно быстро… К тому же прошло больше восьми часов, а это слишком долго, – просветила нас Жанна.

– Слишком долго для чего? – воскликнула я, снова заметив это непонятное недовольство на лице докторши. Я закашлялась, и Андре помог мне сесть на стул рядом с маминой постелью, затем обернулся к Жанне.

– Да принесите же вы воды!

– Сейчас, – нахмурилась докторша и вышла из палаты. Андре присел на пол около моих ног и с силой сжал обе мои руки. Я посмотрела на него, умоляя молчать, но он только покачал головой и вздохнул.

– Это плохо, да? – спросила я, и мой собственный голос показался мне ненастоящим. – Мама совсем плоха?

– Нет, Даша, нет. Не знаю, пока трудно сказать. Плохо то, что она не приходит в себя после проведенного лечения, но ведь тут все зависит от индивидуальных особенностей организма. Я, конечно, не видел результатов энцефалограммы, но…

– Только не надо обманывать меня! – выпалила я, не зная, как удержаться и не начать истерику. Руки тряслись. Я понимала, эта докторша хочет сказать, что моя мама слишком долго пролежала в коме. Но чем это грозит?

– Такое длительное пребывание в состоянии комы… Понимаешь, когда мозг столько времени остается без питания, изменения могут стать необратимыми. Но все может пройти и без осложнений. Сейчас нельзя паниковать, нужно сделать все возможное и ждать. Твоя мама давно болела, а вы даже не догадывались. Значит, она всегда справлялась! И потом, ведь выходят же люди из комы.

– Да, выходят! – кивнула я, и почувствовала, как меня немного отпускает – страх остался, но дышать стало легче.

Жанна вернулась с тонким и высоким стеклянным стаканом, содержимого которого едва хватило на пару глотков. Равномерный, высокого тона сигнал, идущий от аппарата, сводил меня с ума. Жанна начала задавать вопросы по страховке, возможной транспортировке и о документах, подтверждающих родственные связи. Я не могла найти ответа ни на один из них, не хотела, потому что на самом деле эта суровая красотка мне совсем не нравилась, и я не хотела, чтобы она лечила мою маму. Я отвечала ей сухо и односложно. Да, болела. Да, лечилась. Нет, я не знаю, какие еще препараты кроме инсулина она принимала. Да, возможно, они остались среди ее вещей. Я посмотрю.

– Ваша мама оставляла какие-то распоряжения относительно поддержания ее жизнедеятельности за счет аппаратов? – поинтересовалась Жанна так, словно речь шла о какой-то банальной мелочи. Я вздрогнула и замотала головой.

– Нет! – Андре вскочил с места. – Вам не кажется, что такие вопросы преждевременны? – спросил он, глядя на врачиху, как на подсудимого Нюрнбергского процесса.

– Я только имею в виду, что нужно… вы должны понимать, что… – Жанна смутилась и отвела взгляд.

– Мы не будем ничего обсуждать и решать здесь и сейчас, этой ночью. Договорились? – процедил Андре так, словно хотел хорошенько встряхнуть эту невозмутимую докторшу. И я не стала бы его удерживать, честное слово.

* * *

Происходящее было непоправимо и неправильно. Казалось, во все это закралась какая-то ошибка, которою я чувствовала, но никак не могла ухватить и вычленить из этого хаоса, в котором вдруг оказалась. Я словно смотрела кино, где актеры говорили одно, а их дублеры произносили за них совершенно другой текст, но вычислить по губам реальный смысл никак не получалось. Я просидела у маминой постели всю ночь, и это чувство ошибки, ложности всего происходящего только усилилось. Я спала и просыпалась, разминала затекшие руки и ноги, подскакивала, когда мне казалось, что мама пошевелилась, говорила с нею, плакала, обвиняла во всем Андре, а затем просила прощения. Ночь была длинна и наполнена ожиданием, которому не суждено было оправдаться. Мама не шевельнулась, не сказала ни слова, словно ее вообще здесь не было. Я с трудом справлялась с абсурдным желанием начать трясти маму за плечи, пока она не очнется.

– Почему сейчас? – спрашивала я у Андре, качая головой из стороны в сторону. – Почему все это случилось именно сейчас, здесь, во Франции? Я не понимаю, как мы тут оказались, Андре! Мы приехали для того, чтобы сделать простую операцию, приехали к тебе – и посмотри, где находимся теперь!

– Ты считаешь, что вы оказались тут из-за меня? – хмурился Андре.

– Нет, конечно. Просто не знаю, что и думать. Я не способна сейчас что-либо решить. Знаешь, я просто хочу, чтобы мама поехала домой.

– Домой? – вздрогнул Андре. – В Россию?

– В Москву.

– Врачи в России…

– Да, я знаю. Ничем не лучше. Но там она не будет иностранкой без страховки, понимаешь? Там она – звезда, которую знает и любит вся страна. Мне нужно… забрать ее. Ты понимаешь меня?

– Даша, послушай, организовать ее транспортировку в Россию можно, но это совсем не просто. Ее же нельзя просто посадить в самолет. Ты понимаешь это? – Андре пытался убедить меня, а я вырывала из его рук свои пальцы, один за другим, из его жесткой хватки, и отворачивалась в сторону, не давая Андре посмотреть мне в глаза. Я не хотела никого слушать.

– Мама чувствовала, что все кончится плохо. Чувствовала! – сказала я, и слезы брызнули из глаз. – Зачем ей вообще понадобилась эта роль? Если бы не этот французский фильм, она уже давно была бы дома. Слишком быстро ей дали роль. Обычно все растягивается на месяцы: переговоры, пробы, подписание контракта. А тут все решили за несколько дней. И вот она уже снимается, и повсюду эти анонсы. Так не бывает, понимаешь? Не должно быть.

– Но случилось, не правда ли, – пожал плечами Андре. – Что ты хочешь сказать этим, Даша?

– А что, если все это неспроста. Что, если ее пытались убить? Она говорила мне…

– Даша, что за ерунда? Ее не убили, она болеет. Послушай, давай попытаемся сохранять разум. Если бы имелись хоть малейшие подозрения, здесь бы уже была полиция, разве нет? Ну, птица, посмотри на меня! – Андре развернул меня к себе и возмущенно посмотрел в глаза.

– Тогда это какое-то проклятье, – упрямилась я. – Откуда вообще взялся этот продюсер?

– Я познакомил их, – вдруг голос Андре стал жестче. – И что? Какие выводы ты делаешь из этого, птица? Ты в чем-то еще подозреваешь меня? Может, я повинен в том, что у твоей мамы диабет?

– Нет, конечно, – отступила я. Да, говорить такие вещи Андре было глупо и несправедливо. Он привез меня сюда, в Авиньон, заботился обо мне, приносил чай. Но мне нужно было наброситься на кого-то, чтобы хоть ненадолго избавиться от страха, который словно тисками сжал мое горло, – так сильно, что я практически не могла дышать.

– Я рад, что ты это понимаешь.

– Прости меня! Я и сама не знаю, что говорю, – я прижалась к Андре, закрыла глаза и заплакала. Он гладил меня по голове, как неразумное дитя и целовал мои волосы.

– Сейчас я позвоню Марко и все организую.

– Что? Как? – вытаращилась я.

– Поверь, если кто и может организовать перелет с медицинским сопровождением, к тому же быстро, так это Марко. У него есть знакомые.

– Ты действительно поможешь мне? – прошептала я тихо, и Андре молча посмотрел мне в глаза. Он был серьезным и грустным, и я знала, отчего в его взгляде сквозит такое отчаяние. Андре понимал, что я не смогу остаться с ним, теперь уже не смогу.

Он отпустил меня, достал телефон и принялся звонить своему брату. Тот не ответил, и Андре сказал, что Марко перезвонит, нужно только немного подождать.

К полуночи у меня снова поднялась температура, и Андре настоял на том, чтобы меня уложили в постель и дали лекарство. Я сопротивлялась, говоря, что не я – пациентка в этом госпитале, но Андре категорично возразил.

– Если Жанна запишет твое имя в карту, будешь пациенткой. Послушай, только скажи по правде, ведь тебе слишком плохо, чтобы упираться по-настоящему. Просто поспишь, а я буду рядом. Ну?

– Ладно. Только если я усну, а Марко позвонит…

– Я тебя тут же разбужу, – пообещал Андре, нежно улыбаясь. Я подумала – как же я буду жить без него? Лежа на жестких, пропахших хлором простынях, я радовалась тому, что пока нахожусь здесь в качестве пациентки, никто не посмеет задавать мне вопросы, на которые нельзя ответить без того, чтобы не обрушить небо на землю. Мама, мама, как же так! Что, если тебя в самом деле уже нельзя спасти? Я не могла, не хотела верить в это. Сначала пропал Сережа, а теперь мама – на грани смерти. Не слишком ли много бед для нашей семьи? Или это черная полоса? Может, простые совпадения? Что-то говорило мне, что это не так, и, как ни пыталась я противиться этой мысли, она не оставляла меня.

Я, кажется, схожу с ума! Зачем кому-то все это организовывать? И кому? Андре? Нет, он не мог. Не мог, повторила я себе, а затем дернулась и села на кровати.

– Ты почему не спишь? – строго спросил Андре, приподнимаясь на стуле. – Я, кстати, договорился, с утра тебе сделают рентген.

– Зачем? – искренне удивилась я. Выяснилось, что Андре не нравится, как я кашляю. К тому же он, оказывается, притащил одолженный у Жанны стетоскоп. Сопротивления оказались бесполезными, и я была самым тщательным образом обследована, прослушана, простукана и поцелована в нос. Я наблюдала за Андре, пока он занимался своим делом, и еще раз убедилась, что подозревать его в чем бы то ни было не могу. Не могу – и все. Хватит искать связи там, где ее нет и быть не может. Андре на моей стороне, я была уверена в этом. Или, во всяком случае, я рассчитывала на это.

– Скажи мне, она поправится? – спросила я, заматываясь обратно в больничное одеяло. Андре молчал долго, а затем взял стул и подтащил его от стола к моей кровати и сел напротив меня.

– Не думай сейчас об этом. Лучше сосредоточься на том, что мы можем сделать. Мы ведь пойдем до конца, верно? Даже если шансов мало, мы используем их все.

– Ты, правда, поможешь мне уехать? Это, наверное, стоит кучу денег. Я верну тебе все. Просто мне нужно…

– Я все сделаю. И забудь про деньги. В конце концов, я достаточно богат. Ты иногда ведешь себя так, словно не знаешь моего имени и того, как и чем я живу. Правда, ты особо и не интересуешься моей жизнью, – он усмехнулся, но улыбка получилась растерянной.

– Это не так, – сочла нужным обидеться я, хотя Андре был отчасти прав. Когда я была рядом с ним, будто оказывалась на необитаемом острове, потерянном не только в пространстве, но и во времени. Я не думала о будущем и не чувствовала потребности вспоминать прошлое. Только чувство преходящего, почти неуловимого настоящего касалось меня. Я изучила тело Андре, но при этом так мало знала о нем самом.

– Я позвонил в пансион, нас будут ждать завтра утром, – сухо сообщил Андре. – Нужно будет забрать вещи твоей мамы, подписать кое-какие бумаги, а затем можно будет организовать перелет. Я уверен, Марко не откажет. Все будет сделано быстро.

– Ты ведь понимаешь, почему я так поступаю?

– Почему ты бросаешь меня? Понимаю, конечно, – кивнул Андре, но в его глазах читалось неприкрытое обвинение.

– Я не бросаю тебя, нет. Но здесь я не чувствую себя дома. Теперь даже гостем себя не чувствую. Словно попала в какое-то чертово зазеркалье, где с каждым новым поворотом становится только хуже. Андре…

– Ты не бросаешь меня, но ты и не вернешься, – пробормотал он.

– Разве я нужна тебе по-настоящему? Ты меня просто придумал, Андре, а я пустая, не такая, какой ты меня видишь. Ничего особенного во мне нет. Таких, как я, миллионы.

– Не смей говорить так! – Андре побледнел. – Если ты не любишь себя, это не значит, что я не могу любить тебя. Ты нужна мне, Даша. Я не знаю, как тебе объяснить. Это невозможно выразить словами. Знаешь, я только теперь понял, что значит хотеть быть с кем-то всегда – и в радости, и в горе.

– Горя уже слишком много, – прошептала я.

– Да. И оно стоит между нами стеной. Я впервые испытываю подобные чувства к женщине и хочу сделать тебя счастливой, Даша. А вместо этого сижу рядом с тобой около постели твоей матери в больнице. Боюсь, что ты поставишь на мне крест, потому что это я пустой. Ведь я всегда плыл по течению. Нет, не перебивай меня, – Андре поднял вверх руку и посмотрел на меня с отчаянием во взгляде. – Ведь я просто живу, порхая с вечеринки на вечеринку, ищу все новые способы потешить себя, пощекотать нервы, почувствовать что-нибудь эдакое. То, чем я жил раньше – сплошная пустота и нагота, которая уже не возбуждает.

– Ты наговариваешь на себя!

– Нет. Вовсе нет. Просто ты не знаешь меня. Кто-то скажет, что я помогаю людям, но я-то знаю, что мне просто интересно бросать вызов природе. Я делаю это каждый раз, когда оперирую кого-то, кто пострадал в аварии, и возвращаю то, что отняла судьба. Переломанные лицевые кости, разорванные мышцы, поврежденные нервные окончания. Это – как игра в шахматы с небесами, когда любыми способами пытаешься переиграть Всевышнего и вернуть прежнее лицо мужчине или от рождения изуродованной женщине с заячьей губой.

– Ничего себе, – поразилась я, впервые осознав всю важность его работы.

– Удивляешься тому, что я не только губы увеличиваю, да? Только не смотри на меня, как на героя. Сострадание тут ни при чем, поверь. Сострадание, любовь, вера в будущее – все это никогда не было для меня чем-то важным. Я хотел только, чтобы кружилась карусель жизни. Ты не знаешь обо мне и десятой доли. Пустые связи, встречи, с которых уходят по трое, по четверо, чтобы найти дно у пропасти. Я болтаюсь в ней, пока будто сквозь песочные часы утекает бесплодно проведенное время. Я никогда никого не любил. Я думал, что это хорошо, что это делает меня свободным, но, на самом деле, это делало меня пустым.

– Ты пытаешься напугать меня? – Я тихо улыбнулась одними уголками губ, а Андре слегка тряхнул головой, стараясь сосредоточиться, не потеряв мысль.

– Я пытаюсь объяснить тебе. Уезжай – но вернись. Без тебя я пропаду.

– Я не хочу, чтобы ты пропал, – тихо произнесла я, и мое сердце застучало от щемящей нежности. Может ли все это быть правдой?

– Или… или я приеду к тебе.

– Куда? В Россию? – изумилась я. – Ты серьезно?

– С тобой все и всегда серьезно. Я не могу представить свою жизнь без тебя, не хочу жить по-прежнему. Ты для меня как живая вода, которой я никак не могу напиться. Я боюсь потерять тебя, понимаешь? Боюсь, что ты разлюбишь меня. Ты должна вернуться – как в сказке про цветочек. Аленький, да? Я в детстве видел русский мультфильм.

– Значит, ты мое чудовище? – улыбнулась я.

– Это настоящее, Даша.

– Если это настоящее, оно не исчезнет. Тогда чего ты так боишься?

– Я не знаю, – Андре встал и подошел ко мне. Он сбросил кроссовки и лег рядом со мной поверх одеяла. – Иногда мне кажется, будто все мы застряли в паутине: в ней тесно и противно, невозможно ничего разобрать, не получается даже обернуться и увидеть, кто стоит за спиной. Когда ты рядом, страха нет и в помине. Мне вдруг открываются простые вещи, такие ясные, но совершенно новые для меня. Я вдруг понимаю, что жизнь быстротечна и что истинное счастье – быть рядом с человеком, которого любишь. Так здорово лежать с тобой вдвоем на полу в моей квартире и глядеть на огонь, смотреть, как ты дразнишься, смеешься над моими глупыми шутками. А однажды я представил тебя беременной, и стало так хорошо на душе.

– Что? – ахнула я. – Беременной?

– Да, как ты – пухленькая, с округлым животом – злишься и требуешь клубники посреди зимы. И я понял, что это было бы самой большой радостью, несравнимой ни с какими вечеринками – ты, я и наш ребенок. Вот это и есть настоящая жизнь: каждое утро просыпаться рядом, вместе встречать старость, воспитывать внуков. Кажется, эту мечту так просто осуществить, а, выходит, сделать что-то простое иногда очень сложно.

– Между прочим, ты сейчас озвучил стандартную мечту старшеклассницы, которая недавно начала носить лифчик.

– Возможно. Но это не меняет того факта, что ты уезжаешь, и что, скорее всего, не вернешься. А я ничего не могу с этим поделать. Бессилен, совершенно бессилен! – И Андре провел ладонью по моим волосам.

– Я выйду за тебя замуж, Андре, – сказала я вдруг, и это прозвучало неожиданно даже для меня. Тихо-тихо, будто надеясь, что он не услышит. – Выйду за тебя.

– Что? – ахнул он. Ты это серьезно? Или дразнишь меня?

– Я выйду за тебя, если ты сам не передумаешь. Я ведь люблю тебя.

– Передумаю? – воскликнул Андре, а затем вскочил и принялся натягивать кроссовки. Я закрыла глаза. – Передумаю? Открой глаза, птица. Не шути такими вещами! Между прочим, знаешь ли ты, что наша дорогая во всех смыслах Жанна Девеню….

– Кто-кто? – рассмеялась я.

– Жанна Девеню, докторша в очках, – сказал Андре, целуя мое лицо. – Она облечена властью женить людей. Ага, не знала? Как же, передумаю! Да она может поженить нас прямо сейчас, если на то пошло. Ты ведь не шутишь?

– Ты с ума сошел? Как мы можем пожениться прямо сейчас? И зачем?

– А вдруг ты передумаешь?

– Так-то ты доверяешь мне, – усмехнулась я.

– Как и ты – мне! – ответил он.

– А еще хочешь, чтобы я стала твоей женой. Строить семейные отношения нужно на доверии, разве нет? – рассмеялась я. – Успокойся, Андре. Не надо жениться под покровом ночи в больнице. Я сказала, что стану твоей – значит, стану. Я сама не представляю своей жизни без тебя. Мне только нужно привести все в порядок, понимаешь?

– Почему я никак не могу поверить в то, что все это правда? Так, значит, да? Повтори!

– Да! Я согласна выйти за тебя замуж. Мы можем обойтись и без свадьбы. Как захочешь. Понимаешь, я ведь твоя. Пусть только все наладится. Мама поправится, и я вернусь. Или ты приедешь ко мне. Мы поженимся, и все будет в порядке. Поверь мне. Нужно только время.

– Я верю тебе, – кивнул Андре и положил голову на подушку. Мы лежали и смотрели друг на друга, и таяли от теплой, ненавязчивой нежности. Я произносила мысленно – он будет моим мужем, и волна счастья прокатывалась по моему телу, от кончиков ступней до корней волос.

Через полчаса нам позвонил Марко.

* * *

Я не думала, что Андре так поступит, но новость о нашей помолвке была первой, о чем он рассказал Марко. Кажется, если бы была возможность объявить об этом всему миру, выступив с официальным сообщением на Ассамблее ООН, он бы тут же воспользовался ей. Стоял бы за трибуной около большого микрофона на подставке и с серьезным видом докладывал: «Мы поженимся, и это решено». Под бурные аплодисменты.

Мне самой не до конца верилось, что все происходящее – реальность, а Андре спешил сообщить об этом если не всему свету, то, по крайней мере, своему любимому брату. Я пыталась предугадать реакцию всегда спокойного и невозмутимого Марко. Сказав Андре, что выйду за него замуж, я хотела, чтобы с его лица ушло это выражение отчаяния, отрешенности и покорности судьбе. Это был лучший способ доказать, что я не убегаю от него, а просто хочу позаботиться о моей несчастной матери.

Теперь приходилось платить по счетам. Разговаривая по телефону на громкой связи, Андре улыбался и кивал. Марко вежливо поздравил нас обоих, заметив, что с самого начала понял: между нами что-то есть. Он воспринял новость достаточно хорошо, если учесть, что буквально на днях пытался не допустить шантажа и обвинений в адрес Андре с моей стороны. В реакции Марко на «новость дня» чувствовались воспитание, такт и выдержка. Ясно было, что свое неодобрение он оставил до более подходящего момента. А пока делал вид, что принимает все за чистую монету, хотя было понятно, что он ошеломлен и потрясен.

Я с опозданием поняла, что эта новость застанет неподготовленными всех членов семьи Робенов, и очень остро вдруг осознала, что если я достаточно немногое знаю о своем женихе и его жизни, то о его семье я не знаю вообще ничего. Что-то говорила мне мама, но разве я слушала? В одно ухо влетело, в другое вылетело. Мне тогда это было неинтересно, мою голову заполняли мысли только о том, что еще придумает и сделает со мной Андре. Теперь я вдруг вспомнила Габриэль – красивую, статную женщину с гордой посадкой головы, ухоженными руками, всегда вежливо улыбающуюся. Что она сделает, когда до нее дойдет наша новость? Решит, что Андре сошел с ума? Обвинит меня в злонамеренности и потребует, чтобы я убралась? Подумает, что я уже беременна и будет настаивать на ДНК-анализе? Может, что-то еще более унизительное и ужасное? Отчего-то единственное, что не пришло мне на ум, это что потомственная аристократка, живущая в большом особняке в центре Парижа, примет меня с распростертыми объятиями, как дочь, которой у нее никогда не было. Нет, скорее это будет выглядеть так: Марко позвонит своей матери или даже специально заедет к ней с утра, чтобы не сообщать ничего по телефону. Он приедет, когда она будет пить свой утренний кофе, и скажет ей:

– Ты знаешь, звонил Андре. Он женится на Даша́, – и Габриэль обернется, нахмурится и спросит:

– Женится? В каком смысле? На ком?

– На Даша́. На той русской, что была у тебя в доме, на приеме.

– На русской? Я не помню никаких русских, – скажет Габриэль, потому что, и в самом деле, откуда бы ей нас помнить. Мы были у нее в доме один раз, затерянные среди множества гостей – кажется, в тот день пришла половина Париже, его лучшая часть. Мы были представлены – и только. С чего бы ей меня запоминать. А потом, когда Марко оживит события в памяти своей матери, она добавит, что все это какая-то чушь. Он молча покачает головой, а Габриэль застынет и побледнеет, позабудет про белоснежный фарфоровый кофейник в руках, и кофе прольется на белоснежную скатерть.

– Ты уверен, что сможешь найти самолет? – спросил Андре, и я вынырнула из клокочущего вулкана моих сомнений, прислушиваясь к разговору. – Да, я знаю про тот частный самолет, но он подойдет для перевозки человека в коме? Да, ей нужно сопровождение врача, конечно. Это было бы идеально. Что? Да, я думаю, да.

– Что он говорит? – забеспокоилась я, и Андре снова переключил телефон на громкую связь. Голос Марко прорывался сквозь шум и шорохи помех.

– Нужно будет время на то, чтобы подготовить все бумаги. Ты уверен, что мама твоей Даша́ получает надлежащий уход? Мы могли бы прислать в Авиньон частного врача.

– Да, давай сделаем это.

– Зачем? – удивилась я, но Андре только шикнул на меня.

– Я сейчас же пойду и все выясню, и вышлю тебе все документы.

– Спроси свою невесту, сможет ли врач с русской стороны встретить самолет и принять пациента прямо в аэропорту. Боюсь, наш врач не сможет сопровождать мадам Синица на территории России, – Андре перевел взгляд на меня, и мои глаза расширились от ужаса. Я понятия не имела, что именно буду делать в Москве, я действовала больше под влиянием импульса, не думая, что все можно организовать со скоростью света.

– Я найду кого-нибудь. Мне нужно позвонить. Шурочка… мамина подруга, она знает, кто лечит маму. Мы все устроим.

– Вот и отлично. Тогда за дело, господа, – с важностью произнес Марко, и я почувствовала теплую волну благодарности. Хорошо, когда есть такие возможности, но еще лучше, когда они сосредоточены в руках мужчин, которые готовы тебе помочь.

– Марко, спасибо тебе большое, братец лис. Правда, я понимаю, каким странным все это, должно быть, кажется тебе.

– После нашей милейшей посиделки в кафе? Значит, ты больше не считаешь свою Даша́ опасной? – выпалил Марко, словно забыв, что я его прекрасно слышу. Я кашлянула, и он тут же замолчал. Затем продолжил тем же спокойным тоном. – Рад тому, что и вы, Даша́, не считаете моего брата убийцей. И он тихо рассмеялся, давая нам повод присоединиться к нему и сделать вид, что весь этот разговор не более чем шутка. И мы этой возможностью немедленно воспользовались.

– Что нам делать сейчас, Марко? Даша тоже нуждается в отдыхе.

– Что случилось?

– Она кашляет, у нее была высокая температура.

– Ничего страшного! – попыталась возразить я.

– Она сильно простудилась. Знаешь, Марко, нежным девушкам не идет на пользу стоять под проливным дождем.

– О! – только и воскликнул брат Андре. – Тогда я попрошу, чтобы наш врач осмотрел и вас, Даша́.

– Нет-нет-нет, – затараторила я, размахивая руками. – Не надо меня осматривать. Хватит!

– Нет, не хватит, – отрезал Андре и отвернулся, давая понять, что вопросы наблюдения за моим здоровьем находятся в его компетенции. – Мы уже идем на рентген, и я за то, чтобы ее осмотрели. Ты же понимаешь, простуда – не моя специализация.

– Ты больше по части пришивания носов, – хмыкнул Марко. – Вы не боитесь, Даша, того, с какой легкостью ваш будущий супруг расправляется с дефектами божественной работы? Лично мне, даже когда я просто смотрю на кровь, становится плохо. Физически плохо, понимаете?

– То же самое происходит со мной, когда я вижу все твои тома законодательных книг и все эти политические и экономические фолианты, в которых я и слова не разберу.

– Да уж, ты никогда не был поклонником юриспруденции, – поддел брата Марко. – А ведь мама хотела, чтобы ты стал президентом Франции.

– Боже, храни Францию, – пробормотала я, и оба брата, не сговариваясь, расхохотались в голос.

– Ладно, господа soon-to-be-married[2], – добавил Марко по-английски. – Мне еще нужно уточнить море вопросов по перелету. Ну и задачку вы мне задали! А нельзя позволить вашей маме долечиться во Франции? Мы бы перевели ее в Парижскую клинику.

– Нет, – крикнула я раньше, чем Марко успел закончить фразу. – Пожалуйста, давайте отвезем маму домой.

– Марко, а нельзя ли мне полететь вместе с Дашей? – спросил Андре, и Марко замолчал на некоторое время.

– Это будет непросто, Андре, – ответил он после долгой паузы. – И на сей раз под словом непросто я имею в виду невозможно, уж прости. У Франции и России визовые отношения, а у тебя нет даже заграничного паспорта, насколько я знаю. Ты же дальше французских нудистских пляжей не выезжаешь. Даже если удастся сделать паспорт быстро, уйдет не менее трех дней, чтобы сделать визу – это если вообще получится найти такие каналы.

– Если бы я знал, давно бы уже сделал русский паспорт, – проворчал Андре, и тут же поймал мой изумленный взгляд. – Что? Нет, только не говори, что ты забыла о том, что мой отец из Москвы. Конечно, я давно мог бы… Я могу прилететь и чуть позже, да?

Потом Андре потащил меня на рентген, несмотря на все мои возражения – уже на правах моего жениха. Кажется, ему доставляло наслаждение произносить такие фразы, как «моя невеста», «ты моя будущая жена и потому должна…». Я прислушивалась, примеряя эти слова к себе как новое платье, в котором чувствовала себя странно и непривычно. Рентген ничего страшного не выявил, к тому же после всех тех препаратов, которыми меня потчевал мой жених, высокая температура спала, и к утру я чувствовала себя совершенно нормально, если не считать легкой слабости.

– Тебе нужно раздобыть какой-нибудь еды. Только после того, как ты поешь, я поверю, что тебе стало лучше, – сказал Андре, когда больница стала оживать после ночного забытья. Медсестры раскатывали по коридорам тележки с лекарствами, выдавая пациентам таблетки. Мимо палаты реанимации то и дело сновали люди в белых халатах, на каталках привозили новых пациентов. К семи утра к нам зашла Жанна, сообщив, что ее смена почти закончилась и что она передала дела своему коллеге из дневной смены.

– Мне неудобно вам это говорить, но вы пробыли в реанимации всю ночь, – заявила вдруг она. – Я не стала вам мешать, потому что вы и сами не в порядке.

– Я в порядке, – упрямо возразила я. Жанна остановилась и несколько оторопело посмотрела на меня, а затем продолжила.

– Тем более. Наши правила не позволяют находиться с пациентом в палате в течение такого длительного времени. Жизни вашей мамы ничто не угрожает…

– Вы уверены? – едко и зло спросила я. – Вчера, после некоторых ваших вопросов, мне так не показалось.

– Это только формальность. Никто не собирался… – докторша осеклась и сжала губы. – Просим вас покинуть отделение, пока не придут бумаги на перевод. Вы ведь забираете у нас пациента? Нам уже сообщили.

– Да, забираем, – бросила я, отблагодарив про себя Марко за оперативность. У меня не было брата, и теперь я поняла, как это здорово, когда есть родной человек, готовый помочь. Впрочем, многие мамины ухажеры по возрасту вполне годились мне в братья. К примеру, Кузьма. Я вдруг вспомнила, что никому еще не сказала о том, что произошло здесь, во Франции. Может быть, Кузьма в Москве с ума сходит от тревоги? Хотя, кого я смешу? Он беспокоится только в том случае, если на его загорелом холеном лице появляется подобие морщинки. Вот тогда он бьет в колокола.

– Я хочу остаться с мамой, – уперлась я, но Андре мягко положил руку поверх моей.

– Нам все равно нужно забрать вещи твоей мамы, – сказал он и выразительно посмотрел на меня. Нехотя я кивнула. Мне не хотелось уходить из больницы, хотя я прекрасно понимала, что ничем не могу помочь. Сейчас все в руках Марко.

– Ладно, пойдем, – Андре повел меня к выходу.

– Подожди, – попросила я. Подойдя к маме, я взяла ее за руку и прижала ее ладонь к щеке. – Мамочка, ты держись, ладно? Скоро мы отправимся домой. Обещаю!

* * *

Пансион, где жила мама, оказался довольно далеко от больницы – мы добирались до него больше получаса. Дальний пригород был похоже на участвующую в исторической реконструкции деревню. Франция – прямо как машина времени, и на сей раз мы плутали по закоулкам Средневековья, сверяясь с картой. Я все время ждала, как из-за поворота на нас вылетит рыцарь на гнедом коне, из ноздрей которого вырываются клубы пара. Однако ощущение того, что мы приехали в сельскую местность, пропало, стоило нам выбраться на центральные улочки городка, туда, где находилась маленькая площадь с ратушей. Множество затейливо переплетенных между собой тихих улочек явно не были предназначены для автомобилей. Только для упомянутых коней.

– Может, прогуляемся? – спросила я, очарованная этим местом, названия которого не запомнила, но Андре тут же нахмурился.

– Совсем недавно у тебя был жар, – проворчал он, глядя на то, как я покорно складываю ладони вместе в умоляющий жест.

– Пожалуйста, пожалуйста, тут так красиво!

– Не понимаю, что красивого ты здесь нашла, – пожал плечами Андре, попросив таксиста высадить нас на площади. – Имей в виду, если у тебя снова поднимется температура, я тебя накажу.

– Накажешь? – присвистнула я, давая понять, что не имею ничего против. Солнце Прованса было теплым, но не жарило, и я почувствовала себя удивительно уютно, неспешно прогуливаясь между старыми, очаровательного вида домами по узким улочкам, вымощенным брусчаткой, которые расходились в стороны, как зубчики вилки. По пути нам встречались и небольшие магазинчики с низенькими дверцами.

– Нет, в самом деле, тебя не тронул Париж, но нравится эта глухомань? – пораженно наблюдал за мной Андре. На моих губах играла детская улыбка. Я рассматривала витрину, из-за стекла которой круглощекая кукла в фартуке протягивала мне пластмассовое мороженое.

– О, этот твой Париж, начищенный до блеска, набитый сувенирами на продажу, уже не раз указал мне, где мое место, – пожала плечами я.

– Твое место рядом со мной, – заметил Андре.

– Серьезно? Расскажи мне про нудистские пляжи, о которых упомянул твой брат, – усмехнулась я. – Там я тоже буду рядом с тобой?

– Значит, все-таки услышала, – вздохнул Андре. – А я-то наивно полагал, что ты это упустила.

– О, поверь, теперь я стараюсь держать ухо востро, когда дело касается тебя.

– Что ж, птица, тогда отвечу – да, конечно, – и взгляд Андре потемнел, став вызывающе откровенным. – Мы обязательно поедем туда, и будем делать то, отчего твои прекрасные щечки вмиг покраснеют. Я ведь знаю один аленький цветочек – прямо между твоих ножек.

– Андре! – воскликнула я и испуганно оглянулась, будто кто-то в этом сонном городке мог подслушать и понять нашу русскую речь.

– Значит, тебе нравится провинциальная жизнь? Может, купим здесь дом и переедем? – предложил Андре самым невинным тоном, словно секунду назад не он обжег меня непристойной речью. Такой возбуждающей, что я невольно сжала бедра, чтобы не думать об «аленьком цветке».

– Здрасьте – приехали, – всплеснула руками я. – То он собирается выставлять меня всем и каждому на нудистских пляжах, то хочет переехать в мою любимую глушь. Ты переменчив, как московская погода.

– А это значит, что жизнь со мной не будет скучной, – улыбнулся Андре, притягивая меня к себе. Он прикоснулся губами к моему виску, нежно, еле-еле, словно боясь причинить мне боль поцелуем, но я знала, что это только игра и хрупкий баланс будет разрушен, уступив место контрасту между нежностью его поцелуев и жестокостью его рук. Я чуть отвернулась вбок и провела губами по шее Андре, заметив, как тут же напряглось все его тело, а руки сжали меня сильнее.

– Мы на улице, – напомнила я, будто без моих слов Андре мог и не заметить этого досадного факта.

– Да? Но мы почти пришли, – заверил меня он, отчего я только вытаращилась и покрутила пальцем у виска.

– Мы идем в номер к моей матери.

– Мы идем в номер в отеле, – поправил меня Андре, ускоряя шаг. Он улыбался и что-то насвистывал себе под нос.

– Ты совершенно невозможен. Ты же не можешь думать о…

– Я все могу, милая моя птичка. И сделаю. Ну что, не передумала еще выйти за меня замуж?

– Не-а, – я замотала головой, а затем показала Андре язык. Мамин пансион оказался почти в центре города – трехэтажное здание в окружении двухэтажных, каковыми были здесь почти все дома. Узенькие окошки, низкий вход, ставни из старого, крашеного в голубой цвет дерева, – вроде бы ничего особенного, и все же я сразу поняла, что именно так понравилось моей матери, что удерживало ее в этом месте помимо роли, невесть как доставшейся ей в фильме. Это место – другая жизнь, и здесь можно забыть о том, кем ты была, и представить себя кем угодно – от потерявшей память дочери французского короля до любовницы аптекаря, попавшей в сложное положение, из которого она надеется выбраться не раньше, чем через девять месяцев.

– Доброе утро! – поприветствовала нас пожилая краснощекая владелица пансиона, чем-то напомнившая мне куклу из витрины мороженщика. – Чем могу помочь? Вы туристы?

– Мы… нет, – я вздохнула и посмотрела на Андре.

– Мы приехали, чтобы рассчитаться и забрать вещи актрисы, которую вчера увезли в больницу. Меня зовут Андре, а это – Даша, дочь мадам Синицы.

– Ох, бедная, бедная мадам, – зацокала хозяйка. – Какая жалость! Никто и подумать не мог, она казалась такой здоровой женщиной. Надеюсь, у нее все в порядке?

– Она находится на лечении, спасибо, – Андре не стал вдаваться в подробности происходящего, и я была благодарна ему за это. Зачем было оставлять о маме такую память? Пусть запомнят ее с присущим ей царственным ореолом.

– Я не видела, что случилось, но говорят, ее нашли прямо на полу. Такой кошмар! Хорошо, что все обошлось. Мы так переживали. Знаете, ее номер расположен в другой части здания, там отдельный вход с торца, все через него и ходят обычно, хотя тут у нас и кафе, и автоматы. Утром мы подаем завтрак, а днем – обед. Правда, иногда кинокомпания просит организовать доставку обедов на съемочную площадку. Тогда мы упаковываем все в пластиковые коробки. Коробки органические, так что от них нет никакого вреда. Ведь сегодня все беспокоятся об экологии. В нашей глуши за экологию никогда не волновались, она всегда была замечательной. А какая тут растет капуста! У нас неподалеку есть маленькая ферма, где мы закупаем овощи, ягоды и фрукты. Все – местного производства. Многие актеры обращают на это внимание – но не мадам Синица. Впрочем, она тоже всегда разборчива в еде. Ничего не попишешь, для актрисы внешний вид весьма важен. Жаль, что съемки почти закончились. Зимой у нас тут, знаете ли, затишье.

– М-м-м, – вставил Андре, как только краснощекая дама все-таки сделала вдох.

– Да, затишье, – продолжила она, не обратив никакого внимания на наши лица, выражающие явное нетерпение. Хозяйка склонилась над столиком с ящиками, достала ключи и пошла куда-то, ожидая, что мы просто последуем за ней, не задавая никаких вопросов. Но я не могла молчать.

– Скажите, а кто же ее нашел?

– О, это была Лора, – воскликнула та, словно я была обязана знать, кто эта чертова Лора. Я склонила голову и посмотрела вопросительно. Хозяйка вдруг зафыркала. – Ой, эта Лора – ходячая проблема. Она молода и думает, что вырвется на наши экраны, если переспит со всеми, с кем только можно. Говорят ведь, что путь на экран лежит через диван. Только не поймите меня превратно, я, боже упаси, не имею ничего в виду, ваша мама – женщина уважаемая, к тому же в возрасте. А Лора только и гасает, никогда не знаешь, в котором часу ее принесет обратно. А ведь у нас не Париж, знаете ли, и даже не Авиньон, у нас по ночам все честные люди спят. Но то ведь честные!

За разговором мы пересекли дом, поднялись по лестнице, завернули по коридору и оказались около двери в мамин номер. Суровое, непредсказуемое стечение обстоятельств – ее комната располагалась в самом дальнем конце, дверь выходила на вторую лестницу, и все остальные номера этого крыла оставались за углом. Неудивительно, что никто ничего не заметил – комната совершенно отрезана от остальных. Уверена, мама обрадовалась, когда ей досталось такое сокровище, она всегда была помешана на приватности. Ох, мама, мама!

– Значит, Лора нашла ее? – повторил за хозяйкой Андре. – Во сколько? Не знаете?

– Почему не знаю? – почти оскорбилась та. – Знаю. В полночь!

– В полночь? – вздрогнула я.

– Говорю же вам, Лора приходит черти когда, а у вашей мамы горел свет. Вот, я отдам вам этот ключ.

– Зачем?

– Когда будете съезжать, сдадите на стойку около кафе.

– Но мы… только рассчитаться, – удивилась я.

Хозяйка несколько мгновений раздумывала над моими словами, явно пытаясь как-то решить возникший у нее вопрос. Затем она обиженно пожала плечами.

– Я-то думала, вы останетесь до выздоровления вашей мамы. У нас номера очень удобные, чистые. Я комнату уже подготовила. А рассчитываться не надо, киностудия уже все оплатила до следующей недели. Я же говорила. Завтрак и обед включены.

– Ясно, – кивнул Андре, и хозяйка перевела взгляд на него, надеясь, что он передумает. – Значит, мы можем переночевать тут сегодня? Завтра, боюсь, нам нужно будет уехать в любом случае. Мы перевозим Дашину маму из Авиньона.

– Значит, вам нужно будет вернуть остаток денег? – поджала губы хозяйка, но, узнав, что остаток за номер нас не интересует, оживилась и ушла, улыбаясь и бормоча что-то себе под нос. Она напомнила мне Шурочку, которая говорила без умолку, даже когда слушать ее было некому, кроме моего кота.

Мы остались одни в темноватой, но относительно просторной комнате с двумя окнами, каждое из которых было узким, как башенная бойница. Здесь даже мебель была старинной, но не начищенной и отреставрированной, как это бывает в домах аристократов и богачей. Потрескавшаяся, миллион раз перекрашенная, но добротная, сделанная из тяжелого дерева. Большая кровать с высокой периной была завалена множеством подушек. Хозяйка не соврала, когда говорила, что привела комнату в порядок. Все было чистым, расставлено и разложено по своим местам – в кувшине на столе стояли цветы, на постели были аккуратно расстелены покрывала. Кроме содержимого шкафов, ничто не выдавало того факта, что эта комната недавно была обитаема. Мамины платья, костюмы, теплые вещи, книги, косметика, бумаги и пакетики с самым непредсказуемым содержимым – все было аккуратно разложено в старинном резном шкафу на ножках, с зеркалом посередине. В углу прихожей, за раздвижными дверцами скрывались мамины чемоданы. На столике около телевизора – да, он был тут, хотя и смотрелся скорее нелепо в этой обстановке – лежал мамин телефон. Я нажала на пару кнопок, проверяя вызовы, но, к сожалению, не знала людей, с которыми она общалась. По большей части в списке были французские имена, но среди них я заметила и несколько звонков от Шурочки.

– Что скажешь? – спросил Андре. – Переночуем здесь, раз уж все так сложилось? Неплохой номер.

– Почему мы не можем вернуться в больницу? – спросила я больше из упрямства, потому как, признаться честно, устала и тоже не хотела покидать этого уютного местечка.

– Мы позвоним в больницу и узнаем, как там дела. Нам нужно дождаться инструкций от Марко. Впрочем, если ты настаиваешь….

– Я не настаиваю. Ты уверен, что до завтра Марко все успеет?

– О, ты плохо знаешь моего брата. Когда он за что-то берется, делает это даже лучше, чем можно ожидать. Все будет улажено, не сомневайся, – заверил меня Андре, помогая снять рюкзак. Я со вздохом кивнула и бросила взгляд на дверь расположенную напротив окна. Наверное, это ванная комната. Я могла бы принять душ. Конечно, если мой ворчливый жених мне позволит. Жених! Ох ты!

– Давай поступим так, – предложил Андре, загадочно улыбаясь. – Ты располагайся, отдыхай. Просмотри и начни собирать мамины вещи, если будут силы. Позвони своей Шурочке, а я пока раздобуду нам что-нибудь поесть. Идет?

– Идет, – улыбнулась я, не заподозрив в его интонации никакого подвоха. Андре подошел ближе и притянул меня к себе. Взяв мое лицо в ладони, он поцеловал меня в губы. Этот глубокий, властный поцелуй говорил о многом.

– Ты моя, да? – спросил он, и я, рассмеявшись, шутя оттолкнула его. Он вышел, оставив меня одну. Я просидела на краешке кровати минут десять, собираясь с мыслями, а больше просто слушая тишину. Потом приняла душ, пытаясь максимально оттянуть момент звонка Шурочке, но отвертеться от этого было невозможно. И я набрала ее номер.

* * *

Разговор с Шурочкой измотал меня больше, чем я ожидала и была готова к нему. Хотя к чему можно быть готовой в моей ситуации? Все, рассказанное мною, стало для нее шоком. Ее «мы же разговаривали только вчера», «она же хорошо себя чувствовала» и «что же теперь будет» вернули меня к той реальности, из которой мне удалось выскользнуть, гуляя по улицам пригорода, – в пучину отчаяния. Я уже не знала, правильно ли поступаю, решив отправиться с мамой в Москву. Шурочкина растерянность заставила меня понять, что моя слепая уверенность в том, что дома и стены лечат, не основана ни на чем. Какие конкретно стены и кто будет лечить – эти вопросы так и остались без ответа, Шурочка только причитала и срывалась на плач, в чем я ее, безусловно, поддерживала. В конце концов разрыдалась и я, так что Андре, вернувшийся в этот драматический для нас момент, застал меня, как он выразился, в совершенно неприемлемом состоянии.

– Что же это такое! – всплеснул он руками, вынимая у меня из рук телефон. – Невозможно тебя оставить. Алло! Алло, Шура? Она отключила связь.

– Она не знает… что… делать, – всхлипывала я, и Андре отошел, чтобы налить мне воды. Он напоил меня, а затем отвел умываться.

– У тебя мокрые волосы, – заметил он, вытирая мне полотенцем лицо. – Тебе не холодно? Температура не поднялась, как чувствуешь себя?

– Ты слышишь, Андре? Шурочка не знает, что делать. Я – тоже. У мамы есть доктор, у которого она наблюдается, но ведь он не из больницы. Она сказала, что позвонит ему, но все это – сопровождение, перелет – так сложно. Не знаю, может, я подвергаю маму риску? Господи, как же тяжело! Я совсем не умею принимать решений.

– Ничего, ничего, тише. Все нормально. У тебя есть я, верно? – Андре вдруг подхватил меня на руки, вынес из ванны и уложил на постель, сбросив большую часть подушек на пол.

– У меня есть ты, – кивнула я. – До сих пор не могу поверить в это. Что мне делать, Андре? Ты считаешь, я не должна уезжать? Думаешь, маме тут будет лучше?

– Ш-ш-ш, давай-ка мы тебя разденем и устроим поудобнее. Тебе точно тепло?

– Думаешь, мне нужно зажариться, чтобы выздороветь? – улыбнулась я грустно. – Я совершенно запуталась. И… хочу домой.

– Да, да, моя синичка, ты поедешь домой. Я знаю, это не самое разумное, но ты же и научила меня этому – разумное не обязательно лучшее. Ты хочешь домой. Я позабочусь обо всем. Я позвонил в больницу, твоя мама в порядке, состояние стабильное, что в нашем случае уже хорошо. Сейчас я позвоню своему отцу, и мы найдем врача для твоей мамы.

– Отцу? – сквозь слезы улыбнулась я. – Вся твоя семья будет ненавидеть меня, я приношу тебе одни только проблемы.

– Ты что такое говоришь? – возмутился Андре. – Немедленно прекрати, не то я…

– Что? – усмехнулась я. – Накажешь меня? Нет такого наказания, от которого мне могло бы стать хуже, чем сейчас.

– Тогда я накажу тебя так, что тебе станет лучше, – рассмеялся Андре в ответ. Какое же красивое у него лицо! Обычно серьезное, оно загоралось как небесная звезда, когда он улыбался. Это нечасто случалось, и сейчас от его улыбки мне вдруг стало немного легче. Андре стащил с меня уже осточертевшую водолазку, потянулся за одеялом и намотал мне его на плечи.

– Ты хочешь уложить меня спать? – удивилась я и зло сощурила глаза. Андре, кажется, даже не заметил этого.

– Именно! – кивнул он, стаскивая с меня джинсы, но я вывернулась у него из рук.

– А ты? – спросила я, и Андре посмотрел на меня, как на уставшего, капризного ребенка.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Ты не знаешь, что мне нужно! Мне нужно, чтобы это ужасное ожидание беды ушло, я от него с ума схожу. От этого и болею, а не от какого-то дурацкого летнего дождя, – раздраженно бросила я. – Хочу, чтобы моя жизнь снова стала нормальной. Чтобы, вставая утром, я знала, где буду находиться вечером. Чтобы как раньше могла кормить кота, читать книги, переводить, и, зная, какими средствами располагаю, жить на них.

– Получается, я разрушил твой образ жизни, – произнес Андре расстроенно.

– Да! – воскликнула я в страшном возмущении. – А после того, как все это летит в тартарары, ты говоришь, что мне нужно лечь спать. Одной! Да я лучше пойду гулять по городу. Не хочу я спать. И не смогу. Опять будут сниться эти кошмары.

– Кошмары? – нахмурился Андре. – Я не знал. Тебе снятся кошмары?

– Только когда тебя нет рядом, – проворчала я, потянувшись за водолазкой, будь она неладна. Руки дрожали, я злилась, как черт, а может быть, весь этот ужас, стресс пережитого дня, последних недель нашли выход в такой странной форме. Я уже почти натянула водолазку, как вдруг почувствовала, что Андре крепко схватил меня за запястья. Лицо осталось закрыто, и я не видела Андре, но почувствовала, что хватила через край, – теперь он тоже был взбешен.

– В таком случае, я буду рядом, – сказал он, но голос его прозвучал с суровыми нотками. А еще с еле заметной примесью восторга, который он попытался скрыть. Мне было тяжело дышать из-за водолазки и неудобно стоять в таком положении, поэтому я дернулась, пытаясь вырваться, но Андре только крепче сжал мои руки, повалил меня на кровать и уселся сверху, обхватив меня ногами.

– Ты плохо ведешь себя, – сказал он притворно холодным тоном. – Очень плохо, птица. Я недоволен тобой. Ты вырываешься, постоянно пытаешься сбежать от меня. Ты права, я слишком мягок с тобой.

– Такого я не говорила, – выкрикнула я.

– Ты слишком много говоришь, – процедил он. – Надо что-то с этим делать. Ну-ка, тише! – Андре продолжал удерживать меня одной рукой, а другой провел по рту, пальцами поверх водолазки. Я не удержалась и попыталась укусить его через ткань.

– Ах, так! – воскликнул он и на несколько секунд затих, продолжая удерживать меня одной свободной рукой и производя какую-то возню на кровати. Я почувствовала, как Андре трясет чем-то большим, но не тяжелым. Он вдруг просунул свою руку под водолазку. Оказалось, что Андре держал в руке наволочку от подушки, которую явно вознамерился запихнуть мне в рот, чтобы я замолчала. Отворачиваясь, я мотала головой из стороны в сторону, сопротивлялась, как могла, несмотря на то, что понимала – это только игра. И все же, это была игра, правил которой я не знала.

– Нет! – успела крикнуть я, когда скомканная ткань все же заполнила мой рот, неприятно скользнув шероховатым ворсом по зубам и языку.

Лежа под горячим, напряженным телом Андре, я чувствовала непривычное давление во рту и собственную беспомощность.

– Тише, принцесса, тише. Сейчас я буду делать с тобой все, что захочу, все, чего ты заслужила. А ты будешь терпеть, как и положено покорной жене. И Андре стянул с моих рук водолазку, оставив ту часть, что закрывала лицо. Он приподнял меня за плечи, проигнорировав мои попытки ударить его по груди. Я боролась изо всех сил и, как мне показалось, успешно нанесла пару явно неприятных ударов, но так и не добилась ни звука в ответ. Андре завязал рукава водолазки у меня на затылке, заодно позаботившись о том, чтобы плотнее прижать самодельный кляп. Адреналин полетел по венам, когда Андре вдруг перевернул меня на живот и оседлал, сев сверху и придавив мои руки к матрасу.

– Вот так, – прошептал он, медленно проведя пальцем по каждому позвонку, чем заставил меня изогнуться. Когда его рука добралась до пояса, обманчивая нежность сменилась грубостью, он содрал с меня джинсы резко, нимало не заботясь о моем комфорте, наплевав на мои попытки остановить его. Андре будто подменили. Заботливый, нежный мужчина, совсем недавно мечтавший о нас, исчез. Он расстегнул мой лифчик и сорвал его с моих плеч с намеренной грубостью так, что я даже дернулась, а затем склонился ко мне, и я услышала его дыхание, а затем и голос – глухой, жесткий шепот.

– Ты в моей власти, и хватит дергаться, а то будет хуже. Поняла меня? Кивни, если да. Будешь вести себя, как положено женщине? Отвечай! – Я сначала замерла, немного растерявшись, и Андре, обманутый моей покорностью, чуть ослабил хватку. Тогда я подняла руку и показала ему средний палец.

– Так, значит? – Андре, кажется, разозлился, во всяком случае, интонация его голоса стала еще более угрожающей. Он чем-то связал мои руки, обмотал тряпкой запястья, затем взял меня за бедра и дернул чуть влево, чтобы уложить на кровати удобнее для себя. – Погоди, я кое-что придумал. Я попыталась лягнуть его, но Андре лишь рассмеялся, перехватив движение, и прижал мои ноги. Внезапно его рука оказалась прямо у меня между бедер.

– Аленький цветочек, – прошептал он, сжимая мой клитор между пальцами. И в этот момент весь мир сократился до размеров кровати и моей непокорности, моего отчаянного положения. Мне было трудно дышать, а между моих ног распалялся костер. Андре безжалостно обводил пальцами круги вокруг моего клитора, погружал их во влагалище и снова возвращал к восторженно пульсирующей точке наслаждения. – Ты такая забавная, такая доступная сейчас. Знаешь, а ведь я могу сделать тебе больно, – и он надавил пальцами на другую дырочку, отчего я рефлекторно сжала ее в ужасе. В ответ я получила лишь тихий довольный смех.

– Возьму и трахну тебя туда, – распалился он, и я забилась по-настоящему, к такому я была совершенно не готова. Я была бессильна этому противостоять. Андре развел мои ноги в стороны, затем больно шлепнул меня – звук от шлепка оглушил меня, и тут же его пальцы вернулись к сладкой пытке, он снова принялся играть моим бутоном.

– Приподнимись, – властно прошептал он. – Сделай, как я прошу. Я все равно буду сегодня жесток, ничто не защитит тебя. Понимаешь меня? Только не вздумай снова показать мне этот дурацкий палец, а то будет хуже. Ну как? – Его шепот пугал и возбуждал одновременно. Внизу все пылало, мое лицо полыхало под водолазкой, руки затекли – Андре уж слишком туго обмотал запястья, но я не жаловалась, наоборот, впадала в странное состояние восторга, объяснить которое не могла ничем. Я не знала, что будет дальше, и это было, пожалуй, самым сильным афродизиаком. Я кивнула, не желая будить неуправляемого зверя в моем Андре – и без этого он был достаточно возбужден и опасен. Я приподняла бедра, понимая, что тем самым еще больше раскрываюсь перед Андре.

– Вот и умчничка, – похвалил он меня, чмокнув в ягодицу, а затем снова по ней же отшлепав. Он подложил мне под бедра подушку, затем еще одну и еще, и еще – кажется, он вознамерился выстроить целую гору из подушек, задрав мою попу так высоко, насколько возможно. Лицом вниз, со связанными руками, с голым задом, выставленным для экзекуции, я ждала, что еще приготовит для меня Андре.

Первый удар ремня, вынутый из его джинсов, застал меня врасплох, я дернулась всем телом, слетев с подушечной горы, и поджала под себя ноги. Андре разозлился, отругав меня за то, что я дергаюсь, и вернул на место.

– Я велел тебе терпеть, – сказал он, и я внутренне сжалась, понимая, что каким-то образом все же выпустила это чудовище на свободу, и теперь, лишенная даже права кричать, неминуемо вынуждена идти до конца. Второй удар был таким же болезненным, но куда более страшным, ибо я уже знала, чего ждать. Следующий удар был больнее, потому что я слишком сильно сжалась, рефлекторно реагируя на боль. Андре остановился, затем я почувствовала, что он положил ремень мне на спину – чуть выше ягодиц, а сам – о, тиран! – вдруг прикоснулся к моей промежности сначала руками, а затем языком. Тело реагировало на такую резкую смену медленно, но через минуту возмутительно умелых ласк я почувствовала, как расслабляюсь и невольно тянусь навстречу его губам бедрами.

– Умничка, – прошептал Андре, целуя мой «цветок», как если бы целовал меня взасос в губы. Затем он встал, взял ремень, и я тут же поняла, что сейчас будет новый удар. Да, он ударил без жалости, с присвистом, а потом провел пальцами по месту удара и простонал. Боль и наслаждение стали неразличимы, я закрыла глаза, из которых текли слезы – я их даже не замечала. После следующего удара Андре поправил подушки, снова приподнял мою попу выше и, когда я совсем смирилась с тем, что порка продолжится, вдруг почувствовала, как его член быстро и глубоко входит в меня. Я обессилела, опираясь на подушки грудью, отпустила все мысли, оставив только чувства, наблюдая за ошалелой, восторженной реакцией моего выпоротого тела, за тем, как его берут – удар за ударом, фрикция за фрикцией. Необъяснимо, но мне хотелось, чтобы удары члена чередовались с огненными ударами ремня по моей попе. Мне хотелось кричать, и когда Андре вдруг освободил меня от водолазки, от кляпа, мои глаза горели и сияли восторгом.

– Ты сумасшедшая, – прошептал Андре, падая на меня сверху. Часть подушек из этой горы выбилась из-под нас, рассыпавшись по кровати. Андре, подавляющий любое сопротивление, был таким сильным, таким властным, что чувство беспомощности, отсутствия контроля становилось освобождающим. Я упиралась коленями в матрас, чтобы противостоять давлению и заполучить бьющийся в меня фаллос как можно глубже.

Андре резко перевернул меня на спину, развернув лицом к себе. Боль в месте, по которому меня только что пороли, тут же дала о себе знать, и я простонала – наполовину от боли, наполовину от удовольствия. Это был стон женщины, чьим телом только что овладели. Андре взял мои ноги за лодыжки, развел их в стороны, склонился и снова принялся целовать мой «цветок», проводя языком по бугорку, трепещущему в почти уже непереносимом наслаждении.

– Я… не могу больше, – пробормотала я, и Андре улыбнулся. Он понял меня и тут же оторвался, оставив мучительное и сладкое чувство неудовлетворения, обещающее только еще большее наслаждение.

– Положи на меня ноги, – сказал он, и я, не капризничая, сделала, как он велел, закинув лодыжки на плечи моего жестокого любовника. Он резким движением придвинул к себе мои ягодицы. Победно улыбаясь и облизывая губы, провел пальцами по всей линии от самого начала ягодиц вниз: по плотно сжатому колечку, по темно-красной раскрытой перед ним пещере, по пульсирующему бугорку, по лишенным растительности лепесткам, а затем вошел в меня, не сводя взгляда с моего ошалевшего лица. Я выгнулась навстречу и кончила, кажется, с первым же ударом члена. Я, не помня себя, вскрикивала пока Андре, жестко сжав меня и подмяв под себя, яростно и быстро вбивался в мое полностью раскрытое тело, стремясь прочувствовать все мои волны, все сокращения моего тела.

Андре попросил меня перевернуться, а я – любопытная Варвара – пыталась изогнуться и увидеть следы, оставленные его ремнем на моей попе.

– Ты можешь мне сказать, почему, если ты обращается со мной так плохо, мне так хорошо? – спросила я, глядя на саднящие полосы и ссадины на моей заднице.

– Тебе понравилось, да? – довольно спросил Андре, поцеловав меня в нос. – Нужно смазать кремом.

– Доктор в тебе никогда не засыпает, не так ли? – Я чувствовала невыразимую легкость в теле, словно лежала не на постели, а в теплой воде. – А тебе понравилось? Любишь меня бить, да?

– Если я отвечу да, ты откажешься выходить за меня замуж?

– Ай, ай! – запищала я, когда Андре стал умело и нежно втирать крем на следы моих ранений. – Не откажусь. Только если скажешь нет.

– Я не могу объяснить тебе, птица. Это опьяняет. Ничего не могу с собой поделать. Только в такие моменты, когда ты беспомощна, когда твое тело полностью принадлежит мне, я чувствую, что небезразличен тебе. Я псих, я ведь предупреждал.

– Серьезно? О, это ново. Значит, если я позволяю тебе себя выпороть, значит, люблю.

– Наверное. Ну и вообще, развлекаться с твоей великолепной попкой, птичка, одно удовольствие. Чего только не хочется с нею сделать настоящему мужчине.

– Настоящему варвару, ты хотел сказать?

– Ох, не заводи меня, а то поплатишься, и последует продолжение, – предупредил Андре с улыбкой. – Постой, мы же кое-что забыли сделать!

– Что? Будет больно или приятно? – деловито поинтересовалась я.

– Посмотрим, – хмыкнул Андре и, встав с постели, поднял сброшенные на пол джинсы. Он задумчиво посмотрел на меня, словно прикидывая, как со мной поступить. – Сядь-ка, знаешь, как: на ножки, чуть раздвинув их. Да, так. Чтобы я видел тебя всю. Выпрямись.

– Это, кажется, и есть продолжение, – сказала я, усаживаясь ягодицами на пятки и чуть разведя ноги в стороны, чтобы открыться перед Андре. – А куда девать руки? – И я неуверенно подняла их вверх, открывая напрягшуюся грудь.

– Руки… сейчас, – Андре застыл, обнаженный, с джинсами в руках, глядя на меня, – сидящую перед ним с разведенными ногами. Эта поза выражала покорность, любые обещания, согласие на все, чего он только мог пожелать. Соски напряглись от возбуждения так, что стало чуть больно. Андре полез в карман джинсов, а затем вдруг как волшебник из шляпы извлек из них коробочку – маленькую бархатную коробочку с кольцом.

– Идеально, – кивнул он, подходя ближе и опускаясь на одно колено передо мной. – Дорогая моя, любимая моя Даша, скажи мне сейчас здесь, раз и навсегда. Согласна ли ты стать моей женой?

Я застыла, обнаженная, бесстыжая, со следами любви и порки на теле, очарованная уникальностью этого момента, возбужденная тем, что полыхающее страстью лицо Андре находится практически напротив моих разведенных в стороны ног. Он специально усадил меня в такую позу, чтобы я покраснела, как пунцовая роза.

– Может, скажешь что-нибудь? – спросил он, нахмурившись. Я рассмеялась и протянула руку к блестящему кольцу с темным искрящимся драгоценным камнем.

– Где ты его взял? Откуда оно у тебя.

– Украл на вокзале! – отшутился он. – Даша, так каков твой ответ?

– Нет? – И я шаловливо склонила голову набок.

– Так ты сильно рискуешь тем, что я выпорю тебя еще раз прямо сейчас, – разозлился Андре. – Думаешь, мне очень комфортно стоять тут на колене? Ты выйдешь за меня? Отвечай – да или нет?

– Я давно уже ответила на этот вопрос. У нас ведь был разговор на эту тему, – сказала я. – Конечно, да! Я никогда не передумаю.

– Даже, когда уедешь от меня?

– Даже когда вернусь.

– А завтра?

– Не передумаю ни завтра, ни через месяц, – ответила я.

Андре вскочил и дрожащими руками надел мне на безымянный палец кольцо, на золотом ободе которого были выведены какие-то латинские слова, перевода которых я не знала. Кольцо украшал черный ромб.

– Это черный бриллиант. Они нравятся мне больше всего, – сказал Андре, помогая мне лечь на постель и ложась рядом, лицом ко мне. – Темная глубина моей любви.

– Ты волшебный, знаешь это? – прошептала я, не сводя глаз с сияющего от счастья лица Андре. Мы боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть мгновение. Я многое бы отдала, чтобы жизнь всегда была такой, как в этот день, в номере пансиона с узкими окнами и множеством подушек, разбросанных на полу.

Но в этот момент зазвонил телефон, и волшебство рассеялось. Звонил Марко. Он сообщил, что ему удалось договориться по большей части вопросов, и завтра нужно будет лишь обсудить детали. Мы договорились встретиться утром в больнице. В одном можно быть совершенно уверенными, заявил Марко – завтра вечером я и моя мама полетим домой, в Москву.

Однако Марко ошибался, даже он со всем своим могуществом и связями был бессилен. Когда рок кует цепь событий, никто не может быть совершенно уверен в чем бы то ни было. В этот самый момент, когда мы разговаривали с Марко по телефону, с вечернего поезда сошла и уже направлялась сквозь холл железнодорожного вокзала Авиньона она – высокая женщина в темной одежде в пол и сером никабе, закрывающем все ее лицо, кроме горящих ненавистью глаз. Ненавистью ко мне.

Сноски

1

Быть может, это конец всему.

Так почему бы нам не отправиться в место, известное лишь нам одним? (англ.). («Кин» – британская рок-группа).

2

Почти что женатые (англ.)

Content

Алиса Клевер
Женщина на одно утро. Волшебная гора

Сноски