Алиса Клевер

Убийственная красота. Книга 5. «69»

No matter how many times that you told me you wanted to leave…

Thirty seconds to Mars, Hurricane[1]

Где умирает надежда, там возникает пустота.

Леонардо да Винчи

Париж – город любви, но здешняя любовь – слишком жестокая царица, требующая полного самоотречения, ждущая и жаждущая жертвоприношений. И вот я лежу на мраморном постаменте, обнаженная и связанная, почти без сознания, а может, одурманенная чем-то, в ожидании жреца с огромным кинжалом. Я жду Андре, я воображаю его обнаженным до пояса – загоревший, с сильным торсом и рельефными плечами, он опьяняюще красив, со своим уникальным, прожигающим насквозь взглядом ученого-естествоиспытателя. Он хочет узнать, о чем я думаю.

Я ничего не вижу, мои глаза завязаны, мой рот жадно ловит воздух. Мое тело прикрыто лишь узким, длинным куском ярко-красной шелковой ткани с умопомрачительным запахом цветущей липы и меда, но этот покров – откровеннее наготы, он не скрывает ничего из того, что следовало бы скрыть. Наверное, одного взгляда на меня достаточно, чтобы разжечь огонь желания, жадный, вульгарный огонь похоти. Я знаю, что я в опасности, но это не останавливает меня. Есть ли на земле создание глупее меня?

Я открываю глаза – солнце ушло с неба, его закрыло облако, унеся с собой и эту странную фантазию, посетившую меня, когда я задремала. Я веду себя неразумно, лежа тут на лавочке посреди Парижа, в то время как меня терзает столько вопросов. Я веду себя неразумно с того самого момента, как приземлилась на этой земле, но теперь я совсем свихнулась. Может быть это оттого, что я не знаю, как мне поступить дальше? Никогда еще я не оказывалась в такой ситуации. Никакого контроля, только легкое головокружение от света. Я слишком долго лежала с закрытыми глазами и теперь чувствую себя немного не в своей тарелке, пока цвета и краски вокруг меня приобретают привычный вид – зрачку нужно некоторое время, чтобы восстановить свои функции, после того как я валялась, подставив лицо солнцу.

Мраморная скамейка, на которой я лежу, холодна как лед, несмотря на жару. Камню же, наверное, лет пятьсот. В этом городе любви все невообразимо старо и красиво, но те, кто живет здесь, не замечают этого. Для них улицы и бульвары – только названия, буквы, апострофы. Для местных в созвучии «Люксембургский сад» нет поэзии, это всего лишь кусок маршрута по дороге на работу и обратно, для меня же – возможность получить передышку, но время мое, кажется, вышло. Телефон молчит, Андре не звонит мне. Работает или растворился в утренней дымке тумана, которым был укутан Париж сегодня? Я потираю ссадины на запястьях – живое напоминание о вчерашней ночи. Что, если Андре вовсе забыл обо мне? Возможно, это и к лучшему, потому что я-то никак не могу забыть о нем.

Сделав над собой усилие, с неохотой сажусь и осматриваюсь. Сколько времени я провалялась здесь? Солнце в зените. Я уехала из гостиницы в двенадцать, после ненавязчивого звонка портье.

– Мадам, вам понадобится помощь? – спросил он меня, стоящую среди разбросанных вещей в оставленном мамой номере.

– Помощь? – удивилась я, не совсем понимая, что он имеет в виду.

– Чтобы снести вещи вниз, – добавил портье тем же спокойным, вежливым тоном.

Только тогда до меня дошло, что меня выселяют из гостиницы. Вот что, оказывается, означали слова мамы о том, что она рассчиталась за номер. Я все еще не могла поверить, что она уехала, хотя в сущности это было вполне в характере моей мамы – принимать резкие, спонтанные решения, исчезать и появляться в моей жизни, переворачивая все с ног на голову. Иногда, сидя дома за компьютером, я чувствовала себя куда старше и скучнее, чем она. Моя мама была живым огнем, а я – всего лишь пеной из огнетушителя.

– А что, если мне придется задержаться? – спросила я у портье, беспомощно озираясь по сторонам.

– Мы можем сохранить номер за вами, но тогда вам придется спуститься вниз и переоформить счет.

– Спасибо, я подумаю, – кивнула я.

Но думать было не о чем. В конверте на столе лежали деньги – их с лихвой хватало на то, чтобы покинуть Париж, но было недостаточно, чтобы в нем остаться. Я отложила деньги в сторону и достала мамино письмо. Если бы я приехала на полчаса позже, застала бы лишь кавардак, конверт с деньгами и это послание.

«Даша, я должна уехать, так как мне предложили роль. Позвони, как только войдешь в номер, я не понимаю, куда ты делась.

Между прочим, так не поступают с матерью!

В любом случае, уезжай в Москву, потому что тут творятся странные дела. Я видела Сережу, но я не могу тебе рассказать об этом в письме. Не уверена, что вообще хочу говорить об этом – слишком ужасно то, что я увидела. Возможно ли, чтобы мои глаза обманули меня? Не думаю. Он точно был там. А где, кстати, была ты? Ладно, не важно. Просто будь осторожна. И уезжай в Москву, пожалуйста. Я понимаю, ты подцепила кого-то тут, в Париже. О, это так легко, тем более для тебя. Ты никогда не понимала своего счастья, унаследовав от меня гораздо больше, чем думаешь. У тебя отличные ноги. Впрочем, ты и сама наверняка знаешь об этом. Позвони Шуре, как приедешь. Твой кот уже разодрал обои в ее гостиной. Скажи ей, что я купила косметику.

Ах да, будь поосторожнее с мужчинами. Им всем нужно только одно…»

В письме не содержалось ничего путного, и сколько я не перечитывала его, яснее от этого не становилось. Больше всего меня заинтересовало это таинственное «одно», которое так нужно мужчинам.

Проходящие мимо туристы разглядывали величественный, местами облупившийся от старости особняк за моей спиной и громко восторгались, экспрессивно размахивая руками, словно считали, что их сочтут недостаточно восхищенными, если они не будут походить на ветряные мельницы.

– Вы не могли бы сфотографировать нас? – обратилась ко мне одна немка на ломаном французском. Наверное, расслабленный вид помог мне замаскироваться под парижанку. Я кивнула и покорно сфотографировала галдящую немецкую компанию несколько раз. Я давно уже могла быть у Андре – его клиника находится всего за парой поворотов. Так что же тогда я делаю тут, на этой мраморной лавочке? Я попыталась представить себе, каково это будет, когда Париж и все, что с ним связано, станет для меня только воспоминанием. Буду ли я пересматривать фотографии и вспоминать красоты бульваров и парков? Или мой мозг сохранит лишь серьезное, напряженное лицо Андре, его жажду моего обнаженного тела, желание, которое до него никто не испытывал в отношении меня? Мой Париж. Рядом с Андре я чувствовала себя инопланетянкой.

– Спасибо, – сказала немка весьма недружелюбно. Оказывается, я так и стояла с ее телефоном в руках, забыв вернуть после этой спонтанной фотосессии. Я протянула ей аппарат, и та забрала его у меня, полная смутных подозрений. Немецкая речь звучала грубо, как лай. Туристы уходили, поглядывая на меня с неодобрением. Наверное, решили, что я – наркоманка. Кто еще станет валяться в парке посреди рабочего дня?

Я добралась до клиники быстрее, чем хотела, но оказалось, что Андре на операции. В принципе я могла бы оставить для него сообщение, тем более, что ничего нового для Андре в нем не содержалось. Моя мама отказывалась от пластической операции, которую он сам, так или иначе, не собирался ей делать. Он планировал сказать ей об этом сегодня, но она уехала, и вместо нее явилась я.

– Месье Робен освободится только через час, не раньше, – сказала мне девушка в голубой форме. Я видела только ее голову и плечи, все остальное было скрыто стойкой и огромным монитором компьютера. Девушке не нравилось, что я пришла без записи, а то, что их клиентка, мадам Синица, вообще не явилась, ее и вовсе нервировало. Еще бы, после того, что тут произошло вчера.

– Я подожду, – буркнула я, противореча самой себе. Ты же собиралась бежать, Даша. Тебя пугает собственная беспомощность, эта чисто женская глупая слабость и безволие перед лицом Андре. Однако ты сидишь здесь, в приемной его клиники, и не думаешь уходить. Листаешь медицинские журналы, знакомясь с новыми методами подтяжки лица, и пьешь уже сотую чашку кофе, переводя и без того ограниченные запасы денег на эту ерунду. А, между тем давно следует находиться в аэропорту, на полпути к тому, чтобы город Париж стал далеким воспоминанием.

Но я не хотела воспоминаний, я хотела увидеть Андре.

Он появился в коридоре, усталый и слегка осунувшийся, почти незнакомый мне в этом белом халате, в котором я видела его только на первых приемах. Я почти забыла, что он врач. Он делает людей красивее, чем их создал господь. Я же привыкла к нему, сидящему за рулем дорогих машин, с волосами, развевающимися на ветру. Повеса, ловец наслаждений.

Он подошел ко мне быстрым шагом, глядя так недовольно, словно я опоздала на свидание.

– В чем дело, Даша? Почему никто не сказал мне, что ты здесь? – возмущенно спросил он.

Я пожала плечами.

– И давно ты здесь сидишь? Надо было сказать, что ты пришла ко мне лично. Мне бы передали.

Я замялась, скользнув взглядом по белым стенам коридора и полупустому кулеру с водой, который вдруг издал булькающий звук.

– Я пришла по поручению матери. Она просила передать, что отказывается от операции. Я знаю, что ты и так не собирался… но она просила сказать это тебе лично.

– Значит, если бы не ее поручение, ты бы не пришла сюда? – спросил он хмуро. – Идем, нам нужно поговорить, – скомандовал Андре, и его ладонь завладела моей.

Идиотская мысль мелькнула в голове – сейчас Андре, как тогда в гостинице, затащит меня в глухой уголок своей клиники и снова овладеет моим телом. От этой мысли у меня ослабели колени. Я что, за этим пришла сюда?

– Я не хотела отвлекать тебя от работы, – сказала я, и он прекрасно понял, о чем я думала в эту минуту.

– Я скучал, – прошептал он, притягивая меня к себе, и заглянул в глаза. Не поцеловал, не прикоснулся подушечками пальцев к моим губам, как раньше, но одного его взгляда было достаточно, чтобы я начала дрожать всем телом. Он ласкал, раздевал меня взглядом, дразнил и бросал вызов. Лицо мушкетера – брови вразлет, изящная линия рта, высокие скулы. Я старалась запомнить его лицо в мельчайших деталях – это станет лучшим воспоминанием о Париже.

Я могла бы смотреть на Андре часами. Да что там, я бы потратила жизнь, любуясь тем, как он улыбается, насмешливо склоняя голову набок. В облике Андре было то звериное, инстинктивное, что заставляет желать его даже тогда, когда в этом таится опасность. Наверное, именно такие чувства бросали Лючию Атертон в объятия чудовищного Макса Тео Альдорфера[2], заставляя ее плясать перед ним обнаженной. Меня это пугало, я не хотела признавать сей безусловный факт, ибо он являлся моей полной капитуляцией.

– Я не выспалась, – произнесла я в ответ, и тут же поняла, как холодно это прозвучало.

Лицо Андре потемнело, он нахмурился. Я спровоцировала его. Чего, собственно, и добивалась.

– Ты пришла, чтобы поговорить о том, что тут произошло, верно? О том, что случилось вчера вечером? Ты явилась не для того, чтобы увидеть меня. – Андре просто констатировал факт.

Сжав губы, он отпустил мою руку и отстранился, но я не стала опровергать его вывод. Не желаю, чтобы он знал, насколько сильно я в нем нуждаюсь. Если он поймет это, то, я уверена, использует свою власть на полную катушку. Достаточно уже того, что я стою тут, перед ним, вместо того чтобы лететь сейчас в Москву. Я ведь собиралась сесть в самолет, забрав с собой воспоминания в ручной клади. Вряд ли мне позволят сдать мою глупую, опасную и безрассудную любовь в багаж. Придется нести ее в сердце, но только Андре не должен знать об этом.

– Честно говоря, я так и не поняла, что тут произошло. Мы можем поговорить в твоем кабинете?

* * *

Андре затащил меня в кабинет так стремительно, словно боялся, что нас кто-то увидит. Он с усилием надавил мне на плечи, заставив буквально рухнуть в кресло, и долго смотрел на меня взглядом учителя, размышляющего над наказанием для нерадивого ученика, затем сам уселся прямо на стол, небрежно сдвинув бумаги.

– Хорошо, моя прелестная подруга, и что же, по-твоему, тут произошло? Потому что, на мой взгляд, все довольно-таки ясно.

– Что тебе ясно?

– Твоей маме стало плохо, у нее поднялась температура…

– И ее заглючило так, что ей привиделся мой мертвый парень?

– Твой бывший мертвый парень, – язвительно добавил Андре.

– Значит, привиделся, – кивнула я. – Я ведь не сказала, что верю ей.

– Спасибо и на этом, – бросил он холодно. – Ты что же, всерьез допускаешь вероятность того, что твой бывший парень был мертв и сидел в лунном свете в одной из наших операционных? Кстати, твоя мама не исключала также и вероятности того, что это был его ментальный дух. Проекция. Контакт третьей степени. Вполне допускаю, что сейчас она выдала бы еще какую-нибудь версию, утреннюю. Такие видения имеют свойство трансформироваться под воздействием времени. Пыталась ли ты, моя драгоценность, когда-нибудь запомнить сон, ускользающий из твоей памяти? Как ни старайся, его образы будут размытыми, нечеткими, потому что они рождены мозгом в момент сна.

– Похоже, что мама всю ночь не могла уснуть. Когда я пришла, она сидела напротив двери и ждала меня, – обвиняюще бросила я, хотя Андре вовсе не был виноват в том, что ночью меня не было рядом с ней. Он, конечно, являлся тому причиной, но это не делало его крайним.

– Мне очень жаль, что все это так напугало ее. Если бы я в тот момент был в больнице, то ни за что не отпустил бы твою маму. Это было безответственно со стороны дежурного врача.

– А что, правильнее было связать ее смирительной рубашкой? – фыркнула я. – Знаешь, моя мама, конечно, та еще актриса и может разыграть все, что угодно, но она никогда не заигрывалась до такой степени, чтобы принимать собственные фантазии за реальность. Иными словами, сценарии она всегда оставляла на бумаге. Я вполне допускаю, что во всем виноват этот твой препарат, но что мне теперь делать? Мама уехала почти сразу, как я пришла в гостиницу.

– Куда она уехала? – удивленно спросил Андре, резко спрыгнув со стола. Он прошел до окна, потом обратно, словно пытаясь привести мысли в порядок.

– Не знаю, – тихо сказала я. – Кажется, в Прованс. Ей там предложили роль.

– Предложили роль? Когда? Вчера ночью?

– Думаешь, она придумала это? – встревожилась я.

Андре запустил обе ладони в свои чудесные темные волосы и глубоко вздохнул.

– Я уже ничему не удивлюсь. Не слишком ли много событий для одной ночи?

– Уж не знаю. Но я лично вызвала ей такси, и сама видела билет на самолет до аэропорта Авиньон-Прованс. Можешь позвонить ей сам! Она уже, наверное, там.

– Авиньон? – Андре подошел к столу и принялся копаться в куче визиток, затем отбросил их и тихо, сквозь зубы выругался на французском.

– Что ты ищешь? – спросила я, не пытаясь скрыть волнение.

– Сейчас, подожди, – отмахнулся Андре, набирая номер по городскому телефону. – Марко? Привет, дрыхнешь, что ли? Слушай, ты давал мне телефон этого чертового продюсера, а я его потерял. Да. Хорошо, жду, – Андре говорил по-французски, и я невольно заслушивалась звуками его голоса. Мне, сколько я ни старалась, так и не удалось добиться правильного произношения, а он, сын Парижа, говорил с тем нежным, струящимся, как шелк, выговором, который получают только по праву рождения.

– Зачем тебе продюсер? – спросила я, пока Андре ждал ответа.

– Хочу убедиться, что с твоей мамой все в порядке и ей не показалось, что она получила роль, – резко бросил Андре. – Да, пишу. Марко, отвали. Сам делай карьеру в кино.

– Веселый у тебя брат, – сказала я, когда Андре закончил разговор, но он, никак не отреагировав на это замечание, тут же принялся набирать номер продюсера. Тот, видимо, долго не отвечал, и Андре переключился в режим громкой связи, устав держать трубку около уха. Какое-то время играла установленная вместо сигнала музыка, затем отозвался женский голос, не слишком вежливо сообщивший, что месье Пьер ответить не может – занят с артистами. «Что? Да, прослушивание. Да, ждем мадам Синитса. Встретили нормально, как и договаривались. Что-то передать? Да, вам тоже наилучшие пожелания. Оревуар».

– Вот видишь, – сказала я, когда удивленный Андре положил трубку.

– Однако это вовсе не означает, что она видела тут твоего… Черт, – прервал он сам себя, – я просто не понимаю, что происходит.

– Об этом и речь, – пробормотала я. – Я тоже не понимаю, что происходит. Но так или иначе, мама уехала, а Сережа пропал.

– Тебе так важно найти этого Сережу, да? – Андре практически испепелил меня взглядом. – Интересно, зачем? Снова будешь цитировать Экзюпери? Равнодушие, Даша, выглядит иначе.

– Почему тебе так важно знать, что я к нему чувствую? Какое тебе вообще дело до моих чувств? – пробормотала я, и губы Андре снова сжались в тонкую линию.

– А может быть, ты и в самом деле считаешь, что он мертв? Или, скорее всего, убит? Кем же, интересно? Мною? Вероятно, из ревности, не так ли?

– Ничего такого я не говорила.

– Но и не исключаешь этого, верно? Как романтично услышать это от своей девушки.

– Я не твоя девушка, – машинально возразила я. – И вовсе не утверждаю, что произошло убийство. Просто хочу понять…. Мама принимала сильнодействующий препарат. Зачем? Ты назначил ей наркотик?

– Какой еще наркотик? – скривился Андре. Это просто комплексный препарат от остеопороза в сочетании с витаминами.

– Значит, это она под воздействием витаминов увидела тут, у тебя, Сережу? Мертвого Сережу! – сорвалось у меня с языка.

Андре посмотрел на меня, как на опасную сумасшедшую. Некоторое время он молчал, затем потер уставшие глаза.

– Этот препарат был ей необходим. Твоя мама слишком увлекается вегетарианскими диетами, ее спектрограмма показала высокий риск перелома. Слышала когда-нибудь о переломах шейки бедра? Это очень опасная штука. Проблема лишь в том, что этот препарат вызывает расстройства координации и сознания, особенно в сочетании с резким падением сахара в крови. Можешь почитать в Интернете, я напишу тебе его название.

– Не надо, – я покачала головой, испытывая жгучее чувство вины за все, что наговорила тут. Я просто глупо и жестоко мстила Андре за свои собственные чувства.

– Единственное, в чем я виноват, это в том, что твоя мама осталась в какой-то момент без присмотра. Понимаешь? Ты видела когда-нибудь людей в состоянии, близком к гликемической коме? Они говорят, сами не понимая что, а могут и отключиться полностью. Возможно, медсестры проглядели ухудшение, но имей в виду, ее нашли практически сразу. Хочешь, я покажу тебе место, где все это случилось? Она лежала на полу и говорила без остановки. Разговаривала сама с собой. Прошло какое-то время, прежде чем она поняла, что рядом с ней медсестра и что она вообще находится в больнице. Пришлось сделать укол, чтобы привести ее в чувство. Вот и представь, в каком она была состоянии, когда якобы увидела твоего ненаглядного Сережу. Идем.

– Не надо, – замотала я головой, но Андре схватил меня за руку и потянул за собой мимо удивленно глядящих на нас пациентов, мимо поста медсестер, по незнакомым лестницам и коридорам, так что, когда мы дошли до места, я и сама не понимала, где нахожусь. Никогда раньше я не была в этой части больницы.

– Это далеко от палаты, где лежала мама?

– Довольно далеко, в другом крыле, – кивнул Андре. – Уже одно то, что она оказалась здесь, говорит о ее неадекватности. Ей тут было совершенно нечего делать. Ну что, давай зайдем.

– Куда? – вздрогнула я.

Андре кивнул на широкую двустворчатую дверь.

– На место преступления, как я понимаю, – усмехнулся он, но усмешка была горькой, будто он съел полыни. Я остановилась перед дверями, приложив ладонь ко лбу, – кажется, у меня самой поднялась температура. Зачем мы здесь?

– Не думаю, что в этом есть смысл, – я развернулась, чтобы уйти, но Андре удержал меня за плечо.

– Нет уж, моя птица, раз мы дошли до этого места, то пойдем и дальше, – и он практически силой втащил меня в операционную.

Просторное, совершенно безжизненное помещение, стерильное, как космический корабль. В самом центре – широкий операционный стол, над которым висят отключенные лампы. По стенам – металлические шкафы со стеклянными дверцами – все заперты на ключ. В углу жужжит громоздкий холодильник.

Я стояла посреди этого пространства, как соляной столб, а взбешенный Андре смотрел на меня горящими глазами.

– Вот, Даша, видишь это окно? – он указал на одно из двух больших окон, из которых открывался вид на сад. – Он сидел тут, на стуле.

– Не надо, – попросила я.

Под окном стоял маленький, обшитый искусственной кожей стульчик, рядом с которым находился шкаф с медицинскими инструментами.

– Твою маму нашли лежащей на полу почти у входа. Тут было темно. Медсестры осмотрели это помещение и соседние тоже – твоя мама требовала – и, естественно, никого не нашли. Я не могу сказать тебе ничего больше, так как меня самого тут не было, как ты знаешь. Потому что я-то был в это время с тобой.

– Андре… – взмолилась я.

– Что, Даша?

– Прости, я не должна была…

– Да, моя девочка, ты не должна была. Хотя, постой, ты же не моя девочка, ты же так сказала, верно?

– Я просто не знаю, что думать. Сережи нет. Никто не видел его. Мама сказала…

– Что? Что еще сказала твоя мама? – нахмурился Андре.

Я осела по стене и, обхватив колени, замерла, чувствуя себя утопающим, случайно выбравшимся на необитаемый остров. Что мне делать? Мама сказала, что руки Сережи были в крови. У Андре на руке до сих пор пластырь.

– Как ты повредил руку? – спросила я.

– Об лицо твоего бойфренда, – немедленно сообщил Андре. – Мы подрались с ним. А теперь вот он решил поиграть со всеми в прятки. И что это меняет?

– Ничего, – пробормотала я, жалея, что вообще затеяла этот разговор.

– Нет, Даша, это вовсе не «ничего». Вопрос не в том, куда делся твой Сережа и почему решил потрепать тебе нервы. Вопрос в том, как ты можешь подозревать меня в убийстве, ни больше, ни меньше. Потрясающе, просто восхитительно. За кого ты вообще меня принимаешь, Даша? Скажи мне правду – для разнообразия. Почему ты считаешь, что я мог кого-то убить?

– Потому что, мне кажется, что ты способен на все, – прошептала я. Правду, как он и просил, – для разнообразия.

Андре, кажется, не поверил своим ушам. Он стоял, словно оглушенный моими словами, затем тоже сел на пол – рядом со мной – и долгое время так и сидел, молча, пропитываясь моими словами, как ядом. Я хотела добавить что-то, но не нашла слов.

– Что ж, – пробормотал он. – В таком случае остается только поражаться, что ты пошла в мой дом Синей Бороды. Да еще позволила приковать себя к кровати. Хотя, ты ведь тогда еще не знала, что я убийца.

На моих запястьях все еще алели следы от наручников, но я больше страдала от жестокости его слов.

– Я вовсе не считаю тебя убийцей.

– Спасибо и на том. То есть, ты не побежишь отсюда прямо в полицию? – криво усмехнулся он.

– Я побегу отсюда прямо в аэропорт, – сказала я, и Андре, обернувшись, посмотрел на меня так, будто я дала ему пощечину. – Меня больше в Париже ничто не держит, особенно после отъезда матери, – добавила я.

– Спасаешься от меня? – спросил Андре, глядя на меня своими умными глазами. Ничего я не могу от него укрыть.

Да, – подтвердила я с грустной улыбкой. – От тебя можно только бежать.

– А если я все же попрошу тебя остаться? – тихо спросил он.

– Пожалуйста, Андре!

– Что – Андре?

– Я и так не знаю, что осталось от моей реальной жизни. Какие-то клочки и обрывки.

– Я не хочу тебя отпускать, Даша, – выдохнул он, и мое сердце, мое тело моментально взбунтовались, требуя отдаться во власть этого красивого непредсказуемого хищника.

– Хвала небесам, это не тебе решать, – бросила я, с трудом справляясь с собой.

* * *

Я не стала покупать билет заранее, я вообще забыла об этом. Все мои силы ушли на то, чтобы кое-как затолкать свое беснующееся в бессильной ярости тело в здание аэропорта. В каком-то фильме я видела историю о раздвоении личности, когда одна творила какие-то кошмары, в то время как другая не ведала ни о чем таком ни сном, ни духом. Я раздвоилась иначе, ощущая в себе обе личности сразу. Они бились друг с другом, споря на повышенных тонах, и я чуть было не начала делать это вслух, пока странные взгляды других пассажиров в автобусе, идущем в аэропорт, не привели меня в чувство.

«Шарль-де-Голль» встретил нас пробкой на въезде у шлагбаумов, и остальные пассажиры возмущались, боясь опоздать на свои рейсы. Я понятия не имела, каким рейсом и из какого терминала лечу, что немедленно вызвало подозрение у сотрудника аэропорта, который, очевидно, счел, что я могу оказаться террористкой. Поэтому меня вежливо попросили пройти в отделение полиции.

– С какой целью вы приезжали во Францию? – задала вопрос ухоженная женщина с тусклыми и желтыми от постоянного окрашивания волосами, немолодая, но все еще довольно красивая. Форма нисколько не портила ее, наоборот, даже шла. Я рассматривала ее, пыталась представить ее жизнь. Родилась в Париже. Работает в службе безопасности аэропорта. Замужем? Отчего-то кажется, что нет. Спросить бы, но, наверное, не стоит окончательно портить о себе впечатление. Впрочем, что еще она может сделать со мной, кроме как отправить в Москву? Разве в этом наши цели не совпадают? По крайней мере, одной из двух моих личностей.

– Сопровождала мать, – ответила я на французском, качество которого удивило женщину и вызвало еще большие подозрения.

– И где же сейчас ваша мать?

– В Провансе, в Авиньоне, – ответила я без задержки, и только после этого поняла, как, должно быть, странно прозвучал мой ответ.

– Отчего же вы перестали ее сопровождать? – спросила желтоголовая насмешливо, а я подумала, что не стоит ляпать первое, что придет в голову, особенно тогда, когда уже стоишь в специальной комнате досмотра.

– Мой отпуск закончился. Мама изменила планы, решив съездить в Прованс, мне же нужно в Москву.

– Но тем не менее билета у вас нет, – уточнила дама.

– Я планировала купить его перед вылетом, – растерялась я.

Офицеры переглянулись.

– Кто-нибудь еще так делает? – спросила желтоголовая у своего коллеги. Тот, уже покончивший с моими пожитками и не впечатлившийся ими ни на грош, пожал плечами. Бомбы у меня не обнаружили. Желтоголовая с подозрением покосилась на следы на моих руках, но ничего не спросила. Кто и что делал с моими руками, ей было неинтересно.

– Я могу идти? – спросила я спокойно, и женщине ничего не оставалось, как отпустить меня. Не удерживать же в стране. Я удивилась, что меня не стали обыскивать с физически неприятными процедурами, а просто вывели через длинный коридор прямо в здание терминала. Аэропорт еще во время первого прилета напомнил мне извивающуюся змею, огромные овальные окна были нанизаны друг на друга, как бусины. Находясь в самой пасти змеи, я из огромного окна видела летное поле.

Купить билет действительно оказалось проблемой. С чего я вообще решила, что это так просто? Впрочем, мой опыт покупки билетов был нулевым, я еще никогда не путешествовала одна.

– Вы полетите с пересадкой? – спросила меня девушка в кассе. – Через Миниск?

– Миниск? – переспросила я, пытаясь представить, в какой точке земного шара может находиться город с таким названием.

– Простите, Минск, – поправилась та, и я кивнула.

– Отправление завтра, в два часа тридцать минут, – сообщила она. – Сегодняшний рейс уже улетел.

– Ждать целые сутки? – вздохнула я, но снова кивнула. Еще сутки – и все, я свободна. Смогу сидеть дома, рыдать, обзывать себя дурой и тереть запястья, вспоминая сумасшествие, которое лучше было бы поскорее забыть. Девушка выдала мне билет и напомнила, что нужно зарегистрироваться на рейс. Похоже, мой вид наводил на мысль, что я могу забыть все, что угодно. Я закинула рюкзак на спину и отправилась бродить по аэропорту, который стал мне домом на целые сутки.

Аэропорт – это город, с улицами, переулочками и дворами. Кафе сменялись магазинами, магазины – ресторанами. Вместо деревьев тут росли столбики с розетками и USB-портами для подзарядки мобильных устройств, и в тени этих псевдокленов сидели люди, привязанные к стволам тонкими проводами. Тут и там с криками бегали усталые дети, а эфир заполнялся струящимися голосами дикторов, объявляющих рейсы на посадку и имена потерявшихся пассажиров. Понемногу суета аэропорта начала поглощать меня, отделяя от того, что осталось по другую сторону змеи. Андре. Могла ли я уже начинать думать о нем без риска, что побегу искать его на улицах Парижа? Не совершаю ли я глупости, так покорно следуя приказу матери?

Я никогда больше не встречу такого, как Андре. В этом я не сомневалась.

Забравшись обратно в змеиную пасть, я свернулась клубочком на стульчике и принялась считать количество взлетов и приземлений. Самолеты взмывали ввысь, словно вырвавшиеся на свободу птицы, и приземлялись, как воины, вернувшиеся домой с добычей. Людей в этой части аэропорта было на порядок меньше, далеко не многие желали часами следить за взлетами и приземлениями крылатых машин. Большинству эти удовольствия надоедали уже через несколько минут. Так что к вечеру тут осталось всего несколько человек. Пожилой бизнесмен, заняв сразу три сиденья, работал за ноутбуком, одновременно обсуждая по телефону биржевые котировки. Женщина уложила спать двоих детей – через ряд от меня. Ей плевать на самолеты, просто нужна тишина. Пара влюбленных явно искала романтики, они сидели на полу, прямо у стекла, и целовались. Я дремала, погружаясь в странный безвольный анабиоз.

– Ты все еще здесь, – услышала я сквозь сон. Я даже не стала сразу открывать глаза, заранее понимая, что будет дальше. Голос был суровым, даже злым.

– Я везде искал тебя, но ты, конечно, предпочла забиться в самую дальнюю дыру. Подозреваю, что ты прячешься от меня, я прав?

– Который час? – спросила я сонно, разглядывая стоящего передо мной Андре.

– Посмотри сама, у тебя же есть телефон, – фыркнул он.

Я полезла в карман, но там аппарата не оказалось. Я засунула его в рюкзак, на самое дно, и забыла. Он конечно же отключился. И тут я вспомнила, что уже давно ничего не ела. За окном продолжали взлетать и опускаться самолеты, но теперь в темноте.

– Сейчас, наверное, поздно, – пробормотала я, и Андре усмехнулся.

– Я звонил тебе весь вечер. Твой номер был недоступен.

– Мне нечего тебе сказать, Андре, – ответила я, а мое тело кричало совсем иное.

– Я хочу, чтобы ты вышла отсюда со мной – сказал он жестко.

– Зачем? – удивилась я.

– А я должен иметь для этого какую-то причину? Я желаю тебя, разве этого мало? – сказал он уже с совершенно другой интонацией и присел передо мной на корточки. – Пока в миллионный раз выслушивал твой автоответчик на русском, я понял это со всей очевидностью. Я не собираюсь тебя отпускать. И боялся только одного – ты успела на какой-нибудь рейс, и мне придется лететь за тобой в Москву.

– Ты не полетел бы за мной в Москву, – возмутилась я. – Ты просто забыл бы меня.

– Я не забуду о тебе. Никогда, – сказал он мягко, и эти слова лишили меня возможности сопротивляться.

Протянув руку, Андре коснулся пальцами следов на моих запястьях. Вздрогнув, я отпрянула, мне стало страшно. За долгие часы, проведенные в змее «Шарля-де-Голля», я успела размечтаться о том, что мне не придется более падать в пропасть, задыхаясь от страха высоты. Забавно, Гильермо говорил, что Андре боится высоты, но он сам и есть высота, он и есть падение.

– Это очень грустно, – сказала я, пытаясь вытащить руки из его теплых ладоней.

– И ты тоже не сможешь без меня, запомни это, – сказал он серьезно. – Ты моя, и поймешь это, как только сядешь в самолет.

– Как собака, потерявшая хозяина, – прошептала я, выдергивая руки, но Андре не позволил мне сделать это, моментально сжав пальцы. Он был намного сильнее меня. Я беспомощно огляделась. Бизнесмен, ничего не замечая, продолжал говорить по телефону, а женщина с детьми смотрела на нас с явным неодобрением.

– Я буду кричать, – выдохнула я.

– Кричи, я хочу этого, – кивнул он. – Мне нравится, как ты кричишь.

– Ты не сможешь силой заставить меня пойти с тобой.

– Я люблю применять силу, – усмехнулся он, заставляя меня встать.

О, как же я была зла! И как хотела нашей борьбы – этой идеальной сублимации страсти. Устроить сцену в аэропорту – что может быть лучше, что может быть абсурднее? Неужели он и в самом деле ничего не боится? Почему я сомневаюсь в этом, если сама еще несколько часов назад говорила, что он способен на все?

Андре резко притянул меня к себе, заломив обе руки за спину. Я закряхтела, пытаясь вырваться из его стальной хватки, но он держал крепко, глядя, как меняется выражение моего лица и напрягаются мышцы. Его губы были так близко, всего в нескольких миллиметрах от меня, но он не целовал меня, только держал. И я гадала, что же он сделает дальше – сорвет с меня одежду, решит овладеть мною прямо тут, добьется того, что нас обоих арестуют?

– Похоже, ты голодна, – сказал он, легко удерживая меня.

Я пнула его по ноге, и он вскрикнул – больше от удивления. Затем резко подался вперед, всем телом прижимая меня к панорамному стеклу, и обхватил ногами мои бедра. Я чувствовала, как вздымается широкая мощная грудь, как стучит его сердце, как тверд его член, готовый пронзить меня. Влюбленная парочка уставилась на нас в изумлении. На нашем фоне их страсть поблекла и скукожилась. Так диетические фрикадельки не вызывают аппетита, если рядом обнаруживается сочный стейк с кровью.

– Месье, я прошу вас отойти на три шага, – услышала я женский голос, показавшийся мне знакомым. – Месье, вы слышите меня?!

– Что скажешь? – весело спросил Андре, никак не реагируя на речь желтоголовой из службы безопасности. – Хочешь, чтобы нас застрелили прямо в аэропорту?

– Да, – прошептала я.

– Месье! – голосов стало много, целая куча, целый полк, высланный на борьбу с Андре.

– Я не отпущу тебя, пока меня будут держать ноги. Твой ход, птица.

– Зачем я тебе? – задала я единственный по-настоящему волновавший меня вопрос. – Зачем я тебе, Андре?

– Чтобы сломать тебя, ты же сама говорила, – прошептал он, нежно прикоснувшись губами к моему рту.

Желтоголовая стояла и смотрела, как мы целуемся, не зная, что предпринять. За ее спиной маячила мать уже проснувшихся к этому моменту детей. Собрались зеваки, ведь людям свойственно любопытство, даже если речь идет о заложенной бомбе. Охрана не знала, что делать. Ведь не станешь же в самом деле стрелять в людей только потому, что они целуются. Андре оторвался от меня и рассмеялся, глядя, как судорожно я облизываю губы.

– Почему у тебя так мало вещей? Ты что, оставила все в гостинице?

– Я не люблю вещи.

– Плохо, Даша. Мне было бы легче подкупить тебя с их помощью.

– Месье!

– Оставьте нас в покое, – повернул голову Андре. – Мы просто поругались. Это моя девушка.

– Я не его девушка, – упрямо сказала я.

– Она шутит, – спокойно отозвался Андре.

– Господи, что за работа! – всплеснула руками желтоголовая. – Боюсь, я должна попросить вас покинуть территорию аэропорта.

– Но у меня билет! – воскликнула я.

– Купили все-таки? – огорченно спросила желтоголовая. Андре отпустил меня, и я достала из рюкзака билет, распечатанный на куске дорогой плотной бумаги.

– Вот! – Я протянула билет даме, но Андре тут же вырвал его из моих рук и – к полнейшему изумлению желтоголовой – принялся медленно и очень спокойно рвать на кусочки. Я стояла, открыв рот, красная от злости, а он спокойно дошел до мусорки, прикрепленной в конце ряда сидений, и выкинул обрывки.

– Пойдем, – сказал Андре, беря меня за руку.

– Мадам, если хотите, я могу арестовать его, – хмуро сказала женщина. Видимо, преступление, совершенное прямо на ее глазах, заставило испытать ко мне некое подобие сочувствия. Но я покачала головой.

– Нет, спасибо, это вряд ли поможет.

Какой в этом смысл, если я все равно буду сидеть у нее в полицейском участке и ждать Андре, умоляя, чтобы его отпустили?

– Любовь, любовь, – пробормотала желтоголовая.

Она шла с нами до самой парковки, словно желая лично убедиться в том, что мы оба – я, и мой психованный мужчина – покинули вверенный ей аэропорт.

Только на улице, когда теплый ветер принялся путать мои и без того растрепанные волосы, я поняла, что Андре был, конечно, прав. Я не хочу возвращать по кусочкам свою скучную, безопасную жизнь. Я хочу в пропасть. Я хочу Андре.

* * *

Мы ехали обратно совсем недолго, словно эти два пути – от Андре и обратно к нему – пролегали по разным дорогам. Пробки словно обходили нас стороной, беспокоясь о том, чтобы мы попали в центр города, в дом с закрытым двориком, с окнами, выходящими на частный музей современного искусства, как можно быстрее. Собиралась гроза. Я любовалась Андре, который, как настоящее произведение современного искусства в стиле поп-арт, молча управлял своим синим кабриолетом. Его загорелый профиль в ночной темноте напоминал скульптуру, вырезанную из камня. Включив приемник, Андре перебрал каналы и наконец остановился на джазовой радиостанции, лениво постукивая пальцами по рулю в такт музыке. Я улыбнулась, думая, сколько в этом всем божественной повседневности. Словно мы уставшая от долгого перелета пара, возвращающаяся домой.

Странно, прожив столько времени с Сережей, я так и не «поймала» этого чувства «пары», хотя многие вообще считали, что мы уже давно женаты. С Андре все было иначе: ненадежно, размыто, за каждым его движением мог крыться любой подвох, но я сидела в его кабриолете и чувствовала себя его женой.

– Я остановлюсь ненадолго? – спросил Андре. – У меня кончилась минералка. Тебе что-нибудь нужно?

Мне нужен ты, хотелось сказать мне, но я лишь покачала головой.

– Уверена? Может, взять фруктов или йогурт?

– Я не голодна.

– Сколько времени ты не ела? Сутки? Хочешь, чтобы я стал кормить тебя насильно? Я не понимаю, ты что, заболела? Раньше в ресторанах лопала за обе щеки! – Андре ловко втиснул кабриолет между двумя седанами.

– Не боишься, что машину поцарапают? Тебе не открыть дверь, придется выпрыгивать через верх, – переменила я тему.

– В этом вся прелесть машины без крыши. Легко сбежать, – улыбнулся Андре, и, перегнувшись через коробку передач, почти лег грудью на мои колени. Достав из бардачка кошелек, он с улыбкой глянул на мое смущенное лицо. – Тебе я сбежать не дал, но чего мне это стоило!

– Купи мне чего-нибудь сладкого, – попросила я, и Андре, просияв так, словно ему дали премию, легко выпрыгнул из машины.

Я сидела напротив залитых светом стеклянных витрин магазина, смотрела, как двери разъезжаются в стороны перед очередными покупателями, выходящими с пакетами в руках. Я могла бы сейчас сбежать, но уже не видела в этом никакого смысла. Я не знала, что со мной будет дальше, и от этого сильно кружилась голова, а в районе солнечного сплетения затаился страх.

Оставив в аэропорту Шарля де Голля последнюю надежду на возвращение к прежней жизни, я отлично понимала, что отныне мое единственное место – в кабриолете Андре. Ни работы, ни дома, ни знакомых, ни денег, ни даже родного города. Париж смотрел на меня пристально, с неодобрением, как будто спрашивая, чего я от него хочу. А я не хотела ничего, кроме Андре.

– Я купил клубники, – услышала я его голос, и, вздрогнув, обернулась. – Ты что, уснула? Или от голода впала в кому? Хочешь, заедем в какой-нибудь ресторан?

– Нет, только не ресторан, – попросила я, и Андре кивнул.

Мы сидели в машине, как два сообщника, прекрасно понимая, что нас ждет, и не спешили ускорять события. Просто сидеть рядом, зная, что мы едем в пустой дом, где я полностью окажусь во власти Андре, отдавшись ему добровольно и сознательно, – уже одно это заставляло меня дрожать от возбуждения. Я смотрела на его длинные пальцы, обхватившие кожаный руль, и вспыхивала, представляя, что станут делать со мной эти руки. Я медленно дышала, невольно приоткрывая губы, словно он уже целовал меня.

– Ты должна быть сильной, чтобы выдержать меня, – сказал Андре, улыбнувшись самой невинной улыбкой, и я чуть не задохнулась от жаркой волны между ног. Определенно, оставив разум в аэропорту, теперь я была только телом, только голым инстинктом, кричащим «да».

– Мне предстоит носить тебя на руках? – невинно поинтересовалась я, услышав в ответ смех Андре.

Кинув пару бумажных пакетов на заднее сидение, он запрыгнул в машину, снова через верх, не открывая дверцу, хотя с его стороны уже было свободно, никто другой так и не решился влезть в столь узкое пространство рядом с его дорогущей тачкой. Я сидела и улыбалась, когда Андре разворачивался на выезд, встраиваясь в ряд летящих по ночной дороге машин.

– Я купил вина. Надеюсь, красное сухое тебе подойдет.

– Смотря для каких целей. Если пить – то конечно, – и получила в награду новую порцию смеха.

Подъехав к дому, Андре припарковал машину во дворе и закрыл за собой ворота. Внутренний дворик был отгорожен от города высокими коваными воротами – немыслимая роскошь для Парижа. Интересно, сколько нужно пришить грудей и переделать носов, чтобы жить так, как живет Андре? Впрочем возможно эта квартира принадлежит его семье. Как там сказала мама? Клан де Моро, потомки Каролингов? В Париже все, так или иначе, потомки королей. Все, кроме меня.

– Прошу вас, мадемуазель, – Андре раскрыл передо мной дверцу авто и подал руку. – Вот мы и дома.

Для меня это прозвучало странно. Дома? Я осталась тут, поддавшись минутному порыву, и меньше всего воспринимала это место, как свой дом. Это слово порождало ненужные мысли, вопросы без ответов или ответы, которых я не хотела слышать. Я подала Андре руку и вышла на мощенный камнем двор. Андре захлопнул дверцу и, неожиданно подхватив меня на руки, понес в дом. Это было непросто, и я хохотала, глядя на то, как он пытается, не отпуская меня, попасть ключом в паз домофона, раскрыть двери, как идет по лестнице к лифту, задевая за перила моими ногами.

– Не тяжело? – поинтересовалась я, когда Андре добрался до нужного этажа и принялся отпирать дверь в квартиру. Он усмехнулся и помотал головой.

– Я так хочу, моя птица, мне нравится думать, что ты моя пленница. Не шевелись, пожалуйста, ты усложняешь мне задачу.

Дверь наконец раскрылась, и в квартире вспыхнул свет. Я закрыла глаза, обняв Андре за шею, и положила голову ему на плечо. Умопомрачительный аромат его тела заставлял меня дрожать от предвкушения. Андре уже знал, чего хочет от меня, он всегда имел какой-то неведомый мне план, чтобы по-своему распоряжаться моим телом и перепуганным сознанием. Переступая порог его квартиры, попадаешь прямо в зазеркалье.

– Может быть, ты уже отпустишь меня? – спросила я, когда мы зашли внутрь.

– Тебе что, не нравится на моих руках? – удивился Андре, держа меня легко, без видимого усилия.

– Мне просто не хочется, чтобы тебе было тяжело.

– Весьма благодарен за заботу, моя девочка, однако, не забывай, что ты принадлежишь мне, и если я хочу носить тебя на руках, то именно так и буду поступать. И любые споры только усугубят твое положение.

– Ну что ж, – сказала я, – хозяин – барин.

– Вот именно, хозяин, – кивнул он. – Наконец ты нашла правильное слово. Впрочем, нести тебя я собираюсь ровно до дивана. С этими словами он бережно опустил меня на ярко-красный диван с высокой спинкой и круглыми подлокотниками. Мы – в его гостиной, она соединена со столовой, которой тут, скорее всего, почти не пользуются. – Если ты – хозяин, то кто тогда я? Раба? Вещь?

– А что тебе самой больше нравится? – спросил Андре, задумчиво глядя на меня.

Пождав под себя ноги и все еще чувствуя себя усталой и немного разучившейся ходить, я положила голову на подлокотник. Весьма удобный, кстати.

– Тогда хочу быть кошкой, – ответила я. – Кошки живут на диванах, но они – сами по себе.

Андре некоторое время молча смотрел на меня, и по его взгляду я поняла, что мой ответ ему совсем не понравился. Затем он тряхнул головой, словно перелистывая в своем сознании страницу.

– Я сейчас схожу за вещами. Ты не должна слезать с этого дивана, – сказал он. – Обещай, что сделаешь все, как я велю.

– Конечно, мой господин, – ухмыльнулась я. – Мяу.

– Ты, оказывается, любишь кошек?

– Более того, у меня есть кот, – сообщила я. – Его зовут Константин, и он ждет меня в Москве.

– Я слишком многого о тебе не знаю, и мне это не нравится, – заявил Андре, нахмурившись. – Так ты будешь на диване, когда я вернусь?

– Как ни тяжело мне это исполнить, обещаю, что не сдвинусь с места, – торжественно кивнула я, и Андре, явно недовольный моим шутливым тоном, покачав головой, удалился.

Я огляделась, заново осматривая помещение, сквозь которое в прошлые разы проплывала, как сквозь темную воду пруда на Шурочкиной даче, куда мама в детстве часто отправляла меня на лето. Теперь я взглянула на это место иначе. Как на дом. Это слово совсем не вязалось с янтарным паркетом и прекрасными картинами на стенах сливочного оттенка. Словно я случайно угодила в глянцевый каталог для дизайнеров, и теперь чьи-то глаза рассматривают меня, удивляясь, что фотограф забыл убрать из кадра эту ненужную деталь.

Андре не было минут десять, и все это время я сидела и культивировала в себе мысль, что с дивана сходить нельзя, потому что Андре запретил. Я представляла себе, что это спасательный плот, а подо мной – враждебный океан с множеством акул. Он сказал, что если я ослушаюсь его, мне же будет хуже. И вот я сижу на диване, послушная девочка, хотя вовсе не уверена, что не хочу этого «хуже». Угрозы Андре заводят больше, чем его поцелуи.

Андре прошествовал по дому, деловито минуя гостиную, и даже не взглянул на меня, словно я и не сидела на диване. Он занес пакеты в кухню, и некоторое время возился там, шурша бумагой. Кажется, кипятил воду в стеклянном чайнике.

– Тебе помочь? – крикнула я, не выдержав его молчания.

– Я уже сказал тебе, что ты должна делать, – недовольно отозвался он из кухни.

– То есть, ничего, – пробормотала я тихо, пожалев, что не захватила с собой на диван журнал или книжку. Я огляделась в поисках того, чем можно было бы разбавить наползающую скуку. Телевизор висел прямо на стене, над камином, и смотреть его с дивана было бы очень удобно, но – вот проблема – пульт лежал на журнальном столике в метре от меня. Близко, но дотянуться до него не представлялось возможным. Мой рюкзак и пакет с бумагами Андре тоже принес и поставил около входа в гостиную, добраться туда было еще менее реально, если, конечно, не нарушать запрет. Руководствуясь правилами игры, я все же попыталась дотянуться до сваленных в неаккуратную стопку газет. Теоретически это было возможно, расстояние небольшое, но рукой получалось коснуться только краешка стола.

– Черт, – выругалась я, так и не добравшись до газет. Соблазн нарушить правила был велик, но я решила попробовать иной путь – легла на живот и принялась понемногу свешиваться вперед, вытягивая руку. Таким образом мне удалось соорудить из своего тела своеобразный мостик между диваном и столиком. До газет оставалось совсем чуть-чуть, буквально несколько сантиметров, когда Андре вошел в гостиную.

– Что ты творишь? – воскликнул он, ибо картина, открывшаяся его взору, была, вероятно, престранной. Я дернулась от неожиданности и тут же грохнулась на пол, ударившись плечом о край стола.

– Блин, – сорвалось у меня с языка.

– Больно? – Андре поставил на столик бокал с вином, который, оказывается, держал в руке, и, подняв меня, помог вернуться на диван.

– Я хотела взять газету.

– Понимаю, – кивнул он, стягивая с меня футболку. Осмотрев плечо, он отбросил футболку подальше и поцеловал покрасневшее от удара место. – Глупая кошка. Давай-ка, я дам тебе вина.

– Давай, – улыбнулась я, глядя, как Андре заботливо подносит бокал к моим губам. Определенно, сегодня он решил делать за меня все. Мои руки лежали без дела, пока Андре, глоток за глотком, поил меня терпким сухим вином.

– Ну, все, пока хватит, – решил он, когда я выпила почти половину бокала.

Голова стала легкой, и я начала хихикать. Пригрозив мне пальцем, Андре занялся растопкой камина. В комнате было прохладно, несмотря на дневную жару, но все же это показалось мне перебором.

– Решил меня зажарить? – поинтересовалась я.

Андре обернулся, одарив меня улыбкой. – Скорее, отжарить.

– Разве с камином не будет слишком жарко? – спросила я, уходя от опасной темы.

– Увидишь, – ответил он сухо. – Подожди, я включу воду.

– Какую еще воду?

– Тебя нужно сначала хорошенько вымыть, – пояснил Андре, вызвав этими словами целую бурю в моей крови.

– Накормить, напоить и спать уложить, – прошелестела я, глядя в его серьезные, темно-медовые глаза. – Значит, ты Баба Яга.

– Я – Кощей Бессмертный.

– А смерть у тебя в яйце? – расхохоталась я, и Андре, не удержавшись, тоже рассмеялся.

– Сиди смирно, – бросил он с улыбкой, выходя из гостиной.

Однако направился он не в спальню, а в другую ванную комнату, имевшуюся на первом этаже, там, где располагалась комната для гостей. Я была в этой комнате, но никогда не пользовалась самой ванной. Спрашивать же, почему Андре решил мыть меня там, не стала. Решил и решил. Может, просто не хочет тащить меня на руках на второй этаж. Я услышала звук льющейся воды, Андре ходил мимо меня в кухню и обратно в ванную с видом очень занятого человека. Через некоторое время я почуяла чудесный цветочный запах. Оказалось, что это аромат пены для ванны. Андре подсел ко мне и, ни слова не говоря, поднес к моим губам бокал с оставшимся вином, чтобы я допила до конца, затем внимательно осмотрел меня.

– Как ты себя чувствуешь?

– Божественно. Как кукла.

– Кукла?

– Ну да. Ты играешь в меня, как в куклу.

– О, мы еще даже не начали играть, – улыбнулся Андре.

– Ты хочешь, чтобы я ничего не делала? Почему?

– Это только сегодня, можно? – попросил он, и я, помедлив, кивнула.

Тогда Андре аккуратно развернул меня к себе лицом и, расстегнув лифчик, медленно снял его, не сводя с меня глаз, когда мои груди открылись ему. Я захотела прикрыть их ладонями, испытывая неудобство, какое бывает в бане, полной незнакомых людей. Но не стала этого делать, Андре все равно бы не позволил. Откинув в сторону бюстгальтер, он принялся за бриджи. Мне стало неловко. Я протаскалась в этой одежде целый день, вещи были несвежими, и вся я запыленной. Хотелось бы сначала привести себя в порядок, прежде чем предстать перед мужчиной.

Андре уложил меня, слегка толкнув за плечи, потом расстегнул мои бриджи и чуть стянул их, оголяя пупок и косые линии бедер, ведущие вниз, к треугольнику волос. Затем остановился на несколько секунд, рассматривая мое тело.

– Тебе нужен хороший загар. Я подумаю об этом, – сказал он, после чего подсунул руку под мою попу и, чуть приподняв, стянул бриджи вместе с трусиками.

Это было так странно – лежать перед ним с наполовину спущенными штанами и плавиться под его изучающим взглядом, испытывая мучительную неловкость за свой далеко не изысканный вид. Андре провел ладонью по моему животу, прикоснулся к волосам на лобке, погладил мои бедра. Затем, повернув меня на бок, провел ладонью по оголенным ягодицам, словно собираясь отшлепать. Я подумала, что именно так он и поступит, и даже сказала ему об этом. Андре засмеялся и сжал мои ягодицы чуть сильней – на секунду.

– Еле сдерживаюсь, – кивнул он. – Но сначала ванна.

И он стащил с меня остатки одежды.

* * *

Я лежала в теплой воде, опьяненная собственным бессилием, и покорно открывала рот, а Андре выбирал ягоды из тарелки. Клубника, чуть присыпанная сахарной пудрой и корицей, оказалась божественной. Ее вкус казался ярче после глотка вина, но только Андре решал, когда мне есть, а когда пить. Я боялась сильно опьянеть, но, кажется, Андре именно этого и хотел. Сам он так и не присоединился ко мне, просто сидел рядом на небольшом стульчике, кормил и поил меня, натирая мои волосы какими-то маслами, также привезенными в бумажных пакетах.

– Решил привести меня в приличный вид? – смеялась я, пытаясь увернуться от ароматной массы, которую Андре втирал мне в плечи.

– Тебе не нравится то, что я делаю? – удивился Андре.

Мне нравилось, но не хотелось выдавать ему эту тайну.

– Мне не нравится твой абсолютный контроль надо мной.

– О, контроль – это самое главное. Если бы я мог, то приковал тебя к своей кровати навсегда, – рассмеялся Андре. – Но это, к сожалению, идет вразрез с правами человека. Если бы ты только знала, как мне мешает эта чертова декларация. Буквально разбивает все планы.

– Планы? Может быть, поделишься ими со мной? – я покорно раздвинула ноги, позволяя Андре вымыть меня «там», что он и сделал с особой тщательностью. Его пальцы проскользнули внутрь, прикоснувшись к моему клитору, несильно, как бы между делом, и я с трудом сдержала стон.

Губы Андре растянулись в плотоядной улыбке.

– Если бы я увидел тебя лет пятьсот назад, непременно купил бы. Хочу иметь бумагу, подтверждающую, что ты моя и у тебя нет никакого права голоса.

– Рабство, значит, заводит тебя? – ухмыльнулась я.

– Еще как. Меня буквально бесит мысль, что ты свободна, – сообщил он, намыливая мне груди. – Но ведь я здесь, с тобой.

– Да, но еще днем ты пыталась сбежать, – напрягся Андре. – Сейчас ты здесь, и тебе нравится то, что я хочу с тобой сделать, но завтра все может измениться. Я – твоя прихоть, слабость, не больше. – Слабость? – удивилась я и выгнула поясницу, повинуясь движениям его рук. – Выходит, эта слабость так велика, что я просто не могу ей противиться.

– Допивай, пожалуйста, – сказал Андре вместо ответа, и снова поднес бокал к моим губам. – По-моему, ты уже достаточно чистая.

– Тебе решать, мой властолюбивый хозяин.

– Досмеешься, – шутливо-обиженно бросил Андре, распаковывая новенькую зубную щетку.

– Ну хоть это-то я могу сделать сама? – спросила я, глядя на то, как Андре выдавливает на щетку пасту. Но он только покачал головой и склонился, велев мне открыть рот. Я пожала плечами и сделала, как велено. Андре старательно вычистил мне зубы, напоминая в этот момент стоматолога, проводящего ревизию.

– Нужно будет как-нибудь показать тебя доктору, – произнес он так, словно напоминал себе то, что запланировал для своей любимой игрушки. – Но вообще у тебя отличные зубки.

– Это потому, что я и сама в состоянии заботиться о них, – сказала я назидательным тоном, но, казалось, Андре не заметил моего раздражения. А может быть, ему нравилось меня бесить. Он помог мне сполоснуть рот, потом велел встать и смыл остатки шампуня, тщательно споласкивая волосы.

– Сейчас посмотрим, – проворчал он, помогая мне выбраться из ванны, и поставив меня на коврик с длинным ворсом, принялся вытирать – тоже старательно и методично, не позволяя мне участвовать в происходящем. Он по очереди поднял каждую руку, вытер под грудью, между ягодиц, между ног, ступни и каждый пальчик. Затем поднялся и резко, одним движением, прижал меня к стене ванной комнаты.

Буквально впечатав меня в стену, он грубо раздвинул мои ноги коленом и с силой прижался ко мне бедрами, держа за плечи. Я дышала глубоко и прерывисто, чувствуя его колено между своих ног. Его лицо было так близко, скулы напряжены, тонкие черты искажены гримасой, в которой было что-то неуловимо жестокое, как у бойцов, выходящих на ринг. Губы чуть приоткрыты, никакой улыбки. Во взгляде вызов. Я инстинктивно подалась вперед, целуя его в губы. Тогда Андре чуть отстранился и засунул руку мне между ног. Его пальцы скользнули внутрь, грубо раздвинув мои нижние губы, он ввел палец резко и глубоко, словно проверяя, насколько я готова.

– Ты хочешь меня, – произнес он тихо и удивленно, вынимая палец.

Я знала это и так, мое тело дрожало от нетерпения. Весь этот вечер, начиная с нашей молчаливой игры в машине, и потом, сидя на диване, подчиняясь его странным, бессмысленным приказам, я хотела его.

– Что ты прикажешь мне сделать? – пробормотала я, нежно касаясь его губами. Андре не шевелился, молча принимая мою ласку, первое, что мне было позволено сделать самой.

– Ты пахнешь клубникой. Тебе не холодно?

– Нет, мне очень жарко, – улыбнулась я, только усиливая двусмысленность сказанного.

Тогда Андре положил обе руки мне на плечи и слегка надавил. Несильно, скорее, как намек, как побуждение к действию, но я поняла его. Он хочет, чтобы я опустилась на колени, и сделала это по доброй воле. Мысль, что Андре, возможно, считает, будто я против этого, показалась мне смешной. О, неужели он не понимает, насколько сильно я хочу его? Он сделал свое тело зоной «табу» на весь вечер, и я изнывала от желания разрушить это табу, доставить ему хоть немного удовольствия. Мой высокий, сильный мужчина, странный, грубый и властный, он был, как брутальный пилот из рекламы крутых мотоциклов. Я бы что угодно сделала для него сейчас.

Я медленно опустилась вниз, продолжая удерживать глазами взгляд Андре. Стоя на коленях и глядя на его потемневшее от страсти лицо, я раскрыла губы и расставила ноги чуть в стороны, давая понять, что готова ко всему. Я знала, что сейчас у него самого между ног пожар, но не хотела делать ничего без его приказа. Андре улыбнулся – хищно и жадно – и, не отводя глаз, принялся расстегивать брюки. Мне так хотелось ему помочь, прикоснуться руками к его твердому, темному от напряжения члену, но я стояла, не двигаясь, и ждала. Андре высвободил член и поднес его к моим губам. Я потянулась навстречу, но он покачал головой, и я остановилась на полпути.

– Нет? – прошептала я.

– Раскрой губы, – сказал он низким охрипшим голосом. Он был возбужден до предела. – Больше пока ничего. Я хочу просто смотреть.

– Да, конечно…

Я раскрыла рот и дала ему вдоволь наиграться, насмотреться на меня – покорную, меня – покоренную, готовую принять его член, раскрытую, стоящую перед ним на коленях. Затем он надавил членом, и я раскрыла рот еще шире, чтобы позволить ему заполнить себя. Член был таким огромным и крепким, что я боялась задохнуться, но это не остановило меня. Я хотела, чтобы он продолжал, войдя как можно глубже. Быть покоренной и униженной – это возбуждало меня сильнее всего.

Я сосредоточилась только на том, чтобы мой рот был открыт достаточно широко и давал все, что требовалось захватившему его жезлу. Смотреть вверх больше не получалось, но я чувствовала все, что чувствовал Андре. Его член был чуть солоноватым на вкус, теплым, даже горячим, он заполнял меня и выходил обратно, но не до конца и только для того, чтобы вернуться в следующее же мгновение. Удары были грубыми, жесткими, я чувствовала руки Андре на своей голове, он управлял мною, не давая уклониться, заставляя раскрываться еще и еще, пока я всерьез не начала задыхаться. Теперь от меня ничего не зависело по-настоящему. Опьянение от вина почти прошло; страх, адреналин, возбуждение, неконтролируемо текущая слюна – все перемешалось, и я почти падала под этими конвульсивными ударами мужских бедер. После долгих часов нежности и заботы бешеные желания Андре вырвались наконец наружу. Колени саднили, так сильно мне приходилось упираться в пол. Я держалась, сколько могла, но в какой-то момент почти потерялась в этом жестоком акте любви, в этом грубом сексе, чистой, животной власти надо мной. Я стала для него только ртом, инструментом для его наслаждения. Я закрыла глаза и отдалась уносящей меня стихии.

– Молодец, девочка, умница моя.

Его тихий восторженный шепот заставил прийти в себя, я раскрыла глаза и увидела перед собой лицо Андре. Мой рот оказался временно свободен и, странно, это ощущалось как потеря. Андре жадно, щедро поцеловал меня в губы, словно награждая за перенесенную атаку, а затем взял меня на руки и понес в гостиную.

– Можешь раздеть меня, – сказал он, поставив меня на ковер. Мы стояли напротив догорающего камина. Теперь, после ванной, с еще влажными волосами и совершенно голой, мне уже не казалось, что в комнате слишком натоплено. Чем жарче, тем лучше. Я помогла Андре стянуть брюки и трусы, потом он сбросил футболку, которую я приняла и положила на красный диван. Он только рассмеялся, глядя на мои старания.

– Птица моя, синица, иди ко мне. – Он притянул меня к себе и, обняв, принялся шарить жадными руками по телу, целуя мой рот. – Я нравлюсь тебе, скажи?

– Нравишься? – усмехнулась я, подставляя губы для поцелуя. – Это слово и на сотую часть не отражает того, что я чувствую.

И что же ты чувствуешь? – полюбопытствовал он, отодвигая в сторону журнальный столик. Затем уселся прямо на ковер, опершись спиной о диван. – Расскажи мне.

– Разве можно такое рассказать?

– А ты попробуй, – пожал плечами Андре. – Только сначала встань вот тут на четвереньки.

– Как? – вздрогнула я.

– На четвереньки, – терпеливо повторил Андре. – На колени и на локти. Попой ко мне.

– Попой, значит, к тебе, – я покраснела, пряча за бравадой свое смущение.

Андре усмехнулся и кивнул. Он сидел, облокотившись на сиденье дивана, и неторопливо ждал, пока я выполню его приказание. Сначала я сползла на ковер и уселась на пятки, глядя на Андре в смущении.

– Что-то не так? – поинтересовался он, тут же перестав улыбаться. Я помотала головой, развернулась и подалась вперед. Встав, как было велено, я тут же почувствовала себя слабой и беспомощной. Я попыталась обернуться к Андре, но сделать это было непросто, да и он тут же одернул меня.

– Нет, птица, нет. Опусти голову и смотри вниз. Раздвинь ноги, пожалуйста.

– Господи, это так унизительно, – пробормотала я, не вкладывая, впрочем, в это слово его традиционного смысла. «Унизительно» вдруг стало в моем словаре синонимом «возбуждающе», и Андре, кажется, это понял. – Это хорошо, – пробормотал он, и я почувствовала его пальцы на своих ягодицах. – Шире, шире.

– Еще шире? – возмутилась я, потому как, на мой взгляд, и так стояла полностью и безоговорочно раскрытая в своей самой уязвимой части.

– Представляешь, какой у меня вид отсюда? VIP-ложа, первый ряд. И Андре руками надавил на внутреннюю сторону моих бедер, вынуждая широко расставить ноги. Слова Андре обожгли меня, я попыталась представить, что именно он видит и чувствует сейчас, и волна возбуждения едва не заставила меня рухнуть на ковер.

– Пожалуйста… – начала было я.

– В чем дело, дорогая? – Голос Андре был обманчиво спокоен, но его пальцы шарили между моими ногами, ощупывали складки моих половых губ, по-хозяйски проникали внутрь влагалища, играли с клитором и анусом. Я застонала. – Тебе не нравится? – ухмыльнулся он, и я чуть было не пнула его ногой, но удержалась, боясь, что Андре может прекратить свою крайне возмутительную, но такую неповторимую пытку.

– Страдаю… от безделья, – пробормотала я.

– Ну, можешь взять у меня в рот, если хочешь, – и Андре позволил мне повернуться лицом к его прекрасному телу. Просить дважды уже было не надо, меня трясло от желания прикоснуться к нему, отомстить ему за каждое прикосновение, за каждую сладкую волну, в которых я почти утонула. Я склонилась над торчащим вверх членом, счастливая, что мне позволено заняться им, и принялась насаживаться ртом на его крепкий ствол. Я сжимала губы, играла языком, стараясь увести мысли как можно дальше от того места на моем теле, где играли руки Андре. Если бы я отдалась им полностью, я бы тут же кончила, я практически не могла бы сдержаться, а мне так не хотелось останавливать эту игру. Я сосала, облизывала, ласкала восхитительный член, испытывая такую волну нежности, которую не объяснить ничем, даже любовью. Мне хотелось, чтобы это не кончалось никогда.

– Ложись на меня, – услышала я, и через секунду руки Андре подхватили мои бедра и подняли их вверх. Моя промежность оказалась прямо над его лицом, и я почувствовала поцелуй между ног. Я застонала громко и протяжно. Ответом мне был смех. Язык Андре принялся рисовать круги вокруг самой чувствительной части моего тела. Я целовала его член, играя языком на самом кончике. Это продолжалось долго, пока я не освоилась настолько, что почти довела Андре до оргазма. Мне хотелось, чтобы он не сдержался и кончил мне в рот.

– Ну уж нет, – процедил он сквозь зубы, высвободившись из-под меня парой резких движений. Сознание мое было спутано, размыто бушующими в крови гормонами. Он развернул меня, заставив ухватиться за сиденье дивана, потом резким движением снова раздвинул мне ноги максимально широко и ухватился руками за мои бедра – его хватка была сильной до боли, но даже это было приятно.

– Какой же ты сильный, – шептала я, словно свихнувшаяся, когда Андре вбивался внутрь меня своим членом, но я лишь сильнее выгибалась навстречу этой атаке. Мне нравилось все – и моя беспомощность, и его власть, и то, что он держит меня так, что я не могу увернуться, не могу спастись, что я полностью утратила контроль. Он брал меня молча, с упоением, даже с жестокостью, не сдерживаясь и не думая ни о чем. Я, кажется, кричала и просила еще. Затем он рухнул на меня, подмяв под себя, и лежал на мне сверху, кончая и наслаждаясь тем, как мощный оргазм пробивает молнией и мое побежденное тело.

Мы уснули прямо там, на ковре у камина. Я понятия не имею, как оказалась наверху, в спальне, в его постели. Должно быть, потом Андре перенес меня туда на руках.

* * *

Утро было тихим и медленным, таким, как иногда бывало в детстве. Я просыпалась долго, наслаждаясь каждой секундой этого перехода к яви. Солнечный свет разбивался о занавеси цвета густого индиго, задернутые заботливой рукой Андре. По краям сквозь бахрому на стены падали тонкие лучи и рисовали там ломаные линии, переплетенные в шифрованный код. Я смотрела на эти линии сквозь прикрытые ресницы и пыталась разгадать их значение. Гадание по солнечным лучам. Я лежала на животе, обняв подушку. Андре не было, и я не знала, где он – в доме или уже нет. Я все равно ждала его, единственного, кто соединял меня с реальным миром, единственного, присутствие которого объясняло, отчего я все еще тут, в Париже.

Вставать было лень, я боролась даже с желанием пойти в туалет, чтобы протянуть подольше эту безмятежную негу. Движения доставляли боль, такую, как если бы я провела много часов подряд в спортивном зале. И каждый раз, когда я слегка морщилась от боли, губы мои растягивались в улыбке. И я радовалась тому, что в данный момент Андре не было рядом. Мне хотелось прочувствовать, посмаковать это состояние. Я – женщина, изнуренная любовью, истерзанная ею. У меня синяк на бедре, тут Андре схватил меня и прижал к себе. Мои губы сухие и искусанные, руки пахнут Андре. У меня слегка болит между ног. М-м-м, восторг. От этой маленькой ревизии я уже увлажнилась. Сумасшествие. Нужно принять душ.

– Ау! – крикнула я, поднимаясь на кровати. Я все же надеялась, что Андре просто спустился вниз, чтобы меня не будить, но ответом была только тишина. Я встала с постели и босиком прошлепала до ванной. Из зеркала на меня смотрела свихнувшаяся лохматая ведьма с сияющими глазами. Соски напряглись и затвердели, и я вдруг поняла, что мне – впервые, надо сказать, – нравится мое тело. Я всегда пробегала мимо зеркал, стараясь не концентрироваться на себе, чтобы лишний раз не расстраиваться. Припоминала мамины слова из серии «с такими длинными ногами…», утешала себя, что бывает и хуже. В конце концов, нормальная девица.

Сейчас я потратила целых десять минут, разглядывая свое обнаженное тело. Он любит его, он хочет его, сходит с ума, пытаясь овладеть им, и я хотела понять, что в этом теле обладает такой властью над Андре, что именно ему так нравится. Острые плечи? Родинка на боку? Он целовал ее. Чувствительная грудь? Переход от талии к бедрам? Тонкая линия между ягодиц? Ему нравится разводить их в стороны, нравится, когда я краснею. Я вздрогнула и выключила воду, только когда она наполнила всю раковину. Оказывается, я каким-то образом перекрыла слив.

Зубная паста и щетка нашлись в ванной комнате внизу, где воспоминания о вчерашней ночи были особенно остры. Там все еще валялись полотенца, которыми Андре вытирал меня, а коврик на полу – тот самый, на котором я стояла на коленях – был еще влажным. Я опустилась на него, и какое-то время сидела так, в углу, опираясь спиной на холодную кафельную стену. Он чистил мне зубы. Сказал, что мне нужен загар. Андре вел себя так, словно я собиралась остаться тут, в его доме, если не навсегда, то очень, очень надолго. Я не дала себе труда подумать, что именно значило мое согласие покинуть аэропорт, все, чего я хотела, это утолить извращенную жажду принадлежать Андре любым удобным ему способом. Как ни ненавидела я эту жажду, мысль остаться без Андре убивала еще сильнее.

Но что происходит на самом деле?

Я ходила по квартире, рассматривала фотографии – вот Андре с Габриэль, своей матерью, а тут он играет в петанк с какими-то красивыми, хорошо одетыми молодыми людьми. На одной фотографии Андре – совсем юный, а рядом с ним Марко, его старший брат, и какие-то взрослые мужчины. Это его семья, его жизнь. Я хотела в его постель, но не в его жизнь, я совершенно не видела себя в ней. Но ведь я здесь, хожу голой по его дому, разглядываю его фотографии. Кто я? Его любовница, каприз на один вечер? Что-то во мне протестовало против этого предположения. Андре был не из тех, кто разбрасывается полученными от жизни игрушками, и через несколько минут я получила подтверждение этому.

Я не нашла никаких следов своих вещей.

– Что за черт?! – изумленно выдохнула я после того, как поняла, что ни вещей, что снял с меня вчера Андре, ни тех, что были в рюкзаке, ни даже самого рюкзака в квартире нет. Я расхохоталась, упала на красный диван в гостиной и принялась раздумывать над сложившимся положением. Игра продолжалась, и даже когда Андре не было рядом, он управлял мною или, вернее, считал, что управляет. Я отправилась в кухню. Там, как и ожидала, я нашла идеально сервированный завтрак и записку.

«Пожалуйста, съешь и выпей все, что найдешь на столе. Я приеду к обеду. Веди себя хорошо и помни, кто ты и чья ты. И не вздумай что-нибудь выкинуть, знаю я тебя. Я хочу найти тебя дома голой…»

– Нет, ну каков гусь! – воскликнула я, разглядывая стакан с соком, предположительно апельсиновым, а также остывшие тосты и несколько сортов разрезанного на кусочки сыра – все это было разложено на тарелке вместе с орехами и остатками клубники. Рука невольно потянулась к сыру, я была голодна. По правде говоря, я умирала с голоду. Я бесилась от ярости и хотела есть, а еще мне было дико смешно от того, в какую ситуацию я попала. Значит, Андре стащил все мои вещи и запер меня? Обследование входной двери показало, что она заперта на ключ и только ключом может быть открыта. Это вам не английские замочки, которые легко отпереть изнутри. Я поковыряла в замке вилкой, попутно дожевывая тост. Происходящее невероятно развлекало меня, и я хихикала, как ребенок в детском саду, который пытается сбежать с тихого часа. Замок держался.

– Вот черт, – огорчилась я.

Взломщик из меня был никакой, и все же мне безумно хотелось досадить Андре. Итак, ни телефона, ни документов, ни одежды. Конечно, в таких условиях сбежать нелегко, особенно если учесть, что сбегать от него я и не собиралась изначально. Я представила, как Андре сидит в своем кабинете, принимает пациенток, читает данные медицинских тестов – серьезный, сосредоточенный, красивый молодой доктор, очередь к которому расписана на полгода вперед. А сам он только и думает о том, что в его квартире заперта девушка с длинными ногами и с синяком на бедре, голая и без документов. Его собственная живая девушка, с которой он может делать все, что пожелает. О, наверное от этих мыслей его вечно серьезное лицо расцветает, и он улыбается, пребывая в хорошем настроении. Он позаботился обо всем, контролирует все и теперь просто ждет обеда.

Вдруг я поняла, что мне явно чего-то не хватает. Не обо всем ты подумал, мой дорогой рыцарь. Не обо всем.

И я побежала обратно в комнату. Времени было не то чтобы в обрез, но не много. Я принялась методично осматривать шкафы, заглядывать в ящики и рассматривать содержимое коробок, стоящих высоко на стеллажах. Результатом моих быстрых, но вполне систематичных действий стало следующее. Я обнаружила в квартире только мужскую одежду, если не считать красного платка, принадлежащего, как я знала, матери Андре. Зато мужской одежды было с избытком. Я не нашла своих вещей, не нашла ключей, но обнаружила три купюры – две по пять евро и одну в двадцать. Большая удача. Я даже потерла руки от возбуждения. Третье открытие, хотя и вызывало сомнения, но было, по сути, главным. Я нашла лоджию в комнате, являвшейся, скорее всего, домашним кабинетом Андре. С лоджии вниз вела пожарная лестница. Это был путь на свободу. Правда, ненадежный, как все старые пожарные лестницы.

Ты с ума сошла, Даша?

Я отбросила сомнения и достала из кучи тряпья свободные шорты синего цвета – на кулиске. Они подошли лучше других, ибо их можно было затянуть на талии. Еще не хватало мне свалиться с пожарной лестницы из-за того, что я запуталась в слетающих с меня шортах. Сверху – майка, которая, как ни крути, была велика мне. Но это уж не моя проблема. Я нашла бейсболку с надписью «Марсель», которая подошла мне, стоило только затянуть ремешок. Тридцатку я сунула в задний карман шортов, на ноги выбрала шлепанцы, скорее всего, пляжные. И речи не могло идти о том, чтобы лезть в них по лестнице, но зато их можно было легко сунуть в широкие боковые карманы – по одному резиновому тапку в каждый.

Когда все было готово, я несколько минут потопталась на лоджии, испытывая мучительный приступ страха. Все-таки слезать по пожарной лестнице из квартиры на шестом или седьмом этаже, не зная, насколько лестница прочна и достает ли она в самом деле до земли – было полнейшей дурью, и опасной, к тому же. Но творить полный бред, кажется, стало моим кредо. К тому же идея сидеть и ждать Андре, покорно готовить свое тело для его игр, безвольно приняв навязанные им правила, показалась мне совершенно неприемлемой. Куда хуже, чем сползти вниз по пожарной лестнице в мужских шортах. В конце концов, я же в Париже. Вряд ли лестницы тут обрываются посреди пути. Должны же куда-то смотреть пожарные службы. А что, если бы в квартире у Андре действительно начался пожар? Я еле удержала себя от соблазна поджечь квартиру и перелезла на наружную сторону лоджии, держась за металлические прутья лестницы. На ощупь она казалась надежной.

И все же какая огромная разница между планом и его воплощением в жизнь! В ту секунду, когда я оказалась висящей на лестнице с наружной стороны, сердце отказалось служить мне должным образом. Оно застучало и пустилось вскачь, руки моментально вспотели, к тому же – какая глупость – я посмотрела вниз, пытаясь прикинуть путь, который мне предстояло преодолеть. Было высоко, куда выше, чем казалось, когда я смотрела вниз с лоджии. Рядом, всего в метре от лестницы росли деревья, прикрывавшие меня от внешнего мира. Кричать? Просить о помощи? Перелезть обратно?

Чем дольше я цепляюсь за прутья, бездействуя, тем меньше сил остается в моих руках. Скользко, пот течет по лицу, мне страшно. Я проклинаю собственную глупость, дурацкие идеи, которые рождает мое сознание, и то, что не ходила в спортивный зал. Я ползу по лестнице вниз, в час по чайной ложке. Герои боевиков делают это куда лучше и, главное, быстрее, чем я. Они слетают по этим лестницам, перепрыгивают с одной на другую, скачут с дома на дом. О да, я не Тринити, спасибо, я теперь знаю это со всей ясностью. Еще немного информации о себе, без которой я, пожалуй, пережила бы.

– Эй, вы с ума сошли? – раздался чей-то голос, речь французская, конечно, и я от неожиданности едва не упала с лестницы.

– Идите к черту, – крикнула я. – Лучше скажите, эта лестница доходит до самой земли?

– От кого вы бежите? – спросил голос, кажется, женский. Интонации – подозрительные. Наверное, меня приняли за воришку. Одуревшего дневного грабителя.

– Я заперлась, а ключа не нашла, – крикнула я. – Так что насчет лестницы?

– Она идет только до второго этажа, – ответила женщина, и мое сердце зашлось от ужаса. Прыгать со второго этажа? Дурдом. Лезть обратно? А вдруг эта женщина вызовет полицию?

– А как высоко до земли?

– Вы что, девушка Андре? – спросила она вдруг, вместо того чтобы ответить на мой вопрос.

Я растерялась. Неужели из его окон уже не в первый раз сбегают девушки? Может быть, это такая норма жизни, и его соседи уже устали от выкрутасов сбрендивших любовниц Андре?

– С чего вы взяли? – спросила я, постепенно все ближе подбираясь к источнику голоса.

Наконец я поняла, что голос принадлежит пожилой парижанке в цветастом халате – такие обычно носит Шурочка на даче. Дама с высоким начесом на голове поливала цветы на своей лоджии – как раз на втором этаже.

– На вас его одежда. Я часто вижу, как он бегает по утрам в этих самых шортах. Значит, вы заперлись?

– По правде говоря, это он запер меня, – поделилась я, не видя резона скрывать существующее положение вещей от этой милой дамы, на чей балкон я наконец забралась, используя остатки сил. Руки дрожали. Да что там, все мое тело била дрожь после пережитого. Ни за что больше я не согласилась бы вылезти через окно. Пусть вызывает кого хочет.

– Запер? – ухмыльнулась дама. – А вы, значит, были против?

– Он не оставил мне никакой одежды. Но, что еще хуже, он не оставил мне кофе, – пожаловалась я. Тут дама рассмеялась и протянула мне руку.

– Я – Николь, – представилась она. – Никогда не понимала, как можно не любить кофе, но Андре его терпеть не может. Странно, не правда ли? Его мать кофе обожает, в этом она разбирается куда лучше, чем в мужчинах. Три брака! В наше время все творят, что хотят. Неудивительно, что Андре вырос таким.

– Вы знаете Габриель? – поразилась я, а Николь с самым невозмутимым видом продолжила поливать цветы на своей лоджии, словно появление странной девушки в мужской одежде для нее было делом самым обычным.

– Габриель здесь редко бывает, – уклончиво ответила Николь, кажется, уже жалея, что разболталась со мной. – Так что, приготовить вам кофе?

– О, не стоит утруждаться, я могу дойти до какого-нибудь кафе, – заверила ее я. – У меня есть тридцать евро.

– Большие деньги, – фыркнула Николь. – Только, знаете, в таком виде вы окажетесь, скорее, в какой-нибудь ночлежке, нежели в кафе. Идемте, я все равно собиралась выпить еще чашечку.

* * *

Когда пришло время обеда, мы с Николь уже успели выпить по три чашки божественного кофе – она подавала его в крошечных белоснежных чашечках на малюсеньких блюдечках, каждый раз с аккуратным квадратиком горького шоколада и стаканчиком ледяной воды. Квартира Николь была меньше, чем апартаменты Андре, но обстановка – более изысканной, особенно поражало обилие книг – ими были заполнены все стеллажи, от пола до потолка, по всей гостиной. Две комнаты, столовая без обеденного стола, которую Николь использовала в качестве дополнительного места для еще большего количества домашних растений, и кухня, где на маленьком, стоящем у самого окна столе восседала большая серая кошка – британка.

– Бамбина, убирайся со стола! – возмущенно прикрикнула на нее Николь, но кошка и не подумала тронуться с места.

Так мы и сидели – странная пауза посреди не менее странного дня. Николь скучала на пенсии и была рада выпить кофе в приятной компании, пусть даже при столь нелепых обстоятельствах. Она рассказала, что прожила в этом доме всю свою жизнь, что Андре въехал на последние этажи всего несколько лет назад и что никогда, боже, никогда он не запирал в своих апартаментах девушек.

– Вы имеете в виду, что никогда ни одна из них не пыталась сбежать? – рассмеялась я.

– Скорее, они сами ломились к нему в дверь. Ваш французский удивительно хорош для иностранки, – заметила она, наверное, уже в пятый раз. – Но, думаю, вы и сами это знаете. Я никогда не уезжала дальше Ниццы, даже когда был жив мой муж. Ненавижу путешествовать. Все, что нужно мне для счастья, есть здесь, в Париже. Все равно нет лучшего места на земле. Вот даже вы, дорогая Даша (она тоже называла меня так, делая ударение на последнем слоге), даже вы свалились мне на голову. Значит, Андре в вас влюблен? Если бы мой покойный муж выкинул со мной такой фортель, я бы тоже, наверное, сбежала по лестнице, но только не за кофе, а прямиком в полицию.

– Не думаю, что Андре в меня влюблен, – пробормотала я. – На самом деле я и понятия не имею, как назвать то, что происходит между нами.

– Вы красивы, да-да, не спорьте. Хотя вполне возможно, что вы и сами не догадываетесь об этом. – И еще – вы смелы, Даша, в вас много страсти, и тем не менее вы все еще не в полиции. Думаю, это говорит само за себя. Ведь вы хотите вернуться к нему?

– Да, наверное, – кивнула я, осознав, что своих дальнейших действий не продумала вовсе. – Я, пожалуй, пойду. Не буду мешать вам, Николь.

– Но чего можно ждать от человека, который запирает вас, чтобы вы не сбежали? – удивленно посмотрела на меня она.

– Спасибо за кофе, – ответила я, испытав вдруг неловкость за то, что так много доверила этой приятной женщине. Николь нахмурилась, но не стала меня останавливать.

– Приходите, если что. Лучше, конечно, через дверь. Мой номер – пятый, от лифта направо. У меня всегда много кофе.

– Если я еще буду здесь… – улыбнулась я грустно.

Я вышла на улицу и сразу увидела синий кабриолет на своем законном месте, на парковке. Интересно, как давно Андре приехал? Нужно было спросить у Николь, который теперь час. Наверное, Андре гадает, куда я делась. Понять это было не так сложно, я ведь не закрыла двери лоджии. Мне вдруг стало не по себе при мысли, что я натворила. Он, наверное, в полнейшем бешенстве. Хотя в бешенстве должна быть я, разве нет?

– Вот ты где, господи! – услышала я знакомый голос, и мне в ту же секунду снова захотелось сбежать. Голос Андре был ледяным, он вылетел во двор и бросился мне наперерез. Я совсем не учла тот факт, что двор был перекрыт коваными воротами, от которых у меня не было ни ключа, ни пульта управления. – Ты что, с ума сошла? Могла ведь разбиться! Ты… ты зачем это сделала, ведь я написал, что приду к обеду. Сумасшедшая девчонка, ты цела? Что творится в твоей голове?

– Ты не оставил мне кофе! – сказала я с вызовом.

– Что? – изумленно вытаращился он, и я с удовлетворением отметила, что от его наносного равнодушия не осталось и следа. Он помолчал, мотая головой, пытаясь придать моим словам хоть какую-то логику, но затем бросил это дело за бесперспективностью и принялся осматривать меня на предмет повреждений.

– Я цела, не волнуйся.

– Знаешь, я не могу верить тебе на слово. Невозможно представить, что ты полезла по этой жуткой лестнице. Такая высота! – Ох, я и забыла. Гильермо говорил, что ты боишься высоты.

– Я боюсь ее совершенно обоснованно, – фыркнул Андре. – Нет, это невозможно, Даша. Ты решила меня с ума свести? Я отпилю ее, эту чертову лестницу.

– Чтобы я не могла снова сбежать? А если реально будет пожар? Тогда мне придется убегать по крыше? – Я смотрела на него и улыбалась. Даже расставила руки в стороны, чтобы ему было удобнее ощупывать мое совершенно целое тело.

– Значит, я не оставил тебе кофе?! – переспросил он в бешенстве.

– Да. Я люблю завтракать с кофе, – ответила я, пожав плечами.

– Господи, Даша! – всплеснул он руками.

– Я познакомилась с твоей соседкой, Николь. У нее очень красивая кошка.

– Я просто не верю своим ушам! – Андре схватил меня за руки и потащил за собой, но не в дом, а в машину. Я попыталась сопротивляться, но он буквально затолкал меня в кабриолет. Как и всегда в случаях, когда Андре решал все за меня, даже не удосужившись поведать о своих планах, я взбесилась и принялась вылезать из машины.

– Никуда я с тобой не поеду. Куда ты дел мои вещи? Где мои документы? Где бумаги? Ты что, решил держать меня в рабстве? – спросила я зло, когда Андре усадил меня обратно на место.

– Да! – ответил он сквозь зубы, заводя мотор. – Пристегнись, пожалуйста.

– Я сказала, что никуда не хочу ехать, – заявила я, не пошевелив и пальцем. Андре перегнулся и сам лично пристегнул меня, натянув ремень так туго, как только смог.

– Для человека, которого держат в рабстве, в тебе поразительно много вредности и самоуверенности. Даша, я чуть с ума не сошел, когда обнаружил, что тебя нет в квартире. Господи, ну почему? Неужели это такая пытка – просто провести несколько часов в моем доме голой? Почему я никогда не знаю, чего от тебя ожидать? Я ведь решил, что ты уехала. Что тебя уже нужно искать в посольстве!

– Я хотела кофе, – упрямо повторила я.

– Я просто забыл про этот чертов кофе! – Андре ударил кулаком по рулю.

– Я бы не уехала насовсем, – пробормотала я, проведя рукой по его волосам. Он дернулся и посмотрел на меня с подозрением.

– Не уехала бы?

– Нет, конечно, – наклонив голову, я поцеловала его в плечо, и уткнулась носом в его грудь. – Я не могу. Пока не могу. Ты обладаешь какой-то сверхъестественной силой, и я нуждаюсь в тебе. Это странно, насколько сильно ты нужен мне. Весь, вот такой, какой есть. Что бы ты со мной ни делал.

– Я никогда не смогу тебя понять, – прошептал Андре, и смутная тень улыбки промелькнула на его красивом лице.

– Но однажды – однажды я разлюблю тебя, слышишь? – добавила я из вредности. – И тогда я обязательно уйду от тебя. Понимаешь?

– Не понимаю, но слышу, – отозвался Андре неожиданно довольным тоном. – Значит, ты любишь меня?

– О, я бы не называла это таким словом. Знаешь, Николь тоже спрашивала меня об этом. Она не могла понять, отчего я до сих пор не в полиции.

– Николь – старая перечница, но ее муж был очень талантливым адвокатом. Знаешь, мой брат начинал у него в фирме.

– Твой брат – адвокат? – удивилась я.

– А ты считаешь, все в нашей семье должны быть врачами? Между прочим, моя мать была против того, чтобы я занимался медициной. Она хотела отдать меня в Sciences PO[3], это институт, где куют наших продажных политиков. Марко тоже учился там, кстати.

– Так ты – бунтарь? Ты мечтал стать пластическим хирургом?

– Я мечтал стать хирургом, остальное сложилось потом, – пожал плечами Андре.

Это было так странно, ехать в неизвестном направлении, нелепо разодетой в вещи Андре, и разговаривать так спокойно и обыденно, словно не происходит ничего особенного.

– Так куда ты меня везешь? Собираешься выпороть на ратушной площади за то, что я пыталась сбежать от тебя?

– Хорошая идея. Я подумаю об этом, но, знаешь, с каждым днем мне все больше хочется держать тебя только для себя. Мы едем, чтобы обновить твой гардероб.

– Что? Это еще зачем?

– Я просмотрел все твои вещи, – ответил Андре строго. – Ты что, всерьез планировала жить тут, имея две растянутые футболки и две пары штанов?

– Я всерьез не планировала ничего, и в особенности – жить тут, – пробормотала я. – Не хочу, чтобы ты тратился, покупая мне вещи. Мне это не нравится.

– Если ты не хочешь, чтобы я выпорол тебя сегодня вечером, перестань устраивать сюрпризы, Даша.

– А если хочу? – спросила я с вызовом, накручивая прядь его волос себе на палец.

Андре на секунду отвлекся от дороги и посмотрел на меня так, словно был готов выпороть прямо сейчас.

– Мы поедем и купим тебе то, в чем я хочу тебя видеть. Столько, сколько я сочту нужным. Затем я отвезу тебя в один салон и оставлю там. Тебе помогут с волосами.

– Разве мне нужна помощь с волосами? – удивилась я.

– Хоть я и люблю, когда ты выглядишь эдакой дикаркой, прожившей всю жизнь на необитаемом острове, но поверь мне, тебе определенно нужна помощь с волосами, и не только на голове.

– Что? – вытаращилась я в полном возмущении. – Знаешь, это просто некультурно – говорить о таком.

– А с лестниц прыгать культурно? – ухмыльнулся Андре. – Значит, так, Даша. Ты сделаешь в салоне стрижку и депиляцию. Да-да, я снова называю вещи своими именами, но ведь я доктор, мне можно. Депиляцию – там, между твоих чудесных ножек. Они выполнят эту процедуру куда лучше, чем ты могла бы сделать ее сама. Я хочу, чтобы там у тебя совсем не было волос. И кстати – это будет довольно больно. Я хочу, чтобы ты сделала это для меня. Сделаешь? Я оставлю тебе ключи от квартиры, ты сможешь доехать домой сама? Мне нужно отлучиться сегодня вечером. Есть кое-какие дела. Я могу на тебя положиться? Ты не станешь больше прыгать с лестниц? Не исчезнешь? Я стараюсь не думать об этом, потому что тогда мне хочется запереть тебя не в квартире, а в клетке.

– Ты дашь мне ключи? – перебила его я, потрясенная до глубины души.

– Да, Даша. Ты же не думала, что я собираюсь все время удерживать тебя в квартире силой? Конечно, я дам тебе ключи.

– Ты дашь мне ключи? – повторила я, как попугай, а затем с улыбкой откинулась на сиденье. – Мы что же, получается, живем вместе?! – спросила я, не ожидая ответа.

Андре продумал все – настоящий маньяк во всем, что касается планирования. В небольшом магазине нас ждали в полной боевой готовности. Девушки, наряженные в одинаковые брючные костюмы, в которых, должно быть, было ужасно жарко, улыбались тоже совершенно одинаково, и, если и имели вопросы относительно того, почему я приехала к ним без нижнего белья, в шлепках и мужской одежде, задавать их не стали. Эта лояльность, полагаю, входила в цену. Меня поставили посредине, Андре уселся в кресло напротив зеркал, и девушки принялись прикладывать ко мне вещи, прямо не снимая с вешалок. Они обсуждали с Андре какие-то детали, обменивались мнением, даже спорили – при этом совершенно не привлекая меня к разговору. Я, было, начала возмущаться, но вещи были изумительными, а это непривычное, легкое, как сахарная вата, чувство полнейшей безответственности вдруг так понравилось мне, что я решила не капризничать в этот раз – для разнообразия. Лишь один раз я подала голос, когда меня заставили перемерить кучу спортивной одежды.

– А это еще зачем? – спросила я, осматривая себя в обтягивающих лосинах светло-голубого цвета, спортивном лифчике и ярко-розовом топе.

– Это для велосипедных тренировок, – ответил Андре и добавил: – Для кроссов тоже подойдет.

– Значит, для кроссов, – протянула я, вдумываясь в то, что означают эти слова. Андре спланировал для меня целую жизнь в тот момент, когда увозил меня из аэропорта. Возможно ли, что я была для него больше, чем просто игрушкой на вечер? Забавно, но мысль, что Андре, возможно, испытывает ко мне какие-то человеческие чувства, еще ни разу не посещала мою голову.

«Значит, Андре влюблен в вас?» – вспомнились мне слова Николь.

Платья, маленькие клатчи, легкие элегантные шорты-бермуды, белье – каждый комплект выбирали только после персонального одобрения Андре – целое море самого разного белья. Поначалу я испытывала своего рода дискомфорт от мысли, во сколько ему обойдется все это удовольствие, но через какое-то время я вдруг поймала на себе его взгляд. Я стояла босая, в кружевном белье ярко-красного цвета, и тут столкнулась с неприкрытым огнем в глазах Андре. Он хотел меня, пожирая глазами, и выбирал каждый комплект, чтобы потом сорвать его с меня. Он мысленно ласкал и раздевал меня, занимался со мной сексом, наслаждаясь этой негласной прелюдией. Я же стояла, невольная заложница его фантазий, и пыталась угадать, что именно происходит в его красивой голове, когда я снимаю один бюстгальтер и надеваю другой. В какие бездны он надеется меня утащить?

После мне было позволено самой выбрать комплект одежды, в котором я покинула магазин. Я предпочла простое платье в разноцветную полоску – очень летнее и легкомысленное, и босоножки на невысоком удобном каблуке. Мне выдали сумку с моим паспортом, адресом квартиры Андре, ключами от ворот, домофона и самой квартиры.

– Может быть, хочешь, чтобы я поехал с тобой? – спросил он. – Я могу отменить дела.

– Ты должен доверять мне хоть немного, – покачала я головой.

– Это совсем непросто. Я не перестаю думать о том, что, возможно, больше не увижу тебя.

– Ты увидишь меня вечером, и я сделаю все, что ты велишь. Тебе нравится такая перспектива? – улыбнулась я. – Как насчет послушной девочки?

– Кажется фантастикой, – улыбнулся Андре, мой прекрасный мучитель с такой беззащитной улыбкой ребенка. Я отправилась в салон, чтобы сделать депиляцию, потому что Он так захотел. И да, это действительно оказалось больно. Уверена, Андре хотел именно этого, – чтобы я добровольно позволила причинить себе боль, чтобы я сделала это по собственной воле – ради него. Впервые мне пришло в голову, что, должно быть, именно в такие моменты Андре чувствует, что по-настоящему нужен мне. Когда я соглашаюсь пережить ради него боль.

* * *

Я никогда не восторгалась фильмом «Красотка», несмотря на всеобщее сумасшествие, окружавшее романтическую историю Джулии Робертс – проститутки, умудрившейся своей чистой душой обворожить бесчувственного бизнесмена. Наверное, я не слишком романтична, что в моем понимании звучит как «я недостаточно дура, чтобы верить в такую чушь». Я скорее поверила бы в роман между Красоткой и мерзким лысым другом Ричарда Гира, у него было больше шансов втрескаться в шлюху. С его-то комплексами, с его-то чувством собственной неполноценности. Впрочем, кому нужна эта чертова реалистичность? Самое лучшее, что есть во всей этой истории – то, как Золушка превращается в Принцессу при помощи платиновой кредитной карты принца. Широкая улыбка на лице Джулии – вот мечта, вот идеал, к которому все стремятся.

Я никогда не мечтала о таком. Но вот я стою в арке на улице Агессо, наслаждаясь теплым парижским вечером. На мне новенькое платье, мои волосы переливаются и блестят, они даже пахнут по-новому. Меня лишили волос между ног, на голенях и в области подмышек, зато на голове их словно стало втрое больше. Вот уже второй раз на этой неделе я оказываюсь в руках стилистов. Означает ли это, что я тоже стала проституткой? Мой маникюр восстановлен, педикюр обновлен, и Париж улыбается мне, восхищенно присвистывая, когда я ступаю по его улицам. Я заглядываю в стеклянные витрины, совсем как Красотка, но вместо широкой улыбки на моем лице растерянность. Я не узнаю себя, и от этого меня охватывает безотчетный страх. Я говорю себе, что все это – только игра, и даже достаю паспорт из изящного кожаного клатча, чтобы посмотреть на свою фотографию. Там я другая, колючий ежик, нелюдимка, цвет лица которой говорит о том, что она пьет слишком много кофе.

Кофе. Когда я вернулась, в доме уже все пропиталось его ароматом. Я сбросила босоножки и прошла в кухню, где Андре, нацепив на нос очки – кто бы мог подумать – всматривался в нутро огромной стальной кофемашины. Он вздрогнул, когда я кашлянула, обернулся и строго посмотрел на мою улыбающуюся физиономию.

– Тебе идет этот оттенок, – бросил он, продолжая закручивать какие-то винты. – Как ты себя чувствуешь?

– Так, словно надо мной надругались, – ответила я. – Еле сдерживаюсь, чтобы не начать чесаться в самых непристойных местах.

– Гхм… – Это было единственным ответом на мою откровенность, но я знала, что он доволен и тем, что я вернулась, и тем, что мне не понравилось все, через что пришлось – и кто знает, сколько еще придется – пройти. Я бросила клатч на столик и подошла к такому домашнему, сидящему в одних шортах Андре.

– Я не знала, что ты носишь очки.

– Я и не ношу, – хмуро буркнул он. – Эти винты такие мелкие, что только черту под силу найти их без лупы. Это очки моего брата. Я обжегся паром, оказывается, твой кофе делается чудовищным давлением пара.

– Мой кофе делается дома, в турке или в маленькой кастрюльке на газовой плите. Иногда, хотя и редко, он вообще просто заваривается кипятком.

– Если бы ты сказала, что пьешь растворимую бурду, сэкономила бы мне вечер.

– Нет, растворимую бурду я не пью.

– Что вообще хорошего в этой горечи? – спросил он, глядя на меня поверх очков. – Ладно, главное, что завтра, когда я уйду на работу, у тебя будет кофе. И ты, я надеюсь, больше не полезешь в окно.

– А ты планируешь меня снова запереть? – удивилась я. Андре некоторое время сверлил меня изучающим взглядом, словно раздумывая, что мне ответить и как вообще поступить со мной. Я стояла, опустив глаза, хорошая девочка в платьице. В конце концов Андре кивнул.

– Давай посмотрим, что с тобой сделали.

– Что? – вытаращилась я, моментально покраснев. – Сейчас?

– Конечно, а когда?

– Мне сказали, что пару дней я должна мазать все каким-то кремом и НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не заниматься сексом.

– Вот как? Ни в коем случае? – рассмеялся Андре. – А теперь покажи мне…

– Нет, не надо. Ну зачем? – заканючила я, покусывая губу, но Андре стоял неподвижно и ждал. Я вздохнула и покачала головой в неодобрении. – Ты ненормальный, ты знаешь это? Обычно мужчины хотят видеть только результат, предпочитая считать, что мы уже появились на свет двадцатилетними и лишенными всякой растительности на теле.

– Я хочу тебя всю, – просто сказал Андре. – Даже когда ты спишь и сопишь, как какой-то сурок из зоопарка…

– Что за ерунда, я вовсе не… – возмутилась я, но Андре и бровью не повел.

– Хочу тебя, когда плачешь и когда ты кончаешь, особенно сильно хочу, когда ты делаешь это одновременно. Когда у тебя температура и насморк. Когда ты ходишь босиком, и твои ноги перепачканы. Когда тебе делают депиляцию. Когда у тебя месячные. Когда тебе хочется рассказать о том, что приснилось. Когда ты ленишься. Когда твои соски твердеют.

– Внушительный список, – ахнула я, словно заглянув на секунду в тайную комнату черного мага. – Иногда ты пугаешь меня.

– Странно. Только иногда? Я думал, что все время пугаю тебя, – рассмеялся Андре. – Так ты покажешь мне?

– Мне неловко, – пробормотала я, застыв в нерешительности.

– Тем приятнее, – кивнул он и уселся на стул, словно готовый к премьере и горящий от нетерпения зритель.

Я вздохнула и потянула платье вверх. Под ним на мне были только светло-бежевые трусики, платье не предполагало бюстгальтера, так что я сразу оказалась почти голой. Стоять без одежды перед Андре – это уже было почти сексом, так действовал на меня его взгляд. Я подняла руки и покрутилась, демонстрируя свое тело, но он, конечно, хотел большего. Тогда я зацепила трусики и потащила их вниз. Ощущение от депиляции было не очень приятным, вместо привычной поросли между ног теперь виднелась только покрасневшая, раздраженная кожа. Как будто я стала еще более голой, специально переделанной только для того, чтобы своим телом ублажать сидящего передо мной мужчину.

– Так и хочется наиграться с тобой всласть, птица, но сейчас у нас нет на это времени, – пробормотал Андре, резко поднимаясь со стула. Я видела, как его губы раскрылись от сбившегося дыхания, я знала, чего он хочет, и теперь вдруг поняла, что тоже рассчитывала на это. Нет времени?

– Ты куда-то уходишь? – спросила я, не сумев скрыть разочарования. Андре стоял спиной ко мне и смотрел в окно.

– Мы уходим.

– Мы?

– Да, птица, пойдем, поужинаем, – и Андре обернулся ко мне, но во взгляде его снова появилась привычная насмешливость. Он подал мне руку и повел за собой в гостиную, где я увидела море коробок, пакетов и упакованных в полиэтилен платьев на вешалках – доставка из нашего магазина. В центре комнаты, на спинке красного дивана висело белое платье с изысканным рисунком, вышитым черными шелковыми нитками. Рядом, на полу, стояли бархатные туфли на высоком каблуке – ненавижу, убила бы того, кто придумал такую обувь.

– Ты хочешь, чтобы я пошла в этом?

– Ты поразительно догадлива, – съязвил Андре. – Мне бы хотелось, если ты, конечно, не против. Ведь для чего-то мы купили всю эту кучу одежды.

– Заметь, я об этом не просила.

– Да, ты бы предпочла ходить в своих страшных размахайках, – пожал плечами Андре. – Тогда уж, действительно, нужно было бы держать тебя запертой в доме, и голой – всегда. Нагота идет тебе куда больше. Я бы поставил в доме видеокамеры, провел бы их везде и наблюдал за тобой, даже находясь на работе.

– Занимательное времяпрепровождение, – ухмыльнулась я, поднимая руки, чтобы Андре мог надеть на меня узкое платье с открытой спиной. – Тебе бы пришлось часами смотреть на то, как я сижу на диване и читаю книжку.

– Ну что ж, почему бы и нет? В этом наряде ты будешь просто очаровательна, – прошептал он, натянув платье до половины и остановившись на моей талии. Я чувствовала его руки на своих бедрах, и мне ужасно хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне «там», но Андре не сделал этого. Он только одернул платье, усаживая его по фигуре.

– А белье? – вспомнила я, и тут же наткнулась на ехидную улыбку.

– Зачем? – спросил Андре. – Не станем лишать тебя удовольствия.

– Меня? – возмутилась я, всовывая ноги в бархатные туфли. – Господи, как я буду в этом ходить?

– Хорошо, немножко удовольствия получу и я, – признал Андре, – Возможно, я трахну тебя где-нибудь в городе.

– Нет уж, знаешь, всему есть предел, – запротестовала я, глядя на то, как Андре скидывает с себя спортивные шорты, чтобы переодеться. Обнаженный, он смотрел на меня и смеялся, а его возмутительно твердый член пугал своей готовностью «к бою».

– Мы еще даже не начали проверять твои пределы, – уверил меня Андре и подошел ближе. Я невольно сделала шаг назад, а он вдруг склонился и взял что-то – как оказалось, плоскую коробочку, которая лежала на журнальном столике рядом с диваном.

– Что это?

– Маленькая деталь, которая должна тебе подойти, – пожал плечами Андре, отнюдь не смущаясь собственной наготы. Он раскрыл коробочку и достал оттуда умопомрачительное колье, увенчанное большой черной каплей в обрамлении серебристого металла. – Маленькая деталь? – обомлела я. – Да за такую деталь недолго и головы лишиться.

– Можешь быть совершенно спокойна за свою голову, пока ты со мной, – заверил Андре, поворачивая меня спиной. Тяжелое колье опустилось на мою шею, и мне очень захотелось увидеть, как это чудо смотрится на мне.

– Что это?

– Это самый прочный из всех камней – черный бриллиант, – ответил Андре, направляясь к лестнице. Он оставил меня одну посреди гостиной, в изящном платье с открытой спиной, без белья, с разинутым от возмущения ртом и целым кладом на шее. Он трахнет меня где-то в городе? О, тогда действительно, очень удобно иметь меня под рукой без белья. Что ж, почему бы и нет, в конце концов?

Но все оказалось гораздо сложнее.

Мы приехали к ресторану, выбранному им заранее – еще бы, как могла я сомневаться в том, что весь этот вечер будет распланирован в деталях. Это было небольшое заведение на Монмартре, со стеклянными витринами и выставленным на улице меню – по одному с каждой стороны входа. Зал был совсем небольшим, и все выглядело так, словно мы приехали не в раскрученный фешенебельный ресторан, а, скорее, в какое-то особое место для своих.

– Добрый вечер, месье Робен, – улыбнулась девушка-официантка, едва завидев нас в дверях, и я поняла, что не ошиблась. Андре тут хорошо знали, а меня – нет. Девушка кивнула и мне, но так, как кивают тем, кого называют «плюс один» на вечеринках звезд. Я здесь не имела значения, но это меня как раз полностью устраивало. Я вцепилась в руку Андре, как в спасательный жилет, больше всего боясь остаться одной посреди неизвестного мне места, да еще в совершенно незнакомом образе. Из зеркал у входа на меня смотрела пара ослепительно красивых людей – это были мы с Андре. Мои глаза сияли, волосы необычно блестели в отсветах множества ламп, а от огромного черного камня на моей шее было просто не оторвать глаз. Андре – утомленный долгим днем молодой мужчина в светлой льняной одежде, сшитой идеально по фигуре. Такой притягательный молодой повеса, в этой обманчивой простоте, столь контрастирующей с его идеальным загаром, великолепной осанкой и полной достоинства манерой держаться.

– Добрый вечер, Жозе, – кивнул Андре и прошел дальше, обменявшись приветствиями с парой знакомых мужчин, стоявших почти у выхода и явно планирующих уходить. Они кивнули, скользнув взглядом по мне и моему камню. Мы прошли мимо умопомрачительной красоты женщины, и я вдруг заметила, как Андре обменялся с нею такими взглядами, что меня вдруг охватила ревность, жгучая, как кислота.

– Это что, твоя бывшая? – спросила я, и в ответ получила ухмылку Андре.

– Ревнуешь, птица? Один балл в мою пользу.

– Ничего и не ревную. Посмотрю я, как ты себя поведешь, если я примусь перемигиваться тут с кем-то.

– Даже не думай, я-то действительно ревнив и не скрываю этого. Ты – моя, и с этим лучше не шутить. Просто поверь на слово.

– Со мной тоже лучше не шутить, – буркнула я с досадой.

– Успокойся, птица, и приглядись к лицу этой девушки, с которой, как ты говоришь, я перемигивался. Красивая она, как считаешь?

– Ну… ничего так, – процедила я без всякого энтузиазма, хотя девушка и вправду была ослепительно хороша.

– Ничего так? Я оскорблен до глубины души, – поднял брови Андре. – Ведь это одна из моих лучших работ. Если бы ты увидела Лору до моей операции, то просто не узнала бы ее.

– Да неужели? – поразилась я, а Андре, как ни в чем не бывало, двинулся по залу дальше. – Она же такая естественная. Господи, да все женщины после пластики – как куклы, у них губы раздутые, а груди вываливаются.

– Значит, по-твоему, все, на что я способен, это вываливающиеся груди? – хохотнул Андре, утаскивая меня вглубь ресторана. Я шла, глубоко потрясенная. Девушка была сказочно хороша. И это он сделал ее такой, мой Андре? Что же… что он тогда делает рядом со мной? Я имею в виду, я-то совсем не так красива. Самая обычная внешность, только теперь вот – в платье и с качественным педикюром. Ах да, и с депиляцией. Зачем я ему?

Как же мало знаю я об Андре, и еще меньше о его работе, не говоря уже о частной жизни. Только о его странных сексуальных вкусах, которые, что еще более необъяснимо, совпали с моими.

– Идем, птица. Что ты там обдумываешь? Очередной коварный план? Пошли, я хочу тебя кое с кем познакомить.

– С кем? – заволновалась я.

– С множеством людей, если уж на то пошло. Тут собирается по вечерам куча разного сброда, но так уж вышло, что большая часть из них – мои друзья.

Большая часть? Лучше бы он сказал – весь ресторан. Кто-то сидел за столиком и ужинал, кто-то торчал у стойки бара, обсуждая что-то с невозмутимым барменом, стайка возбужденно размахивающих руками мужчин в деловых костюмах нараспашку, со снятыми и брошенными тут же галстуками, сбилась в кучу у большого плазменного экрана – там шел футбол. Но везде, где появлялись мы, разговоры вмиг стихали, и люди приветствовали Андре, удивленно рассматривая меня. Через несколько минут у меня закружилась голова от имен и заболели растянутые в бесконечной улыбке губы. Андре же был – как рыба в воде.

– Привет, Сюзанна, Арнольд, как дела? Вы уже знакомы с моей девушкой? Это Даша, моя девушка. Даша, познакомься. Да, совершенно очаровательна, я тоже не смог устоять. Да-да, у меня есть девушка, ведите меня на Гревскую площадь и рубите голову, я предал мужской род. Жером тут? О, тогда мне нужно забросить Дашу на плечо и бежать отсюда. Видишь ли, милая, все девушки без ума от Жерома, но ты же не бросишь меня, Даша? Это бы разбило мне сердце.

– Я и сама почти готова разбить тебе сердце – прямо сейчас, каким-нибудь тяжелым тупым предметом, – прошипела я, возмущенная тем фактом, что, когда Андре планировал этот вечер представлений, как всегда «забыл» сообщить об этом мне. Незнакомые люди пожимали мне руки, поздравляли, удивлялись, как это мне удалось заарканить самого младшенького Де Моро. Пресловутый Жером – приятного вида мужчина средних лет, с умными серыми глазами, чуть подпорченными множеством мелких морщин – посоветовал мне срочно бежать от Андре, пока не поздно. Если что, можно бежать к нему.

Я улыбалась, шутила, рассказывала о том, где и как мне удалось так хорошо выучить французский, но сама думала только о том, что устроил мне Андре. Ни слова, ни намека. Он просто бросил меня в это озеро с пираньями и наслаждался схваткой. Вот значит, о каких пределах он говорил. Наверное, представлял, как мы будем смотреться тут, как я буду выглядеть после похода в салон, и что буду чувствовать, когда он – публично и громко – назовет меня своей девушкой. Я чувствовала себя скверно, как выставленная на всеобщее обозрение подопытная мышь.

* * *

– Зачем ты это сделал? – спросила я, как только выдалась такая возможность. Как мы оказались тут, в мужском туалете, я уже затруднялась припомнить. Кажется, я попросила показать мне, где можно помыть руки, а Андре, заботливей отца родного, привел меня сюда, наплевав на то, как это будет выглядеть в глазах остальных. О, что Андре умеет делать лучше всего, если отбросить в сторону его талант врача, так это плевать на все и вся. Я мечтала остаться с ним наедине, чтобы высказать все, что накипело на душе за этот безумный вечер, но теперь, когда в дверь то и дело стучали, порываясь войти, я многое бы дала, чтобы поскорее уйти отсюда.

– Что такого я сделал? – пожал плечами Андре, пока я плескала себе на лицо холодной водой.

– Что ты сделал? – переспросила я, кипя от злости. – Строишь из себя невинного ангела, да? Зачем понадобилось трезвонить о нас всему свету? Неужели мало того, что я позволила тебе…

– Что такого ты позволила мне? Горячий секс в тихом уголке? Пристегнуть себя наручниками к кровати? Значит, я для тебя всего лишь дерзкий любовник, которого ты стыдишься, да? – Андре неожиданно оказался куда злее меня, он тоже практически кричал. За тонкой стеной туалета остались его друзья, и нас легко могли расслышать, но Андре, кажется, было на все наплевать. Он развернул меня к себе и заставил посмотреть в глаза.

– Я не стыжусь тебя, – пробормотала я, испугавшись такого напора. Что можно сделать с человеком, для которого, кажется, нет никаких границ.

– Нет? В таком случае, расскажи мне, Даша, кто ты мне? Девушка на одну ночь? Любовница, которая встает утром, пока мужчина спит, и уходит, не разбудив его, чтобы не пришлось объясняться? Ты думаешь, мне этого достаточно?

– Значит, ты считаешь меня своей девушкой, Андре? – спросила я, прижимаясь затылком к холодной стене.

– Да, и я, кажется, никогда не говорил иного, – хмуро кивнул он.

– Ты вообще ничего не говорил. Просто запер меня дома голой. Ты скрутил меня и приковал к кровати. Бил меня – и мне это нравилось, я не могу скрывать этого, но ведь любому ясно, что это – не любовь. Что угодно, но не любовь. Ты сам говорил, что все, чего ты хочешь по-настоящему, это поломать меня. Нормальное желание для мальчишки, посмотреть, как все устроено внутри, и все равно, что будет потом.

– Я не собирался причинять тебе вреда. Я не смог бы сделать тебе по-настоящему больно, птица. Это же просто слова. Любить – это тоже просто слово. Я думаю о тебе круглые сутки. Если бы я мог, сделал бы так, чтобы ты кончала, не останавливаясь, так мне нравится смотреть на твое исступленное лицо, когда ты уходишь в себя, и я вижу, как все мысли исчезают, и остается только то, что ты чувствуешь, что я делаю с тобой. Какая разница, какими словами мы это назовем?

– Завтра о нас узнают все. Твои знакомые, твои друзья. Семья. Твоя мама. Ты думал об этом? Что они скажут?

– Мне все равно, – пробормотал Андре. – Я только хочу, чтобы ты была моей. Я хочу тебя. И я знаю, что ты тоже хочешь меня.

– Это пугает, – призналась я, не зная, что и думать. – Что мне делать? Я будто попала в шторм и теперь болтаюсь посреди океана на жалком обломке своего Титаника. Я понятия не имею, куда плыть и как далеко берег. Я не исключаю того, что рядом акулы. Ты – акула, и ты хочешь обладать мной. Это не продлится долго. Но я… мне все равно.

– Позволь мне позаботиться обо всем, ладно? – Андре прикоснулся к моему лицу, провел пальцами от самого лба вниз по носу, по губам, потом взял меня за подбородок. – Посмотри на меня. Посмотри, птица.

Я подняла взгляд и утонула в темном меде его глаз, обладающих столь безусловной властью надо мной.

– Ты моя, правда? Я хочу, чтобы это знали все. Пожалуйста, не нужно сопротивляться.

– Если бы я могла сопротивляться тебе…

– Но ты же постоянно борешься со мной. Я уже начал бояться тебя, честное слово.

– Андре, можно, ты хотя бы иногда будешь говорить мне, что ты собираешься делать со мной, куда собираешься вести? Я серьезно, Андре, сообщай мне, пожалуйста, прежде чем решишь показывать меня всему свету, как свой трофей.

– Как свою девушку, – поправил меня он. – Ну, по крайней мере, я могу сказать тебе, что стану делать с тобой сейчас.

– Хорошо, тогда скажи.

– Я собираюсь трахнуть тебя, – сказал он как ни в чем не бывало, и его руки тут же опустились вниз, задирая платье и проникая между моих ног.

– Андре, ты сошел с ума? – пробормотала я, бросая невольный взгляд на дверь.

Он мягко, но настойчиво раздвинул мои бедра и нежно провел по голенькой коже между ног.

– Что – Андре? – передразнил меня он, чуть смеясь, и расстегнул молнию на брюках, чем окончательно поверг меня в шок. Он говорил совершенно серьезно и собирался трахнуть меня тут, в туалетной комнате его любимого ресторана, не обращая внимания на своих друзей, стоящих по ту сторону двери. – По крайней мере, ты не можешь сказать, что я не предупреждал тебя. Я сказал тебе об этом прямым текстом. Я с самого начала собирался тебя трахнуть здесь, пригвоздив к этой самой стене.

Андре высвободил свой член и упер его в мою промежность, словно желая похвастаться его крепостью и мощью. Пенис стоял, как кол, и я невольно уставилась вниз, краснея от смущения. Андре рассмеялся и чмокнул меня в щеку.

– И не нужно пытаться сбежать, получится только громче, моя дорогая чайка. Ну что же ты, посмотри, как я хочу тебя. Прикоснись ко мне, – попросил он, но я стояла, не в силах шевельнуться. Тогда Андре склонился ко мне и поцеловал в губы, очень нежно, не спеша, не напирая и не настаивая на моей быстрой капитуляции. Он взял мою руку и с усилием опустил вниз. Я прикоснулась к его эрегированному члену, и возбуждение тут же передалось мне, смешиваясь со стыдом и страхом, что нас могут увидеть, и все обязательно поймут, чем мы тут занимаемся.

– Хочешь меня? – прошептал Андре, продолжая целовать так, что у меня закружилась голова. Эта смесь недозволенности, порочности и острой жажды секса сводила меня с ума, и я поняла, что хочу, очень хочу, чтобы Андре пригвоздил меня своим членом к этой самой стене, и сильнее этого я, пожалуй, не хочу ничего. Я только кивнула, и Андре – милостивый властитель – тут же подхватил меня за бедра и легко поднял вверх так, чтобы я осталась лицом к нему. Он насадил меня на свой член – аккуратно, не спеша и улыбаясь одной из своих очаровательных грязных улыбок. Его глаза впились в меня, они ловили каждую мою реакцию, каждую эмоцию на моем лице, в то время как его тело действовало умело и без проволочек. Он сделал резкое движение бедрами, и я почувствовала, как его член заполняет меня изнутри, растягивает, бьет, завладевает мною, стараясь проникнуть дальше, чем это физически возможно.

Я невольно вскрикнула, когда Андре очередным яростным движением бедер насадил меня еще глубже на свой член. Я обхватила его ногами, держась за шею, чтобы не упасть. Андре брал меня размеренно, с наслаждением, довольно улыбаясь всякий раз, когда мне не удавалось сдержать крик или стон.

Затем мы вышли обратно в зал, невольные заговорщики, смеясь над тем, как все вокруг делают вид, будто ровным счетом ничего не произошло. Жером пожирал меня взглядом, полным желания и зависти. Девушка с красивым лицом авторства моего Андре исчезла, но появились какие-то новые люди.

– Я так устала, Андре, – прошептала я, допивая очередной коктейль. – Мы не могли бы уйти?

– Поскольку ты сегодня была экстремально хорошей девочкой, моя милая птичка, я готов удовлетворить любую твою просьбу.

– Прямо-таки любую? – улыбнулась я. – И даже готов отдать мне мои вещи?

– Только те, что я не выбросил, – ответил он, пожимая плечами.

Дома я отключилась почти сразу, а наутро меня снова встретила тишина, уже не показавшаяся такой враждебной. Я вышла, не одеваясь, в гостиную, сбежав босыми ногами по кованой лестнице. Раз уж Андре нравится, чтобы я ходила по дому голой, я решила так и поступать. На кухне меня снова ждал завтрак и белоснежная чашка на поддоне нашей дорогой кофемашины. Я нажала на кнопку, над которой была приклеена записка «нажми на меня», и через минуту кухня наполнилась ароматом свежего кофе. На столе лежал мой телефон, а также полароидная фотография того, как я сплю. На обороте было написано:

«Храпишь, как суслик»

Засмеявшись, я принялась пить кофе и листать в телефоне журнал непринятых вызовов. Мама звонила пять раз, и я, волнуясь и заранее готовясь к тому, что мне придется объяснять необъяснимое, набрала ее номер. Мама ответила не сразу, и голос ее был не то сонный, не то расстроенный – я никогда не слышала ее такой, разве что на съемках, когда она разыгрывала страшное горе.

– Даша, это ты? Я не могла тебя найти. Ты доехала до Шурочки?

– Мама, я еще в Париже, – ответила я, решив не тянуть с этим. Пауза была долгой.

– Не может быть. Но почему?

– Я… так вышло, мам. Ты же знаешь, что я встретила тут одного человека…

– Даша, ты должна немедленно уехать, – вдруг зачастила мама. – Они нашли сумку. Понимаешь, они нашли вещи. И видеозапись. Я не знаю, что и думать, девочка моя. Почему ты не уехала, я же оставила тебе деньги?

– Мама, подожди! Кто нашел? Чьи вещи? – закричала я.

– Сережины вещи, они нашли его рюкзак, и он был весь в крови. Я ничего не понимаю, но мне звонили из полиции. Задавали вопросы. Я хотела прервать съемки, уехать домой, но меня попросили задержаться. Они хотят меня допросить, понимаешь?

– Я ничего не понимаю, – пробормотала я. – Зачем им допрашивать тебя?

– Потому что я видела его. Я видела Сережу.

– Тебе показалось, что ты видела Сережу, мама, – прошептала я, бледнея. Я все еще не хотела верить в то, что она говорит мне.

– Они нашли его вещи, спрятанные около клиники. А потом начали просматривать видеокамеры с улиц, и нашли запись. Я не понимаю, как это могло получиться, но камерой записана драка. Наш Сережа и месье Робен, так они сказали. Что могло случиться, ума не приложу. Может быть, Сережа оскорбил месье Робена на обеде? Я не знаю, Даша. Почему ты пропала, почему я не могла дозвониться до тебя? Я чуть с ума не сошла. А ведь полиция спрашивала и о тебе. Они оставили номер. Даша, что ты молчишь?

– Я… мама, я тебе перезвоню, – пробормотала я, с трудом справляясь со ставшей вдруг невероятно сложной задачей – нажать на отбой.

Сноски

1

Неважно, сколько раз ты говорила, что хочешь уйти… (англ.)

2

Главные герои фильма «Ночной портье» (1974 г.)

3

Институт политических исследований в Париже, основанный в 1872 г.

Content

Алиса Клевер
Убийственная красота. Книга 5. «69»

Сноски